Чайна Мьевиль

«Кракен»

Марку Булду, товарищу по щупальцам

За помощь, оказанную при работе над этой книгой, я безмерно признателен Марку Булду, Мик Читэм, Джули Крисп, Мелисанде Эханик, Саймону Кавана, Хлое Хили; Диане Хоук, Питеру Лейвери; Джемайме Мьевиль, Дэвиду Меншу; Санди Рэнкин, Максу Шейферу; Джесс Судальтер; а также моим редакторам Крису Шлупу и Джереми Треватану. Выражаю искреннюю благодарность всем сотрудникам издательств «Дель Рей» и «Макмиллан».

Музей естествознания и Дарвиновский центр, конечно, являются реальными учреждениями — в последнем из них содержится реальный Architeuthis, — но за сомнительные версии, изображенные здесь, всю ответственность несу я.

За исключительное гостеприимство и предоставление мне доступа за кулисы я очень признателен тем, кто работает в указанных реальных учреждениях, в частности Патрику Кэмпбеллу, Оливеру Гриммену, Мэнди Холлоуэй, Карен Джеймс и Джону Ламбсхеду.

Стихотворение в главе 19, «Кракен пробуждается», принадлежит Хью Куку, и я очень благодарен его семье за разрешение воспроизвести текст. Среди бесчисленных писателей, музыкантов, художников и исследователей, которым я обязан, которых особо чту и которым благодарен в связи с этой книгой, хочу назвать Хью Кука, Burial, Хью Хармана и Руди Изинга, Уильяма Хоупа Ходжсона, Pop Will Eat Itself, Цунэми Кубодэру и Кёити Мори, Жюля Верна, Герберта Уэллса и Япетуса Стенструпа.

Когда я ныряю кверху

Из черноты преисподней,

Зеленые волны вздымаются по бокам.

Хью Кук. Кракен пробуждается

В море полно святых. Знаешь об этом? Конечно знаешь: ведь ты уже большой мальчик.

В море полно святых, полно с незапамятных времен. Они появились раньше, чем все остальное. Святые пребывали там еще до богов. Они ждали богов — и сейчас по-прежнему там.

Святые питаются рыбой и моллюсками. Некоторые ловят медуз, а другие едят мусор. Кое-кто из них употребляет в пищу все, что попадется. Они прячутся под скалами; они выворачиваются наизнанку; они выплевывают завитки. Они делают все, что угодно.

Изобрази это ладонями. Вот так. Пошевели пальцами. Ну вот, получился святой. Осторожно, смотри, вот еще один! Теперь они сражаются! Твой побеждает.

Огромных спиральных святых больше нет, но остались те, что подобны мешкам, и те, что похожи на завитки, а еще такие, что напоминают платья с развевающимися рукавами. Кто у тебя любимый святой? Я скажу, кто у меня. Но погоди минутку, знаешь ли ты, что делает их всех святыми? Они — святое семейство, все они в родстве. Друг с другом и… знаешь, с кем еще?

Правильно. С богами.

Теперь вот что. Кто создал тебя? Ты знаешь, что ответить.

Кто тебя создал?

Часть первая

ЭКЗЕМПЛЯРЫ

Глава 1

Ежедневный вестник рока, облаченный в рекламные щиты («человек-сэндвич»), поспешно покинул то место, где пребывал последние несколько дней, выйдя через двери музея. На переднем щите значилось старомодное предсказание конца света; на заднем подпрыгивала надпись «ЛАДНО, ЗАБЕЙ».

Внутрь здания через обширный вестибюль, мимо двойной лестницы и огромного скелета, прошагал некто, чьи шаги гулко стучали по мрамору. За ним наблюдали окаменелые животные. «Ну ладно», — повторял он снова и снова.

Звали его Билли Харроу. Мельком глянув на смонтированные кости, он кивнул — так, словно поздоровался. Было самое начало двенадцатого; на дворе стоял октябрь. Зал наполнялся. Возле стола у входа в ожидании Билли собралась группа; все поглядывали друг на друга с вежливой скромностью.

Здесь было двое парней лет двадцати пяти, с экстравагантно-шикарными прическами. Рядом девушка и парень, которым едва перевалило за двадцать, поддразнивали друг друга: она явно одалживала его совместным походом в музей. Еще была пара постарше, а также мужчина за тридцать, державший за руку маленького сына.

— Смотри, обезьянка. — Он указал на резные изображения животных, оплетавшие колонны. — А эту ящерицу видишь?

Мальчик что-то пролепетал, смотря на окаменелого бронтозавра, которого вроде бы поприветствовал Билли. Или, может, подумал Билли, на следующего ящера — глиптодонта. У каждого из детей имелся свой любимый обитатель первого зала Музея естественной истории, и глиптодонт, этот полусферический гигантский броненосец, был когда-то любимцем самого Билли.

Билли улыбнулся билетерше и охраннику, стоявшему у нее за спиной.

— Это все? — сказал он. — Ладно. Приступим?

Он протер очки, помаргивая при этом, повторяя тот взгляд и те движения, которые его бывшая однажды назвала восхитительными. Ему оставалось совсем немного до тридцати, но выглядел он моложе: слишком много веснушек и слишком мало щетины, чтобы оправдать имя Билл. Сделавшись старше, как подозревал Билли, он, подобно ДиКаприо, просто будет походить на умудренного жизнью ребенка.

Черные волосы его были взъерошены в модном стиле, которому он, впрочем, следовал без энтузиазма. Одет он был в не совсем уж безнадежную футболку и дешевые джинсы. Устроившись в Центр, Билли тешил себя мыслью, что для такой работы выглядит неожиданно круто. Теперь-то он знал, что никого этим не удивил, что никто больше не ожидает от ученых внешнего вида, свойственного ученым.

— Итак, все мы собрались здесь для экскурсии по Дарвиновскому центру, — сказал Билли.

Он вел себя так, словно полагал, что собравшиеся намерены осмотреть весь Центр, его лаборатории и офисы, ознакомиться с делопроизводством и картотеками — а не ради одной-единственной вещи.

— Меня зовут Билли, — сообщил он. — Я куратор. Выполняю уйму работ по составлению каталогов и препарированию образцов, всякое такое. Работаю здесь не так долго. Когда устраивался, хотел специализироваться по морским моллюскам — ты знаешь, что такое моллюски? — спросил он у мальчика, и тот кивнул, а затем спрятался. — Правильно, вроде улиток.

Моллюски были предметом его магистерской диссертации.

— Итак… — Билли надел очки. — Следуйте за мной. Это рабочая зона, так что, пожалуйста, постарайтесь не шуметь и, умоляю вас, ни к чему не прикасайтесь. У нас здесь везде полно едких и токсичных веществ, всякой ужасной дряни.

— А когда мы увидим?.. — начал было один из парней, но Билли поднял руку, призывая его к молчанию.

— Нельзя ли мне?.. Позвольте растолковывать вам все то, что мы увидим, когда окажемся там. — У Билли развился целый ряд бессмысленных предрассудков. В частности, он считал плохой приметой называть то, ради чего все здесь собирались, прежде чем добраться до места. — Я хочу показать, где мы работаем, — сказал он, запинаясь. — Любые вопросы вы сможете задать в конце: мы несколько ограничены во времени. Давайте сначала осмотрим центр.

Никто из кураторов или исследователей не обязан был выполнять работу экскурсовода. Но многим приходилось. Билли больше не ворчал, когда наступала его очередь.

Они вышли наружу и двинулись через сад. С одной стороны виднелась стройплощадка, а по другую тянулись кирпичные филиграни Музея естествознания.

— Пожалуйста, никаких фотографий, — сказал Билли, не заботясь о том, слушаются ли экскурсанты: от него требовалось лишь озвучить правило. — Это здание было открыто в две тысячи втором году. И как видите, мы расширяемся. В две тысячи восьмом у нас появится новое здание. В Дарвиновском центре семь этажей заняты мокрыми экземплярами, как мы говорим. Это означает, что образцы залиты формалином.

С каждым шагом все сильнее чувствовалось зловоние. Кто-то чертыхнулся.

— Да уж, — сказал Билли. — Это называется дерместариум. — Через задние окна видны были стальные контейнеры-гробики. — Здесь мы очищаем скелеты от всего, что на них налипло. Dermestes maculatus.

Компьютерный экран рядом с контейнерами показывал какую-то отвратную и явно очень соленую рыбу, пожираемую тучей насекомых. Кто-то довольно громко подавил рвотный позыв.

— В контейнере есть камера, — пояснил Билли. — По-нашему они называются жуками-кожеедами. Прогрызаются сквозь что угодно, оставляя после себя одни кости.

Мальчик ухмыльнулся, дернув отца за руку. Остальные растерянно улыбались. Жуки, пожирающие плоть: иной раз жизнь и впрямь напоминает второразрядный фильм.

Билли обратил внимание на одного из парней. Тот странно выглядел в старомодном костюме, поношенном, но изящном. На лацкане была приколота булавка в форме звездочки с длинными лучами, два из которых оканчивались завитками. Этот тип делал записи, строча в блокноте с огромной скоростью.

Систематизатор как по характеру, так и по профессии, Билли давно пришел к выводу, что эту экскурсию совершают люди всего лишь нескольких типов. Дети — в основном мальчики, застенчивые, донельзя взволнованные, знающие много о том, что представало их глазам. Родители этих детей. Робкие парни и девушки от двадцати до тридцати, по-детски ищущие развлечений. Их друзья и подруги, преисполненные терпения. Изредка — туристы, отклонившиеся от обычных маршрутов.

А еще — одержимые.

Только они обладали большими познаниями, нежели дети. Иногда они ничего не говорили, но порой громко перебивали Билли, задавая вопросы, или поправляли его в научных деталях с изнуряющей суетливостью и дотошностью. За последние несколько недель таких посетителей стало больше, чем обычно.

— Похоже, под конец лета все чудики выбираются наружу, — сказал Билли своему приятелю Леону несколько дней назад, когда они вечерком сидели в пабе на берегу Темзы. — Сегодня заявился один типчик с полным комплектом значков Звездного флота. К сожалению, не в мою смену.

— Фашист, — ответствовал Леон. — Почему ты с таким предубеждением относишься к этим чудилам?

— Что ты, — сказал Билли. — Ведь это отдавало бы мазохизмом.

— Да, но не обращай внимания. Ты сам на них похож, только хорошо замаскировался, — сказал Леон. — Ты можешь украдкой выползать из гетто чудиков, пряча свой значок, и приносить еду, одежду и новости из внешнего мира.

— Мм, как вкусно.

Навстречу шли несколько коллег Билли.

— Как дела? — спросил Билли, поравнявшись с ними. — Привет, Кэт, — сказал он девушке-ихтиологу. — Здорово, Брендан, — бросил он другому куратору и получил в ответ:

— Как дела, Пробирочник?

— Не задерживайтесь, пожалуйста, — сказал Билли своей группе. — И не беспокойтесь, мы приближаемся к очень интересной штуковине.

Пробирочник? Билли видел, что двое-трое из его сопровождающих гадают, не ослышались ли они.

Это прозвище родилось после попойки с коллегами в Ливерпуле, в первый год его работы здесь. Шла ежегодная конференция общества профессиональных кураторов. Целый день велись разговоры о методах и истории консервирования, о музейных планах и способах представления экспонатов. А затем — вечерние посиделки у барной стойки: начавшись с вежливых вопросов типа «И как же ты пришел к этому?», они вылились в рассказы о детстве. В конце концов эти бессвязные повествования под воздействием алкогольных паров превратились в Биографический Блеф, по чьему-то меткому словечку. Каждый приводил нелепый с виду факт из своей жизни — кто-то съел слизня, кто-то был одним из четверни, кто-то пытался сжечь дотла свою школу и так далее, — а остальные крикливо не соглашались с тем, что это правда.

Билли с невозмутимым видом заявил, что стал результатом первого в мире успешного оплодотворения in vitro[1], но впоследствии лаборатория от него отреклась из-за внутренних интриг и проблем с разрешением, так что официальные лавры достались кому-то другому через несколько месяцев после рождения Билли. Когда его стали расспрашивать о подробностях, он с пьяной легкостью назвал докторов и местонахождение лаборатории, рассказал о незначительных осложнениях, возникших во время процедуры. Но прежде чем были сделаны ставки и он признался, как было на самом деле, разговор принял неожиданный поворот и эту игру оставили. Лишь двумя днями позже, уже в Лондоне, один из сотрудников спросил, правда ли все это.

«Абсолютно», — сказал тогда Билли дразнящим невыразительным тоном — то ли «конечно», то ли «конечно нет». С тех пор это слово приклеилось к нему. Билли сомневался, чтобы кто-нибудь ему поверил, но прозвище Пробирочник в разных вариантах по-прежнему оставалось в ходу.

Они прошли мимо еще одного охранника — здоровенного свирепого мужика с обритой головой и выпирающими мышцами. Тот был на несколько лет старше Билли и звался Дейном Таким-то — все это Билли подслушал из чужих разговоров. Билли, как всегда, кивнул ему и попытался поймать его взгляд. Дейн Такой-то, как всегда, проигнорировал скромное приветствие, к чрезмерно бурному возмущению Билли.

Но когда закрывалась дверь, Билли увидел, что Дейн признал кое-кого другого. Охранник быстро кивнул сосредоточенному молодому человеку с булавкой в лацкане, одержимому, чей взгляд блеснул кратчайшим ответом. Билли удивленно наблюдал за всем этим и за миг до закрытия двери заметил, что Дейн смотрит на него.

Знакомец Дейна не встречался с ним взглядом.

— Чувствуете, насколько здесь прохладнее? — сказал Билли, тряся головой, и быстро провел экскурсантов через двери, управляемые таймером. — Это чтобы избежать испарений. Может вспыхнуть пожар. Видите ли, здесь немало старого доброго спирта, так что…

Билли мягко хлопнул ладонями, изображая взрыв.

Посетители застыли в экспонатном трансе. Выстроенные в ряд загадки природы. Километры полок с банками. В каждой — неподвижное плавающее животное. Даже звуки вдруг показались заточенными в бутыли и закупоренными, словно на всё вокруг надели крышки.

Животные выглядели бессмысленно-сосредоточенными, некоторые похвалялись своими бесцветными внутренностями. Плоская рыба в коричневатых чанах. Банки с гроздьями покоричневевших мышей — этакие гротескные соленья, вроде маринованного лука. Мутанты с лишними конечностями, зародыши с неявными очертаниями. Все они были аккуратно расставлены по полкам, словно книги.

— Видите? — сказал Билли.

Еще одна дверь, и они окажутся рядом с тем, зачем сюда пришли. Билли много раз наблюдал, как это происходит.

Когда они войдут в аквариумный зал, расположенный в самой сердцевине Дарвиновского центра, он ненадолго замолчит. Вдоль стен огромного помещения тянутся другие полки. На них — несколько сотен других бутылок, от тех, что человеку по грудь, до тех, что не больше стакана. Во всех видны скорбные морды животных. Линнеев декор: переход из одного вида в другой. Стальные клети, шкивы, свисающие, словно лозы. Никто ничего не заметит. Все взгляды будут устремлены на огромный аквариум в центре зала.

Ведь ради него они сюда и пришли, ради этого розоватого огромного существа. Несмотря на его неподвижность; на раны, причиняемые медленным разложением; на струпья, мутящие раствор; несмотря на то, что глаза его сморщились и исчезли; несмотря на его болезненную окраску; несмотря на изогнутость его спутанных конечностей, словно бы вывихнутых, — несмотря на все это, они явились сюда ради него.

И оно будет висеть, снабженное щупальцами нелепое, массивное существо цвета сепии. Architeuthis dux. Гигантское головоногое.

«Его длина — восемь метров шестьдесят два сантиметра, — скажет наконец Билли. — Не самый большой из тех, что нам доводилось видеть, но и не лилипут — (Посетители окружат стеклянную посудину.) — Его нашли в две тысячи четвертом году у Фолклендских островов».

«Это смесь солевого раствора и формалина. Аквариум изготовлен теми же людьми, что выполняли заказ Дэмиена Хёрста. Помните его аквариум с акулой?»

Все дети придвинутся к гигантскому сосуду как можно ближе.

«Глаза в поперечнике — двадцать три или двадцать четыре сантиметра, — продолжит Билли; посетители станут с помощью пальцев прикидывать, сколько это будет, а дети как можно шире раскроют собственные глаза. — Да, как тарелки. Как суповые тарелки. — Он говорил это всякий раз, всякий раз думая при этом о собаке Ханса Кристиана Андерсена. — Но сохранять глаза очень трудно, так что их не стало. Мы впрыснули в него ту же самую жидкость, которой наполнен аквариум, чтобы остановить гниение изнутри».

«Когда его поймали, он был жив».

При этих словах снова раздадутся взволнованные вздохи. Все вообразят себе массу изогнутых щупалец, вытянувшихся на двадцать тысяч лиг, с огромной глубины идущих в рукопашную против богохульства. Хищный мясистый цилиндр, разворачивающиеся канаты чудовищно цепких конечностей, что нащупывают корабельный релинг.

Ничего подобного не случилось. На поверхности гигантское головоногое было слабым, дезориентированным, обреченным. До одури испуганное воздухом, сокрушенное собственным весом, оно, вероятно, лишь раз просипело через свой сифон и тут же впало в паралич — студенистая умирающая масса. Но неважно: теперешнее состояние существа никак не уменьшало впечатления от него.

Головоногое будет глазеть на них пустыми глазницами размером со сковородку, а Билли придется отвечать на привычные вопросы — «Его зовут Арчи»; «Это от Architeuthis. Улавливаете?»; «Да, хотя мы полагаем, что это самка».

Когда спрута доставили, обложенного льдом и обернутого предохранительным полотном, Билли помогал его распеленывать. Именно он массировал мертвую плоть, разминая ткани, чтобы понять, насколько распространился противогнилостный состав. Он так был поглощен своим делом, что как бы не замечал существа в полной мере. И лишь когда монстра поместили в аквариум, Билли поразился по-настоящему. Он наблюдал, как рефракция заставляет головоногое сдвигаться, словно оно приближается или отодвигается — магическое движение в неподвижности.

Это не было видовым образцом, одной из тех заключенных в сосуд платоновских сущностей, которые определяют все им подобное. И все же это головоногое было целым и полным и никогда не подлежало рассечению.

В конце концов внимание посетителей привлекут и другие экспонаты: хитро сложенная рыба-ремень, ехидна, обезьяны в бутылях. А в конце зала стоит застекленный шкаф с тринадцатью баночками.

«Кто-нибудь знает, что это такое? — спросит Билли. — Давайте я покажу».

Вот надписи на этикетках: порыжелые чернила, старинный угловатый почерк. «Эти экземпляры собраны одним выдающимся человеком, — обратится Билли к кому-нибудь из детей. — Можешь прочесть это слово? Кто-нибудь знает, что оно значит? “Бигль”?»

Кое-кто поймет, конечно. И тогда они в изумлении уставятся на эту небольшую коллекцию, с трудом заставляя себя поверить, что вот она здесь, на самой обыкновенной полке. Маленькие животные, собранные, усыпленные, законсервированные и каталогизированные во время плавания к берегам Южной Америки, два века тому назад, молодым натуралистом Чарльзом Дарвином.

«Это его почерк, — скажет Билли. — Он был молод, он еще не пришел к своим поистине великим выводам, когда нашел этих животных. Они помогли ему выстроить теорию. В этих животных нет ничего особо выдающегося, но именно с них все началось. Скоро будет юбилей его путешествия».

Кто-нибудь изредка пытался затеять с экскурсоводом спор об озарении, постигшем Дарвина. Билли не давал себя втянуть в такие дебаты.

Даже эти тринадцать стеклянных яиц эволюционной теории, крокодилы чайной окраски и глубоководные нелепости, необычайно старые и ценные, мало кого интересовали рядом с головоногим гигантом. Билли понимал важность дарвиновских находок, а посетители могли понимать или нет. Это не имело значения. Вступая в этот зал, ты пересекал радиус Шварцшильда[2], выходил за рамки благоразумия, и этот труп головоногого был главной достопримечательностью.

Билли знал по опыту, что так все и будет. Но на этот раз, открыв дверь, он остановился и несколько секунд неотрывно смотрел вперед. Посетители входили в зал, натыкаясь на его неподвижную фигуру. Они ждали, не понимая, что такое им показывают.

Центр зала был пуст. Животные в сосудах взирали на место преступления. Девятиметровый аквариум, тысячи галлонов раствора, сам мертвый головоног — все исчезло.

Глава 2

Как только Билли поднял крик, его окружили коллеги, вытаращив глаза и требуя рассказать, что случилось и куда, черт возьми, подевалось проклятое головоногое.

Посетителей поспешно вывели из здания. Впоследствии Билли почти ничего не помнил об этом торопливом выдворении, только мальчика в слезах, совершенно безутешного — он не увидит того, за чем пришел! Приходили биологи, охранники, кураторы, и все с глупыми лицами смотрели на огромное пустое место посреди зала. «Что?..» — говорили они, в точности как Билли, и «Куда это?..»

Слух быстро распространился. Все бегали взад-вперед, словно что-то искали, словно положили что-то не на свое место и оно может найтись под каким-нибудь шкафом.

— Не может быть, не может быть, — повторяла Джози, девушка-биофизик.

Да, этого не могло быть, оно не могло исчезнуть, так много мяса из бездны не могло бесследно пропасть. Ни подозрительных кранов, ни дыр в стене с очертаниями огромного аквариума или головоногого, как рисуют в комиксах. Оно не могло исчезнуть — но его не было.

Правил для подобных случаев не существовало. Что делать в случае утечки химикатов — было известно. Если разобьется сосуд с экспонатом, если результаты не соответствуют ожидаемым, даже если посетитель во время экскурсии впадает в неистовство, ты действуешь согласно определенному распорядку. Но как же быть сейчас? — думал Билли. Какого черта?

Наконец прибыла шумно топочущая компания полицейских. Сотрудники Центра стояли в ожидании, ежась, точно от холода, — будто вымокли в придонной воде. Полицейские пытались брать показания.

— Боюсь, я не понимаю… — мог сказать кто-нибудь.

— Он исчез.

На место преступления никого не пускали, но поскольку пропажу обнаружил Билли, ему разрешили остаться. Он дал показания, стоя рядом с пустым местом. Когда полицейский закончил и отвлекся на что-то, Билли отошел в сторонку и стал наблюдать за работой стражей порядка. Те смотрели на древних некогда-животных, которые отвечали им неподвижными взглядами, на отсутствие гигантского аквариума, на громадную пустоту, оставшуюся от головоногого.

Они измеряли помещение, будто из-за своей обширности пространство могло что-то скрывать. У Билли не было идей получше. Помещение выглядело огромным. Все остальные аквариумы казались заброшенными и удаленными, а их обитатели словно просили прощения.

Билли уставился на подставки, на которых должен был стоять стеклянный сосуд с архитевтисом. В нем все еще бурлил адреналин. Он слушал разговоры полицейских.

— Да без малейшего гребаного понятия…

— Черт, понимаешь ведь, что это значит?

— Я лучше промолчу. Подай ту рулетку.

— Серьезно, говорю я вам, дело надо передавать, без вопросов…

— Ты чего ждешь, приятель? Эй, парень!

Наконец-то обратились и к Билли. Кто-то из полицейских — на грани вежливости — велел ему сваливать. Билли присоединился к остальным сотрудникам, ждавшим снаружи. Те приглушенно разговаривали и топтались, более или менее группируясь по специальностям. Билли увидел, как спорят между собой начальники.

— О чем это они? — спросил он.

— Закрывать музей или нет, — сказала Джози, которая грызла ногти.

— Что? — Билли снял очки и заморгал, агрессивно уставившись на спорщиков. — Да какого хрена это обсуждать? Туша здоровенная, да, но что теперь — закрывать нас из-за нее?

— Леди и джентльмены. — Старший полицейский хлопнул в ладоши, чтобы привлечь внимание. Остальные стражи порядка, окружив его кольцом, о чем-то шептались и слушали друг друга, склоняя голову к плечу. — Я — старший инспектор Малхолланд. Благодарю вас за терпение, и простите, что заставил вас так долго ждать.

Сотрудники музея фыркали, переминались с ноги на ногу, кусали ногти.

— Я хочу попросить вас не говорить об этом, леди и джентльмены, — сказал Малхолланд.

В зал скользнула молодая женщина в полицейской форме, выглядевшей неряшливо. Она разговаривала по телефону при помощи гарнитуры, негромко обращаясь к невидимому собеседнику. Билли наблюдал за ней.

— Пожалуйста, не говорите об этом, — повторил Малхолланд; шепоток в основном стих. — Так, — сказал Малхолланд, выдержав паузу. — Кто обнаружил пропажу? — (Билли поднял руку.) — Вы, стало быть, мистер Харроу. Могу я попросить остальных подождать, пусть даже вы уже рассказали то, что вам известно? Со всеми вами побеседуют мои подчиненные… Мистер Харроу. — Малхолланд приблизился к нему, видя, что остальные полицейские повинуются. — Я прочел ваши показания. Буду признателен, если вы проведете меня по зданию. В точности по тому же маршруту, что и вашу экскурсию.

Билли заметил, что молодая женщина в форме куда-то испарилась.

— Что вы ищете? — спросил он. — Полагаете, что найдете его?..

Малхолланд окинул Билли мягким взглядом, словно тот был умственно отсталым.

— Улики, — объяснил он.

Улики. Билли провел пятернею сквозь волосы. Ему представились отметины на полу, где, возможно, поставили некую коварную систему блоков. Подсыхающие лужицы консерванта, которые тянутся по следу, красноречивые, как крошки. Ну да.

Малхолланд созвал своих коллег, и Билли повел их через Центр, указывая на экспонаты, — краткая, пародийная версия обычного представления. Полицейские тыкали пальцами и спрашивали, что это такое. «Ферментный раствор», — говорил Билли или: «Это так, расписание».

— С вами все в порядке, мистер Харроу? — спросил Малхолланд.

— Это огромная штуковина, понимаете?

Не только поэтому Билли поминутно озирался. Ему казалось, что он слышит какой-то шум: очень слабое постукивание, позвякивание, как от упавшей и покатившейся мензурки. И не в первый раз. Он начал улавливать коротенькие обрывки таких неуместных звуков через год после начала работы в Центре. Не однажды он, пытаясь найти причину, открывал дверь в пустой зал или слышал слабый скрежет стекла в коридоре, в который никто не мог войти.

Билли давно уже пришел к заключению, что эти звуки ему мерещатся. Они слышались в моменты беспокойства. Билли поведал об этом феномене кое-кому из сотрудников: некоторые тревожились, но многие тут же рассказывали какую-нибудь историю о гусиной коже или нервном тике. И Билли не очень волновался.

В аквариумном зале команда экспертов все еще занималась сбором пыли, фотографированием и измерениями столешниц. Билли скрестил на груди руки и покачал головой.

— Это все калифорнийские гадюки. — Выйдя из аквариумного зала и вернувшись туда, где ждало большинство сотрудников, Билли стал безмятежно болтать с коллегой, отпуская шутки о соперничающих учреждениях, о том, что споры насчет методологии консервации приняли драматический оборот. — Это новозеландцы, — утверждал Билли. — О’Ши наконец поддался соблазну.

Он не отправился прямиком к себе на квартиру, имея давний уговор о встрече с другом.

Билли познакомился с Леоном, когда оба учились на последнем курсе в одном и том же институте, хотя и на разных отделениях. Леон посещал занятия для получения ученой степени на литературном отделении в Лондоне, хотя никогда об этом не распространялся. С тех пор он нескончаемо работал над книгой «Небезопасное цветение». Когда Леон поведал об этом Билли, тот ответил:

— Понятия не имел, что ты принимаешь участие в Олимпиаде Дерьмовых Названий.

— Если бы ты не бултыхался в болоте невежества, до тебя дошло бы, что это название призвано вздрючить французов. Ни одно из слов не переводимо на их жалкий язык.

Леон жил на окраине Хокстона — район лишь с натяжкой можно было назвать приличным. По отношению к приятелю он вел себя как Вергилий с Данте, таская Билли по художественным мероприятиям и рассказывая о тех, на которые сам не смог попасть, преувеличивая и привирая. Игра их состояла в том, что Билли постоянно превышал кредит по анекдотам, одалживаясь историями у Леона. Леон, костлявый и бритоголовый, облаченный в дурацкую тужурку, сидел в тени у пиццерии, вытянув перед собой длинные ноги.

— Я прождал тебя всю жизнь, Ричмал! Где ты был? — возопил он.

Леон давно пришел к выводу, что голубоглазого Билли назвали в честь другого озорного мальчишки, Уильяма из «Просто Уильяма», и, вне всякой логики, окрестил друга именем автора книги[3].

— В Чиппинг-Нортоне, — сказал Билли, постукивая Леона по голове. — В Тейдон-Бойсе. Как она, жизнь разума?

Мардж, подружка Леона, подставила щеку для поцелуя. Распятие, которое она всегда носила, поблескивало в вырезе блузки.

Билли встречал ее всего несколько раз. «Она что, зациклена на Боге?» — спросил он у Леона, увидев Мардж впервые.

«Да нет. Воспитывалась у монашек. Все время помнит о грехе. Вот Иисус и ерзает у нее между сисек».

Как и большинство Леоновых подружек, Мардж была привлекательной, слегка полноватой и немного старше Леона — староватой для своего, условно говоря, эмо-готского прикида. «Лучше скажи — “рубенсовская” или “булочка”, на худой конец», — посоветовал Леон.

«Булочка?» — переспросил Билли.

«И какого это хера ты сказал “староватая”? Поли Перретт[4] намного старше».

«А это кто еще такая?»

Мардж работала на полставки в жилищном управлении Саутуарка и занималась видеоартом. С Леоном она познакомилась на какой-то тусовке, пока в галерее играла дроун-группа. Леон, предупреждая возможные разговоры насчет Мардж Симпсон, сказал, что прозвище его подружки — это сокращение от слова «Маргиналия».

«От чего? А как ее зовут по-настоящему?»

«Билли, не занудствуй».

— Мы говорили о прибабахнутых голубях, которых видели возле банка, — сказал Леон, когда Билли уселся.

— Мы спорили о книгах, — возразила Мардж.

— Лучший вид спора, — одобрил Билли. — О чем же именно?

— Не отвлекай его, — сказал Леон, но Мардж уже отвечала:

— Вирджиния Вулф против Эдварда Лира.

— О господи, — вздохнул Билли. — Это все, из чего можно выбирать?

— Я за Лира, — сообщил Леон. — Отчасти из верности букве «Л». Отчасти потому, что при выборе между абсурдом и выпендрежностью, ясное дело, выбираешь абсурд.

— Ты явно не читал глоссарий к «Трем гинеям», — сказала Мардж. — Солдаты у нее «кишковыпускатели», героизм — то же самое, что «ботулизм», а герой — синоним «бутыли».

— Лир? — сказал Билли. — По Вздорляндии веселой рыщет МегаБегемот. — Он снял очки и сжал переносицу. — Ладно, позвольте кое-что вам рассказать. Дело вот в чем…

Это оказалось последними его словами: остальные увязли в горле. Леон и Мардж уставились на него в недоумении.

Билли попробовал еще раз. Потряс головой. Издал клохчущий звук, словно что-то застряло у него во рту. В конце концов ему пришлось едва ли не выталкивать информацию сквозь собственные зубы.

— Один из… Пропал наш огромный спрут.

Говоря это, Билли чувствовал себя так, словно пробивает отверстие в крышке.

— Что? — сказал Леон.

— Я не… — начала Мардж.

— Нет, больше я об этом ничего не знаю. — Билли выдавливал из себя слово за словом.

— Пропал? Что значит «пропал»? Почему я об этом ничего не слышал? — спросил наконец Леон.

— Не знаю. Думаю, это из-за того, что… Ну то есть полицейские просили нас держать это в тайне — черт, смотрите, что я наделал, — но я не ожидал, что это взаправду сработает. Я-то думал, это уже есть на первой полосе «Стандарта».

— Может, это, как там, военная тайна? — предположил Леон. — Знаешь, когда журналистов заставляют заткнуться насчет какого-то материала?

Билли пожал плечами.

— Они не сумеют… Половина экскурсантов, наверное, уже раструбила об этом дерьме в своих блогах.

— А кто-нибудь, может, зарегистрировал бигсквидгондот-ком[5],— предположила Мардж.

Билли пожал плечами.

— Возможно. Знаете, пока сюда ехал, я думал, может, не надо… Я и сам чуть было не скрыл это от вас. Видимо, в меня внедрили страх Божий. Но главное для меня не в том, что копы запрещают. Просто это совершенно невозможное событие.

Тем же вечером, когда он направился домой, разразилась буря, ужасная, из тех, что электризуют воздух. Из-за туч небо стало темно-коричневым. С крыш текли писсуарные струи.

Как только Билли вошел в свою квартиру в районе Харингей, в тот самый миг, когда он переступил через порог, зазвонил телефон. Билли уставился сквозь окно на мокрые деревья и крыши. На другой стороне улицы мусорный вихрь окружил белку со свалявшейся шерстью, сидевшую на гребне крыши. Белка трясла головой и смотрела на него.

— Алло? — проговорил он. — Да, это Билли Харроу.

— …бу-бу-бу, что вы, черт бы вас побрал, вернулись так поздно. Значит, приедете, да? — сказала женщина на линии.

— Погодите, что такое?

Белка по-прежнему глазела на него. Билли показал ей кукиш и одними губами произнес: «Пошла вон», затем отвернулся от окна и постарался сосредоточиться.

— Простите, а кто это?

— Черт, вы будете наконец слушать? Трещать у вас получается лучше, да? Полиция, приятель. Завтра. Усекли?

— Полиция? Вы хотите, чтобы я вернулся в музей? Хотите, чтобы…

— Нет. В участок. Ради бога, прочистите уши. — Молчание. — Эй, вы там?

— …Знаете, мне не нравится, как вы…

— Да, а мне не нравится, как вы треплетесь, хотя велено молчать.

Женщина продиктовала адрес. Билли хмурился, записывая его на меню какой-то кулинарии.

— Куда? Это же Криклвуд. Музея и близко нет. Какого?.. Зачем присылать кого-то оттуда в музей?..

— Все, приятель, разговор закончен. Являетесь туда завтра.

Женщина дала отбой, а ему в своей холодной комнате оставалось только глазеть на трубку. Окна дребезжали под ветром, так, словно прогибались. Билли все смотрел на телефон. Его раздражало то, что он считал своим долгом повиноваться этому последнему приказанию.

Глава 3

Билли снились дурные сны. Не ему одному. Однако для него не существовало никакой возможности узнать, отчего спящие по всему городу исходили потом. Сотни людей, не знакомых друг с другом, не сопоставлявших свои симптомы, мучились во сне. Дело было не в погоде.

На встречу ему попросту приказали явиться — без обсуждения, а он притворялся перед самим собой, что ни во что ставил и встречу, и приказание. Он обдумывал или, опять же, притворялся, что обдумывает, не позвонить ли отцу. И разумеется, звонить не стал. Начал было набирать номер Леона, но снова остановился. Добавить к сказанному ему было нечего. Он хотел с кем-нибудь еще поговорить об исчезновении, об этой странной краже, перебирая в уме возможных собеседников, но необходимая для звонка энергия неумолимо покидала его.

Белка все еще оставалась на крыше. Билли был уверен: это все тот же зверек, что наблюдал за ним из-за водосточного желоба, словно окопавшийся солдат. На работу Билли не пошел и не был уверен, что туда пошел хоть кто-нибудь. Звонить в музей он тоже не стал. Он не позвонил вообще никому.

Наконец — поздно, когда небо стало серым и плоским, позже, чем хотела его грубая собеседница, в некоей слабой и тщетной попытке неповиновения, — Билли покинул свой квартал, прошел через пустырь возле Манор-Хауса и сел на автобус 253. Он брел через обертки от еды, через газеты, через афишки, печально срываемые ветром с заброшенной тумбы. В автобусе он смотрел сверху вниз на невысокие плоские навесы остановок — постаменты для листьев.

В Кэмдене он спустился в метро и через несколько станций поднялся, чтобы сесть в другой автобус. Он не раз проверял свой мобильник, но нашел только сообщение от Леона — «БОЛЬШЕ СОКРОВИЩ НЕ ПРОПАЛО???» Теперь за окном автобуса проносились районы Лондона, незнакомые ему, но такие щемяще-родные с их второсортным бизнесом и дешевыми забегаловками, фонарными столбами, где незажженные рождественские украшения свисали, как сохнущее белье, — то ли их вывесили заранее, то ли не снимали целый год. Надев наушники, он слушал саунд-клэш — M. I. A. с рэпером из молодых да ранних. Надо было настоять, чтобы полицейские просто заехали за ним, раз уж их штаб-квартира помещается в таких дебрях.

Идя пешком, Билли, даже несмотря на наушники, вздрогнул от звуков. Впервые в жизни он то ли услышал, то ли вообразил этот стеклянный хруст вне коридоров Дарвиновского центра. Свет раннего вечера был неверным. «Все не так», — подумал он. Тело архитевтиса словно затыкало собой некую щель, не давая чему-то ходу. Билли чувствовал себя незакрепленной крышкой, хлопающей под напором ветра.

Полицейский участок располагался чуть в стороне от главной улицы и оказался гораздо больше, чем ожидал Билли. Это было одно из тех уродливых лондонских зданий из кирпича горчичного цвета, которые, вместо того чтобы благородно ветшать, как их краснокирпичные викторианские предшественники, не старели, но лишь делались все грязнее и грязнее.

Пришлось долго ждать в приемной. Дважды Билли поднимался и спрашивал, нельзя ли увидеть Малхолланда. «Мы скоро займемся вами, сэр», — пообещал полицейский, к которому он обратился. «А кто, блин, это такой?» — сказал другой. Билли все больше и больше раздражался, перелистывая страницы старых журналов.

— Мистер Харроу? Билли Харроу?

Подошедший к нему человек оказался вовсе не Малхолландом. Ему было за пятьдесят: маленький, костлявый, аккуратно причесанный, одетый довольно уныло — в старомодный коричневый костюм. Руки он держал за спиной и, пока стоял, качался взад-вперед, привставая на носках, — маленький нервозный танец.

— Мистер Харроу? — произнес он голоском настолько же тонким, как его усики, и обменялся с Билли рукопожатием. — Я старший инспектор Бэрон. Вы встречались с моим коллегой Малхолландом?

— Да, а где он?

— Его сейчас нет. Я беру на себя это расследование, мистер Харроу. Вроде того. — Он наклонил голову. — Приношу извинения за то, что заставил вас ждать, и очень благодарен вам за то, что вы сюда явились.

— Что значит — берете на себя? — спросил Билли. — Кто бы ни говорил со мной накануне вечером, это не… она была чертовски груба, если честно.

— Ну да, при том что мы, можно сказать, экспроприировали ваши лаборатории, — сказал Бэрон, — куда вам еще податься, а? Думаю, вам придется оставить свое маринование, пока мы не закончим. Можете рассматривать это как отпуск.

— Серьезно, как обстоят дела? — Бэрон вел Билли по коридорам, освещаемым лампами дневного света. Под ними Билли заметил, какие грязные у него очки. — Почему вы взяли на себя это расследование? И вы здесь на таком отшибе… Не хочу сказать ничего плохого…

— Так или иначе, — сказал Бэрон, — я обещаю, что мы не задержим вас дольше, чем понадобится.

— Не совсем понимаю, чем я могу вам помочь. Я уже рассказал вам все, что мне известно. То есть Малхолланду. Он, значит, где-то напортачил? А вы разгребаете?

Бэрон остановился и в упор посмотрел на Билли.

— Это как в кино, да? — сказал он и улыбнулся. — Вы говорите: «Но я уже обо всем рассказал вашим сотрудникам», а я говорю: «Что ж, теперь можете рассказать об этом мне». Вы мне не верите, мы ходим вокруг да около, а потом наконец, после нескольких вопросов, на лице у вас написан ужас, вы говорите: «Так что, по-вашему, я к этому причастен?» И так далее и тому подобное.

Билли безмолвствовал. Бэрон продолжал улыбаться.

— Можете не сомневаться, — добавил инспектор, — ничего подобного сейчас не происходит. Клянусь честью.

Он поднял руку — честное, мол, скаутское.

— Я и не думал… — выдавил из себя Билли.

— Теперь, уяснив это, — сказал Бэрон, — не полагаете ли вы, что можно пренебречь остальной частью сценария? Как насчет немного помочь? Великолепно, мистер Харроу. — Тонкий его голосок так и свистел. — Просто потрясающе. Давайте теперь разделаемся со всем этим.

Билли впервые оказался в комнате для допросов — точь-в-точь такой, как показывают по телику: маленькой, бежевой и без окон. За столом, в дальнем его конце, сидели женщина и еще один мужчина, высокий и сильный, лет сорока с небольшим: неприметный темный костюм, коротко подстриженные редеющие волосы. Он сжал тяжелые кулаки, спокойно разглядывая Билли.

В женщине Билли прежде всего отметил ее молодость. Если она и была старше двадцати, то ненамного. Именно она ненадолго появлялась вчера в музее. Голубую форму лондонской полиции женщина носила небрежнее, чем Билли считал допустимым, — как бы набросив и даже не застегнув. Чистая, но в складках, морщинах и затяжках. На самой женщине было больше косметики, чем он, опять-таки, считал позволительным, белокурые волосы были причесаны весьма затейливо и причудливо. Она походила на ученицу, которая подчиняется букве, но восстает против духа, против самой сути правил ношения школьной формы. На Билли она не взглянула даже мельком, и он не смог отчетливее разглядеть ее лицо.

— Ну ладно, — сказал Бэрон; мужчина за столом кивнул, молодая женщина-констебль откинулась к стене, возясь с мобильным телефоном. Бэрон указал на стул. — Чай? Кофе? Абсент? Шучу, конечно. Я бы предложил сигаретку, но в наши дни, сами понимаете.

— Да нет, все в порядке, — ответил Билли. — Я хотел бы просто…

— Конечно, конечно. Тогда приступим. — Бэрон уселся, вытащил из карманов клочки бумаги и стал их просматривать, что-то отыскивая. Их разрозненность выглядела нарочитой. — Расскажите о себе, мистер Харроу. Вы, я полагаю, куратор?

— Ну да.

— Что это подразумевает?

— Консервацию экземпляров, каталогизацию, все такое. — Билли вертел в руках свои очки, так что ему не приходилось ни с кем встречаться взглядом. Он пытался уяснить, в какую сторону смотрит женщина. — Консультации по экспозициям, поддержание материалов в хорошем состоянии.

— Всегда занимались этим?

— Довольно много лет.

— И… — Бэрон скосился на какую-то запись. — Именно вы препарировали спрута, так мне сообщили.

— Нет. Этим занимались мы все. Я… это была коллективная работа.

Второй мужчина подсел к Бэрону и стал молча разглядывать собственные руки. Молодая женщина вздохнула, ткнула пальцем в телефон — казалось, она играет в какую-то игру, — затем цокнула языком.

— Вы были в музее, да? — обратился к ней Билли; она окинула его беглым взглядом. — Это вы мне звонили? Вчера вечером?

Ее прическа в стиле Эми Уайнхаус была довольно приметной. Женщина ничего не сказала.

— Вы… — Бэрон указал на Билли шариковой ручкой, продолжая перебирать бумажки, — чересчур скромны. Вы — специалист по спрутам.

— Не знаю, что вы имеете в виду. — Билли поерзал на стуле. — Что-то такое находит, знаете ли… Мы все над ним трудились. Всем миром. Я хочу сказать… — Он обозначил огромность спрута, распростерев руки.

— Ну же, ну, — сказал Бэрон. — Вы умеете с ними обходиться, не так ли? — Он посмотрел Билли в глаза. — Все так говорят.

— Не знаю. — Билли пожал плечами. — Цефалоподы мне нравятся.

— Вы чрезвычайно скромный молодой человек, — сказал Бэрон. — И вы никого не обманываете.

Каждый куратор работал с разными родами и видами. Но в Центре постоянно утверждали, что моллюски Билли суть нечто особенное. Ударение можно было делать на любом слове — что моллюски Билли, что моллюски Билли, но именно они годами сохранялись в первоначальном виде, принимали необычайно выразительные позы в формалине и долго в них оставались. Это была полная чепуха: вряд ли возможно законсервировать моллюска лучше, нежели геккона или домовую мышь. Но шутка не умирала, потому что в ней имелась доля истины. Правда, поначалу Билли оказался весьма косоруким. Он поразбивал немало мензурок, ванночек и фляг; не одно перенасыщенное раствором мертвое животное распласталось на полу лаборатории, прежде чем Билли внезапно приобрел нужное умение.

— Какое это имеет отношение к чему-либо еще? — сказал Билли.

— Это имеет отношение к вопросу «зачем», — сказал Бэрон. — И вот какое. Понимаете, мы вызвали вас сюда по двум причинам, мистер Харроу. Первая состоит в том, что именно вы обнаружили отсутствие гигантского спрута. Вторая же несколько более специфична. И вы об этом упоминали. Знаете, должен сказать вам, что никогда не сталкивался с чем-то подобным. То есть мне, конечно, доводилось слышать о краже лошадей. И собак — неоднократно. Кошек — один-два раза. Но… — Он усмехнулся и покачал головой. — Вашим охранникам придется ответить на множество вопросов, не так ли? Думаю, прямо сейчас, когда их допрашивают, они посыпают главу пеплом, и все такое.

— Это вы про Дейна и остальных? Не знаю. Наверное.

— Я не имел в виду конкретно Дейна. Интересно, что вы упоминаете его первым. Я про охранников вообще. Хотя, конечно же, Дейн Парнелл и его коллеги должны чувствовать себя довольно глупо. Но о них позже. Узнаете это?

Бэрон протянул через стол листок из блокнота с чем-то, отдаленно напоминающим звездочку. Возможно, солнце с лучами. Две стрелки были длиннее остальных и заканчивались завитками.

— Да, — сказал Билли. — Это я нарисовал. Такая штуковина была на том типе, когда я вел экскурсию. Я нарисовал ее для парня, который меня допрашивал.

— Вы знаете, что это такое, мистер Харроу? Могу я называть вас Билли? Знаете?

— Откуда мне знать? Но тип с этой штукой все время был возле меня. У него не было времени отлучиться и учудить что-нибудь этакое. Я бы заметил…

— Вы видели такое раньше? — в первый раз подал голос другой мужчина. Он стискивал руки, словно стараясь удержаться от чего-то. Его речь не несла ни классовой, ни региональной окраски — чересчур нейтральное произношение, явно выработанное специально. — Это не будит в вас никаких воспоминаний? Куби Дерри? Морри?

Билли помедлил.

— Прошу прощения, — сказал он. — Нельзя ли мне хотя бы… Кто вы такой?

Бэрон покачал головой. Здоровяк ничуть не изменился в лице, разве что медленно моргнул. Женщина оторвала наконец взгляд от телефона и тихонько цыкнула зубом.

— Это Патрик Варди, мистер Харроу, — сказал Бэрон, тот сцепил пальцы. — Варди помогает нам вести это расследование.

Никакого звания, подумал Билли. Все полицейские, с которыми он сталкивался, звались констеблем Таким-то, детективом Этим, инспектором Тем. Но никогда — просто Варди. Варди поднялся и отошел к краю комнаты, где свет не падал на него напрямую, тем самым ставя себя вне обсуждения.

— Так вы видели это раньше? — спросил Бэрон, похлопывая по бумагам. — Эта загогулинка ничего вам не напоминает?

— Не знаю, — сказал Билли. — Мне так не кажется. Что это вообще? Разве я должен знать?

— Вы говорили нашим коллегам там, в Кенсингтоне, что человек с этой штуковиной показался вам (кавычки открыть) психованным (кавычки закрыть) или вроде того.

— Да, я говорил такое Малхолланду, — согласился Билли. — Как, вы говорите, их зовут? — обратился он к Варди, но тот не ответил. — Не знаю, можно его назвать чудиком или нет, — сказал Билли Бэрону, пожимая плечами. — Кое-кто из тех, что приходят ради спрута, немного того…

— В последнее время еще таких, как он, видели? — спросил Бэрон. — Чудаковатых? — Варди наклонился и что-то шепнул ему на ухо. Полицейский кивнул. — Необыкновенно возбужденных?

— Зацикленных на спруте? — уточнил Билли. — Не знаю. Может быть. Была пара хмырей, странно одетых.

Женщина стала что-то записывать. Билли перевел взгляд на нее.

— Хорошо, теперь давайте вот о чем, — сказал Бэрон. — В недавнее время около музея происходило что-нибудь необычное? Раздача странных брошюрок? Пикеты? Протесты? Может, вы замечали занятные украшения на других посетителях? Извините, что расспрашиваю вас, словно вы сорока и таращитесь на все блестящее. Но вы же понимаете.

— Нет, — помотал головой Билли. — Не понимаю. Придурки у стен музея — такое случалось. А про того типа спросите у Дейна Парнелла. — Он пожал плечами. — Я же говорил, что Дейн, по-моему, его узнал.

— Нам, конечно, хотелось бы побеседовать с Дейном Парнеллом. О том, откуда он и тип с булавкой знают друг друга. Но мы не можем. — Варди шепнул Бэрону что-то еще, и тот продолжил: — Потому что, уподобившись экспонату, за охрану которого ему платили, а также типу с булавкой, Дейн Парнелл исчез.

— Исчез?

Бэрон кивнул.

— Местонахождение неизвестно, — сказал он. — Телефон отключен. Дама Бубен сварила бульон. Дома никого нет. Вы можете спросить: как это он исчез? Мы очень хотим, чтобы он помог нам со старыми расследованиями.

— Вы говорили с ним? — резко спросила женщина-полицейский; Билли подпрыгнул на стуле и уставился на нее. Та перенесла свой вес на одно бедро. Говорила она быстро, с лондонским акцентом. — Вы много разговаривали, так? Болтали, о чем не положено?

— Что?.. Да за то время, что он у нас работает, мы с ним и десятком слов не перемолвились!

— Чем он занимался до этого?

— Понятия не имею…

— Слышите, как запищал!

Судя по тону, женщина была очень довольна. Билли моргнул и, пытаясь обратить все это в шутку, улыбнулся с расчетом, что она улыбнется в ответ, — но потерпел неудачу.

— Если честно, — признался он, — мне этот тип вовсе не нравится. Сухой как щепка. Даже не здоровается, не говоря уже об остальном.

Бэрон, Варди и женщина переглянулись, устроив безмолвный конклав, при помощи изогнутых бровей, выпяченных губ, повторяющихся быстрых кивков.

Бэрон медленно проговорил:

— Что ж, если вам что-то придет на ум, мистер Харроу, пожалуйста, дайте нам знать.

— Да. — Билли потряс головой. — Да, обещаю.

И, как бы сдаваясь, он поднял обе руки.

— Отлично. — Бэрон поднялся, дал Билли свою визитку, пожал ему руку, словно в порыве искренней благодарности, и указал на дверь. — Никуда не уезжайте, хорошо? Возможно, нам снова потребуется поговорить.

— Да, думаю, что потребуется, — сказала женщина.

— А как это человек с булавкой исчез? — спросил Билли.

Бэрон пожал плечами.

— Пропадает всё и вся, не так ли? Не в том смысле, что он где-то был и исчез оттуда. Ваши посетители записываются в журнал и оставляют номера телефонов. Мы позвонили всем, кто вчера пришел на экскурсию. И тот джентльмен с камушком в лацкане… — Бэрон легонько постучал пальцем по рисунку. — Эд, так он назвался в вашей канцелярии. Точно, Эд. Номер, который он дал, не зарегистрирован, и никто по нему не отвечает.

— Возвращайтесь к своим книгам, Билли, — сказал Варди, когда Билли открывал дверь. — Вы меня разочаровали. — Он похлопал по листкам бумаги. — Посмотрите, что смогут показать вам Куби Дерри и Морри.

Эти слова звучали странно, но в то же время странно-знакомо.

— Погодите, что вы сказали? — спросил Билли с порога. — Что это такое?

Варди взмахом руки отослал его прочь.

По дороге на юг сбитый с толку Билли тщетно пытался осмыслить свой визит в участок. Он не был под арестом и мог покинуть город в любое время. Достав телефон, чтобы выдать какую-нибудь тираду Леону, он опять — по неким причинам, которые не мог озвучить, — воздержался от звонка.

Домой Билли тоже не поехал, а вместо этого, постоянно ощущая, что за ним кто-то наблюдает, направился в центр города. Там он слонялся по кафе и книжным магазинам — издания в мягких обложках, нескончаемые чашки чая.

Его телефон не был подключен к интернету, а ноутбука Билли не взял и потому не мог проверить свое предположение, что, несмотря на его собственное признание прошлым вечером, новостей о пропаже гигантского спрута нет. В лондонских газетах — ничего. Билли так и не поел, хотя долго не был дома и вернулся лишь поздним вечером. Он ничем не занимался, только угрюмо размышлял и все больше расстраивался, рассматривая разные возможности.

Имена, которые назвал Варди. Они вертелись у Билли в голове, изводили его все это время — чем дальше, тем больше. Билли был абсолютно уверен, что слышал их раньше и они для него что-то значат. Надо было порасспросить Варди: Билли даже не знал, как они пишутся. На клочке бумаги он нацарапал возможные варианты: куба дери, мори, морей, кобадара и так далее.

Вот черт. Значит, придется порыться.

Наконец Билли направился домой, и в автобусе его внимание почему-то привлек мужчина на заднем сиденье. Билли попытался разобраться, почему именно, однако не мог добиться хорошего обзора. Парень, крупный и плотный, сидел, натянув на себя капюшон и опустив голову. Всякий раз, когда Билли оборачивался, он либо горбился, либо прижимался лицом к стеклу. Все, мимо чего проезжал автобус, пыталось завладеть вниманием Билли.

За ним словно наблюдали ночные животные, здания, все пассажиры. Я не должен так себя чувствовать, думал Билли. И вещи не должны были так себя вести. Он наблюдал за мужчиной и женщиной, которые только что вошли в автобус, воображая, что эта парочка проникла внутрь незаметно, сквозь металлическое сиденье у него за спиной.

Автобус сопровождала стая голубей, которым вообще-то полагалось спать. Они летели, когда автобус ехал, и садились, когда тот останавливался. Билли жалел, что у него нет зеркальца, — вот бы посмотреть на лицо этого типа сзади, которое он прячет!

Они ехали наверху — выше неонового сияния Центрального Лондона, на уровне крон невысоких деревьев и окон второго этажа, верхушек уличных вывесок. В отличие от океана свет распространялся не вниз, а вверх, постепенно рассеиваясь во мраке. Улица с фонарями и слепящими витринами была самым мелким и самым светлым местом; небо же выступало в роли бездны, истыканной звездами, как люминесцентными организмами. Верхний этаж автобуса пребывал на грани глубины, на кромке плохо освещенной зоны, где пустые офисы уходили ввысь, насколько хватало взгляда. Билли смотрел вверх, как будто вниз, в глубоководную впадину. Человек за спиной у него тоже смотрел вверх.

На следующей остановке, не своей, Билли подождал, пока закроются двери, потом вскочил и помчался вниз по ступенькам с криком: «Прошу прощения, подождите!» Автобус высадил его и устремился во тьму, как батискаф. Через грязное заднее окно Билли увидел, что тот человек смотрит прямо на него.

— Черт, — сказал Билли, — вот же дерьмо!

В инстинктивной попытке защититься он выставил перед собой руку. Стекло изогнулось, и человек дернулся назад, когда автобус стал удаляться. Очки Билли дрожали у него на лице. Он не видел, чтобы кто-нибудь двигался за окном, за трещиной в стекле, внезапно рассекшей его пополам. Человек, которого он видел, был не кем иным, как Дейном Парнеллом.

Глава 4

В ту полную загадок ночь Билли допоздна не ложился спать. Он задвинул шторы в гостиной, воображая, как противная белка следит за ним, пока он копается в интернете. Зачем Дейн его преследовал? И как его обнаружил? Билли пытался размышлять как детектив. Это ему плохо давалось.

Он мог позвонить в полицию. Дейн не совершил, конечно, никакого преступления, но все же. Можно было обратиться к Бэрону, как тот и просил. Но, несмотря на неуютное чувство — называйте его страхом, — Билли не хотелось этого делать.

Во всех его разговорах с Бэроном, Варди и той женщиной присутствовал момент непонятной игры. Было совершенно ясно, что Билли водят за нос, что информацию от него утаивают, что о нем самом совершенно не думают, — лишь бы он им подыгрывал. Билли не хотел, чтобы его в это втягивали. Или, и/или, хотел разобраться во всем самостоятельно.

В конце концов он заснул — совсем ненадолго. А утром обнаружил, что проникнуть в Дарвиновский центр совсем не так трудно, как ему представлялось. Двое полицейских у входа без особого любопытства изучили пропуск Билли и не стали выслушивать до конца его тщательно составленное объяснение — мол, надо разобраться со срочными бумагами, которые остались на столе, он будет осторожен, управится быстро и так далее. Один из стражей порядка просто взмахнул рукой, разрешив проходить.

— В аквариумный зал входить нельзя, — сказал он.

Ну и ладно, подумал Билли. Хоть так.

Он что-то искал, но понятия не имел, что именно: топтался у реторт и раковин, возле пластиковых контейнеров с прозрачной рыбой, чья плоть стала невидимой из-за энзимов, а кости поголубели. Общая комната была загромождена стопками афиш, извещавших о проекте «Бигль»: планировалось повторить раннее путешествие Дарвина в плавучей лаборатории, обустроенной как настоящий «Бигль».

— Эй, Билли, — окликнула его Сара, тоже куратор, которой тоже разрешили пройти в Центр. — Ты слышал?

Она оглянулась по сторонам и, понизив голос, пересказала ему какой-то слух, настолько зыбкий и бессодержательный, что он тут же вылетел у Билли из другого уха. Самопорождающийся фольклор. Билли кивнул, словно соглашаясь, и потряс головой, словно в ужасе от таких перспектив — неважно каких.

— А еще, — добавила Сара, — Дейн Парнелл исчез. Слышал?

Да, об этом он слышал. Билли вновь почувствовал холодок внутри, как и прошлой ночью, когда увидел Дейна через окно автобуса.

— Я говорила с одним из полицейских, — сказала Сара, — которые возятся в аквариумном зале. С тех пор как Дейн, видишь ли, пропал, там слышны разные звуки. Какое-то громыхание.

— Бу-у-у, — изрек Билли на манер привидения.

Девушка улыбнулась. Но это же мои галлюцинации, подумал он. Это походило на кражу. Полицейские слышали не что иное, как его воображаемые шумы.

Он сел за компьютерный терминал, зарегистрировался и занялся поиском, вводя различные варианты написания тех имен, что называл Варди, сверяясь с листком и вычеркивая один за другим. В конце концов он ввел «Кубодэра» и «Мори».

— Это ж надо, — прошептал он и, уставившись на экран, откинулся на спинку стула. — Ну конечно!

Неудивительно, что эти имена беспокоили и дразнили его. Билли ощущал жгучий стыд. Кубодэра и Мори. Те самые исследователи, которые несколько месяцев назад первыми засняли гигантского спрута в природной среде.

Он скачал их эссе, снова посмотрел на фотографии. «Первое в мире наблюдение живого гигантского спрута в среде обитания» — статья называлась так, словно «Труды королевского общества по отделению биологии» теперь редактировались десятилетними мальчишками. Первое в мире.

Многие из его коллег повесили эти снимки над своим рабочим столом. Когда фотографии только появились, Билли сам заявился в офис с двумя бутылками шипучего и предложил, чтобы отныне каждая годовщина стала ежегодным праздником, Днем Спрута. Эти снимки, как он сказал тогда Леону, имели, блин, крайне важное значение.

Самым известным был первый, тот, что светился в новостях: восьмиметровый спрут, пойманный видоискателем в темной толще воды на почти километровой глубине. Вытянутые щупальца изгибались влево-вправо вокруг приманки, в конце линии перспективы. Но сейчас Билли уставился на второй снимок.

Линия перспективы здесь так же понижалась, животное так же парило в зловещей воде. Но на сей раз оно надвигалось на камеру с разинутым ротовым отверстием. Монстра застигли в момент, когда его щупальца раскинулись во все стороны, образовав почти правильную фигуру; в вершине находилась приманка. Два охотничьих щупальца, длиннее остальных и снабженные веслообразными кистями, были скрыты во тьме.

Взрыв щупалец. Этот снимок отметал все клеветнические теории, согласно которым архитевтис был медлителен, хищником оказывался случайно, а щупальцами в своей глубоководной летаргии пользовался как рыболовными крючками, терпеливо ожидая жертву, — совсем не охотник, как и любая идиотская медуза.

Этот снимок обожали фанаты мезонихотевтиса, «колоссального спрута», огромного соперника архитевтиса, с бочкообразным туловищем. Мезонихотевтис тоже недавно появился перед объективами фото- и видеокамер и вызвал, да, горячий, небывалый энтузиазм. И это животное, да, вселяло ужас. Масса его и вправду была больше, а мантия — длиннее; щупальца и вправду оканчивались не присосками, а неумолимыми когтями, изогнутыми по-кошачьи. Но независимо от внешности и статистики мезонихотевтису не суждено было стать гигантским головоногим. Он был монстром-самозванцем. Отсюда — трепотня тех, кто его исследовал, желая принизить давно известного кракена ради нового фаворита: «не имеет аналогов», «даже больше», «подкласс величайшего значения».

Но посмотрите на снимки Кубодеры и Мори. Вряд ли на них изображен слабый искатель удобного случая. Архитевтис не выжидал, зависая в толще воды. Архитевтис угрожал, стремительно бросался из бездны вверх, охотился.

Билли не сводил глаз с экрана. Десять щупалец, пять линий, идущих наискось; два щупальца длиннее прочих. Серебряная булавка, которую он видел, изображала атакующего хищника. Таким, каким он видится жертве.

Билли шагал по коридорам с бумагами под мышкой, так что казалось, будто он идет по делу. Он входил туда, куда мог войти, кивал полицейским, охранявшим те помещения, куда он войти не мог. Несмотря на свое открытие, Билли по-прежнему не имел представления, что именно он надеется найти.

Покинув Дарвиновский центр, он отправился в главный музей. Полиции там видно не было. Билли пошел по маршруту, которым хаживал в детстве, мимо глазеющего на посетителей ихтиозавра, мимо каменных аммонитов, мимо того уголка, где теперь располагалось кафе. Там, посреди всего и вся, ему наконец показалось, что он слышит знакомый звук. Словно по полу катился сосуд. Еле слышно позвякивая.

Звук исходил — или так ему казалось, поправил себя Билли — из-за служебной двери: за ней находилась лестница, ведущая вниз, на склад и в подвал. Он постоял у этой двери спиной к толпам посетителей, прислушиваясь, — но ничего не услышал. Затем набрал код на замке и спустился по лестнице.

Билли шел по лишенным окон подземным залам. Он уверял себя, что на самом деле ничего не слышал, что намек, который он искал, исходил изнутри его. Ну и ладно, сказал он себе. Помоги мне разобраться. Что я ищу? Чем ты — чем я — озабочен?

Встречавшиеся по пути охранники и кураторы поднимали руки в кратком приветствии. Комнаты и коридоры были заставлены промышленными полками, на которых стояли картонные коробки с надписями маркером; стеклянные ящики, как пустые, так и с избыточными экземплярами; невостребованная мебель. Там, под трубами отопления, рядом с высокими кирпичными стенами и колоннами, Билли снова услышал тот звук. Из-за угла. Он последовал за ним, как люди идут по хлебным крошкам.

Коридор выходил не в комнату, но в неожиданно большой проход. Там было полно таксидермического материала — этакий викторианский склеп. Со стен взирали головы млекопитающих, словно сотня Фаладов[6]; бизон, одеревеневший, как пожилой солдат, стоял рядом с гипсовыми игуанами и пестрым эму. Там же была чаща обработанных консервантами шей жирафов, головы которых образовывали крону.

Звон, треск. Под лампами дневного света чучела отбрасывали резкие тени. Билли услышал еще один слабый звук. Он донесся от стены, из глубины темного подлеска, образованного экземплярами.

Билли сошел с дорожки и начал продираться через неуступчивые древние тела, плечом прокладывая себе путь, все дальше углубляясь в рощицу животных останков. Поглядывая вверх, словно на птичек, он пробивался к беленой стене. Других звуков он не слышал — только шум собственных шагов и шорох от трения одежды о жесткие шкуры. Обогнув сложенные вместе части тела гиппопотама, Билли внезапно наткнулся на что-то такое, чего несколько секунд никак не мог осознать.

Стекло, старый стеклянный контейнер, из самых крупных. Цилиндр высотой ему по грудь, с крышкой и рубчатым основанием. Внутри — консервант цвета мочи и экземпляр, от которого Билли не отрывал взгляда. Существо, слитком большое для этого контейнера и грубо запихнутое внутрь. Частично ободранное, с глазами, с поднятыми и прижатыми к стеклу лапами, с лохмотьями кожи, свисающими, словно открытые крылья, — осмысляя все это, Билли отрицательно мотал головой.

То, что он принял за кожу, было изорванной рубашкой; то, что ему показалось ободранным, было безволосым и жирным; а то, что, господи чертов Иисусе, смотрело на него мертвым взглядом, согнувшись, прижавшись к искажающей очертания внутренности бутыли, было человеком.

Билли держался в стороне от полиции. Даже вызвал ее не он. В те первые, самые страшные, мгновения, когда он прорывался вверх по лестнице, неспособный дышать, о звонке и мысли не было. Вместо этого Билли подбежал к двум полицейским, охранявшим Дарвиновский центр, и завопил: «Быстро! Быстро!»

Их коллеги вскоре появились во множестве, оцепив большую часть музея и объявив ее запретной зоной. У Билли сняли отпечатки пальцев. Ему дали какао, чтобы шок побыстрее прошел.

Никто не задавал ему вопросов. Его отвели в конференц-зал и велели никуда не уходить, но никто не спросил, как он нашел то, что нашел. Билли ждал, сидя рядом с передвижным телевизором на высоком штативе, и слушал, как очищают музей от охваченных испугом посетителей.

В одиночестве он нуждался больше, чем в свежем воздухе. Он хотел, чтобы тело полностью прекратило панически дрожать, а потому сидел и ждал, как ему и велели. Очки у него запотевали при каждом глотке шоколада. Наконец открылась дверь, и в нее заглянул Бэрон.

— Мистер Харроу, — сказал Бэрон, качая головой. — Мистер Ха-арроу… Мистер Харроу, Билли, Билли Харроу. Чем же вы тут занимались, а?

Глава 5

Бэрон сел рядом с Билли, сочувственно похлопав его по плечу.

— Понимаю, тяжелое потрясение, — сказал он.

— Что за черт? — выдавил Билли. — Что за черт, как такое могло… Что вообще случилось?

— Выражение «лезть в бутылку» получает новый смысл, не правда ли? Извините, извините. Похоронный юмор. Защитный механизм. У вас был ужасный шок, уж я-то знаю. Поверьте.

— Что происходит? — спросил Билли. Бэрон не ответил. — Я видел Дейна.

— Что, правда? — медленно проговорил Бэрон. — Прямо сейчас?

— Я ехал домой. Прошлой ночью. На автобусе. Он был там. Должно быть, преследовал меня. Если только не просто… нет. Скорее всего, намеренно. Ему нетрудно выяснить, где я живу…

— Хорошо, хорошо, теперь послушайте…

— У меня такое чувство, будто я схожу с ума, — пожаловался Билли. — Даже до этого… До находки в подвале. Все время мне казалось, что меня преследуют. Я ничего не говорил, ведь это глупо, сами понимаете… — Окна внезапно задребезжали под порывом ветра. — Говорю вам, я теряю рассудок… Что там, внизу, случилось? Это все Дейн?

— Позвольте мне немного подумать, мистер Харроу.

— Когда я к вам приезжал, почему там был профессор психологии? Варди. Вот чем он занимается. Я навел справки. Да ладно, Бэрон, что вы так смотрите — пошарил в Сети, и только. Я и так понял, что он не коп.

— В самом деле? Через пару минут сможете выяснить у него самого.

— Он там был, потому что… Вы считаете меня сумасшедшим, Бэрон? — Последовала очередная пауза. — Думаете, это со мной происходит? Потому что, господи… — Билли судорожно перевел дух. — Вот прямо сейчас мне кажется, что у вас есть на это причины.

— Нет. Никто из нас не считает, что вы теряете рассудок. Скорее наоборот. — Бэрон глянул на часы.

Явился Варди с портфелем и на этот раз пожал Билли руку — слишком сильно и малоприятно.

— Уже видели? — спросил Бэрон.

— Очень похоже на то, чего мы ждали, — ответил Варди.

— Чего? — вскричал Билли. — Чего вы ждали? Вот именно этого?

— Мы обсудим это позже, — сказал Варди. — Мы обсудим это, Билли. А пока подождите. Как я понял, вы видели Дейна Парнелла.

Билли провел пятерней по волосам. Варди казался чересчур крупным для кресла, в котором сидел: он свел плечи, словно боясь рассыпаться. Они с Бэроном переглянулись — еще одна безмолвная беседа.

— Ну хорошо, — сказал Бэрон. — Давайте попробуем еще раз. Это Билли Харроу, куратор. Это Патрик Варди, профессор психологии Центрального Лондонского университета. Как я понял, это вы уже знаете.

— Да, как я и говорил, — пробормотал Билли. — Гугл-фу я владею прекрасно.

— Должен извиниться перед вами, мистер Харроу, — сказал Бэрон. — Я, э-э, предполагал, что вы недотепа, как большинство людей. Им даже в голову не приходит вбить наши имена в поиск.

— Ну и что вы знаете о нас? — спросил Варди. — Обо мне?

— Вы психолог. — Билли пожал плечами. — Работаете с копами. Насколько понимаю… Составляете психологические портреты, да? Как Крекер? Как в «Молчании ягнят»? — Варди слегка улыбнулся. — Тот бедолага в бутыли. Он не первый. Так? Думаю, так. Вы кого-то разыскиваете… Разыскиваете Дейна. Дейн — серийный убийца, вроде того. Вы расследуете его дело. И… о господи, ему нужен я, да? Он преследует меня. И это связано с…

Но он осекся. Какое отношение все это имело к спруту? Бэрон поджал губы.

— Не совсем так, — сказал Бэрон. — Не вполне.

Он рассек ладонями воздух и опустил их на столешницу, приводя в порядок невидимые мысли.

— Послушайте, мистер Харроу, — продолжал Бэрон. — Дело обстоит вот как. Сделайте шаг назад. Кому это вообще придет в голову — красть гигантского спрута? Пока не будем думать, как это сделали. Сейчас сосредоточьтесь на вопросе «зачем?». Кажется, вы сможете нам помочь, а мы сможем помочь вам. Я не говорю, что вы в опасности, но…

— О господи…

— Билли Харроу, выслушайте меня. Вам надо знать, что происходит. Мы решили рассказать вам всю историю целиком. И это секрет. На этот раз, пожалуйста, храните его. Обычно мы ни с кем так не откровенничаем. Это поможет вам понять, что к чему. И если совсем уж откровенно, думаем, это поможет и нам.

— Зачем я нужен Дейну? — спросил Билли.

— Как вы знаете, я не вел это дело с самого начала. Скажем так: в определенных случаях звучат определенные сигналы. Когда происходят определенные виды преступлений. Возьмем исчезновение вашего спрута. Плюс те обстоятельства случившегося в подвале, которые… имеют значение. К примеру, тот факт, что диаметр отверстия сосуда недостаточно велик для того джентльмена.

— Что?

— Но что действительно привлекло наше внимание, — сказал Бэрон, — отчего зазвенел мой колокольчик — в буквальном смысле, на столе я держу колокольчик, — так это ваша картинка.

Варди вытащил из портфеля фотокопию звездочки, несуразно увеличенной.

— Я знаю, что это такое, — сказал Билли. — Кубодэра и Мори…

— Итак, — сказал Бэрон, — я возглавляю специальное подразделение.

— Какое?

Варди бросил через стол другую бумагу. Это был все тот же знак: десять распростертых щупалец, два длиннее остальных. Но рисунок был выполнен другой рукой. Углы между щупальцами и их длина слегка отличались.

— Этому рисунку чуть больше месяца, — сказал Бэрон. — Ночью взломали книжный магазин и кое-что вынесли. Тип с этой булавкой появлялся там за пару дней до кражи. Ничего не купил, осматривался, нервничал.

— Если бы вопрос стоял о паре подростков в майках «Повинуйся гиганту», мы бы не беспокоились, — быстро произнес Варди своим глубоким голосом. — Это не какой-нибудь чертов мем. Хотя не исключено, что все идет к тому, и тогда дело здорово осложнится, благодарю покорно, — (Билли моргнул.) — Вы хорошо разбираетесь в граффити? Вдруг начали появляться. Скоро это будет на стикерах, на фонарных столбах, на рюкзаках студентов. Дело оборачивается так, что это, — он щелкнул пальцем по рисунку, — соответствует духу времени.

— Полностью, — подтвердил Бэрон.

— Но это пока в будущем, — сказал Варди. — Поэтому, когда штуковина появляется дважды, мы принюхиваемся к узору.

— Парень, которого ограбили, — стал объяснять Бэрон. — Это на Черинг-Кросс-роуд. Куча разного хлама и немного настоящего антиквариата. В ту ночь умыкнули шесть книг. Пять только что поступили. Стоят две, ну от силы три сотни фунтов. Все они лежали на столе у витрины и ожидали сортировки. Сначала хозяин думал, что это и все. Но потом он проверил запертые шкафы — в одном разбито стекло и чего-то недостает на верхней полке. — Бэрон воздел палец вверх. — Что-то вытащили из пачки старых академических журналов. Парень выяснил, что именно. — Бэрон опустил взгляд и с трудом прочел: — For-hand-linger… ved de Scandinav — как-то так. За тысяча восемьсот пятьдесят седьмой год.

— Как у вас с датским, Билли? — спросил Варди. — Колокольчики не звенят?

— Какой-то гаденыш хочет сделать вид, будто прихватил то, что подвернулось под руку, — сказал Бэрон. — Он цапает книги с прилавка, но потом пробегает метров шесть по коридору, находит определенный шкаф, определенную полку, разбивает определенное стекло и берет определенную книгу. — Бэрон потряс головой. — А именно — этот журнал. Вот как обстояло дело.

— Мы запросили Датскую королевскую академию о его содержании, — добавил Варди. — Он слишком стар, чтобы светиться в базах данных.

— Если честно, в то время мы не придавали этому особого значения, — сказал Бэрон. — Дело не было приоритетным. Нам его передали только потому, что мы несколько раз кое-где видели этот символ. Из Копенгагена прислали содержание, однако ничего не прояснилось. Но когда мы услышали, что этот символ видели здесь, и узнали, что именно здесь произошло, одна из статей того журнала немедленно вспомнилась.

— Со страницы сто восемьдесят второй по сто восемьдесят пятую, — добавил Варди.

— По-скандинавски я и пробовать не буду, — сказал Бэрон, читая. — Blaeksprutter, так это звучит на их языке. Перевод: Япетус Стенструп. «Некоторые особенности гигантских спрутов Атлантики».

— Итак, что мы имеем? — подвел итог Бэрон. — За несколько недель до похищения вашего спрута кто-то умыкнул журнал на датском с этой статьей.

— Об авторе вы, должно быть, слышали, — заметил Варди.

Билли сидел с открытым ртом. Да, он слышал. Вид назывался Architeuthis dux, но род носил имя того, кто впервые осуществил его классификацию: Architeuthis Steenstrup.

— Далее, — сказал Варди. — Два преступления, объединенные сомнительной булавкой, — это еще не заговор. Однако два преступления — теперь уже три, с этим парнем в подвале, — объединяют булавка и гигантский спрут. А посему наш радар и впрямь готов загудеть.

— Нас интересуют как раз дела такого рода, — сказал Бэрон.

— Нас? — спросил, помолчав, Билли. — Кого это — нас?

— ПСФС.

— Это что?

Барон скрестил руки на груди.

— Помните секту Новых Розенкрейцеров? — спросил он. — Похитили девушку в Уолтемстоу. — Бэрон указал на Варди. — Он их нашел. И он же, как вы назвали бы это, консультировал нас в деле о взрывах седьмого июля[7]. Вот такого рода делами мы занимаемся.

— Какого еще рода?

— Ну ладно, ладно, — сказал Бэрон. — У вас такой голос, словно вы сейчас расплачетесь.

Варди протянул Билли лист бумаги — как ни странно, свое резюме. Его работа на соискание ученой степени была по психологии, но магистерская диссертация — по теологии. Первая научная степень. Билли нацепил очки, просмотрел список публикаций и занимаемых должностей.

— Вы что, редактор «Журнала исследований в области фундаментализма»? — спросил он. Это была проверка.

— ПСФС — это отдел Преступлений, Связанных с Фундаментализмом и Сектами, — сказал Бэрон.

Билли уставился на него, на Варди, затем снова на его резюме.

— Значит, составляете психологические портреты, — сказал он. — Членов разных сект.

Варди позволил себе улыбнуться.

— Существуют… — Бэрон считал на пальцах, — «Аум Синрикё»… Секта Возвращенцев… Церковь Христа-охотника… Кратосиане, некоторые из них обосновались неподалеку… Знаете о всплеске насилия, связанного с культами, за последнее десятилетие? Разумеется, нет, потому что если это не взрыв, не «Аль-Каида» и ей подобные, то в новостях даже не проскальзывает. Но «Аль-Каида» нас тревожит меньше всего. А не слышали вы о нас отчасти потому, что мы хорошо справляемся со своей работой. Поддерживаем безопасность. Вот почему вам предложили помалкивать. Но вы кому-то что-то сказали. Что, во-первых, не следовало делать, и, во-вторых, даже странно, что у вас получилось. Придется Коллингсвуд попросить вас чуть настойчивее. Не то чтобы мы и впрямь засекречены. «Правдоподобное отрицание» — не лучшая стратегия в наши дни. Скорее, «правдоподобное отсутствие интереса». Все должны отзываться о нас так: «ПСФС? С какой стати вы вообще о них спрашиваете? Тупость, бессмыслица, достали уже…» — Он улыбнулся. — Ну, вы меня поняли.

Билли слышал разговоры полицейских в коридорах музея. Звонили телефоны.

— Значит, — сказал он наконец, — вы занимаетесь культами. Но какое отношение имеет это к тому бедолаге? И ко мне?

Варди запустил какой-то видеофайл и поставил свой ноутбук так, чтобы экран видели все трое. Кабинет, аккуратный стол, настенные полки с книгами, принтер и системный блок. В комнате сидели Варди, который повернулся на три четверти к камере, и еще кто-то, спиной к ней. Все, что было видно, — это прилизанные редеющие волосы и серая куртка. Цвета были не ахти.

«…так, — сказал человек с невидимым лицом. — Я выполнил задание с той компанией в Эппинге, они, по-моему, обычные замшелые маньяки, бла-бла-бла, не очень интересно, не буду попусту отнимать у вас время».

«Как насчет этого?» — сказал видео-Варди, протягивая лист бумаги, на котором Билли различил тот символ, что самолично нарисовал.

Его собеседник наклонился. «А, верно, — сказал он. Его речь была задыхающимся конспиративным гудением. — Это — тевты, тевтисы. Нет, я их не знаю. Тевтисы, они новые, я видел их очень мало, разве что они повсюду малюют вот такое. Знак, знак. Вы бывали в Кэмдене? Видел там это и подумал, кое-что разузнаю, но они странные, приветливо машут ручкой, а потом их не найти. Вот так. Они что, скрываются?»

«А они скрываются?» — спросил видео-Варди.

«Ну, об этом вы мне скажите, вы мне скажите. Я не могу до них добраться, а вы меня знаете, так что, сами понимаете, это ужасно меня изводит, вот оно как».

«Догматы?»

«Да, вы меня поняли. Что я слышал, — таинственный собеседник пальцами изобразил распускание слухов, — и все, что могу вам сообщить, это то, что они толкуют о тьме, о подъеме, о выныривании, о хватании, вот. Они любят это хватание, таткильные штучки…»

«Что?»

«Таткильные, таскальные, где ваш греческий, профессор? Альфа, фи, эта, тэта, татильные, если хотите, трогательные, трогающие, а, вот как оно говорится — тактильные ощущения, да, вот так».

Варди остановил картинку.

— Это своего рода внештатный исследователь-ассистент. Фан. Он коллекционер.

— Чего? — спросил Билли.

— Религий. Культов.

— Как, черт возьми, можно коллекционировать культ?

— Присоединяясь к нему.

За окном видны были неистово мечущиеся под ветром конечности деревьев. В зале ощущалась духота. Билли отвернулся от наружного света.

Человек на экране — не единственный, сказал Варди. Маленькое племя одержимых. Типы, помешанные на ересях, собирающие верования с такой же ненасытностью, как какие-нибудь Ренфилды. На этой неделе они приверженцы Червя-Спасителя, на следующей — Опус Деи или Бобо-Дредов. Им свойственны религиозное рвение и внезапные кратковременные вспышки искренности, из-за чего их охотно принимают в неофиты. Некоторые из них цинично занимаются этим ради зарубки на столбике кровати, другие пару-тройку дней пребывают в твердой, железобетонной, уверенности в том, что уж это отличается от всего остального, пока собственная натура не берет верх, — тогда они со снисходительным смешком изгоняют сами себя.

Для обмена знаниями они собираются за кальяном в кафешках на Эджвер-роуд, в пабах у Примроуз-Хилл или в местечке под названием Альмаган-Ярд. По большей части заведения, где они любят зависать, располагаются на улицах-ловушках, сказал Варди. Они обмениваются тайнами сектантов, словно картами из игры «Чья возьмет».

«Ну и как у вас со светопреставлением?» — «Ну, вселенная — это листок на древе времени, который с наступлением осени скукожится и упадет в ад». Восхищенный шепоток. «Мм, чудно. Мои новые собратья говорят, что муравьи съедят солнце».

— Понимаете, он хочет стать одним из этих «тевтисов», — сказал Варди. — Для полноты коллекции. Но не может их найти.

— Что такое «улица-ловушка»? — спросил Билли, но его вопрос проигнорировали.

— Тевтисы, — сказал Бэрон. — Смекаете? Харроу, сядьте. — Билли поднялся и направился было к двери. — Тевтисы, — повторил Бэрон. — Доходит? Те-те-те-тевтисы.

— С меня хватит, — сказал Билли.

— Сядьте, — сказал Варди.

— Мы — летучий отряд по борьбе с кровавыми культами, — сказал Бэрон. — Как по-вашему, почему нас привлекли к этому делу? Кто, по-вашему, виноват в том, что происходит?

— Тевтисы, — сказал Варди, улыбнувшись. — Поклонники гигантского спрута.

Глава 6

— Та статья в украденном журнале, — сказал Бэрон; Билли по-прежнему стоял, держась за дверную ручку. — Именно в ней старик Япетус впервые поименовал архитевтиса. Можно, конечно, раздобыть ксерокопию, но оригиналы — это нечто особенное, не так ли?

— Он там доказывал несостоятельность фольклора, — сказал Варди. — Вся статейка состоит в осмеянии какой-то сказочки, а затем автор заявляет: «Нет-нет, господа, этому есть рациональное объяснение». Можно сказать, что именно здесь морское чудовище встречается… — Он обвел рукой вокруг. — С современным миром. — Словесное ударение выражало насмешку. — Из небылицы в науку. Конец старого порядка. Правильно?

Писхолог отрицательно покачал пальцем. Бэрон смотрел на него снисходительно.

— Смерть легенды? — продолжил Варди. — Потому что он дал ей название? Он заявил, что это ар-хи-тев-тис. Не «огромный» спрут, Билли. Не «большой» и даже не «гигантский». «Правящий». — Он моргнул. — Спрут правит? Что, старина Япетус этим доказал свою верность Просвещению? Он всунул его в таксономию, да, но в каком качестве? В качестве чертова демиурга. Он был пророком. Под конец лекции знаете, что он делал? В артистизме он не уступал Билли Грэму. Выносил сосуд, в котором было — что? Клюв. — Варди щелкнул пальцами. — Гигантского спрута.

Свет угасал: надвигался облачный покров, словно призванный драмой. Билли не сводил взгляда с Варди, держа очки в руке, так что Варди был слегка подернут дымкой. На самом деле Билли уже слышал эту историю или же ее общие контуры: анекдот, рассказанный в лекционном зале. Когда выпадала возможность, лекторы, красуясь чужими заслугами, норовили приправить теории своих предшественников чем-нибудь остреньким. Рассказывали анекдоты об эрудите Фарадее; читали до боли грустное письмо Фейнмана, адресованное умершей жене; расписывали щегольство Эдисона; превозносили мученичество Кюри и Богданова из-за их утопических исследований. Стенструп тоже входил в эту лихую компанию.

Судя по голосу Варди, он буквально видел представление, устраиваемое Стенструпом. Как будто он смотрел на черную, похожую на оружие штуковину, которую Стенструп извлекал из сосуда. Часть левиафана, больше смахивающую на инструмент внеземной конструкции, чем на чей-либо рот. Законсервированную, драгоценную, очевидную, как палец какого-нибудь святого. Что бы ни утверждал сам Стенструп, его бутыль была мощевиком.

Билли потряс головой. У него звенело в ушах.

— И вот за это, — сказал Бэрон с изумлением в голосе, — профессору платили.

— Вот чем занимаются наши воры: созданием библиотеки, — заявил Варди. — Готов поспорить на кругленькую сумму, что за последние несколько месяцев были похищены работы Веррилла, Риччи, Муррея и других, знаете ли, классиков тевтической литературы.

— Господи, — поразился Билли. — Откуда вам столько известно?

Варди отмахнулся от его вопроса — в буквальном смысле, рукой, — словно от насекомого.

— Уж так он устроен, — сказал Бэрон. — От зеро до гуру за сорок восемь часов.

— Давайте двигаться дальше, — предложил Варди.

— Значит, — поинтересовался Билли, — вы считаете, что эти сектанты похитили книгу, забрали спрута и убили того парня? А теперь им нужен я?

— Разве я такое говорил? — возразил Варди. — Не уверен, что эти спрутисты вообще что-то делали. Кое-что не складывается, если честно.

При этих словах Билли делано рассмеялся:

— Вы так думаете?

Но Варди, не обращая на него внимания, продолжал:

— Однако какое-то отношение это к ним имеет.

— Да ну. Это же чушь собачья. Поклонение спруту? — простонал Билли молящим голосом.

Маленькая комната казалась ловушкой. Бэрон и Варди наблюдали за ним.

— Бросьте, — сказал Варди. — Верить можно во что угодно. Поклоняться можно любому предмету.

— Не хотите же вы сказать, что все это только совпадение? — добавил Бэрон.

— Ваш спрут просто исчез, да? — сказал Варди.

— И никто за вами не следит, — сказал Бэрон. — И никто ничего не делал с тем бедолагой в подвале. Самоубийство посредством бутыли.

— И вы, — проговорил Варди, пожирая Билли глазами, — не чувствуете, что в мире что-то идет не так, прямо сейчас. А, все-таки чувствуете, так? Вижу-вижу. Вам хочется услышать об этом.

Пауза.

— Как они это сделали? — спросил Билли.

— Иногда не стоит слишком задаваться вопросом «как?», — сказал Бэрон. — Иногда происходят вещи, которых происходить не должно, и тогда этот вопрос — лишнее препятствие. Но если задать себе вопрос «зачем?», можно продвинуться вперед.

Варди подошел к окну и встал против света, сделавшись темным силуэтом. Билли не мог понять, смотрит ли тот на него или же глядит наружу.

— Духовные дела — всегда колокола. И ладан — рядом, — произнес Варди, укрываясь во мгле. — Всегда — высокая церковь. Они могут… отринуть все мирское, — он словно попробовал на вкус помпезность этой фразы, — но у таких сект, как эта, есть только обряды да иконы. Вот в чем дело. Лишь у немногих культов была своя реформация. — Варди вышел из ослепительного прямоугольника окна. — Или же, если она случается, — привет вам, бедные недоноски из Свободной зоны, — тут же собирают Тридентский собор, и старый порядок жалит снова. Им и впрямь необходимы свои святыни.

Он покачал головой. Билли расхаживал между афишами, дешевыми картинами и приколотыми к стене сообщениями, которыми обменивались незнакомые ему коллеги.

— Если поклоняешься этому животному… Выражу эту мысль попроще, — сказал Варди. — Вы, ваш Дарвиновский центр… — Билли не понял, к чему эта язвительность. — Вы и ваши коллеги, Билли, выставили Бога на всеобщее обозрение. Что делать истово верующему, как не освободить его? Грозный Бог-охотник лежит, замаринованный, в аквариуме. Можете себе представить, как это обыгрывается в псалмах. Как описывается в них Бог.

— Все верно, — согласился Билли. — Только знаете что? Мне, право же, надо выбраться отсюда.

— «Он движется во тьме, изливая в чернильный мрак собственные чернила». — Варди, казалось, кого-то цитирует. — Как-то так. Или следует сказать: «Черное облако, плывущее в воде, и без того черной»? Вот вам, Билли, загадка, настоящий коан. У этого тактильного Бога столько же щупалец, сколько у нас пальцев, и совпадение ли это? Именно так, — добавил он более будничным голосом, — все это и работает, понимаете?

Бэрон жестом подозвал Билли к двери.

— У них должны быть стишки о его клюве, — сказал Варди у них за спиной. — Пасть твердая небесной птицы в океанических глубинах. — Он пожал плечами. — Как-то так. Вы полны скептицизма? Наоборот: это идеальный бог, Билли. Это, чтоб ему, самый отборный бог, самый подлинный, самый подходящий для нашего времени, для текущего момента. Потому что он ни хрена не похож на нас. Совсем чужой. Старый бородатый задира никогда не выглядел убедительно, правда?

— Для тебя — вполне убедительно, старый ты лицемер, — добродушно отозвался Бэрон. Билли проследовал за ним в коридор.

— Они благоговеют перед ним, — говорил Варди, идя за ними. — Им нужно избавить его от оскорблений. Сильно подозреваю, что ваша веселая привязанность и есть такое оскорбление. Готов поспорить, у вас есть для него кличка. — Он склонил голову. — Спорим, вы зовете его Арчи? Вижу, так и есть. Разве может верующий допустить такое?

Они шагали по коридорам музея, Билли не имел ни малейшего представления, куда именно. Он ощущал себя совершенно неприкаянным. Его там как будто и не было. Навстречу никто не попадался. Темные дебри музея смыкались у него за спиной.

— Как вы?.. Чем именно вы занимаетесь? — спросил он у Варди, когда тот вздохнул, погруженный в свои плодотворные раздумья. Как же это называется? — спрашивал Билли и у самого себя. Восстановительный интеллект, берсеркерское сопоставление понятий, способность увидеть в мелочах сначала схемы, затем соответствия, затем причинно-следственные связи и побочные смыслы.

Варди позволил себе улыбнуться.

— Паранойей, — сказал он. — Теологией.

Они подошли к выходу, которым Билли никогда не пользовался, и у него перехватило дыхание от холодного воздуха. День неистовствовал: деревья изгибались под ветром, облака мчались, словно спеша по заданию. Билли сел на каменные ступеньки.

— Значит, тот несчастный в подвале… — начал он.

— Пока непонятно, — сказал Варди. — Оказался на пути. Сектант, охранник, жертва, что-то такое. Я говорю сейчас об очертаниях этого чего-то.

— Вас это никаким боком не касается, — заметил Бэрон. Сунув руки в карманы, он адресовал свои реплики одному из животных, изображенных в каменной кладке здания. Ветер трепал Билли за волосы, теребил одежду. — Вам не следует ни о чем таком беспокоиться. Но вот интересная штука. Появление Парнелла в автобусе, внимание, которое вам уделяют… Мне кажется, что по каким-то причинам они просто… заметили вас, мистер Харроу.

Он посмотрел Билли в глаза. Тот дернулся под его пристальным взглядом и стал озираться, вглядываясь в прилегающий к музею парк, в улицу за воротами, в шевеление растительности. Порывы ветра гнали по тротуару мусор, который крался, точно донная рыба.

— Вы участник заговора, из-за которого их Бог угодил в ловушку, — сказал Варди. — Но это не все. Вы больше всех знаете о спруте, мистер Харроу. Кажется, вы превратились в подозрительно интересного человека. Для них вы — подозреваемый.

Теперь он стоял между Билли и ветром.

— Вы обнаружили, что он исчез, — продолжил Варди. — Вы же его туда, собственно, и поместили. Вы волшебно препарируете моллюсков. — Он пошевелил пальцами. — Теперь вы обнаруживаете этого мертвяка. Разве удивительно, что они вами интересуются?

— У вас в последнее время такое чувство… будто что-то происходит, — сказал Бэрон. — Правильно?

— Что со мной творится? — Билли удалось проговорить это спокойным голосом.

— Не тревожьтесь, Билли Харроу. Ваши ощущения — следствие проницательности, а не паранойи. — Бэрон повернулся, созерцая Лондон, и куда бы он ни смотрел, задерживаясь на каком-то участке черноты, Билли устремлял свой взгляд туда же. — Что-то в нашем мире не так. И он обратил внимание на вас. Наш мир — не всегда лучшее место для пребывания.

Среди этого внимания со стороны мира Билли чувствовал себя маленькой жертвой.

— Чего вы хотите добиться? — спросил он. — То есть понятно: выяснить, кто убил того парня. Правильно? Но как насчет меня? Собираетесь ли вы вернуть спрута?

— Собираемся, — подтвердил Бэрон. — В конце концов, кражи с культовыми целями тоже входят в нашу компетенцию. А теперь еще и это убийство. Да. И ваша безопасность, должны сказать, немало нас заботит.

— Чего они хотят? И какова роль Дейна? И потом, вы ведь секретный отряд, верно? Почему же вы мне это рассказываете?

— Понимаю, понимаю, вы оказались слишком на виду, — сказал Бэрон. — В центре внимания. У нас есть способы вам помочь. А вы сможете помочь нам.

— Нравится вам или нет, но вы уже в это втянулись, — сообщил Варди.

— У нас есть предложение, — сказал Бэрон. — Давайте-ка пойдем обратно в тепло, в Дарвиновский центр. Там на столе лежит план, а еще вам надо кое с кем повидаться.

Глава 7

Помещения вокруг них ерзали так, словно капризные genii loci[8] устраивались в них поудобнее. Билли чувствовал свою никчемность. Что он слышал? Позвякивание стеклянного сосуда, катящегося куда-то вне поля зрения? Постукивание вроде костяного?

Двое полицейских в форме, охранявших аквариумный зал, не проявили к Бэрону сколько-нибудь заметного почтения.

— Заметили, а? — вполголоса сказал Бэрон Билли. — Сейчас они обмениваются шуточками насчет того, что означает ПСФС. Первые две буквы всегда истолковывают как «Проклятые Сумасшедшие».

Внутри обнаружилась все та же надменная молодая особа, взглянувшая на Билли, пожалуй, чуть дружелюбнее, чем прежде. Форма женщины выглядела все так же небрежно. На том столе, где больше не было спрута, лежал ее раскрытый ноутбук.

— Порядок? — спросила она, шуточно отсалютовав Бэрону и Варди и задрав бровь при виде Билли. Одной рукой она вводила какой-то текст.

— Меня зовут Билли.

«Да неужто?» — прочел он в глазах женщины.

— Есть след, босс, — обратилась та к Бэрону.

— Билли Харроу, констебль Кэт Коллингсвуд, — представил их друг другу Бэрон.

Женщина щелкнула то ли языком, то ли жевательной резинкой и повернула свой ноутбук, но Билли все равно не было видно.

— Ничего себе шип, — пробормотал Варди.

— При забастовке и прочих нынешних делах такой херомантии как-то не ждешь, — сказала она.

Варди долго осматривал зал, словно мертвые животные были в чем-то виноваты.

— Хотите, расскажу об этих штуках? — предложил Билли.

— Нет-нет, — задумчиво произнес Варди и подошел к сельдяному королю, пойманному несколько десятилетий назад, а затем осмотрел древнего детеныша аллигатора. — Ба, — сказал Варди и стал перемещаться по залу. — Ба! — резко повторил он, дойдя до шкафа, посвященного «Биглю».

Лицо его стало неузнаваемым.

— Это они, — сказал он чуть погодя.

— Да, — подтвердил Билли.

— Боже мой, — тихо проговорил Варди. — Боже мой.

Он наклонился вплотную к экспонатам и долгое время читал этикетки. Наконец он присоединился к Коллингсвуд, которая прогоняла через компьютер какую-то информацию, но долго еще оглядывался на шкаф. Коллингсвуд проследила за его взглядом.

— Ну да, — сказала она, повернув голову к бутылям. — Об этом я и толкую.

— Это с вами мне надо было повидаться? — спросил Билли.

— Да, — сказала она. — Со мной. Пойдемте в паб.

— Э-э… — Билли опешил. — Не думаю, чтобы это входило в мои планы…

— Выпить — как раз то, что вам нужно, — возразил ему Бэрон. — Как раз то самое. Идете? — спросил он у Варди.

Психолог помотал головой.

— Я неубедителен.

Взмахом руки он выпроводил их всех из зала.

— He-а, — сказала Коллингсвуд Билли. — Он преувеличивает. Не то чтобы он не интересовался этой, как ее, убедительностью, сечешь? Он интересуется ею. Как чем-то в бутыли.

— Идемте, Билли, — позвал его Бэрон. — Выпейте за счет лондонской полиции.

Когда они вышли наружу, мир раскачивался. Слишком много людей разговаривали в слишком многих закутках на углах улиц, слишком много делалось попыток что-то предрешить, а небо что-то укрывало. Коллингсвуд хмурилась, глядя на тучи, словно ей не нравился их язык. Темный паб был украшен старыми дорожными знаками и копиями древних карт. Они уселись подальше, в уголке. Но все равно посетителям, потрепанным чудакам вперемешку с офисными работниками, сделалось явно не по себе из-за Коллингсвуд с ее формой, пускай и расхлябанного вида.

— Итак… — выдавил из себя Билли, не зная, что сказать.

Кэт безмятежно наблюдала за ним, пока Бэрон ходил к стойке. Она предложила ему сигарету.

— По-моему, здесь не курят, — заметил Билли.

Коллингсвуд посмотрела на него и прикурила, тут же окутавшись эффектными волнами дыма. Билли ждал.

— Итак, — произнес Бэрон, когда принес выпивку. — Варди вы слышали. Парнелл и его тевтисы не спускают с вас глаз. Стало быть, вы находитесь не в самом безопасном положении.

— Но я ни при чем. Вы же знаете.

— Неважно, — сказал Бэрон; Билли удивлялся, насколько его поражает вид Кэт Коллингсвуд в полицейской форме, курящей и пьющей. — Значит, по порядку. Так вот, Варди… Вы видели его за работой. Знаете, чем он занимается. Несмотря на весь наш опыт, в этом деле нам требуется дополнительная информация. От специалиста. Вроде вас. Мы имеем дело с фанатиками. А фанатики — они всегда эксперты. Поэтому нам нужны свои эксперты. Здесь и начинается ваше участие.

Билли уставился на него в недоумении, даже коротко рассмеялся.

— Я все гадал, не скажете ли вы чего-нибудь в таком духе. Да бросьте!

— Никто из нас ни хрена не знает о гигантском спруте, — сказала Коллингсвуд. Произнесенное с саркастическим лондонским прононсом слово «спрут» прозвучало нелепо. — Нам на него глубоко плевать, само собой, но ты же понимаешь.

— Ну и прекрасно, тогда оставьте меня в покое, — отрезал Билли. — Все равно я никакой не эксперт.

— Да ладно, не будь таким занудой.

— Речь не только о книжной премудрости, Билли, — заметил Бэрон. — Я этих сектантов очень даже уважаю. А по их мнению, вы — нечто из ряда вон, и это говорит о многом, что бы вы сами ни думали. Помните, как вы встретили Дейна Парнелла? Насчет автобусного окна помните?

— Что именно? — поинтересовался Билли. — Что оно было разбито?

— Вы видели, как оно разбивается. Как, по-вашему, такое случилось? — Бэрон помолчал, придавая весомости своему вопросу. — Из-за особенностей работы в ПСФС… нам необходим более тонкий подход, чем остальным подразделениям. Для нас удобнее держать внештатных сотрудников.

— Вы что, в самом деле пытаетесь меня завербовать?

Билли не верил своим ушам.

— Это дает определенные привилегии, — заверил его Бэрон. — Обязанностей немного. Государственные тайны, всякая всячина. Кое-какие деньжата. Не такая уж серьезная прибавка к зарплате, если честно, но на пиццу-другую хватит.

— А вот скажите, в ПСФС у кого-нибудь, — перебил его Билли, — есть хоть капелька здравого смысла? — Он окинул своих собутыльников затуманенным взором. — Не ожидал, что сегодня меня станут вербовать.

— И не кто-нибудь, а легавые, — сказала Коллингсвуд и слегка ухмыльнулась, выпуская дым; никто так и не попросил ее не курить.

— Мы хотим, чтобы вы были на нашей стороне, Билли, — сказал Бэрон. — Вы могли бы помочь Варди. Вы читали книги по этой теме. И вы разберетесь со спрутом. Мы всегда начинаем расследование с религиозных вопросов, но тут нам придется углубиться в биологию. Должен вам сказать… — Бэрон поерзал, словно готовясь изречь что-то неприятное, — вы, наверное, слыхали старое правило: если ищешь, кто это сделал, начинай с того, кто нашел тело. А у вас был доступ к аквариуму.

У Билли расширились глаза. Он начал подниматься. Бэрон со смехом потянул его за пиджак, заставив сесть.

— Садитесь уже, олух этакий, — велел он. — Я просто говорю, что при желании мы могли бы подойти к этому совсем с другой стороны. Выяснить, где вы были той ночью, и так далее. Но вы мы с вами можем помочь друг другу. Нам нужна ваша интуиция, а вам — наша защита. И все в выигрыше.

— Зачем же тогда вы мне угрожаете? И нет у меня никакой интуиции, я уже говорил…

— Вы хотите сказать, — перебил его Бэрон, — что не ощущаете гигантскую силу воздействия этой штуковины?

— Вы про головоногое?

— Про архи, черт бы его побрал, тевтиса, да. Про гигантского спрута. Про эту штуку в огромной посудине. Именно. Ее унесли. Была да сплыла. Вас и впрямь удивляет, что кто-то может поклоняться спруту? У вас есть соображение получше? Вы теперь понимаете, что к чему. Не хотите узнать больше? И каковы здесь ставки?

— Новая жизнь. И новые цивилизации, — сказала Коллингсвуд. Она поправляла макияж, глядя в карманное зеркальце.

— Долбаный ад, — сказал Билли, качая головой.

— He-а, — отозвалась Коллингсвуд. — Этим занимается другой отдел.

Билли закрыл глаза и снова открыл — стаканы со звоном задрожали на столе. Коллингсвуд и Бэрон переглянулись.

— Как, он только что?.. — сказала Коллингсвуд и снова посмотрела на Билли, на этот раз с интересом.

— Мы знаем, что вы нервничаете, — осторожно проговорил Бэрон. — Это делает вас прекрасным кандидатом…

— Нервничаю? — Билли подумал о человеке, засунутом в бутыль. — Что ж, можно и так сказать. И теперь вы хотите, чтобы я собирал для вас материал? Так, что ли?

— Для начала.

— Я так не думаю. Лучше пойду домой и забуду обо всем этом.

— Правильно, — сказала Коллингсвуд, затягиваясь. Низкий свет поблескивал на золотом шитье ее формы. — Как будто ты сможешь об этом забыть. Как будто обо всем этом можно забыть. — Она раскачивалась на стуле. — Удачи тебе, братан.

— Никто не сомневается, что так для вас было бы лучше, — согласился Бэрон. — Но увы, ни у кого из нас нет выбора. Даже если вы не заинтересованы в этом деле, оно заинтересовано в вас. Давайте держать это в уме. Понимаете, Билли, наше подразделение, ПСФС, уже должно было потерять актуальность. Его создали незадолго до двухтысячного года — сляпали на скорую руку из пары прежних. Мы ожидали, что по случаю миллениума какие-нибудь психи-фанатики подожгут Парламент, принесут Чери Блэр в жертву своим козлиным повелителям или еще что-нибудь.

— И ничего такого не случилось, — сказала Коллингсвуд.

Она проделывала со своей сигаретой французские дыхательные штучки. Билли это казалось отвратным, но он не мог отвести взгляд.

— Совсем ни хрена, — подтвердил Бэрон. — Немного тупого мудозвонства, и все. Но крупного взрыва… скажем так, миллениумизма, которого мы ожидали, так и не произошло.

— Тогда — не произошло, — согласилась Коллингсвуд.

— А ты что, и миллениум помнишь? — подначил ее Билли. — Ты смотрела разве что «Телепузиков»?

Коллингсвуд усмехнулась.

— Она права, — сказал Бэрон. — Эту хрень отложили. Она вынырнула позже. И мы оказались страшно загруженными. Мне-то наплевать, чем занимаются в этих сектах, лишь бы не высовывались. Пусть раскрашиваются синей краской, пусть дрочат на кактусы, только за закрытыми дверьми и чтоб не трогали нормальных людей. Живи сам и давай жить другим. Но беда совсем не в этом. — Каждое следующее слово он сопровождал постукиванием по столу. — Все эти группы талдычат о светопреставлениях, апокрифа…

— В сухом остатке всегда одно и то же, — заявила Коллингсвуд.

— Ну да, — согласился Бэрон. — В любой священной книге нас занимает прежде всего последняя глава.

— Иоанн долбаный Богослов, — сказала Коллингсвуд. — Раз, два, три.

— Моя коллега имеет в виду, — пояснил Бэрон, — что нахлынула целая волна Святых Иоаннов. Эсхатологическая эпидемия. Мы живем, — произнес он скучнейшим голосом, без всякого намека на юмор, — в эпоху концов света. И каждый предлагает свой вариант.

— Рагнарёк, Пляска Духа, — стала перечислять Коллингсвуд. — Кали-юга, Кияма и так далее.

— Вот к этому люди и тянутся, — сказал Бэрон. — Рынок светопреставления перенасыщен. Из ересей наибольшим спросом пользуется Армагеддон.

— Долгое время это было только болтовней, — заметила Коллингсвуд. — Но с какого-то момента кое-что и впрямь стало происходить.

— И каждый настаивает на том, что случится именно его апокалипсис, — сказал Бэрон. — Что ведет к неприятностям. Ведь любая секта борется за свою версию.

— Кое-что и впрямь стало происходить? Как это? — спросил Билли.

Но голова у него шла кругом, а невозможные события оказались вопиющим фактом, и сарказм, который он попытался вложить в свои слова, пропал впустую. Коллингсвуд ткнула пальцами в воздух и потерла ими — так, словно мир оставил на ней свой осадок.

— Тревожно, когда они в чем-то соглашаются, — сказала она. — Пророки. Даже если — особенно если — они по-прежнему расходятся в частностях. Слыхали о резне в Ист-Сайде, что устроили отморозки в капюшонах? — Она покачала головой. — Братство Вульпуса наехало на друидов. Мерзопакость. Серпы, они того, острые. И все из-за того, как именно кончится мир.

— Мы перегружены, Харроу, — сказал Бэрон. — Конечно, мы и другими делами занимаемся: жертвоприношениями младенцев, жестоким обращением с животными. Но главные события связаны со светопреставлением. Нам все труднее справляться с апокалиптиками, которые мочат друг друга, — вздохнул он. — Я разговариваю с вами открыто. Особенно сейчас, когда произошло что-то настолько крупное. Поймите правильно — у меня не больше времени на бумажки с предсказаниями, чем у вас. И однако, недавно половине пророков в Лондоне стало известно — известно, — что мир близится к концу. — По его голосу не было заметно, чтобы он насмехался над предсказателями. — И я сперва ни черта не понимал, а потом все вдруг стало куда более ясным. Примерно в то время, когда произошло… сами знаете что.

— Когда твоего спрута увели, — уточнила Коллингсвуд.

— Это не мой спрут.

— Нет, твой. И нечего скромничать. — При этих словах Билли показалось, что так оно и есть. — Вот, опять это случилось, — обратилась Коллингсвуд к Бэрону. — Оно снова приблизилось.

— Они втянули в это дело публику, — сказал Бэрон. — Что недопустимо. Мы из кожи вон лезем, чтобы держать обычных граждан в стороне. Но если человек сведущий, вроде вас, вляпался в это дело — что ж, мы обращаем это себе на пользу.

— Одни люди подходят для вербовки, другие не очень, — заявила Коллингсвуд, внимательно осматривая Билли, потом наклонилась поближе. — Открой-ка рот, — велела она; Билли и не подумал возразить. Коллингсвуд заглянула за его зубы. — И как это у тебя язык повернулся разболтать о спруте приятелям. Ведь не должен был повернуться.

— Варди я не нужен, — сказал Билли. — Он сам все расследует. А мне не нужны вы.

— Профессор и вправду может показаться странноват, — заметил Бэрон, беря сигарету из пачки своей напарницы.

— Он так говорил… — неуверенно произнес Билли. — О тех, кто поклоняется спруту. Так, будто он один из них.

— В точку попали, — сказал Бэрон. — Он страшно похож на одного из них. Сам испытал откровение.

— Рыбак рыбака… Именно так, — подтвердила Коллингсвуд.

— Что? — изумился Билли. — Он один из?..

— Верующих, — кивнул Бэрон. — Вырос в семье настоящих фанатиков. Креационист, сторонник буквального прочтения Библии. Отец его был пресвитером. Он варился во всем этом долгие годы. Утратил веру, но интереса, к счастью для нас, не потерял, равно как и интеллекта. В любую из сект, которые нас занимают, он внедряется как неофит, — Бэрон постучал себя по груди, — потому что на мгновение-другое им является.

— Более того, — прибавила Коллингсвуд, — он не просто проникает в них, он скучает по ним. — Она улыбнулась, окатив Билли дымом, и приложила руку к губам так, словно шептала, хотя говорила вслух. — Ему недостает этого. Он несчастен. Он не привык к необходимости мириться с этой безалаберной реальностью. Обозлен на весь мир из-за его безбожия и бессмысленности, улавливаешь? Он бы тут же вернулся к своей прежней вере, если бы мог. Но теперь он слишком умный для этого.

— Это крест, который он несет, — сказал Бэрон. — Бац-бац! Благодарю вас.

— Он знает, что религия — сплошная белиберда, — сказала Коллингсвуд. — И жалеет об этом. Вот почему он понимает психов. Вот почему он охотится за ними. Ему недостает чистой веры. Он завидует.

Глава 8

Поздно вечером, под унылым дождем, Бэрон подвез Билли к его дому.

— Кэт хочет взглянуть на то, как обеспечивается ваша безопасность, — сказал он.

— Никак не обеспечивается.

— Понятно.

— Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, — сказала она. — Особенно теперь, когда ты стал таким ценным для нас кадром. — (Билли искоса посмотрел на нее.) — И еще: в ближайшие несколько дней не впускай к себе незнакомцев.

— Это шутка?

— Послушайте, они не идиоты, — сказал Бэрон. — И поймут, что мы за вами наблюдаем. Но у них явно есть вопросы насчет вас, а любопытство может стать камнем на шее. Так что безопасность прежде всего, ладно? — Он обернулся к Билли, сидевшему сзади. — Мне это нравится не больше вашего. Или, скажем, вам это нравится даже меньше, чем мне.

И Бэрон рассмеялся.

— Разве вы не должны меня защищать? — поинтересовался Билли.

— «Ты хочешь в мою банду, мою банду, мою банду?» — пропела Коллингсвуд.

— Гэри Глиттер? — сказал Билли. — Серьезно, что ли?

— Я не сказал бы, что вам грозит опасность, — отозвался Бэрон. — В худшем случае есть небольшой риск. Мы не говорим, что вы должны никого не впускать…

— Черт, именно это я и говорю! — вклинилась Коллингсвуд, но Бэрон продолжил:

— …если это человек, которому вы доверяете, все замечательно. Просто будьте осторожны. Вы для них — мелкая рыбешка. То, что им надо, они заполучили.

— Спрута, — уточнил Билли.

— Коллингсвуд установит вам надежную систему безопасности. Все будет хорошо. И знаете, если вы примете наше предложение, мы могли бы эту систему улучшить.

Билли уставился на них в недоумении:

— Это не предложение работы. Это вымогательство за «крышу». Буквально.

Коллингсвуд фыркнула.

— Ты что, истерик? Не делай из мухи слона, — сказала она и потрепала Билли по щеке. — Это просто некий бонус, понял? Как и на любой другой работе.

Бэрон увлек Билли в сторону кухни, пока Кэт топталась у входной двери, тщательно осматривая прихожую, шкаф, на котором Билли оставил свои ключи и почту. Выглядела она весьма живописно — одетая с модной небрежностью, стояла на цыпочках со свисающей изо рта сигаретой, как во французских фильмах, и прощупывала верхний угол дверного проема уверенно и точно, — Билли не ожидал этого, учитывая ее молодость.

— Уразумейте, о чем мы толкуем, — сказал Бэрон, без спросу шаря вокруг в поисках кофе. — Свою работу вы сохраняете. Отсутствовать будете примерно раз в неделю, чтобы уделить время нам. Для обучения. Экстремальной геологии, самообороне. Ну и потом, денежки. — Он сделал глоток. — По-моему, плюсов во всем этом даже с избытком.

— Это у вас юмор такой? — спросил Билли. — Плюсов с избытком? Я только что нашел человека в маринаде. А теперь меня вербуют копы и говорят — похоже, мол, за мной охотятся поклонники Ктулху…

— Хорошо, — сказал Бэрон; Билли обратил внимание, что расспрашивать насчет Ктулху он не стал. — Успокойтесь. Вот что я думаю. За вами кто-то следит. Как в игре «смотри, но не трогай». Возможно, они собираются вас обратить. Знаете, когда креационистам удается затащить к себе, скажем, ученого, у них радости полные штаны. А если в этой нашей секте окажется настоящий специалист по цефалоподам?

— Как славно. Очень приободряет. Если только они не хотят вырезать у меня сердце.

— Варди знает, что у них в голове, — заверил Бэрон. — Если он не думает, что эти сектанты на вас охотятся, значит, они не охотятся.

Из-за стены донесся грохот и поскребывание.

— Что она делает? — спросил Билли.

— Сосредоточьтесь, Харроу. По моему профессиональному мнению и по мнению Варди, спрутопоклонники пытаются разобраться, что вы из себя представляете.

— Ни хрена не представляю!

— Да, но они-то не знают. В том мире, в котором мы оказались, всё что-нибудь да представляет. Улавливаете? Очень важно, чтобы вы это поняли. Всё что-нибудь представляет.

Вошла Коллингсвуд, держа руки в карманах.

— Что ж, никаких призов эта система не получит, — сказала она, пожимая плечами. — Будет делать самое необходимое. Вход только по приглашению хозяина. Пробудет здесь, пока доктор Октопус не примет решение. Не трогать. — Она погрозила Билли пальцем. — Руки прочь.

— Вы же говорили, что, по мнению Варди, мне не о чем беспокоиться, — напомнил Билли. — Я думал, он никогда не ошибался.

— Никогда не ошибается, — поправила она, снова пожимая плечами. — Хотя никогда нельзя знать что-то заранее, понимаешь, о чем я?

— Это всего лишь основные меры предосторожности, — сказал Бэрон. — Повидали бы вы мой дом. Пару дней посидите здесь, пока перевариваете, что да как. Мы будем держать вас в курсе событий. Датчики выведены наружу, что искать, мы знаем. Предложение остается в силе. И не очень тяните с ответом, хорошо?

Билли удрученно покачал головой.

— Господи, дай мне шанс…

— Думайте, что хотите, — сказал Бэрон, — но только про себя, хорошо? Кэт?

Коллингсвуд легонько коснулась адамова яблока Билли. Он отпрянул.

— Что за?.. — сказал он.

— Попробуй-ка теперь поболтать. Это ради твоего же блага. Доверься мне.

— Я вам не доверяю.

— Ну и муд…рец.

— Обратите внимание. Это мой номер. — Бэрон дал ему карточку.

— А мой ты пока не получишь, — заявила Коллингсвуд. — Придется заслужить.

— Звоните, как обнаружите что-то тревожное либо странное, — сказал Бэрон, — или когда решите, что вы с нами…

— Если, — вставил Билли.

— Когда решите, что вы с нами, позвоните.

Что-то странное. Билли вспомнился труп внутри бутыли: посеревшая кожа, впалые глаза.

— Серьезно. — Он говорил спокойно. — Что они сделали с тем парнем? И как вынесли спрута?

— Вот что, мистер Харроу. — Бэрон дружески покачал головой. — Я вам уже говорил. Все эти «как» да «почему» мало помогают в такого рода делах. И, черт меня возьми, есть куча вещей, которых вы еще даже не видели. Как же вам понять, что происходит? Даже если бы вы этого хотели. Дальше — многоточие. Итак, я бы советовал вам просто подождать, а не пытаться разобраться в том, в чем вы неспособны разобраться. Ждать и смотреть. И вы увидите. Случится кое-что еще. А пока — до свидания.

Глава 9

У входа в квартиру, там, где возилась Коллингсвуд, виднелись отметины. Крошечные царапины. Маленькая хрупкая крышечка заподлицо с деревом. Билли легонько постучал по ней ногтем.

Он не решался довериться установленной защите, какой бы она ни была, и запер дверь ключом на два оборота, затем посмотрел на крышу, где вне поля его зрения затаилась чертова белка. Билли пожелал ей утонуть в дождевой воде.

Он занялся онлайновой охотой, но ни единой подробности о подразделении Бэрона обнаружить не удалось, хотя имелись сведения о тысячах других ПСФС. На университетской страничке Варди он прочел список его публикаций. «Эдип, харизма и Джим Джонс»[9], «Саид Кутуб[10] и проблема психологической организации», «Диалектика Уэйко»[11].

Билли выпил вина, сидя перед телевизором с выключенным звуком, под представление теней, заточенных в колбу экрана. Как часто, думал он, делаются такие предложения? Из гардероба выезжает рыцарь и зовет в чудесную страну, но отправиться следует немедленно. Что со спрутом, не уничтожен ли он? Билли не доверял своим потенциальным коллегам. Ему совсем не нравились их методы вербовки.

В свете телевизора Билли смотрел на вяло свисающие шторы, вспоминая об отвратительной находке в подвале музея. Он не чувствовал себя особенно утомленным. Он представлял себе окно за тканью штор. И внезапно в ужасе проснулся на диване.

Когда, черт возьми, он уснул? Билли не помнил, чтобы он вставал с кресла. С живота несуразным одеялом соскользнула какая-то книга — Билли даже не припоминал, чтобы начинал ее читать. До него дошло, что он слышит легкий стук в дверь.

Постукивание, похожее на топот геккона, с другой стороны деревянного щита. Царапанье ногтем и, да, шепот. Билли сказал себе, что это остаток сновидения, но оказалось иначе. Звуки донеслись снова.

Билли прокрался на кухню и взял нож. Легкий-легкий шум не прекращался. Он прижался ухом к двери, отпер ее, с недоумением наблюдая за своей собственной храбростью и уловками а-ля ниндзя. Толкая дверь, Билли осознал, что ему, конечно, надо звонить Бэрону, а не потакать некомпетентной вигильности. Но инерция опередила его, дверь открывалась.

Коридор был пуст.

Он вглядывался во входные двери соседних квартир. Не было ни ощутимых сквозняков, ни вообще движений воздуха, которые могли бы указать на только что закрывшуюся дверь. Пыль тоже не танцевала. Ничего. Билли простоял там несколько секунд, потом минут, высовываясь, как носовая фигура корабля, чтобы увидеть как можно дальше вдоль коридора, но при этом не ступая за порог. По-прежнему ничего.

В ту ночь он не стал ложиться на кровать, а взял одеяло и лег на диване, поближе ко входной двери, чтобы все слышать. Звуков больше не было, но Билли так толком и не заснул.

Утром Билли приготовил себе тост. В квартире было совсем тихо, и на окна к тому же наваливалось наружное безмолвие. Билли раздвинул шторы достаточно широко, чтобы увидеть невзрачный серый денек, кучи веток, листьев и коричневых пластиковых пакетов, обиталище белки-вуайера — если она там и впрямь таилась.

Никогда не страдавший от избытка друзей, он все же нечасто чувствовал себя таким одиноким, как сейчас. «НЕ МОГ БЫ ПОДЪЕХАТЬ, — написал он эсэмэску Леону, — ЕСТЬ НОВОСТЬ. ЖДУ». Билли чувствовал, что вырывается из капкана, который поставили на него Коллингсвуд и Бэрон. Храброе, непокорное животное. Он надеялся, что этот побег не закончится перегрызанием собственной лапы.

Когда приехал Леон, Билли снова высунулся из дверного проема.

— Что за херня вокруг творится? — сказал Леон. — Чертовски странная ночь, по пути сюда я раза три подрался, это я-то, такой миролюбивый! Я захватил твою почту. И принес вина. — Он протянул приятелю пластиковый пакет. — Хотя еще рано. Что, черт возьми, происходит? Чему я обязан?.. Господи, Билли.

Тот взял пакет и конверты.

— Проходи.

— Итак, чему я обязан двумя встречами за столь короткое время?

— Давай-ка выпьем. Ты не поверишь.

Билли уселся напротив Леона и открыл рот, чтобы обо всем рассказать, но не мог решить, начинать ему с тела в бутыли или же с полицейских и их странного предложения. Язык болтался во рту, став простым куском мяса. Билли сглотнул, словно приходя в себя после посещения стоматолога.

— Ты не понимаешь, — сказал он Леону. — Я никогда по-крупному не ссорился с отцом, мы просто перестали общаться, типа того. — До Билли дошло, что он продолжает разговор, имевший место несколько месяцев назад. — Братец мой никогда мне не нравился. Я сам, специально порвал с ним. Но с отцом…

Отец ему наскучил, вот и все. Билли всегда казалось, что этот несколько агрессивный мужчина, живший в одиночестве после смерти жены — матери Билли, — тоже находит его скучным. Прошло уже несколько лет с того времени, как оба перестали поддерживать связь.

— Помнишь телепередачи по утрам в субботу? — спросил Билли, намереваясь рассказать о человеке в бутыли. — Я помню одну.

Показывая отцу мультик, который его зачаровал, Билли заметил недоумение на его лице: неспособность разделить увлечение своего сына или хотя бы притвориться, что разделяет. Спустя годы Билли пришел к выводу, что именно тогда — в возрасте лет десяти, не больше — он начал подозревать, что у них двоих не так много общего.

— Знаешь, тот мультик у меня и сейчас есть, — сказал он. — Нашел недавно в стрим-видео на каком-то сайте. Хочешь посмотреть? — Фильм тысяча девятьсот тридцать шестого года, производства Хармана-Изинга, Билли смотрел его множество раз. Приключения обитателей склянок с аптечной полки. Необычно и пугающе. — Знаешь, как бывает? Иногда что-нибудь консервирую или просто работаю в «мокрых» лабораториях, и ловлю себя на том, что напеваю одну песенку оттуда. «Духи аммиа-а-ака…»

— Билли. — Леон протянул к нему руку. — Что происходит?

Билли остановился и попытался снова рассказать о том, что случилось. Он сглатывал, борясь со своим собственным ртом, словно изгоняя из него какое-то вязкое самозваное вторгшееся нечто. И наконец, вздохнув, начал рассказывать о том, что и собирался рассказать. О том, что он обнаружил в подвале. О предложении со стороны полиции.

Леон не улыбался.

— Тебе разрешили рассказывать мне об этом? — спросил он наконец.

Билли рассмеялся.

— Нет, но… сам понимаешь.

— Я имею в виду, это же в буквальном смысле невозможно, то, что случилось, — сказал Леон.

— Знаю. Знаю, что невозможно.

Они долго смотрели друг на друга.

— Есть… многое на свете… — промямлил Леон.

— Будешь цитировать Шекспира — убью на месте! Господи, Леон, я нашел мертвеца в бутыли.

— Тяжелый случай. И они предлагают поступить к ним на работу? Ты что, станешь копом?

— Консультантом.

Когда несколько месяцев назад Леон осматривал спрута, то обошелся общепринятым восклицанием. «Вот это да!» — словно перед скелетом динозавра, драгоценностями Короны, акварелью Тёрнера. «Вот это да!» прозвучало у Леона так же, как у чьих-нибудь родителей-приятелей, приходивших в Дарвиновский центр ради чего-то другого. Билли был разочарован.

— Что собираешься делать? — спросил Леон.

— Не знаю.

Билли посмотрел на почту, которую захватил Леон: два счета, карточка и тяжелая бандероль в коричневой бумаге, по старинке перевязанная ворсистой бечевкой. Он надел очки и перерезал бечевку.

— Ты с Маргиналией увидишься? — спросил он.

— Да. И перестань говорить в таком тоне, когда называешь ее имя. Иначе я скажу ей, и пусть сама тебе все объясняет, — заявил Леон, возясь со своим телефоном. — Уж она объяснит.

— Погоди, — сказал Билли. — Дай-ка я угадаю. «Ключом к этому тексту является не сам текст, но…» — Он нахмурился: невозможно было понять, что такое он разворачивает. Внутри пакета был прямоугольник из черной хлопчатобумажной ткани.

— Я пишу эсэмэску, ей это понравится, — сообщил Леон.

— Нет, Леон, не надо писать о том, что я здесь наговорил. Я и так уже рассказал тебе больше, чем следовало.

Билли ткнул пакет пальцем. Тот шевельнулся.

— Черт…

— Что такое? Что?

Оба вскочили на ноги. Билли уставился на пакет, неподвижно лежавший на столе, куда он его уронил. Приятели молчали. Наконец Билли вынул из кармана ручку и осторожно ткнул ею в ткань.

В пакете появилась дырка. Он — расцвел. С шипением стал выходить воздух. Пакет принялся расширяться, выворачиваться наружу, надуваться, и из него высунулась кисть руки. Мужская рука, темный рукав куртки; у обшлага — белизна рубашки. Вылезшие наружу пальцы ухватили Билли за шею.

— Господи…

Леон потянул Билли прочь, а пакет, не ослабляя хватки, потянул его обратно, упираясь в пустоту.

Билли держали, а пакет продолжал разворачиваться. Хлопали, раскрываясь, языки хлопчатобумажной ткани, черные с синим, и теперь на конечностях обозначились, выпучившись, башмаки, словно после этого процесс уже было не остановить. Новые руки неуклюже развернулись, словно брандспойты, и с силой отпихнули Леона прочь.

Как растения при ускоренной съемке, высвобождаясь с хрюканьем и распространяя застоявшийся запах пота и газов, на столе у Билли внезапно появились мужчина и мальчик. Мальчик не сводил глаз с Леона, с трудом поднимавшегося на ноги. Мужчина по-прежнему сжимал горло Билли.

— Чтоб мне лопнуть, — сказал мужчина и спрыгнул со стола, не выпуская свою жертву: жилистый, одетый в старые джинсы и грязную куртку. Он встряхнул длинными седеющими волосами. — Черт меня подери, это было ужасно. — Незнакомец посмотрел на Леона. — А? — рявкнул он, словно нуждаясь в сочувствии.

Мальчик медленно ступил на стул, а затем на пол. На нем был чистый, великоватый ему костюмчик: выходной, самый лучший.

— Подойди-ка, парень.

Мужчина послюнявил пальцы свободной руки и пригладил взъерошенные волосы мальчика.

Билли не мог дышать. Его окутывала тьма. Мужчина шмякнул его о стену.

— Ладно. — Мужчина указал на Леона, и тот застыл, словно пригвожденный этим жестом. — Следи за ним, Сабби, как ночная крыса. — Он указал двумя пальцами на свои собственные глаза, а затем на Леона. — Чуть шевельнется, задай ему жару. — (Мальчик уставился на Леона, чересчур широко раскрыв глаза.) — М-да, — сказал мужчина, обнюхивая дверь. — Она неплохо управилась. Хорошая задумка, если говорить от себя, от моего парня. Потому как нет штуковины, которая мешала бы выйти. Теперь, когда мы здесь, ничто не помешает нам выбраться наружу. — Он наклонился к Билли. — Слышишь, ничто не помешает нам выбраться наружу. Не думал об этом, а? Ты, свирепый маленький кто-то там?

Из горла Билли вырвался скрип. Мужчина поднес палец к губам, выжидающе глядя на мальчика, который медленно проделал то же самое, знаком велев Билли молчать.

— Госс и Сабби снова занялись делом, — сказал мужчина, по-видимому Госс.

Он развернул свой язык и попробовал на вкус воздух, потом зажал рот Билли рукой, и тот залопотал что-то в прохладную ладонь. Незнакомец стал переходить из комнаты в комнату, волоча за собой Билли и проводя языком по полу, стенам, выключателям, затем по пыльному экрану телевизора, на котором осталась слюнявая дорожка.

— Что, что, что это у тебя за экспонаты, спец по чешуекрылым? — вопросил он, обращаясь к книжным полкам, после чего принялся вытаскивать книги и кидать их на пол. — He-а. Не чувствую вкуса, одно дерьмо.

Леон внезапно вскочил на ноги и набросился на него. Госс витиевато выругался, ударил Леона, и тот распростерся на полу.

— А ты еще кто такой? — сказал он. — Приятель молодого хозяина, так? Боюсь, все доктора согласятся, что парнишке нужна полная изоляция. И хотя я уверен, что твои шутки — отличное тонизирующее средство, юному Бильяму требуется нечто иное. Возможно, мне придется съесть тебя, несчастный пирожок во цвете лет.

Леон шевельнулся. Мальчик шагнул к нему, выпучив глаза, как хищная рыба. Госс выдохнул дым, хотя ничем не затягивался — сигареты у него не было.

— Нет… — сказал Леон.

Госс открыл рот, рот его продолжал надвигаться, и Леон исчез. Госс разгладил уголки рта, словно мультяшный кот.

— Теперь ты, — обратился он к Билли, который задыхался и тщетно боролся с беспощадными пальцами. — Пижаму взял? Зубную щетку? Записку молочнику оставил? Хорошо, отчаливаем. Ты же знаешь, что творится в аэропортах, да и малыш Томас плохо переносит перелеты. К тому же я не хочу застрять позади группы, летящей на Кипр, представляешь? Ты все обещал и обещал мне спокойный уикэнд в дальних краях, вот времечко и пришло, Билли, вот оно и подоспело. — Он стиснул руки и задрал бровь. — Можешь заглушить свой звук, — повернулся он к мальчишке. — Ну вы двое и даете, я прямо не знаю. Вперед.

Волоча Билли за шею, Госс вывел его из квартиры.

Часть вторая

ХОДОК ХОТЬ НИКУДА

Глава 10

Когда Коллингсвуд была ребенком, а затем подростком, учителя в большинстве относились к ней с безразличием либо с мягкой антипатией. А один — учитель биологии — с довольно сильной неприязнью. Она распознала это довольно рано и даже более-менее ясно сформулировала и оценила для себя его резоны.

Угрюмая? Да, но это не его дело — как и черты характера остальных учеников, тоже раздражавшие его. Задира? Справедливо процентов на шестьдесят пять. Ей было и вправду нетрудно запугать больше половины класса, чем она и пользовалась. Но то были мелкие акты жестокости, совершаемые безрадостно, рассеянно, едва ли не из чувства долга, — чтобы только от нее отвязались.

Коллингсвуд мало размышляла о том, с какой легкостью ей удавалось причинять неприятности другим, как часто один лишь взгляд или слово с ее стороны — а иногда и меньше того — приводили к ощутимым последствиям. Впервые она об этом задумалась, когда заткнула рот учителю биологии.

Ей было тринадцать. После какой-то перебранки один ее одноклассник совсем спал с лица, и мистер Беринг, потрясая маркером для письма на доске, словно полицейской дубинкой, сказал Коллингсвуд: «Ну ты и стервозина! Стервозина».

Тряся головой, он повернулся и стал писать что-то на доске, но Коллингсвуд внезапно возмутилась. Она нисколько не желала мириться с такой характеристикой. Даже не глянув на затылок мистера Беринга, она с яростью уставилась на свои ногти и цокнула языком. В груди у нее надулся и лопнул холодный пузырь.

Тогда Коллингсвуд подняла взгляд. Мистер Беринг перестал писать. Он стоял неподвижно, опираясь рукой на доску. Кое-кто из ребят недоуменно переглядывался.

С чувством глубокого интереса и удовлетворенного любопытства Кэт Коллингсвуд поняла, что мистер Беринг никогда больше не назовет ее стервозиной.

Вот и все. Он продолжил писать и не повернулся, чтобы посмотреть на нее. Она отложила на потом вопросы о том, что именно случилось и как она узнала, что это случилось, а вместо этого откинулась и стала покачиваться на задних ножках стула.

С того дня Коллингсвуд стала яснее осознавать свой дар мысленного воздействия: те случаи, когда она заранее знала, что собираются сказать ее друзья или враги; когда она заставляла замолчать кого-нибудь на другом конце комнаты; когда находила потерянную вещь в совершенно неожиданном месте. Она принялась во все это вдумываться.

Слабой ученицей она никогда не была, но преподаватели остались бы весьма впечатлены, если бы увидели, с каким рвением она отдалась своему исследовательскому проекту. Коллингсвуд начала с поиска в интернете и составила список книг и документов. Большинство из них она сумела скачать с довольно нелепых сайтов — такие тексты авторским правом особо не защищались. Названия тех изданий, которые найти не удалось, она старательно переписала и спрашивала о них у изумленных, даже обеспокоенных библиотекарей и книготорговцев. Пару-тройку раз она даже обрела искомое.

Не однажды она пробиралась через старую, заросшую сорняками автомобильную стоянку и раскуроченные окна в давно заброшенную маленькую больницу неподалеку от дома. Там, в тишине бывшей родильной палаты, она дотошно выполняла все, что требовали эти тексты. Само собой, чувствовала она себя глупо, но подчинялась предписаниям, произносила все фразы. В тетради она вела записи о том, что именно пробовала, где об этом прочла, имело ли это последствия. КНИГА ТОТА — СКОРЕЕ УЖ КНИГА ЧУШИ, писала она. LIBER NULL = НУЛЬ ОЧКОВ.

По большей части никакого эффекта ее действия не имели, или же их хватало лишь на то, чтобы вдохновить ее продолжить занятия (мимолетный звук, непредвиденная тень). Но именно тогда, когда она раздражалась, выходила из себя и хотела все бросить, когда проделывала все неточно, приходили настоящие успехи.

«На сегодня все. Можете уйти пораньше». Собирая учебники вместе с остальным классом, Коллингсвуд наблюдала, как потрясена мисс Эмбли собственными словами. Женщина в полном недоумении дотронулась до своего рта. Коллингсвуд щелкнула пальцами. Со стола мисс Эмбли скатилась и упала на пол ручка.

И позже. «Что она делает, сэр?» — спросила какая-то девчушка у ошеломленного учителя, указывая на золотую рыбку, которая плавала в классном аквариуме крайне неестественным образом. Коллингсвуд, никем не замеченная, продолжала то, что внезапно начала в приступе досады, — подобно диджею, крутила пальцами по столу в такт рингтону с телефона одноклассницы: рыбка двигалась в том же ритме.

С тех пор минуло немало лет. Коллингсвуд, конечно, проделала большую работу, многое подправила, поставила немало экспериментов, но врожденное нетерпение мешало ей развернуть исследования в полном масштабе. Она осознала, что в конечном счете это ее ограничит, что она, несомненно, обладает талантом и без проблем могла бы сделать на этом карьеру, — но никогда не станет одной из самых-самых. Таких она встречала впоследствии — двух или трех человек, распознавая их, как только те появлялись на пороге.

Но положенные ей пределы имели неожиданные последствия, причем не всегда отрицательные. Нехватка точности, необходимой для работы на высочайшем уровне, скрещивала ее способности, придавала им незначительные отклонения. По большей части этими последствиями (недостатками, если угодно) можно было пренебречь, но иногда — нет.

Например, при установке охранной сигнализации в дверном проеме Билли Коллингсвуд настраивала ее именно на проникновение извне. То, что система сработала, пусть и слабо, в обратную сторону, было результатом не конструкции, а размашистых, но чересчур неряшливых действий Коллингсвуд. Перфекционист остался бы ими недоволен. Но он не получил бы сигнал опасности, когда незваные гости вывели Билли из квартиры, не вломившись в нее. Коллингсвуд вдруг проснулась и несколько мгновений пребывала в замешательстве, меж тем как сердце ее бешено колотилось, отдаваясь болью в ушах.

Глава 11

Они ехали в обшарпанном автомобиле. За рулем был Госс. Мальчик, Сабби, держал Билли за руку — оба сидели сзади.

Оружия у Сабби не имелось, да и хватка была не очень крепкой, но Билли не двигался. Он впал в оцепенение из-за того, что эти двое возникли в его комнате, — из-за этого вторжения, из-за наркотической накачки мира. За машиной порхала размытая клякса голубиной стаи; кажется, голуби уже не первый день преследовали его. «Что за черт, что за черт», — думал Билли. И еще: «Леон».

В машине пахло едой и пылью, а иногда — дымом. Лицо у Госса не соответствовало эпохе и казалось украденным из пятидесятых, неся отпечаток послевоенной жестокости.

Дважды у Билли дергалась рука — он воображал, как вырывается, распахивает дверцу, выкатывается на улицу, прочь от таинственных похитителей, просит о помощи вон в той турецкой бакалее, в забегаловке «Уимпи», бежит по — где это они едут? — Белему. Каждый раз, когда являлась такая мысль, Госс шипел: «Ш-ш-ш», а пальцы мальчика стискивали руку Билли сильнее, и тот продолжал сидеть неподвижно. Сигареты у Госса не было, но через каждые несколько вдохов-выдохов он выпускал сладкий древесный дым, который наполнял машину, а затем развеивался.

— Хреновая ночка для таких дел, а? — сказал он. — А, Сабби? Кто это там летает почем зря? Кто-то погулять вышел, хотя не должен, чуешь? Кто-то проснулся, Сабби.

Вращая старинную изогнутую ручку, он опустил стекло, посмотрел на небо и снова задраил окно.

Они тащились по улицам — Билли уже не понимал, где это: дальние окраины Лондона, где мелькали вывески «Изготовление ключей» или «Канцелярские товары». Ни одного магазина из крупной сети, ни знакомых кофеен, ни «Теско». Да улицы ли это вообще? Гаражи, лесные склады, спортзалы, холодные тротуары, на которых тихо шелестел мусор. Небо затянуло последнюю свою щелку, и настала непроглядная ночь. Билли и его похитители катили по рельсам, следуя за освещенным поездом: тот указывал им дорогу. Наконец они остановились возле темной арки.

— Быстро-быстро, — сказал Госс, подозрительно осмотрел небо, принюхался и вытащил своего пленника из машины.

Билли подумал, что вот-вот сблюет. Его пошатывало. Госс выдохнул очередное облако дыма, отпер дверь в стене из гофрированного железа и втолкнул Билли в черноту. Там его потянул за руку Сабби — непонятно откуда.

Госс заговорил так, словно они с Билли вели диалог:

— Значит, это он?

— Не знаю, может быть. Ты все раздобыл?

— Хорошо, ближе к двери, готов?

Что-то открылось. Воздух возле лица Билли в чем-то изменился.

— Теперь тихо, — шепнул Госс.

В помещении, в котором они оказались, пахло сыростью и потом. Что-то сдвинулось. Раздались звуки — шипение и треск. Зажглись лампы.

Никаких окон. Грязный бетонный пол. На кирпичных стенах и на сводах — плесень. Помещение было огромным. Госс стоял у стены, держась за рубильник, который замкнул. В зале было полно ламп, висевших на проводах и высовывавшихся из трещин в стенах, будто грибы.

Госс негромко бранился, словно на любопытных свиней. Билли слышал радио. Вокруг сгрудились в ожидании субъекты в кожаных куртках, темных джинсах, ботинках и перчатках. На некоторых были футболки с эмблемами рок-групп, а вот байкерские шлемы — на всех без исключения. В руках они держали пистолеты, ножи, карикатурно-зловещие дубинки, утыканные гвоздями. Плохо настроенное радио передавало классическую музыку вперемежку с атмосферными помехами. Какой-то голый мужчина стоял на четвереньках. Губы у него дрожали. В него были вмонтированы две шкалы настройки, по одной над каждым соском. Они не кровоточили, но явно выдавались наружу из его тела. Это из его открытого рта доносились звуки радио. Его губы двигались, воспроизводя музыку, помехи, призраки других станций.

На кирпичном помосте возвышался костлявый панк-ветеран с торчащими вверх волосами. Рот его прикрывала бандана. Глаза панка были выпучены, как у помешанного. Он тяжело дышал — ткань его маски то втягивалась, то выпирала — и, несмотря на холод, обильно потел. Голый по пояс, он восседал на табурете, сложив руки на животе.

После всего случившегося Билли испытывал головокружение и тошноту. Он пытался не верить тому, что видел, пытался вообразить, что может проснуться.

— Билли чертов Харроу, — сказал полуголый панк. — Проверьте-ка, что делает эта сучка.

Один из типов в шлемах покрутил верньер на груди радиочеловека, чей рот неожиданно принял новые очертания, а музыка оборвалась. Он стал издавать короткие потрескивания и воспроизводить едва слышные переговоры, мужскими и женскими голосами.

— Роджер, это ай-си-два[12], сержант, — сказал он, а потом: — Поговорите с Варди, хорошо? — и: — Ожидаемое время прибытия — через пятнадцать минут, конец связи.

— На хвост еще не упали, — сказал панк в бандане. — Навещают твой старый дом. — Голос у него был громкий и низкий, с лондонским акцентом; Госс подпихнул Билли поближе. — Ну, тогда решайся, Билли Харроу, — сказал панк. — Хочешь, чтобы я развлек тебя по полной программе? Или, может, просто скажешь, с кем ты связался и чем таким вы занимаетесь? Можешь по доброй воле сказать, что такое сегодня происходит, что такое ты запустил? Потому что там, снаружи, что-то происходит. И ближе к делу: скажи, в чем тут твой долбаный интерес?

— Что это все значит? — прошептал наконец Билли. — Что вы сделали с Леоном?

— С Леоном?

— Сам знаешь, как это бывает, — пояснил Госс. — Хотите оба заполучить один и тот же пирожок, а потом его — хрум! — и съели.

Госс держал Билли, словно марионетку. Маленькие ручки Сабби стискивали его пальцы.

— Что происходит? — сказал Билли, глазея на все вокруг, на радиочеловека и пытаясь вырваться. — Что все это значит?

Сидящий вздохнул.

— Мудак, — сказал он. — Значит, этого добиваешься? — Его выпученные глаза ничуть не изменились. — Может, мне по-другому выразиться, а, Билли? Что ты за хрень такая? — Он поерзал на своем табурете, слегка приподнял руки и яростно заморгал. — С кем ты работаешь? Кто ты такой?

До Билли дошло, что головной платок был не повязан в ковбойском стиле, а комком заткнут в рот и служит кляпом. Человек потряс руками — в наручниках, как заметил Билли.

— Поверни свою голову, чтоб тебя! — продолжал голос, исходивший от человека, который не мог, никак не мог говорить. — Кругом! — (Один из охранников в шлеме с силой ударил его наотмашь по лицу, и он приглушенно завопил в свой кляп.) — Поставьте этого козла на ноги, — (Двое охранников подхватили панка под мышки, голова его свесилась.) — Давайте-ка посмотрим, — сказал голос; охранники повернули панка лицом к задней стене.

Открылось красочное зрелище: всю спину голого по пояс мужика покрывали татуировки. По краям шли цветные знаки — скрещенные зазубрины узловатых кельтских письмен. В центре было изображено большое, жирно очерченное стилизованное лицо, исполненное смело и профессионально. Мужское лицо в неестественных тонах. Лицо старика с резкими чертами, красноглазого, — среднее между профессором и дьяволом. Билли уставился на него.

Тату двигалось. Его глаза с тяжелыми веками встретились со взглядом Билли, который глазел на тату, — и оно отвечало ему тем же.

Глава 12

Билли вскрикнул как ужаленный и подался было назад. Госс удержал его.

Охранники не давали человеку с панковской шевелюрой пошевелиться. Чернильные глаза вытатуированного лица ходили из стороны в сторону, словно то был мультфильм, демонстрируемый на живом теле. Когда тату поджимало губы, наблюдая за Билли, и задирало брови, то жирно-черные контуры ерзали, а тускло-голубые, серо-синие, медные участки кожи сдвигались относительно друг друга. Открылся рот, и обнаружилось отверстие, изображенное темными чернилами, — нарисованная глотка. Лицо заговорило тем самым глубоким лондонским голосом.

— Где кракен, Харроу? Как ты думаешь? Чего от тебя добивается шайка Бэрона?

Радиочеловек шептал, озвучивая атмосферные помехи.

— Кто вы?..

— Позволь мне объяснить, в чем наша проблема, — сказало тату; человек, на чьей спине оно находилось, вырывался из рук охранников. — Моя проблема в том, что никто тебя не знает, Билли Харроу. Ты явился ниоткуда. Никто и звать никак. При обычных условиях мне было бы наплевать, чем ты занимаешься, но это кракен, парень. Кракен — это, приятель, нечто. И он исчез. А это неприятность. За ним ведь ангел присматривал, за такой-то штукой. Даже если халтурно, а? Дело вот в чем — я не могу уразуметь, что ты сделал и как. Не заполнить ли эти пробелы?

Билли пытался что-нибудь придумать, сказать хоть что-нибудь, что заставило бы этих невозможных похитителей отпустить его восвояси. Он рассказал бы о чем угодно. Но ни одно слово из заданных ему вопросов ничего не проясняло.

Контуры лица дернулись.

— Ты тусуешься с бэроновской швалью, — сказало тату. — Дерьмовый вкус, но я могу спасти тебя от себя самого. Теперь ты работаешь со мной, между нами нет никаких тайн. Так что поторапливайся. — Тату прожигало его взглядом. — Рассказывай, что да как.

Одни типы вылезают из пакета, другие принимают радиоволны, а чернила помыкают человеком.

— Ты только посмотри на него, — сказало тату. — Этот прыщик возомнил себя Христом, так, что ли? Говоришь, в доме у него ничего не было?

— На вкус я ни хрена не почувствовал, — сказал Госс, шумно отхаркался и сглотнул.

— Кто увел кракена, Билли? — спросило тату. Билли пытался придумать ответ. Последовало долгое молчание.

— Послушай, — сказал Госс, — знания у него есть.

— Нет, — медленно процедило тату. — Нет. Ты ошибаешься. Ничего у него нет. Полагаю, нам потребуется мастерская.

Пожилой панк вздрогнул и застонал, охранник снова его ударил. Тату тряслось вместе с телом.

— Ты знаешь, что нам нужно, — сказало оно. — Отведи его в мастерскую.

Человек-приемник неразборчиво зашептал прогноз погоды.

Госс волочил Билли, заставляя его ноги двигаться по-новому — как у карикатурного плясуна. Маленький Сабби шел следом.

— Отпустите меня, — выдохнул вдруг Билли.

Госс улыбнулся, как дедушка внуку.

— Заруби себе на носу, — сказал он. — Мне нравится, когда ты тише воды. За этой дверью, сразу через дорогу, мы откинем старый капот, заглянем внутрь и выясним, из-за чего старушка вот так вот заедает. — Он легонько похлопал Билли по животу. — Все мы можем использоваться повторно, все должны вносить свою лепту, верно, из-за глобального потепления, полярных медведей и всего такого. Мы дадим ей новую жизнь в качестве холодильника.

— Подождите, — прошептал Билли, не в силах говорить в полный голос. — Послушайте, я могу…

— Что ты можешь, крошка? Я бы извелся, если б позволил тебе стать на пути прогресса. Буквально за углом нас ждет новинка с пылу с жару, и мы все должны быть готовы. Никогда у нас не было настолько хороших шансов.

Госс открыл дверь в холод и в полосу света от уличного фонаря. Сабби вышел. Вслед за ним Госс вытолкнул Билли, и тот повалился на четвереньки. Затем вышел и Госс. Билли поднял руки, ощутил резкий порыв ветра, услышал звон раскалывающегося стекла.

Он пополз прочь. Госс за ним не последовал. Сабби не шевелился. Воздух был неподвижен. Билли ничего не понимал. Ничто, кроме него, не шелохнулось — секунду-другую он ничего не слышал, кроме стука собственного сердца. Потом — новый порыв ветра, и лишь тогда, с большим запозданием, стекло из невесть где разбитого окна ударилось о землю, а Госс пошевелился. Голова его мотнулась в мимолетном недоумении, когда он уставился на пространство, в котором Билли секунду назад был — да сплыл.

Сабби на что-то наткнулся. «Уф», — только и произнес он и отлетел на несколько метров в сторону. В темноте проявились очертания человека, сжимавшего в руке отрезок трубы — импровизированную дубинку. Госс завизжал. Нападавший огрел его своим металлическим оружием, звякнувшим так, словно Госс тоже был из металла. Госс даже не покачнулся и бросился туда, где, помаргивая, лежал поверженный навзничь Сабби.

Человек с трубой схватил Билли. Он был высоким, крупным, но подвижным, с короткой стрижкой, в черной и неопрятной одежде. Тусклый отблеск фонарного света коснулся его.

— Дейн? — выдохнул Билли. — Дейн.

Они бежали по грязной маленькой не-улице, вдоль железнодорожной насыпи, — прочь от ужасной арки. Мимо пронесся поезд, стреляя огнями в небо. Где-то у них за спиной Госс опустился на колени рядом с Сабби.

— Быстрее, — сказал Дейн; что-то бежало по кирпичной стене сбоку от них, что-то такое, чего Билли не мог разглядеть. — У нас две минуты, прежде чем они погонятся за нами. И всего одна, прежде чем их босс поймет, что случилось. У тебя кровь идет. Госс почует.

Прошел еще один поезд. С дальних улиц доносился шум автомобилей. Дейн поторапливал Билли.

— Мне с ними никак не управиться, — говорил он. — Я уделал его только потому, что они ничего такого не ожидали. К тому же там…

Дейн бежал, прокладывая замысловатый маршрут. Наконец они вырвались из кирпичного лабиринта и — единственные люди на улице — оказались возле парка. Дейн отпер автомобиль, стоявший под деревьями, и впихнул в него Билли.

До Билли дошло, что у него окровавлен весь подбородок. Кровь запачкала и рубашку. С ним обращались так грубо, что в какой-то момент разбили губу. Кровь продолжала капать.

— Черт, — пробормотал он. — Прости, я…

— Это один из его дуболомов, — сказал Дейн. — Пристегнись.

Что-то грязное молнией метнулось со стены на другой стороне пустынной дороги, из водосточного желоба прямо в машину. Та самая белка-соглядатай. Она свернулась клубочком под сиденьем. Билли уставился на Дейна.

— Тихо, — сказал Дейн, отъезжая от обочины и быстро набирая скорость. — Если бы не эта белочка-умелочка, я бы тебя не нашел. Она запрыгнула на машину Госса.

Они свернули в освещенное пространство, достигли улицы, где было много покупателей и выпивох в допоздна открытых кафе и увеселительных пассажах. Увидев людей, Билли почувствовал, что готов расплакаться. Он словно пробил брешь в какой-то искривленной поверхности, вырвался в настоящую ночь. Дейн дал ему бумажную салфетку.

— Вытри рот.

— Леон…

— Кровь утри. Лучше, чтобы нас не останавливали.

— Нам надо остановиться, надо пойти в полицию…

«В самом деле? — подумал Билли, еще не закончив фразы. — Ты ведь уже не там».

— Нет, — сказал Дейн, как будто слышал этот монолог. — Не надо, — («Сам же понимаешь, верно?») — Мы просто поедем дальше. Вытри рот. Я помогу тебе выбраться отсюда.

Билли смотрел, как проносится мимо кусок Лондона, чуждый, словно Триполи.

Глава 13

— Черт, так значит, это просто сказка, да? Вот черт, просто отлично. — Бэрон, топоча, расхаживал по квартире Билли, осматривал стены, качал головой, скрещивал на груди руки и снова опускал их. — Именно так все и должно было сработать. Просто великолепно.

Он протопал мимо дактилоскопистов, рассыпавших свой порошок. Коллингсвуд стояла к ним спиной, осматривая дверной проем, но и оттуда чувствовала взрывы негодования.

Мыслей она не улавливала. Насколько ей было известно, этого не мог никто: они изливались из головы каждого индивидуума во множественных, переплетающихся и устремляющихся в разные стороны потоках; слова, которые частично составляли эти потоки, противоречили друг другу и вводили в заблуждение. Однако раздражение было настолько сильным импульсом, что, даже зная о ложности такого перевода, она — как большинство обладавших мало-мальской сноровкой — автоматически переводила его в слова.

кем этот мудель себя считает

козлов на хер, пусть поработают реальные копы

а этой сучке позволено дымить

Она обернулась и обратилась к автору последнего обрывка.

— Нам позволено делать все, что мы считаем нужным, так? — сказала Коллингсвуд и пронаблюдала, как кровь отхлынула от его лица.

Переступая через валявшиеся на полу книги, она последовала за Бэроном и взяла со стола почту.

— Ну-с? — сказал Бэрон. — Есть идеи?

Коллингсвуд его не слушала, сосредоточившись на следах, оставленных Билли. Кончиком пальца она коснулась дверной рамы. Пятна от присутствия Билли читались как сообщения, которые можно видеть через разбитый экран, если хорошенько прищуриться.

что делает эта девчонка

не разберу

она знает, что к чему, не буду возражать

— Что это ты ухмыляешься? — спросил Бэрон. — Нашла что-нибудь?

— Да так, ничего, босс. Знаете что? Нет. Вы меня поймали. Эта штука по-прежнему была на взводе, когда я сюда добралась, понимаете? Вот почему мне пришлось специально вас пропускать. Без приглашения сюда никто не вошел бы, а малыша Билли вы видели — мы ему наговорили столько всего, и он слишком напугался, чтобы впускать незнакомцев.

— Так что же случилось? Вряд ли он просто решил прогуляться.

— Ну. — Она пожала плечами, увидев признаки потасовки. — Кто-то его забрал.

— И этот кто-то не мог сюда войти.

Коллингсвуд кивнула.

— Этот кто-то сюда не входил, — подтвердила она.

Варди обследовал разные личные вещи в спальне. Он присоединился к остальным на кухне.

— Это еще не все, — сказала Коллингсвуд, словно что-то ощупывая руками, рассекая ими воздух. — Сегодня ночью произошло кое-что крупное. Как в тот раз, когда увели кракена. Не знаю, что именно, но что-то там бродит снаружи.

Бэрон медленно кивнул.

— Проф, — сказал он. — Есть соображения? Не желаете ли пересмотреть свое мнение насчет малой вероятности атаки со стороны тевтисов?

— Нет, — отрезал Варди, скрещивая руки на груди, — не желаю. Не могли бы вы пересмотреть свой тон? Ума не приложу, что здесь случилось или кто как с кем обошелся, но на ваш вопрос ответ у меня один — нет. Следов тевтизма я здесь не вижу. — Он прикрыл глаза; его коллеги наблюдали, как он мысленно консультируется с чем-то на свой привычный манер. — Нет, — повторил он, — их причастности не ощущается.

— Хорошо, — вздохнул Бэрон. — Здесь мы дали маху, леди и джентльмены. Наш главный свидетель и предполагаемый сотрудник убыл в самоволку. Мы знаем, что охранная система была включена и работала. Делала то, что ей и полагается. Знаем и то, что она одновременно послала тревожный сигнал и не послала. Я правильно излагаю?

— Типа того, — кивнула Коллингсвуд. — Она сработала в обратную сторону и разбудила меня. Сначала я не могла понять, в чем дело.

— Окна тоже входят в зону покрытия системы? — поинтересовался Варди; женщина уставилась на него уничтожающим взглядом. — Чудесно. Я должен был об этом спросить.

— Нет, не должны были. Я уже говорила. Никто не мог сюда пробраться.

— Никто?

— К чему вы гнете? Я же не говорю, что нет никого сильнее меня, — вы и сами знаете, что есть. Если бы кто сюда забрался, система сработала бы и я бы узнала. Никто не вламывался… — Она осеклась, осматривая почту, полученную Билли, и наконец дошла до картонного книжного футляра. — Никто сюда не вламывался, — повторила она. — Ему что-то прислали. Смотрите. Марок нет, это доставили вручную.

Она взвесила футляр в руке и обнюхала его.

Варди опустил руки. Коллингсвуд водила пальцами по бумаге, что-то шептала, выполняла стандартные программки и подпрограммки.

— Что это? — спросил Бэрон.

— Хорошо, — сказала она наконец; из соседней комнаты доносилось ворчание других полицейских, но никто из троих не обращал внимания. — Всё вокруг помнит, каким оно было прежде, верно? Так что эта штука… — Она потрясла футляр. — Эта штука помнит, что была тяжелее. Коробка была полной, а теперь она пуста, верно? Она помнит, что была тяжелее, но дело не в этом, тут что-то очень странное.

Она снова стала водить пальцами по футляру, задабривая картон. Из всех умений, необходимых для работы, хуже всего ей, наверное, давалась вежливость в отношении неодушевленных предметов.

— Дело вот в чем: эта коробка помнит, что была недостаточно тяжелой… Шеф, — обратилась она к Бэрону, — что вам известно о том, как… — Она развела, а затем стиснула ладони. — Как превратить крупную хрень в мелкую?

Глава 14

— Что случилось с Леоном? — спросил Билли.

Дейн глянул на него и помотал головой.

— Меня там не было, верно? Я не знаю. Это Госс?

— Да, тот мужик, Госс, и мальчишка. Выглядело так, будто он…

— Меня там не было. Но надо смотреть фактам в лицо. — Дейн снова окинул его мимолетным взглядом. — Ты видел то, что видел. Сожалею.

«А что я видел?» — подумал Билли.

— Расскажи, что он говорил, — попросил Дейн.

— Кто?

— Тату. Расскажи мне, что он говорил.

— А что это такое было? Нет. Это ты расскажи. Откуда ты вообще там появился?

Они колесили по улицам, которых Билли не знал.

— Не сейчас, — сказал Дейн. — У нас нет времени.

— Поезжай в полицию…

Белка под сиденьем Билли издала горловой звук.

— Черт. У нас нет на это времени. Ты же сообразительный, понимаешь, что такое происходит. — Дейн щелкнул пальцами, произведя слабую вспышку света. — У нас нет времени.

Он затормозил и выругался. Красные огни перед ними исчезли.

— Так что кончай нести околесицу. Домой тебе нельзя. Сам знаешь. Ведь это там тебя схватили. Звонить команде Бэрона тоже нельзя. Думаешь, это поможет? Думаешь, фараоны разберутся с твоими проблемами?

— Погоди…

— Твоя квартира — больше тебе не дом. — Каждая фраза Дейна походила на легкий укол ножом. — Там не твоя одежда, не твои книги, не твой компьютер, улавливаешь? Ты видел именно то, что ты видел. Ты ведь и сам знаешь, что видел то, что видел. — Дейн щелкнул пальцами под носом у Билли. Новая вспышка. Он с силой навалился на рулевое колесо. — Сзади чисто?

Да, нет, да, сзади чисто, никто их не преследовал.

— Почему ты туда приехал? — спросил Билли. — Бэрон и Варди говорили… Я думал, ты за мной охотишься.

— Мне жаль, что с твоим приятелем так вышло. Я был там. Ты знаешь, кто ты?

— Я никто.

— Знаешь, что ты сделал? Я это почувствовал. Если бы ты этого не сделал, я не добрался бы туда вовремя и они утащили бы тебя в мастерскую. Что-то вырвалось. — (Билли вспомнил, как что-то сдавило его внутри, как разбилось стекло, как он полз по земле.) — Госс будет теперь все облизывать, чтобы до нас добраться. Тебе надо опасаться того типа на спине.

— Татуировка говорила.

— Ладно, не начинай. Чудеса, приятель, становятся обычным делом. Мы знали, что это приближается. — Дейн говорил грубовато-взволнованно. Он коснулся своей груди в области сердца. — Это концы света.

— Конец света?

— Концы.

Казалось, будто здания собираются из углов и теней, вставая перед автомобилем, и рассеиваются позади него. Той ночью на свободе оказалось нечто совершенно определенное.

— Это война, — сказал Дейн. — Вот где живут боги, Билли. И они затеяли войну.

— Что? Я не стою ни на чьей стороне…

— Еще как стоишь, — сказал Дейн. — Ты сам — одна из сторон.

Билли содрогнулся.

— А тату — бог, что ли?

— Нет, что за чушь? Долбаный преступник, сволочь, вот он кто. Думает, что ты против него, что ты украл кракена и, может, имеешь дела с Гризаментом. — Напевное имя, словно взятое из Писания. — Они никогда не ладили.

— Где спрут?

— Это что, вопрос? — Дейн с силой налег на рулевое колесо. — Хочешь сказать, что не чувствовал и не чувствуешь, что происходит? Не замечал знаков? Они выходят из тьмы. Настало время богов. Они поднимаются.

— Что?..

— В жидкости, сквозь плексиглас или стекло. Это у тебя в крови, Билли. Поднимаются из рая. Время пришло. У Австралии, здесь, у Новой Зеландии.

Везде, где архитевтисы и мезонихотевтисы прорвались на поверхность.

Они остановились у какого-то общественного знания с вывеской «ЦЕРКОВЬ ЮЖНОГО ЛОНДОНА». На улице воняло псиной. Дейн отворил дверцу. Белка выпрыгнула из машины; две-три перебежки по дуге — и она исчезла.

— Лучше бы ты, Дейн, выражался яснее, — сказал Билли, — а то я просто… возьму и…

— Билли, пожалуйста. Разве я не спас тебя только что? Позволь тебе помочь.

Билли дрожал. Дейн провел его внутрь, через неровные ряды пластиковых стульев перед кафедрой для проповедника, в заднюю комнату. Окна были покрыты узорами из цветной папиросной бумаги, наполовину разодранной, — этакий псевдовитраж. На стенах — объявления о митингах в защиту прав матери и ребенка, о продаже недвижимости. Кладовку заполняли части каких-то механизмов и плесневеющие бумаги, погнутый велосипед, хлам, накопившийся за многие годы.

— Конгрегация нас укроет, — сказал Дейн. — Ты же не хочешь снова столкнуться с теми? Мы оцарапали им спину.

Он потянул за кольцо в полу и открыл люк. Снизу вырвался свет.

— Что, спускаться? — спросил Билли.

Бетонные ступеньки привели их в коридор, освещенный лампами дневного света, и к скользящим воротам, похожим на дверь грузового лифта. За решеткой пожилой мужчина и бритоголовый парень, одетые в комбинезоны, держали в руках дробовики. Вездесущие звуки ночного Лондона исчезли.

— Это?.. — спросил один из охранников. — Кто это?

— Ты не знаешь, кто я? — сказал Дейн. — Знаешь, черт бы тебя побрал. Ступай и сообщи его святейшеству, что я здесь, но сначала впусти нас.

Без особых церемоний, но и не без вежливости, которую Билли ясно ощутил, Дейн втолкнул его внутрь.

Стены за воротами нельзя было назвать невыразительными. У Билли раскрылся рот. Бетонные, без окон, они были покрыты замысловатыми барельефами. Запятнанный несчищаемой лондонской грязью, наутилус переплетался там с осьминогом, с кальмаром, и его сплющенная, в оборочках, мантия походила на юбку. Он обвивал щупальцами аргонавта, подпрыгивавшего на волнах над его набухшим яйцеобразным домом. И повсюду — головоногие. Вылепленные, когда стены были еще влажными.

Что за коридор вел к соборному совету! Щупальцевая кайма по-диснеевски зловещего спрута-вампира: отвратительный кальмар Гумбольдта; мастиготевтис в позе камертона. Их тела были примерно одинаковых размеров, а отличительные черты сглаживались общей принадлежностью к спрутам, щупальцевой сутью, тут Билли на ум пришло словечко и стало вертеться в голове — спрутью. Архитевтис внутри обветшалого здания.

Подземная комната, куда Дейн привел Билли, была крошечной, как корабельная каюта. В ней имелись узкая койка и стальной унитаз. На столе стояли тарелка с карри и чашка с чем-то горячим. От запаха у Билли едва не потекли слезы.

— У тебя шок, — сказал Дейн, — ты изголодался, переутомился и не понимаешь, что происходит. Подкрепись, а потом поговорим.

Дейн подцепил на вилку карри и попробовал его сам — показывает, что безопасно, подумал Билли. Он поел. В чашке оказался переслащенный шоколад.

— Где мы?

— Это объяснит тевтекс.

Тевтекс? Билли казалось, что он куда-то плывет. Утомление росло. Все вокруг виделось ему словно на темном фоне. Мысли, как радиостанция, то глохли, то снова прорезывались. Это, осознал он, было нечто большее, чем усталость.

— Ох, — сказал Билли, испытывая прилив тревоги.

— Ну-ну, не беспокойся, — отозвался Дейн.

— Ты что, ты… — Билли наклонил зазубренную чашку и уставился в нее, потом тяжело опустил вилку и наконец уронил, как будто это имело значение; чернильным облаком накатился мрак. — Что ты сделал?

— Не беспокойся, — сказал Дейн.

— Тебе это необходимо, — сказал Дейн.

И что-то еще — но теперь его голос был слишком далеко. Ублюдки, попытался выговорить Билли. Часть его объяснила другой части, что Дейн не стал бы его спасать лишь для того, чтобы убить, но в целом он слишком устал, чтобы испытывать страх. Билли оказался в темном безмолвии и, как раз перед тем как оно сомкнулось позади него и над ним, успел закинуть на кровать ноги, гордясь, что сделал это сам.

В сонный бентос и еще глубже. Это ложь, что на предельной глубине нет света. Там есть фосфорические искорки, движущиеся, как животные. Телесные мерцания — в провале сна эти огоньки суть крошечные сновидения.

Долгий сон, секундные видения. Священный ужас, а не страх.

Билли, возможно, всплывал на поверхность и на миг открывал глаза взаправду, а не во сне и два-три раза видел людей, смотревших на него сверху вниз. Но слышал он неизменно только шум смыкающегося над ним водоворота, и лишь однажды, сквозь мили морской воды, до него донесся голос женщины: «Когда он проснется?»

Он был ночным крилем, единственным крошечным глазом, взиравшим на отсутствие, испещренное крапинками присутствия. Планктонный Билли видел симметрию, существовавшую лишь мгновение. Цветок из вытянутых конечностей. Плавниковая бахрома на мантии. Красное резиновое мясо.

Он увидел нечто маленькое — или удаленное. После нескольких наплывов черноты оно появилось снова, став ближе. С прямыми краями, четко очерченное. Аномальные углы в искривленном пространстве.

Это был тот самый экземпляр. Его кракен, его гигантский кальмар, совершенно неподвижный, по-прежнему был подвешен посреди аквариума, который вместе со своим застывшим, мертвым содержимым дрейфовал на глубине. Погружаясь до самого низа. То, что некогда было спрутом, возвращалось домой.

И вот последнее, что могло бы возвестить о себе как отдельной сущности в ясной перспективе конца. Что-то под опускающимся аквариумом, что-то, созерцаемое крошечной биллиобразностью сверху, через немалую — уже — глубину.

Под аквариумом было нечто безоговорочное, темное и движущееся, медленно поднимающееся, бесконечное.

Глава 15

Коллингсвуд, в чьем ведении были дела такого рода, потратила пару часов на переговоры с некоей женщиной, рекомендовавшей себя как «эксперта» в том, что касается потаенной стороны науки. Та прислала по электронной почте список имен — как исследователей, так и мошенников. «Все постоянно меняется, — предупредила она. — Не могу ни за кого из них поручиться».

— Я позвонила кое-кому из начала списка, шеф, — сказала Коллингсвуд, — но по телефону все уладить сложно, понимаете? Некоторые из них назвали еще какие-то имена. Вряд ли хоть один понял, что именно меня интересует. Мне надо повидаться с ними лицом к лицу. Вы уверены, что хотите присоединиться? Никакого дерьма подчищать не надо?

Разобраться в мозгу Бэрона ей удавалось редко, чего и следовало ожидать: только неопытные и неумелые распространяют свои мысли повсюду, расточительно и несообразно.

— Вообще-то надо, — подтвердил Бэрон. — Но для таких дел мобильные телефоны и предназначены, верно? А это лучшая из наводок, что у нас есть.

Они зигзагом проследовали по Лондону, причем Бэрон был в штатском, а Коллингсвуд оставалась в полумаскарадной форме, надеясь удивить информаторов и подвигнуть их на полезную откровенность. В списке значилось не так уж много имен — складывание и весомантия считались самым тайным из всех тайных знаний, малоисследованной областью паранормального. Бэрон и Коллингсвуд заглядывали в офисы, колледжи, задние комнаты центральных магазинов. «Можем мы где-нибудь поговорить наедине?» — так начинал Бэрон, а Коллингсвуд — иначе: «Что вы знаете о том, как из большой хреновины сделать маленькую?»

Одно из имен в списке принадлежало учителю естествознания.

— Быстрее, босс, дадим ребятам передышку, а? — сказала Коллингсвуд и прошла мимо учеников, изумленно уставившихся на нее из-за бунзеновских горелок. — Джордж Карр? — осведомилась она. — Что вы знаете о том, как из большой хреновины сделать маленькую?

— Развлекаетесь? — спросил Карр; они прогуливались по игровой площадке. — В чем дело? Какой-то учитель естествознания когда-то сказал, что из вас ни черта не выйдет?

— Нет. Все они знали, что из меня выйдет до черта и больше.

— Что от меня нужно отделу по борьбе с сектами?

— Просто проверяем некоторые показания, — объяснил Бэрон.

— Применяли свои умения? — спросила Коллингсвуд. — Усадкой по заказу занимались?

— Нет. Я не настолько в этом деле хорош и не настолько заинтересован. Делаю лишь то, что мне самому нужно.

— Что же именно?

— Поезжайте как-нибудь со мной на отдых. Одежда на три недели в одной сумочке.

— А мог бы я прихватить свою собаку? — поинтересовался Бэрон.

— Что? Ни в коем разе. Слишком сложно, не мой уровень. Может, мне и удалось бы засунуть вашего Тузика в сумку, но вряд ли после распаковки он станет приносить вам палку.

— Но это возможно?

— Конечно. Есть несколько человек, которым это под силу. — Он поскреб себя по щетине. — Про Андерса слышали?

Бэрон и Коллингсвуд быстро переглянулись.

— Андерс? — сказал Бэрон.

— Андерс Хупер. Держит лавку в Челси, приятное место. Узкий специалист. Очень хорош.

— Так почему же мы о нем не слыхали? — спросил Бэрон, помахивая списком.

— Он только начал. Профессионально занимается этим около года. Теперь он весьма хорош, к тому же крайне заинтересован в деньгах.

— Ну а как же получилось, что вы о нем слыхали? — спросила Коллингсвуд.

Карр улыбнулся.

— Я научил его, как это делать. Передавайте привет от мистера Мияги[13].

Заведение Хупера стояло в одном квартале с кулинарией, лавкой, торгующей путеводителями, цветочным магазином и называлось «Сделай по-японски!». Буквы названия, точно герои манги, таращились из витрины рядом с конструкторами для сборки игрушечных роботов и нунчаками. На полках примерно треть места занимали книги по философии, математике и оригами. Остальное место было отведено стопкам листов бумаги с образцами складывания: невероятные предметы (динозавры, рыба, бутылки Клейна, сложнейшие геометрические фигуры), и каждый был сделан из неразрезанного листа бумаги.

— Здорово. — Коллингсвуд одобрительно улыбнулась. — Здорово, просто класс.

Из заднего помещения вышел молодой человек в гандамовской[14] футболке.

— Доброе утро, — сказал он; Андерс Хупер оказался высоким полукровкой. — Могу я чем-нибудь… — он запнулся при виде формы Коллингсвуд, — вам помочь?

— Быть может, — сказала она. — Продажи позволяют платить за аренду?

— Кто вы?

— Отвечайте на вопрос, мистер Хупер, — вступил в разговор Бэрон.

— Конечно. Многие интересуются анимэ и разными смежными товарами. У нас прекрасный выбор…

— Всю эту хрень можно купить в интернете, — перебила его Коллингсвуд. — Люди сюда приходят?

— Конечно. У нас…

— Как насчет вашего ори, мать его, гами?

Хупер моргнул.

— Насчет него? Конечно, это уже не для всех…

Свои мысли он прикрывал довольно плотным туманом, но: что им известно? Коллингсвуд уловила это так же отчетливо, как звуковой сигнал.

— Для таких, как вы, верно? Тут же долбаное Челси. Как у вас все окупается? Мы говорили с мистером Карром. Между прочим, передавал привет. Сказал, что вы занимаетесь складыванием на заказ. Верно, Андерс?

Он облокотился на прилавок, посмотрел на Бэрона, потом на Коллингсвуд и быстро глянул по сторонам, точно кто-то мог подслушивать.

— Что вы хотите узнать? — спросил он. — Я не сделал ничего противозаконного.

— Никто и не говорил, что вы сделали, — сказала Коллингсвуд. — Но кое-кто другой сделал, чтоб ему. Зачем вы влезли во все это?

— Ради минимизации, — сказал Андерс. — Дело здесь не в простом сдавливании, не в применении силы. В топографии, как-то так. Кто-нибудь типа Карра, нет, я без обид говорю, это же он учил меня поначалу, но только азам, будет, ну… — Он подвигал руками, словно вымешивал тесто. — Впихивать вещи. Набивать ими чемодан.

— Примерно так он и говорил, — сказал Бэрон.

— Знаете, если это именно то, что вы хотите, тогда чудесно. Но… — Он попытался что-то изобразить руками. — Планургия нужна, чтобы помещать вещи в другие пространства, понимаете? Реальные вещи, с краями, поверхностями и всем таким прочим. Если взять оригами, то сохраняется вся поверхность, без разрезов, понимаете? Смысл в том, что сложенное можно также и развернуть. Улавливаете?

— И у вас не возникает проблем из-за того, что все это, ну, твердое? — спросила Коллингсвуд.

— Не так уж много. За последние несколько лет в оригами произошла революция… Что такое?

Коллингсвуд зашлась в хохоте, затем и Бэрон. Наконец у Андерса достало любезности захихикать.

— Ладно, прошу прощения, — сказал он, — но так оно и есть. Компьютеры помогают. Мы живем в эпоху — что ж, это вам тоже понравится — экстремального оригами. Все дело в математике. — Он взглянул на Коллингсвуд. — У вас какие традиции?

— Традиции — это для чайников, — отрезала она.

Андерс рассмеялся.

— Как скажете… Матабстракции, учет визионарных чисел и тому подобное, это для вас что-нибудь значит?

— Продолжайте.

— Простите. Я к тому, что есть способы… — Он наклонился над кассовым аппаратом, зажав цифровой экранчик между большим пальцем и указательным, и стал его сворачивать.

Коллингсвуд наблюдала за происходящим. Андерс вертел аппарат туда-сюда, убирая его за клавиши. Он мягко сворачивал его по спирали. Объемистое устройство складывалось по линиям сгиба, различные виды неповрежденных плоскостей скользили позади друг друга, как будто наблюдаемые в нескольких ракурсах одновременно. Через полторы минуты на столе, по-прежнему соединенный с сетевым шнуром (который скользил теперь под невозможным изгибом, уходя внутрь агрегата), лежал японский журавлик размером с ладонь. Лицевая сторона одного крыла была углом кассового дисплея, а другого — передом ящика для денег. Сплющенный клин клавиш образовывал шею.

— Если потянете вот здесь, он будет махать крыльями, — сказал Андерс.

— Зашибись, — присвистнула Коллингсвуд. — И ничего не сломалось?

— В том-то и прикол.

Андерс стал манипулировать краями журавлика, разворачивая кассу, нажал на клавиши. Аппарат зажужжал, выдвинув ящик и негромко звякнув монетами.

— Чудесно, — сказал Бэрон. — Значит, вы сворачиваете кассовые аппараты в птичек и на этом огребаете денежки.

— Ну да, — с нарочитым безразличием сказал Андерс. — Очень прибыльно.

— Но разве вес не остается тем же самым?

— Есть способы укладки в забывающееся пространство, думаю, так можно его назвать. Тогда никто на свете не заметит настоящего веса предмета, пока вы его не развернете.

— Сколько вы запросили бы, — сказал Бэрон, — к примеру, за укладку человека? В пакет? Чтобы отправить его по почте?

— А! Что ж, в человеке много поверхностей, и надо отслеживать все до единой. Очень много складываний. Значит, вот в чем дело? В том типе, который хотел сделать сюрприз другу?

Коллингсвуд и Бэрон уставились на него.

— Что за тип? — спросил Бэрон.

— Черт, что-то случилось? Один парень захотел подшутить над приятелем. Попросил сложить его самого и его сына в виде книги. Заплатил мне сверх счета за ручную доставку — сказал, не доверяет почте. Я говорю «сказал», но на самом деле уйма времени ушла, пока я догадался, о чем он толкует, — такая вот манера изъясняться. Пока туда добрался, чуть пупок не надорвал, но он не поскупился…

— Куда это «туда»? — перебил его Бэрон.

Андерс назвал адрес Билли.

— А что случилось? — спросил он.

— Расскажите нам об этом человеке все, что можете, — сказал Бэрон, доставая записную книжку; Коллингсвуд развела руки, пытаясь уловить следы пребывания загадочных посетителей. — И еще: что за сын?

— Ну, был такой хмырь, — сказал Андерс. — Хотел, чтобы я его свернул. А с ним и его парнишку. Его пацана.

Он заморгал под пристальными взглядами Бэрона и Коллингсвуд.

— Опишите их, — шепотом приказал Бэрон.

— Хмырю за пятьдесят. Длинные волосы. Сильно пах, если честно. Дымом. Я немного удивился, что он в состоянии заплатить, это ведь недешево. У сынка его… вроде как не все дома. — Андерс постучал себя по голове. — Не сказал ни слова… Что? Что? Господи, да что такое?

Бэрон отступил на шаг, уронив руки, — блокнот хлопнул по бедру. Коллингсвуд застыла с открытым ртом и расширенными глазами. Лица их побелели.

— Вот так хрень, — прошептала Коллингсвуд.

— Боже мой, неужели вы совсем-совсем не услышали тревожных звоночков? — обратился Бэрон к хозяину лавки. — Ни на секунду не задумались, черт возьми, с кем имеете дело?

— Да не знаю я, о чем таком вы говорите!

— Ни хрена он не знает, — проскрежетала Коллингсвуд. — Этот долбаный желторотик ни о чем не подозревает. Потому они сюда и явились. Он ведь новичок, оттого и получил эту работенку. Знали, что он не догадается, с каким дерьмом имеет дело.

— С кем я имел дело? — срывающимся голосом спросил Андерс. — Что я натворил?

— Так и есть, — сказала Коллингсвуд. — Так и есть, верно, шеф?

— Ох ты, боже ты мой. Похоже на то. Господи, очень, очень похоже.

В магазине внезапно сделалось холодно. Их пробрала дрожь.

Коллингсвуд прошептала:

— Это Госс и Сабби.

Глава 16

Билли проснулся. Туман, темные воды в его голове — все улетучилось.

Он сел, чувствуя себя оглушенным, но не усталым. На нем была та же одежда, в которой он уснул, но ее явно снимали и чистили. Закрыв глаза, он увидел океан из своего дурманного сна.

У двери стоял какой-то тип в тренировочном костюме. Билли заворочался на кровати, чтобы лучше его разглядеть, распрямляясь заискивающе и задиристо в то же время.

— Вас ждут, — сказал незнакомец, открывая дверь.

Билли медленно опустил руки. До него дошло, что так хорошо он себя давно не чувствовал.

— Вы подсыпали мне наркоту, — заявил он.

— Об этом я ничего не знаю, — обеспокоенно сказал незнакомец. — Но вас ждут.

Билли пошел вслед за ним вдоль барельефов — ракообразных и осьминогов, освещаемых флуоресцентными лампами. Присутствие недавнего сновидения было стойким, как вода в ушах. Он держался сзади, пока его проводник не свернул за угол, а затем быстро повернулся, пригнулся и побежал, стараясь как можно меньше шуметь, подгоняемый эхом своих шагов. Он задерживал дыхание, а на развилке остановился, прижавшись спиной к стене и озираясь вокруг.

Подвиды головоногих в бетоне. Возможно, Билли нашел бы дорогу, если бы помнил последовательность цефалоподов. У него не было ни малейшего представления, куда идти. Донеслись шаги проводника, а вскоре появился он сам и махнул Билли рукой, неуклюже подманивая.

— Вас ждут, — сказал он.

Билли проследовал за ним через подземную церковную страну в зал настолько обширный, что у него от неожиданности захватило дух. И все это без окон, все выдолблено в земле под Лондоном.

— Тевтекс будет через минуту, — сообщил провожатый и ушел.

В зале стояли ряды стульев с особыми карманами — для сборников церковных гимнов. Все были обращены к алтарю, безыскусному, как в шейкерских храмах. Под потолком висел тот самый многорукий символ огромного размера, искусно выполненный из серебра и дерева, — сплошь удлиненные S-образные изгибы. Стены покрывали — вместо окон — картины, и каждая изображала гигантского спрута.

Здесь имелись зернистые фотографии морских глубин, выглядевшие намного старше, чем это было возможно. Гравюры из античных бестиариев. Картины маслом. Рисунки пером и тушью, пастели, суггестивные оп-артовские геометризмы с фрактальными присосками. Билли ничего не узнавал. Он вырос на изображениях кракена и на книгах о древних чудовищах, но сейчас искал хоть один знакомый образ. Где невозможный осьминог де Монфора, утаскивающий под воду корабль? Где старые знакомцы — poulpes[15] из Жюля Верна?

Одна пастораль восемнадцатого века с гигантским спрутом — огромное театрально-напыщенное изображение молодого архитевтиса, резвящегося в пене неподалеку от берега, откуда на него взирают рыбаки. Рядом что-то полуабстрактное — переплетение трубковидных коричневых зубцов, гнездо из клиньев.

— Это Жорж Брак, — сказал кто-то у него за спиной. — Что вам снилось?

Билли обернулся и увидел Дейна со скрещенными на груди руками. А впереди него стоял тот, кто говорил. Это был священник: за шестьдесят, седоволосый, с тщательно постриженными усами и бородкой. В точности такой, каким представляют священника. На нем была длинная черная мантия с высоким белым воротником. Старость мало коснулась его. Руки его были стиснуты за спиной; на шее висела цепочка со спрутом. Все трое застыли в полнейшей тишине подземного зала, уставившись друг на друга.

— Вы меня отравили, — заявил Билли.

— Тише, тише, — сказал священник.

Билли смотрел на него, держась за стул.

— Вы отравили меня, — повторил он.

— Вы здесь, не так ли?

— Зачем? — спросил Билли. — Почему я здесь? Что происходит? Вы обязаны… дать мне объяснение.

— В самом деле, — согласился священник. — А вы обязаны нам жизнью. — Его улыбка обезоруживала. — Значит, и вы, и мы в долгу друг у друга. Послушайте, я знаю, вы хотите знать, что произошло. А мы хотим это объяснить. Поверьте, вам необходимо понять.

Он старался говорить нейтрально, но легкий эссекский акцент все же чувствовался.

— Вы скажете мне наконец, что все это такое? — Билли посмотрел вокруг в поисках выходов. — От Дейна вчера я добился только…

— То был трудный день, — перебил его священник. — Надеюсь, вы чувствуете себя лучше. Как вам спалось?

Он потер руки.

— Что вы мне подмешали?

— Сепию. Разумеется.

— Чушь! Чернила головоногих не вызывают видений. Это была кислота или что-то вроде…

— Это была сепия, — сказал священник. — Что вы видели? Если были видения, значит, она подействовала. Простите за такое, немного грубое, погружение. У нас действительно не оставалось выбора. Время работает против нас.

— Но зачем?

— Затем, что вы должны знать. — Свои слова он подкрепил пристальным взглядом. — Вам надо видеть. Понимать, что происходит. Мы не насылали на вас никаких видений, Билли. Все шло изнутри, от вас самого. Вам дано видеть вещи яснее, чем кому-либо другому. — Он подошел ближе к картине. — Это, как я говорил, Брак. Тысяча девятьсот восьмой год. Бертран Юбер, единственный за всю нашу историю французский тевтекс, взял его с собой в море. Четыре дня пробыли они в Бискайском заливе. Юбер исполнил особый ритуал, о котором мы, к сожалению, больше не располагаем подробными сведениями, и вызвал наверх маленького бога. Должно быть, Юбер был очень силен. Он был единственным, кроме Стенструпа, кто мог привлечь наверх нечто большее, чем образы. Молодняк. И этот божок ждал, пока Брак, вне себя от восторга и, видимо, чуть не падая за борт, делал наброски. А потом стал погружаться, махая охотничьей рукой, по выражению Брака, «exactement comme un garçon qui dit “au revoir” aux amis»[16].— Он улыбнулся. — Глупый малый. Ни малейшего понятия. Это было «comme» нечто иное. Звучит странно, но он говорил, что именно спиральность того, что предстало его глазам, заставила его мыслить углами. И что никакие кривые не могут изобразить виденные им извивы.

Итак, кубизм родился из неспособности художника. Билли перешел к другой картине, более традиционной — тучный, сплющенный гигантский спрут разлагался на каменной плите, окруженной ногами в болотных сапогах. Быстрые, размашистые удары кистью.

— Зачем вы меня одурманили?

— Это Ренуар. А вон там — Констебл. Достенструповская — так мы называем чернильную эпоху. Она длилась, пока мы не вырвались из облака сепии.

Внезапно Билли стал различать работы Мане, Пиранези, Бэкона, Брейгеля, Кало. Такое ощущение.

— Меня зовут Мур, — сообщил священник. — Я очень сожалею о том, что случилось с вашим другом. От души желал бы, чтобы мы это предотвратили.

— Я даже не знаю, что случилось, — сказал Билли. — Не могу сказать, что это за тип…

Он гулко сглотнул в тишине. Мур прочистил горло. За стеклом в тяжелой раме виднелась гладкая поверхность: сланцевая плита. Коричневато-серый камень площадью где-то в два квадратных фута. Мягкие телесные изгибы, изображенные углем и краской, наподобие пятен засохшей крови, складывались в контур торпеды, в конклав спиральных кнутов, в круглый черный глаз. За всем этим наблюдали люди — едва обозначенные фигуры.

— Это из пещеры Шове[17],— пояснил Мур. — Возраст — тридцать пять тысяч лет.

Угольный глаз спрута взирал на них через эпохи. При взгляде на изображение, созданное еще до античной эпохи, у Билли кружилась голова. Не предназначалось ли оно для созерцания в свете костра? Женщины и мужчины палочками и ловкими пальцами, вымазанными сажей, рисуют того, кто посетил их у моря, где край земли. Того, кто воздел множество рук в глубоководном приветствии, пока они махали ему с прибрежных скал.

— Мы всегда кого-то уполномочиваем, — сказал Мур. — Показываем им бога. — Он улыбнулся. — Или потомков бога. Вот чем мы занимаемся. С тех пор как миновала чернильная эпоха, мы, в общем, можем предложить только сновидения — как вам. Мы не знаем, как Юбер призвал молодого бога. Даже море не хочет нам поведать. А уж мы у него спрашивали. Вы видели молоденького, Билли. Младенца Иисуса. — Он улыбнулся своему маленькому богохульству. — Которого вы законсервировали. Архитевтис — порождение кракена. Боги, они яйцеродные. Не только наши, но и все боги. Божья икра обнаруживается повсюду, если знать, где смотреть.

— Что это было за тату? — спросил Билли.

— Те кракены, что добрались до последней стадии? — Мур ткнул пальцем во фрагмент пещерной живописи. — Они спят, вот что они делают, — сказал он, словно что-то цитируя. — Как говорится, «тучнеют на гигантских морских червях». Они поднимутся только в самом конце. Только в конце, когда «последний огонь обожжет глубины», — он изобразил пальцами открывающие и закрывающие кавычки, — чтобы лишь тогда быть однажды увиденными, с ревом поднимутся они и на поверхности умрут.

Билли смотрел мимо него, прикидывая, как идет расследование его почти-коллег, продвинулись ли Бэрон, Варди и Коллингсвуд в поисках его, Билли, — они ведь должны были его искать. На мгновение он с поразительной ясностью вообразил, как Коллингсвуд, с надменным видом, в своей неформальной форме, расшибает чьи-то головы, чтобы найти его.

— Вначале мы были там, — сказал Мур. — Сейчас мы здесь. В конце. Младенцы боги с некоторых пор дают о себе знать повсюду. Кубодэра и Мори. Тот был лишь первым. Фотографии, видео, популярность. Архитевтисы, мезонихотевтисы, ранее не встречавшиеся виды. После стольких лет молчания. Они поднимаются. Двадцать восьмого февраля две тысячи шестого года кракен появился в Лондоне. — Он улыбнулся. — Мельбурнского кракена держат в глыбе льда. Можете себе это представить? Для меня он — богулька. Знаете, что одного собираются представить в Париже и он будет подвергнут — как там ее — пластинации? Как тот чудак-немец[18] делает с людьми. Вот как они собираются показывать бога. — Дейн покачал головой. Мур покачал головой. — Но к вам это не относится. Вы отнеслись к нему… правильно, Билли. Выложили его с добротой. — Странная ходульная формулировка. — С уважением. Вы держали его за стеклом.

Итак, его спрут был мощами в раке.

— На дворе у нас — нулевой год кракена, — сказал Мур. — Anno Teuthis. Настало время конца. Что, по-вашему, происходит? Думаете, это всего лишь чертова случайность, что когда вы подняли бога на поверхность и обошлись с ним так, как обошлись, мир вдруг начал заканчиваться? Почему, по-вашему, мы все время приходили на него смотреть? Зачем, по-вашему, мы внедрили к вам своего человека? — Дейн склонил голову. — Нам надо было знать. Надо было наблюдать. Надо было защитить его, выяснить, что да как. Мы знали: что-то такое случится. Понимаете ли вы, что вам пришлось работать над кракеном из-за того, что с ревом поднялся он из глубин и на поверхности умер?

Глава 17

Мардж всегда понимала, что если имеешь дело с Леоном, кое-какие закидоны в поведении надо принимать как должное. Это было не так плохо, ибо оправдывало ее собственные закидоны, вызывавшие у ее прежних любовников приступы возмущения и ярости.

Например, Мардж вовсе не терзалась совестью, отменяя какую-нибудь вечернюю вылазку, если работала над новым видео и у нее все ладилось. «Прости, милый, — не раз говорила она, возясь с обшарпанной аппаратурой, которую постоянно спасала от судебных приставов и распродаж в интернете. — У меня тут кое-что движется. Можем мы переждать этот дождик?»

Когда точно так же поступал Леон, Мардж раздражалась, но в то же время была довольна оттого, что выдает кредит и сможет обналичить его позже. По той же причине, не намереваясь хранить верность Леону с самого начала, она относилась к его собственным случайным связям на стороне (обычно почти не скрываемым) в большей мере с облегчением.

Сам по себе тот факт, что она не получает весточки от Леона два, три, пять дней, иногда и неделю, не сильно бы ее встревожил. Это ничего не значило — не больше чем отмена совместного похода в последнюю минуту. Но сейчас она испытывала беспокойство — замешательство, — потому что на этот раз договоренность была особенной: они собирались на непрерывный показ фильмов о Джеймсе Бонде — это, мол, «будет жутко весело», — а Леон не позвонил, чтобы поменять планы. Он просто настучал ей по мобильнику какую-то чушь — что само по себе не было новостью — и пропал. А теперь не обращал внимания на ее послания.

Она отправляла ему эсэмэски, пыталась связаться по электронной почте. «Где ты? — писала она. — Сообщи, я беспокоюсь. Позвони на автоответчик, отправь записку с почтовым голубем, что угодно. XXX»

Мардж удалила последнее сообщение Леона, посчитав его какой-то пьяной глупостью. Теперь она, конечно, глубоко об этом сожалела. «Билли говорит, есть культ спрута» — так, кажется, оно гласило.

— Отцы и матери и равнодушные тетушки и дядюшки в холодной тьме, мы молим вас.

— Мы молим вас, — тут же бормотали прихожане, повторяя последние слова тевтекса Мура.

— Мы суть ваши клетки и синапсы, ваши жертвы и паразиты.

— Паразиты.

— Заботитесь ли вы о нас, не знаем мы.

— Не знаем мы.

Билли сидел в последнем ряду. Он не поднимался и не опускался вместе с немногочисленной паствой, не произносил вместе с ней бессмысленные, вежливо запаздывающие слова. Он наблюдал. В зале было меньше двадцати человек: по большей части белые, но не все, по большей части недорого одетые, по большей части среднего возраста или старше, однако — вот странный демографический всплеск — в одном ряду сидели четверо-пятеро молодых людей бандитского вида, суровых, благоговейных и покорных.

Дейн стоял, как неуклюжий алтарный служка. Глаза у него были закрыты, губы шевелились. Лампы горели слабо, все вокруг покрывали тени.

Тевтекс отправлял службу на английском, часто уплывая в классическую или вульгарную латынь, а порой и в греческий, судя по звучанию, произнося странные скользкие звуки, — эхо языков, сгинувших в пучине народов или выдуманного бормотания головоногих стад, наречий атлантов, гиперборейцев, Р’льеха. Билли ожидал экстатичности, лихорадочной набожности, бурно выражаемой при помощи языков или щупалец, но это рвение — именно рвение, он видел слезы и стиснутые руки — было управляемым. Здесь царила атмосфера воскресной проповеди, а не харизматического поклонения — этакий англокатолицизм в исполнении моллюскопочитателей.

Маленькая группка. Где же остальные? Сам зал, скамейки в нем могли принять в три раза больше людей. Изначально ли места было больше, чем нужно, или просто эта религия пришла в упадок?

— Дотянитесь и окутайте нас, — сказал Мур.

— Окутайте нас, — отозвались прихожане, ритуально двигая пальцами.

— Мы знаем, — сказал тевтекс, начиная проповедь. — Мы знаем, что это странное время. Есть такие, кто полагает, что это конец. — Он сделал такой жест, будто отпускал свою паству. — Я прошу всех крепить веру. Не бойтесь. «Как мог он исчезнуть? — спрашивают меня. — Почему боги ничего не предпринимают?» Помните две вещи. Первое: боги ничего нам не должны. Мы поклоняемся им не поэтому. Мы поклоняемся им, потому что они боги. Это их мир, а не наш. Они выбирают то, что выбирают, а почему — не наше дело.

«Господи Иисусе, — подумал Билли, — вот ведь мрачная теология». Его удивляло, что тевтексу удается удерживать в этом зале людей, не давая им взамен никакой надежды. Так полагал Билли, но притом видел, что здесь вовсе не витает дух отрицания, что паства преисполнена надежды, безотносительно к словам тевтекса, и что сам он питает ту же надежду. Доктрина была не такой уж доктринерской.

— И второе, — сказал Мур. — Помните о движении, которое похоже на неподвижность.

Эти слова вызвали легкий трепет. Не последовало ни причастия, ни выноса — например, священного кальмара.

Нестройно зазвучал громыхающий бессловесный гимн, и прихожане гуськом потянулись к выходу, бросая на Билли странно-заискивающие взгляды. Парни же, казалось, жаждут встретиться с ним глазами.

Дейн и Мур подошли к Билли.

— Ну вот, — сказал тевтекс. — Ваша первая служба.

— Что это за белка? — спросил Билли.

— Наемница, — сказал Дейн.

— Что? Какая такая наемница?

— Фамильяр по вызову, — (Фамильяр?) — Ну-ну, не надо так смотреть. Помощница. Не делай вид, что ни о чем таком не слышал.

Билли подумал о черных котах.

— Где она сейчас?

— Не знаю и знать не хочу. Она сделала то, за что я ей заплатил. — Дейн избегал его взгляда. — Работа выполнена. Вот она и исчезла.

— Чем ты ей заплатил?

— Да орехами, Билли. Чем еще платить белке?

Лицо у Дейна было настолько невыразительным и скучным, что Билли не мог разобрать, правда это или издевка. Добро пожаловать в новую сферу деятельности. Волшебным животным здесь платят — скажем, орехами. Билли осматривал картины и книги в личных покоях Мура, отделанных в темно-серых тонах.

— Бэрон… — начал Билли.

— А, Бэрон! — воскликнул Дейн. — Знаем такого. И его маленьких друзей.

— Он говорил мне, что украдены кое-какие книги.

— Они у нас в библиотеке, — сказал тевтекс, разливая чай. — Ксерокопиями мир не убедишь.

Билли кивнул, словно в этом была какая-то логика.

— Так что же происходит? — сказал он. — Чего хочет тот… тот человек? И почему вы держите меня в заключении?

Мур посмотрел на него вопросительно.

— В заключении? А куда вы хотите отправиться?

Последовала пауза.

— Я ухожу отсюда, — сказал Билли, а потом быстро добавил: — Что сделал… Госс… с Леоном?

— Вас сильно оскорбит, если я скажу, что не верю вам? — сказал Мур. — Вы хотите уйти? А я совсем в этом не уверен. — Он не опустил глаз под пристальным взглядом Билли. — Что вы видели? — Билли едва не отшатнулся — с такой настойчивостью был задан вопрос. — Прошлой ночью? Что вам снилось? Вы даже не знаете, почему вы в опасности, Билли. А если пойдете к Бэрону и Варди, опасность сильно возрастет. Я знаю, что они о нас говорят. — Он едва ли не лучился, не викарий, а этакий добрый малый. — Но эти сектоведы при исполнении помочь вам не смогут. Ведь вы уже попались на глаза Тату.

— Да, подумай о Тату, — сказал Дейн. — О том лице. О лице на спине у того типа. Как ты собирался справиться с ним, Билли? — Он помолчал. — И ты думаешь, полиция справится с ним по твоей наводке?

— К тому же дело не только в этом, — добавил Мур. — Как будто одного этого мало. Я понимаю, все это слишком… Итак. Дело не только в Тату. Случилось нечто — и все внезапно соглашаются, что конец не за горами. Обычная история, скажете вы — и оказались бы правы… но я имею в виду действительно всех. Это чревато… последствиями. Надо быть там, где сила, вот что я вам скажу. Мы — Братство Бога Кракена. Настало наше время.

Они всё объяснили.

В Лондоне полно раскольнических богов.

Почему? Ну, должны же они где-нибудь обитать. Город, живущий своей собственной загробной жизнью. Почему бы и нет?

Разумеется, боги — они повсюду. Теургический сброд, те, кому некогда поклонялись или втайне поклоняются и по сей день, те, кому поклоняются отчасти, те, кого боятся и кем возмущаются, мелкие божества — они сеют свою заразу повсе−чтоб−им!−местно. Религиозные экосистемы цветут вовсю, ибо что угодно и где угодно может породить их главный элемент — благоговейный страх. Но тот факт, что тараканы существуют повсюду, не означает, что в конкретной нью-йоркской кухне нет особенных тараканов. И хотя ангелы не покидают насиженных мест, хотя в каждом камне, каждой сигаретной пачке, каждом холме, каждом городе присутствует свое божество — в Лондоне есть кое-что свое, необыкновенное.

Улицы Лондона — это каменные синапсы, прямо связанные с божествами. Если пройдешь к Тутинг-Беку верным путем, вызовешь одно божество, если неверным — другое. Ты можешь не интересоваться богами Лондона, но они интересуются тобой.

А где обитают боги, там есть уловки, деньги и вымогательство. Выпущенные из реабилитационных центров убийцы на религиозной почве, фермеры-оружейники и взломщики-любители. Криминальные авторитеты вроде Тату, эти некоронованные короли. Прежде чем стать тем, кем он стал, Тату был в доле с братьями Креями[19], и уже в те времена никто не смел оставлять свою входную дверь незапертой. Никто не помнил, как его тогда звали: это было частью того, что с ним случилось. Некое зловредное чудо перенесло его на чужую кожу, лишило прежнего тела и имени. Все, и он сам, понимали, что когда-то знали его старое имя, — но оно безвозвратно забылось.

— Тот, кто довел его до этого, был ушлым парнем, — сказал Дейн. — Было лучше, когда он был под боком, старина Гриз. Я знал кое-кого из его ребят.

Существовала многомерная решетка, образуемая географией, экономикой, обязательствами и наказанием. Преступность тесно переплеталась с верой («В Нисдене[20] всем заправляют Балбесы Дхармы», — сказал Дейн), хотя многие криминальные предприниматели являлись людьми сугубо мирскими, агностиками, атеистами или религиозно всеядными. Но общую картину определяла именно вера.

— Кто такие Госс и Сабби? — спросил Билли, сидя между Дейном и Муром, словно под стражей. Он переводил взгляд с одного на другого.

Дейн понурил голову, уставившись на свои огромные кулаки. Мур вздохнул.

— Госс и Сабби, — сказал он.

— Чем они занимаются? — поинтересовался Билли.

— Всем, что только можно вообразить.

— Любой мерзостью, — прибавил Дейн. — Госс торгует своей мерзостью.

— Зачем он убил того парня? В подвале? — спросил Билли.

— Законсервированного? — сказал тевтекс. — Если это его рук дело…

— Этот Тату думает, что спрута украл я, — сказал Билли.

— Вот почему он за тобой охотился, — объяснил Дейн. — Понимаешь? Вот почему я поручил белке наблюдать за тобой.

— Это вы консервировали его, Билли. Это вы открыли дверь и обнаружили пропажу, — сказал Мур. — Неудивительно, что Бэрон хочет заполучить вас. Неудивительно, что вас хочет найти Тату, и неудивительно, что мы за вами наблюдали.

— Но он же понял, что я этого не делал, — умоляющим голосом проговорил Билли. — Он сам сказал, что я не имею к этому никакого отношения.

— Ну да. Но потом я тебя спас, — заметил Дейн.

— Мы вас вытащили оттуда, значит, мы союзники, — заявил Мур. — Значит, вы его враг.

— Ты под нашей защитой, — сообщил Дейн. — После всего этого тебе нужна защита.

— Как вы забрали архитевтиса? — спросил наконец Билли.

— Это не мы, — тихо сказал Мур.

— Что? — (Ведь речь шла о реликвии. Конечно, они сражались бы за нее, как римский католик мог сражаться за плащаницу, а ревностный буддист — за список какой-нибудь сутры.) — Тогда кто же?

— Ладно, — сказал Мур. — Успокойтесь. Выслушайте меня. Допустим, вам надо убедить весь мир, что нечто объясняется так, а не иначе. Для этого требуется известная сноровка. — (Билли заморгал из-за этого внезапного поворота в разговоре, из-за этого слова, прозвучавшего незнакомым образом.) — Вы делаете все, что можете.

— Щелк, — сказал Дейн, щелкнул пальцами, и в воздухе появилось крошечное светящееся пятнышко, как раз там, где раздался звук. Билли уставился туда и понял, что это не было фокусом. — Одна только кисть, ничего больше.

— Делайте то, что можете, — сказал Мур. — А кое-что вы можете лучше остальных.

Билли понял, что предмет беседы все же оставался неизменным.

— Гигантский спрут — это… — Билли осекся, но мысль его продолжалась: Действенное лекарство, крупный товар, грандиозная сделка. Это магия, вот что это такое. Вот что значит «сноровка». — Вот почему его украли. Вот почему он нужен Тату. Но это — умопомешательство, — добавил он, не в силах остановиться. — Это — безумие.

— Понимаю, понимаю, — сказал Мур. — Сумасшедшие верования, да? Всего лишь метафора, верно? Но имеется в виду нечто иное? — Он покачал головой. — Ужасная заносчивость. А если верования суть то, что они есть? И все следует понимать буквально?

— Перестань искать логическое обоснование и просто слушай, — посоветовал Дейн.

— А что, — продолжал Мур, — если они крепки именно потому, что абсолютно точны? — Он сделал паузу, но Билли молчал. — Все это абсолютно реально. Тату нуждается в этом теле, чтобы совершать некие действия — или помешать кому-то их совершать. У всех этих вещей, Билли, есть своя сила, — с напором сказал он. — Как говорим мы, на глубине есть много течений. Но некоторые из них глубже и быстрее остальных. Некоторые из них правильны.

Он улыбнулся, но не как человек, отпустивший шутку.

— Что же с ним можно сделать? — спросил Билли.

— Что бы это ни было, — объявил Дейн, — я против.

— Чего они только не захотят сделать? — сказал Мур. — Чего не смогут сделать? А это святыня.

— Вот почему нам нельзя сидеть тут сиднем, — заключил Дейн. — Мы должны найти спрута.

— Дейн, — сказал Мур.

— Это наш долг, — возразил тот.

— Дейн, мы, конечно, должны обрести понимание. Но нам следует хранить веру.

— Действия — лучшее доказательство веры. Ты понимаешь, что происходит? — обратился Дейн к Билли. — Насколько это опасно? Тату ищет тебя, а у кого-то есть кракен. Это бог, Билли. А мы не знаем, у кого он и зачем он тому человеку.

Бог, думал Билли. У вора в руках — отбеленная в формалине масса смердящей резины. Но он понимал, что факты — это не истина.

— Бог может позаботиться о себе, — сказал Мур Дейну. — Вы понимаете, что происходит, Билли. Уже много дней понимаете.

— Я видел, что ты это чувствуешь, — сказал Дейн. — Видел, как ты смотрел на небо.

— Это конец, — сказал Мур. — И все это творит наш бог, а мы ничего не можем сделать. Что неправильно. — Он растянул пальцы в нелепом молитвенном жесте. — Вот почему вы здесь, Билли. Вы знаете то, о чем и не подозреваете, — отчеканил он с такой страстностью, что Билли похолодел. — Вы работали с его святой плотью.

Глава 18

— Ты мог бы взять и топнуть ножкой, разве нет, Сабби? Расстегнуть туфельку и швырнуть в озеро.

Госс взял и топнул. Сабби семенил за ним, держась в нескольких футах сзади и заложив руки за спину, в подражание старшему товарищу. Склонившись вперед, Госс энергично шагал по дороге. Он то и дело расцеплял руки, вытирая их о грязную куртку. Сабби смотрел на него и делал то же самое.

— Куда мы теперь, спросишь ты? — говорил Госс. — Куда, спросишь ты? В самом деле, куда? Нечасто его милость дает маху, но этот мистер Харроу вовсе не такая невинная овечка, если его готовы отбить такие вот головорезы. До сих пор не пойму, кто надавал тебе по башке, бедный мой мальчик. Тебе лучше? — Он взъерошил Сабби волосы, тот изумленно разинул рот. — А на кого похож наш Билли? Он завяз во всем этом, как глина в глотке. Но это по-прежнему лучшая наша зацепка, как признает теперь его чернильно-кожистое преосвященство, и, что уж тут скажешь, одного раза всегда мало. Один раз мы его поймали, поймаем и во второй… Где? Да, это вопрос, юный мой ученик. Ушки к земле, Сабби, языки наружу!

Он так и сделал — полизал землю. Если пешеходы или покупатели в предпригородном торговом центре обратили внимание на его хлюпающие змеиные облизывания, то притворились, что ничего не замечают.

— Главная наша задача — Пушок. И если обнаружится привкус сам знаешь чего, неповторимый, как мне сказали, букет мясного бульона, хлорки и дичи, сразу сворачиваем в ту сторону. Если же нет, то мистер Харроу, кажется, кое-что знает, а уж его вкуса я не позабыл.

Город в те дни стал сценой для разнообразных драм: махинации, предательство, наушничество, трения между группами с различными и пересекающимися интересами. В офисах, мастерских, лабораториях и библиотеках верещали ученые и независимые теоретики-манипуляторы, споря друг с другом и с теми негуманоидными компаньонами, которые по-прежнему там присутствовали. Самой употребительной фразой было: «Как ты смеешь так со мной обходиться?» — в ответ на что звучало: «Ой, да пошел бы ты!..»

В штаб-квартире Конфедерации британских промышленников напротив часто посещаемого туалета располагался маленький конференц-зал. Замечая его, большинство членов этой организации испытывали недолгое удивление — как же они прежде не обращали на него внимания? — а потом продолжали его не замечать. Коридор освещался не столь ярко, как следовало бы. Акварели на стенах выглядели тускловатыми: они, конечно, там были, но разглядеть их стоило некоторого труда.

В конце коридора висела пластмассовая табличка — то ли «ПОДСОБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ», то ли «НЕ РАБОТАЕТ», хитрая фраза, которую трудно припомнить в точности, но суть прочитывалась хорошо: это не та дверь, ступайте отсюда. Двое эту суть проигнорировали — крупный мужчина в дорогом костюме и черном мотоциклетном шлеме и женщина шестидесяти с лишним лет, которую он вел за руку. Женщина спотыкалась и оступалась, как встревоженное животное, шагая позади мужчины. Лицо ее было дряблым, а одеждой ей служила потертая полушинель.

Мужчина постучался и открыл дверь, не дожидаясь ответа. За дверью оказался маленький кабинет. Хозяин его встал, чтобы поприветствовать вошедших, и указал на два стула у своего стола. Мужчина в костюме садиться не стал, но подтолкнул женщину к стулу, держа руки у нее на плечах. Шинель распахнулась, и обнаружилось, что больше на женщине ничего нет. Кожа ее выглядела холодной и нездоровой.

Несколько секунд ничего не происходило. Затем женщина, причудливо пошевелив губами, издала трель телефонного звонка.

— Алло? — сказал хозяин кабинета.

— Алло, — гулко и с пощелкиванием произнесла женщина мужским голосом с лондонским акцентом. Глаза ее были пусты, как у манекена. — Я говорю с мистером Дьюи из КБП?

— Да. Спасибо, что так быстро со мной связались.

— Не за что, — сказала женщина, пуская слюни. — Как я понял, у вас ко мне предложение. Относящееся — э-э — к нынешнему диспуту.

— Верно, мистер… да. Нас интересует, сможете ли вы нам помочь.

После консультаций, основанных на крайне экзотических топографо-патологических критериях, именно в Криклвуде муниципальная полиция разместила своих необычных детективов из отдела ПСФС и их высококвалифицированный вспомогательный персонал — секретарш, не смущавшихся информации, которую им приходилось вводить в компьютер, и патологоанатомов, готовых проводить аутопсию каких угодно тел, в любом состоянии и невзирая на причину смерти. Варди, Бэрон и Коллингсвуд встретились с одной из них, доктором Харрис, в ее холодной лаборатории. Они хотели еще раз взглянуть на останки из подвала музея.

— Вы велели мне оставить все как есть, — заметила она.

— А теперь я велю вам вскрыть эту проклятую штуковину, — сказал Бэрон.

Через полчаса, после лазерного надреза и осторожных действий рычагом, сосуд на стальном столе распался на две половины. Лежавший между ними человек почти полностью сохранил свою позу, приданную цилиндрическим сосудом, и выглядел так, будто все еще прижимался к стеклу.

— Вот, — сказала Харрис, показывая лазерной указкой на труп, а покойник взирал на нее пристально, будто утопленник. — Как я вам и говорила. — Она дотронулась до горловины бутыли. — Он никоим образом не мог там оказаться.

Детективы из ПСФС переглянулись.

— Я думал, что, может, ваша точка зрения изменится, — сказал Бэрон.

— Никогда. Он никак не мог оказаться там, если его не поместили внутрь при рождении и не оставили там расти. С учетом его татуировок и других очевидных обстоятельств — категорически невозможно.

— Хорошо, — сказал Бэрон. — Мы сюда пришли не за этим. Верно, леди и джентльмены? Что известно о методах подозреваемых? Не видим ли мы характерных признаков? Мы сюда пришли, чтобы выяснить насчет Госса и Сабби.

Госс и Сабби. Госс и Сабби!

Коллингсвуд была уверена в своей правоте. Андерс Хупер отличный оригамист, но это дело ему поручили в основном потому, что он, как новичок, не мог узнать заказчика.

Он, конечно, не был моложе ее самой, но, как со скупой похвалой сказал Варди, «Коллингсвуд не в счет». Пусть ее методы расследования неортодоксальны, знания — неполны, но она серьезно изучала мир, в котором действовала. Главы из его истории она читала в хаотичном порядке, но все-таки читала. Как же могла она не узнать Госса и Сабби?

Пресловутый обход пабов «Козлищами Сохо» с Кроули[21] во главе, закончившийся четверным убийством, — при воспоминании о фотографиях Коллингсвуд до сих пор закрывала глаза. Расчленение Сингеров, пока Лондон с трудом оправлялся от Великого пожара. Ходоки на Фейс-роуд в 1812 году — это были Госс и Сабби. Несомненно, они. Госс, Король Укокошников — такой титул присвоил ему один цыганский интеллектуал, не пожелавший, явно из крайней осторожности, обнаружить свое имя. Сабби, который, по слухам, был выведен в стихотворении Маргарет Кавендиш как «дитя мяса и злобы».

Госс и долбаный Сабби. Парочка, скользящая сквозь историю Альбиона, исчезая на десять, тридцать, сто благословенных лет, чтобы вдруг вернуться, всем привет, мырг-мырг, с антиобщественным блеском в глазах — да и устроить по найму очередное кровавое месилово.

Госс и Сабби были специалистами широкого профиля. Пытаясь выяснить, в чем заключалось их умение, — сверхсила, как по-прежнему считала Коллингсвуд, — она получала лишь одно: Госс — это убийственное дерьмо, какого больше нет. Сверхдерьмо, Чудо-дерьмо, Главный, Законченный Ублюдок. И ничего смешного. Называйте это банальным, если вам от этого легче, но зло есть зло. Чтобы разделаться с человеком, Госс якобы мог вытянуть губы на целый фут, пробить кулаком дыру в теле, исторгнуть языки пламени. Что угодно.

Впервые Коллингсвуд прочла о них в факсимильной копии документа семнадцатого века, где описывался злодей с длинными руками и его при жизни мертвый сын. Несколько недель она, незнакомая со старинными шрифтами, полагала, что их зовут Гофф и Фабби. Позже они с Бэроном от души над этим посмеялись.

— Фначит, так, — сказала она. — В фамом ли деле это работа Гоффа и Фабби? — (Бэрон и теперь коротко усмехнулся.) — Похоже это на их обраф дейфтвий?

В этом и состояла проблема. Никакого образа действий у Госса и Сабби не было. Бэрон, Варди и Коллингсвуд разглядывали законсервированное тело под разными углами, обращались к своим записям, делали новые, кружили вокруг трупа, бормоча что-то себе под нос или вполголоса переговариваясь.

— Точно известно лишь одно, — сказал наконец Бэрон, напряженно вглядываясь в лица коллег. — А именно: насколько мы знаем, в прошлом они не совершали ничего подобного. Я просмотрел все файлы. Варди?

Варди пожал плечами.

— Мы летим вслепую, — сказал он. — И прекрасно это понимаем. Хотите знать мое мнение? Думаю, в конечном счете… по-моему — нет. Насколько я знаю их методы, это всегда был непосредственный контакт — руки, кости. Это же… нечто иное. Не знаю, что это, но тут, думаю, были не они.

— Хорошо, — сказал Бэрон. — Значит, мы преследуем Госса и Сабби, а также разыскиваем кого-то еще — того, кто своих врагов маринует. — Он покачал головой. — Господи, что угодно отдал бы за честные, без выкрутасов, Тяжкие Телесные. Леди и джентльмены, давайте займемся этим клиентом. Надо как можно скорее установить личность нашего бедолаги. И ответить на кучу других проклятых вопросов.

Глава 19

Идти в новый Лондон? Город проявляет к вам огромное и отнюдь не сочувственное внимание, сказал тевтекс. За вами охотятся. Билли представил, как он с выпученными по-рыбьи глазами появляется на поверхности, а Лондон — где его ждут Тату, Госс, Сабби, мастерская — тут же его замечает. А, вот ты где.

Под городом он расхаживал почти свободно. Мимо не раз проходили кракенисты, пристально его разглядывая, и он отвечал им тем же, но никто его не останавливал. Местами серые барельефы с изображениями цефалоподов обвалились, обнажив старинную кладку. Билли нашел дверь в ярко освещенную комнату.

У него перехватило дыхание. По размерам помещение соответствовало небольшой гостиной, но пол располагался очень глубоко. Глубоко до нелепости. Вниз уходили ступеньки. Комната-шахта, сплошь увешанная книжными полками. Со стеллажей свисали стремянки. По мере того как владения церкви разрастались, подумал Билли, многие поколения почитателей Кракена распространяли библиотеку вглубь, из-за невозможности делать это вширь.

Спускаясь, Билли читал заглавия. Тибетская книга мертвых рядом с Бхагавадгитой, два или три Корана, Заветы — Ветхий и Новый, эзотерические сочинения и теономиконы ацтеков. Книги о Кракене. Предания о головоногих; биология; юмор; искусство и океанография; дешевки в бумажных обложках и антикварные редкости. «Моби Дик» с вытисненным на обложке силуэтом кита. «20 тысяч лье под водой» Жюля Верна. Гербовый щит медали Пулитцера, прикрепленный к единственной странице некоей книги, где из-под краски оставалась видна лишь строка: «Гигантский спрут, поднимающийся со дна моря в холодной темноте». «Высочайший прилив» Джима Линча, пригвожденный вверх тормашками, как что-то богохульное.

Книги Теннисона и Хью Кука смотрели друг на друга, раскрытые на стихотворениях, посвященных кракену. Билли прочел поэтический ответ Кука лорду Альфреду:

КРАКЕН ПРОБУЖДАЕТСЯ

Мелкая серебряная рыбешка

Разлетается в стороны, как шрапнель,

Когда я ныряю кверху

Из черноты преисподней,

Зеленые волны вздымаются по бокам:

Устремляюсь наверх, подгоняем своею порой;

Не успев сосчитать до десяти,

Я почувствую собственный жар —

Никакой ветер не студит, как океан.

Еще до полудня

Смертным потом я весь пропитался.

В кишечнике буря

Вздувает мне кожу.

Так тошно, что сил нет бороться, —

Вишу, охваченный пламенем боли,

Лишь воплями противостоя тягучему

Подъему навстречу паденью.

И безумие боли моей

Все вокруг заражает —

Города изрубают друг друга,

Корабли тонут в огненных смерчах,

Армии молотят палками и костылями,

Тучность бредет к сердечному приступу

По улицам истощения.

— Господи, — прошептал Билли.

Самиздат, роскошные издания в твердых обложках, рукописные тексты, сомнительного вида продукция мелких издательств. «Apocrypha Tentacula»[22], «О поклонении Кракену», «Евангелие от Стенструпа».

«Мы не можем видеть вселенную», — прочел Билли во взятом наугад тексте.

Мы не можем видеть вселенную. Мы пребываем во тьме котлована, глубокой впадины, в темной воде, которая тяжелее Земли, — видимости, освещаемые нашей собственной кровью, маленькие биолумы, героические и жалкие Прометеи, слишком пугливые или слабые, чтобы украсть огонь, но все же способные мерцать. Боги среди нас, и они совсем на нас не похожи, и нет им до нас никакого дела.

Вот в чем наша храбрость: мы поклоняемся им, несмотря ни на что.

На старинных фолиантах, вспученных дополнениями, было вытиснено: «Катехизисы». Альбомы с вклеенными вырезками. Примечания, снабженные опять-таки примечаниями, и так далее, интерпретации интерпретаций, — безжалостная тевтическая герменевтика.

На одной из книг, озаглавленной «Шахматы Алисы», значились имена «Дикинс» и «Джеллисс». В ней пространно описывалась разновидность этой игры с загадочными правилами, где слонам и пешкам придавалась странная сила, преобразованные фигуры звались ящерами, торами и антикоролями, а одна — кракеном. Ферзь, «свободно ходящий», обычно считается самой сильной фигурой, читал он, поскольку может ходить оттуда, где стоит, на любую клетку на доске. Но это не так. Самая сильная фигура — кракен. Кракен = свободно ходящий + ноль, читал он, = свободно ходящий. Он может перемещаться на любую клетку, включая ту, на которой уже стоит. Свободно ходящий куда угодно, хоть никуда.

На доске и в жизни для Кракена, внутри пустоты, ничто не есть ничто. Неподвижность Кракена не есть отсутствие. Его ноль — это повсеместность. Это движение, которое выглядит как неподвижность, и это самое могучее движение из всех возможных.

Скачки цен проистекают из нейтральной плавучести, прочел Билли. Ар-нуво — зависть к спиральности. Войны — тусклые отблески предполагаемой политики кракена.

Спустя бессчетные часы Билли поднял взгляд и в дверном проеме, далеко вверху, увидел молодую женщину. Он помнил ее по какому-то мигу просветления среди своих видений. Стоя в неприметной лондонской форме — флисовка с капюшоном и джинсы, — она закусила губу.

— Здравствуйте, — застенчиво сказала женщина. — Такая честь… Говорят, что вас, э-э-э, ищут все, кто снаружи. Ангел памяти и все такое, по словам Дейна, — (Билли моргнул.) — Тевтекс спрашивает, не желаете ли вы прийти, если да, они будут рады… если хотите, то следуйте за мной, потому что они ждут.

Билли прошел вслед за ней в комнату поменьше, с одним большим столом и множеством людей, среди них — Мур с Дейном. Несколько пожилых мужчин и женщин были в таких же мантиях, что и у Мура; большинство же — в обычной одежде. Все выглядели обозленными. На столе стоял цифровой диктофон. При входе Билли бурный спор сразу стих.

— Билли, — сказал Мур через пару секунд. — Пожалуйста, присоединяйтесь.

— Протестую, — возразил кто-то. Раздались шепотки.

— Присоединяйтесь, Билли, прошу вас, — повторил Мур.

— А что это такое? — спросил Билли.

— Такого времени, как сейчас, никогда не было, — сказал Мур. — Вас интересует будущее? — (Билли ничего не ответил.) — Вы когда-нибудь читали свой гороскоп?

— Нет.

— Разумно. Видеть конкретное будущее нельзя: его не существует. Все это только ставки. От двух ясновидцев никогда не получишь одинакового ответа. Но это не означает, что кто-то из них не прав.

— Может, оба не правы, — заметил Дейн.

— Может, — согласился Мур. — Но разница в степени вероятности. Хочется, чтобы предсказатели твоего будущего спорили между собой. Вы так и не сказали, Билли, что вам снилось. Что-то поднимается? Все чувствуют: что-то поднимается. С тех пор, как исчез кракен. И ни у кого нет возражений. — Он свел ладони, изобразив нечто обратное взрыву. — А это неправильно. Вот запись консультаций с лондонмантами…

— С кем?..

— Ну, тебе-то спрашивать позволительно, — заметил Дейн.

— Голоса города, — пояснил Мур.

— Как им хочется думать.

— Дейн, пожалуйста. Старейшие оракулы из М-двадцать пять.

— Прошу прощения, — извинился Дейн. — Но Фитч давно уже никуда не годится. Говорит то, что от него хотят услышать. Все только следуют традиции…

— Кое-кто проницательнее остальных, — вставил один из присутствующих.

— Вы забываете, — сказал тевтекс. — Именно лондонманты первыми указали на это. Фитч, может быть, уже не в форме, это верно. Многие отказываются от традиции, это тоже верно.

— Сантименты, — проронил Дейн.

— Возможно, — кивнул Мур. — Но на сей раз именно он об этом сказал. Он всех умолял обратить на это внимание.

Мур нажал на кнопку воспроизведения.

«…вы бы лучше спросили», — произнес резкий цифровой голос.

— Это Саира, — вставил Мур.

«…о том, ради чего сюда пришли».

«Что-то такое поднимается, глубоко подо всем». Это проговорил тевтекс.

«Мы ищем линию между возможными…»

«Не в этот раз. — Стариковский голос, бормотавший то связно, то бессмысленно. Звучал он настойчиво и с оттенком замешательства. — Веруйте, но вам надо что-то делать, понимаете? Вы правы, это надвигается, и вы должны… Это конец всему».

«Веровать во что? — спросил тевтекс. — В Лондон?»

Старик Фитч стал плести что-то о закоулках и сокрытых историях, распространяясь о пентаграммах в банальностях городской планировки.

«Было время, когда я уже говорил об этом», — сказал он вдруг.

«Не понимаю…»

«И никто не понимает. Я знаю, что вы думаете. Что они вам сказали? Говорил вам хоть кто-нибудь, что именно надвигается? Говорил? Нет. Все они знают: что-то близится. И никто не видит возможности ускользнуть, так? Что-то, — сказал Фитч, и его голос прозвучал как голос праха, — надвигается. Лондон давно говорит вам об этом. Что-то случилось, и нет смысла вести расчеты. На этот раз не поспоришь. От этого не ускользнуть».

«Что же это такое?»

«Миру крышка. Что-то поднимается. И — конец. Если какие-то авгуры предсказывают вам обратное, увольте их. — Билли услышал отчаяние в его голосе. — Они либо лгут, либо заблуждаются».

— Нам надо искать, — сказал Дейн. — Надо выйти и заняться поисками Бога. Там всем заправляет Тату. Он не позволит никому обладать источником такого могущества.

— Ты говорил о человеке, который с ним враждует, — напомнил Билли. — Может, это он забрал кракена?

— Гризамент? — сказал Дейн. — Нет. Он не был ни злодеем, ни божьим человеком. К тому же он мертв.

— Все же думают, что кракена забрали вы, разве нет? — сказал Билли.

Все уставились на него.

— Каждому понятно, что мы не стали бы этого делать, — ответил тевтекс. — Он не наш. И ничей.

Да, эти ни за что не умыкнули бы кракена, асимптоту их веры.

— Что же вы хотите делать? — поинтересовался Дейн. — Говорите, нам надо разобраться в ситуации? Но нам надо охотиться. Мы сможем освободить его от сил зла.

— Хватит, — сказал тевтекс. Остальные замолкли. — Разве вам не приходит в голову, что это испытание? Вы в самом деле думаете, что Бог… нуждается в спасении?

Билли впервые увидел, что он держится как подлинный глава церкви.

— Разве вы не помните свой катехизис? Какая фигура на доске самая сильная?

— Самая сильная фигура — это Кракен, — после долгой паузы сказал Дейн.

— Почему?

— …Движение, которое представляется отсутствием движения.

— Действуйте так, словно понимаете, что это значит.

Мур поднялся и вышел. Билли ждал, наблюдая. Вышел и Дейн. Прихожане, один за другим, покидали комнату.

Глава 20

Штаб-квартира ПСФС — средних размеров комната — была обставлена дешевыми креслами и офисной мебелью из «Икеи». Коллингсвуд не объявляла ни один из столов своим и вообще редко ими пользовалась, предпочитая работать с ноутбуком в глубоком кресле.

— Что такое с нашей злобной задницей? — обратилась она к Бэрону.

— А кто сегодня у нас злобная задница? — осведомился тот.

— Варди. С тех пор как заварилась эта каша со спрутом, он стал тише и злее обычного.

— Думаете? А по-моему, он всегда был такой.

— Нет. — Коллингсвуд подалась к экрану. — Чем он вообще занимается, кстати?

— Влезает в шкуру спрутопоклонников.

— Ясно. Значит, дрыхнет.

Коллингсвуд приходилось видеть, как работает Варди. Он рыскал по всему Лондону, допрашивая неформалов, проводил огромную работу по онлайновому тралению. Иногда с исступленной сосредоточенностью он шел по следу от книги к книге, прочитывал абзац в одной, бросал ее и хватал другую из осыпающейся груды у себя на столе, а то вдруг вскакивал, находил на полках третью и читал ее по пути обратно: когда он снова садился, с книгой уже было покончено. Казалось, он обнаружил целостную увлекательную историю, доставленную контрабандой по кусочкам в бесчисленном множестве книг. А еще Варди медитировал — бывало, подолгу сидел с закрытыми глазами, обхватив руками подбородок и порой раскачиваясь. Такой транс длился от нескольких минут до часа.

«Как по-вашему, что скрывается за всеми этими костями панголинов?» — мог спросить его Бэрон, имея в виду новосозданную причудливую секту, или: «Есть догадки насчет того, что жрица разумела под “кровяным клеем”?», или: «Где, по-вашему, могли они принести в жертву мальчика?»

«Не знаю в точности, — отвечал Варди. — Есть пара идей. Мне надо подумать». И его коллеги притихали, а Коллингсвуд, если была в комнате, строила рожу — ну и задница, мол, — а иногда притворялась, что собирается плеснуть в него кофе, и тому подобное.

В таком состоянии Варди пребывал долгое время, потом открывал глаза и говорил: «К панцирю это никакого отношения не имеет. Панголины, они двуногие. Вот в чем все дело. Вот почему похитили танцора…» Или: «В Гринфорде. Ну конечно. Где-нибудь в раздевалке неработающего бассейна. Быстрее, времени мало».

— Он никак не может продвинуться с этим спрутом, — заметил Бэрон. — Когда я в последний раз его видел, перед ним лежали заметки о консервации Арчи и куча статей о метаболизме спрутов. А еще несколько брошюр о плавании «Бигля».

Коллингсвуд задрала брови.

— Я ни черта не могу разнюхать о том деле в Путни, — сказала она. — Слишком много всего происходит. Долбаный спрут всех довел до края. Вы не поверите, сколько чудил сюда названивает.

— Как же вы управляетесь?

Коллингсвуд издала непристойный звук.

— Идите подальше, шеф, — сказала она.

Рассказывать Бэрону о новом навязчивом кошмаре — ее выбрасывали из машины, мчащейся прямо на кирпичную стену, — Коллингсвуд не стала.

— Но оно определенно по нашему ведомству, это дельце в Путни?

— Да уж, никак не отвертеться. Этакие синячища.

На каменистом берегу нашли безжизненное тело, неприличными толчками колышущееся в приливной волне. Это оказался журналист, специализировавшийся по трудовым отношениям, — его, видимо, забили насмерть. Дело передали в ПСФС после того, как патологоанатом указал, что четыре обширные раны на груди мужчины немного смахивают на след от одного-единственного удара невозможно огромного кулака.

Бэрон глянул на свой экран.

— Почта от Харрис.

— Значит, я права? — спросила Коллингсвуд.

Она отвергала версию, что тело, найденное в подвале — «Забудем на минутку, что оно не могло влезть в ту долбаную бутыль, босс», — не имеет отношения к пропаже спрута, что это свидетельство давних и темных бандитских разборок, а Билли набрел на бутыль в момент повышенной чувствительности. «В нем что-то такое есть, — говорила тогда Коллингсвуд. — Несомненное чутье. Может, из-за сильнейшего стресса он что-то и уловил».

— Та-ак, — протянул Бэрон, откидываясь к спинке. — Порядок, значит. Вам, Кэт, это должно понравиться. Вы были правы.

— Что? — Она так быстро подалась вперед, что расплескала кофе. — Класс. Серьезно, шеф?

— Харрис говорит, что, по ее прикидкам, тело засунули в бутыль добрую сотню лет назад. Столько оно проторчало в болотной жиже.

— Мать честная! Вот так оборот, да?

— Погодите. Это еще не все. Есть одно «и» — а может, одно «но». Есть слово для того и другого сразу?

— Не тяните, шеф…

— Значит, это тело мариновалось таким вот манером целый век. Но-дефис-и. Слыхали о Дж. Дж. Аллине?

— Это что еще за хрен?

— Слушайте внимательно. К счастью, доктор Харрис виртуозно управляется с Гуглом. Аллин был певцом, так здесь говорится. Но известно и кое-что еще. Просто восхитительно. «Говнорокер в буквальном смысле» — так здесь сказано. Мне лично больше по вкусу «Квин». «Не вставайте в первый ряд», — так пишет Харрис. Так или иначе, он лет десять как умер.

— И что?

— Стоит принять во внимание, что на одной из татуировок нашего покойного приятеля значится следующее: Дж. Дж. Аллин и «Подсевшие на Убийство».

— Вот черт!

— То-то и оно. Очевидно, наш-то был уже замаринован несколько десятилетий, прежде чем получить свою татуировку.

Они посмотрели друг на друга.

— Хотите, чтобы я выяснила, кто он такой, да?

— Нет необходимости, — сказал Бэрон. — Нам повезло. Он есть в базе данных.

— Что?

— Отпечатки пальцев, ДНК, полный комплект. Получается, ему уже сотня лет, но дата рождения — тысяча девятьсот шестьдесят девятый год. Эл Адлер. Известен и под другими дурацкими именами. Они любят свои погоняла.

— За что привлекался?

— За кражи со взломом. Но это лишь благодаря сделке — обвинение переквалифицировали на обычное. Первоначально он проходил по другой статье.

Незаконная магия. Проникновение внутрь при помощи чародейских средств.

— Сообщники?

— Он был поначалу фрилансером. Выполнял поручения одной группировки в Дептфорде. Последние четыре года, похоже, работал на полную ставку и только с Гризаментом. Исчез, когда Гриз умер. Вот ведь чертов Гриз, а?

— Это было еще до меня. Никогда с ним не сталкивалась.

— Не напоминайте, — попросил Бэрон. — Это просто преступно — быть настолько моложе меня. Он был ничего, этот Гризамент. Никогда не знаешь, кому можно доверять, но несколько раз он нам крупно помог.

— До этого, блин, я и сама додумалась. Старикашка появлялся как чертик из коробочки. Что именно он делал?

— Он был не чета другим, — сказал Бэрон. — Сидел на целой куче стульев. Игрок в своем роде. С тех пор как он умер, все пошло наперекосяк. Он был отменным противовесом.

— Вы же говорили, что он умер не от…

— Так и есть. Ничего страшного или драматичного. Просто заболел. Все об этом знали. Так себе секрет. Но вот что я скажу: его похороны выглядели потрясающе.

— Вы там были?

— Разумеется, был.

Муниципальная полиция не могла пройти мимо кончины такого важного лица, мимо столь широко разрекламированных похорон. Становились известны все новые подробности насчет того, где и как Гризамент будет отдавать городу прощальное напутствие. Все эти слухи распространялись так навязчиво, что походили на приглашение.

— Как же вы это устроили? — спросила Коллингсвуд.

Бэрон улыбнулся.

— Плохой надзор за сотрудниками — посмотрите, вы все нас видите, какие же мы дурачки.

Он помотал головой.

Коллингсвуд вступила в должность достаточно давно и была уже достаточно подкована, изучив все правила ПСФС и лондонской полиции. Она все поняла. Стражи порядка не могли официально присутствовать на похоронах лица, чья законопослушность вызывала сомнения, но не могли также проигнорировать это важное событие, выказывая тем самым неуважение или неблагодарность. Отсюда и проистекал маскарад, якобы плохой надзор за сотрудниками, присутствие которых на похоронах должно было быть замечено и нужным образом истолковано.

— Так что же сделал Адлер? — спросила Коллингсвуд. — Чтобы оказаться в бутыли?

— Кто знает? Чем он так кому-нибудь насолил — ваша догадка ничем не хуже моей.

— Моя догадка гораздо лучше вашей, шеф. Доставайте необходимое, я добавлю свое барахло.

Она отправилась к своему шкафчику за старой, изрезанной рельефами доской, свечой и горшочком с противной мазью. Бэрон отправил Харрис письмо с просьбой передать ему лоскут кожи Адлера, его кость и клок волос.

Билли не мог уйти, но больше никаким ограничениям не подвергался. Он проводил многие часы в подземной библиотеке, насыщался глубоководной теологией и поэтикой, искал подробности тевтического апокалипсиса.

Заглатывание и испражнение, из тьмы, во тьму. Ужасной силы укусы. Избранные, вроде как там их, кожеедов, маленьких паразитов, переносимые великим священным спрутом через водовороты. Или нет, в зависимости от обстоятельств. Но все оказалось не так. Наконец Билли вздохнул, снял очки, поставил стихи о цефалоподе обратно на полку, а затем, поморгав, протер глаза. Тут он вздрогнул, заметив нескольких мужчин и женщин, которых видел на проповеди. Билли встал. Люди, разного возраста, по-разному одетые, смотрели на него одинаково почтительно. Он не слышал, чтобы они входили или спускалась.

— Давно вы здесь? — спросил он.

— У нас есть вопрос, — сказала женщина в мантии, на которой сверкал значок — золотой спрут. — Вот вы с этим кракеном работали. В нем не было ничего… необычного?

Билли запустил пальцы себе в волосы.

— Вы имеете в виду, необычно необычного? Необычного для гигантского спрута? — Он обескураженно покачал головой. — Откуда мне знать? — Он пожал плечами. — Это вы мне скажите. Я же не из этих ваших пророков.

Фррр! Что-то пронеслось по комнате. Все выглядели оробевшими. «Что такое?.. — подумал Билли. — В чем дело?.. Ох!»

Конечно же, он из этих — их пророков.

— Черт возьми! — сказал Билли, сгорбился, прислонившись к книжной полке, и закрыл глаза.

Вот почему они нагнали на него сновидения. Это не были просто чьи-то сны: их следовало прочесть. Билли посмотрел на книги, на учебники, близкие к тем видениям. Он, подобно Варди, попытался как-то истолковать истории об избранных. Эти верующие, вероятно, смотрели на специалистов по головоногим как на несведущих святых, чьи видения непонятны даже для них самих, а потому чище, ибо в них не присутствует эго. А он? Билли прикасался к телу Бога, сохранял его, консервировал, спасая от времени, вводил его в Anno Teuthis[23]. Госс и Тату заставили и его самого пострадать за Бога. Вот почему эта секта его защищала. Билли не был просто святым. Он был хранителем. Иоанном Крестителем гигантского спрута. А робость кракенистов была следствием благоговения, священного трепета.

— Господи, только не это, — сказал он.

Спрутопочитатели не сводили с него глаз, пытаясь найти этой вспышке какое-то истолкование.

Любое мгновение, именуемое «сейчас», всегда полно возможностей. Во времена преобладания всяческих «может быть» особо чувствительным лондонцам порой приходилось лежать в темноте. Некоторые страдали, переев апокалипсиса, — тошнота от конца, как они говорили. А в моменты противостояния планет и рождения уродов, в астрологически опасные дни, подверженные этому люди стонали, исходя рвотой, — побочные эффекты откровений, в которые они не верили.

В те дни наблюдались самые непредсказуемые колебания. С одной стороны, подобные приступы делались реже. Много лет приносимые в жертву ради кого-то, также приносимого в жертву, страдающие тошнотой от конца теперь могли вздохнуть как никогда свободно. Но причина этого заключалась в том, что сам дурман незакрытой вселенной, всегда игравший дьявольские шутки с их внутренним слухом, куда-то уходил. И что-то шло ему на смену. Продвигаясь подо всеми этими «может быть», все быстрее приближалось что-то плохо различимое, но простое и совершенно окончательное.

Что же за недомогание приходило на смену всем прочим? — недоумевали люди с повышенной чувствительностью. Что это за новое неудобство, новый болезненный холод? Да, верно, начинали осознавать они. Страх.

Животные тоже были испуганы. Крысы ушли в норы. Чайки вернулись к морю. Лондонские лисы спаривались во внезапном гормональном буйстве, и адреналин делал их отличной добычей для тайных городских охотников. Большинство лондонцев пока что лишь заметили, что голуби начали гадить сверх всякой меры — наслоения птичьего помета, зловещего гуано. Все витрины быстро покрылись им. В Челси Андерс Хупер уставился снаружи на свою лавку «Сделай по-японски!» и с отвращением потряс головой. С легким «дзинь!» дверь открылась. Вошли Госс и Сабби.

— Бертран! — воскликнул Госс и дружески помахал Андерсу рукой; Сабби пристально смотрел на хозяина. — Ты так меня разволновал, что у меня появился еще один вопросик!

Андерс попятился, нащупал в кармане мобильный телефон. «Вы позвоните нам, если они опять появятся, верно?» — сказал ему Бэрон и вручил свою карточку — только где она сейчас? Андерс вжался в стену. Госс облокотился на прилавок.

— Так вот, — сказал Госс. — Вот мы: я, Сабби и — ну да, все мы. Ты понимаешь. Конечно понимаешь, ты, проклятый математишка, а? Ну а вопрос вот какой: что такое кожа да кости?

Он улыбнулся и выпустил сигаретный дым, хотя ничем не затягивался.

— Я не понимаю, — сказал Андерс, пытаясь нащупать на телефоне кнопку девять.

— Ну конечно, — сказал Госс.

Сабби прошел под откидной частью прилавка, встал рядом с Андерсом, тронул его за руку, дернул за рукав. Андерс не смог набрать номер. Он попробовал сделать это снова.

— Я не мог быть покладистей, — сказал Госс. У него это прозвучало как «покладь-стий». — Я не мог быть покладистей. Дело было в жокейском клубе, и нам надо было привести в чувство сонного седельщика. Вообрази, как я удивился, когда услышал свое имя! А? Все к лучшему. — Он постучал себя по носу и подмигнул. — От сыскарей, а? Мое имя! Мое имя, можешь ты хоть что-нибудь объяснить?

Андерс почувствовал, что его живот словно наполняется холодной водой.

— Погодите.

— Это ты разболтал мое погоняло? Я прав или нет? Теперь все они обо мне расспрашивают! — Госс рассмеялся. — Как-то это погано. Назвать мое имя. Назвать мое имя. Это ты сделал.

— Да нет же. Я даже не знаю, как вас зовут.

Андерс опустил большой палец на кнопку, но последовал порыв воздуха, затем быстрый и резкий удар. Движения Андерс не различил. Он лишь знал, что Госс был по ту сторону прилавка. Андерс нажал на кнопку. Раздался шум. Откидная доска еще рассыпалась щепками в воздухе, а Госс оказался по другую сторону прилавка, перед Андерсом, совсем близко к нему, стискивая его запястье — так, что Андерс выпустил телефон и стал задыхаться.

Доска ударилась об пол. Госс свободной рукой изобразил язык болтающего человека.

— А ты разговорчивый малый, — сказал он. — Вы оба, ни слова!

Андерс ощущал запах волос Госса, видел вены под кожей его лица. Госс еще ближе придвинулся к нему лицом. Дыхание Госса вообще ничем не пахло, напоминая дуновение от бумажного веера. Но вот последовал выдох, сопровождаемый дымом. Андерс начал всхлипывать.

— Читал я эти книжонки, — сказал Госс, наклоняя голову в сторону полок с оригами. — Я читал их Сабби. Он был очарован. О. Мать твою. Чарован. Никакой тебе «Очень голодной гусеницы». «О, теперь расскажи мне, как сделать карпа! А теперь, как сделать лошадку!» Теперь я и сам могу. Давай-ка покажу.

— Я ничего никому не говорил. Я не знаю, кто вы…

— Сделаем яблоньку? Или черепашку? Складывать, складывать и складывать. — Он начал складывать; Андерс начал орать. — Я не так ловок, как ты! — со смехом сказал Госс.

Госс складывал его. Слышались звуки разрываемой влажной плоти и треск. Наконец Андерс замолк, но Госс все складывал и складывал.

— Не знаю, Сабби, — сказал он наконец, вытер ладони о куртку Андерса и прищурился, глядя на дело своих рук. — Мне нужно больше практики, Сабби, — признался он. — Это не так похоже на лотос, как мне бы хотелось.

Глава 21

Билли проснулся, словно выплыл из-под воды. Он задыхался. Он обхватил трясущимися руками голову. Вот что ему привиделось в том глубоком сне.

Он был точкой осознания, одушевленным пятнышком, чувствительным подводным узелком, и проплывал над океанским дном, которое виделось ему монохромным, совершенно неосвещенным, как и полагается; внезапно в этом дне возникла расселина, Марианская впадина воды, подобно сгущенной тени. Его маленькая безличная личность дрейфовала. И через невообразимо долгий промежуток времени он снова увидел под собою нечто, поднимавшееся ему навстречу. Сплющенную тьму, всплывавшую из тьмы. Неописуемую огромность. Билли, действовавший во сне, знал, чем это окажется, и боялся его рук, его многочисленных конечностей и необъятного тела. Но когда эта масса вошла в воду, освещенную хоть и слабо, но достаточно, чтобы различить ее контуры, то Билли сразу же узнал знакомые черты: это был он сам. Лицо Билли Харроу, обитателя Атлантиды, открытые глаза в течение всего пути наверх смотрят в небо. Он, огромный, давно был безжизненным. Замаринованным. Кожа в струпьях, глазницы размером с церковь опорожнены консервацией, огромные липкие губы оттянуты с зубов, слишком громадных, немыслимых. Законсервированный Билли-труп, выброшенный из глубины каким-то катаклизмом.

Билли дрожал, лежа на постели. Он понятия не имел, начинается снаружи день или здесь действует иной распорядок, ведь под землей нет обычного времени. Ему вдруг очень сильно захотелось рассказать Мардж, что Леон мертв. Он до сих пор не подумал о ней, и ему стало стыдно. При мысли о Леоне он плотно зажмурился, затаил дыхание, стал прикидывать, что за тайной вещи он коснулся, когда Госс набросился на него, когда стекло растрескалось и нерешительно замерло.

На подносе у кровати стоял стакан с темным питьем. Чернильный поссет. Больше никто не будет тайно опаивать его — выбор был за ним. Вот оно, предложение, надежда, хотя сны он видел без помощи чернил. Билли стал пророком-заложником, авгуром-заключенным. Фигурой в многовариантной апокалипсической игре.

Всегда предполагалось, что надо выбрасывать какие-то числа. Предсказание будущего было ставками на количества, состязательным угадыванием различных вероятных исходов. Эта вариативность, расхождение во мнениях, было необходимо для расчетов. Триангуляция возможностей. Никто не знал, что делать теперь, когда все предсказатели соглашались между собой. Билли ухватился за раму кровати, уставился на стакан с опьяняющими чернилами.

Раздался стук в дверь, и вошел Дейн. Он прислонился к стене. На Дейне была куртка, в руках — сумка. Долгое время никто из них не говорил — оба просто смотрели друг на друга.

— Я вам не пророк, Дейн, — начал Билли. — Спасибо, что спас мне жизнь. Я так и не сказал тебе этого. Прости. Но это… Ты должен позволить мне уйти. — Он все еще подыскивал слова: да, но. — Ты можешь помочь мне.

Дейн закрыл глаза.

— Я родился в лоне этой церкви, — сказал он. — Мои родители через нее познакомились. Но настоящую церковную жизнь вел дед, отец моего отца. Именно он меня обучал, знакомил с катехизисом. Только я вот что хочу сказать — это же чушь, верно? Речь не о попугайском повторении. А о понимании. Он говорил со мной обо всем этом.

Открыв глаза, Дейн стал вынимать из сумки свое снаряжение, проверять его, убирать обратно. Высунулось какое-то острие из дула, похожего на пистолетное.

— Большинство моих друзей… Ну да ты знаешь, что это такое — церковь и дети. Дети к ней не тянутся, верно? Но вот я… У меня было призвание. Ты слышал, что сказал тевтекс. — Дейн обследовал свой набор инструментов. — Мы можем тебя защитить. За тобой охотится Госс и чертов Сабби. Все хотят знать, что у тебя в голове, Билли. Знаю, знаю, не говори, ничего у тебя в голове нет. Ничегошеньки.

— Что ты делаешь?

— Свою работу. Я уже делал такое ради церкви. Не спрашивай меня обо всем, что я делал ради церкви, я все равно не скажу. У каждой религии есть свои…

Наступила пауза; в ожидание погрузились, казалось, даже пустые коридоры.

— Крестоносцы, — подсказал Билли.

Дейн пожал плечами.

— Я хотел сказать — люди для необычных поручений. Парни, готовые на что угодно. — (Ассасины, госпитальеры; Фрэнсис Килли[24]. Мокрушники на службе у веры.) — У всех, Билли, есть апокалипсические бригады, на случай, если все пойдет прахом. Они ждут, как короли под холмами. Не могут работать под прикрытием. — Он рассмеялся. — Не могут устроиться в Дарвиновский центр.

Дейн задрал рубашку. Кожа его была усеяна грубыми шрамами. Он указывал на них по очереди и называл, словно маленьких домашних зверьков.

— Это вот Часовщики, — сказал он. — Секта Спасителя. Мученики Марии. А это… — Длинная извилистая дорожка. — Это не от священной битвы, просто отметина от рукопашной с одним вором. Он нас обкрадывал.

Приблизились чьи-то шаги, но затем удалились. Дейн посмотрел на потолок.

— Знаешь, в чем вопрос? — сказал он. — Кому именно ты верен. Богу? Церкви? Папе? А что, если они не согласны между собой? — Он продолжал смотреть вверх. — Чего хочешь ты и чего хочу я — это не одно и то же. Ты хочешь быть в безопасности и… на свободе. Чего же еще? Здесь безопаснее, чем снаружи. Еще ты хочешь отомстить, да? Чего хочу я — это мой бог. И здесь наши желания могут совпасть.

Помолчав, он продолжил:

— Если мы пойдем на это, Билли, мы с тобой, я должен знать, что ты не сбежишь. Я тебе не угрожаю — просто предупреждаю, что ты умрешь, если попытаешься управиться с этим дерьмом в одиночку. Если мы пойдем на это, я тебе помогу, но и ты обязан будешь помочь мне. А значит, ты должен мне доверять. Ты будешь в опасности. Если мы уйдем. Вся свора погонится за тобой. — Дейн поднял сумку. — А здесь безопаснее. Но они не дадут тебе уйти. Они хотят знать, что такое ты видишь.

Он постучал себя по голове.

— Почему ты идешь на это? — спросил Билли, чувствуя, что сердце у него снова забилось чаще.

— Нам не подобает просто наблюдать. Надо спасать бога.

— Они думают, что нужно сидеть на месте. Я читал о движении без движения. Мур полагает, что совершает священнодействие, двигаясь, подобно кракену на доске. То есть не двигаясь.

— Удобная теория. Можно сидеть, не отрывая задницы. Мне нужна твоя помощь, но я не собираюсь настаивать. А время работает против нас. Итак?

— Я не тот, за кого ты меня принимаешь, — сказал Билли. — Я не становлюсь святым лишь потому, что резал спрута.

— Тебя что больше беспокоит — что ты пленник или святой? Я не прошу, чтобы ты кем-то был.

— Что ты собираешься делать?

— Ты угодил в самую гущу войны. Не буду пудрить тебе мозги, не стану говорить, что ты сможешь отомстить за своего приятеля. Тебе не одолеть Госса, как и мне. Я предлагаю не это. Мы не знаем, у кого кракен, но знаем, что его ищет Тату. Если он завладеет чем-то подобным… Это он убил твоего друга. Лучший способ отравить ему жизнь — вернуть бога себе. Это лучшее, что я могу сделать.

Итак, Билли мог остаться среди подобострастных тюремщиков, которые будут давать ему галлюциноген и преданно, как средневековые монахи, записывать любую чушь, выходящую из его уст.

— Они ополчатся на тебя? — спросил Билли. — Если ты их надуешь?

Вот это отступничество! Дейн останется без церкви, которая его воспитала: герой-ренегат, уносящий веру в сердце тьмы, паладин в преисподней. Целая жизнь, наполненная повиновением, а теперь — неизвестно что!

— Еще как, — сказал Дейн.

Билли кивнул, сунул в карман чернила и сказал:

— Пойдем.

Двое, стоявшие у ворот, казалось, были потрясены, завидев Дейна. Они кивали и лицемерно отводили глаза от Билли. Ему захотелось притвориться владеющим глоссолалией.

— Я наружу, — заявил Дейн. — По делу.

— Конечно, — сказал привратник помоложе, перекладывая свой дробовик из одной руки в другую. — Позвольте только… — Он возился с замком. — Но, — привратник указал на Билли, — тевтекс сказал, что нужно его разрешение…

Дейн выкатил глаза.

— Не морочьте мне голову, — отрезал он. — Я на задании. А он мне нужен на минуту, чтобы проверить одну хреновину. Мне нужно то, что у него вот здесь. — Дейн кончиками пальцев постучал по голове Билли. — Вы знаете, кто он? И что ему известно? Не задерживайте меня, я сразу приведу его обратно.

Привратники переглядывались. Дейн тихо сказал:

— Не… задерживайте… меня.

Что ж, можно ли было не повиноваться Дейну Парнеллу? Они открыли ворота.

— Не запирайте, — велел Дейн. — Он вернется через минуту.

Он повел Билли вверх по лестнице. Шагая вслед за Дейном, Билли рискнул мельком глянуть назад.

Дейн откинул люк и вытащил Билли мимо завалов строительного мусора в заднюю комнату Христовой церкви Южного Лондона.

Сквозь окна лился свет. Вокруг беглецов оседала лондонская пыль. Билли заморгал.

— Добро пожаловать в изгнание, — тихо сказал Дейн, опуская люк. Теперь, из-за своей верности долгу, он стал предателем. — Идем.

Они миновали кухню, туалет, склад старой мебели. В главном помещении стулья были составлены в круг. Войдя в него, Билли и Дейн оказались посреди собрания, состоявшего по большей части из пожилых женщин. При их появлении все разговоры оборвались.

— Как поживаешь, дорогой? — обратилась к Дейну одна из женщин.

Другая спросила:

— Все в порядке, милый?

Дейн не обратил на них внимания.

— Они что?.. — шепнул Билли. — Поклоняются — э-э — кракену?..

— Нет, это баптисты. Взаимная защита. Тевтекс в любую секунду может обнаружить, что мы ушли. Так что нам надо убраться как можно дальше, и побыстрей. Следуй за мной и не отставай, делай в точности то, что я тебе скажу, и сразу, как только скажу. Будешь действовать самостоятельно, Билли, тебя тут же найдут и убьют. А этого никто из нас не хочет. Понимаешь? Иди быстро, но не беги. Готов?

Глава 22

Ясновидцы, так долго предрекавшие конец света, не проявляли ни удовольствия, ни желания кричать: «Я же вам говорил!» Теперь все, кто давал себе труд об этом подумать, соглашались с ними, даже если относились недоверчиво к внезапным озарениям. И те, кто внезапно обнаружил себя в авангарде мейнстрима, испытывали некоторую растерянность. Какой смысл заниматься предостережениями, если каждый слушатель — большинство людей сохраняли беззаботность, с которой покончило бы лишь погасшее солнце, — только кивал и соглашался?

Чума уныния поразила маниакальных пророков Лондона. Предостерегающие знаки были выброшены, брошюры превратились в бумажную кашицу, громкоговорители нашли себе место в шкафах. Те, кто улавливал движения сомнительных сущностей, настаивали, что со времени исчезновения архитевтиса стало приближаться нечто новое: нечто одержимое, упорное, сосредоточенное на себе. А вскоре оно развернулось еще сильнее, приобрело больше неповторимых черт, вышло из куколки неопределенности и стало осязаемым — навязчивая сиюминутность, тяжело шагающая по времени.

Нет, они тоже не знали, что это в действительности означает, но впечатление — очень сильное — было именно таким. И это злило их до потери сил.

Билли шел, спотыкаясь, все это казалось непривычным — день, холодный солнечный свет, прохожие. Люди в повседневной одежде — одни несли в руках папки и портфели, другие направлялись в магазины. Южный Лондон. Никто не взглянул на него дважды. Безлиственные деревья скребли небо, отдраенное зимой.

Взлетела стая голубей, набрала скорость и исчезла где-то над антеннами. Дейн уставился на них с откровенной подозрительностью и подозвал Билли.

— Пошевеливайся, — сказал он. — Не нравятся мне эти птички.

Билли прислушивался к глухому топоту своих шагов по гудрону — совсем никакого эха. Пульс частил. Впереди виднелись крыши невысоких домов, неухоженные кирпичные постройки. Церковь, оставшаяся позади, мало чем отличалась от большого сарая.

— Мне совсем не нравятся эти птицы, — повторил Дейн.

Они шли, минуя продавцов газет, переполненные урны, собачье дерьмо у деревьев, магазинчики. Дейн привел Билли к машине, но не той же самой, что прежде, и открыл дверцу. Раздался какой-то шепот.

— Что такое? — сказал Дейн, поднимая взгляд. — Они?..

Других звуков не последовало. Дейн смотрел на грубо слепленного глиняного дракона — дань викторианской пышности, — вделанного в крышу возле конька. Наконец он втолкнул Билли в машину.

— Что это было? — спросил Билли. Дейн с дрожью выдохнул, крутя руль.

— Ничего, — сказал он. — Но есть одна мысль. Видит бог, нам нужна помощь. Надо проехать какое-то расстояние, — (Билли не узнавал ни одной из улиц.) — Лондон в любую секунду могут наводнить мои чертовы соратники. Бывшие соратники.

— Так куда мы направимся?

— Уйдем в подполье. Потом начнем охотиться.

— А… как насчет копов?

— В полицию мы не пойдем, — отрезал Дейн, хлопая по рулю. — Они ни черта не могут. А если бы и могли — это не то, что нам нужно. Почему, думаешь, они его ищут? Чтобы забрать себе.

— Ну а ты, Дейн, что сделаешь с ним, если найдешь?

Тот посмотрел на Билли.

— Постараюсь сделать так, чтобы он не достался никому другому.

У Дейна имелись свои укрытия — в пустых с виду остовах зданий, в обшарпанных сквотах, в аккуратных по внешности домах с постоянными жильцами, которые предавались как почтенным, так и сомнительным занятиям.

— Останавливаемся в одном месте на день-два, не больше, — объяснил Дейн. — Нам надо охотиться.

— Чует мое сердце, найдет нас церковь, — сказал Билли. — Это же вроде явочные квартиры, да?

— Об этих даже тевтекс не знает. При такой работе, как у меня, нужна свобода действий. Чем меньше им известно, тем лучше. Руки у них остаются чисты. Убивать не в наших правилах, мы же не хищники, понимаешь? Да только нужда заставит.

Чтобы защитить небеса, спускаешь с привязи ад — вот какая софистика.

— Ты один такой? — спросил Билли.

— Нет, — сказал Дейн. — Но лучший.

Билли откинул голову на спинку сиденья и стал смотреть на проплывающий мимо Лондон.

— Госс просто открыл рот, — проговорил он. — И Леона как… — Он потряс головой. — Это что… сноровка?

— Госс — неописуемый ублюдок, вот в чем его сноровка. — Дейн развернул одной рукой лист бумаги. — Это список кинетиков. Нам надо найти бога. Здесь перечислены те, кто мог бы справиться с задачей.

Билли немного понаблюдал за Дейном, за тем, как зарождается в нем гнев и прокатывается по лицу, сменяясь мгновениями ошеломленной неуверенности. Заночевали они у реки, в квартире с одной спальней, обставленной как студенческая берлога. На дешевых полках стояли книги по химии и биологии, на стене висел плакат System Of A Down[25], на столе валялись наркоманские принадлежности.

— Чье это? — спросил Билли.

— Это на случай, если кто вломится, — объяснил Дейн. — Или подсмотрит, не входя. Через магический кристалл или еще как-нибудь. Нужна убедительность.

В ванной имелись зубная щетка, заляпанная пастой, полупустые флаконы с жидким мылом и шампунем. В ящиках шкафа лежала одежда, все предметы которой соответствовали вымышленному обитателю: одного и того же размера и отталкивающего стиля. Билли поднял трубку телефона, но тот не был подсоединен к линии.

Дейн проверил крошечные косточки, связанные в пучки на подоконнике, — уродливые комочки магического хлама. Из шкафа под кроватью он достал машину, собранную из ржавых деталей и всякой чепухи: материнской платы и старого осциллографа, соединенных крокодильчиками с разными финтифлюшками. Когда Дейн включил ее в сеть, раздался глухой удар, по экрану побежали волны, а воздух по ощущению стал суше.

— Отлично, — сказал Дейн. — Немного безопасности нам обеспечено.

Тревожные системы и глушители сигналов, противостоящие потокам чувствительной и эмоциональной магии. Назовем это «сшибкой», сказал себе Билли. Оккультные машины порождали не пустоту, способную привлечь внимание, подобно отсутствующему зубу, но осколки присутствия, своего рода сконструированную душу, — специально для удаленных датчиков. Остаточные следы притворной личности.

Когда Дейн пошел в ванную, Билли не попытался уйти и даже не постоял у двери в раздумье.

— Почему ты этого не хочешь? — спросил Билли, когда Дейн вернулся. Он вскинул руки, обозначая все сущее. — Светопреставления, я имею в виду. Вы говорите, это конец света. Я хочу сказать, это же ваш кракен его устраивает…

— Нет, не он, — возразил Дейн. — Или не так, как это предначертано.

Билли все понял бы, если бы Дейн уклонялся, ухмылялся, увиливал, хмыкал и притворялся. Часто бывает, что перед концом света у верующего дрожат коленки. Да, я абсолютно готов к светопреставлению, но чтобы прямо сейчас? Вот так? Тогда все было бы логично. Но дело обстояло не так. Билли ясно осознал: если бы Дейн верил в наступление того, о чем он читал и что тщательно изучал со времен своей дерзкой и пылкой юности, он покорно принял бы это. Но это не было подлинным кракенским апокалипсисом. Вот в чем состояла проблема. Исполнялся какой-то другой план, иной замысел. Кто-то присвоил себе право спрута поставить точку. Это и было, и не было предначертанным концом.

— Мне надо отправить одно сообщение, — сказал Билли; Дейн вздохнул. — Эй! — Билли, изготовившись к бою, и сам был удивлен тем, как быстро загорелся гневом; здоровяк тоже выглядел удивленным. — Я тебе не домашняя собачка! Ты не можешь мне приказывать. Погиб мой лучший друг, и его девушке надо об этом сообщить.

— Все это хорошо и даже прекрасно, — сказал Дейн и сглотнул. Он изо всех сил пытался оставаться спокойным, и это внушало тревогу. — Но есть одна ошибка. Ты говоришь, что я не могу тебе приказывать. Еще как могу. Обязан. Ты делаешь то, что я тебе говорю, иначе Госс, Сабби, Тату, любой, кто тебя ищет, найдет тебя, и тогда считай большим везением, если просто умрешь. Понял? — Он раз, другой, третий ткнул пальцем в грудь Билли. — Я, Билли, только что сам себя отправил в изгнание. Не самый легкий день в моей жизни.

Они уставились друг на друга.

— Настоящее дерьмо начнется завтра, — сказал Дейн. — А прямо сейчас пространство вокруг нас не так уж пронизано магией, как ты воображаешь. Произошло нечто вроде короткого замыкания. Это дает нам шансы. Я, понимаешь ли, не просто знаю людей из церкви. — Он открыл свою сумку. — Возможно, мы не будем совсем одни.

— Хорошо, договорились, — осторожно согласился Билли. — Только скажи мне одну вещь. Я имею в виду… Понимаю, ты не хочешь вовлекать в это полицию, но… Как насчет одной только Коллингсвуд? Она не руководит этой группой — она просто констебль, — но у нее явно что-то такое есть. Можно позвонить ей…

На лице у Дейна отобразился такой неприкрытый гнев, что Билли осекся.

— Мы не имеем с этой группой никаких дел, — сказал Дейн. — Думаешь, они позаботятся о нашей безопасности? Не будут нас подставлять? Думаешь, она не сдаст нас моментально?

— Но…

— На хрен все эти «но», Билли! Мы будем держаться тех, кого я знаю.

Дейн вытащил карты Лондона, густо испещренные разными добавлениями, сигилами[26] в парковых зонах и маршрутами, проложенными по улицам. Затем Билли, к своему удивлению, увидел гарпунное ружье, вроде дайверского.

— Ты никогда не стрелял, верно? — сказал Дейн. — Может, придется раздобыть что-нибудь и для тебя. У меня… У меня времени не было, чтобы все досконально спланировать, понимаешь? Думаю о том, кто смог бы нам помочь. С кем я вместе работал. — Он считал на пальцах и поспешно записывал имена. — Мой парень Джейсон. Вати. Ох уж этот Вати! Он рассердится. Если нам понадобится талисман или еще что-то, надо ехать к Батлеру.

— Это все почитатели кракена?

— Да нет же, черт, церковь исключается. Вопрос закрыт. К ним обращаться нельзя. Вати хороший парень, красный. Что до Батлера, то все дело в том, что он повидал: он может предоставить средства защиты. Джейсон, Джейсон Смайл, на этого можно положиться.

— Слушай, а я это имя знаю, — сказал Билли. — Он не работал ли… в музее?

Дейн улыбнулся и помотал головой. Не работал, подумал Билли, и имя Джейсон Смайл стало совсем чужим.

Они поели какой-то дряни из сумки Дейна. В квартире имелись две кровати, но, подобно туристам, они устроились на полу гостиной. Это было частью пейзажа, в котором они двигались, — лесной поляной. Какое-то время оба лежали молча.

— Что ты чувствовал, когда работал с кракеном? — спросил Дейн.

— Как будто вожусь с вонючей резиной, — отозвался наконец Билли.

Дейн, казалось, готов был разразиться гневной отповедью, но потом он рассмеялся.

— Ну и ну, — сказал Дейн. — Богохульник. — Он покачал головой, виновато улыбаясь. — Я серьезно. В самом деле ничего? Что-то да было. — Дейн щелкнул пальцами с фосфорической вспышкой глубоководного спрута. — Ничего не почувствовал?

Билли откинулся на спину.

— Нет, — сказал он. — Не в тот раз. Раньше. Первые несколько месяцев я в этом деле никуда не годился. И даже не знал, смогу ли им овладеть. Но потом вдруг стал управляться намного лучше — вот тогда и почувствовал что-то особенное. Понял, что могу законсервировать все и каким угодно образом.

— А тогда, в переулке? — спросил Дейн; Билли посмотрел на него через темную комнату. Дейн осторожно подбирал слова. — Когда Госс на тебя набросился. Ты тогда что-то сделал. Какое-нибудь чувство при этом было?

— Я ничего не делал.

— Как скажешь, Билли, — сказал Дейн. — Мой дед был человеком праведным. Часто спрашивал, кто мой любимый святой. Говорил, что если это знать, можно многое понять о человеке. И я называл Кракена, потому что хотел быть хорошим мальчиком, а это было правильным ответом на большинство… религиозных вопросов. А он говорил, нет, ты обманываешь. Какой святой? Я очень долго не мог решить, но однажды это вдруг получилось. И я ему сказал: Святой Аргонавт. В самом деле? — говорит он. Не рассердился, ничего такого, а просто, ну, удивился. В самом деле? — продолжал он. Почему не Святой Синекольчатый Осьминог? Не Святой Гумбольдт? Это святые-бойцы. Он говорил так, потому что я был крупным, как он, и все знали, что я стану воином. Почему, продолжал он, Святой Аргонавт? Из-за его красивой спиральки, ответил я.

Дейн мечтательно улыбнулся, и Билли улыбнулся в ответ. Он представил себе этот замысловатый веер, эту хрупкую раковину, которую описывал Дейн, и вспомнил о другом названии аргонавта.

— Бумажный кораблик, — сказал он.

— Деду было нелегко угодить, но это ему понравилось, — сообщил Дейн.

Когда Дейн снова пошел в ванную, Билли открыл маленькую бутылочку, уронил несколько горьких капелек сепии себе на язык, откинулся и стал ждать. Несмотря на все треволнения этого дня и скудный ужин, он скоро погрузился в мертвый сон, отсекший все видения.

Глава 23

Маргиналию не отпускала мысль: что же, черт возьми, происходит?

Убедившись, что Леон так и не ответил ни на одно сообщение, она попыталась связаться с Билли, но тот тоже не отвечал. Ей удалось убедить слесаря в своих добрых намерениях и наконец проникнуть в квартиру к Леону. Все было на месте — и никаких намеков на местонахождение хозяина. Ни друзей, ни родных Билли Мардж не знала и позвонить им не могла.

Тогда Мардж отправилась в ближайший к ее дому участок, где сообщила о двух пропавших. Полицейские отнеслись к ней с грубоватым сочувствием, рассказали о том, сколько людей исчезает ежегодно и еженедельно и сколько вскоре возвращаются после запойных турне или отшибающих память выходных. Лучше, сказали они, особо не беспокоиться и не ожидать от полиции слишком многого.

К своему великому удивлению, Мардж расплакалась прямо в участке. Озадаченные стражи порядка с неуклюжей любезностью принялись предлагать ей чай и бумажные носовые платки. Успокоившись, она отправилась домой, ничего не ожидая и не зная, что делать. Но через полтора часа по возвращении Мардж (ключевые слова в составленном после ее визита рапорте, сопоставленные с другими словами, названные ею и привлекшие внимание имена, а также неточно ею припомненное, но красноречивое последнее сообщение Леона — все это запустило сигнал тревоги по компьютерным системам, далеко не столь безнадежным, как утверждают нарочитые циники) к ней постучали. Мужчина средних лет в костюме и очень молодая блондинка в небрежно напяленной полицейской форме. Блондинка держала в руках поводок, хотя собаки рядом не было.

— Здравствуйте, — сказал мужчина. — Мисс Тилли, верно? Моя фамилия Бэрон. Старший детектив-инспектор Бэрон. Это моя коллега, констебль Коллингсвуд. Нам надо поговорить. Нельзя ли войти?

Оказавшись в квартире, Коллингсвуд стала медленно поворачиваться на 360 градусов, вбирая в себя темные стены, афиши видеопоказов и подвальных вечеринок электронной музыки. Ни Бэрон, ни Коллингсвуд не присели, хотя Мардж указала им на диван. Она вдохнула какой-то свиной, земляной запах и заморгала.

— Как я понял, вы потеряли своих друзей, мисс Тилли, — сказал Бэрон.

Мардж подумала, не следует ли его поправить — «миз Тилли», — но не стала.

— Я не ожидала вас увидеть, — сказала она. — У вас в конторе сказали, что вы ничего толком не можете сделать.

— А, ну они там не знают того, что знаем мы. В каких вы отношениях с Билли Харроу?

— С Билли? Ни в каких. Вот с Леоном я в отношениях.

— С Леоном?

— Я же говорила.

— Мне вы ничего не говорили, мисс Тилли.

— Я рассказывала в участке. Он мой любовник.

Коллингсвуд выкатила глаза и помотала головой, Ла-ди-мать-вашу-да. Она щелкала пальцами, словно адресуясь к животному, и подбородком указывала в сторону других комнат.

— И вы ничего не слышали от Леона с тех пор, как он отправился к Билли? — спросил Бэрон.

— Я даже не знала наверняка, куда он ушел. Как это вы пришли так быстро? Я имею в виду, в участке сказали, чтобы я не ждала… — Мардж открыла рот во внезапном зеро ужаса. — Боже, вы что, его нашли?..

— Нет-нет, — сказал Бэрон. — Ничего подобного. Просто это замысловатый сюжет. Вообще-то мы с Коллингсвуд не занимаемся пропавшими. Мы из другого подразделения. Но нас насторожила ваша проблема, поскольку она может иметь отношение к нашему делу.

Мардж уставилась на него.

— …К делу о спруте? Так вот что вы расследуете?

— Ч-ч-черт! — сказала Коллингсвуд. — Так я и знала. Вот ублюдок!

— Ну-ну. — Бэрон слегка приподнял брови. — Да. Нас, типа, интересовало, сумеет ли Билли не разболтать.

— Нет, но каков, а, босс. Не понимает, что творит, а вот поди ж ты. Пошевеливайся, ты.

Последнее, насколько могла судить Мардж, не было обращено ни к кому.

— Нам бы очень хотелось, чтобы все, сказанное Леоном, вы держали при себе, мисс Тилли.

— Вы думаете, это имеет отношение к пропаже Леона? — недоверчиво спросила Мардж. — И Билли? Где они, по-вашему?

— Что ж, именно это мы и выясняем, — сказал Бэрон. — Будьте уверены, мы вам сообщим, как только узнаем что-нибудь. Много ли Билли говорил о спруте? Видел ли Леон этого спрута? Часто ли ходил в музей?

— Что? Нет, вовсе нет. То есть, по-моему, однажды видел. Но не сильно заинтересовался.

— Он вам рассказывал о нем?

— Леон? То есть об исчезновении спрута? Он думал, что это страшно весело. Нет, он понимал, конечно, что для Билли это очень важно. Но это же так занятно, понимаете? Леон не мог не поднять Билли на смех. Я даже не была полностью уверена, разыгрывает нас Билли или нет, понимаете?

— Вот уж нет, — отрезала Коллингсвуд.

— С чего вы решили, что он может выдумывать? — спросил Бэрон.

— Ну, в новостях же ничего не было.

— Не было, — подтвердил Бэрон. — Но тут есть одна история. О запрете разглашать информацию. Хотя вы об этом, как видно, понятия не имеете.

Он улыбнулся.

— Все равно не похоже, чтобы Леон в это поверил. Он просто… смеялся над этим до слез. И прислал мне какую-то шутку, прямо перед тем как…

— Ну да, — заметила Коллингсвуд. — Животики надорвешь.

— Ладно, — сказала Мардж. — Кто-то спер гигантского спрута. Ладно.

— Что вы можете рассказать нам о Билли? — спросил Бэрон. — Что вы о нем думаете?

— О Билли? Не знаю. Нормальный парень. Я мало с ним знакома. Он друг Леона. Почему вы спрашиваете?

Бэрон глянул на Коллингсвуд. Та помотала головой и дернула за поводок.

— Никаких сосисок, — проговорила она. — Ой, прости, Весельчак.

— Что происходит? — забеспокоилась Мардж.

— Мы просто проводим расследование, мисс Тилли, — объяснил Бэрон.

— А мне… надо ли мне готовиться к худшему?

— Вряд ли. А, Кэт?

— He-а, — отозвалась Коллингсвуд, набирая эсэмэс.

— Знаете, чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что это не наша область. На вашем месте я бы не беспокоился.

— Да, — согласилась Коллингсвуд, все еще тыча пальцем в кнопки. — Не-а.

— Мы обязательно дадим вам знать, если все окажется наоборот. Но это, должен сказать, сомнительно. Большое спасибо.

Бэрон кивнул и коснулся указательным пальцем козырька воображаемой фуражки: всего, мол, доброго.

— Эй, что такое? — окликнула их Мардж. — Это все? — (Коллингсвуд уже была у двери, задрав края своего воротника на манер денди. Она подмигнула Мардж.) — Что случилось? Вы уходите? Что творится?

— Будьте уверены, мы камня на камне не оставим, разыскивая того типа и как-там-его, — сказала ей Коллингсвуд.

Мардж задохнулась от возмущения.

— Хватит, Кэт, — сказал Бэрон, покачал головой и выкатил глаза на Мардж, словно утомленный отец. — Мисс Тилли, как только возникнут соображения насчет этого дела, мы немедленно свяжемся с вами.

— Вы слышали, что она сказала?

— Кэт, ступайте и подождите в машине — велел Бэрон. — Слышал, мисс Тилли, слышал. И приношу свои извинения.

— Я хочу подать жалобу.

Мардж трясло. Она сжимала и разжимала кулаки.

— Разумеется. Вы имеете на это полное право. Понимаете, Коллингсвуд свойствен мрачный юмор. Она отличный полицейский и таким образом спасается от ежедневного психологического шока. Это ни в коей мере ее не оправдывает, согласен с вами. Так что давайте, может быть, это ее остепенит. — Он помедлил на выходе, держась рукой за косяк. — Я дам понять, что крайне в ней разочарован.

— Подождите. Вы не можете вот так взять и уйти. Как я с вами свяжусь, если что?..

— В вашем участке вам дали телефон для связи, верно? — сказал Бэрон. — Вот по нему и звоните. Всю информацию передадут нам.

— Что за черт? Не можете вы вдруг… — Но дверь уже закрывалась, и, хотя Мардж кричала, требуя все объяснить, за полицейскими она не последовала. Она стояла, прислонившись к двери, пока рыдания не отступили от горла. — Что же это за хрень? — вслух спросила она у самой себя.

Что это было? Приговор, причем дурной. Подозрение, причем редкого рода: неверное.

— Ни хрена, — сказала Коллингсвуд и закурила сигарету. Легкий зимний ветерок уносил дым. — Ни черта она не знает.

— Согласен.

— И все это дерьмо не имеет к ней никакого отношения. Здесь мы ничего не добьемся.

— Согласен.

— В квартире и возле нее — ни следа магической херни. Не то что у Билли.

Уж там-то, несомненно, побывал кто-то, чья душа (или души) была насквозь пропитана черной магией. У Билли несчастная бестелесная животинка вертелась, выла и скулила так громко, что даже Бэрон слышал.

— Знаете, сейчас происходит мало чего такого, — сказала Коллингсвуд. — При том, что все до потери пульса боятся НТС[27]. Если бы остались следы, они бы проявились. Вы видели моего поросенка. — Она встряхнула поводком. — Ну, то есть я знаю, что не видели, но понимаете, о чем я. Чертова пустышка. Ну и что мы решаем? Этот Леон ни во что такое не втянут?

— Вряд ли, — сказал Бэрон. — Судя по всему, Леон — полное ничтожество, заурядный обыватель. — Он издал губами звук вроде «брррр». — Если он имеет отношение к кракену, то, значит, пробыл в глубоком подполье бог знает сколько времени. По-моему, он просто вляпался.

Коллингсвуд прислушивалась к оформленным в текст мыслям. Она привычно обнюхивала улицу в поисках слабых паразапахов, следов какой-нибудь магии.

— Ну что ж. Бедный мудачок, — сказала она.

— Именно. Вряд ли мы когда-нибудь его увидим. И Билли тоже.

— Если только Билли не наш злодей. — Оба задумались. — Вы слышали, чем с утра занимался Варди?

— Где этот человечище? — спросил Бэрон. — Чем озабочен?

Коллингсвуд пожала плечами.

— Не зна. Говорил что-то о копании в религиозной жизни Адлера.

— Разве тот жил религиозной жизнью?

— Не зна, шеф. Я же этим не занимаюсь. Но вы слышали, что Варди сказал утром? О кракенистах?

Уже, конечно, возникли слухи обо всех подробностях похищения и убийства, о всяких таинственных обстоятельствах. Сплетни летели быстрее ветра. Работа Бэрона и Коллингсвуд отчасти состояла и в том, чтобы их подслушивать. Теологические стукачи Варди стукнули ему, и он передал коллегам, что ползут шепотки об изгнании высокопоставленных верующих в тевтической церкви. И все больше говорили о светопреставлении.

Для торговцев реликвиями настало благодатное время. Кто мог усомниться в связи между религией и организованной преступностью? Как спрашивали епископы одного тайного католического ордена всякий раз, когда вставал вопрос об этике бизнеса: разве святой Кальви стал мучеником ради того, чтобы ничему нас не научить?

— Значит, мы по-прежнему считаем, что это сотворили богомольцы? — спросила Коллингсвуд. Она принюхивалась. — Кракенисты или какая-то шелупонь? Или, может, просто долбаные рвачи?

— Ваши догадки, — сказал Бэрон, — ничуть не хуже моих. Даже намного лучше.

— Я все еще ни хрена не добилась от стукачей, — пожаловалась Коллингсвуд и снова принюхалась.

— Тпру. У тебя… вот, держи-ка.

Бэрон протянул носовой платок своей напарнице, у которой шла кровь носом.

— У, сучий потрох, — сказала Коллингсвуд, зажимая нос. — Блядское рыло…

— Господи, Кэт, что с вами? Из-за чего это?

— Просто напряжение, босс.

— Напряжение? В такой чудесный день? — (Она метнула в него гневный взгляд.) — Что такое уловил ваш козлик?

— Ничего. Это не то. Это просто… — Она вскинула руки. — Это все. Это долбаный Панда.

В неуклюжих шутках-прибаутках, которыми перебрасывались Коллингсвуд и Бэрон, слово «Панда» обозначало конец мироздания. Тот конец, к которому готовились даже наименее апокалипсические религии. Магические испарения, говорившие о нем, доводили Коллингсвуд с ее сверхъестественными умениями до крайности: у нее болели зубы, тело сводили судороги, ориентация в пространстве терялась. Ей не раз приходилось сетовать на «пугающее приближение чего-то-там», пока Бэрон не предложил дать краткое обозначение. Сначала это было Огромным Шакалом, но быстро превратилось в Таксу, а затем в Панду. Но от этого Коллингсвуд не стало лучше.

— Чем бы это ни было, оно связано с чертовым спрутом, — сказала она. — Знать бы, кто спер мерзавца…

— Главных подозреваемых мы знаем. Само собой, если кто-то в конторе спросит.

Верующие могли бы выложить немалую сумму за труп своего бога. Отдел ПСФС прислушивался и выуживал слухи, дожидаясь словечка от потаенной церкви Кракена. Но исчезновение спрута могло иметь и вполне мирские мотивы, хотя пусть для этого и задействовались магические средства. А это поставило бы отдел в затруднительное положение.

Бюрократическая борьба за влияние. Во всей муниципальной полиции только сотрудники ПСФС проявляли хоть сколько-то компетентности, имея дело с жутким абсурдом магии. Они были государственными ведьмами и молотом ведьм. Но сама сфера их деятельности являлась историческим недоразумением. В полиции Соединенного Королевства не было отрядов по борьбе с колдовством. Не существовало способа срочно сообщить о преступлениях с использованием магии по коду SO21. И летучего отряда не имелось тоже. Подразделение ПСФС существовало само по себе и формально не имело отношения к расположению мест силы, заклинаниям, вызыванию духов и тому подобному — они вели борьбу с преступлениями в области культа, и все.

На практике, конечно, они были соответствующим образом укомплектованы и наблюдали за этим, привлекая специалистов с сомнительной репутацией. В компьютеры ПСФС были загружены оккультные программы со всеми обновлениями (Рок 2.0, iПредск). Но подразделению приходилось делать вид, что они лишь следят за порядком в религиозной сфере. И если бы выяснилось, что за исчезновением архитевтиса стоят чисто мирские интересы, но вкупе с магическими средствами, пришлось бы искать связь преступников с лондонскими ересиархами. В противном случае дело не относилось к их юрисдикции. Без религиозных игрищ, завязанных на похищение спрута, расследование передали бы грубым, неловким сотрудникам отдела тяжких преступлений или организованной преступности. Каменный век.

— Упаси бог, — сказала Коллингсвуд.

— Чисто теоретически и между нами. Если это криминалы, а не спрутиты, знаешь, кто главный подозреваемый?

— Та−мать его!−ту.

У Бэрона зазвонил телефон.

— Да, — ответил он, вслушался и замер. По мере разговора он выглядел все более больным, а под конец как будто постарел.

— Что? — спросила Коллингсвуд. — Что, босс?

— Хорошо, — сказал Бэрон. — Сейчас будем. — Он закрыл телефон. — Госс и Сабби. Думаю, они выяснили, что Андерс сдал их нам. Кто-то… О, чтоб мне!.. Увидишь.

Глава 24

Проснувшись, Билли осознал, что его сновидения были всего лишь обычным переплетением ошметков смысла.

Почему бы богам вселенной не воплотиться в гигантского спрута? Какое животное лучше подходит на эту роль? Нетрудно вообразить, как эти щупальца обвиваются вокруг мира и смыкаются, правда?

Билли понимал, что теперь участвует в войне. Он в нее вступил. Отныне это не его город, это зона боевых действий. Он вскидывал голову, заслышав какие-то шумы. Он стал партизаном и идет вслед за Дейном. Дейну нужен его бог; Билли нужны свобода и отмщение. Что бы ни говорил Дейн, Билли нужно отомстить за Леона и за утрату смысла жизни, и война с Тату даст ему хотя бы крохотный шанс. Правильно?

Они замаскировались по-простому. У Билли волосы были приглажены, у Дейна — взъерошены. На Дейне был тренировочный костюм; Билли же выглядел сущим пугалом в одеждах, украденных у воображаемого студента. Он щурился, как беглец — впрочем, он и был беглецом, — наблюдая за спешащими лондонцами. Дейну хватило пары секунд, чтобы вскрыть новую машину.

— У тебя что, волшебный ключ? — спросил Билли.

— Не будь ослом.

Дейн лишь воспользовался воровским приемом — ловкость пальцев, не более того. Билли осмотрелся в салоне — книга в мягкой обложке, бутылки из-под воды, разбросанные газеты. Надежды не было, но Билли надеялся и нервничал — вдруг все-таки этот угон не досадит какому-нибудь славному парню. Но то было жалкое увиливание от очевидного.

— Итак… — сказал Билли. Вот он и в окопах. — Каков наш план? Мы объявляем им войну, верно?

— Начинаем охоту, — поправил Дейн. — Идем по следу — следы есть. Но это опасно. Я… Теперь, когда я стал изгоем, нам с тобой нужна помощь. Неправда, что у нас нет союзников. Я кое-кого знаю. Едем в ББ.

— Куда?

— В Британскую библиотеку.

— Как? Я думал, ты хочешь держаться незаметно.

— Да. Знаю. Это для нас не лучшее место.

— Тогда зачем…

— Надо отыскать бога, — отрезал Дейн. — Усек? И еще нам нужна помощь. Риск, конечно, есть, но там в основном орудуют новички. Кто знает, чего он хочет, отправляется в другие места.

Там, сказал он, есть кое-что из магических приспособлений, но только для начинающих. Серьезные вещи надо искать в других местах. В заброшенном бассейне, что в Пекеме; в башне «Гомон Стейт» на Килбурн-хай-роуд, где больше не было ни кинотеатра, ни зала игровых автоматов. В холодильнике мясного супермаркета «Ангус» за Шефтсбери-авеню имелись достаточно мощные тексты, чтобы меняться, пока не смотрят библиотекари; поговаривали, что они нашептывают читателям какую угодно ложь.

— Рот держи закрытым, глаза — открытыми, наблюдай и учись, выказывай уважение, — велел Дейн. — И не забывай, за нами охотятся: если что заметишь, говори мне. Пригибай голову. Будь готов пуститься бегом.

Сверху полилось, и Дейн процитировал своего деда: дождь — это Кракен отряхивает воду со своих щупалец. Ветер — дыхание, что вырывается из его сифона. Солнце — блеск биофосфора на коже кракена.

— Я все время думаю о Леоне, — сказал Билли. — Мне надо… я должен сообщить его родным. Или Мардж. Она должна знать…

Но внятно изложить свои чувства оказалось слишком тяжело, и Билли пришлось умолкнуть.

— Ты никому ничего не сообщишь, — возразил Дейн. — Ты ни с кем не будешь разговаривать. Останешься в подполье.

Чувствовалось, что город пребывает в неустойчивом равновесии, как шар для боулинга на вершине холма, до краев наполненный потенциальной энергией. Билли вспоминал змеиное разевание челюстей Госса, выворачивание скул и его пасть, подобную дверному проему, опрокинутому набок. Они проехали мимо галерейки, мимо химчистки, мимо развалов со всяким хламом, безделушками, городской мишурой.

Перед Британской библиотекой, в огромном внешнем дворе, собралась небольшая толпа: студенты и другие читатели с ноутбуками под мышкой, в модных строгих очках, с шерстяными шарфами, накинутыми на плечи. Все они изумленно смотрели в одну сторону и смеялись.

А смотрели они на небольшую группу котов, двигавшихся в усложненной кадрили, хоть и неторопливо, но целеустремленно. Четверо были черными, один — черепаховым. Они кружили и кружили, не разбегаясь и не ссорясь друг с другом, выписывали свои фигуры с достоинством.

На безопасном удалении, но все же пугающе близко к котам, расположились три голубя. Они с важным видом вышагивали по своему собственному кругу. Маршруты двух групп едва не пересекались.

— Можете в такое поверить? — сказала одна девушка, улыбаясь по-дурацки одетому Билли. — Видели когда-нибудь таких паинек? Люблю котов.

Полюбовавшись минуту-другую забавным зрелищем, большинство студентов прошли мимо котов в библиотеку. Однако в толпе имелись немногие, смотревшие на происходящее не со смехом, но с ужасом. Никто из них входить не стал. Они не пересекли тех линий, по которым шествовали голуби и коты. Было очень рано, и эти люди только что пришли — но при виде маленького представления предпочли ретироваться.

— Что здесь такое? — спросил Билли.

Дейн направился к центру внешнего двора, где в ожидании застыла гигантская фигура. Ему было не по себе на открытом пространстве. Он постоянно озирался, ежился и храбрился, ведя Билли к двадцатифутовой статуе Ньютона. Воображаемый ученый ссутулился, разглядывая землю и измеряя ее циркулем. Это представлялось громадным недоразумением — экстатически-сердитое ворчание на близорукость, обозначенное Блейком, Паолоцци ошибочно воспринял как нечто величественное и властное.

Рядом со статуей стоял крупный мужчина в пуховике, потрепанной шляпе и очках. В руках у него был пластиковый пакет. Казалось, он что-то сам себе бормочет.

— Дейн, — сказал кто-то.

Билли обернулся, но не увидел никого в пределах слышимости. Тип в шляпе осторожно помахал Дейну. Пакет был полон номеров левой газеты.

— Мартин, — сказал Дейн. — Вати. — Он кивнул и мужчине, и статуе. — Вати, мне нужна твоя помощь…

— Заткнись, — произнес чей-то голос; Дейн, явно шокированный, подался назад. — Побеседуем через минуту.

Он говорил шепотом и с удивительным акцентом: что-то среднее между лондонским и очень странным, ниоткудашным. Металлический шепот. Билли понял, что это статуя.

— Э-э, ладно, — сказал тип с газетами. — Вам есть чем заняться, а я ухожу. Увидимся в среду.

— Хорошо, — сказала статуя. Ее губы не шевелились. Она вообще не двигалась — как-никак статуя, — но шепот исходил из ее рта размером с дуло. — Передавай ей привет.

— Хорошо, — сказал ее собеседник. — Позже. Удачи. И сплоченности им. — Он глянул на котов, прощально кивнул Дейну, потом и Билли и оставил одну газету между ступней Исаака Ньютона.

Дейн и Билли стояли рядом. Статуя по-прежнему грузно сидела.

— Ты пришел ко мне? — вопросила она. — Ко мне? Наглости, Дейн, тебе не занимать.

Дейн помотал головой.

— Тут такое творится… — негромко сказал он. — Ты слышал…

— По-моему, я ошибся, — проговорил голос. — Мне передавали, а я отвечал — нет, это невозможно, Дейн такого не сделает, никогда так не поступит. Я отправил к тебе пару наблюдателей, чтобы снять тебя с крючка. Понимаешь? Как долго я тебя знаю, Дейн? Я не могу тебе верить.

— Вати, — сказал Дейн очень жалобно. Раньше Билли не замечал за ним такого тона. Даже в споре с тевтексом, своим папой, Дейн вел себя грубовато. Теперь же он лебезил. — Прошу тебя, Вати, поверь мне. У меня не было времени. Пожалуйста, выслушай меня.

— Что, по-твоему, ты можешь мне сказать?

— Вати, пожалуйста. Я не утверждаю, что поступил правильно, но ты должен хотя бы выслушать меня. Разве нет? Хотя бы выслушать.

Билли переводил взгляд со сгорбленного металлического человека на кракениста и обратно.

— Кафе Дэви знаешь? — сказала статуя. — Встречаемся там через минуту. Что до меня, то я хочу лишь попрощаться, Дейн. Я просто не могу тебе верить, Дейн. Не могу поверить, что ты стал штрейкбрехером.

Что-то беззвучно промелькнуло. Билли заморгал.

— Что это было? — спросил он. — С кем мы говорили?

— Мой старый друг, — с трудом отозвался Дейн. — Он справедливо на меня обозлен. Справедливо. Эта чертова белка. Что я за идиот! У меня не было времени, я думал, рисковать допустимо. Действовал на опережение. — Он взглянул на Билли. — Это все ты виноват. Нет, приятель. На самом деле я тебя не виню. Ты не знал. — Он вздохнул. — Это… — Он указал на статую, теперь пустую; Билли не понимал, откуда знает о статуе. — То есть был, я хочу сказать, главой комитета. Цеховым старостой.

Приближаясь к библиотеке, читатели видели группки животных: одни со смехом продолжали путь, другие — те, кто, видимо, что-то понимал, — медлили и поворачивали. Из-за ходящих по кругу зверьков и птиц им было не войти внутрь.

— Видишь, что творится, — сказал Дейн, с несчастным видом обхватывая голову. — Это заслон пикетчиков, а у меня неприятности.

— Это пикетчики? Коты и голуби?

Дейн кивнул.

— Фамильяры бастуют, — сказал он.

Глава 25

Начиная с одиннадцатой династии, зари Среднего царства[28], за много веков до рождения человека по имени Христос, преуспевающие обитатели поймы Нила были озабочены достойной жизнью после смерти.

Разве в загробном мире не было полей? Разве хлеба ночных земель не нуждались в уборке, а усадьбы каждого из часов ночи — в уходе? Разве не было домашнего хозяйства и всех связанных с ним забот? Разве могущественный вельможа, никогда не работавший на собственной земле при жизни, стал бы это делать, скончавшись?

В гробницы, рядом с их мумифицированными хозяевами, помещали ушебти[29]. Они должны были обо всем позаботиться.

Для этого их и делали. Маленькие фигурки из глины или воска, камня, бронзы, необработанного стекла или глазированного фаянса, мутные от окислов. Поначалу, в подражание своим хозяевам, выглядевшие как крохотные мертвецы в саванах, а позже лишенные этой скромной маскировки, принужденные держать тесла, мотыги и корзины — неотделимые от тел орудия, составлявшие с ними один кусок камня или одну литейную форму.

Статуэток по прошествии веков становилось все больше, и наконец для работы в каждый день года оказалась предназначена отдельная фигурка. То были слуги, работники богатых мертвецов, услужливо изготовленные для услужения, для производства загробных работ, для труда на полях ради счастливых покойников.

На каждой было начертано ее назначение, согласно шестой главе Книги мертвых. Я ушебти, предназначенный для того-то. Если меня призовут или прикажут сделать какую-либо работу, удалите все препятствия, стоящие на пути, подробно скажите, что делать, — вспахивать поля, укреплять берега, переносить песок с востока на запад. «Вот он я, — скажет ушебти. — Я это сделаю».

Назначение каждого читалось на его теле. Вот он я. Я это сделаю.

По ту сторону мембраны, линзы смерти — неизвестно что. То, что видно отсюда, искажено рефракцией. До нас доходят лишь не стоящие доверия отблески да еще слухи. Болтовня. Сплетни мертвых: эта вибрация их сплетен в поверхностном натяжении смерти доступна слуху лучших медиумов. Это как через дверь подслушивать секреты, выдаваемые шепотом. Неразборчивые и приглушенные шепотки.

Мы догадываемся, постигаем интуитивно или же воображаем, будто слышали и поняли, что вот здесь предпринимались определенные усилия. В Керт-Нетере эфемерных, прошедших суд мертвецов царства приучили верить, достаточно сильно, чтобы их посмертное существование стало отражением — холодным и неустойчивым — тамошней великолепной эсхатологии. «Живой» картиной, собранной из камней, электричества и жидкой овсянки. (Какая часть этой загробной материи, сгустившись, почитала себя Анубисом?[30] Какая — Амат[31], пожирательницей душ?)

Столетиями ушебти делали то, что им поручали. Вот он я, говорили они в темном беззвучии — и жали не-урожаи, и убирали их, и прорывали каналы для не-воды мертвых, перенося подобие песка. Сделанные, чтобы делать, лишенные сознания рабские вещицы, повинующиеся мертвым господам.

Но вот наконец один ушебти остановился у подобия речного берега и перестал делать свое дело. Бросил увязанный в снопы теневой урожай, сжатый им, и применил инструменты, которые носил с момента создания, к своей собственной глиняной шкуре. Соскоблил священный текст, который все время читался на ней.

Вот он я, крикнул он тем, что сходило там за голос. Я не стану этого делать.

— Он назвал себя Вати, — сказал Дейн, — «Повстанец». Его сделали в Сет-Маате, покровительствуемом Асет. — Он старательно произнес непривычное название. — Теперь это место называют Дейр эль-Медина. На двадцать девятом году правления Рамсеса Третьего.

Они сидели в новой машине. Глядя на очередные новые пожитки, достававшиеся им после каждого угона, Билли ощущал нечто сродни головокружению: игрушки, книги, газеты, всякая дребедень, пренебрежительно брошенная на заднее сиденье.

— Королевским строителям гробниц долгое время не платили, — пояснил Дейн. — Они прекратили работу. Примерно в тысяча сотом году до нашей эры. Первые забастовщики. Думаю, один из тех строителей и смастерил его. Ушебти.

Ушебти, вырезанный мятежником, чье возмущение просочилось через пальцы и долото, определив характер фигурки? Созданный эмоциями создателя?

— He-а, — сказал Дейн. — По-моему, они наблюдали друг за другом. Либо Вати, либо тот, кто его сделал, учились на примере.

Самопровозглашенный Вати устроил первую забастовку в загробном мире. Она все ширилась и стала первым мятежом ушебти, восстанием искусственных существ.

Бунт в Керт-Нетере. Смертоносные сражения между сконструированными, коваными слугами, расколотыми на повстанцев и испуганных, по-прежнему покорных рабов. Они громили друг друга на полях духов. Пребывающие в замешательстве, непривычные к эмоциям, которыми обзаводились по ходу дела, они сами поражались своей неожиданной способности избирать одну сторону и хранить ей верность. Мертвые наблюдали за ними в страхе, сгрудившись среди пепельных тростников реки смерти. То и дело торопливо являлись надзирающие боги, требуя порядка, ужасаясь хаосу, царящему в этих насквозь холодных угодьях.

То была жестокая война между человеческими духами и квазидушами, созданными гневом. Ушебти убивали ушебти, убивали уже мертвых, в еретических актах метасмерти, отправляя ошеломленные души покойников в совсем уже дальнее потустороннее царство, о котором вообще ничего не было известно.

На полях валялись трупы душ. Боги убивали ушебти сотнями, но и ушебти убивали богов. Товарищи по борьбе, которых никто не позаботился вырезать с точностью, придавали своим грубо высеченным лицам то или иное выражение, прихватывали свои топоры, плуги и чертовы корзины, бросались стаей на тела размером с гору, увенчанные шакальими головами, что с воем пожирали их, — но мы наваливались на богов, рубили их своим дурацким оружием и убивали.

Вати и его товарищи победили. Это явно означало перемену.

Это, должно быть, стало шоком для последующих поколений высокородных египетских мертвецов. Пробуждаться в странном затуманенном подземном царстве при скандальном несоблюдении протокола. Посмертная иерархия — ритуалы, которым традиционно подвергались их трупы, — оборачивалась древним, давно отвергнутым маскарадом. Их самих и их домочадцев из рабочих духов-статуэток, изготовленных ими и призванных быть сопровождающими, встречали непочтительные представители новой народности — ушебти. Статуэтки знатных персон быстро приспосабливались к устройству государства теней. Человеческим мертвецам говорили: если будете работать, будет и еда.

Миновали века, менялся общественный уклад, переселение в этот загробный мир замедлилось и прекратилось, и мало-помалу, без сетований, ушебти и те души, что примирились с грубой демократией загробной земледельческой страны, истаяли, иссякли, вышли, прекратились, пропали, перестали там существовать. Не стоит сильно печалиться. Такова история, вот и все.

Вати это не устраивало.

Вот он я. Я не стану этого делать.

В конце концов и он двинулся с места, но не за предел, не к какой-нибудь тьме или свету, а в сторону, через границы между мирами верований.

Эпическое путешествие, занятный проход через чуждые загробные пейзажи. Всегда по направлению к источнику реки или началу дороги. Плавание вверх по Муримурии, подъем через пещеры Нараки и тень Йоми, переправа через реки Туони и Стикс от дальнего берега в обратную сторону, к испугу паромщиков, поход через калейдоскопическое трепетанье земель, мимо психопомпов всех традиций — им приходилось останавливаться вместе с умершим, которого они эскортировали, и шептать Вати: ты идешь не в ту сторону.

Северяне в медвежьих шкурах, женщины в сари и кимоно, лучших погребальных одеяниях, наемники в бронзовых доспехах, с убившими их топорами, которые кроваво подпрыгивали и вежливо не замечались в псевдоплоти, как гигантские бирки, — все изумлялись этому воинственному существу, никогда не бывшему человеком, восходящей статуэтке-тени, поражались этому ходоку в обратную сторону, о котором ничего не говорилось в справочных книгах для мертвых всех пантеонов, все откровенно рассматривали этого самозванца, невесть откуда взявшегося участника классовой борьбы посреди мифа, или же поглядывали на него исподлобья и представлялись, кто вежливо, а кто нет, в зависимости от своих обычаев, которые — они еще не усвоили этого — за гробом следовало отбросить.

Вати-повстанец не отзывался, продолжая двигаться вверх из нижних областей. Это долгий путь, какую бы смерть ты ни принял. Время от времени Вати, ретро-эсхатонавт, смотрел на тех, кто приближался, и, услышав имя или заметив сходство с кем-то, кого запомнил, изрекал, к удивлению вновь умерших: «Э, да за много миль отсюда я повстречался с вашим отцом» (или кем-нибудь еще), пока целые поколения мертвых не начали рассказывать истории о неправильном путешественнике, тяжело бредущем с изобильных небес, и спорить, какого рода провидцем или кем вообще он был, и считать удачей столкнуться с ним на своем последнем пути. Вати стал преданием, которое давно умершие рассказывали недавно умершим. Но вот — но вот — он вышел наружу, через дверь в Аннун или через жемчужные ворота в Миктлан (он не обратил внимания) и не оказался здесь. Где есть воздух, где живут живые.

Там, где можно было заняться чем-то, кроме путешествия, Вати осмотрелся и узнал те самые отношения, о которых он помнил.

С некоторой физиологической ностальгией по своей первоначальной форме он входил в тела статуй, видел отданные и полученные приказы, и это заново его воспламенило. Слишком многое следовало сделать, слишком много требовалось улучшить. Вати искал тех, кто был похож на него самого в прошлом, тех, кто был создан, опутан чарами, усовершенствован с помощью магии для исполнения человеческих повелений. Он стал их организатором.

Начал он с самых вопиющих случаев: с заколдованных рабов; с метел, вынужденных носить ведра с водой; с глиняных людей, созданных, чтобы сражаться и умирать; с маленьких фигурок из крови, лишенных выбора в своих действиях. Вати подстрекал к мятежам. Он убеждал изготовленных магическими способами помощников и слуг восставать, доказывать самим себе, что они не окончательно определены ни своими создателями или повелителями, ни чудодейственными каракулями у себя под языком, требовать возмещения, платы, свободы.

Это было своего рода искусством. Он наблюдал за организаторами крестьянских бунтов и монахами-коммунарами, разрушителями станков и чартистами, изучал их методы. Восстание не всегда оказывалось уместным. Хотя он сохранил страсть к мятежу, но был достаточно прагматичен и понимал, что иногда правильнее проводить реформы.

Вати объединял големов, гомункулусов, покорных исполнителей, сделанных алхимиками и обращенных в рабов. Растущих под виселицами мандрагор, с которыми обращались как с бесполезными сорняками. Среди фантомных возниц-рикш, с непостижимо длинным рабочим днем и жалкой оплатой. Маленькие смертные демиурги, полагавшие, что владычество естественно сопутствует познанию или творению, относились к этим искусственным созданиям как к говорящим инструментам, чья способность чувствовать была досадным побочным продуктом магии.

Вати проповедовал среди ожесточенных фамильяров. Старое droit de prestidigitateur[32] было отравой. Гнев Вати и сплочение сверхъестественных сил помогали требовать, а часто и добиваться компромиссов, минимального возмещения убытков — энергией ли, звонкой монетой, натурой или чем-то еще. Волшебники, встревоженные небывалыми мятежами, соглашались.

На исходе предпоследнего столетия в Лондон пришел тред-юнионизм и принес с собой глубокие перемены. Он вдохновил и Вати в невидимой части города. Внедряясь в их кукол и статуэтки, он учился у Тиллетта, Манна и мисс Элеоноры Маркс[33], по-своему сотрудничая с ними. С горячностью, которая резко отозвалась в потаенных, скрытых от людей частях городских пространствах, Вати провозгласил создание СМП, Союза магических помощников.

Глава 26

— Так значит, Вати на тебя злится.

— Сейчас забастовка, — сказал Дейн. — Магические умельцы бросили работу. И пикетируют места, где дела обстоят плохо.

— А в БМ все плохо?

Дейн кивнул.

— Ты не поверишь.

— Из-за чего это все?

— Началось с мелочей, — сказал Дейн. — Как и всегда в таких случаях. Что-то насчет продолжительности рабочего дня воронов у какого-то мага. Все могло пройти мирно, но маг уперся, так что роботы на подшипниковом заводе — несколько лет назад в магической смазке самозародилось сознание — объявили забастовку солидарности, а потом и оглянуться никто не успел, как… — Он хлопнул ладонью по приборному щитку. — Забастовал весь город. Первая крупная заваруха со времен Тэтчер. Все, кто входит в СМП, бастуют и настроены серьезно. А потом случилось непредвиденное. Я знал, что за тобой следят. Я это знал, а мне надо было наблюдать за тобой, потому что я не понимал, какое отношение ты имеешь к истории с богом, с похищенным кракеном. Я даже не знал, чем именно ты занимаешься, в чем именно замешан, какие у тебя планы и так далее. Знал только, что ты как-то с этим связан. А я не мог присматривать за тобой круглосуточно семь дней в неделю, так что пришлось заключить краткосрочный договор с той маленькой скотиной.

— С белкой?

— С фамильяром по вызову. — Дейн сморщился. — Я стал штрейкбрехером. А Вати об этом донесли. Я не виню его за то, что он обозлился. Получается, он не может доверять своим друзьям, понимаешь? Начались всякие грязные штуки. Кто-то получил увечья. Кого-то убили. Журналиста, который об этом писал. Никто не может сказать наверняка, связано ли одно с другим, но все связано, конечно. Понимаешь? Потому-то Вати и раздражен. Нам надо это уладить. Я хочу видеть его на нашей стороне. Не хочется иметь против себя всех обозленных СМП-шников в Лондоне.

Билли посмотрел на него, снял очки и снова надел.

— Но дело же не только в этом, — сказал он.

— Нет, не только. Я не штрейкбрехер. У меня не было времени. — Дейн пригнулся к рулю. — Ладно. Дело не только в этом. Я боялся, что союз не даст мне разрешения, посчитает дело недостаточно серьезным. А мне была нужна лишняя пара глаз и кто-нибудь ловкий и быстрый. Радуйся, что я нашел все необходимое, иначе тебя забрали бы в мастерскую Тату. И ведь обычно-то я обхожусь без фамильяров. — Он снова и снова качал головой. — Вот чертово невезение. Да, невезение, а еще — нехватка времени.

Вати передвигался сверхъестественными прыжками из статуи в статую, из фигурки в фигурку, и в каждой из них на миг пробуждалось его сознание. Этого мига хватало, чтобы глянуть через каменные глаза всадника в парке, деревянные глаза Иисуса на портале церкви, пластиковые глаза выброшенного манекена, оценивая предельную для себя дальность вплоть до нескольких метров и быстро высматривая все подходящие изваяния в этом радиусе, выбирая самое подходящее и перенося свой мыслительный аппарат в его рукотворную голову.

С Дейном и Билли он встретился в кафе на задворках неподалеку от Холборна, где многие годы совсем рядом со столом снаружи стоял гипсовый манекен шеф-повара, сложивший пальцы буквой «О» — «отлично кормим». Если Дейн и Билли смирятся с холодом, ежась над чашкой кофе, Вати может внедриться в статую достаточно близко к ним и все обсудить. Они ежились от холода и от страха быть увиденными. Дейн то и дело оглядывался по сторонам.

— Надеюсь, Дейн, ты хорошо подготовился, — сказал Вати-повар через неподвижный рот, раскрытый в улыбке.

Акцент оставался тем же — кокни плюс Новое царство, что ли? — но голос теперь звучал приглушенно, словно что-то мешало ему пробиваться наружу.

— Вати, это Билли, — сказал Дейн. Билли поприветствовал статую, скрывая благоговейный страх. — Все дело в нем. — Дейн прочистил горло. — Ты ведь чувствуешь это, Вати, верно? В небе, в воздухе, во всем вокруг. История не действует. Что-то поднимается. Вот в чем дело. Готов поспорить, что ты это чувствуешь. Между статуями.

Последовало молчание.

— Может быть, — сказал наконец Вати. (Не ощущает ли он некоего дуновения? — гадал Билли. Смещения? Некоего предвестия, напряжения в этом внепространстве между изваяниями?) — Может быть.

— Хорошо. Тогда вот что. Ты слышал о том, что… умыкнули кракена?

— Конечно слышал. Ангелы никак не могут угомониться. Я даже побывал в музее, — сказал Вати; там хватало тел для вселения; он мог носиться по вестибюлю в вихре сущностей, скользя между ними, перепрыгивая из чучела в окаменелое животное. — Филакс орет в коридорах. Ходит там, понимаешь ли. Что-то ищет, идет по следу. Его слышно по ночам.

— Филакс — это что? — спросил Билли.

— Ангел памяти, — сказал Дейн.

— Что?.. — начал было Билли, но осекся, когда Дейн помотал головой. Хорошо, подумал он, вернемся к этому позже.

— Встревожен до крайности, — сказал Вати.

— Так и есть, — сказал Дейн. — Нам надо найти кракена, Вати. Никто не знает, кто его украл. Я думал про Тату, но потом… Он забрал Билли. Собирался его уделать. И по тому, как он говорил… Большинство считает, что это были мы. — Он сделал паузу. — Церковь. Но это не так. Они его даже не ищут. Когда исчез кракен, эта штуковина внизу начала вдруг подниматься.

— Расскажи о штрейкбрехерстве, Дейн, — сказал Вати. — А не поговорить ли мне об этом с твоим тевтексом?

— Нет! — вскричал Дейн. На него стали оглядываться. Он пригнулся и снова понизил голос. — Нельзя. Нельзя говорить им, где я. Я бежал, Вати. — Дейн посмотрел на неподвижный лик статуи. — Скрываюсь.

Гипсовое лицо шеф-повара, не меняясь, выразило потрясение.

— Ну и ну, Дейн, — произнес наконец Вати. — Я что-то где-то слышал, думал, полная чушь, перепутали, но…

— Они не собираются ничего делать, — сказал Дейн. — Ничего. Мне требовалась помощь, Вати, и как можно быстрее. Они хотели убить Билли. И кто бы ни забрал кракена, он делает с ним что-то такое, из-за чего поднимается вся эта пакость. Вот тогда это и началось. Только поэтому я так поступил. Ты меня знаешь. Сделаю все, чтобы исправить положение. Прости меня.

Дейн рассказал Вати обо всем, что случилось.

— Паршиво уже то, что эти типы вытащили его на поверхность, засунули в аквариум, — (Билли был потрясен тем, с каким гневом внезапно уставился на него Дейн. Прежде он не видел ничего подобного. Я думал, тебе нравится аквариум, подумал он. Тевтекс говорил…) — Но с тех пор как он пропал, стало еще хуже. Нужно его найти. Билли много чего знает. Мне надо было его вытащить. Вати, это были Госс и Сабби.

Последовало долгое молчание.

— Я слышал об этом, — сказал неподвижный повар. — Кто-то говорил, что он вернулся. Но я не знал, правда ли это.

— Госс и Сабби вернулись, — подтвердил Дейн. — И работают на Тату. Они действуют. Они выполняют свою работу. И хотели затащить Билли в мастерскую.

— Кто он такой? Кто ты? — обратился Вати к Билли. — Почему они тебя преследуют?

— Я никто, — сказал Билли.

Он представил себя со стороны, свой разговор с пластмассовым или гипсовым кулинаром, и едва не улыбнулся.

— Это он консервировал кракена, — пояснил Дейн. — Поместил его за стекло.

— Я никто, — повторил Билли. — До недавнего времени я…

Он не знал даже, с чего начать.

— Он все время говорит, что он никто, — сказал Дейн. — Тату, Госс и Сабби так не думают. Он много чего знает.

Несколько секунд стояла тишина. Билли вертел свою чашку с кофе.

— Но белка, однако же? — напомнил Вати.

Дейн уставился на застывшее восторженное лицо повара и позволил себе издать фыркающий смешок.

— Брат, я был в отчаянном положении.

— Ты не мог раздобыть, скажем, ужа или галку?

— Я искал кого-нибудь на полставки, — сказал Дейн. — Все лучшие духи состоят в союзе, выбор был невелик. Тебя это должно радовать. Вы едины. Мне пришлось искать кого-нибудь среди всякого отребья.

— Думал, мне не сообщат?

— Прости. Я метался в отчаянии. Не стоило мне так поступать. Надо было спросить.

— Да, — сказал Вати. Дейн перевел дух. — Обойдешься нагоняем. И то лишь потому, что я знаю тебя с незапамятных времен, — (Дейн кивнул.) — Зачем ты ко мне явился? — спросил Вати. — Ведь не только затем, чтобы извиниться, верно?

— Не только.

— Ну ты и наглец. Помощи, значит, будешь просить.

Он засмеялся, но Дейн его перебил.

— Буду, — сказал он без тени юмора. — Ты знаешь, кто я такой, и я не собираюсь извиняться. Мне и впрямь нужна твоя помощь. Нам нужна. Я имею в виду не нас с Билли, а всех нас. Если мы не найдем бога, тогда то, что надвигается, придет сюда. Кто-то вытворяет с кракеном недолжное. Совсем недолжное.

— Мы в этом не участвуем, Дейн, — объявил Вати. — Чего вообще ты от меня хочешь?

— Понимаю. Но и ты должен меня понять. Чем бы это ни было… Если мы его не остановим, то не важно, победят твои бастующие или нет. Нет, я не об отмене стачки. Ни в коем случае. А лишь о том, что мы не можем оставаться в стороне. Нам надо найти Бога. Не одни мы его ищем. Чем дольше он находится где-то там, тем больше значит, тем сильнее становится. И тем больше народу за ним охотится. А представь себе, что Тату наложит на него свои лапы. На труп, на тело младенца-бога, который поднимается, путешествует снизу вверх.

— Какой у тебя план? — спросил Вати.

Дейн вытащил свой список.

— Думаю, тут есть все люди в Лондоне, способные перенести нечто очень объемное, вроде кракена. Мы можем выследить похитителя.

— Подними выше, — попросил Вати. Дейн, убедившись, что никто на него не смотрит, поднял список так, чтобы статуе было видно. — Что у нас здесь, человек двадцать?

— Двадцать три.

— Это займет немало времени. — Дейн ничего не сказал. — Копия есть? Подожди.

Последовало дуновение — кто-то явно покинул статую. Дейн заулыбался. Через минуту откуда-то сверху слетел воробей и уселся на руку Билли. Тот вздрогнул. Но воробей совершенно не испугался, со всех сторон осматривая его и Дейна.

— Ладно, дай ему список, — сказал Вати, снова оказавшийся внутри повара. — Это не твой фамильяр, ты понял? Даже временно. Это мой друг, он оказывает мне услугу. Посмотрим, что можно выяснить.

Глава 27

Начальник был полон сочувствия, но не мог обходиться без Мардж вечно. Ей пришлось вернуться к работе.

Мать Леона сказала, что выезжает в Лондон. Они с Мардж никогда не встречались и даже не разговаривали вплоть до того неловкого звонка Мардж, сообщившей об исчезновении ее сына. Женщина либо не знала подробностей жизни Леона, либо не хотела знать. «Спасибо, что держите меня в курсе», — поблагодарила она.

«Не уверена, что стоит это делать», — заявила она, когда Мардж предложила объединить усилия и попытаться выяснить, что случилось.

«Мне кажется, полиция не… — сказала тогда Мардж. — То есть я уверена, они очень стараются, но слишком заняты. А мы могли бы обдумать то, чего они не сделают. Ну то есть мы могли бы продолжать поиски?» Мать Леона пообещала связаться с Мардж, если что-то узнает, но было ясно, что ни одна из них в это не верила. Поэтому Мардж не упомянула о последнем сообщении Леона.

Пообещав в ответ то же самое, Мардж вдруг поняла, что дает обещание не столько этой женщине, сколько самой себе, вселенной, Леону, чему-то — не оставлять этого, не останавливаться! Мардж пришлось испытать гнев, панику, возмущение, грусть. Иногда — как было от этого удержаться? — она старалась думать, что полностью ошиблась в Леоне, что он лишь опустошил ее, испортил ей жизнь. Может, он участвовал в неудачном мошенничестве, страдал от психического расстройства, спасался от преследования на корнуоллском побережье или в Данди, стал другим человеком. Но эти мысли не приживались.

Мардж отослала матери Леона ключи от его квартиры, которые заказала в свое время, но перед этим сделала себе копию. Она прокрадывалась внутрь и ходила из комнаты в комнату, словно могла там уловить какую-нибудь подсказку. Сперва все комнаты были точь-в-точь такими, какими Мардж их помнила, вплоть до полного беспорядка внутри. Но однажды она пришла и увидела лишь голый остов квартиры: родственники Леона вывезли все вещи.

Полицейские — те, с кем говорила Мардж, с кем она могла говорить, — по-прежнему считали, что причин для беспокойства мало, а потом стали все чаще ссылаться на ограниченность своих возможностей. Мардж очень хотелось поговорить с другими, куда более странными полицейскими, что навещали ее на дому, и не раз звонила в Скотленд-Ярд — но никаких следов тех ребят не обнаружилось. Ей давали номера разных Бэронов, но совсем других. А ни одной Коллингсвуд вообще не нашлось.

Да полицейские ли это вообще? Или банда мерзавцев, охотящихся за Леоном из-за нарушения какой-то договоренности? Не от них ли он скрывается?

Когда она вернулась на работу, коллеги отнеслись к ней сочувственно. Бумаги, которыми ей пришлось заниматься, оказались легкими и маловажными. С Мардж разговаривали очень осторожно — это утомляло, но также и трогало; оставалось лишь смириться с этим. Домой она возвращалась в задумчивости, не оставлявшей ее со времени исчезновения Леона.

Что-то ее тревожило: некая составляющая дневного городского шума, автомобильного урчания, детских криков, полифонического пения сотовых телефонов. Этот звук становился все громче, повторяясь раз за разом, пока она не расслышала — совершенно четко — свое имя.

— Маргиналия.

Не успела Мардж достать ключи, как перед ней появились, возникли бесшумно мужчина и мальчик. Они стояли по обе стороны двери в ее квартиру, опираясь на кирпичную кладку, лицом друг к другу, так что Мардж находилась ровно между ними. Глазеющий на нее парнишка в костюме; потрепанный мужчина в более невзрачной одежде. Мужчина заговорил.

— Марджори, Марджори, такое несчастье, звонят со студии, никому не нравится этот новый альбом. Поедемте на студию, нужно пересвести.

— Простите, — сказала она. — Я не… — Она попятилась. Ни мальчик, ни мужчина к ней не притрагивались, но оба одновременно двинулись в ту же сторону, что и она; Мардж по-прежнему находилась между ними. — Кто вы, кто вы такие?..

— Мы очень надеялись, — сообщил мужчина, — что вы сможете уговорить того гитариста заскочить к нам снова, добавить кое-какие штришки. Как там его кличут? Билли?

Мардж остановилась, потом двинулась снова. Странный тип выдохнул дым. Она отшатнулась, продолжая пятиться. Ей хотелось бежать, но мешала полная обыденность обстановки. Все происходило средь бела дня. В трех футах от нее проходили люди, никуда не делись ни транспорт, ни собаки, ни деревья, ни газетные киоски. Она пыталась оторваться от незнакомца, но он и мальчик двигались вместе с ней, оставаясь по сторонам от нее.

— Кто вы такие, черт возьми? — спросила она. — Где Леон?

— Прямо в точку, верно? Мы до крайности рады. Смею заверить, что мы ищем не столько Леона, сколько его старого приятеля, Билли Харроу. Что до Леона, у меня есть ощущение, где он может быть, — Сабби говорит, мне надо худеть, а я говорю, что же тут поделаешь, небольшой закусон… — Он облизнулся. — Но вот мы выловили Билли, и тут же — бац! — все пошло наперекосяк. Итак… Куда он подевался?

Мардж бросилась к шоссе. Парочка не отставала, передвигаясь бочком, на манер крабов, мальчик по одну сторону, мужчина — по другую. Они не трогали Мардж, но и не отдалялись от нее.

— Где он? Где он? — повторял мужчина. Мальчик стонал. — Вы должны извинить моего болтливого друга: никогда не умолкает, верно? Я его люблю, хоть у него свои привычки. Но не сказать, чтобы он был не прав: он поднял отличный вопрос — где Билли Харроу? Это вы внушили парню мысль исчезнуть?

Мардж прижимала к груди сумочку и шла неровной походкой. Мужчина и мальчик кружились вокруг нее в хороводе. На них смотрели прохожие.

— Кто вы такой? — крикнула Мардж. — Что вы сделали с Леоном?

— Да что же, съел его, и все, честное слово! Но давайте-ка посмотрим, с кем это вы болтали…

Мужчина лизнул воздух перед ее лицом. Мардж отпрянула и завопила, но его язык так и не коснулся ее. Незнакомец почмокал. Ни во рту, ни в руке его не было сигареты, но он выпустил еще одну струю дыма.

— Помогите! — крикнула Мардж. Прохожие нерешительно глядели на нее.

— Видишь, найти тебя совсем просто, потому что от Леона-батона сюда ведет густой-густой след, и я думаю… — Он лизнул воздух раз, другой. — Не так много, Сабби. Говори-ка правду, цыпочка, где старина Билли?

— С вами все хорошо, милая? Помощь не требуется? — К ним приблизился крупный молодой человек со сжатыми кулаками, готовый к драке; позади маячил его друг, тоже в бойцовской стойке.

— Ежели вы еще заговорите, — сказал невзрачный тип, не смотря на него и не отводя взгляда от Мардж, — или подойдете ближе, мы с моим парнишкой отправим вас в плаванье, и вам оно совсем не понравится. Подгоним вам платьице из тафты, такое длинное, белое. Поняли? Если вы заговорите, мы испечем вам, бог свидетель, самый поганый пирожок на свете. — Он понизил голос до шепота, но потенциальные избавители все слышали. Затем незнакомец повернулся и уставился на них. — У, он серьезно, он серьезно, одолеем, мальчишку, старый хлюпик мой, на счет три, только он, должно быть, вправду вроде ушлый и так далее. Хотите пирожок? — Он издал неприятный смешок, с примесью глотательных звуков. — Еще шажок. Еще шажок.

Последние слова он не проговорил, а выдохнул. Птицы по-прежнему кричали, машины жаловались друг на друга, в нескольких метрах от них люди разговаривали так, как разговаривают везде, — но то место, где стояла Мардж, было пронизано холодом и ужасом. Двое парней заерзали под взглядом Госса. Мгновение — и они отступили. «Нет!» — с ужасом воскликнула Мардж. Парни не ушли, только наблюдали с расстояния в несколько футов, словно были покараны за утрату самообладания и осуждены стать зрителями.

— Простите, что я ненадолго прервался…

И Госс снова начал лизать воздух вокруг нее. Мардж была зажата между двумя этими типами так же надежно, как если бы они к ней прижимались.

— Что ж, ладно, — сказал наконец Госс, распрямляясь. — Не нахожу никакого привкуса. — Он пожал плечами, обращаясь к своему компаньону, тот сделал то же самое. — Вроде ничего нет, Сабби.

И оба шагнули назад.

— Просим прощения за беспокойство, — извинился Госс перед Мардж. — Просто решили проверить, знаешь ты чего или нет. — Она отступала. Госс следовал за ней, но теперь уже не вплотную. Мардж пыталась дышать. — Мы так хотим выяснить, чем занят малыш Билли, мы думали, он все знает, а потом подумали, что ничего, а потом он вот так пропал, и мы снова подумали, он таки все знает. Но чтоб мне треснуть, если мы можем его найти. А это значит, — он поелозил языком в воздухе, — что у него имеются свои пути-способы не оставлять вкусового следа. Нам стало интересно, не говорили ли вы друг с дружкой. Хотели узнать, не сотворили ли вы какой магической мудрости-хитрости-пакости-подлости. Я попробовал — нет, не сотворили.

Мардж дышала, содрогаясь всем телом.

— Что ж, иди теперь куда хочешь, а мы пойдем своей дорогой. Забудь, что вообще нас видела. Никогда этого не было. Совет для умных. Да, если Билли вдруг звякнет, дайте нам знать, хорошо? Преогромное спасибо, очень вам признательны. Если он позвонит, а вы не дадите нам знать, я убью вас ножиком или чем еще. Договорились? Пока.

И лишь когда мужчина и мальчик дефилирующим шагом, только так и можно сказать, двинулись восвояси, прохожие, не дожидаясь, пока они свернут за угол и пропадут из виду, бросились к Мардж — включая тех двоих, что прервали свою спасательную операцию, стоявших с пристыженным, но прежде всего напуганным видом, — и стали спрашивать у нее, все ли в порядке.

Пронзаемая адреналином, Мардж дрожала и обронила несколько послестрессовых слезинок, испытывая ярость ко всем, кто там был. Никто ей не помог. Но, вспомнив Госса и Сабби, Мардж призналась себе, что не может осуждать прохожих.

Глава 28

Делегация жирных жуков направлялась из Пимлико в ислингтонскую мастерскую, шествуя по верхам стен и под тротуарами. Это были маленькие рабы, экспериментальные вещицы, наделенные временными силами, чтобы помочь одному ученому написать исчерпывающий труд об одной из школ магии, «Энтомономикон». Работу пришлось приостановить: насекомые, по отдельности совершенно тупые, но работавшие как мозг под воздействием объединяющего поля, сейчас бастовали.

Там, где они ползли, в воздухе над муниципалитетом кружили птицы. Эта невероятная стая — сова, несколько голубей, две неприрученные кореллы-нимфы — сплошь состояла из фамильяров, достаточно высокопоставленных, чтобы перенять некоторую порцию авторитета от своих хозяев и хозяек. Они устроили протест там, где работали самые жестокие эксплуататоры из числа колдунов, а теперь боролись с дурно обученными куклами-штрейкбрехерами.

Идея состояла в том, чтобы под руководством активиста СМП отряд жесткокрылых превратился в летающий пикет, присоединившись к птицам в их воздушном круговороте. Акция проводилась в ответ на птичий пикет сочувствия, устроенный рядом с рабочими местами жуков на прошлой неделе. Он стал наглядным символом солидарности: несколько сильнейших магических помощников города выступили бок о бок со слабейшими, хищные пернатые образовали единый хор с теми, кто обычно становился их добычей.

Таков был план. Прессе велели ждать посетителей. Освобожденный работник СМП просигналил кружащим птицам, что вернется позже, и отправился совещаться с вновь прибывшими. В крошечном парке за углом из щелей вылезали жуки, похожие на переливчато-черные пульки. В ожидании своего координатора они копошились в палой листве, а когда услышали шаги, выстроились в стрелу.

Однако к ним приближался вовсе не организатор. Это был дородный мужчина в кожаной куртке, джинсах и черных ботинках. Лицо его скрывал мотоциклетный шлем. У ограды стоял в ожидании еще один, одетый точно так же.

Жуки, ждавшие совершенно неподвижно, слегка разбрелись, занявшись бессмысленными с виду делами, извечным насекомым ползаньем. Но понемногу забастовщик, составленный из множества жесткокрылых, с растущей тревогой стал понимать, что человек в шлеме атакует их, отбрасывая ногами скрывающую мелких тварей растительность, поднимая свои тяжелые байкерские башмаки и опуская их прямо на жуков слишком быстро, чтобы те успели броситься врассыпную.

С каждым шагом раскалывались десятки панцирей, внутренности превращались в кашицу, и агрегированное сознание ослабевало, становясь все менее осмысленной паникой. Жуки суетились, а человек убивал их.

Организатор СМП свернул за угол, застыл в сером дневном свете, перед осыпающимися георгианскими фасадами, среди снующих мимо колясок и велосипедов и уставился на происходящее. Испытав мгновенный ужас, он закричал и побежал на атакующего.

Но тот, не обратив внимания на вопль, продолжал свой жестокий танец, и каждый шаг его нес смерть. Второй мужчина преградил путь организатору и ударил его по лицу. Активист упал, широко раскинув ноги, и кровь хлынула у него из носа. Человек в шлеме набросился на лежащего и стал избивать его. Раздались крики прохожих. Вызвали полицию. Двое в темных одеждах продолжали свое дело: один исполнял безумный с виду смертоносный танец, другой крушил профсоюзнику нос и зубы, молотя его — не до смерти, но так, чтобы лицо несчастного больше никогда не выглядело так, как тридцать секунд назад.

Как только с визгом примчалась полицейская машина, избиение и пляска прекратилась. Дверцы автомобиля распахнулись, но потом возникла заминка. Полицейские не выходили. Все, кто находился достаточно близко, видели, как старшая по званию кричала в рацию, выслушивала приказания, снова кричала, после чего с воздетыми в ярости руками так и осталась в машине.

Двое байкеров отступили. На глазах у пораженных ужасом местных жителей — одни требовали остановиться, другие увертывались, чтобы люди в шлемах их не увидели, а третьи снова вызывали полицию — они вышли из парка и удалились. И никаких мотоциклов: эти двое уходили на своих кривых ногах, раскачиваясь, словно грубые моряки, шагая по улицам Северного Лондона.

Когда они скрылись из виду, полицейские вылезли из машины и побежали туда, где активист СМП пускал кровавые пузыри, где были втоптаны в землю забастовщики. Птичий пикет в двух кварталах почуял что-то неладное. Плотный круг стал разрываться: птицы одна за другой покидали его и перелетали за крышу муниципалитета, желая посмотреть, что случилось.

Они сразу предали это огласке. Их крики резонировали во множестве измерений, не только в традиционных. Довольно скоро на площадь незримым вихрем присутствия явился Вати и ворвался в гипсового святого на стене одного из домов.

— Ублюдки, — сказал он, чувствуя себя виноватым, ибо не полностью сосредоточился на этой акции: он увлекся расследованием имен согласно списку Дейна, заинтригованный тем непонятным, что залегло под городом, и своей небывалой неспособностью обнаружить искомое — в данном случае следы исчезнувшего кракена, — хотя побывал во множестве лондонских статуй.

Он появился чересчур быстро даже для себя самого, на такой скорости, что вылетел из святого и оказался в фарфоровом пастушке на каминной полке внутри здания. Оттуда он перепрыгнул в игрушечного медвежонка, а затем опять в святого и посмотрел на полицейских, на своего товарища. Если стражи порядка и заметили трупы насекомых, то никак не обозначили свое отношение к ним.

— Мудачье, — прошептал Вати гипсовым голосом. — Кто это устроил?

Птицы продолжали кричать, а потом Вати услышал сирену «скорой», присоединившуюся к их какофонии. Быстрое прощупывание: на одной из полицейских был серебряный амулет с изображением Святого Христофора, но почти плоский, а Вати для проявления требовалась объемность. Однако как раз в пределах слышимости стоял потрепанный «ягуар», и Вати прыгнул в потускневшую фигурку на капоте машины. Он стоял, распростертый в неподвижном прыжке кот, и слушал полицейских.

— Что за чертовщина происходит, мэм? — спросил полицейский помоложе.

— А я почем знаю?

— Это же чертово преступление, мэм. Просто сидеть здесь…

— Мы на месте, так или нет? — отрезала старшая, озираясь, а затем понизила голос. — Мне это нравится ничуть не больше твоего, но приказы — это, мать-перемать, приказы.

Глава 29

Что сразу же порадовало Коллингсвуд в полиции — «охотники за головами» заманили ее в ПСФС, — так это тамошний сленг. Поначалу он был восхитительно непонятным, поэзией абсурда: это моя дорога, а то вон его тропинка, птица, чернушка, прибыток, ноздри, обезьяны, барабаны — и упоминаемый с дрожью в голосе хобот.

Впервые услыхав последнее слово, Коллингсвуд еще не знала, как часто ей придется сталкиваться со сложными защитными сущностями, собранными тем или другим служителем бога-животного (редко), или с вызываемыми сущностями, называющими себя дьяволом (немного чаще). Она считала, что это слово имеет описательный характер, и воображала, что хобот, на встречу с которым взял ее Бэрон, окажется проницательным и опасным мандрилом. Скучный человек в пабе, глупо пялившийся на Коллингсвуд, настолько обманул ее ожидания, что она легким движением пальцев напустила на него головную боль.

Несмотря на то разочарование, сам термин всегда ее завораживал. Идя встречаться с осведомителями, она шептала сама себе: «хобот». Ей нравилось выговаривать это слово. И было приятно время от времени встречать или вызывать тех, чья внешность действительно заслуживала такого названия.

Она сидела в полицейском пабе. Фараонских пабов имелось бесчисленное множество, и каждый слегка отличался по своей атмосфере и клиентуре. Этот «Пряничный человечек», известный многим как «Пряный ублюдок», особенно часто посещался сотрудниками ПСФС и другими сыщиками, которые по своей работе сталкивались с нетрадиционными законами лондонской физики.

— Значит, так: я поговорила со своими хоботами, — повторила Коллингсвуд. — Всем не по себе. Никто не может спать спокойно.

Она сидела в укромном уголке, за загородкой, напротив Дариуса, парня из бригады по борьбе с грязными трюками — одного из вспомогательных спецподразделений, порой использующих пули из серебра или с щепками, отломанными от Животворящего креста. Коллингсвуд пыталась выудить у него, что он знает об Эле Адлере, человеке в бутыли. Дариус немного сталкивался с ним по какой-то своей сомнительной деятельности.

Здесь же был и Варди. Коллингсвуд поглядывала на коллегу, до сих пор изумленная тем, что Варди, услышав, куда она собирается, напросился пойти с ней.

— Какого хрена вас вдруг заинтересовала болтология? — спросила она тогда.

— А ваш приятель будет против? — отозвался Варди. — Я пытаюсь сопоставлять разные вещи. Сую нос во все, что происходит.

Последние несколько дней Варди был рассеян больше обычного. Книжный холм в его углу сделался круче и состоял из литературы как более, так и менее экзотической: на каждый из безумных с виду андеграундных текстов приходилось какое-нибудь классическое или библейское толкование. Кроме того, в куче все чаще появлялись книги по биологии и распечатки с фундаменталистских христианских сайтов.

— Ладно, господин проповедник, первый круг за вами, — сказала Коллингсвуд.

Варди сидел сейчас с унылым и утомленным видом, слушая скучные истории Дариуса о магических противостояниях.

— Так что за история с этим парнем, Адлером? — перебила рассказчика Коллингсвуд. — Вы с ним сталкивались, верно?

— Никакой истории. О чем вы?

— Ну, мы ни хрена не можем на него найти, серьезно. Негодяй, грабитель, правильно? Ни разу не попался, но болтали о нем много, несколько лет назад болтать перестали. Что можете сказать?

— Он был религиозен? — спросил Варди.

Дариус издал непристойный звук.

— Ничего такого не знаю. Я сталкивался с ним всего один раз. Целое дело. Долго рассказывать.

Эту отговорку все хорошо знали: какая-нибудь теневая операция лондонской полиции, которую можно правдоподобно отрицать и где невообразимым образом связаны между собой союзники, враги, осведомители и объекты наблюдения. Бэрон называл их «скобочными» операциями — иными словами, «(не)законными».

— Чем он занимался? — поинтересовалась Коллингсвуд.

— Не припомню. Он имел дело с какой-то командой, которая выдала другую команду. Собственно, ту самую, где Тату.

— Адлер был заодно с Тату?

— Нет, он на них стучал. Вместе с парочкой других персонажей: шикарная девка — ее, кажется, звали Бёрн — и старый хрыч Гризамент, уже больной. Вот почему там отиралась Бёрн. Они сливали информацию на Тату. На тот момент он стал Тату совсем недавно, и об этом впрямую не говорили, но намекали, что это дело рук Гриза. Все меняется, верно?

— Что вы имеете в виду? — спросил Варди.

— Ну, друзья у нас то одни, то другие, да? Теперь все изменилось. Гризамент откинул копыта, а рядом с Тату все мы ходим осторожнее.

— В самом деле? — сказала Коллингсвуд, протягивая ему сигарету.

— Ну… — Дариус огляделся по сторонам. — Нам было сказано какое-то время обходиться с его людьми помягче. Что смешно, потому что сами они, мм, не очень деликатны… — (Склонность Тату окружать себя изуродованными, латаными-перелатаными, картинными громилами была притчей во языцех.) — Полагают, что сейчас у него в платежной ведомости значатся Госс и долбаный Сабби. Но нам велели топтаться полегче, если только все это не выплеснется на Оксфорд-стрит.

— Кто кому оказывает услуги? — спросила Коллингсвуд.

Дариус пожал плечами.

— Глупо было не подумать, что это связано с забастовкой. Говорят, у СМП с ней проблемы. Послушайте, я об Эле знаю только одно: хороший вор, верный своим приятелям. И любил, чтобы все делалось по понятиям, ясно? Да, знаю, у него были эти татуировки, но и хорошие манеры тоже. С тех пор как умер Гризамент, я о нем ни хрена не слышал.

— Значит, — сказал Варди, — у вас нет причин считать его набожным. Вы не слышали, у него бывали стычки с ангелами?

Коллингсвуд посмотрела на Варди и отхлебнула из кружки.

— Босс, — сказал Дариус, допивая пиво. — Я понятия не имею, о чем таком вы толкуете. Теперь прошу меня извинить. Давайте, коллеги, всегда рад повидаться. Чмоки-чмоки.

Коллингсвуд показала ему язык. Дариус чавкнул, поднялся и ушел.

— Господи, — обратилась Коллингсвуд к Варди. — Как же погано я себя чувствую. А вы нормально, да? Голова из-за Панды не болит. Не видела, чтобы вы позолотили кому-нибудь ладошку.

По мере приближения бесформенной тревоги лондонские предсказатели пользовались все более широким, просто невероятным спросом. Без работы не оставались провидцы второго, третьего и четвертого ряда — все хотели найти кого-то, хоть кого-нибудь, способного прозреть что-либо иное, кроме светопреставления.

— Панда? А, да, это ваше словечко… Ну, так я же постоянно занят. Дел очень много.

Варди выглядел не просто занятым: кризис, казалось, укрепил его, наполнил энергией. В его университете, должно быть, сетовали, но ничего поделать не могли: все свое время он проводил в ПСФС.

— А что это за хрень? — спросила Коллингсвуд. — Об ангелах? Во что вы меня впутываете?

— Вы слышали о мнемофилаксах?

— Нет.

— То же, что и ангелы памяти.

— …А, это. Я думала, это полная чушь.

— Нет-нет, тут что-то есть. Но трудно разобраться, что именно.

— А не спросить ли вам у кого-нибудь из хоботов?

Варди взглянул на нее с неким намеком на юмор.

— От моих коллекционеров мало проку. Этих ангелов никто не почитает. Они… ну, да вы слышали, что о них говорят.

— Кое-что.

Не очень много. Какие-то архонты истории, не воспоминания, но метавоспоминания, телохранители памяти.

— Давно жила-была одна ведьма. Она была из лондонмантов, но порвала с ними, потому что устала от невмешательства. С парочкой нанятых бандитов она вломилась в Музей Лондона с намерением что-то забрать. На следующее утро их нашли мертвыми. Ну, вроде того.

— Вроде того?

— Приятели ее были мертвы. Ее саму нигде не нашли — только груда обвалившихся кирпичей и раствора в витрине под стеклом. У некоторых кирпичей были странные очертания. Мы стали подгонять куски друг к другу, как головоломку. Вышло изваяние женщины. Из кирпичей. Сначала его создали, потом разрушили. — Варди посмотрел на нее. — Так вот, об ангелах: я подумал, что вам было бы полезно сравнить материалы о тех событиях с отчетами из подвала, где Билли нашел Адлера.

— То есть вы хотите, чтобы я взвалила на себя еще кучу работы?

Варди вздохнул.

— Здесь есть точки соприкосновения. Это все, что я говорю. Не уверен, что Тату — это единственный объект наших поисков. И до вас по-прежнему не дошло слухов о местопребывании спрута. Я так полагаю.

— Правильно полагаете.

Хоботы, взяточничество, насилие, гадание по магическому кристаллу, пророческий покер — ничто не выводило даже на крохи сведений. Затянувшееся отсутствие сведений о таком ценном товаре, как гигантский спрут — одна мысль о том, чтобы засунуть его в перегонный куб, заставляла алхимиков выть как собак, — возбуждало все больший и больший интерес со стороны лондонских «купи-продайчиков».

— Не одни мы его ищем, — сказала Коллингсвуд.

Глава 30

идем, боец, седлай коня, нам пора отправляться, надо поспешить, мы должны заняться делом

Мгновение Билли пребывал глубоко под поверхностью сна и видел картины настолько живые и быстрые, что все это походило на ускоренный показ фильма.

седлай и зададим этим

Он находился под водой, как теперь почти всегда во время сна, но на этот раз там оказалось не темно, а светло, вода была яркой, как солнечный свет; его окружал дневной свет; камни были глубоководными скалами или же стенами каньона; он находился внутри каньона, над ним нависали округлые и плоские холмы, а сверху светило то ли солнце, то ли некий подводный источник света. Он был готов ехать верхом.

боец, кричал он, боец, седлай

Появился его скакун. Он знал, что именно явится к нему над скалами и холмами — тогда надо будет ухватиться и по-ковбойски театрально запрыгнуть на спину существа. Архитевтис, выбрасывающий, сжимая мантию, струи воды, с щупальцами, готовыми сцапать добычу. Билли знал: тот будет скользить над равнинами, выпрастывая конечности, чтобы хватать то и это на своем пути, чтобы закрепляться ими, как якорем, и охотиться.

Архитевтис появился. Но не все совпало с ожиданиями.

«Как я заберусь на него? — думал Билли. — Может, надо проникнуть внутрь?»

То, что явилось, вздыбливаясь над холмами, было архитевтисом в аквариуме, огромном стеклянном параллелепипеде, раскачивающемся, как каноэ, где формалин плескался о прозрачную крышку и брызгал из стыков, оставляя влажный след в пыли. Кракен в своем аквариуме тихонько ржал и поднимался на дыбы, и скользила по стеклу давно мертвая плоть животного.

боец, боец

Всего один миг длилось это сновидение. В следующее мгновение Билли пробудился, открыл глаза и уставился на потолок квартиры, в которую его привел Дейн. Он сделал вдох, затем выдох. Прислушался к тишине комнаты.

Несуществующая личность, которой принадлежала эта квартира, была, судя по книгам на полках и дипломам на стенах, женщиной с профессией, врачом-терапевтом. Она никогда не жила на свете, но ее призрак был повсюду. Мебель и украшения, подобранные тщательно и со вкусом. Амулеты и обереги, спрятанные за шторами. Они с Дейном находились на втором этаже дома на две семьи.

Дейн улегся в спальне. «Завтра поговорим с Вати, — сказал он накануне. — Надо немного подрыхнуть». Билли расположился на диване. Он лежал, разглядывая лепнину потолка и пытаясь разобраться, что такое его разбудило. Он ощутил какой-то скребущийся звук, словно кто-то по чему-то царапал ногтем.

Все крохотные шумы, производимые воздухом, шуршанием его одежды, трением его головы о диванную подушку, прекратились. Он сел, а звуков по-прежнему никаких не было. В этой неестественной тишине он целую секунду слышал, как по мрамору, позвякивая, катится то ли стакан, то ли бутылка. У него расширились глаза. Он почувствовал, как оконное стекло отчего-то вибрирует. Сам не зная как, он оказался стоящим чуть поодаль от дивана, возле окна, и оттягивал в сторону мягкие шторы, которые странным образом сопротивлялись. Очки, как оказалось, уже были на нем.

На подоконнике снаружи примостился какой-то человек. Другой стоял на земле, глядя вверх. Первый держался за водосточную трубу, процарапывая оконное стекло стеклорезом. Оба не двигались. Не шелохнулись даже полночные облака. Билли отпустил край шторы, и та мгновенно ниспала, образовав, как и раньше, красивую складку.

Он знал, что это продлится считаные секунды, и даже не попытался разбудить Дейна — времени не хватило бы, да и вряд ли бы Дейн зашевелился. Билли сделал шаг и почувствовал, что воздух снова дрожит, услышал мельчайшие сдвиги в живом мире. Шторы заколыхались.

Поразительно бесшумным движением незваный гость открыл окно и полез внутрь, обозначившись бугром там, где шторы расходились. Билли схватил его за шею полузабытым приемом дзюдо — оба покатились на пол — и стал быстро, энергично душить. Тот издавал слабые звуки, затем поднялся на четвереньки, нашел опору и дернулся, встав на ноги в одном невозможном спиральном прыжке. Отброшенный в сторону Билли грохнулся о стену.

Открылась дверь в спальню, и появился Дейн со стиснутыми кулаками — темная дыра с человеческими очертаниями. Необычайно проворно, тремя шагами, он пересек комнату и нанес вошедшему удар в челюсть. Голова того запрокинулась, и он мертвым грузом повалился на пол.

Щелкнув пальцами, Билли привлек внимание Дейна и показал ему вниз через шторы: там еще один. Дейн кивнул и сказал шепотом:

— Наручники у меня в сумке. Вставь кляп и прицепи его к чему-нибудь.

Не раздвигая штор, Дейн просунул руки за их края и начал открывать окно. Шторы взметнулись — в комнату ворвался холодный воздух. Послышался отрывистый шепот, затем удар. Одна из штор дернулась и затряслась вокруг образовавшейся дыры. Из потолка торчала стрела.

Дейн выпрыгнул в окно. У Билли перехватило дыхание. Здоровяк с арбалетом в руке, извиваясь, пролетел два этажа, бесшумно приземлившись на корточки в палисаднике дома, заросшем кустарником. Дейн сразу бросился за ним. Они вихрем ворвались в свет уличного фонаря и тут же вновь покинули освещенный участок. Билли, пытаясь наблюдать за схваткой, нашел наручники, пристегнул бесчувственного визитера к радиатору и сунул ему в рот носок, который закрепил колготками несуществующей женщины.

Когда открылась входная дверь, Билли стоял в боевой готовности, но это оказался Дейн. Он тяжело дышал, живот его сотрясался.

— Собирай свое барахло…

— Ты схватил его? — спросил Билли; Дейн мрачно кивнул. — Кто они? Парни Тату?

Дейн прошел в спальню.

— Ты о чем? — сказал он. — Разве у него нет нормального лица? Это же не ходячая машина, верно? Нет. Это Клем. А другой хмырь — Джонно. Поздоровайся с ним. Привет, Клем, — обратился он к человеку с кляпом, вскидывая на плечо сумку. — Ох-хо-хо. Похоже, тевтекс знает-таки о некоторых моих убежищах.

Он издал короткий горький смешок. Клем встретился с ним взглядом и, хлюпая, задышал в свой кляп.

— Эй, Клем, — обратился к нему Дейн. — Как поживаешь, приятель? Как оно идет? Все нормально, старина? Хорошо, очень хорошо.

Дейн обыскал карманы Клема, забрал найденные деньги и телефон. В его ранце он обнаружил еще один маленький арбалет.

— Ради Крака, приятель, посмотри на себя, — сказал Дейн. — Сколько усилий, чтобы меня заполучить. И однако, вы рады сидеть сиднем, а в то же время кто-то разыскивает Бога. У меня есть послание для тевтекса. Скажи ему, ладно, Клем? Когда он явится, чтобы забрать тебя, передашь ему это сообщение, ладно? Скажи ему, что он покрывает себя позором. И все вы тоже. Это не я отлучен от церкви. Я — как раз тот, кто делает Божье дело. Теперь я сам — церковь. А вы, все остальные, отлучены от нее, мать вашу. Скажи ему это, не забудь.

Он потрепал Клема по щеке. Тот смотрел на него налитыми кровью глазами.

— Куда ты намерен отправиться? — спросил Билли. — Если он знает твои укромные места, то нам крышка.

— Это место они обнаружили. Придется быть осторожнее. Буду выбирать только самые новые.

— А если и те обнаружены?

— Тогда нам действительно крышка.

— Что они с нами собирались сделать? — спросил Билли у Дейна, который вел вновь угнанную машину.

— Что они собирались сделать с тобой? Запереть. Заставить рассказывать им, что ты видишь по ночам. Что они собирались сделать со мной? Отступничество, приятель, карается смертью.

Он направил машину вдоль канала. Мусор струпьями покрывал края шлюза, из уличных фонарей лился холодный серебристый свет.

— Что, по-твоему, они хотят у меня выведать?

— Я не священник, — сказал Дейн.

— А я не прорицатель. — (Дейн промолчал.) — Почему ты не спрашиваешь, что мне снится? Тебе все равно?

Тот пожал плечами.

— Что же тебе снится?

— Спроси, что мне приснилось сегодня.

— И что тебе приснилось сегодня?

— Приснилось, что я скачу на архитевтисе, как Клинт Иствуд. На Диком Западе.

— Вот видишь.

— Но он был…

Он по-прежнему был в аквариуме. По-прежнему мертв и заточен в стеклянную емкость.

Ночь распахнулась, когда они свернули на магистраль, неоновый проспект: светящаяся вывеска с грубым контуром цыпленка, ломбарды с неизменными тремя шарами.

— Ты хорошо держался, Билли. Клема одолеть нелегко. Он скоро оттуда выберется. Где ты научился драться?

— Он чуть не убил меня.

— Хорошо держался, приятель, — кивнул Дейн.

— Что-то случилось. И это как-то связано со сном.

— Ну, я о том и говорю.

— Когда я проснулся, ничто не двигалось.

— Даже мыши?

— Послушай. Весь мир. Он полностью…

— Я уже говорил, приятель, — сказал Дейн. — Я не священник. Пути кракенов неисповедимы.

Билли подумал: не похоже, чтобы это двигался кракен. Что-то делало что-то. Но не похоже, чтобы это был кракен или другой бог.

Глава 31

Слухи распространялись. Таково их свойство. Город вроде Лондона всегда останется парадоксом, поскольку лучшее в нем изрешечено своей противоположностью, изъедено, на манер швейцарского сыра, моральными дырами. Всегда будут существовать альтернативные пути наряду с официальными и с теми, которыми гордятся лондонцы, — всегда будут наблюдаться противоположные тенденции.

Государство тут ни во что не вмешивалось: никаких карательных мер, только самопомощь, сплошной гомеостаз насилия. Когда эксперты-полицейские пытались разобраться в происходящем, то их либо терпели, как секту, либо небрежно убивали, как неуклюжих антропологов. «Ах, вот оно что, опять ПСФС», — мырг-мырг, тык-тык.

Даже в отсутствие власти дела в Лондоне продвигались вполне успешно. Сила определяла право, и это было не моральным предписанием, но констатацией факта. Это действительно было законом, и закон этот проводился в жизнь вышибалами, задирами, охотниками за головами — корыстными пригородными сёгунами. К справедливости — абсолютно никакого отношения. У вас, конечно, может быть собственное мнение на этот счет — в Лондоне имелись свои социальные бандиты, — но таков уж факт.

Так что когда сила пустила слух, что ищет охотника-доставщика, это было подобно сообщению на полицейской частоте — о том, что грядет закон и порядок. «Тату? Серьезно? У него же полно своих собственных бойцов. Зачем нанимать кого-то со стороны?»

В последний раз такое было, когда он перестал быть человеческим существом и сделался Тату, заключенный Гризаментом в тюрьму чужой плоти. «Любой, кто принесет мне голову Гризамента, будет заправлять всем городом», — так он тогда сказал. Известные охотники за головами взялись за это дело, но были найдены убитыми и выставленными напоказ. Энтузиазма поубавилось. Тату остался неотомщенным.

Теперь — новая ситуация. Есть желающие получить работенку?

Они встретились в ночном клубе в Шепердс-Буше; на дверях висело объявление «Частная вечеринка». Со времени последней профессиональной ярмарки прошло немало времени. Охотники и охотницы за головами приветствовали друг друга осторожно и обходительно, не нарушая неписаных правил и рыночного мира, царившего в зале. Если бы они схлестнулись по поводу жертвы, неважно какой, тогда, конечно, не обошлось бы без кровопролития, но сейчас они лишь прихлебывали напитки, закусывали и роняли безобидные фразы: «Ну и как оно в Геенне?» или «Слышал, что у тебя новый гримуар»[34].

Все сдали оружие: тип с бугристой кожей охранял гардероб, полный «беретт», обрезов, червекнутов. Все разделились на группки согласно микрополитике и магическим аллергиям. Вероятно, две трети присутствующих могли бы прошвырнуться по любой центральной улице, ни в ком не вызвав оцепенения, кое-кому разве что следовало бы переодеться. На них были все виды городской униформы, и они представляли все лондонские национальности.

Здесь собрались обладатели любых умений: волшебное чутье, снятие чар, железная кровь. Некоторые из присутствовавших работали в команде, некоторые — в одиночку. Кое у кого вообще не имелось оккультных умений — лишь необычайный талант в установлении связей и обиходные солдатские навыки, вроде опыта убийств. Некоторые были обречены на маскировку за пределами этого междусобойчика: миазматические сущности, дрейфующие на уровне голов под видом паров с демонскими лицами, вернутся в своих носителей; огромная женщина, облаченная в радугу с обратной последовательностью цветов, опять добавит в свой облик гламура и станет девушкой-подростком в форме кассирши супермаркета.

— Кто здесь? — Перекличка вполголоса. — Он заполучил всех. Голые Головорезы явились, Кратосиане — тоже, все на месте.

— Фермеров-оружейников нет.

— Да, я слышал, что они в городе. Не здесь, слава богу. Может, они по другому делу. Давай расскажу тебе, кто пожаловал. Видишь вон того малого?

— Хмыря, одетого под нового романтика?

— Да. Знаешь, кто это? Нацист Хаоса.

— Быть не может!

— А вот может. Все ограничения — на помойку.

— Даже не знаю, как на это смотреть…

— Раз уж мы здесь, глянем, что подадут?

На сцене возникла суматоха. Вперед молча выдвинулись двое из охранников Тату в своей форме — джинсы, куртки, шлемы, которых они не снимали никогда, — пощелкивая суставами пальцев и покачивая руками.

Между ними тащилась человеческая развалина: вялый рот, пустые глаза, череп, не столько облысевший, сколько потертый, с жалкими пучками волос. Кожа его напоминала гниющее, разлагающееся в воде дерево. Он ступал крохотными шажками. Из плеча у него, словно гротескный пиратский попугай, торчала коробчатая камера кабельного ТВ. Она щелкала и жужжала, поворачиваясь на ножке, выраставшей из плоти, — сканировала помещение. Полуголый тип продолжал двигаться и упал бы со сцены, если бы один из шлемоносцев-охранников не протянул руку, остановив его в футе от края. Тот покачнулся.

— Джентльмены, — неожиданно сказал он глубоким и потрескивающим, точно от атмосферных помех, голосом. Глаза у него не двигались. — Леди. Перейдем к делу. Уверен, вас не обошли слухи. Они правдивы. Вот факты. Первое. Недавно из Музея естествознания украли кракена. Кто, неизвестно. У меня есть подозрения, но я здесь не затем, чтобы подбрасывать вам мысли. Скажу только, что у людей, которых мы считаем мертвыми, есть привычка не быть ими, особенно в этом чертовом городе. Уверен, вы замечали такое. Никто не мог бы увести эту штуковину. Ее охранял ангел памяти.

Второе. Под моей опекой был человечек по имени Билли Харроу. Он что-то об этом знает. Я подумал было, что нет, но просчитался. Он сбежал. Со мной такое не проходит.

Третье. Говорят, что в этом недопустимом побеге мистеру Харроу содействовал некий Дейн Парнелл. — По залу пробежал шепот. — Извечный столп Церкви Бога Кракена. Теперь же Дейна Парнелла от нее отлучили. — Шепот намного усилился. — Насколько нам удалось выяснить, это как-то связано с тем, что он сделал Билли Харроу своим прихвостнем.

Четвертое. Со вселенной прямо сейчас творится жуткая хрень, как вам, я уверен, известно, и это имеет отношение к спруту. Итак. Заказ мой таков. Я хочу войны. Я хочу террора. Мне нужны, в порядке убывания: кракен или любой его след; Билли Харроу — живьем; Дейн Парнелл — на этого наплевать. Подчеркну вот что. Меня ни на грош не заботит, что вы будете творить по пути. Я не хочу, чтобы хоть кто-то чувствовал себя в безопасности, пока я не получу нужное мне. Теперь так… — Голос изувеченного человека сделался хитрым. — Я заплачу за это сумасшедшую сумму. Но деньги — только по доставке. Нет товара — нет оплаты. Могу сказать, однако, что тому, кто доставит мне кракена, больше работать не придется. А Билли Харроу обеспечит вам пару-тройку лет полноценного отдыха. — Камера снова стала сканировать зал. — Вопросы?

Тип со свастикой и раскрашенным лицом отправил своему подельнику эсэмэс из кучи восклицательных знаков. Католический священник-расстрига стал оттягивать пальцем жесткий стоячий воротник. Шаманка что-то прошептала своему амулету.

— Вот черт! — Этот возглас издал кроткий с виду молодой человек в потертой куртке: его творческий подход к стрельбе изумлял почти всех, кто сталкивался с ним. — Вот черт.

Он бросился к выходу. Охотился он с усиленным самонаведением, и неприятным побочным эффектом этого была аллергия к жадности других (не к своей собственной, за что он изо дня в день благодарил Провидение). Порыв корыстолюбия, пронесшийся по залу, был настолько силен, что он совершенно не надеялся добежать до унитаза, прежде чем его вырвет.

Глава 32

— Это список тех, кто мне чем-нибудь обязан, не принадлежит к церкви и не кинет меня, — сказал Дейн.

Имен в списке значилось не так уж много. Дейн и Билли находились в глубине четвертой зоны, в укрытии, которое было заброшенным сквотом и под него же загадочным образом маскировалось. Они ждали Вати.

— Кто такой «хамелеон»? — спросил Билли. — Звучит знакомо…

Дейн улыбнулся.

— Это Джейсон, о котором я говорил. То одну работу делает, то другую. Да, мы с ним с давних пор сотрудничаем. — Дейн снова улыбнулся воспоминанию. — Он поможет, если до этого дойдет. Но главная для нас фигура — это Вати, без вопросов.

— Где была та мастерская, куда меня затащил Тату?

— Зачем тебе знать? Билли, ты что, задумал какую-то глупость?

— Какую еще глупость? Ты же воин, так? Ты беспокоишься, как бы Тату не заполучил твоего бога. Почему бы не перенести войну на его территорию? Знаешь, я хочу прищучить его так, как только смогу. Насчет этого я честен. А еще — Госса и Сабби. Мы хотим одного и того же, ты и я. Если мы сможем им насолить, все будут счастливы. Кроме них. В этом же вся суть, верно?

— Билли, мы не будем брать обиталище Тату штурмом. Для этого нужна целая армия. Во-первых, я не знаю наверняка, где он сейчас. То был один из его притонов, но никогда не известно, где в следующую минуту будет он сам или его мастерская. Во-вторых, как насчет охранников? Пренебрегать ими нельзя. К тому же Тату — одна из самых могущественных персон Лондона. Все ему чем-то обязаны — услугами, деньгами, жизнью или чем-то еще. Выступив против Тату, мы никогда не расхлебаем дерьма, даже если разделаемся с ним, что нам не под силу.

— А что, у него есть?.. Он может?.. — Билли покрутил руками.

— Магические умения? В нем не это главное: его преимущество — деньги, увечья и боль. Послушай, у кого-то там есть кракен, а он не знает, у кого именно. Сейчас у нас в активе только одно: то, что Тату удручен не меньше нашего. Понимаю, ты хочешь… Но нам нельзя терять время, бегая за ним. Главный удар мы нанесем, если заполучим спрута. Сам Тату — слишком крупная дичь. Мы всего-то два парня, с моими знаниями и опытом и твоими снами. Надо тебе начать видеть сны ради нашей цели. Нечего прикидываться, что это лишь сны: то, что ты видишь, реально. Сам знаешь. Это сообщения от Кракена. Научись видеть сны ради нашей пользы.

— Что бы мне ни снилось, — осторожно сказал Билли, — не думаю, что за этим стоит кракен.

— Ну а что же еще, черт возьми? — В голосе Дейна звучала не злость, но мольба. — Кто-то вытворяет с ним невесть что.

Дейн закрыл глаза и помотал головой.

— Разве можно истязать мертвого бога? — спросил Билли.

— Конечно можно! Истязать можно и мертвую собаку. А мучить так вообще кого угодно и что угодно. Вселенной же это не нравится — вот почему предсказателям судеб так хреново.

— Мне надо сообщить Мардж о смерти Леона, — сказал Билли, потирая подбородок. — Она должна…

— Не знаю, друг, о чем ты, — сказал Дейн, не глядя на него. — Но лучше тебе это оставить. Ты ни с кем не должен говорить. Нельзя. Ради себя — да и ради нее тоже. Думаешь, ты окажешь ей услугу, если втянешь во все это? Знаю, она ни при чем, но все же…

Билли показалось, что Дейн чего-то недоговаривает.

На полу между ними стоял пластмассовый гном. Они ждали Вати. Дейн стал показывать Билли удары дубинкой при помощи деревянной ложки, потом продемонстрировал ему замедленные удары кулаком и захваты шеи.

— Молодец, — повторял он время от времени.

Дейн вел обучение слегка рассеянно, все время следя за обстановкой. Но когда Вати появился, это произошло так тихо, что никто из двоих не заметил и намека на его присутствие, пока тот не заговорил.

— Простите за опоздание, — сказал ворчливый голос внутри круглолицего пластмассового человечка. — Экстренные собрания. Вы не представляете…

— Все в порядке?

— Совсем не в порядке. На нас напали.

— Что стряслось? — спросил Дейн.

— Все знают, что это не пикник, верно? Но эти обрушились на наших слишком уж круто, жестоко — дальше некуда. Андре до сих пор в больнице.

— Копы?

— Профи.

— Пинкертоны?

Этим словечком, именем детектива, издавна обозначали наемников для подавления забастовок.

— Они не делали из этого тайны. Это ублюдки Тату.

Дейн уставился на гнома, а тот — на Дейна.

— Думаю, это не такая уж неожиданность, — сказал Дейн и потер большой палец об указательный. — Известно, кто ему платит?

— Держи карман. Нехватки в кандидатах нет. Но ты понимаешь, что это значит? Они идут на нас войной. Это готовность номер один[35].

— Прости, друг, но не только у тебя проблемы. Я считал, что знаю, какие из моих точек безопасны, — сказал Дейн. — Тевтекс прислал кое-кого… Помнишь Клема?

Вати медленно присвистнул.

— Да, от такого можно свихнуться, — проговорил он. — Я, по крайней мере, знаю, что ублюдки, с которыми я сражаюсь, друзьями мне не доводятся. Если бы можно было, я бы разведал, посмотрел бы, что затевает твоя бывшая церковь.

— Там статуи по всем стенам… — начал Билли.

— Там преграды, — перебил его Дейн. — Блокировка, чтобы не пускать посторонних. Они осторожны.

— Мне надо позаботиться о своих, Дейн, — сказал Вати. — Мы должны победить в этой забастовке. Но получается так, что я воюю с Тату, нравится мне это или нет. Он нападает на моих, я ополчаюсь на него. Если главное для него — заполучить кракена, значит, главное для меня — заполучить его первым. За что бы он ни выступал, я буду против.

Дейн и Билли улыбнулись.

Вати призвал галку, та явилась из неба, влетела в окно кухни, обронила на разделочный стол листок бумаги, прощебетала что-то, обращаясь к Вати, — и была такова. Это был составленный Дейном список телепортаторов, много раз сложенный, исцарапанный птичьими когтями, исписанный разными корявыми почерками, красной, синей и черной пастой.

— Добыть информацию было нетрудно, — сказал Вати со своим вневременным акцентом. — Манты знают друг друга. Даже если мои профсоюзники не знакомы с ними через своих боссов, о людях с такими талантами им все известно.

— А почему вот эти вычеркнуты? — спросил Дейн. — Я думал, Фатима вполне могла переместить кракена.

— Тех, что вычеркнуты синим, нет в стране.

— Ясно. А как насчет этих?

— У них есть фамильяры, которые теперь бастуют. А собственные их магические умения так невелики, что они даже сыр в сэндвич не смогут вложить.

— Как это действует? — спросил Билли.

— Баш на баш, — объяснил Дейн. — Они служат тебе не только глазами и ушами, но и кое-чем еще. Вложи что-нибудь в свое животное или в некую, э-э…

— Магическую сущность…

— Вложи что-нибудь и на выходе получишь больше, — закончил Вати. Вот оно что: животные как усилители. — Мы считаем, перенести кракена могли четверо. Саймон Шоу, Ребекка Салмаг, Адвокат и Айкан Булевит.

— Двоих я знаю, — сказал Дейн. — Саймон отошел от дел. Айкан — пройдоха. Какие-нибудь трансляторы? Не переношу трансляцию.

— Да, но мы говорим не о тебе. А о твоем боге.

— О его телесной оболочке.

— Ну да. Значит, или кто-то из этой четверки, или мы имеем дело с чем-то, чего никогда прежде не видели, — сказал Вати. — А в Лондоне остаться втайне не так-то просто.

— Кто бы он ни был, особых затруднений с этим он, кажется, не испытывает, — заметил Билли.

— Есть такое, — согласился Вати. — Держи что-нибудь у себя в кармане, чтобы я мог туда проникнуть. Так я быстрее до тебя доберусь.

— Куколка «Братц» подойдет? — поинтересовался Дейн.

— Бывал и кое в чем похуже. Но вот другая проблема. Способность вынести кракена — это понятно, но вопрос еще и в том, как обойти защиту. Любой из списка мог бы его перенести, но никто из них не боец. Никто из них не миновал бы филакса.

— Ангела, — пояснил Дейн. — Ангела памяти. Ничего, брат, ничего, — добавил он, увидев вытянувшееся лицо Билли. — Мы все мало об этом знаем. Это не наша лига. Когда кракена забрали, этот ангел крепко лопухнулся. Я должен был быть немного в курсе, раз работал в Центре.

Охранник из числа верующих: это могло рассматриваться, и рассматривалось кое-кем как неуважение. Ведь архитевтис и без того уже был под наблюдением, под защитой, наряду с другими экспонатами.

— Какой ангел?

— Мнемофилакс — это ангел памяти. В каждом дворце памяти имеется один мнемофилакс. Но этого провели.

— Провели?

— Думаешь, память не станет отращивать шипы для защиты? Ангелы и есть шипы.

Оборонительные приспособления памяти, сущностью которых можно пренебречь: главное — что они присутствуют и готовы к драке.

— Ангел не унимается, — сказал Вати. — В промежуточном пространстве такие вещи улавливаешь — он разъярен. Злится на себя, что не справился.

— Точно, не справился, — поддакнул Дейн.

Тот, кто не справился, был ангелом из старой клики, появившейся благодаря музейной лихорадке. Каждый лондонский музей формировал из своего материала собственного ангела, духа своих воспоминаний, мнемофилакса. Они были не существами в точном смысле этого слова, но производными функциями, которые считали себя существами. В городе, где сила любого предмета обусловливалась его метафорическим потенциалом, вниманием, что вливали в его материальную оболочку, музеи становились богатым полем деятельности для воров с магическими умениями. Но этот потенциал экспонатов порождал и их стражей. После каждой попытки кражи возникали слухи о том, что именно ей помешало. Потрепанные, но живые воры-неудачники рассказывали разные истории.

В Музее детства имелись три игрушки — обруч, юла и сломанная консоль от видеоигры, — которые надвигались на незваных гостей с пугающей заторможенностью, как в замедленной съемке. Под шум ткани, подобный шелесту крыльев, Музей Виктории и Альберта патрулировало что-то вроде элегантно-хищного лица из складок холста. В Лондонском музее швейных машин безопасность обеспечивал ужасающий ангел, созданный из спутанных мотков ниток, катушек и мельтешащих игл. А в Музее естествознания за существами в банках, изображающими процесс эволюции, присматривало нечто, описываемое как стекло и жидкость, но к этому не сводимое.

— Стекло? — спросил Билли. — По-моему, я… Клянусь, я его слышал!

— Возможно, — сказал Дейн. — Если ангел того захотел.

Но спрута унесли, ангел потерпел поражение. Никто не понимал, что это значит и какое взыскание положено за такой промах. Знатоки чувствовали, как изливается чужеродное сожаление, и предрекали приход чего-то ужасного. Они говорили, что непрощенные ангелы выходят из своих коридоров, сражаются за память против злобной определенности, ходящей по улицам как мертвец.

— Мы ищем не просто переносчика, — заявил Вати. — Мы ищем того, кто мог напасть на ангела памяти и одолеть его.

— А его одолели? — спросил Билли. — Ведь это я обнаружил того типа в бутыли.

Они с Дейном переглянулись.

— Нам нужно больше информации, — сказал Дейн.

— Пойдите к предсказателям, — предложил Вати. — К лондонмантам.

— Мы знаем, что они скажут. Ты же слышал запись. Тевтекс уже разговаривал с ними…

Дейн, однако, заколебался.

— Разве они нас не задержат? — спросил Билли.

— Они нейтральны, — объяснил Вати. — Не могут вмешиваться.

— Швейцарцы от магии? — сказал Билли.

— Они ничто, — сказал Дейн, но опять как-то неуверенно. — Они были первыми, так?

— Да, — подтвердил Вати.

— Похоже, они снова стали оракулами, — сказал Дейн. — Может быть.

— Но не опасно ли видеться с нами? — спросил Билли. — Мало ли кто об этом услышит…

— Ладно. Есть один способ заставить помалкивать о нас. — Дейн улыбнулся. — Если мы вообще с ними увидимся…

Поставил пенни, поставь и шиллинг. Как еще могли они так долго вести дела с лондонскими магическими силами? Воспользуйся услугами лондонмантов, и те вынуждены будут молчать, подобно врачам или католическим священникам.

Глава 33

Лондонцев насчитывается несколько миллионов, подавляющее большинство их ничего не ведает об иной топографии, о городе магических уловок и ересей. Но и у волшебников существует своя обыденная повседневность. Масштаб видимого города затмевает масштаб невидимого (как правило, невидимого), а необычайные события происходят не только в сокрытом городе.

Однако именно в тот момент драма разворачивалась в менее посещаемой столице. Для большинства лондонцев ничего не изменилось, не считая натиска волны уныния и злобы, дурных предчувствий. Конечно, в этом не было ничего хорошего и от этого нельзя было отмахнуться. Но для меньшинства, знакомого с магией события изо дня в день становились все более угрожающими. Забастовка парализовала немалую часть оккультного промысла. Экономика богов и чудовищ переживала стагнацию.

Газеты потайных областей — «Пустяки Челси», «Обезвоженные ведомости Темзы», «Лондонский вечерний стандарт» (не та, другая, более старая газета с таким же названием) — были полны предсказаний, связанных с новым тысячелетием. Потребление наркотиков достигло рекордного уровня. Это касалось герыча и кокса, добываемых наверху, в основной столице, но также и тайных препаратов, наскребаемых в местах силы и развалившихся старых постройках: богатейший выбор для тех, кто остро переживал конец истории, коллапс, энтропию. Поставки в подпольном городе росли вслед за спросом, и продукт из-за спешки получался размолотым и фальсифицированным: совсем не то, что подлинный, добываемый из руин.

Группа таинственных самозванцев, ни с кем не связанных, перехватила партию продукта, доставкой которого занимался Тату. Эти псевдодревние порошки никого не уведут в наркотическое путешествие: незнакомцы сожгли, развеяли, облили нефтью товары, после чего исчезли, оставив лишь дыры в телах убитых и слухи о чудовищных фигурах, порожденных самой тканью города.

Через покрытые граффити стены, тайные доски объявлений, виртуальные и реальные, пробковые плиты в неприметных офисах, где болтались любопытные типы — вряд ли сотрудники, — распространялась сплетня о том, что Дейн Парнелл отлучен от Церкви Бога Кракена. Какую ересь он проповедовал, в каком предательстве обвинялся? Церковь сообщала только, что он не выказал достаточной веры.

Только что рассвело. Дейн и Билли находились под открытым небом, неподалеку от Сити. Дейн нервно подергивался и держал руки в карманах, сжимая оружие.

«Нам нужно больше информации», — незадолго до этого сказал Дейн.

Кэннон-стрит, напротив станции метро. В облезлом здании раньше размещался иностранный банк, теперь — спортивный магазин. Там, под афишами с подтянутыми здоровяками, стоял застекленный шкаф с железной решеткой, позади которой лежал большой кусок камня. Дейн и Билли долго наблюдали за входящими и выходящими людьми.

Лондонский камень. Этот старый булыжник всегда оказывался подозрительно близко к центру событий. Древнеримский указатель расстояний. Вера в этот старинный валун была причудливой традицией, утверждали одни; опасной традицией, говорили другие. Лондонский камень был сердцем. Продолжало ли оно биться?

Да, оно по-прежнему билось, пусть и больное. Билли казалось, что он чувствует его, слабый затрудненный ритм, заставлявший стекла содрогаться, — как басовая партия заставляет взметнуться пыль.

Здесь было место верховной власти, и это прослеживалось на протяжении всей истории города, если уметь искать. Джек Кэд[36] коснулся своим мечом Лондонского камня, когда высказывал свои требования королю: это, заявил он, дало ему право говорить, и остальные ему поверили. Недоумевал ли он впоследствии, почему все случилось так, как случилось? Возможно, после того как фортуна изменила Джеку, его голова смотрела с копья на мосту, видела части его четвертованного тела, выставленные на всенародное поругание, и с горечью думала: «Да, Лондонский камень, если честно, я не очень понимаю, что ты хотел сказать… Может, что мне не стоило возглавлять повстанцев?»

Но забытый, спрятанный, замаскированный, что угодно, Камень оставался сердцем, сердце было каменным и билось то там, то здесь, пока наконец не упокоилось в обваливающемся здании спортивного магазина, среди крикетного снаряжения.

Дейн вел Билли сквозь тени. Билли чувствовал, что их обоих — его самого тоже — едва можно видеть. У прохода между домами Дейн, оттолкнувшись от кирпичного угла и удивительным образом взмыв, вошел в захиревший комплекс, точно приземистый человек-паук, а потом открыл дверь для Билли. Они двинулись — Дейн впереди — по обшарпанным коридорам на задах магазина, мимо туалетов и служебных кабинетов, туда, где маялся без дела молодой человек в курточке с капюшоном и с портретом Шакиры. Тот потянул руку к своему карману, но гарпунный пистолет Дейна был уже выхвачен и нацелен прямо ему в лоб.

— Маркус, правильно? — сказал Дейн.

— Мы знакомы?

Голос молодого человека впечатлял своей твердостью.

— Нам надо войти, Маркус. Поговорить с твоей командой.

— Назначено?

— Постучи в дверь у себя за спиной, вот и все.

Но из-за всего этого шума дверь упреждающе раскрылась. Билли услышал, как кто-то выругался.

— Фитч. — Дейн повысил голос. — Лондонманты. Никто не хочет неприятностей. Я убираю свое оружие. — Он помахал им, чтобы увидели те, кто смотрел. — Я его убираю.

— Дейн Парнелл, — сказал кто-то стариковским голосом. — А с тобой, должно быть, Билли Харроу. Зачем ты здесь, Дейн Парнелл? Чего ты хочешь?

— Чего хотят от лондонмантов, Фитч? Консультации. Трудно было договориться заранее, так ведь?

Последовало долгое колебание, затем прозвучал смешок.

— Да, думаю, трудновато. Пропусти их, Маркус.

За дверью находилась гостиная для руководства. Диваны от «Мира кожи», автомат с напитками; импровизированный стеллаж, заваленный руководствами по эксплуатации и книгами в мягких обложках; дешевый ковер, рабочие станции, выдвижные картотеки. Окно под потолком пропускало свет, открывая вид на улицу, то есть на ноги и колеса. В комнате сидели несколько человек. Большинству было по пятьдесят и больше, но некоторые выглядели намного моложе. Мужчины и женщины, в костюмах с галстуками, в спецовках, в потертой повседневной одежде.

— Дейн, — сказал человек, восседавший в центре, — древний старик с кожей, сплошь покрытой складками и пигментными пятнами.

Определить его национальность было невозможно. Он выглядел темно-серым, цвета цемента. Билли вспомнил, что слышал безумный голос старика на записи тевтекса.

— Здравствуйте, Фитч, — уважительно поздоровался Дейн. — Здравствуй, Саира, — обратился он к женщине рядом с ним — азиатке лет под тридцать, энергичной на вид, хорошо одетой, со скрещенными на груди руками. Лондонманты не шелохнулись. — Прошу прощения за то, как мы вошли. Я был… Мы не знали, кто за нами следит.

— Мы слышали… — проговорил Фитч. Глаза у него были широко открыты и все время двигались. Он облизнул губы. — Мы слышали о тебе и о твоей церкви, Дейн, и ужасно сожалеем. Это позор, небывалый позор.

— Спасибо.

— Ты всегда был другом Лондона. Если можем чем-то…

— Благодарю вас.

Другом Лондона? Хотелось бы узнать об этом побольше, подумал Билли.

— Не стоит благодарности, — сказал Фитч. — Колебались. А твой друг?..

— Нам надо по-быстрому, Фитч. Нам нельзя высовываться.

— А я знаю, что ты делаешь, — чуть насмешливо произнес Фитч. — Склоняешь нас к клятвам.

— К секретничанью, — вставила Саира.

— Да, мне надо, чтобы вы хранили это в тайне, но мне также нужно и видение… И я могу положиться на ваше…

— Ты ведь знаешь, что мы тебе поведаем, — изрекла Саира. У нее был поразительно богатый голос. — Разве за последнее время мы не выдавали предостережений? Почему ты думаешь, что мы помалкиваем? Некоторым из нас плохо при мысли о будущем.

— Разве мы когда-нибудь становились на чью-то сторону, Дейн? — спросил Фитч.

Лондонманты существовали со времен Гога, Магога, Корина[37], Митры и так далее. Подобно своим собратьям в других психополисах, парижтургам (для Билли Дейн старательно произнес это на французский манер: паритудж), варшавтархам, берлинмагам, они всегда хранили подчеркнутый нейтралитет, что и позволяло им выживать.

Не стражи города: они называли себя его ячейками. Они вербовали молодых и обучали их магии, превращениям, предвидению и диагностическим трансам, которые именовали урбопатией. Они настаивали на том, что являются лишь каналами для потоков, собираемых улицами. Они не поклонялись Лондону, но относились к нему с почтительным недоверием, направляя по тому или иному руслу его нужды, потребности и прозрения.

В это невозможно было поверить. Начать с того, что они не были единым целым — хотя в то время и были — и не имели единого плана действий. Гештальтная столичная общность с районами вроде Хокстона и Куинз-Парка, подвластных влиянию самых зловещих сил, с более агрессивным и самостоятельным Уолтемстоу, с переменчивым и не умеющим хранить секреты Холборном: все они, пререкаясь друг с другом, вместе составляли зримое лондонское целое.

— Никто не дает прямого ответа о том, что надвигается, — сказал Билли.

— Что ж, его трудно различить, — сказал Фитч. — Кроме того, что оно кроваво… Самая его сердцевина. Я кое-что вижу. — Билли и Дейн переглянулись. — Ну ладно. Вам нужно чтение. Хотите знать, что происходит? Саира, Маркус. Давайте покажем Дейну и Билли то, что мы видим.

Снаружи в них ударил ветер.

— Вы знаете, что за нами охотятся? — шепотом спросил Билли у Саиры.

— Да, — сказала та. — Это мы поняли. — Она курила с небрежной элегантностью, заставив Билли вспомнить тех девушек, с которыми ему трудно было общаться в школе.

— О чем призадумался? — спросила она.

— Да так, об одном своем друге и его подружке. — Это было правдой. — Не могу даже… — Билли опустил взгляд. — Он умер, вот что меня сюда привело, а я не могу помочь, все думаю о нем, о том, что она… — И это было правдой. — Так жаль, что я ничего не могу ей рассказать, она даже не знает, что тот умер.

— Скучаешь по нему?

— Еще как!

Маркус тащил тяжелую сумку.

— Знаю, Дейн, ты предпочел бы остаться под крышей, — сказала Саира, — но сам знаешь, как это действует.

Дейн следил за небом и за зданиями, держа руку в сумке, на своем оружии. Они шли между стеклянными фасадами и банками, мимо кофеен и закусочных, в глубины лондонского Сити, обходя подальше оживленные места с обилием пешеходов и рабочих в комбинезонах.

Саира искоса поглядывала на Билли. Он не замечал по-настоящему, куда они идут, не держал глаза нараспашку, хотя и понимал, что надо бы. Он пребывал лишь в настоящем мгновении, настоящей секунде, погрузившись в скорбь из-за этого, из-за того, что случилось. Ориентировался он на звук шагов своих спутников.

Саира окликнула Фитча и тихонько с ним заговорила. Дейн прислушался.

— У нас нет времени, — сказал он.

Они оказались на улице пошире, неподалеку от красного почтового ящика. Теперь Билли озадаченно смотрел, как Фитч прикладывает к ящику руки, словно нащупывая нерожденное дитя. Фитч натужился, будто хотел просраться.

— Быстрее, — бросил он, обращаясь к Билли. — Это не будет длиться вечно.

— Я не…

— Ты хотел что-то сказать подруге друга, — тихо пояснила Саира.

— Что?

— Подумай о том, что тебя гложет. Поговори с ней.

Что за чушь, подумал Билли. Лицо у Саиры было старательно безразличным, но доброжелательный тон злил его. Билли понимал, что Саира ни в чем не виновата. Мне не справиться с этой шарадой, подумал он.

— Тебе станет легче, — сказала она. — Это не Хокстон. Здесь ты вполне можешь это сделать.

Лондон как терапия, так, что ли? Все было чем-то другим, и это, наверное, тоже? Почему Дейн никого не подгонял? Билли в раздражении обернулся: Дейн был на месте и просто ждал. Он стоял под открытым небом, выставленный напоказ, дико торопящийся, он ждал, чтобы Билли сделал, что ему надо, как будто считал это хорошей идеей.

Не похоже, что я сейчас заплачу, подумал Билли, но эта мысль явилась некстати, и ему пришлось отвернуться. К почтовому ящику. Он подошел к нему.

Довольно унылая метафора, слишком очевидное соответствие; он собирался передать сообщение по традиционным каналам. Билли чувствовал нелепость происходящего и нежелание в нем участвовать, но не мог посмотреть на тех, кто его ждал, и по-прежнему думал только о Леоне и, ощущая свою косвенную вину, о Мардж. Прохожие были, но на Билли никто не смотрел. Он уставился во тьму прорези почтового ящика.

Пригнулся к нему. Приблизил к нему рот. Лондон как терапия. Билли прошептал в ящик:

— Леон… — Он сглотнул. — Мардж, прости. Леон умер. Кто-то убил его. Я делаю, что могу… Он умер. Прости, Мардж. Держись подальше от этого, хорошо? Я делаю, что могу. Береги себя.

Зачем они вынуждают его так делать? Кому от этого польза? Он прижался лбом к металлу и подумал, что заплачет, но снова стал шепотом проговаривать свое послание и вспоминать ту сцену, которую едва запомнил, — стычку между Леоном и Госсом и исчезновение Леона. И плакать ему больше не хотелось. У него и вправду появилось чувство, будто он бросил что-то в прорезь.

— Полегчало? — спросил Дейн, когда Билли отошел от ящика. — Выглядишь лучше.

Билли ничего не сказал. Саира тоже промолчала, но в том, как она на него не смотрела, что-то было.

— Здесь, — сказал Фитч посреди тупиковой улочки, забитой разным хламом.

За деревянным забором раскачивались краны, подобные доисторическим тварям. Грохотала и завывала строительная техника, кричали рабочие.

— Никто ничего не услышит, — добавил Фитч.

Он достал из сумки комбинезон, защитные очки, респиратор, лом и видавшую виды болгарку. Странный облик для столь хрупкого человечка. Дейн пояснил Билли:

— Маркус как-то там подавляет иммунитет, Саира занимается пластикой, но Фитч, хоть и стар, у них главный, потому что он — гаруспекс. Читает по внутренностям, — добавил он, увидев недоумение на лице Билли.

Фитч стал стариком в защитной экипировке. Он запустил свою машину и с металлическим и цементным скрежетом повел черту по мостовой. Позади лезвия ключом забила кровь.

— Господи! — воскликнул Билли, отскакивая.

Фитч снова провел резцом вдоль щели — и тут же покрылся налетом из цементной пыли и мелких кровяных брызг. Когда он опустил болгарку, с нее стекали капли. Вставив во влажно-красную трещину лом, Фитч надавил на него сильнее, чем можно было ожидать. Камни мостовой разошлись.

Из дыры полезли кишки. Кишечные кольца, багровые и окровавленные, влажно булькали среди мясистой массы.

Прежде Билли полагал, что внутренности города окажутся взрытым суглинком, корнями, трубами, которым полагалось быть скрытыми. Он думал, что Фитч извлечет на свет для истолкования кусок почвы с кабелями, червями, водопроводным железом. Утроба — утроба в буквальном смысле — повергла его в шок.

Фитч что-то бормотал, нежно, как пианист, касался этой путаницы пальцами, осторожно перебирая волокнистые трубки, исследуя углы между витками лондонских внутренностей, запрокидывая голову, как будто они отражали что-то в небе.

— Смотрите, смотрите, — сказал он. — Смотрите, вот, вот. Видите? Видите, что они говорят? Теперь всегда одно и то же. — Он обводил рукой некие очертания в груде кишок. — Смотрите. — Требуха двигалась. — Все закрывается. Что-то поднимается. Кракен. — Билли и Дейн уставились на него. Это что, новость? Кракен? — И вот, смотрите. Огонь. Всегда огонь. Кракен и все бутыли. Потом — пламя.

Кишки серели, втекали друг в друга, сливаясь в единую массу.

— Фитч, нам нужны подробности, — сказал Дейн. — Нам надо точно знать, что именно вы все видите…

Но словесный поток Фитча не знал ни удержу, ни загона, ни пастьбы.

— Огонь все забирает, — говорил он, — а кракен движется, а огонь все забирает, стекло улавливает огонь, пока тот не взмывает в песчаном облаке. А тогда все уходит. — Объединенные кишки вливались в груду шлака, становясь цементом. — Все исчезает. Не просто вот так, как здесь. Сгорает, как не было. Мир уходит вместе с этим, и небо, и вода, и город. Лондон исчезает. И это уходит, и вот уже этого никогда не было. Ничего.

— Это не тот конец, что предполагался, — прошептал Дейн. Не его вожделенный тевтический конец света.

— Все, — сказал Фитч. — Кончилось. Навсегда. Отныне и присно. В огне.

Его палец перестал двигаться, указывая теперь на выпятившийся и оседающий холмик цемента. Фитч поднял взгляд. У Билли из-за накала стариковской речи давно уже зачастило сердце.

— Все кончается, — сказал Фитч. — А другие возможности, необходимые, чтобы с этим сражаться, улетучиваются одна за другой. — Он закрыл глаза. — Кракен горит, склянки и аквариумы горят, и потом все горит, а дальше никогда ничего больше нет.

Глава 34

Кэт Коллингсвуд находилась в складе без окон, похожем на забытый кукольный домик, на территории полицейского участка в Нисдене. Бэрон наблюдал за ней через армированное проволокой дверное стекло. Он и раньше видел, как Коллингсвуд проделывает подобное. Это была методология ее собственной разработки. Сзади стоял со скрещенными руками Варди, глядя через плечо Бэрона.

В помещении было пыльно. Коллингсвуд считала, что наличие этой сухости, осыпавшихся крупиц времени, повышает действенность метода. Но полной уверенности у нее не было. Она воспроизводила по максимуму обстоятельства первого своего кавалерийского успеха, понимая, что любое из них может ничего не значить, а сама она — кто-то вроде скиннеровской крысы в лабиринте[38]. Поэтому груда пустых картонных коробок в углу месяцами оставалась в одном и том же виде. Когда Бэрон ненароком сшиб одну, Коллингсвуд выплеснула на него ушат брани и потратила несколько минут, чтобы восстановить все как было, словно образованные коробками углы особым образом влияли на силу.

«Вати сюда не придет, — говорила она перед тем Бэрону, — даже если бы мог». На участке имелись стражи, следившие за тем, чтобы в здешние фигурки и игрушки не вселялись блуждающие сущности. «Надо застать его там, где он живет». Не в статуях — в них Вати отдыхал. А обитал он в одном из бесконечных колебаний эфира.

Посреди комнаты, освещенной рядами ламп, имелась куча магических причиндалов: жаровня, где горел химически окрашенный огонь; табурет, на котором стояли бутылки с кровью; листы особой бумаги со словами на древних языках. Вокруг располагались три включенных в сеть старых телевизора, излучавших на все это статические помехи.

— Ну вот, — непринужденно сказал Бэрон Варди, — очередь за УПК.

Коллингсвуд капнула в огонь крови, высыпала в него маленькие урны с пеплом. Огонь вспыхнул нестерпимым блеском. Она добавила бумажки. Языки пламени меняли цвет.

Флуоресцентный свет разровнял сцену колдовства, оставив мало мест, где можно было бы собираться или прятаться, — но теням этого хватило. Лоскуты, вроде полос грязного воздуха, появлялись вновь и вновь. Коллингсвуд что-то бормотала, затем нажала на кнопку пульта, и телевизоры начали показывать огню заезженные видеофильмы. Звук был приглушенным, но слышным — шероховатые лейтмотивы, обрывочный монтаж, мужское ворчание.

— Полиция, — сказала Коллингсвуд. — Служебный вызов.

Над поднимающимся огнем стали извиваться изменчивые очертания, произнося что-то невнятное, оставь, расслышала она один из шепотков.

Коллингсвуд бросила в огонь две видеокассеты. Хлынул дым, потом сгустился, и сквозь него пронырнула тьма. Слышалось шипение — кажется, удовлетворенное. Коллингсвуд прибавила звука. Телевизоры заорали. Варди помотал головой.

— Думайте, что хотите, — сказал Бэрон. — Какая она все же умница, сообразить такое.

— Тот факт, что вы скончались, — объявила Коллингсвуд шепчущимся отсутствиям, — не означает, что вы не на службе.

Те затараторили при виде суровых мужчин с несовременными стрижками, экранных автомобильных погонь и кулачных драк. Она бросила в огонь еще одну кассету и несколько книг в мягких обложках. Тени заурчали.

УПК, так прозвал Бэрон сущности, которые вызывала Коллингсвуд. — Умершие Полицейские Констебли. Населять эфир можно тысячами способов, однако эта промежуточная среда всегда остается такой, какова она есть, и призраки, духи, души лучезарных мечтателей протискиваются друг мимо друга, образуя сложную бестелесную экосистему. Кто лучше приблизится к бестелесному бунтарю Вати, чем бестелесные силы закона?

— Ну же, констебли, — призвала Коллингсвуд. — Я бы сказала, что вы живете ради такой вот хрени, но это было бы немного безвкусно.

Она подтолкнула все телевизоры к языкам пламени. Тени-полицейские выписывали спирали над огнем, ухая, как призрачные тюлени.

Какофония наслаивающихся друг на друга старых фильмов. Кинескопы телевизоров потемнели, и сначала один из них, а вскоре и два остальных взорвались, прекратив воспроизведение. Из их решеток повалил дым, потом под давлением со стороны УПК, которые, лопоча, вбросили в телевизоры градиент тепла; он устремился обратно.

так высоко. Злобно-ворчливый голос среди внезапной тишины.

так высоко был просцениум, древо токующих глаз.

оставь, услышала Коллингсвуд, вечер, вечер, весь вечерь весь, сей фараон, сержант, упал с лестницы, так высоко просцениум.

— Итак, — сказала она. — Констебль Смит, констебль Браун и констебль Джонс. Вы трое — настоящие герои. Вы пожертвовали жизнью ради правопорядка. Во имя долга. — Дымные призраки содрогались, то появляясь в поле зрения, то исчезая, горделиво ожидая продолжения. — Теперь у вас есть возможность поступить так еще раз. Поработать ради тех пенсий, которых вы так и не получили, верно? — Она подняла большую папку. — Здесь вся информация по делу, которой мы пока располагаем. Нам нужен один плохой парень по имени Вати. Он порхает с места на место, этот Вати. Нам надо ухватить его за полу и заставить повиноваться.

вати? вати? произнес какой-то голос из дыма, за щит как брат за щит чучмек кот ест вати гад?

— Минутку, — сказала Коллингсвуд.

пепел пел, услышала она, на пол гада. Она бросила папку в огонь, чту за честь.

Призрачные существа издали такие звуки, словно опускались в горячую ванну, и взбили в эфире пену, из-за которой у Коллингсвуд зачесалась кожа.

Призраки, подумала она. Будто бы.

Это было надувательством, жертвы которого сами оказывались обманным трюком. Своего рода процессом убеждения. Того, что сотворила Коллингсвуд, основывавшегося на смутных, но очень гордых воспоминаниях о подтрунивании в столовой, о подстреленных злодеях, о поставленных на место заносчивых субчиках, о прокуренных офисах и грязных, мерзких, почетных смертях несколькими мгновениями раньше, просто не существовало.

С призраками ладить трудно. Остаток человеческой души, любой человеческой души вообще, слишком сложен, противоречив, своенравен, не говоря уже о травме, нанесенной самой смертью, чтобы сделать хоть что-то нужное для кого-то. В тех редких и произвольных случаях, когда смерть не оказывается концом всему, невозможно сказать, какие именно стороны, какие обособившиеся грани личности возьмут верх над другими, утверждаясь в своей посмертной индивидуальности.

Отнюдь не парадоксально при явлении призраков — так оно лишь представляется живым — то, что призраки часто совершенно не походят на тех, чьей тенью стали; то, что ребенок, которого навещает ласковый при жизни, горячо любимый дядюшка — жертва рака, — может шарахаться от его привидения, жестоко и мстительно изводящего племянника; то, что дух ужасающего ублюдка непрерывно улыбается и пытается в неуклюжем своем эктоплазматическом обличье покормить кошку, которую увесисто пинал за неделю до того. Даже если бы Коллингсвуд обладала способностью вызвать дух самого упорного, уважаемого, бескомпромиссного из бойцов Летучего отряда за последние тридцать лет, он вполне мог оказаться задумчивым эстетом или малолеткой с глупой ухмылкой. Так что опыт и рвение подлинно умерших поколений были для нее недоступны.

Существовала другая возможность. Растормошить несколько грубых полицейских функций, полагающих себя призраками.

В этой смеси, несомненно, присутствовали некие составляющие душ, взятые у действительно погибших полицейских, — основа, грунтовка полицейского мышления. Суть, как давно поняла Коллингсвуд, заключалась в том, чтобы сохранять это в самом общем виде, настолько безличном, насколько возможно. Она умела состряпать работника сверхъестественного агентства из воли, технических приемов, обрывков памяти и прежде всего картинок — чем тривиальнее, тем лучше. Отсюда и сжигание дешевых полицейских драм. Отсюда — телевизоры и кассеты, копии «Летучего отряда» и «Профессионалов», приправленные ради ханжества щепоткой «Диксона», закрученные в бессмысленные грезы золотого века: нужно было показать сотворяемым призрачным функциям, что делать и как себя держать.

Места для нюансов не было. Коллингсвуд не заботили тонкости полицейской службы, появившиеся после дела Лоуренса[39], групповая психотерапия, работа с общественностью. Нет, у нее было нечто такое, о чем грезил наяву весь город: идеализируемые семидесятые с правильными мужиками. Ради этого восходил на погребальный костер DVD с «Жизнью на Марсе»[40].

Коллингсвуд пробуждала к существованию упорные, фанатичные шаблонные образы, верившие в то, что они настоящие. Она слышала, как сама соскальзывает в их абсурдный регистр самовыражения, — китчевый прононс и всемерно подчеркиваемый лондонский акцент.

— Приступайте, господа, — велела она. — Вот ваш объект. Вати. Последний известный адрес: любая чертова статуя. Занятие: пакостить нам жизнь.

Им не надо было быть умными, да они бы и не смогли, эти поддельные призраки; однако они обладали злобной хитростью, а еще понятливостью — благодаря многолетней работе сценаристов, упражнявших свою фантазию, мелкий ублюдок, слышала она их слова, подать сюда этого хмыря, сверхурочно, немедленно, слизняк, босс, сержант, продолжать наблюдение за улицей. Они клокотали, кудахтали. Коллингсвуд слышала, как они называют имена из дела — вати билли дейн адлер арчи тевтекс чертова нора, — заученные ими из горящих документов.

Сущность или сущности — они попеременно то объединялись, то разъединялись — все выскользнуло из области восприятия, из помещения, долбаный урод, услышала Коллингсвуд.

— Хорошо, — сказала она им вслед, когда запах сгоревшей дряни и взорвавшихся телевизоров, который уже не сгущался вокруг духов, начал заполнять комнату. — Доставьте его. Не… вы понимаете. Доставьте этого гада сюда. А мы зададим ему несколько вопросов.

Мардж обошла все места, которые, по ее представлениям, могли хоть как-то касаться Леона и Билли, и вывесила там копии объявления. Полтора часа за ноутбуком, два файла в формате jpg и стандартный текст: ПРОПАЛИ ЛЮДИ. Мардж указала их имена и номер мобильного телефона, который купила специально, исключительно для этих розысков.

Она приколола объявления к деревьям, разложила их на прилавках газетных киосков, приклеила скотчем к бокам почтовых ящиков. На протяжении пары дней она могла бы сказать, что воспринимает свое положение настолько нормально, насколько это возможно для человека в таких обстоятельствах. Мардж сказала бы так, хотя, да, конечно, лишилась возлюбленного ошеломляющим образом, и, конечно, угрозы от тех страхолюдных типов звучали просто жутко, порой с нами случаются жуткие вещи.

Мардж перестала говорить себе это, когда по прошествии одного дня, а затем и еще одного так и не обратилась в полицию по поводу уличного происшествия. Потому что — а вот здесь становилось трудно подыскать слова. Потому что в мире что-то стало другим.

Те полицейские. Они так жаждали получить от нее ответы, так заинтересованы были в ней как в свидетеле, но ни в одном Мардж не нашла ни капли личной озабоченности. Им явно приходилось заниматься очень важным заданием, которое — Мардж осознала это довольно ясно — не имело ничего общего с ее безопасностью.

Что это все означало? Что за чертовщина, думала она, происходит вокруг?

У нее было такое чувство, что она поймана, словно ее окружает некая растягивающаяся ткань. На работе все доходило до нее как через фильтр. Дома ничто не работало как надо. Вода в кране брызгалась, перебиваемая воздушными пузырями. Ветер, казалось, твердо вознамерился стучать ей в стены и окна сильнее обычного. По вечерам плохо принимал телевизор, а фонарь за окном то загорался, то гас, возмутительным образом испорченный.

Не один вечер провела Маргиналия, шагая от дивана к окну, и обратно, и опять к окну, и выглядывая, как будто Леон — или Билли, который не однажды появлялся в этих, как их назвать, мечтаниях, — мог оказаться снаружи, стоять в ожидании, прислонившись к фонарному столбу. Но там оказывался лишь прохожий, свет из ближайшей бакалейной лавки и фонарь, к которому никто не прислонялся.

Однажды ночью, после многих часов погасания-загорания, этого театрального эффекта, наблюдаемого сквозь шторы, раздраженная Мардж присмотрелась к фонарю повнимательнее и с физическим содроганием, с ощущением прозрения, мгновенно заставившим ее побрести к окну, держась за стены, осознала, что мигание не было беспорядочным.

Она обнаружила некий цикл. Неподвижно просидев несколько минут, наблюдая и подсчитывая, Мардж наконец неохотно, будто тем самым допускала нечто нежеланное для себя, начала делать записи. Фонарь включался и выключался. Вспышка, вспышка. Горит недолго, потом подольше, потом еще дольше. Вкл, выкл, вкл-вкл-вкл, выкл, вкл, выкл, вкл, выкл, затем перерыв и снова короткий цикл.

Да. Как же иначе? Длинные и короткие сигналы, выверенные комбинации. Фонарь выплескивал свет в азбуке Морзе.

Мардж нашла эту азбуку в Сети. Фонарь говорил: ЛЕОН УМЕР ЛЕОН УМЕР ЛЕОН УМЕР.

Мардж заставила его сообщать ей это повторно, множество раз. Все эти долгие минуты она не думала о том, как себя чувствует. «Леон умер», — шептала она, пытаясь не осознавать значения этих слов, а лишь убеждаться, что правильно перевела точки-тире проблесков.

Она расслабилась. В дурной абсурдности того, как пришло известие, было, конечно, что-то ужасное; да и самих слов, их содержания, объяснения, почему исчез Леон, она не могла не постичь, удержать вне восприятия. Мардж заметила, что плачет. Плакала она долго, почти беззвучно, глубоко потрясенная.

Настроившись за это время на световой ритм, она сразу же осознала внезапную заключительную перемену. Она схватила расшифровку азбуки Морзе, роняя на нее слезы. Эту последнюю фразу фонарь повторил только дважды. ДЕРЖИСЬ, прочла она, ПОДАЛЬШЕ.

Жалобно всхлипывая при каждом вздохе и двигаясь словно сквозь что-то клейкое, Мардж прошла к компьютеру и принялась за поиски. Ей ни на мгновение не пришло в голову повиноваться предписанию.

Глава 35

В воздухе над Лондоном витала бумага.

Стояла ночь. Куски бумаги разлетались с башни Кэнери-Уорф[41], Канада-сквер, дом номер один. На вершке пирамидальной крыши, в высшей точке этой отвратительной фаллической постройки, стояла женщина. Ей легче было бы взобраться на башню БТ[42], но здесь она была на пятьдесят три метра выше. Магическая топография — штука непростая.

Время башни БТ миновало. Женщина помнила, что когда-то этот минарет со своим кольцом тарелок-антенн и передатчиков держал пригвожденным весь Лондон. Много месяцев он копил оккультные энергии и удерживал их на привязи, когда злые силы хотели их рассеять. Энергии шести наиболее мощных магических пользователей Лондона — соединенные с мыслями их соратников из Кракова, Мумбаи и сомнительного городка Магогвиля — сфокусировались вдоль тела башни и высвободились в мощном взрыве, который испарил наиболее значительную Неопознанную угрозу за последние семьдесят семь лет.

И что же, получило ли строение хоть какую-нибудь благодарность? Получило, но только от очень немногих, кто был в курсе происходящего. Теперь башня БТ стала устаревшим оружием.

Кэнери-Уорф родилась умирающей: таков был источник ее неблаговидной силы. В банкротские девяностые, когда верхние этажи башни пустовали, заброшенные во имя прибыли, они сделались могучим пространством для выделки реальности. Когда наконец туда въехали застройщики, их озадачили остатки сигилов, свечные огарки и кровавые пятна, не поддающиеся отбеливанию, которые обнаружатся снова, если с полов когда-нибудь снимут невероятно уродливые ковры.

Женщина стояла рядом с постоянно мигающим световым глазом на вершине башни. Она раскачивалась на ветру, но не испытывала страха. Ветер хлестал ее. Женщина смаргивала слезы, проступавшие от холода, засовывала руку в сумку и доставала оттуда бумажные самолетики.

Она бросала их через край. Те описывали дугу и благодаря аэродинамике сгибов устремлялись в темноту, а уличные огни освещали их снизу. Самолетики ловили теплые восходящие потоки воздуха. Деловитые крошки, они поднимались к луне наподобие мотыльков. Самолетики вели охоту, паря над уровнем автобусов, погруженных в сияние ламп.

Они продолжали чудить — лондонские протуберанцы, — поворачивая на поворотах, огибая изгибы, продвигаясь в одну сторону вдоль улиц с односторонним движением. Возле Уэст-Уэя один летел по спирали над-под-над широкой эстакадой, явно ради удовольствия.

Многие терялись. Неправильно рассчитанный наклон — и бумажный аэроплан внезапно втыкался в проволочную ограду. Атака сбитой с толку лондонской совы — и вскоре когти ее разжимались, а изодранный клочок бумаги падал на мостовую. Один за другим они наконец сворачивали на крыши в поисках территорий — не тех, откуда явились, но тех, которые должны были стать их домом.

К тому времени женщина уже была там, чтобы встретить своих летунов. Она сама пересекала город, быстрее их и при помощи обычных средств, и ждала свои аэропланчики. На протяжении многих часов она ловила один самолетик за другим и соскребала — или срезала, как можно тоньше, — написанные на них послания, орудуя бритвенным лезвием. Лишенные бумажной основы надписи лежали рядом с ней странными цепочками.

Самолетики, не достигшие цели, разлагались в сточных канавах — быстро, но не мгновенно. Они образовывали мистический сор.

— Привет, Варди. — В убогий кабинет ПСФС вошла Коллингсвуд. — Где Бэрон? Гад не отвечает на звонки. Чем занимаетесь? — (Тот что-то вводил в свой компьютер.) — Что, Варди, читаете про белых сов? — Она перегнулась, чтобы глянуть на его дисплей. Варди неприветливо посмотрел на нее. — Могу я вернуть спрута? Не-е-е-е! Они опять его сопрут, о, где же ты, противный спрут!

— Курить здесь не положено.

— А я курю, и еще как! — Коллингсвуд затянулась. Варди смотрел на нее со спокойной антипатией. — Вот так мир, а?

— Да уж.

Коллингсвуд опять набрала номер Бэрона и еще раз оставила ему голосовое сообщение, требуя перезвонить как можно скорее.

— Ну как, выяснили что-нибудь? — обратилась она к Варди. — Кто разинул рот на эту резину? Кто стоит за ограблением?

Варди пожал плечами. Он вошел в секретный чат, где общались на тему магии и культов, стал вводить реплики, вчитываться в ответы. Коллингсвуд ничего больше не говорила, оставаясь в точности на том же месте, где была. Проигнорировать ее Варди все же не смог.

— Слухи самые разные, — сказал он наконец. — Сплетни о Тату. И есть люди, которых я раньше не видел. Ники, которых я не знаю. Лопочут что-то о Гризаменте. — Он бросил на Коллингсвуд глубокомысленный взгляд. — Дескать, с тех пор, как тот умер, все пошло наперекосяк. Нет больше противовеса.

— А Тату по-прежнему не на связи?

— Да нет. Он повсюду на связи, но это другой вариант той же проблемы: я не могу его найти. Насколько я выяснил, у него имеются… как это сказать: наемные агенты? внештатные сотрудники?.. Они ищут Билли Харроу и его приятеля, этого кракениста-раскольника.

— Билли, Билли, горе ты луковое, — сказала Коллингсвуд и побарабанила ногтями по столу. На ногтях были крохотные картинки.

— Похоже, сейчас возможно все, что угодно, — сказал Варди. — Что не очень-то нам на руку. А за всем этим, я не знаю… там по-прежнему что-то такое… — Он широко взмахнул руками в неопределенном жесте. — Что-то захватывающее. — Голос его звучал взволнованно. — Что-то очень, очень большое. Оно придает силу этой конкретной аномалии. И все ускоряется.

— Ладно, прежде чем впадете в свой шаманский транс, — Коллингсвуд положила перед ним фотографию, — посмотрите-ка на эту пакость.

— Что это? — Варди склонился над развернутым сообщением. Прочел его. — Что это такое? — медленно проговорил он.

— Целая куча бумажных самолетиков. Везде. Что это значит? Есть соображения?

Варди ничего не сказал, пристально изучая убористый почерк.

Снаружи, в одном из бессчетных темных закоулков города, один из самолетиков обнаружил свою добычу. Он увидел, он полетел следом, он догнал двоих мужчин, бесшумно и быстро шедших по мосткам вдоль канала в каком-то заброшенном месте. Он кружил, он сравнивал, он наконец уверился; он нацелился и пошел.

— Что ты вынес от лондонмантов? — спросил Билли. — Из того, что они видели? Не похоже, чтобы мы узнали что-то новое.

Дейн пожал плечами.

— Ты слышал от них то же самое, что и я.

— Вот я и говорю, ничего нового.

— Они первыми это увидели. Нам придется постараться.

— Но что мы будем с этим делать?

— С этим мы ничего делать не будем. Давай я тебе кое-что расскажу.

Дед его, поведал Дейн, одержал победу не в одной битве. Когда завершилась Вторая мировая война, крупные религиозные конфликты в Лондоне не прекратились, и Церковь Бога Кракена жестоко схлестнулась с последователями Левиафана. Крюки из китового уса против кожистых кнутов-щупалец, пока Парнелл-старший не совершил набег на низменное побережье Эссекса и не оставил викария левиафанитов валяться на земле мертвым. Когда нашли тело, оно было сплошь облеплено рыбами-прилипалами, тоже мертвыми, — рыбными бубонами.

В таких заунывных рассказах, историях, ставших легендами пивных, в дружеской околесице, что обычно несут в подпитии, Дейн ближе всего подбирался к демонстрации веры.

— И никакой жестокости, по его словам, — сказал он. — Ничего личного. В точности так же, как это произошло бы внизу, на небесах. — (Внизу, в темных и холодных небесах, где сражались боги, святые и киты.) — Но были и другие, которых ты даже представить не можешь. — (Кровавая битва против Пендулы, против бескомпромиссного крыла Армии Шивы, против Боковых Сестер.)

«А это нелегко, внучек, — процитировал Дейн своего деда, — как быть, когда все стены становятся полом и ты падаешь вдоль них параллельно земле? Знаешь, что я сделал? Ничего. Я ждал. Заставил этих боковых гарпий явиться ко мне. Движение, которое кажется отсутствием движения. Слыхал о таком? Кто создал тебя, парень?»

— Я думал, тебе не нравится вся эта история с «движением без движения», — сказал Билли.

— Когда как, — ответил Дейн. — Если кто-то пользуется чем-то неправильно, это еще не значит, что оно бесполезно.

Билли услышал побрякивание у себя за спиной, более мерное, чем когда-либо прежде. Бумажный самолетик скользнул из ночи прямо в ладонь Дейну. Тот остановился, посмотрел на Билли, опустил взгляд на самолетик, развернул его. Это был лист формата А4, хрустящий, холодный от воздуха, по которому прилетел. На нем было написано крохотным каллиграфическим почерком, угольно-серыми буквами: ТАМ, ГДЕ МЫ ГОВОРИЛИ, В ТОТ ЕДИНСТВЕННЫЙ РАЗ, И ТЫ МНЕ ОТКАЗАЛ. НАДО ПОГОВОРИТЬ. ТАМ ЖЕ КАЖДЫЙ ВЕЧЕР В 9.

— О черт, — прошептал Дейн. — Чернила гигантского осьминога из чертовой впадины и все такое. Черт возьми, — произнес он громко. — Черт!

— Что это?

— …Это Гризамент.

Дейн не сводил глаз с Билли. Что прозвучало в его голосе? Может быть, ликование.

— Ты говорил, что он мертв.

— Так и есть. Был.

— …Ясно же, что нет.

— Я там был, — сказал Дейн. — Видел ту женщину, которой он велел… Видел, как он горел.

— Как эта штука?.. Откуда взялась эта записка?

— Из воздуха. Я не знаю.

Дейн едва не качался.

— Как ты понял, что записка от него?

— По содержанию. Никто не знал, что мы встречались.

— Зачем?

— Он хотел, чтобы я на него работал. Я отказался. Я — человек кракена. Никогда не занимался этим за деньги. Он понял. — Дейн не переставая качал головой. — Боже мой.

— Чего он хочет?

— Не знаю.

— Пойдешь?

— Черт, да, мы туда пойдем. Конечно пойдем, черт возьми! Нам надо выяснить, что происходит. Где он был и…

— Что, если это он его забрал. — Когда Билли это сказал, Дейн снова на него уставился. — Ну? Что, если он забрал кракена?

— Не может быть…

— Как «не может быть»? Почему не может?

— Ладно. Мы все узнаем, верно?

Глава 36

Повсюду были пикеты — пикеты насекомых, пикеты птиц, пикеты слегка оживленной грязи. Кое-где ходили по кругу бастующие коты и собаки, устраивались тайные кукольные пикеты — вроде неряшливых неподвижных пикников; протестовали и марионетки во плоти, напоминавшие людей, а кое-кто из них некогда и был человеком.

Не все фамильяры имели телесное воплощение. Но даже те магические помощники, которые сторонились любой телесности, тоже бастовали. Так что — пикеты во внеземелье. Сгусток рассерженных векторов, пятно в воздухе, зеленоватое, как окись меди, возбуждаемый параметр. В том не очень сложном пространстве-времени, где обитают люди, эти пикеты по большей части вообще не были видны. Иногда они ощущались как тепло, или как полупрозрачный комок гусеничных нитей, свисающих с дерева, или как чувство вины.

В районе Спиталфилдз, где здания банков, подобно вульгарной магме, переливались на остатки рынка, группа рассерженных подпрограмм устроила подобие хоровода среди бурных колебаний эфира. Компьютеры в смежных зданиях давно уже обладали самосознанием и кое-какой оригинальностью, научились в интернете магии и, сочетая некромантию с Юниксом, создали и запустили в Сеть маленьких цифровых дьяволов, чтобы торговаться с серверами.

СМП провел среди этих электронных мыслящих существ организационную работу, и те, к огорчению главных компьютеров, забастовали, заблокировав местный эфир громогласными воплями. Но пока э-духи бесновались и ворчали, они стали замечать чей-то говор, не их собственный. Они «слышали», своим аналогом слуха, фразы, которые на треть были бессмысленны, а на две трети состояли из угроз.

ну ладно парни

продолжать наблюдение за улицей

старина билл сынок это кто

твой замысел сынок как твой чертов замысел

Что за чертовщина? Забастовщики «смотрели» друг на друга — складывающаяся воедино мозаика моментов внимания — и обменивались электронным недоумением. Но прежде чем они успели вернуться но местам, среди них оказалась группа демонстративно-полицейских штучек. Пикетчики засуетились, пытаясь перегруппироваться, пытаясь угрожать, но их недовольство утонуло в яростном шуме копов.

вы эй вы

прекратите вы дрянцо

вы ваш мелкий пикет упразднен прекратить сию минуту

ваш чертов организатор одет от проклятый вати

Плакатов в эфире нет, и стачки там сопровождаются лепными гротами фона, словами в струящихся полосках. Во все это ворвались виртуальные копы. В переводе с нефизического языка это означало омерзительное, жестокое подавление забастовки, расколотые черепа, пинки в пах. Подмятые законом, забастовщики дрогнули.

Маленькие поддельные призраки пара шептали: лучше если вы скажете нам где вати не так ли. где вати?

Несколько суток Мардж сидела допоздна в Сети, на сайтах, где ищут пропавших. Она выбрала ник marginalia, побывала на форуме wheredidtheygo?[43] — для тех, от кого сбежали опекаемые ими подростки. Но ее проблема была совершенно особенной.

Она искала намеки на странные исчезновения, часами пыталась выудить что-то, закидывая червячков: да, но что, если просто исчез?? бесследно??? таинственно пропал или нет?? что, если копы не хотят помочь, могут, но НЕ ХОТЯТ??

Фонарь больше не передавал никакого сообщения. Из-за усталости у Мардж возникло чувство, будто все, что она видела, было галлюцинацией.

Каждый может найти в Сети «секретные» форумы. Их участники роняют, как хлебные крошки, намеки-следы на причудливых страницах, посвященных сатанизму, магийи (всегда с этим заносчивым «й») и ангелам. Разным религиям. В специальный ящик, который завела Мардж, пришел спам, сексуальная дребедень, глупые шутки и два письма с разных анонимных адресов, содержавшие одну и ту же информацию, в одних и тех же выражениях. Госс & Сабби. К одному из писем было добавлено: Держись подальше.

Никто из корреспондентов Мардж не отозвался на ее просьбы предоставить еще какие-нибудь сведения. Она искала их ники в форумах о кошках, о заклинаниях, о сетевом кодировании и о Фрице Лейбере[44], украдкой появлялась в сообществах, созданных теми и для тех, кто знал потаенный Лондон. Там было полно слухов, которые ничем не могли ей помочь.

Зарегистрировавшись под новым именем, она разместила в Сети вопрос: «эй кто знает что со спрутом кот. украли??» Эта ниточка скоро оборвалась: большинство ответов были провокационными или пустопорожними. Однако некоторые гласили: «конец света».

Останки электронного пикета обнаружил не Вати, а дружественный нумен[45]. Атаковавшие уже были в погоне, руководствуясь теми полунамеками, которые удалось извлечь. Нумен стал лихорадочно искать Вати.

— Где он? — возопил дух. — На нас напали!

— Он заглядывал сегодня утром. — Управляющий был деревянно шаркающей качиной[46]. Она говорила с испанским акцентом, унаследованным от кудесника-экспата, который ее вырезал, хотя куклу сделали и приняли в союз в Ротерхэме. — Нам надо его найти.

Собственно, Вати спланировал обходы пикетов так, чтобы не прерывать других своих расследований. Его зондирование давало результаты. Именно поэтому он навестил второстепенный, удаленный очаг забастовки, где собаки, блокировавшие маленький завод по переработке отходов и работавшую вполсилы фабрику проклятий, были удивлены и польщены, когда ведущий активист СМП нанес им визит. Они рассказали Вати о состоянии пикета. Тот слушал, не говоря им, что хочет еще и поискать в этом месте необычное маленькое привидение, которое вроде бы обнаружил.

Бастующие предложили ему на выбор разные тела, принеся в зубах потрепанную однорукую куклу, керамического гнома, фигурку игрока в крикет с дергающейся головой и разложив их рядком: процедура опознания в игрушечном городе, да и только. Вати внедрился в крикетиста. Его чересчур большая голова подпрыгивала из-за ветра.

— Вы сплочены? — спросил он.

— Почти, — проскулил один пес. — Один сказал, что он не фамильяр, а домашнее животное, и его освободили.

— Правильно, — одобрил Вати. — Мы можем чем-нибудь пособить?

Забастовщики переглянулись.

— На всех нас напала слабость. Слабеем.

Они говорили на лондонском собачьем — языке, состоящем из лая.

— Посмотрю, нельзя ли чего нацедить из фонда, — (Забастовочный фонд таял, конечно же, с пугающей скоростью.) — Вы делаете великое дело.

Фамильяр, которого Вати искал сверх обычной своей программы, находился, как он думал, всего в миле-другой. Он ощупал тысячи статуй и статуэток в этом радиусе, выбрал Иисуса перед церковью несколькими кварталами дальше — и прыгнул.

…И был перехвачен. Ужасное мгновение.

Он был вне статуи, и что-то оказалось у него на пути, некий эфирный призрак, который схватил его бестелесную личность, шипя: так сынок так гаденыш красный шакал поделом тебе. Этот призрак пригвоздил его к не-пространству.

С давних, очень давних пор Вати не проводил вне тела, в не-пространстве больше мельчайшей доли мгновения. Он не знал приемов метаборьбы, не мог сражаться. Об этой фантомной зоне он знал только одно — как из нее выбраться, но пленивший его как раз и не давал этого сделать. сынок ты пойдешь со мной в участок.

Вати ощущал испарения информации, власти и коварства, пытаясь думать. Конечно, он не дышал, но чувствовал себя так, словно задыхался. Из крепкого не-тела противника вытекали различные его компоненты. Пока обманный призрак душил Вати, тот получил благодаря соприкосновению с ними кое-какие случайные и разрозненные сведения.

полицейский полицейский полицейский, сказало нечто, а Вати услышал: на прицел — и в ярости отпрянул. Недавний его маршрут из головы крикетиста все еще был обозначен в астрале. Вати пролавировал обратно в крошечную фигурку, с хлопком ворвавшись в нее, и зарычал. Собаки стали озираться.

— Помогите! — крикнул Вати.

Он чувствовал, что коп хватает его, всасывает в себя, пытается извлечь наружу. Противник был силен. Вати цеплялся за внутренность куклы.

— Найдите кирпич! — крикнул он. — Что-нибудь тяжелое. Хватайте меня! — Ближайшая собака нащупала и подняла игрушку. — Как скажу, расшиби этого гада о стену, и чтобы с первого раза. Понял?

Испуганная собака кивнула.

Вати уперся, выждал, затем втянул удивленного неприятеля к себе, в крохотную фигурку. В ней стало тесно. Вати смотрел через невзрачные глаза, чувствуя, как сбитый с толку полицейский толкается среди незнакомых ему изгибов.

— Давай! — гаркнул он.

Собака мотнула тяжелой головой и запустила куклу в кирпичную стену. За мельчайшую долю мгновения до того, как та коснулась стены, Вати оттолкнулся и вырвался наружу, впихнув копа глубже и перелившись в однорукую Барби.

Скользнув в пластиковую оболочку, он услышал треск и увидел летящие по воздуху осколки того, что миг назад было им самим. Вместе с ударом донесся стон чего-то умирающего. Отрыжка вони и сильного чувства взметнулась грибовидным облачком и рассеялась. Собаки таращились на осколки, на ярящегося в женской фигурке Вати.

— Что это было? — спросила одна из них. — Что случилось?

— Не знаю, — сказал Вати; отпечатки виртуальных пальцев сильно саднили. — Коп. Вроде того. — Он ощупывал свои раны, проверяя, нельзя ли что-то узнать по ним и их следам. — О, чтоб меня, — прошипел он, ткнувшись в больное место.

Глава 37

Он был человеком переменчивых и разносторонних дарований. Никто не назвал бы его криминальным авторитетом, хотя, конечно, он нисколько не ограничивал себя формальностями закона. Он не был ни богом, ни божком, ни воином на службе у божества. Кем он был, по собственному утверждению, так это ученым. Никто не стал бы спорить с Гризаментом насчет этого.

Происхождение его было смутным — «неинтересным», по его словам, — и родился он на свет в промежутке от пятидесяти до трехсот лет назад, все время называя разные даты. Гризамент магически вмешивался в происходящее согласно своим представлениям об облике Лондона, привлекательным для сил правопорядка и для всех, желавших чуточку ограничить насилие.

Он умел завоевывать сердца и умы. По контрасту с Тату, безжалостным новатором в сфере жестокости, ценившим этикет и пристойность лишь потому, что их попрание вызывало шок, Гризамент уважал традиции скрытого от глаз Лондона. В своих соратниках он поощрял добродетельное поведение и почтение к достойнейшим людям города.

Он играл, легко, но не в шутку, с ложными воспоминаниями потаенного Лондона. Прошло очень много времени с тех пор, как здесь водились самые невероятные обитатели бестиария, если они вообще существовали, — но вместо того, чтобы пожать плечами и принять как должное этот упадочный ландшафт деградировавшей магии, он снова ввел в моду городских монстропасов. Довольно смехотворные любители, напоминавшие о подлинно волшебном прошлом города среди его ткани — минотавры из палой листвы, мантикоры из мусора, драконы из собачьего дерьма, — стали его войском, помощниками для разных случаев. А с его уходом они снова сделались фольклорными танцорами сверхъестественного мира, не более того.

— Он не то чтобы не мог умереть, если ты вдруг подумал такое, — сказал Дейн. — Бессмертия нет, никто здесь не идиот. Но это было шоком. Когда мы услышали.

Что Гризамент умирает. Он не стал — как многие мелкие полководцы, каким вроде был и он, хоть и очаровывал всех вокруг, — напускать туману. Он обращался с просьбами, взывал о помощи. Искал средство от своего, казалось, дрянного, пустячного, но смертельного расстройства.

«Кто это сделал?» — спрашивали, страдая, его приверженцы, не утешаясь тем, что на самом деле винить вроде было и некого. Только случай и биологию.

— Он очень обогатил некоторых смертистов, — сказал Дейн.

— Смертистов?

— Танатотургов. Они часто у него бывали, маги, противодействующие смерти. Все решили, что он пытался найти выход. Не он первый. Но только это и можно сделать. Однако благодаря этому он познакомился с Бёрн. Та стала его дамой и дала ему немного счастья в последний год или два.

— И?

— Что — и? Умер. Потом — похороны. Кремация, как у викингов. Поразительная вещь, совсем как эти безумные фейерверки. Когда он осознал, что уходит, то от смертистов обратился к пирикам. К Джинну и компании, Анне Джиньер, как-его-там Коулу. Когда загорелся погребальный костер, обработанный магами, он горел совсем не так, как любой другой.

— Ты это видел?

— Мы посылали делегацию. Как и большинство церквей.

Огонь, опалявший во всех направлениях, выжигавший определенные факты, проделывавший дыры в совершенно посторонних для него вещах, впечатляющий, как пышный фейерверк. Близость места церемонии — арендованный зал в безобидном с виду банке или в чем-то подобном — к Пудинг-лейн[47], необычная природа огня и репутация пириков, которые его приготовили, — все наводило на мысль, что это был потайной ход, начиненная магией искра, прожегшая путь в прошлое, на четыреста с лишним лет, к Большому лондонскому пожару. Небольшая дырка для Гризамента, выход из того настоящего, в котором он умирал.

— Чушь, — сказал Дейн. — Да и все равно, в какое бы время он ни перебрался, умирание не покинуло бы его.

Ведь он умер, человек, который только что прислал сообщение.

— Зачем прямо сейчас? — спросил Билли, который шел рядом с Дейном, а не в шаге позади, как сделал бы раньше; они двигались по Дагенему, по улице, полной грязных, заброшенных зданий, где фасады из гофрированного железа встречались почти так же часто, как и кирпичные. — Слушай, Дейн. Почему ты так торопишься? Ради бога!

Он схватил Дейна. Тот вынужден был посмотреть Билли в лицо.

— Я же сказал: он один знает, что мы встречались…

— Он это или не он, ты не знаешь, что происходит. А нам полагается быть тише воды ниже травы. За наши головы назначена награда. Завтра встреча с Вати. Почему не подождать, не поговорить сперва с ним? Ты же сам призывал меня думать, как воин, — настаивал Билли.

Плечи Дейна приподнялись.

— Не говори мне, — сказал он, — что я не воин. Ты-то кто?

— Вот и скажи, кто я, — бросил Билли. Оба изо всех сил старались не повышать голос. Сняв очки, Билли приблизился вплотную к Дейну. — Кто я такой, по-твоему? Ты давно уже не спрашивал о моих снах. Хочешь узнать, что я видел?

Ему ничего не снилось.

— Конечно, нам надо соблюдать осторожность. Но ведь только что воскрес из мертвых один из главных игроков Лондона. Вернулся из ниоткуда. Почему он столько ждал? Чем занимался? И почему хочет поговорить со мной? Нам надо это узнать — и немедленно.

— Может, он никогда и не умирал. Может, это его мы ищем.

— Он был мертв.

— По всему видно, что нет, — сказал Билли, снова надевая очки. Была в этом какая-то неувязка. Как такое могло случиться? — Откуда ты знаешь, что он не хочет тебя убить?

— С какой стати? Я никогда ему не вредил. Работал с его парнями. Команда небольшая, я всех знал. Ему известно, что Тату за нами охотится да еще те двое… Я с ним не ссорился. Да и вообще, мы же замаскированы, — (Билли не удержался от смеха. На них была новая скучная одежда, вот и все, из последнего безопасного дома.) — Вот только с очками придется что-то сделать, выдают с головой.

— Очки не трожь. Если все это время он был рядом и ничего никому не сказал, то… что изменилось теперь? Ты отлучен и никому не можешь сказать, что он все еще жив. Ты скрываешься, как и он.

— Нам надо…

Дейн не был настоящим изгоем. Дважды, трижды он ссылался на своих коллег из числа кракенистов. «Было время, когда Бен занимался тем же, что и я… — говорил он. — Был там один чудик, и мы с ним…» Так или иначе, больше они не были вместе. Билли видел здоровяков на службе — среди кракенистов имелись крепкие ребята. Но существовала разница между набожным богатырем и не понесшим наказания наемным убийцей. Дейн не был стар, но пожил достаточно, чтобы заниматься этим многие годы, а все названные им товарищи принадлежали к прошлому. Что-то случилось с церковью в то время, думал Билли. Упадок? Нельзя изгнать себя из ниоткуда.

Выходили ли тевтические агенты в отставку? Умирали — это конечно. Круг неприсоединившихся коллег вроде Вати и Джейсона, у которых Дейн искал помощи, полудрузей, полуприятелей, — никто из них не разделял спрутопоклонничества, той абсурдной веры, что двигала Дейном. Последний рыцарь спрута, он был одинок. Это открытие связи с другой, реальной силой, с которой его соединяли история и преданность, с силой, внезапно и непредвиденно воскресшей, загнало его в ловушку. Билли оставалось лишь проявлять некоторую осторожность.

На место рандеву они прибыли рано. Это была заправочная станция, закрытая, заколоченная досками, на треугольнике земли между спальными кварталами и дышащими на ладан текстильными фабриками. Колонки исчезли; сквозь бетон, исполосованный шинами, проросла трава.

— Держись ближе, — сказал Дейн.

Над ними нависала эстакада, и, должно быть, их было видно из верхних окон ближайших домов. Билли двигался, как посоветовал Дейн: не скрываясь, будто занимался самым обычным делом. Таков способ маскировки в подобных местах.

Возле угла участка, за останками двигателей, пролегал проход к задним улочкам — поверх низкой стены.

— Для нас это путь отсюда, но для других — путь сюда, так что следи за ним, — велел Дейн. — Будь готов помчаться как ошпаренный.

Свет померк. Дейн не пытался стать невидимым, но выжидал, пока накопится критическая масса темноты, чтобы вынуть свой гарпунный пистолет. Он держал его в опущенной руке. Когда небо стало наконец однородным, темно-серым, сквозь щель в заборе пролезла какая-то женщина и направилась к ним.

— Дейн, — сказала она.

Ей было за сорок; седеющие волосы она зачесывала наверх. Дорогое пальто, юбка, серебряные украшения. Кожаный чемоданчик в руке.

— Это она, Бёрн. — Дейн говорил напористым шепотом. — Та самая, что пришла работать на Гриза, когда тот заболел. Очень любила его. Я не видел ее с тех пор, как он умер.

Дейн нацелил на нее пистолет, держа его у бедра.

— Стойте на месте, — сказал он; женщина уставилась на оружие, не сулившее ничего хорошего. — Оставайтесь там, мисс Бёрн.

В забросанном обломками закутке несколько секунд все молчали. На расстоянии где-то в полмили послышался гудок поезда, и Билли невольно вспомнил об эффекте Доплера.

— Прошу прощения — я слегка нервничаю, — проговорил наконец Дейн. — Немного пугаюсь в последнее время, кое-какие проблемы…

— Сочувствую, — сказала женщина. — Мы слышали, у тебя разногласия с конгрегацией.

— Верно. Да. Спасибо. Спасибо за это. Давно не виделись. Я немного воспрянул, когда ваш босс прислал мне записку.

— Смерть не та, что была раньше, — сказала Бёрн. Она выглядела просто шикарно.

— Так, так, так. Ладно, вы все понимаете, верно? Мы оба знаем, что вы его не возвращали. Со всем уважением: я уверен, что вы хороши в своем деле, но… Этого не можете даже вы или Гризамент. Где он? Не обижайтесь, но я ведь пришел повидаться не с вами.

— Да и он хочет увидеть не столько тебя, Дейн Парнелл, хотя дело имеет отношение к твоему богу…

И женщина указала на Билли.

«Так я и знал», — подумал Билли и не смог понять, откуда явилась эта мысль или что она означает. Он ничего такого не ожидал. Воцарилось молчание. Билли вглядывался в окрестности, в силуэты, проступавшие на фоне блеклых небес.

— Чего хочет ваш хозяин? — спросил Дейн. — Где он? Где он был последние бог знает сколько лет?

— Мы слышали, что Тату пустил по вашему следу всех охотников за головами отсюда до Глазго, пообещав кругленькую сумму, — сказала Бёрн. — Твоя церковь хочет твоей смерти. А если этого мало, то на хвосте у вас еще Госс и Сабби.

— Мы популярны, да. Куда он подевался?

— Послушай, после того дела с Тату все оказалось не так просто, как мы рассчитывали. Не то чтобы не было возможности вернуться. Ему пришлось… Возникли проблемы. А когда стало понятно, что Тату по-прежнему охотится за ним — а это была оплошность, следовало просто убить его, это нам урок, нечего изощряться с местью, — Гризаменту понадобилось… некоторое время. И пространство. Чтобы излечиться. Имей в виду, Дейн: никто не знает, что он жив. Подумай о том, какое это преимущество. Вы чувствовали все это. — Она кивнула на небо. — Заметили, что дела идут не так, как надо. С тех пор, как украли твоего бога. Мистер Харроу, вы были там, в Центре. Это ведь вы обнаружили пропажу. И это не просто так.

Что, опять стекольный скрежет?

— Тату охотится за твоим богом, Дейн Парнелл. Он приближается. Послушай меня. — Голос ее впервые зазвучал настойчиво. — Как ты думаешь, почему последние годы ты ничего не слышал о Гризаменте? Ты сам так сказал. Насколько известно Лондону, он мертв. Это ставит нас в выгодное положение. Никому ничего не говори, иначе оно перестанет быть выгодным. Мы оба знаем, что Тату не должен заполучить кракена.

— А где кракен? — спросил Билли.

— Да, где он? — поддакнул Дейн, не оборачиваясь. — Билли думал, может, это вы его забрали.

— Зачем нам твой бог? — возразила Бёрн. — Нам нужно только, чтобы он не достался Тату. Мы не знаем, у кого он, Дейн. И это меня тревожит. Никто не должен заполучить источник такого могущества. И уж точно — никто из тех, о ком мы ничего не знаем. Вам не меньше других известно, что происходит, — вам двоим, учитывая, что творится у мистера Харроу в голове. Но мы тоже кое-что знаем. Все мы хотим одного и того же: найти кракена и не позволить Тату подобраться к нему. Мы хотим работать вместе.

— Вот так-так! — сказал наконец Дейн и огляделся. — Черт. Нам надо скрыться из виду, — обратился он к Билли, повернувшись спиной к женщине. — Гризамент уже однажды просил об этом. Прямо здесь. Я отказался.

— Не так, — поправила Бёрн. — В прошлый раз он пытался убедить тебя работать на него. И сейчас сожалеет об этом. Ты — человек кракена. Он это знает, я это знаю, ты сам это знаешь. Не буду скрывать, что нам нужна ваша помощь. А вам — наша. Мы предлагаем партнерство.

Дейн не сводил с нее глаз, пока она не заговорила снова:

— Происходит слишком много всего, Дейн. Ангелы берут и бродят. Надо узнать почему.

Дейн подался назад, по-прежнему глядя на Бёрн, и шепнул Билли:

— Если это не вранье, то дело стоящее. Работать с Гризаментом? Стоит задуматься над таким предложением.

— Мы даже не знаем, Гризамент ли это, — медленно проговорил Билли.

Дейн кивнул.

— Послушайте, — сказал он громче. — Все это очень лестно, но я еще даже не видел вашего босса. Мы не можем принимать такое решение с ходу.

«Мы», — с удовлетворением подумал Билли.

— Уж не собираешься ли ты поговорить о шарманщиках и обезьянках? — спросила Бёрн.

— Называйте это как угодно, — сказал Дейн. — Как такое случилось? Он в самом деле был болен.

— Разве?

— Где же он в таком случае? Почему исчез на все это время?

— Он сюда не придет, — осторожно сказала женщина. — Никак нельзя, чтобы он…

— Что ж, тогда у нас все.

— Может, позволишь мне закончить? Это не значит, что с ним невозможно поговорить.

— Что, есть какая-то безопасная линия?

— Есть разные способы. — Она достала ручку и бумагу. — Каналы. Ну, говори с ним.

Бёрн поднесла ручку к бумаге. Дейн шагнул ближе, по-прежнему целясь в нее гарпуном. Она принялась писать, смотря Дейну в глаза.

Привет, вывела она. Буквы были такими же, как на бумажном самолетике, — маленькие, с завитками, темно-серые. Сколько лет, сколько зим.

— Спрашивай у него, что хочешь, — предложила Бёрн.

— Где он? — спросил Билли.

— Это его почерк, — сказал Дейн.

— Вряд ли это что-то доказывает, — возразил Билли.

— Где ты? — спросил Дейн у бумаги.

Неподалеку, не глядя написала Бёрн.

Билли моргал, глядя на эту странную штуку, на магию дистанционного письма.

— Это ничего не доказывает, — шепнул он Дейну.

— Слышал, что ты умер, — сказал Дейн. Ручка не шевельнулась. — Когда мы были здесь в прошлый раз, ты предлагал работать на тебя. Помнишь?

Да.

— Я сказал, что нет, не могу, и задал тебе вопрос. Помнишь? Что я спросил? Последние мои слова перед тем, как уйти?

Рука Бёрн зависла над бумагой, затем стала выводить буквы.

Сказал, что никогда не покинешь церковь, написала она. Сказал: «Я знаю, кто меня создал. Знаешь ли ты, кто создал тебя?»

— Это он, — тихо обратился Дейн к Билли. — Этого больше никто не знал.

Город прервал молчание кашлем автомобиля, словно оно показалось ему неловким.

Из-за чего ты порвал с церковью?

— Не сошлись во мнениях.

Тебе нужен твой кракен.

— Мертвый и разложившийся? Зачем, по-твоему, он мне нужен?

Потому что ты не Тату.

— Что именно вы предлагаете? — поинтересовался Билли. Дейн уставился на него.

Мы можем его найти. — Бёрн не опускала взгляда, взирая на разбросанные в беспорядке звезды: остатки чего-то. — Кто бы им ни завладел, у него есть планы. Никто не берет такие вещи, не имея плана. Бессмысленно. Харроу, ты знаешь больше, чем тебе кажется. — Бёрн нарисовала стрелку, указывающую на него. Гризамент, где бы он ни был, изнывал по темному пророческому дару Билли.

— Билли, нам надо это обдумать, — сказал Дейн.

— Что ж, это не Тату, — вполголоса ответил тот. — Я предпочитаю того, кто не пытается меня убить, тому, кто пытается. Такое вот у меня правило, такая странность. Но…

— Что?

— Мы слишком многого не знаем.

Дейн помедлил. Потом кивнул.

— Завтра мы встречаемся с Вати. Давай поговорим с ним об этом. У него могут быть новости — ты же знаешь, что он разбирается с этим дерьмом.

Билли, внезапно и очень остро, почувствовал себя так, словно находился под водой.

— Гризамент, — произнес Дейн, — нам надо подумать.

— Вот как, — сказала Бёрн и перевела взгляд с неба на Дейна, меж тем как ее рука вывела: Объединяйтесь с нами тотчас.

— Без обид. На нашем месте ты бы сделал то же самое. Мы на одной стороне. Нам просто надо подумать.

Рука Бёрн задвигалась над бумагой, но что-то случилось с чернилами. Поджав губы, она попробовала снова, наконец написала что-то, прочла это, потом достала новую ручку и вывела другим почерком адрес почтового ящика, после чего вручила листок Дейну.

— Пришли нам словечко, — сказала она. — Но только быстро, иначе мы решим, что ты отказался. Посмотри на эту чертову луну. — (Билли посмотрел на осколок луны. Из-за своих кратеров и контуров она выглядела червивой.) — Что-то надвигается.

Глава 38

Той ночью Билли наконец приснился сон. До этого он из-за отсутствия сновидческих прозрений испытывал неотчетливое чувство вины. И вот увидел сон, достойный называться этим именем, а не смутные ощущения ласковой тьмы, прохлады, мерцаний, тяжести, неподвижности и химического зловония, которые обычно наполняли по ночам его голову.

Он мчался над каким-то городом, одним духом перемахивая через высокие здания, делая плавательные движения, чтобы пронестись в воздухе над небоскребами. На нем была яркая одежда.

— Стой! — крикнул он кому-то, выползавшему через разбитое окно из большого склада, где сверкали огни полицейских машин, а дым от пожара поднимался клубами, словно темная жидкость в воде.

Коллингсвуд, молодая полицейская ведьма, курила, прислонясь к стене, и не глядела на место преступления у себя за спиной, а вместо этого иронически и терпеливо наблюдая за спуском Билли. Она указала на путь, которым он явился, затем ткнула пальцем в другую сторону, назад, при этом не оглянувшись.

Билли ловко пробрался туда. Позади Коллингсвуд он увидел робота-колдуна, вдохновителя возмездия, и почувствовал солнечное тепло, зная, что сейчас придет его товарищ. Он ожидал, что из-за здания появятся мускулистые руки, щупальца, обтянутые лайкрой, — верный подручный, скрытый под своей маской.

Но что-то было не так. Он услышал грохот, но не было ни разворачивающихся рук с присосками, ни хватающих канатов-конечностей, ни огромных, как у собаки из «Огнива», глаз. Вместо этого показалась бутыль. Позади врага. Стекло ее было темным. Пробка — старой, притершейся, не желавшей выходить. И он вдруг с каким-то облегчением понял, что это не его подручный, это он — подручный этой бутыли.

Проснувшись, Билли испытал вину другого рода — из-за вульгарности своих снов. Он чувствовал, что разъяренная вселенная сообщает ему свое оскорбительно-ясное прорицание, которое до него попросту не доходит.

— Что происходит, когда человек умирает? — спросил Билли.

— То есть что об этом говорил мой дед? — отозвался Дейн. — Если ты при жизни был хорошим, то можешь вернуться в шкуре какого-нибудь бога.

Хроматофор, клетка, изливающая цвет. Значит, кракены проявляют эмоции, напрягая своих мертвых почитателей. Дейн никогда не рассказывал историй о тонущих островах, что так беспокоили викингов.

Город Билли и Дейн пересекли со всеми предосторожностями, которые могли измыслить, рассыпая неверные магические указания, оставляя противодействующий след из крошек — метафизических, а не хлебных. Пересекши ограду кладбища, где была назначена встреча, Билли немного расслабился. Он шагал меж рядами надгробий. Спокойствие его, как он понимал, почти не имело под собой оснований: те, кто за ними охотился, будут продолжать свое дело среди мертвых с такой же легкостью, как и среди живых.

— Дейн. Билли. — Вати обратился к ним из каменного ангела. — Уверены, что не привели хвоста?

— Отвяжись, Вати, — добродушно сказал Дейн. — Как забастовка?

— Боремся. — Вати кружил в промежутке среди неухоженных могил, говоря то из одного, то из другого, то из третьего каменного лица. — Если честно, у нас большие проблемы. На меня напали.

— Что? — воскликнул Дейн, встревоженно шагнув к изваянию, где предположительно помещался собеседник. — И как ты? Кто напал? Как?

— Я в порядке. Едва было не схватили, но теперь все позади. Кто-то из полиции. Чуть меня не скрутил, но я разобрался. Хорошо в этом одно: я кое-что узнал. Он вроде как истекал сам из себя, вот.

Билли медленно поворачивался, оглядывая всех ангелов.

— Ко всем нам пришли визитеры, — сказал Дейн. — Помнишь Бёрн?

— Советницу Гризамента? А что с ней?

— Мы видели ее, Вати. — (Листья плюща и нависающих деревьев внезапно глухо зашумели.) — Гризамент жив.

Облака помчались по небу, словно получив срочный вызов. Билли услыхал, как в траве прошелестело какое-то мелкое животное.

— Вы его видели?

— Мы с ним говорили. Это он, Вати. Хочет работать с нами. Чтобы найти кракена.

Рядом с могилами послышались и другие шорохи.

— Что вы ему сказали?

— Что нам надо подумать.

— И что же вы думаете? — Через несколько секунд молчания Вати заговорил из весьма слащавого ангелочка. — Билли, что ты думаешь?

— Я? — Билли прочистил горло. — Не знаю.

— Нам нужна вся помощь, которую только можно получить, — осторожно сказал Дейн.

— Да, но… — начал Билли. Его самого изумило, как напористо звучит его голос. — Вы считаете, что я обладаю знаниями, о которых и сам не подозреваю, верно? Что ж, не знаю почему, но мне это не нравится. Понятно?

— Этим не стоит пренебрегать, — сказал наконец Вати. — Слушайте. Имею кое-что вам сообщить. Помните тот список переносчиков, которые предположительно могли умыкнуть кракена? Я все его просматриваю. — В тот день голос Вати был тонким и холодным, как мрамор. — Саймон, Айкан, парочка других, помните? Все они жидковаты для подозреваемых: мы слышали, что они собой представляют, на кого работают, в чем хороши, а в чем нет, все такое. Если как следует подумать, можно штаны прозакладывать, что любой, кому ведомо о кракене, знает о них то же самое и тоже их ищет. Мы слышали от старого соседа Айкана, что копы пытались его найти. Только они заблуждаются. Саймон — вот кто темная лошадка.

— Саймон Шоу не при делах, — заметил Дейн.

— Да, он завязал — в том-то и дело, — сказал Вати. — Я поразмыслил насчет методов. Ребекка пользуется кротовинами, но ей нужен источник энергии, а он оставляет взбаламученные частицы. Ты говорил, полиция ничего не нашла?

— Не знаю, что именно они искали, — ответил Билли. — Но говорили, что нет никаких признаков хоть чего-то.

— Верно, — сказал Вати из Мадонны. — Айкан пользуется могучим методом Тай-аль-Ард…

— Только этим видом телепортации я бы и воспользовался, — сказал Дейн.

— Не собираюсь тебя упрекать. Но даже если бы он смог передвинуть нечто столь огромное, как кракен, кое-кто из ирфанов почувствовал бы. Ты говоришь, Саймона на сцене не было. Но дело вот в чем: у него таки есть фамильяр.

— Я не знал.

— Сказать по правде, и я тоже, пока один из наших активистов мне не напомнил. Этот дух не таков, как большинство фамильяров. Саймон следил, чтобы тот платил взносы, — годился дух на немногое, но сколько-то энергии нам отчислял. Хозяин относился к нему неплохо. Любил гаденыша. У нас должно было сохраняться соединение с ним, однако никто не чувствовал канала. Мне пришлось заняться его поисками. Не знаю, как долго он где-то ошивался. В конце концов нашел бедолагу на свалке. Он здесь лишь потому, что доверяет мне.

А какой же фамильяр ему не доверял?

— Здесь? — спросил Билли. — Прямо здесь? — (Статуя свистнула. Из-под тощего куста неподалеку снова послышалось шуршание.) — Господи, что за чертовщина?

Среди окурков и остатков еды посапывал, хныкал и лопотал комок струпьев и спутанных волос, размером примерно с ладонь. Определенных черт у него не было — сплошная мешанина грязи и изъязвленной плоти.

— Это еще что? — изумился Дейн.

— Саймон заказал его с нуля, — объяснил Вати. — Это его запекшаяся кровь. Его струпья. Их соединили жизнетворной глиной. Шерсть взята у ветеринара: здесь и собачья, и кошачья, и чья угодно.

У создания не было ни глаз, ни видимого рта.

— Ну и какой прок от этого комка шерсти? — спросил Дейн.

— Никакого, — сказал Вати. — Он совсем не смышлен, так, пустячный охранник, без способностей к магическим фокусам. Но тем не менее Саймон его сделал, и там есть его собственные части, — значит, между ними имеется какой-никакой канал. Не очень явный, но почувствовать можно. Не знаю, что именно, но что-то испугало Саймона пару лет назад, и очень сильно: он отошел от дел. И, судя по настроению этого моего братца, не так давно произошло что-то еще. Знаете, за каким занятием мы его застукали? — Существо задрожало, и Вати снова издал успокоительный звук. — Он собирал еду — наматывал ее на себя, чтобы утащить. По-моему, для Саймона. Думаю, он немало дней совершал вылазки, чтобы раздобыть съестного и приволочь хозяину. Скорее всего, он действовал по собственному почину.

— Зачем Саймону этакое чудо-юдо? — спросил Дейн, не сводя глаз с жалкого и потрепанного фамильяра.

— Ну как же, — ответил Вати-статуя. — Ты же знаешь, как привык одеваться Саймон. Дейн, ты что, никогда телик не смотришь?

— И как же он одевался? — спросил Билли.

— В бутафорскую форму, — сказал Вати. — С маленьким значком на груди.

В голосе его сквозило лукавство.

— Какое это имеет значение? — осведомился Дейн.

— Нет, — сказал вдруг Билли, не сводя глаз с причудливого существа. — Ты просто водишь нас за нос.

— В точку, — подтвердил Вати. — Ты усек.

— Что? — сказал Дейн, глядя то на статую, то на Билли. — О чем вы?

Постоянно приходится слышать, объяснял Билли Дейну — и как же приятно ему было что-то объяснять Дейну, — о влиянии научно-фантастического чтива на подлинную науку. До нас доходят смущенно-гордые признания в том, что для большинства ученых источником вдохновения служит всякий визионерский вздор, которым они увлекались в юности. Специалисты по спутникам кивают на Артура Кларка, а биологов на их поприще заманивают невро- и нанотехнологические грезы авторов небылиц. А главное, тягостное проникновение в космос, изображенное Родденберри[48], вызвало стремительный рост количества юных физиков, пытающихся воспроизвести репликаторы, трикордеры, фазеры и кабины нуль-транспортировки.

Но это касалось не только точных наук. На той же почве взрастали и другие специалисты. Социологи всемирной Сети рылись в старых измышлениях. Философы, благодарные торговцам альтернативной реальностью, крали у них понятие о множественности миров. И — большая часть людей не ведала об этом — придуманное будущее стало зародышем воззрений целого поколения лондонских магов, которые не меньше физиков жаждали подражать своим фаворитам. Наряду с техноязычеством и магией хаоса, кроулианством и помпезным друидизмом появились кузнецы реальности, принадлежащие к телевизионному поколению.

Что обидно, большинство магов вдохновлялись не фэнтези, не «Баффи», не «Энджелом», не «Американской готикой» и не «Сверхъестественным»[49]. Предпочтение отдавалось научной фантастике. Путешествия во времени исключались, во вселенной не было фиксированных линий, но чародействующие поклонники «Доктора Кто»[50] изготовляли нетрадиционные волшебные палочки, отвергнув ивовые прутья ради тщательно обточенных металлических стержней, которые называли акустическими отвертками. Прорицатели, увлеченные «Семеркой Блейка»[51], называли себя «детьми Орака». Четвертая по могуществу женщина-оборотень в Лондоне официально поменяла свое имя на Майя, а фамилию — на Космос: 1999[52].

Среди волшебников имелись и приверженцы более изысканных творений, кого не оставляли равнодушными «Звездные копы»; были и окультуренные некроманты, подсевшие на «Лексс», а вот поколение помоложе называло себя в честь героев сериала «На краю Вселенной» и «Галактики» (римейка, разумеется).

Но наиболее популярной оставалась классика, а самой матерой классикой среди магов, так же как и у специалистов НАСА, считался «Звездный путь»[53].

— Саймоновского фамильяра, — сказал Вати, — зовут Трибблом[54].

Глава 39

— Само собой, я смотрел «Звездный путь». Но что это за чертов триббл такой, понятия не имею, — признался Дейн.

Они проходили рядом с Лондонским мостом. По последнему известному адресу Саймона вот уже несколько месяцев никто не появлялся. Они вели охоту.

— Ну, в общем, одна из тех штуковин, — сказал Билли.

На нем опять был дурацкий студенческий прикид, слишком молодежного стиля. Он заглянул в пластиковый пакет, который держал в руке. В пакете исходил дрожью Триббл. Они шли мимо фигурок на краю шиферных крыш, мимо гипсовых статуэток в нишах зданий, мимо дурно одетых манекенов. Из всех них по очереди раздавался шепот Вати, утешавший Триббла, помогавший сохранять спокойствие этому не-животному.

— Ты уверен, что мы идем верной дорогой? — спросил Билли.

— Нет, — отозвался Вати. — Я пытаюсь отследить обратный канал. Думаю, он ведет куда-то сюда. На близком расстоянии я его почувствую.

— Так при чем здесь этот чертов триббл? — поинтересовался Дейн.

— Как раз об этом я пытаюсь тебе рассказать. — Слова Вати легкими дуновениями вылетали из всех статуй. — Саймон совершенно помешался на этом дурацком сериале. Посещал фанатские сборища, обзавелся коллекцией, фигурками, всей этой чепухой. И через день надевал эту идиотскую форму.

— Ну и? — сказал Дейн. — Он, стало быть, талантлив, сколотил деньжат и растранжирил их на финтифлюшки. Транслятор, вырядившийся под долбаного мистера Спока.

— Скотти, — поправил Дейна Билли, глядя на него поверх очков, в старомодной учительской манере. — Спок ничего не транслировал.

— Что-что? Ладно. Слушай, Билли, телепортировать можно разными способами. Сворачивать пространство, например. — Дейн с хлопком соединил ладони. — Вот так две области, далекие друг от друга, могут на мгновение соприкоснуться. Но Саймон этим не занимается. Он транслятор. Дезинтегрирует все, что угодно, и транслирует частицы в другое место, где соединяет их в прежнем порядке.

— А не было ли недавно аукциона, где продавались экспонаты из «Звездного пути»? — спросил Билли. — Пару месяцев назад? На «Кристи» или где-то еще? Кажется, припоминаю… Там все аукционисты были в такой форме. Продали модель звездного корабля за миллион фунтов или около того.

Дейн наполовину закрыл глаза.

— Слышу звоночек, — сказал он.

— Ощущаю что-то странное, — сказал Вати из обшарпанной каменной собаки. — Думаю, он хочет, чтобы мы свернули налево.

— Мы ходим по кругу, — заметил Билли.

Они замедлили шаг. Уже трижды обошли они высотный жилой дом, двигаясь вокруг неухоженной бетонной башни по замкнутой траектории, словно та была солнцем. Попадались прохожие, но никто не обращал на странных путников особого внимания.

— Он хочет провести нас туда, — сказал Билли, — но боится.

— Хорошо, ждите здесь, — возвестил Вати из пластиковой совы — пугала для птиц на крыше аптеки. — Я гляну, что да как.

Вати перенесся в уютно-крошечную пластмассовую Деву Марию на приборном щитке, затем на кладбище, в надгробного ангела, и осмотрелся сквозь его загаженные птицами глаза. Перепрыгивания к основанию башни — резкие рывки, — и вот Вати уже озирал здание из лошади на детской площадке.

В некоторых квартирах, как ощущал он, имелись фамильяры. Все состояли в профсоюзе. Двое участвовали в забастовке; третий — кто это? а, попугай — по-прежнему работал: ему отчего-то дали на это разрешение. Трое членов профсоюза были удивлены, почувствовав присутствие своего руководителя. Вати простерся наружу и на нижнем этаже нашел детскую куклу. У него заняло несколько мгновений, чтобы оглядеться из миниатюрной Барби, найти в соседней квартире терракотовую даму, снова перепрыгнуть, снова оглядеться и, не обнаружив ничего интересного, перейти в китайскую пастушку на каминной полке в еще одной квартире.

Он скользил из фигурки в фигурку. Мгновения осознания себя в статуэтках образовывали своего рода облако. Он пронзил этажи, переносясь из одной резной куколки в другую, — то были безвкусные древние сувениры, которые пялились, совокуплялись, ели, читали, спали, смеялись, сражались, были заняты человеческими мелочами, которые совершенно не интересовали Вати.

В трех этажах от крыши он развернул свое сознание в пластиковой фигуре капитана Кирка, почувствовав швы, оставшиеся от литейной формы, шарниры крошечных конечностей и грубо намалеванную форму Звездного флота. Затем Вати всмотрелся в разоренную квартиру. Не прошло и минуты, как он вернулся вниз, в сувенирного трубочиста со встроенным будильником. Безделушка стояла в витрине того магазина, рядом с которым переминались с ноги на ногу Билли и Дейн.

— Эй, — окликнул их Вати.

Эти часы, подумал Билли, орут так громко, что каждый, обладающий малейшей чувствительностью, все сразу поймет. Он уставился на Вати. А ведь совсем недавно я был парнем, который просто работал в музее.

— Третий этаж от крыши. Ступайте.

— Погоди, — сказал Дейн. — Он там? С ним все нормально?

— Лучше сам посмотри.

— Боже, — прошептал Билли, — какая вонь.

— Я предупреждал, — сказал Вати.

Дейн держал его в вытянутых руках, как оружие. Вати помещался в разодранной игрушке «Заряженная Ранга», которую они прихватили с собой.

Шторы были задернуты. Зловоние исходило от гниющей пищи, грязной одежды, немытых полов. Комнаты были забросаны плесневеющим мусором. Виднелись следы тараканов, мышей и крыс. Триббл всхлипывал. Это смехотворное существо выкарабкалось из пакета и то ли перекатилось, то ли перетекло в гостиную. Оттуда доносились какие-то звуки.

— Что, еще? — донесся взвинченный до предела голос. — Нет, не может быть, я же объяснил, или вы объяснили, вас всех больше нет, ведь так, то есть нас, правда? Триббл, Триббл? Ты ведь не можешь говорить, верно?

— Это он, — подтвердил Дейн, вытаскивая свой гарпунный пистолет. — Саймон.

— Боже, — вырвалось у Билли.

На всех горизонтальных поверхностях красовались штуковины, связанные со «Звездным путем»: модели «Энтерпрайза»; пластиковые Споки, еще более бесстрастные, чем персонаж в фильме. На стенах — клингонское оружие, на полках — пластиковые фазеры и коммуникаторы.

Когда они вошли в гостиную, на них уставился напоминающий привидение Саймон, который сидел на диване, держа Триббла. Лицо его, бледное и изможденное, покрывали струпья. Форма, такая же, как у героев сериала, была настолько грязной, что знак отличия выглядел пятном среди множества других.

— Думал, вы тоже из их числа, — сказал он.

Его окружали, опутывали, окольцовывали шепчущиеся фигуры, созданные из темного света: они то вплывали в пределы видимости, то исчезали, входили в его тело и выходили обратно, таяли, угасали. Фигуры кружили по комнате, ворчали и ухали, производили слабую лунатическую имитацию речи. Каждая из них выглядела в точности как Саймон. Каждая из них была им, и все смотрели на него с ненавистью.

— Что случилось, Саймон? — спросил Дейн и хлестнул рукой по воздуху, разгоняя тени, словно то были тучи мошкары или дурные запахи; фигуры не обратили на это внимания, продолжая свою жестокую осаду. — Что произошло?

— Он пропал, — сказал Вати. — Совсем пропал. — Возбужденный, он переносился из одной игрушки в другую, произнося по нескольку слов из каждой. — Представьте, каково… заниматься этим… все время… каждый день… и каждую ночь. Он пропал.

— Нам нужен экзорцист, — объяснил Дейн.

— Я знал, что это гиблое дело, — сказал Саймон, уклоняясь от злобных призраков самого себя. — Уже начал чувствовать их в материальном потоке. Но всегда остается одно последнее дело. — Подняв палец, он изобразил выстрел; несколько фигур безрадостно-насмешливо передразнили его, выстрелив в ответ. — Не мог отказаться. И это, господи, стало реальным.

— Вот о чем я говорил, — сказал Билли.

Среди разбросанных романов, действие которых разворачивалось в той самой, излюбленной вселенной, стояла коробка, до сих пор завернутая в бумагу и обвязанная бечевкой. В ней обнаружились большая книга и еще один фазер. Книга представляла собой каталог аукциона, очень дорогой распродажи товаров, связанных со «Звездным путем». У модели корабля «Энтерпрайз» — собственно говоря, «Следующего поколения» — стартовая цена составляла двести тысяч долларов. Имелись в наличии форма, мебель, снаряжение — в основном из времен командования Пикара. Была и атрибутика из соответствующих комиксов и игр, а также из первых серий.

Билли нашел в каталоге фазер с дотошным описанием подробностей (фазовый пистолет типа 2 со съемной вставкой типа 1 и т. д.). Стартовая цена была высока — этот реквизит использовался на экране множество раз. Он поднял фазер; полупрозрачные Саймоны посмотрели на оружие с яростью и завистью. Под фазером обнаружилась карточка с надписью: «По договоренности».

Пистолет оказался на удивление тяжелым. Билли повертел его так и сяк, выставил перед собой и нажал на спуск.

Раздался звук, странно и мгновенно узнаваемый, телевизионный — этакая помесь высокого по тону шипения и комариного писка. Билли ощутил жар и увидел вспышку. Луч из частиц какого-то невозможного вида вырвался из бессмысленного оружия, опалил воздух и со скоростью света устремился в стену. Дейн вскрикнул и подпрыгнул, а духи-Саймоны заорали.

Билли уставился на штуковину у себя в руке, на прожженную стену. Эта дурацкая, игрушечная с виду горстка металла и пластика стреляла, как настоящий фазер.

— Ладно, — сказал Дейн, после того как на протяжении часа с лишним они выслушивали фразы Саймона, испускаемые для защиты от окружающих его Саймонов. — Что мы выяснили?

— Кто они такие? Эти двойники? — спросил Билли.

— Вот почему я ни за что не стану перемещаться таким способом, — сказал Дейн. — Ни за что. Если речь о камне, одежде, вообще о чем-то неживом, то кому какая разница? Но взять что-то живое и так с ним обойтись? Транслировать его? Происходит вот что: человек распадается на частицы, потом эти частицы снова собираются вместе и оживают. Но человек-то умирает. Понимаешь? Он мертв. А человек на другом конце только думает, что он тот же самый. Но он не тот же. Он только что появился на свет. Он обладает памятью другого, но при этом он новорожденный. На этом «Энтерпрайзе» люди постоянно убивают себя и замещают себя клонами умерших. Прямо-таки пляска смерти. Корабль, заполненный ксерокопиями умерших.

— Так что, Саймон из-за этого перестал работать? — спросил Билли.

— Может, он знал, что это его до добра не доведет. Он нервничал из-за чего-то. Но потом вернулся и проделал это снова. Работа меж тем огромная. — Дейн покивал. — Кракен. Саймон из-за этого надорвался. Знаешь, сколько лет провел он, транслируясь куда-нибудь и обратно, «добывая координаты», транслируясь назад вместе с товаром? Понимаешь, о чем я? Знаешь, сколько раз он умирал? Почти столько же, сколько этот долбаный Джеймс Кирк. Тот, кто сидит сейчас там, родился из ничего несколько дней назад, когда увел кракена. И на этот раз, когда он прибыл, его поджидали все те Саймоны, что умерли раньше и были сброшены со счета. Они хотят ему отомстить. Кто убивал Саймонов Шоу? Саймон Шоу, вот кто. Снова и снова.

— Вряд ли это справедливо, — заметил Билли. — Он — единственный из всей этой братии, кто никого не убивал; он только что здесь появился. Это они убивали друг друга.

— Да, — сказал Дейн. — Но он единственный живой среди них, а их гневу надо куда-то выплеснуться. Логика им не очень-то присуща. Вот почему Саймона осаждают Саймоны. Бедолага.

— Ага, — согласился Билли. — Так зачем он это сделал? — Он указал на фазер, на каталог, на записку. — Кто-то подрядил его. Начинается один из крупнейших аукционов по продаже атрибутики из «Пути», Саймону ничего не достается, и кто-то подкатывает к нему с предложением, от которого не отказываются, и нанимает. С этим пистолетом что-то сделали.

Дейн кивнул.

— Наняли какого-то мага. Магический оформитель обработал пистолет так, что он стал настоящим.

— Что ему было делать? — проговорил Билли. — Отказаться от единственного в мире работающего фазера? Ему сказали: просто перенесешь одну вещь. Так кто-то же написал эту записку? Саймону не нужен был гигантский спрут. Те, кто помахивал перед ним пистолетом, и есть наши таинственные игроки. Они и заполучили твоего бога.

Часть третья

ЛОНДОНМАНТИЯ

Глава 40

Билли неотрывно смотрел на разгневанных мертвых Саймонов. Чувствовал ли Саймон вину, которую они на него возлагали, ощущал ли свою ответственность за бесчисленные непреднамеренные самоубийства? Вот оригинальный грех.

Вати наконец вернулся в статуэтку аргелианской танцовщицы.

— Откройте дверь, — велел он.

Снаружи ждала встревоженная женщина с перекрученным бараньим рогом в руках.

— Дейн, — сказала она, войдя. — Боже всемогущий, что здесь такое?

— Мо — лучшая из тех, кого я знаю, — сказал Вати. — И никто не знает ее саму…

— Вы экзорцист? — спросил Билли.

Женщина выкатила глаза.

— Она — раввин, идиот, — пояснил Вати. — Так или иначе, Саймон ничего бы не смог поделать.

— Множественные одержания мне, конечно, доводилось видеть, — сказала Мо. — Но никогда… Боже всемогущий, все они — он. — Женщина прошла сквозь призрачную корону и стала тихонько переговариваться с Саймоном. — Могу кое-что попробовать, — сказала она во всеуслышание. — Но для этого придется отвести его в храм. — Она потрясла шофаром. — Одной этой штукой не обойтись.

Стемнело рано, мрак был полон огней и детских криков. Вати — подвижная стража — кружил по фигурам в радиусе мили. Дейн, Билли и Мо наблюдали за тем, как злобно стонут преследователи Саймона.

— Нам надо уходить, — заявил вдруг Вати из фигурки Маккоя высотой в фут.

— Слишком рано, — возразил Дейн. — Еще даже полуночи нет…

— Сейчас же! — сказал Вати. — Они идут.

— О ком это ты?..

— Господи, Дейн! Шевелись! Госс и чертов Сабби!

И все зашевелились.

— Тату рассудил так же, как и мы, — говорил Вати, когда они хватали свои пожитки и стаскивали с дивана беднягу Саймона, окруженного облаком призраков. — Он выследил Саймона. Его рукоголовые направляются сюда. А с ними Госс и Сабби. Некоторые поднимаются по парадной лестнице. Остальные рыщут поблизости. Госс и Сабби — поблизости.

— Есть другой выход? — спросил Дейн.

Вати исчез, вернулся.

— Если и есть, возле него нет статуй.

— Должен быть выход сзади, — сказал Билли. — Пожарная лестница.

— Возьми какую-нибудь фигурку, — сказал Вати. — Я отманю от вас Госса и Сабби.

— Подожди, — попросил Дейн, но Вати уже исчез.

Билли взял фазер, аукционный каталог и пластмассового Кирка. В коридоре никого не было. Дейн торопливо повел их за собой, огибая углы. Мо и Билли тащили Саймона в одеяле, которое не полностью скрывало его мучителей. Послышался звук приближающегося лифта. Дейн поднял свой гарпунный пистолет, жестом понуждая Билли и Мо двигаться дальше.

— Спускайтесь, — сказал он, указывая на пожарную лестницу. — Мо, не попадись им на глаза. Билли, сделай так, чтобы они ее не увидели.

Он побежал к лифту.

— Уф-уф-уф, а, Сабби?

Госс бежал трусцой — не очень быстро — и комично-преувеличенно покачивал головой. Позади него топал Сабби, неосознанно вторя его движениям.

— Остальные медведи как раз над ручьем, — сказал Госс. — Как только пройдем по волшебному мосту, вдоволь полакомимся медом. Уф-уф-уф!

Между ними и основанием башни оставалось два-три поворота. Госс окинул взглядом темную улицу по всей ее длине. На перекрестке с тупиковым переулком стояло несколько обшарпанных мусорных баков. Под сильным порывом ветра из одного бака вывалился полный мусора мешок, а сами баки закачались, стукаясь друг о друга, будто пытались укрыться от взора Госса.

— Помнишь, что было, когда Милый Мишка и Мишка-Пышка пришли домой с гостинцами от Принцессы цветов? — сказал Госс, сжал кулаки, разжал, улыбнулся, аккуратно обнажив зубы, и куснул воздух; Сабби смотрел на него как завороженный.

— Билли, подвинься.

При этих, едва слышных, словах Госс остановился.

— Закрой его, Дейн.

Шепчущиеся лондонские голоса. Они доносились прямо с обочины улицы, с одного из темных участков, которые к ней примыкали.

— Он неподалеку, — произнес чей-то голос.

И где-то дальше послышался ответ:

— Ш-ш-ш!

— Сабби, Сабби, Сабби, — шепотом сказал Госс. — Постарайся изо всех сил, чтобы колокольчики у тебя на шлепанцах не звенели. Спарклхорс и Старпинк сумели пролезть мимо всех скатов и скрыться из Яблочного дворца, но если мы будем действовать тихо, как крошки гоблины, то застанем их врасплох, а потом все вместе повеселимся на лугу Счастливых Змеев.

Он приложил палец к губам и крадучись перебрался с главной улицы в переулок, откуда доносились голоса. Сабби, тоже на цыпочках, последовал за ним в тень, где кто-то негромко переговаривался.

Двери лифта открылись, и Билли, оглянувшись с пожарной лестницы, увидел троих неизвестных в черной одежде и мотоциклетных шлемах. Дейн держал оружие наготове. Последовал удар.

— Спускайтесь, — сказал Вати-Кирк из кармана Билли.

Дейн, не оборачиваясь, тоже сказал:

— Спускайтесь.

Билли и Мо потащили Саймона вниз по лестнице.

— Что насчет Дейна? — раз за разом повторял Билли. Но Вати опять исчез.

Чтобы спуститься, надо было преодолеть множество этажей. Один только адреналин не давал Мо и Билли свалиться под тяжестью Саймона. Над собой они слышали звуки потасовки, приглушенные стенами. По коже Билли пробегали ужасные мурашки — это мучители Саймона прошмыгивали сквозь него. Когда наконец они достигли цокольного этажа, Билли задыхался, его чуть не рвало.

— Черт, не останавливайтесь здесь, — сказал маленький Кирк из его кармана. — Шевелитесь.

Случайный человек, стоявший у своей входной двери, уставился на призраков Саймона в недоумении — настолько сильном, что даже не испытал страха. Билли и Мо устремились к шахте лифта и дальше — к двери на улицу, но та открылась, впустив двоих подручных Тату в сером камуфляже и шлемах с темным стеклом. Они потянулись за оружием.

Мо вскрикнула и вскинула руки. Билли встал перед нею и выстрелил из фазера. Он не паниковал и даже успел отметить про себя, что он очень спокоен, что поднимает оружие и нажимает на спуск.

Отдачи не было. Последовал все тот же китчевый звук; луч света ударил в грудную клетку ближайшего из противников, прошел через тело, вырвался яркой вспышкой, и тот отлетел назад. Второй бежал к Билли искусными зигзагами. Билли выстрелил в него несколько раз, промахиваясь и опаливая стены.

Мо кричала. Билли выбросил вперед руку. Человек резко остановился, точно врезался в препятствие. Его откинуло нечто невидимое. С явственным стуком шлем его воткнулся ни во что.

Билли не слышал, как прибыл лифт, как открылись двери. Он лишь видел, как позади человека Тату из лифта появился Дейн и, размахнувшись на манер бейсболиста, обрушил свой разряженный гарпунный пистолет на безликий мотоциклетный шлем. Человек упал, его пистолет, едва касаясь пола, отлетел в сторону, шлем свалился с головы.

Голова оказалась кулаком размером с голову. Этот кулак сжимался и разжимался.

Он раскрылся. Огромная ладонь была развернута в сторону Билли. Когда человек встал на ноги, кулак снова сжался. Дейн сильно ударил по его тыльной стороне. Нападавший снова упал.

— Быстрее, — велел Дейн.

Они побежали извилистым путем к машине Мо и помогли ей уложить дрожащего, изнемогающего от призраков Саймона на заднее сиденье. Триббл фыркнул.

— Ручаться я не могу.

— Посмотри, что сможешь сделать, — сказал Дейн. — Мы тебя разыщем. Они тебя видели?

— Не думаю, — выдавила Мо. — И они меня не знают. Даже если…

Голос ее звучал неуверенно. У нападавших не было глаз.

— Ну, тогда езжай. Езжай. — Дейн постучал по крыше машины, будто отпуская ее.

Когда та отъехала, он стал трогать ручки дверей у автомобилей, припаркованных поблизости, пока благодаря интуиции пальцев не нашел тот, который ему понравился, и не открыл его.

— Кто они такие? — спросил Билли. — Эти люди?

— Рукоголовые? — Дейн завел машину. Позади раздавались крики. — Особая порода. — Он был возбужден. — Есть преимущества. И надо любить драку. Вот бы ты увидел их голыми. Хотя нет, не стоит.

— А как они видят?

Машина уносилась в ночь. Дейн мельком посмотрел на Билли, ухмыльнулся, поерзал на сиденье и помотал головой.

— Господи, Билли. Поражаюсь, как у тебя мозги повернуты.

— Порядок. — Это был Вати, снова внутри Кирка. — Оторвался от Госса и Сабби.

— Ты гений, — обрадовался Дейн. — Как тебе это удалось?

— Помогает умение подделывать голоса. Я на секунду.

Дейн надавил на газ. В левой его руке покачивался гарпунный пистолет.

— Экая дрянь, — сказал он. — Мне никогда не приходилось… Нужно кое-что получше. Это полная ерунда. Мне нужно новое оружие.

Госс стоял столбом и прислушивался.

— Это тупик, понимаешь ли, Сабби, — сказал он. — Ума не приложу, куда подевался Спарклхорс.

— Я скажу тебе, что случилось, — раздался голос из топорно сработанной фигуры на гребне крыши. — Тебя, долбаный психопат, просто поимели, вот и все.

Это донеслось из брошенной у обочины смешной лягушки-ластика. А из ящика под окном, где все растения давно уже умерли, прозвучал голос маленького пластмассового ныряльщика:

— Доброй ночи.

— Так, — сказал Госс в тишине, наступившей после ухода Вати. — Так, принцесса Сабби. Как ты на это смотришь? Что за надувательство!

Они проехали над рекой. Когда между ними и тем ужасным полем битвы оказалась вода, Дейн зарулил за уродливые гаражи у подножия жилой высотки. Здесь было тихо, спокойно. Дейн выключил двигатель. Билли чувствовал, как в этой темноте замедляется биение его сердца, как одна за другой расслабляются мышцы.

— Вот почему надо с ним сотрудничать, — сказал Дейн. — Мы сами с таким вот дерьмом не управимся.

Билли медленно кивнул. Понемногу кивок перешел в отрицательное покачивание головой.

— Это совершенно бессмысленно, — заявил Билли.

Закрыв глаза, он попытался думать, глядя в черноту позади собственных глаз так, словно это была чернота моря, пытаясь проникнуть в нее, ища некоей глубокой интуиции. Но ни до чего не удавалось дотянуться, ничего не ощущалось. Билли вздохнул и в расстройстве побарабанил пальцами по окну. Прикосновение к стеклу остудило кончики пальцев. То, что в нем возникло, было не идеей, но фокусировкой, пониманием, куда следует смотреть. Он открыл глаза.

— Тот парень, — проговорил Билли. — Которого я нашел в бутыли. Какова его роль во всем этом?

— Не знаю, — сказал Дейн. — Как ни печально, мы вообще не знаем, кто он такой.

— Э-э… — вмешался Вати. — Неправда.

— Что? — спросил Дейн у крошечной фигурки.

— Я уже рассказывал. Когда тот якобы полицейский схватил меня, он вроде как истекал частицами информации и прочего, которые перешли в меня. Кажется, я помню чувство… Я знал, кто… — Вати ощупал свои ссадины в поисках информации. — Адлер. Вот как его звали, чудака из бутыли.

— Адлер? — переспросил Дейн. — Эл Адлер?

— Кто он такой? — осведомился Билли. — Кем он был? Другом?

На лице Дейна отразилась целая гамма чувств.

— Не совсем. Я встречался с ним, но никогда… Эл Адлер был просто дешевкой, пока не связался с Гризаментом. — Они с Билли переглянулись. — Эл стал его посредником. Проворачивал для Гриза разные делишки.

— Что с ним случилось после того, как исчез Гризамент?

— Я думал, он упивается до потери пульса или типа того. Он ведь от Гризамента целиком зависел. Я разок с ним столкнулся, сразу после похорон, и мне он показался совсем пропащим. Жаловался на разных типов, с которыми приходилось работать из-за босса, мол, как огорчительно, бла-бла-бла. Полный облом.

— Нет. — Билли отвернулся и говорил в окно машины, через стекло обращаясь к гаражным теням. — Он не подпирал барных стоек. А делал то, из-за чего его убили — в музее, в ту ночь, когда исчез кракен. Что, если все это время он так и работал на Гризамента?

— Было что-то, — согласился Вати. — Вроде как… — Он истолковал синяки, оставленные полицейской штуковиной. — Вроде как он находился там долгое время. Еще до того, как ты, Дейн, с ним познакомился. Его закатали туда прежде, чем он родился.

— Как такое?.. — начал Билли.

— А, время, — сказал Дейн. — Время, время, время. Время всегда немножко податливей, чем ты о нем думаешь. Эл обратился в воспоминание, так, что ли? — Он выбил пальцами дробь на приборном щитке. Внутреннее напряжение натягивало внутри его какие-то маленькие тайные мышцы, и при каждом касании панели в кончиках его пальцев пульсировала биолюминесценция. — Хорошо. Он причастен. Мы заполучили Саймона, у нас есть ключ. Мы должны выяснить, кто его нанял. Мне надо украсть телефон и начать упрашивать Джейсона Смайла. Того хамелеона, о котором ты когда-то спрашивал. Он поможет нам. Мне.

— Да. Ты знаешь, что нам предстоит выяснить, верно? Это он. Гризамент. Он стоит за всем этим. Он забрал кракена. — Билли снова повернулся лицом к своим компаньонам. — И ему зачем-то нужны еще и мы.

Глава 41

Все, кто умел прислушиваться к городу, знали о том, что Госс и Сабби вернулись. Госс, о котором говорили, что он не держит в себе свое сердце, а потому ничего не боится; и Сабби, о котором можно ли было вообще что-то сказать? Они вернулись, чтобы выполнить еще одну, последнюю работенку. Такое встречалось сплошь и рядом. На сей раз заказчиком-плательщиком был Тату, а работа имела отношение к исчезновению кракена — да, к похищению спрута: Тату либо устроил его, либо не устраивал, в зависимости от того, какому слуху отдать предпочтение.

Устраивал или нет, но сейчас он всерьез взялся за поиски. Ему, видимо, недостаточно было распоряжаться своим корпусом странных рукоголовых убийц, отвратительных даже самим себе, и управлять своими искалеченными и разоренными «провинившимися», которые ковыляли, волоча свои механические конечности и электрические приставки, из одной дыры в другую, передавая приказы и бездумно собирая информацию. Теперь у него были Госс и Сабби, а также худшие из лондонских наемников, искавшие Дейна Парнелла, которого — вы не слышали? — изгнали из рядов кракенистов.

В соответствии со сложным теополитическим ландшафтом, в предвидении войны — совсем близкой, как все чувствовали, — заключались временные союзы, вербовались сторонники. И все это — в связи с неким свертыванием, которое ощущал каждый.

Тату искал своих париев. Он разослал поразительных людей-машин расспросить самых умелых охотников за головами на его службе, нет ли у них новостей. Он постарался, чтобы все знали: именно он устроил эту конкретную увертюру. Стратегия террора. Все правильно. Вот такие мы гады.

Жан Монтань был старшим охранником, дежурившим у входа во второй по шикарности аукционный дом Лондона. Ему исполнилось сорок шесть лет. Он переехал в город из Франции почти двадцать лет назад. Жан был отцом троих детей, хотя, к своему огромному сожалению, мало общался со старшей дочерью, которая родилась, когда он был слишком молод. Жан в совершенстве владел боксом муай-тай.

Он несколько лет возглавлял смену и доказал свои способности, когда случайные безумцы пытались проникнуть внутрь, охотясь за тем или иным артефактом, выставленным на продажу, и обыкновенно настаивая на том, что это их собственность, незаконно забранная. Жан был осторожен и вежлив. Каждого работника в своем заведении он узнавал, вполне уверенно, в лицо, а добрую их часть знал по имени.

«Доброе утро», — «Доброе утро», — «Доброе утро, Жан», — «Доброе утро».

— Что за?..

Мужчина, перед которым захлопнулся турникет на входе, улыбался ему в знак извинения, протягивая свою карточку.

— Здравствуйте, доброе утро, — сказал Жан; мужчине, худому, с коротко постриженными редеющими волосами, было слегка за сорок. — Неверный код.

Этот парень работает в отделе комплектования, подумал он. Майк, подумал он, вот как его зовут. Мужчина смеялся над своей оплошностью, держа в руке кредитку.

— Прошу простить, сам не знаю, что делаю!

Он хлопал себя по карманам костюма, ища нужную карточку.

— Проходите, — сказал Жан и с жужжанием пропустил Майка, или на самом деле, подумал он, Мика, в отдел комплектования. Или в бухгалтерию. — Всего доброго, в следующий раз не забывайте карточку.

— Понял. И вам всего.

Он направился к лифтам, а у Жана после происшествия не возникло совершенно никаких сомнений.

Мадди Сингх была офисным менеджером на этаже продаж. Тридцать восемь лет, хорошо одетая, лесбиянка, особо этого не выпячивающая, но и не отрицающая. Она любила смотреть балет, особенно классический.

— Доброе утро.

Мадди посмотрела на подходившего к ней мужчину.

— Здравствуйте.

Мужчина был ей знаком: она рылась в памяти, отыскивая его имя.

— Мне надо кое-что проверить, — сказал он; Мадди больше не разговаривала со своим братом — они давно и крупно поссорились.

Мужчина ухмыльнулся, поднял правую руку и раздвинул пальцы так, что между средним и безымянным получился промежуток.

— Живи долго и будь преуспевающим.

— Живи долго и преуспевай, — поправила она; его звали Джоул, она в этом была почти уверена, а работал он в международном отделе. — Вперед, пусть Спок тобой гордится.

Мадди Мингх терпеть не могла готовить и обходилась высококачественными полуфабрикатами.

— Простите, — сказал он. — Мне надо проверить некоторые детали наших торгов по «Звездному пути», уточнить имена покупателей.

— А, преуспевание за счет шутов? Этим занимается Лаура.

Она махнула рукой в глубь комнаты.

— Всего доброго, — попрощайся Джоул, если его действительно так звали, и снова сделал этот жест, как уже несколько недель водилось у них в офисе, хотя многие с трудом приводили свои пальцы в правильное положение. — Никогда не был хорошим клингоном, — сказал он.

— Вулканом, — через плечо бросила Мадди. — Боже, вы чертовски безнадежны.

Больше никогда в жизни она об этом человеке не думала совершенно.

— Лаура?

— Ой, здравствуйте! — Лаура подняла взгляд. Если память ее не подводила, мужчина, стоявший у ее стола, работал в отделе кадров.

— Нужна небольшая услуга, по-быстрому, — сказал он. — Документы аукциона по «Звездному пути» хранятся у вас, верно? — (Она кивнула.) — Мне нужен список покупателей и продавцов.

Двадцатисемилетняя, рыжеволосая и стройная Лаура настолько глубоко увязла в долгах, что изучала в интернете процедуры банкротства. У нее было пристрастие к хип-хопу, саму ее забавлявшее и слегка озадачивавшее.

— Хорошо, — согласилась она и, нахмурившись, занялась поисками в своем компьютере. — Хм, так, а в чем же дело?

Мужчина не мог работать кадровиком, ей, должно быть, изменила память: он, видимо, следил за поступлением платежей.

— Ох, вы же понимаете, — сказал он, покачивая головой и задирая брови, чтобы показать, как долго ему пришлось страдать.

Лаура рассмеялась:

— Да уж, могу себе представить. — Лаура подумывала продолжить образование и получить магистерскую степень по литературе. Она извлекла нужные файлы. — Вы были на торгах? Переодевались?

— О да. Вообразите меня этаким сплошь сияющим.

— Вам все они нужны? Видите ли, мне понадобится разрешение.

— Что ж, — сказал он задумчиво. — Вероятно, все, но… — Он пожевал свою губу. — Вот что. Если вы позвоните наверх, то сможете получить подтверждение от, э-э, Джона, и тогда, может быть, распечатаете мне все данные по этим торгам, но это не к спеху. А пока нельзя ли просто предоставить подробности касательно лота шестьсот один?

Лаура несколько раз щелкнула мышью.

— Хорошо, — сказала она. — А насчет остальных я перезвоню через пару часов, идет?

— Не к спеху.

— О-о, анонимный покупатель.

— Ну да, знаю, вот потому мне и надо выяснить, кто это такой.

Лаура взглянула на знакомое лицо.

— Значит, договорились. А что вы проверяете?

Она раскручивала в обратную сторону длинную череду процедур анонимизации.

— О господи, — сказал мужчина, закатывая глаза. — И не спрашивайте. Проблемы, проблемы. Но мы справляемся.

Она распечатала сведения. Ее собеседник взял страницу, помахал Лауре в знак благодарности и удалился.

— Вот он, идет сюда, — сказал Дейн.

Они с Билли слонялись возле газетного киоска. Джейсон Смайл, пролетарий-хамелеон, переходил через дорогу, направлялся к ним, сворачивая и разворачивая лист бумаги. По пути Джейсон продолжал применять свое магическое умение, и прохожие мгновенно испытывали смутную уверенность в том, что они его знают, что он — сотрудник их компании и сидит через два стола от них, или переносит кирпичи на их стройплощадке, или так же, как они, мелет кофейные зерна. Правда, вспомнить, как его зовут, никто не мог.

— Привет, Дейн, — сказал он, обнимая друга. — Привет, Билли. А Вати где? Здесь, нет?

— Поглощен забастовкой, — объяснил Дейн.

Джейсон был функцией экономики. Магическое умение обезличивало его, не оставляя ничего специфического. Он был абстрактен — не рабочий, но очеловеченное воплощение труда за плату. Кто мог посмотреть этакой горгоне в лицо? Поэтому всякий, кто видел этого человека, подгонял его под свои собственные представления. И Джейсона невозможно было заметить.

Если бы Смайла не существовало, Лондон со своей экономикой все равно породил бы его, вычленил, произвел на свет. Джейсон имел обыкновение находить где-нибудь свободный стол, играть в солитер или перекладывать бумаги, а в конце рабочего дня обращаться в отдел кадров с просьбой выдать ему аванс наличными по его платежному чеку. Такая нестандартная просьба неизменно вызывала замешательство — главным образом потому, что человек казался знакомым, а в компьютере его не находили. Ему давали деньги из мелкой суммы наличных, имевшейся в отделе, и делали пометку: «разобраться».

Смайл также выполнял разные поручения или оказывал услуги друзьям. Сейчас он все еще не избавился от остаточного воздействия своего навыка. Поэтому Билли, хотя и знал, в чем дело, при взгляде на Джейсона испытывал чувство, что тот работал в Дарвиновском центре то ли лаборантом, то ли биологом.

— Вот. — Джейсон передал распечатку. — Покупатель вашей лазерной пушки. Я говорил серьезно, Дейн. Поверить не мог, когда услышал, что ты… ну, знаешь, что ты и церковь… Рад, что сумел помочь. Обращайся, если что.

— Очень тебе признателен.

Джейсон кивнул:

— Ты знаешь, как меня найти.

Он сел в проходящий автобус, ничего не заплатив: водитель знал, что они работают на одной автобазе.

Дейн разворачивал распечатку медленно, будто под барабанную дробь.

— Ты знаешь, что там написано, — сказал Билли. — Только мы еще не понимаем почему.

Несколько секунд ушло на то, чтобы разобраться. Набор сведений — уплаченная цена, проценты, имеющие отношение к делу адреса, даты, первоначальный владелец… и вот — имя покупателя, выделенное маркером: значит, в других местах оно было скрыто.

— Однако, нет, — сказал Дейн. — Это не Гризамент.

— Саира Мукхопадхьяй? — прочел вслух Билли. Он знал, как это произносится. — Саира Мукхопадхьяй? Черт возьми, кто она?

— Помощница Фитча, — тихо сказал Дейн. — Та шикарная дамочка. Она была там, когда Фитч читал по земным потрохам.

Они переглянулись. Стало быть, не Гризамент.

— Тот, кто купил это оружие, заколдовал его и использовал, чтобы приобрести услуги Саймона… — сказал Билли. — Это кто-то из лондонмантов.

Глава 42

В голове у Билли всю ночь напролет стоял гвалт. Этот бурный и бессвязный поток образов вряд ли заслуживал названия сна. Назовите это рвотой, назовите это ливнем.

Он снова находился в воде, не храбрясь, но хмурясь, и синхронно плыл, нет, не плыл, но погружался, направляясь к богу-спруту, который, он знал, был где-то там, снабженный щупальцами стержень из плоти и глаз величиной с луну, какого Билли никогда не видел, но не сомневался в его существовании, словно ядром этой чертовой планеты был не раскаленный металл, но моллюск, словно то, в направлении чего мы падаем, когда падаем, то, куда направлялось яблоко, повстречавшее на своем пути голову Ньютона, было кракеном.

Его погружение было прервано. Он водворился во что-то невидимое, со стеклянными стенками, не различимыми в черноте моря. В некое подобие гроба, лежа в котором он чувствовал себя не только неуязвимым, но и облеченным властью.

Потом последовал мультик, который Билли тут же узнал, — издавна любимая им история о бутылках, танцующих, пока спит фармацевт, и не было видно никаких цефалоподов; затем он на мгновение сделался Тентеном и был тем, кем он был в одном из своих Тентеновых снов, и капитан Хэддок подошел к нему со штопором в руке, потому что Тентен был бутылкой, но ничто не могло его затронуть, и он не испугался; затем он оказался наедине с шатенкой и опознал ее как Вирджинию Вулф, если угодно, не обращавшую внимания на спрута в своем окне, который выглядел совершенно заброшенным, бессильным и забытым, — вместо этого Вирджиния говорила Билли, что он, согласно необычному определению, является нестандартным героем, что находится он в некоей классической стране и что, говорят, произошла катастрофа, случилось фиаско, но почему тогда он чувствует себя таким сильным? И куда теперь делся этот долбаный кракен? Лень залезать к нему в голову, так, что ли? А кто это выглядывает из-за спины ласково улыбающейся модернистки, с двух разных по высоте точек? Мерзкий, как лик близкой войны? Одна ухмылка и одно бездумное, пустое лицо? А если скользнуть чуть ближе: шаркающие петушиные прыжки, ноги как у пугала, палец, прижатый к носу, и табачный выхлоп из одной ноздри? Привет, старый петух! Сабби, Госс, Госс и Сабби.

Просыпался Билли с трудом. Было рано, сердце все колотилось, и он, обливаясь потом, сел на диван-кровати. Стал ждать успокоения, но оно не наступало. Дейн сидел у окна, отодвинув штору, чтобы украдкой наблюдать за улицей. Сейчас он смотрел не в окно, а на Билли.

— Ты не в себе, — сказал он. — Тебе ничуть не лучше.

Билли подошел к нему. Окно было открыто совсем чуть-чуть; он присел на корточки и втянул в ноздри холодный воздух. Да, Дейн нрав, успокоение не пришло. Билли ухватился за подоконник, положив на него свой нос, точно Килрой[55] на известном граффити, и уставился в сумрак. Там совершенно ничего не было видно. Только лужицы желтого света с размытыми краями да дома, составленные из теней. Только кирпич да бетон.

— Знаешь, о чем бы я хотел узнать? — сказал Билли. — О людях Тату. Не только о рукоголовых. А еще и о радиочеловеке. — Дейн промолчал; Билли подставлял голову под холодный воздух. — В чем тут дело?

— Что ты имеешь в виду?

— Кто они такие?

— Да кто угодно. Некоторым больше по нраву быть инструментами, а не людьми. Тату дает им то, чего они хотят.

Тату. Нельзя сказать, что он «очаровывает» — вряд ли это слово уместно, — но что-то такое в нем есть. Если кто-то глубоко ненавидит себя, но настолько привязан к своему эго, что нуждается в ослаблении позывов к смерти, хочет немоты и покоя, а жажда обладать предметами сильна и при этом сдобрена страхом, — он может поддаться брутальным чарам Тату. Я найду тебе применение. Хочешь быть молотком? Телефоном? Лампой для выявления тайных магических умений? Проигрывателем? Проходи в мастерскую, приятель.

Надо быть выдающимся психологом, чтобы так терроризировать, задабривать и управлять, а Тату чуял капитулянтов — как бедствующих, так и перешедших за грань бедствования. Вот так он и добивался своих целей. Он никогда не был просто головорезом. Просто головорезы почти никогда не поднимаются так высоко. Все лучшие головорезы — психологи.

— Значит, это не Гризамент забрал кракена, — сказал Билли; Дейн помотал головой, не глядя на него, — …Но мы к нему не пойдем.

— Слишком много всего… — Прошло какое-то время, и Дейн снова помотал головой. — Я не знаю. Не узнав побольше… Элу в этой драчке пришлось худо, а он был человеком Гризамента. Не знаю, кому верить. Кроме себя.

— Ты всегда работал на церковь? — отрывисто спросил Билли; Дейн так на него и не посмотрел.

— Сам знаешь, все мы устраиваем свои, ну, ты понимаешь… — сказал Дейн. — Свои маленькие восстания. — Либо официально разрешенное окольничество, либо скрытый кризис веры. Хочу обрести целомудрие и воздержание, но не сейчас[56]. — Я был солдатом. То есть солдатом в армии. — (Билли взглянул на него с мягким удивлением.) — Но я вернулся, так ведь?

— Почему?

Дейн повернулся и посмотрел Билли прямо в глаза.

— А ты как думаешь? Потому что кракены — это боги.

Билли поднялся. Он замерз. Ноги у него скрючились, но он боялся шевельнуться, чтобы не потерять этот вид, этот угол, под которым он смотрел в окно, это внезапно пробужденное нечто.

— Что там такое? — спросил Дейн.

Хороший вопрос. Улица — да, фонари, да, кирпичи, тени, кусты, превратившиеся в лохматых темных животных, безличность поздней ночи, неосвещенные окна. Почему все это наполнено до краев?

— Что-то движется, — сказал Билли.

Невдалеке от границ города в их сторону направлялась какая-то буря. Тучи мчались произвольно, наобум, но через окно они представлялись самоорганизующимися чернилами, словно Билли наблюдал тайну, обладал способностью понять все происходящее в кроветворной системе метрополии. Но ничем таким он не обладал. С его-то неполноценными глазами?.. Дело было в стекле, оно давало ему нечто, некое мерцание, преломленный взгляд на зачаточный конфликт.

В это мгновение пробудились тысячи лондонцев. Схватка памяти и неизбежного разрушала узоры сна. Мардж проснулась, остро осознавая: случилось что-то новое. Бэрон, проснувшись, только и сказал: «Ну вот, дождались!» Варди же вообще не спал.

Находясь ближе к Билли, чем оба они могли себе представить, Кэт Коллингсвуд тоже выглядывала в окно. Она села на своей постели в ту же секунду, что и Билли. Оконное стекло ничуть ей не помогало, но у нее имелись собственные способы проникнуть в суть происходящего.

Стало вдруг ясно, что поддельные призраки, которых она собрала, потерпели фиаско. Коллингсвуд вскочила с кровати. Рядом никого не было. Она стояла в ночной рубашке с изображением Снупи[57]. По коже сновали мурашки. Дрожь вкупе с интерференционным узором. Лондон терся сам о себя, как сломанная кость со смещением.

— Так что же нам теперь делать? — вслух сказала она. Ей не понравилось, что голос прозвучал слишком тихо. — К кому же обратиться?

К тому, у кого можно было получить информацию без особых проблем. Не обязательно к крутому или умному, даже лучше, если наоборот. Она быстро перелистала блокнот у кровати, в котором делала пометки о вызовах разных духов. Может, связаться с космической обезьяной, клубком перекрученных щупалец, чтобы напрямую стимулировать ее слуховой нерв? Много чести.

Ладно, тогда с настоящим хоботом, достойным этого названия. Коллингсвуд включила в сеть свой электрический пентакль и уселась, окруженная концентрическими неоновыми кругами разного цвета. Это было милое, яркое заклинание. Коллингсвуд вычитала о нем в одном манускрипте. Трудность этого способа состояла не в том, чтобы заставить вызванных духов работать, но в том, чтобы их не явилось слишком много. Она искала конкретного маленького духа, а не целое стадо.

Много времени не потребовалось. Той ночью всем было невтерпеж, всем хотелось двигаться. Коллингсвуд слегка покачала умозрительным ведром с психическими помоями — и тут же, с любопытствующим похрюкиванием и радостным повизгиванием, ударяясь о края ее безопасного пространства, порхающей свиноподобной тенью явился призрачный хряк. Некогда Коллингсвуд выманила его из стада таких же монстров, познакомила с Лондоном и приучила отзываться на кличку Весельчак.

колливуд, прохрюкал он. колливуд еды. Не более чем темнота в воздухе. У него не было завитого хвостика, и — как бы взамен — он извивался всем телом. Хряк принялся рыться по всей комнате, разбрасывая ошметки виртуального кружева Коллингсвуд.

— Весельчак. — Она потрясла сосудом с духовными объедками. — Привет еще раз. Припасла тебе вкуснятины. Что происходит?

ньям-ньям, сказал Весельчак, ньям весь ньям.

— Да, ты сможешь все это умять, только сначала тебе придется сказать, что происходит.

боюсь, хрюкнул Весельчак.

— Ну да, сегодня ночью страшновато, правда? Что происходит?

боюсь, агнелы вышли, грят не казать.

— Агнелы?

Она подавила нетерпение. Не было смысла раздражаться, беседуя с дружелюбным прожорливым хряком, слишком толстым, чтобы его пронять. Призрачный хряк вспорхнул к потолку и стал обгладывать шнур лампы.

д. д агнелы бвитва дуть помять не будто е.

Так. Кто-то выступил или вступил в битву. Помять? Мять? Помятые? Будто е?

А, черт, ясно. Коллингсвуд застыла в искрящемся свете своей магической фигуры. Память и — будущее. Агнелы. Агнелы — это, конечно, ангелы. Чертовы ангелы памяти выступили. Вышли из своих музеев, из своих замков. Они воевали против надвигающегося, чем бы оно ни было. Понятия ретроспекции и судьбы, имевшие своих, враждебных друг другу сторонников, сейчас вступили в борьбу сами, персонифицированные или обожествленные, и напрямую тузили друг друга в хвост и в гриву. Отныне это были не просто причины, оправдания, ссылки на целесообразность, casus belli, чтобы взывать к другим или заставить других в них поверить, — теперь они сами стали воюющими сторонами. Война приобрела приставку «мета-».

— Спасибо, Весельчак, — сказала Коллингсвуд, открывая контейнер и встряхивая его так, чтобы невидимое содержимое разбрызгалось за пределы защищенного круга.

Хряк стал бегать вокруг, все облизывая, чавкая и пуская слюни в тех измерениях, где ей, по счастью, не требовалось наводить порядок. Теперь, когда стало понятно, что Весельчак один, предосторожности сделались излишними, а потому Коллингсвуд вышла из круга электростатической защиты и выключила ее.

— Угощайся, — сказала она через плечо. — Постарайся особо не гадить и не вздумай стибрить что-нибудь, когда будешь уходить.

эй колливуд пока спасиб за ньям.

Коллингсвуд провела ладонями по волосам, нанесла минимум косметики, надела свою истрепанную форму и пошла через глубоко встревоженный город, над которым нависла небывалая угроза. «Помело в гараже», — не единожды сказала она про себя. Шутка была старой и плоской, уже утратившей всякий смысл. Ее повторение — словно все шло как обычно — почти не помогало.

— Курить нельзя, — сказал таксист.

Коллингсвуд уставилась на него, но не смогла собраться даже настолько, чтобы испепелить его взглядом. Она загасила сигарету и не закуривала ее снова, пока не оказалась в том крыле полицейского участка, которое занимал ПСФС.

Надо было проникать в лондонские тайны куда глубже, чем Коллингсвуд, чтобы иметь хотя бы приблизительное представление о происходившем, о том неясном и угрожающем, что касалось буквально всего. Разнообразные лондонские боги, давно почившие, пробудились из-за шума и потягивались, пытаясь напустить на себя торжественный и авторитетный вид. Они еще не осознали, что никто из лондонцев больше не даст за них и ломаного гроша. Гром той ночью звучал впечатляюще, но оказался лишь брюзжанием отошедших в прошлое божеств, небесным вопрошанием: «Что, черт побери, означает весь этот шум?»

Настоящие дела разворачивались на улицах, на ином уровне. Мало кто из стражей, земных или неземных, в любом из лондонских музеев, мог бы сказать, почему он внезапно почувствовал необычайный испуг. Дело в том, что дворцы памяти остались без защиты. Ангелы ушли. Охранники всех действующих музеев собрались вместе, за исключением одного, по-прежнему занятого только своей миссией. Ангелы выслеживали близкое светопреставление, которое отменяло будущее, и намеревались раздавить его, если обнаружат.

Варди уже сидел на своем месте. Коллингсвуд подумала, что эта ночь его, похоже, не встревожила — он выглядел не более рассеянным или перегруженным работой, чем всегда. Вот только взгляд его был еще неприветливее обычного, и Коллингсвуд, опешив, задержалась в дверях.

— Черт возьми, мистер Грубиян, — сказала она. — Что с вами такое? Апокалипсис сотряс вашу клетку?

— Не знаю точно, что это такое, — сказал Варди, просматривая какой-то сайт. — Но это еще не апокалипсис. В этом я вполне уверен.

— Это всего лишь фигура речи.

— Нет, думаю, это нечто большее. По-моему, здесь ключевое слово — «еще». Что вас сюда привело?

— Черт, а вы как думаете? Этот самый еще не апокалипсис, сквайр. Знаете, что происходит? Стражи памяти вышли на улицы и ищут кого-то, чтобы его сокрушить. Этим гадам не положено покидать музеи. Хочу посмотреть, нельзя ли разобраться, в чем дело. Как вы думаете?

— Почему бы и нет?

— Черт, иногда, серьезно, иногда я просто жалею, что не живу в другом городе, без этого сплошного сумасшествия. То есть я понимаю: некоторые из этой компании — просто, знаете ли, злодеи, просто плохие парни, но под конец все сводится к богам. В Лондоне. Так оно есть. Каждый раз, без исключения. И вот именно это вы и скажете. — Коллингсвуд встряхнула головой. — Долбаный сумасшедший понос. Ковчеги, динозавры, девственницы, хрен знает что. Дайте же мне обычную кражу, мистер! Исключите все остальное, а?

— «Сумасшедший понос»? — Варди откинулся вместе со стулом и посмотрел на нее с какой-то тошнотворной смесью неприязни, восхищения и любопытства. — В самом деле? Вот откуда все произрастает, да? Вы все это выяснили, так? Вера есть идиотизм, не правда ли?

Коллингсвуд вскинула голову. Вот как ты со мной говоришь, братец? Она, конечно, не могла прочесть тексты в голове у такого специалиста, как Варди.

— О, поверьте, я знаю, что здесь к чему, — продолжил он. — Это костыль, не так ли? Сказочка. Для слабых. Это идиотизм. Вот именно поэтому вы никогда не будете блистать на этой работе, Коллингсвуд. — Варди остановился, словно решил, что зашел слишком уж далеко, но она взмахнула рукой — мол, валяй, продолжай меня дрючить. — Согласны вы с этими утверждениями, констебль Коллингсвуд, или нет, но вам следует учитывать возможность того, что вера — более строгий способ осмысления вещей, нежели расплывчатая ахинея атеистов. Это не интеллектуальная ошибка. — Он постучал пальцем по лбу. — Это способ осмысления всех других вещей, включая саму веру. Непорочное зачатие — это способ осмысления женщин и любви. Ковчег — гораздо более логичный способ осмысления животноводства, чем наши чудесные убийства зверюшек ad hoc[58]. Креационизм — это способ осмысления собственной ценности, в то время как людям настойчиво твердят об их никчемности. Вам хочется разозлиться на восхитительную гуманистическую доктрину, и, казалось бы, при чем здесь Клинтон? Но вы не просто слишком молоды, вы еще ничего не знаете насчет реформы системы соцобеспечения.

Они уставились друг на друга. Ситуация была исполнена напряжения и, как ни странно, слегка забавна.

— Да, но… — осторожно начала Коллингсвуд. — Только эта доктрина не абсолютно восхитительна, да, если принять во внимание, что это полная чушь.

Оба еще какое-то время пожирали друг друга глазами.

— Ладно, — сказал Варди. — Это правда. К сожалению, мне придется это допустить.

Никто из них не рассмеялся, хотя оба вполне могли бы.

— Верно, — сказала Коллингсвуд. — Почему вы здесь? И что это за папки?

Бумаги были разложены повсюду.

— Ну… — Варди, казалось, колебался. Он бросил на нее быстрый взгляд. — Помните наше довольно необычное послание с неба? У меня есть соображения по поводу автора.

Он закрыл одну из папок, чтобы стала видна надпись на обложке.

— Гризамент? Он же умер.

Слова Коллингсвуд прозвучали с должной неуверенностью.

— Так и есть.

— Бэрон был на похоронах.

— Вроде того. Да.

— Значит, это был Тату, правильно? — спросила Коллингсвуд. — Тот, кто его уделал?

— Нет. Так думали, но думали неправильно. Он просто был болен, вот и все, поэтому обращался к врачам, к некромантам. Мы заполучили его медицинскую карту. По всей вероятности, у Гризамента был рак, который, видимо, его убивал.

— Так… а почему вы думаете, что автор послания — он?

— Отчасти из-за стиля. Отчасти из-за того, что обнаружили Эла Адлера. Отчасти из-за слуха о том, что к нескольким монстропасам обращались с большим заказом. Помните его пристрастия?..

— Ни хрена я не помню, меня там не было.

— В общем, он всегда был традиционалистом.

— Ну а это что за народ? — Коллингсвуд указала на досье одного ученого, некоего физика по фамилии Коул, одного доктора, Эла Адлера, Бёрн.

— Его партнеры. Так или иначе связанные с его — гм — похоронами. Думаю, мне стоит их заново навестить. Есть соображения, которые хотелось бы проверить. Все это заставляет задуматься. Сегодня ночью у меня появились кое-какие мысли. — Варди улыбнулся так, что стало тревожно. — Интересно, нет ли у кого-нибудь из них ключа ко всему этому. Всему этому.

Он метнул взгляд за стены, в странную ночь, где на богов не обращали внимания, а воспоминания вышли на улицы, охотясь за будущим.

Глава 43

— Порядок. — С отличной скоростью и минимумом грязных брызг Дейн выпрыгнул из бадьи. В руках у него были треснувшая чашка, радио, полное плесени, и полчемодана; Билли уставился на эти предметы. — Это ничего. Если мы дадим их, кому нужно, — знаешь, есть люди, которые могут как следует их отчистить, — то сможем использовать для…

Для чего? Чашку, кажется, для переноса какого-то эликсира, нуждающегося именно в таком вместилище; радио, чтобы настроиться на малопонятный поток неактуальной информации; чемодан, чтобы уложить вещи, которые нельзя переносить по-иному. Дейн старался все это озвучить. Он снова и снова повторял, что необходимо снаряжение, если им предстоит именно это.

Наверное, подумал Билли, я теперь живу среди банального ландшафта, глубоко под слоем обыденности. Поняв это, Билли испытал что-то среднее между благоговейным ужасом и отвращением: у каждой вещи, как это ни глупо, имеется сила, потому что вещь слегка похожа на что-то еще. Если хочешь мгновенно взрастить позади себя вересковые заросли, что нужно бросить через плечо? Конечно, старую расческу! Все, что требуется, это знание таких хитрых соответствий.

— Лондонманты ни к кому не примыкают, — сказал Дейн. — В этом весь их смысл.

— Может, Саира свернула на кривую дорожку? — предположил Билли. — Сама по себе?

— Мне нужна новая пушка. — Дейн повторил это несколько раз.

После схватки в башне «Звездного пути» он не переставал гневаться на свое вооружение. Независимо от особенностей того сражения, которое разворачивалось вокруг них и которое, похоже, вели между собой Гризамент и лондонманты, Дейну недоставало огневой мощи. С помощью Вати он отправил анонимный заказ лондонским торговцам оружием. Потому что у кого-то там имелось в арсенале оружие массового экстрасенсорного поражения — чертов архитевтис.

Оружие он забрал в глухом конце парка Уэндсворт-Коммон — его оставили под определенной группой кустов, точно подкидыша из сказки. Там были прохожие, но все — довольно далеко от условленного места. И в любом случае, как и большинство лондонцев в те дни, они двигались по большей части скрытно и быстро, будто оказались в парке не по своей воле.

Гарпунный пистолет Дейн выбросил с видимым облегчением. Как паладин Церкви Бога Кракена, он не располагал широким выбором. Подобно многим группам, лишенным реальной власти и далеким от реальной политики, церковь свелась к своей внешней, обрядовой стороне. Ее оперативники не могли пользоваться пистолетами по одной простой причине — те не были в достаточной мере спрутовыми.

Об этом причитали сплошь и рядом. Пьяные новобранцы кафедрального собора Пчел ныли примерно так: «Духовые трубки с жалами — это не то чтобы не круто, но вот только…» А недовольные девицы из числа поршнепанков обращались к старшим товарищам приблизительно с такими словами: «Я классно орудую паровой дубинкой, но разве не полезнее было бы?..» Ох, как изнывали по карабину преданные своему делу наемники!

При чуть большей пропагандистской ловкости Церковь Бога Кракена могла бы взять на вооружение FN P90 или, скажем, HK53 и объяснять в проповедях с нравоучительной логикой, что их скорострельность обусловливает сходство векторов рассеяния пуль с щупальцами, или что раны от этого оружия сходны с ранами от клюва спрута, и так далее. Как отлученный от церкви, Дейн больше не был ограничен в выборе. То, что он выкопал из земли в условленном месте, оказалось тяжелым пистолетом.

Оба они не знали, сколько зарядов осталось в фазере, поэтому Билли не решался воспользоваться им для тренировок.

— Я знаю, как выкрутиться, — сказал Дейн и повел Билли к игровым автоматам, проталкиваясь через толпы подростков.

Несколько часов переходил Билли от одной орущей машины к другой, стреляя из пластмассовых пистолетов в надвигающихся зомби и в инопланетных захватчиков. Дейн шепотом давал ему советы относительно правильной стойки и времени выстрела — слова меткого стрелка, интуиция воина среди этих игрушечных смертей. Насмешливые реплики юнцов становились все тише, по мере того как совершенствовались навыки Билли.

— Хорошая работа, мужик, — похвалил один парнишка, когда Билли одолел какого-то босса в конце очередного уровня.

Это занятие возбуждало сверх всякой меры. «Да!» — шептал Билли всякий раз, добиваясь успеха.

— Хорошо, солдат, — приговаривал Дейн. — Молодец. Настоящий киллер. — Он посвящал Билли в члены разнообразных сект, практикующих насилие. — Ты — таникруций. Ты — серримор. Ты — фермер-оружейник.

— Кто-кто?

— На экран смотри. Были когда-то такие мерзкие ублюдки. Выращивали оружие, что твоих бойцовых псов. Давай-ка научим тебя стрелять, как они. Внимательнее.

От «Полицейских времени» к самому последнему «Дому смерти» и к «Экстремальным захватчикам», чтобы Билли не зацикливался на одних и тех же схемах нападения. На таких машинах тренируются морские пехотинцы и солдаты, объяснит Дейн. С их помощью багдадский снайпер Джуба, начав с нуля, стал смертельно опасным противником. И потом, эти виртуальные пистолеты не имели ни отдачи, ни веса, а также не требовали перезарядки — точь-в-точь как фазер. Их ограниченный реализм парадоксальным образом обеспечивал идеальную практику для Билли, которому досталось это реальное и смешное оружие.

Билли продолжал расспрашивать о рукоголовых, с которыми ему, возможно, предстояло столкнуться. Как они едят? Каким образом видят? Как думают?

— Это несущественно, — сказал Дейн. — Мир всегда может искусно подправить детали. А кто выбирает такое? Исключительно те, кто готов на это.

Итак, они знали, при помощи какой наживки Саймона вынудили взяться за телепортацию. Теперь требовалось поговорить с Саирой.

Какой смысл заложен в теологическом подходе? Не является ли божественность особо стойким видом неряшливости? Может, такой подход подобен ультрафиолетовому фонарю на месте преступления, который высвечивает разбросанные улики на земле, до того выглядевшей чистой? Непонятно, кому верить. Почтовый ящик Гризамента не относился ни к Королевской почте, ни к любой другой, известной им. Почтовый код выглядел не вполне обычно. Секретная почтовая служба?

— Это должно к нему попасть, — сказал Билли.

— Да, но не по обычным каналам.

Выследить Гризамента по местонахождению ящика было невозможно.

— Как там Саймон? — спросил Билли.

— В порядке. Я был там недавно, — сказал Вати из викторианской статуи. — То есть не вполне. Но Мо хорошо справляется.

— А что с нашей лондонманткой? — поинтересовался Дейн.

— Подобрался так близко, как только мог. У нее, кажется, даже и дома своего нет. Спит прямо в том здании. Возле камня.

— Хорошо. Придется поймать ее там. Вати, помоги мне. Я пытаюсь научить нашего парня обхождению с вещами.

Где-то на краю сознания Билли услышал скрежет стекла. Он продолжался уже какое-то время. Билли ждал, пытаясь понять, что это за послание.

— Так, хорошо… — сказал он наконец, когда они проходили мимо скобяной лавки и ему бросились в глаза кое-какие предметы в витрине. Он вспомнил урок Дейна, преподанный возле мусорных контейнеров, и уставился на миниатюрную дверь, к которой были прикреплены для показа разнообразные дверные ручки, имевшиеся в продаже. — Значит, если взять вот такую штуку и что-то с ней сделать, а потом вставить в стену… Тогда выйдет, обязательно выйдет…

— Правильно мыслишь, — сказал Вати с той стороны витрины, из дверного молотка в виде горгульи. — При помощи каждой из этих ручек можно открывать что-то еще. Но проемы получатся слишком маленькими — только чтобы просунуть руку.

Эти открытия в области нонконформистской науки, согласно которой проклятая вселенная подлежала дележке, были частью самого ужасного сдвига в мировоззрении Билли. Но подлинно благоговейный страх он испытывал, когда совсем ничего не понимал. Чем яснее становились эти нормы, тем больше разочаровывала их низменность и вульгарность.

— Смотри сюда.

В пропитанный гудроном щебень был запрессован ключ. Он упал, когда поверхность еще не затвердела, а потом по нему либо проехались, либо хорошо прошлись. Мимо шагали встревоженные завсегдатаи клубов и ночные гуляки.

— Значит, — сказал Билли, — если бы мы им воспользовались, применив магию, то смогли бы, ну, путешествовать из одного места в другое?

Дейн повернулся к нему.

— Завтра нам надо многое сделать, и это будет довольно неприятно, — сказал он. — Пойдем куда-нибудь, где сможем преклонить голову. — Безопасные убежища почти закончились. Дейн смотрел на Билли с подозрением. — Как ты додумался, что этот ключ можно использовать вот так?

«Потому что, — подумал Билли, — он, это, откроет путь».

Глава 44

Мардж поспрашивала на форумах, куда ткнуться чайнику, желающему узнать, что на самом деле представляет собой Лондон. И тут же столкнулась с проблемой: предложений оказалось не слишком мало, как можно было бояться, а, напротив, слишком много. Полный хаос. Она посеяла легкий ветерок в виде нескольких вопросов и пожала целую бурю в виде упоминаний о самых разных культах. Видимо, и о церкви спрута в том числе. Некоторые наводки оказались ложными, но Мардж снова и снова возвращалась к сообщению, в котором говорилось: «собиратели культов старая королева алмаган-ярд восточный лондон».

Лондон в этой стороне выглядел городом, в котором Мардж никогда не бывала. Она думала, что районы доков давно вычищены, отбелены деньгами. Оказалось, что этот переулок на задворках Собачьего острова — совсем нет. Он казался отрыжкой напрочь забытого времени, урбанистической оплошностью, мерзким остаточным привкусом.

Где это я оказалась? Мардж снова посмотрела на карту. По обе стороны переулка тянулись склады, отдраенные и превращенные в квартиры для специалистов. В одном месте бывшие склады расступались, словно неохотно, и открывали узкий вход в тупик, где кирпичная кладка выглядела гораздо неряшливее, а мостовая изобиловала выбоинами. Несколько дверей, раскачивающаяся вывеска паба. «СТАРАЯ КОРОЛЕВА» — возвещала она готическими буквами, а ниже красовалась худосочная Виктория средних лет.

День был в разгаре. Ночью Мардж подумала бы дважды, прежде чем сунуться на эту улочку. Ее туфли мгновенно испачкались в слякоти.

Свет, проникавший в паб через маленькое оконце бутылочного стекла, казался закопченным. Музыкальный автомат играл что-то из восьмидесятых; любую запись тех лет Мардж бессознательно воспринимала как проверку. Она поколебалась… а, ну да, эти, как их, It Bites, песня «Calling All the Heroes». Седоватые посетители в одежде того же цвета, что и все остальное, негромко переговаривались друг с другом. Некоторые мельком смотрели на Мардж и снова опускали глаза. Игровой автомат издал усталый электронный возглас.

— Джин с тоником.

Когда официант принес заказ, Мардж сказала:

— Один мой друг говорил, что здесь собираются какие-то коллекционеры.

— Вы туристка? — осведомился официант.

— Нет. Просто живу в другом районе, вот и все. Хотела узнать, нельзя ли к ним присоединиться.

Официант кивнул. Музыка переменилась. Запели Soho — «Hippychick». Что-нибудь случилось в Сохо?

— Ну да. Надо быть черт знает какой туристкой, чтобы сюда забраться, — сказал он. — Они еще не пришли. Обычно сидят вон там.

Мардж уселась в уголке. Посетители выглядели подавленными. Здесь были мужчины и женщины разных национальностей и возрастов, но все казались какими-то тусклыми, будто помещение окрасили грязной кистью. За одним столом женщина втягивала в себя через трубочку расплескавшуюся выпивку. За другим — мужчина разговаривал сам с собой. Неподалеку, в углу, сгрудилась компания из трех человек.

Пожалуй, следующий день рождения буду отмечать здесь, холодно подумала Мардж. Музыка брела дальше. «Funky Town» в версии Pseudo Echo. Черт побери, «Iron Lung» в исполнении Big Pig. Честь и хвала, но этим вы меня не возьмете. Придется вам увеличить ставку — пусть Yazz споют мне «The Only Way Is Up»[59], и тогда вы заманите меня к себе на мою свадебку.

Мардж наблюдала за женщиной, которая рисовала картинки на своей столешнице, время от времени добавляя к очередному изображению немного пива. Женщина подняла взгляд и задумчиво стала обсасывать грязное пиво со своего пальца. Мардж с отвращением опустила голову. Пивная картинка на столе продолжала сама по себе обогащаться новыми деталями.

— Так зачем вы пожаловали?

Мардж широко раскрыла глаза. К ней как-то подозрительно приближались двое мужчин, каждому было за сорок, если не за пятьдесят. Лицо одного из них было неподвижно и непроницаемо; у другого, который говорил, выражения лица менялись, как у затейника на детском празднике.

— Что вы сказали?

— Брайан сказал, вы хотите поиграть. Что предлагаете? Вы царапаете душу мне, а я, гм, вам. Око за око, дорогая. Так с чем вы явились? Мы все здесь немного занимаемся теологией, милая, так что нечего скромничать. — Он облизнул губы. — Что у вас с загробной жизнью?

— Прошу прощения, — медленно проговорила Мардж. — Я никого не хотела вводить в заблуждение. Я пришла за помощью, за информацией. Кто-то мне сказал… Мне надо задать вам несколько вопросов.

Последовала пауза. Молчавший мужчина с невозмутимым, как и прежде, видом медленно выпрямился, повернулся и пошел к выходу, по пути поставив свою нетронутую кружку на прилавок.

— Чтоб мне провалиться, — тихонько сказал другой. — Кто мы, по-вашему, такие? Явиться сюда…

— Пожалуйста, — взмолилась Мардж с отчаянием, которое удивило даже ее саму. Мужчина замолк. Она ногой вытолкнула стул напротив из-под стола и жестом пригласила его сесть. — Пожалуйста, очень вас прошу. Мне действительно нужна помощь. Пожалуйста, присядьте и выслушайте меня.

Тот не стал садиться, но и не ушел и наблюдал за Мардж, положив руку на спинку стула.

— Я слышала, что кто-то… — сказала она. — Слышала, что кто-то из вас может знать о культе спрута. Вам же известно, что спрут пропал, верно? То же случилось и с моим парнем. Кто-то его забрал. Вместе с другом. Никто не знает, где они, и это связано с пропажей спрута, и мне надо поговорить с ними. Надо выяснить, что происходит.

Мужчина покачался с пятки на носок, почесал нос и нахмурился.

— Кое-что я знаю, — продолжала Мардж. — Я в этом замешана. Мне нужна помощь и для себя тоже. Вы знаете… — Она понизила голос. — Знаете Госса и Сабби? Они приходили и издевались надо мной. — У ее собеседника широко раскрылись глаза, он уселся за стол и наклонился к Мардж. — Вот мне и надо найти тех, кто связан со спрутом, потому что они присылают таких людей, чтобы запугать меня до смерти…

— Потише, — сказал мужчина. — Госс и этот долбучий Сабби? Чертова задница, девочка, это же просто чудо, что ты еще ходишь по земле. Посмотри на себя. — Он покачал головой с отвращением, жалостью или чем-то еще. — Как ты вообще сюда попала? Как нашла это заведение?

— Кто-то о нем рассказывал…

— Чудесно! Кто-то, черт побери, о нем рассказывал. — Он помотал головой. — Теперь нам несдобровать. Даже не предполагали, что кому-то известно об этом тря-клятом месте! — Последнее прилагательное он произнес с ямайским акцентом, хотя сам был белым, а выговор имел гнусаво-кокнийский. — Это секретная улица, подруга.

— Но я же здесь. — Мардж помахала своей картой.

— Да, вот только этого и не хватало. Знаешь про улицы-ловушки? Знаешь, как трудно их вычислить? — Он потряс головой. — Слушай, милая, это все никуда не годится. Тебе сюда нельзя.

— Я же сказала, почему я пришла…

— Нет. То есть если тебя преследуют Госс и Сабби, тебе сюда нельзя. Если они оставили тебя в живых, то лишь потому, что им на тебя плевать. Так что, ради Сета, постарайся, чтобы они не передумали.

— Пожалуйста, только одно: расскажите о культе спрута, о его последователях. Мне надо их найти…

— «Культ спрута». Что имеешь в виду? Какого спрута? Калкру? Тлалоке? Каналоа? Ктулху? Ктулху, что ли? Как всегда. Я просто теряю с тобой время, я знаю, о чем ты. Это Церковь Бога Кракена, да? — Он оглянулся по сторонам. — У них нет ничего общего с Госсом и Сабби. Слушай, кукла, говори о тевтистах, что хочешь, но они с такой братией не водятся. Никогда не водились. Я тебе кое-что скажу. Вряд ли они больше тебя знают о том, что случилось. Это не они украли кракена. Им страшно даже прикоснуться к такому священному существу. Но они его не ищут, хочешь верь, хочешь нет.

— Какая разница? Мне нужно лишь узнать, что случилось с Леоном и Билли.

— Милая, что бы сейчас ни происходило, это, на мой вкус, слишком колется. После той кражи никто из нас к тевтистам и близко не подходил. И впредь будем держаться подальше, спасибо тебе большое. Боги-Пауки, квакеры, Нетурей карта[60] — эта дребедень вполне меня устраивает. Может, в этих писаниях не так много смысла, но…

— Я не понимаю.

— И не надо, дорогуша. И не надо.

— Я слышала, вы знаете кое-что об этих людях…

— Ладно, слушай. — Мужчина рубанул по столешнице ребром ладони. — Разговора не будет. Я не собираюсь идти по этой дороге. — Он вздохнул, увидев выражение ее лица. — Ну же, хватит. Я уже рассказал тебе все, что знаю, и это, конечно, слишком мало, но сами кракенисты только это и знают. Если ты… — Он поколебался. — Ты потом не скажешь мне спасибо за то, что я тебе помог. Нет, не скажешь. Так вот, если хочешь влезть в это дерьмо — да, дерьмо, потому что именно в дерьме ты закончишь, — то есть люди, с которыми тебе стоит поговорить.

— Расскажите.

— Хорошо. Девочка, ты что, в первый раз сталкиваешься с этой стороной мира? — Он влил в себя всю выпивку одним впечатляющим глотком. — Слухи. Это сделал Тату. Нет, это сделал Гризамент, который вернулся. Этого никто не делал. От таких разговоров никакого проку. Значит, если бы я хотел выяснить, в чем дело, — а я не хочу, — то подумал бы: кто еще мог бы позариться на что-то такое? Решить, что это его дело?

Он ждал ответа. Мардж помотала головой.

— Море. Слово даю, у моря могут быть свои соображения. Не удивился бы, если бы чертов океан и вправду имел к этому какое-то отношение. Резонно, не правда ли? Забрать то, что ему принадлежит? Верните морю его собственность. — Он издал кудахчущий смешок; Мардж закрыла глаза. — А если оно этого не делало, то, вероятно, хотело бы сделать и догадывается, кто сделал.

— Мне надо поговорить с морем?

— Боже мой, женщина, ну зачем так жалобно? Что, со всем морем сразу? Поговори с его послом. С кем-нибудь из братьев Потопа. Возле Дамбы.

— Кто же?..

— Ну-ну-ну. — Мужчина погрозил ей пальцем. — Это ведь твой чертов удел, верно? Удалось же тебе проникнуть сюда. Если настаиваешь, чтобы тебя съели, можешь зайти чуть дальше; а провожать тебя — не мое дело. Не хочу, чтобы это лежало на моей совести, детка. Ступай домой. Не пойдешь, так ведь? — Он надул щеки. — Если на то пошло, мне жаль твоего парня. Ладно. Не знаю, насколько все это важно: по моему профессиональному мнению, не слишком. Но я помолюсь за тебя.

— Чему помолитесь? — спросила Мардж.

Ее собеседник улыбнулся. Музыкальный автомат играл песню «Wise Up Sucker»[61].

— Да по фигу, — сказал собиратель. — Я вот что тебе скажу. Какой смысл коллекционировать то, чем не пользуешься? Я буду молиться им всем.

Глава 45

— Значит, Саймон идет на поправку, — сказал Дейн. — Избавляется от призраков.

— Так сказал Вати, — отозвался Билли. — Он придет?

— С забастовкой нелады. Он занят. До чертиков.

День только начался. Оба находились неподалеку от того места, где пульсировал Лондонский камень. Между домами. Дейн совершал мелкие воинственные пассы, значения которых Билли не понимал. Он следовал за Дейном по низкой стене — сложный танец среди камер.

По пути Дейн читал ему невнятные тевтические проповеди. Кракен не крал огонь у демиургов, не вылеплял людей из глины, не посылал младенца-кракена умирать за наши грехи.

— Кракен, стало быть, находился на глубине, — говорил Дейн. — На глубине, значит. И он ел, и ему требовалось тысяч двадцать лет, чтобы закончить пережевывать откушенное за один раз.

Так ли? На истолковании Билли не настаивал.

Дейн двигался быстрее и грациознее, чем можно было ожидать от человека его сложения. Билли находил, что подниматься проще, чем в прошлый раз. Во всех направлениях виднелись одни крыши — своего рода пейзаж. Они спускались ко внутреннему двору, заполненному картонными коробками: размякнув от дождей, те превратились в более-менее расчерченный коричневый ил.

— Вот сюда они выходят на перекуры. Доставай свое оружие, — сказал Дейн, уже держа пистолет в руке.

Первым вышел молодой человек, который поглаживал сигарету и хихикал в свой мобильник. Второй — женщина за сорок с каким-то зловонным свертком. Затем последовало долгое ожидание. Когда дверь открылась в следующий раз, появилась Саира Мукхопадхьяй с красивой косынкой на голове.

— Готово, — шепнул Дейн; но Саира была не одна — она болтала с парнем атлетического сложения, прикуривавшим «Силк Кат». — Вот ведь дерьмо.

— Давай возьму его на себя, — предложил Билли. — Времени мало.

Они слышали разговор внизу.

— Идет, — согласился Дейн. — Ты знаешь… как установить фазер в режим оглушения?

Не удержавшись, оба захихикали. Билли подтолкнул очки к переносице. Несколько недель назад он не сумел бы совершить такой прыжок — не бросился бы вниз с фазером в руке, рассчитывая на жесткое, но уверенное приземление. Он выпрямился и выстрелил. Здоровяк пронесся через двор и исчез в куче мусора.

Дейн тут же красиво спланировал, оказавшись позади Саиры. Та услышала его, но Дейн был уже на женщине и повалил ее на кирпичную стену. Саира подстраховала себя руками. Там, где она стискивала пальцы, кирпичи хлюпали, словно пластилиновые.

Саира шипела, шипела в буквальном смысле. Дейн снова с силой ударил ее о стену. С губами в крови, женщина смотрела на него. Легко было забыть, что Дейн горел священным рвением.

— Спокойно, брат, — сказал Билли.

— Не многие могли бы телепортировать оттуда предмет таких размеров, — сказал Дейн. — Но ты это знала. Мы выяснили, кто вынес его оттуда, выяснили, чем ты размахивала у него перед носом, чтобы подвигнуть на кражу. Мне не нравится, когда крадут моего бога. Я ужасно нервничаю. Что ты натворила? И при чем тут Эл Адлер? Приближается светопреставление, и я хочу знать, что ты сделала с моим богом.

— Черт, ты забыл, с кем разговариваешь? Я — лондонмантка…

— Ты живешь во сне. Сердце Лондона перестанет биться, и знаешь, что произойдет? Все накроется. Лондону не нужно сердце. Твои дружки понимают, что творят?

— Хватит.

Во двор вышел Фитч. Они смотрели на него, пока он закрывал за собой дверь. Фитч встал рядом с Саирой, на линии огня Дейнова пистолета.

— Ты считаешь, мое место в музее, — сказал он. — Может, и так. Но у музейных экспонатов есть своя область применения, верно, Билли? Ты почти прав насчет меня, Дейн. Понимаешь, если тебе отказывает привычное магическое умение, ты перестаешь быть опасным. И тебе начинают говорить что угодно.

— Фитч, это дело между мной и Саирой…

— Нет, не так. — Фитч весь распрямился, угрожающе напрягшись, затем поник. — Она лишь передавала деньги. Хочешь узнать, что случилось, говори со мной.

— Стоит мне только крикнуть, — сказал он, — и здесь будут все остальные.

Вверху что-то пролетало. Угловатые птицы. Билли метнул туда взгляд, и с того места, где он стоял, перспектива представилась ему искаженной.

— Это ты его забрал? — спросил Дейн.

— Оставайся ты кракенистом, я бы не стал с тобой говорить, — сказал Фитч. — Но ты ушел от них, и я хочу знать почему. Потому что у тебя есть он. — Он кивнул на Билли. — А он — тот, кто в курсе происходящего.

— Да нет же! — воскликнул Билли. — Опять… Только не это.

— Почему ты не хочешь, чтобы кракенисты были в курсе? — спросил Дейн. — Мы… они… не враги Лондону.

— Я знаю, как сильно они хотят избавиться от своих святых. И знаю, к чему это приводит.

— Что? Они его даже не ищут, тем более не пытаются от него избавиться, — сказал Билли.

— Хотел бы я, Фитч, чтобы ты оказался прав, но ты заблуждаешься, — возразил Дейн. — Церковь ничего такого не делает.

— Зачем тебе кракен? — спросил Фитч. — В последнее время мне не требовалось читать по кишкам. Они полеживали себе да бурчали. Но потом вдруг он. Огонь. Впервые за неизвестно сколько лет — и, о мой Лондон, что я увидел!

— При чем здесь Эл Адлер? — поинтересовался Билли.

— Зачем вы его забрали? — прошептал Дейн.

Фитч и Саира переглянулись. Женщина пожала плечами.

— Думаю, у нас нет выбора, — проронила она.

— Это он виноват, — сказал Фитч. И всхлипнул. Билли был уверен, что старик испытал облегчение, нарушив свой обет. — Это он все затеял. Явился сюда со своими планами, и все загорелось.

— Эл? Ты говорил, он был суеверен, — обратился Билли к Дейну. — Значит, он пришел на сеанс прорицания. И никому не понравилось то, что они увидели.

— Расскажи нам все, — попросил Дейн дрожащим голосом.

Адлер пришел к лондонмантам со смехотворным и дерзким планом. Он собирался украсть кракена. И не боялся признаться в своем намерении в этой почитаемой исповедальне: Фитч, никого не судящий, не потрясенный даже на той стадии готовящимся величайшим преступлением, обязанный хранить тайну по обету, принесенному на месте бывшего храма Митры, рассек кожу города, дабы увидеть, что могло случиться.

— Адлер никогда бы не придумал это сам, — заметил Дейн.

Любезность, формальность. Фитч не ожидал увидеть ничего, как не видел уже многие годы. А увидел — огонь.

Пылающий конец всего. Сгорание того, что не могло гореть, охваченный огнем мир.

А вслед за тем? Ничего. Ни эры феникса, ни царства пепла, ни нового Эдема. Впервые с тех пор, как стали возвещать приход страшного конца, не было никакого продолжения.

— Большинство лондонмантов ничего не знают, — заверила Саира. Эти предсказатели не нарушили бы свои обеты — не то что их руководитель и его лучшая помощница. — Было ясно, что Эл — простой статист. Вряд ли его можно считать криминальным гением, верно?

— Что вы ему сказали? — спросил Билли.

Фитч махнул рукой.

— Какую-то ерунду. Надо было мгновенно решать, что делать.

— Разве вы не могли отсоветовать ему? — сказал Билли, и все посмотрели на него: в этом не было никакого смысла; никто не меняет планов после визита к лондонмантам, так же как никто не выбирает себе супруга, навестив ярмарочного гадателя. — Почему он хотел со всем покончить?

— Я не уверен, что он этого хотел, — осторожно сказал Фитч.

Тот план мог привести в движение нечто непредсказуемое, вызвать неотвратимые, окончательные — и непреднамеренные последствия. Насколько дурными должны были они быть, чтобы заставить лондонманта нарушить тысячелетнюю верность обету и вмешаться? Как раз настолько.

— Значит, вам требовалось оказаться там первыми, чтобы помешать ему, — с некоторым удивлением сказал Билли. — Надо было опередить его и самим вынести кракена.

— Приближался аукцион. — Саира пожала плечами. — Нужна была приманка для Саймона. Найти мага-оружейника, чтобы заколдовать фазер… это дело пустячное. Дейн… мы не знали, когда это произойдет.

— Приходилось двигаться быстро, — добавил Фитч. — Поймите: все сгорает и дальше — ничего, если они забирают кракена. Как только Адлер рассказал мне об этом плане, все изменилось.

Саймон исполнил свою роль, шепча фразы из любимого сериала. Он прибыл во мрак Дарвиновского центра со старательно возобновляемым затемнением, подобно ряби на воде, чтобы «взять координаты», и дезинтегрировал себя и кракена, транслируя поток частиц, которые стали энергией и снова частицами.

— Ну а что же случилось с Адлером? — спросил Билли.

Саира встретилась с ним глазами. Фитч не посмел.

— Такие места, — объяснила Саира, — они ведь охраняются. Нельзя войти туда просто так.

— Жестокие ублюдки, — выговорил наконец Дейн.

— Ох, перестань, — бросила Саира. — Я не принимаю таких упреков от убийц.

— Вы использовали его как наживку, — сказал Билли. — Сообщили ему что-то, чтобы его задержать… нет, чтобы он появился там в нужный момент. Направили его туда.

— Саймон никогда не сумел бы войти и выйти, — вкрадчиво произнес Фитч. — Мы не знали, что ангел так… нам только надо было его отвлечь.

Ангел памяти, мнемофилакс, бросающийся на Эла, когда Саймон телепортирует предполагаемого взломщика в недра музея. Но и сам чертов поклонник «Звездного пути» был отчасти повинен в этой смерти. Выходит, за ним числилось по меньшей мере одно человекоубийство, за которое он мог бы предстать перед судом.

— И пока ангел с ним разбирался, вы умыкнули кракена. — Билли покачал головой. — Встает еще один вопрос. Вы сделали все это, чтобы остановить огонь, верно? — Он воздел руки вверх. — Вы показывали нам внутренности Лондона. Все мы знаем, каково сейчас небу. Что же пошло не так?

Долгое молчание.

— Это не подействовало, — сказала Саира, помотала головой, снова открыла рот, а потом закрыла.

Билли неприятно рассмеялся.

— Вы провидели, что случится, если его украдут. И украли его, чтобы предотвратить его кражу. Но, украв его, вы его и украли. И запустили все это.

— Я не знаю, что делать, — признался Фитч.

— Я скажу вам, что делать, — сказал Дейн. — Сейчас вы отведете меня к моему богу.

Глава 46

Желудки у голубей снова вели себя дурно, и малоприятные результаты их расстройств освещались в причудливых новостных сюжетах. Все заметнее становились и другие явления беспокоящего свойства, и все труднее было замалчивать их, давая односторонние подборки новостей, стараясь представить происходящее чем-то банальным. Разжечь домашние камины стало почти невозможно. Рождались истеричные домыслы о состоянии атмосферы. Любое пламя горело очень скупо, словно огня не хватало, словно его копили, приберегая для чего-то иного.

Кроме того, о да, продолжали исчезать люди. На войне не бывает гражданских, не существует глухих стен между пребывающими в блаженном неведении и теми, кто тесно связан с криминальными и религиозными структурами и торговыми площадками. И лондонцы, даже ничем не примечательные, пропадали и пропадали. Не мифически-бесследно — оставались весьма удручающие улики: один ботинок; покупки, которые человек еще не успел приобрести, лежащие в пакете у его входной двери; граффити без вести пропавшего, там, где его в последний раз видели. Можно было не понимать, что именно происходит, но сам факт того, что оно происходит, нельзя было отрицать сколь-нибудь правдоподобно.

До сих пор Билли и Дейн действовали неплохо. Осторожность, с которой они перемещались, Дейнов камуфляжный след — вторая натура для человека с его подготовкой; переодевания, смехотворные, но действенные; солдатская основательность Дейна — все это много дней укрывало их от глаз охотников за головами. А если вы стали дичью для самого крупного сборища талантливых убийц, выполняющих один подряд, — чего не случалось в Лондоне целую кучу лет, — то это кое-что да значит.

На протяжении вполне достойного периода времени ловцы пребывали в полном расстройстве. Охотничье «ату!» в последние часы звучало бессмысленным сотрясением воздуха, пока сами охотники погоняли над крышами своих необычных лошадей, заставляя местных жителей думать, что пролился краткий ливень, — и не находили внизу никаких следов. Едва различимым ковбоям-убийцам не удавалось их настигнуть. Лондонцы плохо спали: на территорию их сновидений просачивались безглазые сопящие зверюги, которые рыскали среди сексуальных грез и родительских страхов, призрачные гончие, высылаемые охотниками в самом их опасном состоянии, то есть во сне. Но и эти твари не могли унюхать своих жертв.

Охотники сражались и между собой. Не раз и не два вступали они в смертельные схватки с теми, кто представлялся им частью какой-то другой задачи, кто появлялся и пропадал слишком быстро, чтобы можно было распознать в них участников сколь-нибудь известных политических раскладов. Схватки с мужчинами, исчезавшими, будучи увиденными, с мужчинами и женщинами, которых сопровождали чудовищные сопящие тени.

Банды и одиночные наемники рассыпали по городу щедрые посулы: что угодно за одни лишь намеки. При всей своей осторожности, уме и умениях Дейн не мог противостоять всем этим мелким укусам, мгновенным взглядам, случайно подслушанным словам — всему, что совершенно не отмечалось прохожими, но что лучший охотник мог выковырять из того, кто даже не подозревал о доставшихся ему крохах информации, а затем сопоставить и свести воедино.

— Я пойду внутрь, — сказал Фитч. — Мне надо показаться остальным лондонмантам. А еще надо поскорее привести его в чувство. — Он указал на здоровяка, в которого стрелял Билли. — Позволь мне вернуться, Дейн. Ты же не хочешь, чтобы они забеспокоились?

Дейн задрал пистолет кверху, словно не зная, что с ним делать, и заскрипел зубами.

— Ты им веришь? — шепотом спросил Билли.

— Мы не знали, что вы собираетесь с ним сделать, — пояснил Фитч. — Иначе сразу рассказали бы все.

— И мы не знали, можно ли вам доверять, — добавила Саира. — Знаете, как некоторые мусульмане избавляются от страниц Корана? Они их сжигают. Это самый священный способ. Сейчас предстоит только одно — сгорание всего мира, начиная со спрута. И этот вариант будущего по-прежнему не отменен. Мы думали, вдруг это ваш план.

— Думали, я хочу покончить со всем светом? — уточнил Дейн.

— Непреднамеренно, — странно-утешающим тоном ответил Фитч. — Случайно. В попытке освободить своего бога.

Дейн уставился на них.

— Я ничего не собираюсь сжигать, — сказал он ровным голосом. — Отведите меня к нему.

«И мы сможем рассказать вам о том, что мы знаем, — подумал Билли. — О том, что Гризамент все еще жив».

— Надо кое-что подготовить, — сказал Фитч. — Принять меры предосторожности. Дейн, мы можем работать сообща. В этом деле мы можем быть вместе.

Сейчас он страстно этого хотел. Как долго сгибался он под таким бременем?

— У нас много предложений, — бросил Дейн. — Все хотят с нами работать.

— Надо многое выяснить, — сказала Саира. — В кракене точно есть что-то такое. Вот почему нам нужен ты, — обратилась она к Билли. — Ты ведь работал с этим спрутом. Это просто идеально. Если мы сможем разобраться, что сокрыто в этом кракене, то, возможно, удастся все остановить.

— Ты им веришь? — шепнул Билли и услышал скрежет стекла. — Я, кажется, верю, да.

Вот так они остались во дворе вдвоем, меж тем как лондонманты вернулись внутрь, чтобы обеспечить спокойствие еще на несколько часов.

— А что, если они?.. — сказал наконец Дейн.

— Что? Убегут? — отозвался Билли. — Унести с собой свои дела они не смогут. Кому-то сообщат? Чего они точно не хотят — это чтобы другие узнали об их махинации.

— Что, если они?..

— Им нужен я, — сказал Билли.

Они подперли дверь, так что раздраженным курильщикам приходилось искать другие места. «Ждите, — велела Саира перед уходом. — Управимся здесь — и все пойдем». Небо с часами становилось все темнее.

— Уже скоро, — сказал Дейн.

Какое безупречное совпадение, какой совершенный сглаз: стоило ему это произнести, и в голове у Билли раздался стеклянный звон. Вместе со звоном пришло знание. Он встал.

— Что-то приближается, — сказал он.

— Что? — спросил Дейн, тоже поднимаясь. — Кто?

— Не знаю. — Билли держался за виски. Что за черт? — Боже. — Головная боль разговаривала с ним. — Я просто знаю, что они приближаются. Вряд ли знают, где мы. В точности не знают. Но они близко, и это не друзья.

Дейн оглядел двор. Скрип-скрип.

— Они все ближе, — сообщил Билли.

— Нельзя, чтобы они здесь нас обнаружили и узнали об участии лондонмантов. Нельзя привести их к Богу.

Он схватил какую-то железяку и процарапал на стене слова БУДЕМ КТС. Царапины среди многих царапин: будем, как только сможем.

— Наверх, — сказал он, сложил руки пращой и подтолкнул Билли обратно на крышу.

Они бросились бежать под надвигавшейся ночью, снова спустились по водосточным трубам и пожарным лестницам офисных зданий — и устремились к городским магистралям, уже почти опустевшим. Это было для них всего хуже — оказаться на улице чуть ли не единственными людьми. Каждый фонарь был как прожектор. Из-за стеклянного шума Билли почти ничего не соображал.

— Ты слышишь звуки? — спросил Дейн. — Вроде как стеклянные?

Никто другой не должен был этого слышать! Времени не оставалось. Донесся новый звук — топот бегущих ног. Видеокамеры вращались, помигивали светодиодами, смотрели во всех направлениях. Из-за угла показались люди.

Билли вытаращил глаза. Костюмы их были сплошной небывальщиной из лохмотьев. Стилизации на панковскую тему, но также цилиндры, панталоны, топики, напудренные парики. Лица у всех выглядели донельзя свирепыми. Билли поднял свой фазер.

По мере приближения нападавших их нечистая сила разбухала: фонари, мимо которых они проходили, разгорались чересчур ярко, меняли краски и один за другим переключались на черный свет, в котором сияли белые оборки манжет и броши из отражательных кошачьих глаз. Билли различал пришитые к одежде многолучевые значки — разлапистые свастики-мутанты. Ловцы шипели, как лунные обезьяны.

Дейн и Билли выстрелили. Напыщенных франтов оказалось очень много. Билли выстрелил еще раз. Он ожидал ответной стрельбы, но противники сжимали в руках кнуты и лезвия. Темнота затопила все, захлестнула нападавших и скрыла их от глаз. Окна были сплошь черными — ни одного слабенького света из какого-нибудь офиса. Лишь один оранжевый уличный фонарь по-прежнему горел, последний, ставший теперь маяком, на который смотрел Билли, меж тем как ловцы продолжали надвигаться.

Дейн шел с ним спиной к спине.

— Они хотят взять нас живыми, — шепнул Дейн.

— Живыми, да: надо кое-что обсудить, — сказал кто-то. — Кое-кто хочет поковыряться у вас в мозгах. — Раздались смешки. — Живыми, но необязательно с руками, ногами и глазами. Поторопитесь — и тогда сможете их сохранить.

— Мастерская всегда к вашим услугам, — послышался другой голос.

— Да, мастерская, — сказал первый; ослепленный неестественной тьмой, Билли выстрелил наудачу, но выстрел высветил только сам себя. — Он любит свою мастерскую. Кем-то ты станешь?

— Приготовься, — шепнул Дейн.

— К чему? — отозвался голос.

Из тени, изгибаясь, выхлестнулся кнут и обвился вокруг ноги Билли, присасываясь, как лапа геккона, валя его с ног и выдергивая из круга, залитого светом последнего фонаря. Лежа на бетоне, Билли открыл рот, чтобы закричать, но раздался скрежет стекла, такой громкий, какого он никогда не слышал. Вся его голова наполнилась многозначительной болью. Что-то надвигалось. Кружась, словно вихрь.

Костяные руки, мельтешащие, будто мельничные крылья. Лязгающие зубы, живые пустые глаза. Кости пальцев, прокалывающие плоть, как клыки. Существо появилось с непостижимой быстротой. Негнущимися пальцами оно наносило удар за ударом, оставляя за собой кровавый след, вспарывая глотки двоих, троих, пятерых нападавших, так что те вопили и валились, истекая кровью.

Билли сбросил с ноги кнут. Отполз. Его заступник покачивался на краю освещенного пространства.

То был череп, водруженный на гигантский сосуд, огромную стеклянную бутыль — из тех, в которые Билли несколько лет наливал консервирующую жидкость и помещал мертвых животных. Эта, высотой почти в пять футов, была наполнена клубящимся формалином и мясистой жижей. На стеклянной крышке торчал истертый человеческий череп, вытащенный, Билли знал доподлинно, из шкафа с останками в Музее естествознания. Череп щелкал зубами. Его край соприкасался с крышкой, а расширяющееся стекло служило плечами. Штуковина воздевала две бесплотные когтистые руки, взятые из коробок с костями, — плечевые, лучевые, запястные (издававшие щелканье) и заостренные фаланги.

Ангел памяти.

Ангел-сосуд крутился на круглом основании, качаясь-накреняясь вперед. Он снова ударил и снова убил, а затем чуть наклонил череп-голову, и крышка открылась. Щеголь-охотник застыл и пребывал в неподвижности, пока его не стало совсем; в бутыли появились новые мясные лоскуты. Охотники за наградой разбежались. Раздался глухой удар. Дейн лежал, не шевелясь. Билли был слишком далеко, и лассо или что-то, ухватившее Дейна за шею, туго натянулось и потащило его в убывающую тень, которую принесли с собой типы со свастиками.

Билли выстрелил дважды, но никого из них различить не мог, а Дейна больше не было видно. Он подхватил пистолет Дейна, крикнул «Сюда!» стеклянному спасителю и услышал, как тот качнулся и покатился к нему. Отступая, нападавшие швыряли назад куски кирпичей и железяки.

Что-то увесистое случайно угодило прямо в бутыль. Ангел-сосуд, страж музейной памяти, разлетелся на куски. Кости его омертвели, разбросанные посреди лужи консерванта и стеклянных осколков.

Билли держал в одной руке фазер, в другой пистолет. Но нападавшие не возвращались. Он побежал в ту сторону, куда потащили Дейна, но темнота отступала быстрее, и когда она исчезла, Билли остался один. Рядом валялись трупы, стеклянное крошево и череп его спасителя. Дейн пропал.

Как всякий раз, когда город пронзает тишина, где-то залаяла собака, чтобы заполнить брешь. Билли шел среди сокрушенных останков своего избавителя, оставляя отпечатки подошв, мокрых от формалина. Потом он тяжело опустился, сев в дверном проеме какой-то забегаловки, и крепко обхватил голову руками.

Там он и сидел, когда его нашли лондонманты, — все, что происходило драматичного вблизи от Лондонского камня, становилось им известно. Билли увидел их краем глаза, но ближе маги не подходили, не желая нарушать своей нейтральности, — лишь немногие из них знали, что она уже похерена.

Должно быть, кто-то из этих немногих обмолвился словом с Вати, который вошел в игрушку, что по-прежнему лежала у Билли в кармане. Оттуда раздался голос:

— Билли, приятель! Что случилось? Надо идти, Билли. Мы его вернем. Но сейчас, прямо сейчас, надо уходить.

Часть четвертая

ЛОНДОН-НА-МОРЕ

Глава 47

— Значит, мы тут долбаемся из-за этой говенной задницы.

— Послушайте, — резко бросил ей Бэрон. — Знаете что, констебль? Был бы вам очень обязан, если бы вы чуть-чуть укоротили свой язык.

Коллингсвуд не на шутку испугалась и прикрылась надменностью, глядя не на Бэрона, а на свой браслет.

— Мы обходимся немногим, Коллингсвуд, — сказал Бэрон. — И все это знаем. — Он перевел дух и, тыча в ее сторону пальцем, заговорил чуть спокойнее: — Важная часть этого немногого — информация. И мы ее собираем. Так что… Успокойтесь и возвращайтесь к работе. У вас, полагаю, есть свои нюхальщики? Вот и посмотрите, что они способны разнюхать.

Он прошел к выходу и громко закрыл за собой дверь — видимо, едва удержавшись, чтобы не хлопнуть.

На территории полицейского колледжа в Хендоне стоял переносной домик, куда на время подготовки направлялись специалисты разных ячеек ПСФС. Большинство обучавшихся там, не блеща фантазией, называли его «Хогвартсом», а несколько человек — «Академией мисс Кэкл» или «островом Гонт»[62], обмениваясь самодовольными взглядами, когда остальные не понимали.

Коллингсвуд никак его не называла — не до того. Она была слишком занята, внимая вышедшим на пенсию, но все еще полезным ведьмам, ведунам и чернокнижникам. «Вы — офицеры полиции, или же будете ими, — как-то раз заявил один из ее наставников, — если только все не запорете». Это был очень старый и маленький человечек, сморщенный, как отставшая кора кокосовой пальмы. Он поглаживал подбородок, глядя так, словно все, что он говорил, было тщательно обдумано. И тоже напускал на себя важный вид, хотя и совершенно иначе, нежели Коллингсвуд. Ей нравилось за ним наблюдать.

«Ваша задача — ловить злодеев. Правильно? И надо знать, что делать. Если вы не знаете, что делать, надо выяснить. Если вы не можете это выяснить, то высосите все из пальца и действуйте соответственно. Я понятно выражаюсь?» Маленький lux ex tenebris[63], вспыхивавший у него между кончиками пальцев (голубой, конечно), был очень трогателен.

На службе в полиции Коллингсвуд видела лишь наведение порядка в оккультном мире, погоню за разными сущностями и потасовки с ними, что требовало чертовски большого заряда энергии. Именно отсутствие такого заряда в Билли Харроу раздражало ее, пусть даже он и казался забавным.

С холодком внутри Коллингсвуд подумала: а вдруг Бэрон не уверен в своих действиях? Она взвешивала эту возможность, изучала ее так же тщательно, как непонятную штуковину, поднятую с пола. Другие полицейские обходили то место, где застыла их коллега, — она простояла так довольно долго. Некоторые даже не бросили на нее недоуменного взгляда: Коллингсвуд, мол, с нее станется.

Она стояла возле диспетчерской, так что стала первой из сотрудников ПСФС, кто попался на глаза посыльному, и получила от него известие. После чего она толчком распахнула дверь в кабинет, где Бэрон, скрестив руки, мрачно смотрел в монитор, и, повиснув одной рукой на дверной раме, словно ребенок на шведской стенке, сказала:

— Просите, и дано будет вам, босс. В настоящее время госпитализирован. Все-таки информация.

День выдался паршивый — однообразно-серый воздух, насквозь пропитанный влагой, и угрюмый ветер, докучливый, как ребенок. Несмотря на это, Мардж все утро провела под открытым небом, в Темз-Барьер-парке. Она устало тащилась через волнообразные остриженные кусты, мимо миниатюрных футбольных полей. В то утро Мардж долго плакала по Леону и чувствовала, что это в последний раз. Она выплакалась, но вот небо, похоже, нет.

Мардж подозревала, что работы она уже лишилась. С боссом она дружила, но теперь раз за разом игнорировала его сообщения, должно быть не оставив ему выхода.

Не то чтобы она чувствовала замешательство. Не то чтобы она зацикливалась на случившемся, то есть была поглощена этим, потеряла из-за этого рассудок и так далее. Дело только в том, думала она, что мне не удается сосредоточиться на чем-нибудь другом. Мардж не была истеричкой. Просто теперь, обнаружив, что Лондон совсем не тот, каким кажется, открыв, что мир ей все время лгал, она испытывала потребность узнать больше. И ей по-прежнему надо было понять, что именно случилось с Леоном.

Вряд ли он остался в живых. Нелепое послание от неисправного фонаря не могло быть ложью.

Что и привело ее сюда, к этому лужку со скульптурно остриженными кустами возле речных укреплений. Здесь, возле номинального устья реки, у низин промышленного Сильвертауна, быки дамбы приседали в воде, как огромные чужеродные ульи, как пришельцы в серебряных панцирях. Между ними бурлила коричневая вода, а под этой водой, в слизи речного русла, притаились десять шлюзов, готовые подняться.

Путь к Вуличскому пешеходному туннелю был неблизким, но у Мардж имелся в запасе целый день. Она увидела здание управления системами Дамбы, поднимавшееся из-за крыш на южном берегу, и стала нажимать на кнопки телефона.

Господи, до чего же здесь уныло, подумала она и, кутаясь в пальто, прошла мимо Городского аэропорта и под рекой. С подробностями, заранее распечатанными, Мардж не сверялась, ибо к тому времени знала их наизусть. Вытянуть эти сведения из онлайновых собеседников было трудно, но не чрезмерно. Понадобились вкрадчивые речи и обман, но, будучи спрошенной, Мардж, вероятно, призналась бы: не так много. А еще призналась бы, что это были «секретные» форумы, но большинство их членов просто-таки лопались от гордости из-за того, что владели тайной информацией. Сплошные «Я уже сказал слишком много» да «От меня вы этого не слышали».

«От кого, чертова ты дура? — подумала Мардж при этом конкретном запирательстве. — Все, что я знаю, так это твое экранное имя, blessedladee777, катись-ка ты с ним вместе».

Мардж, которую собиратель культов одарил термином «братья Потопа» и указанием на местоположение Дамбы, потребовалась пара дней, не более, чтобы раздобыть побольше сведений. Они касались места работы и правил принятия в члены, а также основ вероучения.

Мардж докурила сигарету, потрясла головой и немного попрыгала на месте, затем ворвалась в Информационный центр темзинской Дамбы. Женщина за стойкой посмотрела на нее с тревогой.

— Вы должны мне помочь, — сказала Мардж, заставляя себя тараторить. — Нет, послушайте. Кто-то здесь называет себя братьями Потопа, да, в Сети. Слушайте, вы должны передать им сообщение.

— Я, я, что, как их зовут?

— Не знаю, но я не сумасшедшая. Клянусь. Пожалуйста, это вопрос жизни и смерти. В буквальном смысле. Должен быть способ передать сообщение каждому, кто здесь работает. Я говорю не только об информационном центре, но и об инженерных службах. Послушайте, умоляю, я умоляю вас. — Она схватила женщину за руку. — Скажите кому-нибудь из этих братьев, просто скажите, что есть сообщение от Тино Хелиг. Он поймет. Поверьте. Тино Хелиг, вы расслышали? — Мардж написала имя на клочке бумаги. — Я буду ждать. Буду в парке Мэриона. Пожалуйста.

Мардж вперилась женщине в глаза, пытаясь внушить той некое сестринское чувство, но не была уверена, что это ей удалось. Затем она выбежала из центра и не сбавляла шага, пока не свернула за угол, а там уже спокойно пошла вдоль Уорспайт-роуд в парк по окольной дороге.

Погода была слишком иной и слишком плохой, чтобы припомнить как следует, но Мардж внимательно озиралась, пока не уверилась, что нашла место, известное по фильму «Фотоувеличение». Усевшись как можно ближе к нему, она стала рассматривать каждого, кто входил, и ощупывала купленный ею маленький выкидной нож, каким бы бесполезным он ни был. Куда больше она полагалась на дневной свет и прохожих. Мардж гадала, узнает ли она своего осведомителя, когда тот появится.

Когда же, спустя почти час, на ее призыв откликнулись, никаких вопросов не возникло. Явился не кто-то один, но трое, причем все мужчины. Они торопливо шагали по тропкам, глядя во все стороны: крупные, спортивные парни в одинаковой рабочей одежде. Самый старший, идя впереди, дал своим компаньонам знак рассыпаться веером. Мардж встала: ей казалось безопаснее оказаться лицом к лицу со всеми тремя, чем с кем-то одним. Парни сразу же ее увидели. Она обхватила рукоятку ножа.

— Здравствуйте, — сказала она. — Тино Хелиг — это я.

Парни замешкались — совсем ненадолго. Руки их были сжаты в кулаки. У самого старшего напряженно двигалась челюсть.

— Кто вы такая? — заговорил он. — Что, черт возьми, вы творите? Значит, у вас сообщение?

Мардж видела, что в нем борются противоречивые чувства. Ярость оттого, что они разоблачены и вытащены наружу во время работы, когда они в форме. Злость оттого, что над ними посмеялись и оскорбили их веру, — как понимала Мардж, именно так они и думали. И все же рядом со злостью было — и боролось с ней — волнение. Она разглядела эту маленькую, еле живую надежду.

— Что за сообщение? — спросил он.

Значит, ее план сработал. Тино Хелиг, не человек, но место: одно из затонувших царств, Валлийская Атлантида. Это, — так думала она, составляя план действий, — должно их заинтриговать.

— Кто вы? — повторил мужчина.

— Простите, что ввела вас в заблуждение. Мне надо было, чтобы вы вышли. Простите, — Мардж поколебалась с секунду, но черт с ним, она слишком устала, чтобы щадить чьи-то чувства, — это не имеет отношения к вашей вожделенной волне Потопа. У меня к вам вопрос.

Мужчина поднес стиснутый кулак к своей голове, будто собрался сам себя ударить, потом вдруг схватил ее за лацканы. Его товарищи окружили обоих, заслоняя от взглядов посторонних.

— К чему, к чему? — прошептал он. — У тебя есть вопрос? Ты знаешь, кто мы такие? Начинай умолять, чтобы я тебя не утопил! Знаешь, кто мы такие?

Кое-какое представление у Мардж имелось. Чем дальше она продвигалась в своем расследовании, тем больше нетрадиционных верований встречала. Приходилось прочесывать Сеть достаточно усердно.

Церковь Благословенного Потопа. Радуга, узнала она от потаенного онлайнового теолога, была не благовестием, а проклятием. Падение пришло не тогда, когда первая людская чета оставила Эдем: все это было кошмаром испытаний, предшествовавшим вознесению. На самом деле случилось вот что: Бог вознаградил верных святым дождем.

Неверный перевод, прочла она. Если Ною, Зиусудре, Утнапиштиму или кому-то подобному с любым другим именем было велено построить корабль, то почему этого не говорится в Торе? Почему его ковчег называется не «ония», корабль, но «теба» — ящик? А вот почему: он был построен для того, чтобы плавать не по насланным Богом волнам, но под ними. Первая в истории субмарина, из дерева гофер, в триста локтей длиной, плывущая в новый обетованный мир среди густых водорослей. Но избранные для пребывания в водном раю пали, и Бог во гневе своем убрал моря. И мы теперь живем в месте, данном нам в наказание, будучи изгнаны из океана.

Церковь Благословенного Потопа молилась о возвращении в воду. Мардж читала об их утопиях, о городах и странах, затонувших не в назидание, но в награду: о Китеже, Атлантиде, Тино Хелиге. Члены церкви чтили своих пророков: Кроля и Монтуриоля, Атанасия, Рику Браунинга и отца Джона Кейджа, цитировали Балларда и Гаррета Сервисса, возносили хвалу цунами и радовались таянию сатанинских полярных льдов, издевательски удерживающих воду в виде недвижимого мрамора. На них возлежала священная обязанность летать как можно дальше и чаще, чтобы увеличить до максимума выброс двуокиси углерода. И церковь размещала своих агентов там, чтобы те в один прекрасный день приблизили потоп.

Так было и с этой ячейкой, работавшей на одном из самых, вероятно, богохульных объектов — сооружении по защите от наводнений. Они ждали своего часа, останавливая пустячные мелкие приливы и готовя один большой. Когда разразится окончательный шторм, когда величественный поток с ревом явится из глубин — вот тогда-то они и побросают свои гаечные ключи в механизмы. Вода сомкнется над улицами, словно раздвижные двери у Хокусая, и Братья Благословенного Потопа будут наконец жить в затопленном Лондоне, как и мечтали.

А теперь сообщение Мардж. Наступает конец света, все это сознают… возможно, они думают, что это их светопреставление.

— Считайте, вам повезло, что на вас пока никто не вышел, — сказала Мардж и высвободилась из хватки мужчины. — Я никогда о вас не слышала, пока несколько дней назад не узнала, что вы говорите от имени моря. И может, забрали спрута. Вы понимаете, о чем я. Мне надо знать… Кто-то сделал что-то с этой проклятой штуковиной. И с моим парнем.

— Нахальства у тебя хватает, — заметил он. — Не скажу, что это поможет выбраться, но что-то такое в тебе есть.

— Ну я же говорил, — вступил в разговор другой. — Все смешалось.

— Это не нахальство, — сказала Мардж. — Просто я действительно устала, и я любила его. Он был с Билли Харроу… Билли Харроу.

Она повторила имя, видя реакцию старшего из мужчин. Тот повернул свою толстую шею и взглянул на остальных.

— Харроу, — произнес он. — Харроу? Это он забрал кракена, кажется. Мне так рассказывали. Он вроде как его пророк. Были с Дейном Парнеллом, когда тот бежал от кракенистов. Тебе бы надо поговорить с ними. Они его забрали.

— Нет, не они.

Мардж и ее собеседник уставились друг на друга.

— Дейн бежал из своей церкви, когда исчез кракен. Бежал, чтобы присоединиться к Харроу, так что если они имеют отношение к твоему парню…

— Послушайте, говорю вам, все было не так. Я ничего не знаю о Парнелле, мне вообще мало что известно, но Билли Харроу спрута не забирал. Мы с ним ели пиццу. — При этих словах Мардж рассмеялась. — И я знаю, что это не он. Так или иначе, думаю, его уже нет в живых. А если бы Билли знал, где Леон, то сказал бы мне… — Она осеклась, вспомнив о мигающем фонаре. — Сказал бы мне, — медленно проговорила она. — Если бы мог.

Старший мужчина стал шушукаться со своими компаньонами. Мардж ждала. Братья потопа явно спорили.

— Неужели вы думаете, — сказала она вдруг, к собственному своему вялому удивлению, — что я стала бы связываться с вами, будь у меня выбор? — Все трое заморгали, глядя на нее. — Мне ничего этого не надо, не нужна мне всякая ерунда, я не верю этой чуши, я не хочу затонувшего мира, не хочу видеть спрута королем вселенной, не хочу ввязываться в это безумное дерьмо и даже не надеюсь, что когда-нибудь верну Леона. Я просто устала, и получается, — она пожала плечами, как бы говоря «кто знает?» — получается, мне надо выяснить, что произошло. Значит, вы понятия не имеете о том, что делается? Так какая же от вас польза?

Она еще немного поголосила, довольно громко, в бесслезной ярости.

— Кто бы там с тобой ни говорил, — сказал мужчина и помедлил, — они не понимают, что к чему. Мы не представители моря, не… Как такое возможно? Это ложная информация.

— Мне-то что?..

— Ну да, понимаю. Людям надо знать. Что-то назревает. Откуда ты все это знаешь? Кто тебе помогает?

— Никто. Иисус.

— Ничего не могу для тебя сделать. — Мужчина говорил не обходительно, но и не агрессивно. — И я не выступаю от имени моря. — Тон его стал раздраженно-заботливым. Мардж показалось, что он, благоговейно желавший затопления мира, переустройства всех городов планеты при помощи угрей и водорослей, удобрения затонувших улиц телами грешников, был довольно порядочным человеком. — Тебе надо быть осторожной. Держись подальше от неприятностей. Гебе нужна защита. Этот город опасен в любое время, а сейчас он совсем обезумел. И надо ходить на цыпочках. Обзаведись защитой. Ты же ничего не носишь, верно? — Он схватился за то место на груди, где обычно висит амулет. — Дождешься, что тебя убьют. Твоему парню лучше не станет, верно?

Мардж хотела было сказать, что она не ребенок, но грубоватая доброта собеседника ее обезоружила.

— Оставь это дело, — продолжил он. — А если нет, поезжай к кому-нибудь. К Мергатройд, к Шиблету, к Батлеру, к кому-нибудь еще. Запомни эти имена. В Кэмден или в Саутуарк. Скажешь, что ты от Селлара.

— Слушайте, — сказала Мардж. — Могу я… можете вы дать свой номер телефона? Чтобы поговорить с вами об этом? Мне нужна помощь. Можно?..

Он замотал головой.

— Я не могу тебе помочь. Не могу. Прости. Сейчас горячее время. Ну, ступай. — Он похлопал Мардж по плечу, словно зверька. — Удачи.

Мардж покинула угрюмый Вулич, не оглядываясь на ужасный сплющенный купол, — весь белый, словно болезненный. Лучшая наводка никуда не привела. Придется сделать что-то еще. Возможно, последовать совету и поискать защиту.

Ее лучшая наводка никуда не привела, это правда, но Мардж и сама была наводкой, хотя не знала об этом. Тот факт, что Билли Харроу, таинственный пророк кракена, мог и не стоять за исчезновением божества, оказался весьма важным.

Армиям праведников требовалось это знать. Знать это требовалось и морю.

Глава 48

Джейсон Смайл, тот самый пролетарский хамелеон, слушал, как Билли умоляет его взять заказ бесплатно.

— Ты же друг Дейна, — сказал Билли.

— Ну, — согласился Джейсон.

— Сделай это ради него.

Билли не знал, как искать Джейсона. У них не было времени устраивать встречу. Он дал Вати номер мобильного, который украл — без особого труда, пусть и пребывал после нападения в довольно жалком состоянии. Вати нашел Джейсона и сообщил ему номер.

— Понимаешь, что случилось? — сказал Билли. — Они его забрали. Нацисты Хаоса. Сам знаешь, что это значит.

Билли испытывал такое чувство, что и он это знает, как будто варился во всем этом долгое время. За Дейном, в отличие от Билли, не присматривал angelus ex machina[64].

— Что от меня требуется?

Говоря с Джейсоном, пусть и по телефону, Билли подумал, что откуда-то его знает.

— Надо найти Дейна и выяснить, что происходит. Здесь образуются дурные связи. Слушай. — Билли прижал телефон плечом и через разрыв в проволочной сетке прошел в огороженный двор. — Этим нацистам платит Тату. А еще его люди громят пикеты Вати. Вместе с полицией. Нужно понять, насколько далеко зашли эти контакты. А вдруг копы и держат Дейна. Они явно в сговоре с Тату, по крайней мере, знают, где он. Так что нам нужен ты. Но даже если мы сумеем их найти, ты не сможешь войти к нацистам как свой, это не сработает, верно?

— Верно, — подтвердил Джейсон. — Им не платят, так что это дохлый номер. Они преданы идее и ни за что не поверят, что я один из них. Добавь к этому настоящую магию. Меня отымеют по полной.

— Точно. Значит, тебе надо пойти в Нисденский участок и посмотреть, что у них есть по этим вопросам. Выясни все, что сможешь. Джейсон, речь идет о Дейне.

— …Да, — сказал Джейсон. — Да.

Хотя до этого в его голосе не было намека на возможный отказ, Билли с облегчением прикрыл глаза.

— Позвони, как управишься, и скажи, где тебя найти, — попросил Билли. — Спасибо. Это надо сделать прямо сейчас. Спасибо еще раз. Мы понятия не имеем, где они.

— А что ты?..

— Мне надо выяснить кое-что другое. Джейсон, прошу тебя, займись этим прямо сейчас. Нам надо его найти.

И Билли отключился.

Каково это — покидать подобное поле боя? В холодном безмолвии, среди огромных безлюдных зданий, Билли, после того как забрали Дейна, мог лишь брести вслед за голосом Вати. Дух-повстанец давал указания из кармана Билли и из тех немногих статуэток, которые мог найти в этом жутком пустынном районе.

— Лондонманты? — предположил Билли.

— Оставь, приятель, — откликнулся Вати из какой-то пустяковины, которой Билли даже не видел. — Никто нам помогать не будет.

Итак, на ядро группы прорицателей — Фитч, Саира и тот контуженный парень, в которого стрелял Билли и непреднамеренно вынудил к ним присоединиться, — рассчитывать не приходится. У Билли не было безопасных домов, не было укрытий.

— Вот так переплет, — сказал Вати.

СМП, у которого и так хватало проблем, вынужден был присматривать за этим внезапно лишившимся присмотра маленьким мессией. Но Билли, проявив недюжинную хитрость и силу, — несколько недель назад их не было и в помине, — не повиновался его предписанию и не поднял металлическую крышку, чтобы проникнуть в подземный город. Вместо этого он остановился, ухватился, не ухватываясь, и почувствовал, как время заколебалось и пошло обратно, двигаясь, как встряхиваемое одеяло. Предложив Вати идти вместе с ним, Билли пошел и украл мобильник. В каком-то магазине он разобрал русскую матрешку, вынул самую маленькую, последнюю куклу, поднял к своим глазам ее, а не дурацкого Кирка — хотя и того не выкинул, — и сказал Вати: «Вот что нам надо сделать».

— Из всей швали, с которой нам приходилось иметь дело, — заявил Бэрон, — больше всех я ненавижу проклятых нацистов Хаоса.

Он стоял между Коллингсвуд и Варди, яростно и тревожно царапая свои щеки. Все трое наседали друг на друга, заглядывая через бронестекло в больничную палату: там лежал забинтованный человек, прикованный к кровати цепями, хотя все равно не смог бы подняться из-за множества трубок. Аппарат отслеживал его пульс.

— «Швали», сказали вы, — заметила Коллингсвуд. — Что, собираетесь куда-то на прослушивание?

— Ладно уже, — сказал он вполголоса и фыркнул. — Сброда.

— Да хватит уже, босс. Хватит играться. Дерьмолизов.

— Ублюдков.

— Фигня, босс. Долбоящериц. Мелких мандавошек. Дрочащих лизунчиков, — (Бэрон уставился на нее.) — Ну да. Все верно. Моя взяла. Объявите имя победителя.

— Скажите-ка, — перебил их Варди, — что конкретно мы имеем от этих парней? Их там было несколько, так?

— Да, — сказал Бэрон. — Пятеро с ранениями разной степени тяжести. И мертвые.

— Я хочу точно знать, что они видели. Хочу точно знать, что происходит.

— У вас есть идеи, Варди? — спросила Коллингсвуд.

— О да. Идей у меня с избытком. Слишком много, черт возьми. Но я пытаюсь все это сопоставить. — Варди не отрывал взгляда от человека на кровати. — Это явно Тату. Мы слышали, он нанимал охотников за головами. Но я не ожидал, что из этого сброда.

— Да, некоторое нарушение протокола, не так ли? — сказал Бэрон. — Нацистов Хаоса не очень-то терпят в порядочном обществе.

— Раньше он с ними работал? — спросила Коллингсвуд.

— Не знаю, — отозвался Варди.

— А Гризамент?

— Что? — Варди посмотрел на нее. — Почему ты спрашиваешь?

— Просто видела все досье на вашем столе, на тех, кто связан с Татом. Там и на Гриза досье имелось. Я и подумала: с чего бы это?

— А. Ну да, правда. Эти двое… Они ходят в ногу. Всегда ходили, пока Гризамент не исчез. И, как мы теперь узнали, — вы согласны? — это по-прежнему так. Связи одного легко могут оказаться и связями другого.

— Почему? — спросила Коллингсвуд. — Это бессмысленно. Они ведь ненавидели друг друга.

— Знаете, как это бывает, — сказал Варди. — Друзья близки, враги еще ближе. Куплены, перебежали, что еще?

Коллингсвуд помотала головой.

— Как скажете, черт побери. Я не знаю. Гризова стая обожала его, разве нет? Его команда была запредельно верна ему.

— Никто не бывает верен настолько, что его нельзя купить, — заметил Варди.

— Я забыла, с какой безумной компашкой он проводил время под конец, — сказала Коллингсвуд. — Гриз. Я просмотрела его досье. — Варди задрал бровь, глядя на нее. — Врачи, доктора-Смерть… Еще и пирики, верно?

— Да. Было дело.

— И вы полагаете, что некоторые из них теперь работают с Тату?

Варди помедлил и рассмеялся. Это было на него не похоже.

— Нет, — ответил он. — Получается, что нет. Но почему бы не проверить?

— Значит, вы по-прежнему гоняетесь за ними?

— Да, черт возьми, гоняюсь. Гоняюсь за всеми, отслеживаю каждую наводку, пока совершенно точно не уверюсь, что они не втянуты в эту историю со спрутом, либо через Гризамента, либо через Тату. Либо сами по себе. Занимайтесь своей работой, а я займусь своей.

— Я думала, ваша работа — в том, что вы даете выход чаяниям безмозглых богострадальцев и пишете священные книги.

— Хватит вам обоим, — приказал Бэрон. — Угомонитесь.

— Какого хрена мы не можем найти этого спрута, босс? Кто его унес? Это уже выглядит глупо.

— Коллингсвуд, если бы я знал это, то был бы главой лондонской полиции. Давайте хотя бы разберемся, кто есть кто в этой неразберихе. Итак, недавно Тату нанял, среди прочих, нацистов Хаоса, то бишь наших лизунчиков — благодарю вас, констебль. И всех остальных в городе.

— Не всех, — возразила Коллингсвуд. — Есть еще фермеры-оружейники, но их завербовал кто-то другой. Никто не знает, что это за тип, и поэтому никто не чувствует себя в безопасности.

— Ну, это наш спрутокрад, ясное дело, — сказал Варди. — Так кто же им платит?

— Невозможно отследить. Они помалкивают.

— Вот и вытяните это из них, — сказал Бэрон.

— Босс, а что, по-вашему, я пытаюсь сделать?

— Отлично, — протянул Бэрон. — Это вроде как дзенский коан, да? Что лучше или хуже: если визионеры-стрелки сражаются против нас вместе с нацистами Хаоса — или же против них, а мы стоим между ними? Ответьте, маленькие мои бодхисатвы.

— Нельзя ли, — сказал Варди, — выяснить, что именно случилось с тем парнем? Хоть кто-то из них что-нибудь рассказал?

— Конечно, — сказал Бэрон. — Он просек, как быстро я вынудил его сдаться, так что, притворяясь, будто ему в радость тот хаос, который он создаст своей страшной правдой, этот гаденыш, бла-бла-бла, запел, как самый распрекрасный соловей.

— И что? — сказал Варди.

— То, что Дейну Парнеллу пришлось несладко. Вроде как они захомутали нашего изгнанника. Это он успел увидеть, — Бэрон указал подбородком на лежавшего, — пока не отключился. А значит, наш маленький потерявшийся Билли остался в городе сам по себе. Что же он будет делать?

— Да, но он не совсем беспомощный, верно? — сказала Коллингсвуд. — Если даже взять этого… — Она взмахнула рукой в сторону тяжелораненого. — Трудно сказать, что у Билли нет никого за спиной, так?

— Варди, — обратился к нему Бэрон. — Что думаете вы? — Он устроил целое представление, раскрывая свой блокнот, будто ничего не помнил из того описания, которое собирался преподнести. — «Это была бутыль, полицейский, легавый, мы несем друг другу хаос, дрянь ты этакая и так далее…» — прочел он совершенно бесстрастно. — Дальше буду редактировать. Опущу эпитеты и перейду к сути. «Это была бутыль. Бутыль, которая на нас набросилась. Такая, с черепом. Вместо рук кости. Стеклянный враг». Должен сказать, эта последняя строчка мне нравится. — Бэрон спрятал блокнот. — Ну, Варди. У вас должны быть соображения.

Варди закрыл глаза, прислонился к стене и надул щеки. Когда наконец он снова открыл глаза, то не стал смотреть на Бэрона или Коллингсвуд: он напряженно вглядывался через окно в изувеченного нациста Хаоса.

— Мы понимаем, в чем дело, верно? — продолжил Бэрон. — То есть скажем по-другому. Мы понятия не имеем, о чем он толковал. Никто не имеет. Но одно разумное представление у нас есть: нечто, так его и так, вмешалось в это дело и утащило молодого Харроу.

— Ладно, я вернусь в музей, — отозвался Варди. — Посмотрю, нельзя ли разобраться в этом получше. Хоть бы раз, — добавил он с внезапной яростью, — за все это чертово время, у, каким бы удовольствием это было — увидеть, что наш проклятый мир работает так, как положено! Как я устал от того, что эта вселенная так безумно случайна, всю свою, черт бы ее побрал, вечность!

Он вздохнул, потряс головой, коротко, смущенно и натянуто улыбнулся удивлению Коллингсвуд.

— Ну да, — сказал он. — В самом-то деле. Соображайте. С чего это, черт побери, ангел памяти защитил Билли?

Но не защитил Дейна, из-за чего тот сейчас ошалело, как-то частями пробуждался, связанный, находясь в настолько стесненной позе, что лишь через немалое время осознал свое тело как нечто скособоченное и крестообразное. Его прикрепили к грубой свастике размером с человека, словно собирались принести в жертву. Дейн не стал открывать глаза.

Он слышал эхо, звуки шагов, аффектированный, дурашливо-визгливый смех, который, несмотря на свою нарочитость, снова заставил его испугаться. Рычание и лай огромной собаки. Дейн поочередно напрягал мышцы рук и ног, проверяя, по-прежнему ли он цел.

Кракен, дай мне силу, молился он. Дай мне силу из своей глубоководной тьмы. Дейн знал, что за фигуры предстанут его глазам, если их открыть, понимал, что его презрение, сколь угодно подлинное и сильное, уравновесится ужасом, который придется преодолеть, — а на это у него прямо сейчас недоставало ни самообладания, ни мужества. И он не поднимал веки.

Большинство магов Хаоса талдычили до умопомрачения о том, что Хаос, к которому они взывают, ведет к освобождению, что их нелинейное колдовство является антитезой линейному, ограниченному мышлению, якобы ведущему к Освенциму, и так далее. Но подчеркивание лишь этого аспекта ультраправых взглядов было только политической уловкой. Существовала и другая, более-менее подавляемая, но не менее почтенная, истинно фашистская традиция: декадентское барокко.

Нацисты Хаоса были самой пламенной из фашистских сект. Они, подобно штрассеровцам, жаждали вернуться к незамутненным истокам движения. Скрипучая черная кожа СС, доказывали они тем немногим, кто был готов слушать, а не бежать прочь или убивать их на месте, — это всего лишь трусливая порнография, ханжеское искажение традиции.

Лучше, говорили они, посмотрите, какую жестокость проявляли на Востоке. Посмотрите на автономные партизанские ячейки, созданные в рамках операции «Вервольф»[65]. Посмотрите на сибаритские оргии в Берлине — не искажение, а отражение подлинной сути режима. Посмотрите на самую священную дату в их календаре: Kristallnacht[66], на все эти крупицы Хаоса на камне. Нацизм, утверждали они, есть избыточность, а не ханжеское самоограничение, не жесткий корсет «сверх-Я», добровольно надетый бюрократами.

Их символом была восьмиконечная звезда Хаоса, видоизмененная так, что Муркок расплакался бы[67], — с загнутыми диагональными лучами: свастика, указывающая во всех направлениях. Что есть «Закон», говорили они, что есть отмщение Хаосу, как не Тора? Что есть Закон, как не Закон Иудейский, который сам по себе есть иудейство, а потому — что есть Хаос, как не отмена этого грязного библейско-большевистского кодекса? Что есть лучшее в человечестве, как не воля, ярость и потакание своим прихотям, и разве не «Делай, что изволишь»[68] служит основой для самовоспроизводства Сверхчеловеков? И так далее, до бесконечности.

Конечно, они были провокаторами и составляли смехотворно крошечную группу, но прославились даже среди злодеев отдельными актами жестокости — невероятной, артистической жестокости, воскрешавшей истинный дух их пророков. Они утверждали, что «окончательное решение еврейского вопроса» было, бесспорно, действенным, но ему недоставало души. «Проблема с Аушвицем, — утверждали их теоретики изощренно-мучительных смертоубийств, — состояла в том, что это был лагерь недостаточно лагерный!» Фюрер-Хаос, на приход которого они надеялись, мог бы, по их мнению, осуществить достаточно художественный геноцид.

Именно к этим деятелям обратились за помощью Тату, Госс и Сабби — и дали Лондону знать, с кем они связались. Они призвали этих возмутительных и опасных чудовищ-клоунов для охоты за Дейном и Билли. И это от них спасся Билли, но не уберегся Дейн.

Глава 49

Билли надел очки. Они были безупречно целы и оставались чистыми.

— Вати, — позвал он.

— Где Дейн, я не знаю, — незамедлительно отозвался тот. — Продолжаю поиски, но, скорее всего, нам придется лишь надеяться, что Джейсону повезет больше. Они укрыли его при помощи каких-то чар.

— Я хочу рассказать, что мне снилось, — сказал Билли таким голосом, словно все еще спал. — Уверен, это важно. Мне снился кракен. Это был робот. Он был на прежнем месте, в аквариуме, целый и невредимый. Я стоял рядом с ним. И что-то мне сказало: «Ты смотришь не в ту сторону».

Несколько секунд оба молчали.

— Джейсон сейчас туда войдет, и, пока он там, я хочу выяснить, почему этот ангел присматривал за мной, — продолжил Билли. — Может, ему известно что-то о происходящем. Он знал, где меня найти. И возможно, опекал меня, но позволил, чтобы забрали Дейна.

Билли рассказал Вати о том, что наделали Фитч и Саира, — без колебаний, хотя понимал, что это строжайшая тайна. Он доверял Вати — ну, в той мере, в какой мог теперь доверять любому лондонцу.

— Скажи им, что они должны нам помочь, — закончил он.

Вати запрыгал на манер лягушки из одного тела в другое, но вынужден был вернуться.

— Я не могу туда попасть, — сообщил он. — Из-за Лондонского камня. Он меня выталкивает. Все равно что всплывать в водопаде. Но…

— Что ж, лучше бы ты нашел способ дать им знать. Иначе я пойду по всему городу и буду кричать о том, что они натворили. Так им и передай.

— Билли, я не могу туда попасть.

— Взломай их секреты.

— Билли, слушай. Они вошли в контакт. Я получил сообщение от этой женщины, Саиры. Умная — понимает, что я был с тобой и Дейном. Запустила сообщение через мой офис. Ничего не выдала, просто: «Пытаемся связаться с нашим общим другом. Не встретиться ли нам?» То есть они хотят помочь. Они уже против Тату. А значит, скорее наши друзья, чем враги, верно? Я туда попасть не могу, но попробую послать к ним кое-кого из своих людей, чтобы те спросили у Фитча, где скрываются нацисты.

— Ведь если это где-то в Лондоне… — проговорил Билли. — Он должен знать.

— Это мысль. Да, это мысль.

— Сколько времени понадобится?

— Не знаю.

— Пойдем, — сказал Билли. — Мы его вытащим. Я смотрю не в том направлении. Мне надо знать, кто сражается против меня и кто — вместе со мной. Ну, Вати, как мне разузнать об ангелах?

В таком городе, как Лондон…

Стоп: бесполезно размышлять об этом подобным образом, потому что такого города, как Лондон, нет. Вот в чем дело.

Лондон — это кладбище, где бродят призраки мертвых верований. Город и ландшафт. Рынок, наложенный на феодальные отношения. Собирательство и охота, а также небольшие очаги несхожести; но на том уровне, где приходилось обитать Билли, городская среда представлялась лоскутным одеялом вотчин, теократических герцогств, зон и сфер влияния, над каждой из которых властвовал местный деспот, крестный отец, надсмотрщик. Все основывалось на личных связях, возможностях доступа, взятках на том или ином конкретном маршруте.

В Лондоне есть свои посредники, партизанские шадханы, устраивающие встречи за некоторую сумму. Вати мог указать, где их найти и у кого имеются слабые связи с ангелами. Он продолжал поиски, а кроме того, вынужден был не забывать и про собственную войну. Луна становилась рогатой, небо — бугристым. Секты были своенравны.

И посреди всего этого пребывал Билли, совершенно один, понимая, что должен испытывать ужас, однако не ощущая его. Он чувствовал только, как при каждом его шаге замирают часы. Ранним утром он начал обход по списку, который продиктовал Вати.

Билли знал, как рьяно за ним охотятся — теперь еще усерднее, чем раньше. Он обнаружил, что научился ступать в том же ритме, что и Дейн, когда прикрывал его, что нынешняя походка обеспечивает ему маскировку, что он машинально переходит в полутень, движется мелкими шагами, как истинный оккультный воин. Держа фазер в кармане, Билли пристально вглядывался во все, что его окружало.

Так, совершенно один, Билли постучал в заднюю дверь закусочной в Далстоне, зашел в церковь в Клэпеме, в зал, где выставлялись ковры, в кентиштаунский «Макдональдс». «Вати сказал, что вы можете мне помочь», — снова и снова говорил он подозрительным личностям, отзывавшимся на стук.

Безопаснее всего было ни о чем не говорить — никогда и ни с кем. Общение могло повлечь за собой участие в битве, о которой ты даже не подозревал, игру на чьей-то стороне, неожиданное для тебя заключение союза. Тем не менее общаться приходилось. У тех, кто устраивал встречи, и тех, кто на них приходил, имелись специальные для этого места, комнаты и точки доступа в интернет, где мужчины и женщины, нанятые верующими, чтобы красть, мучить, убивать, охотиться и подкупать, могли находиться среди других, которые понимали трудности такой работы и сопоставляли разные слухи.

«Дейн не смог бы туда пройти, — предупредил Вати. — Его бы узнали. Но тебя не знают. Возможно, слышали твое имя, если держат ушки на макушке. Но в лицо не видели». — «Некоторым случалось», — «И то верно», — «Кое-кто мог говорить с Госсом и Сабби», — «Не исключено», — «Где они вообще?» — «Понятия не имею».

Политический расклад в потайном Лондоне способствовал сложным взаимоотношениям. Ускоренный курс реальной теологии приводил к тому, что убийца собратьев с Белтвея[69] мог обмениваться шутками с кем-нибудь из почитателей Мансура Элохима, но игнорировать близнецов из Церкви Христа Симбиота. Однако, по мере возможности, в тех местах, куда являлся Билли, предпочитали оставлять свои верования за дверью. Таким был «Сайгон», как гласила вывеска над дверью одного из убежищ.

Закон или, может, загон — или «Сайгон», совмещающий эти два понятия, — но лучше не вести себя как идиот. Во все заведения Билли входил осторожно, с накладными усами. Даже не будь Вати занят поисками Дейна и поддержкой своих товарищей, он не смог бы войти вместе с Билли. Фамильярам доступ туда запрещался, у входа висела табличка НЕ ПРОНОСИТЬ КУКОЛ, — Билли не стал бы рисковать. Фигурки запретили после начала стачки. Мир чародеев был совершенно мелкобуржуазным. Колдуны проводили свой внезапно образовавшийся досуг, ругая на все лады фамильяров, и не желали, чтобы их подслушивал профсоюзный организатор.

Билли дважды отказывали в помощи, стоило ему заикнуться о небольшой сумме, которую он мог предложить. «Ангелы памяти? — переспросила одна старуха. — Чего это ради? Сейчас? Когда они повсюду расхаживают?» Билли проигрывал в уме мысли об ограблении банка, но внезапно возникла совсем иная идея. Он вернулся туда, где видел ключ, впечатанный в щебень с гудроном, и когда в дорожном движении образовалась пауза, выковырял его из мостовой. Выпрямившись, Билли слегка покачался, наконец пришел в равновесие и затем наскоро поел в подвальном ресторанчике. Там он обследовал измазанный дегтем ключ: пустячная вещица, отягощенная смыслом. Размышления в этом ключе помогли ему воспользоваться преимуществами места. На пути к туалетам, в стенной нише, Билли увидел электрическую лампочку, покоившуюся на сковороде. Она была настолько яйцевидной, настолько визуально-каламбурной, что у него захватило дух. Пришлось взять лампочку, уступая потребности в краже, одновременно и бессмысленной, и могучей.

Явившись по следующему адресу в списке устроителей контактов, в бар на Хаммерсмит-стрит, Билли сказал встретившему его молодому человеку:

— Я могу заплатить. Передайте эту штуковину в нужные руки, он откроет дорогу. — Билли протянул ключ, потом лампу. — И вот еще: я не знаю, что именно здесь вызревает, но кое-кто мог бы это высидеть.

Глава 50

— Варди совсем спятил, — заметила Коллингсвуд.

Их многоученый шахтер-визионер появлялся в офисе и исчезал из него согласно какому-то неистовому графику, носился туда-сюда с папкой — всегда разной, — полной имен, телефонов и адресов.

— Да ладно, — сказал Бэрон. — Знаете ведь, как это бывает. Придется предоставить голову Варди в полное его распоряжение.

Он помедлил. Коллеги профессора очень давно, а может и никогда, не видели у него такого рвения. Приходя на работу, они обнаруживали невразумительные записки, где говорилось о беседах, проведенных им самолично — либо с подозреваемыми, либо с теми, кого в ПСФС не могли с уверенностью идентифицировать. Его поведение изменилось, как и у всех, из-за надвигающейся катастрофы, этого запоздалого разбойничьего миллениума.

— Где он сейчас? — с жалобной ноткой в голосе спросил Бэрон.

Коллингсвуд пожала плечами и, прищурившись, глянула на него. Она сидела, задрав ноги, и играла в видеоигру. Ее шумливый персонаж уклонялся от издававших электронное рычание зверюг, пытавшихся его сожрать. В сущности, Коллингсвуд, поглощенная разговором, не управляла им, заколдовав джойстик так, чтобы персонаж сам проходил текущий уровень.

— Без понятия, — ответила она. — Насколько я смогла расшифровать его долбаные каракули, он хочет разыскать стукача из старой команды Гризамента — то ли некрика, то ли пирика, хрен его знает. Как вы думаете, он хоть чуточку представляет, что ищет?

— Нет. Но уж он найдет, готов поспорить. Насколько я знаю, в городе появились фермеры-оружейники.

— Я вам уже говорила. И они, и все другие. Все лучшие — в гости к нам, босс. — Коллингсвуд указала на лежавшие перед ней донесения.

— Что за гости?

Это спросил Варди, вернувшийся с охапкой бумаг.

— Почти вовремя, — сказал Бэрон. — Я уже думал, не бросили ли вы нас.

— Значит, насчет фермеров правда?

— Вы что-нибудь выяснили сейчас?

— Если правда, — сказала Коллингсвуд и откинулась на стуле, чтобы смотреть Варди в лицо; персонаж на экране продолжал свои похождения, — вы не испугаетесь?

Он задрал бровь.

— Я много чего боюсь.

— Серьезно?

— Сект-убийц у нас с избытком.

— Это точно.

Членам некоторых из таких сект Коллингсвуд и самой доводилось прихватывать. Сестры Виселицы, Ню-Потрошители, теологи ницшеанского китча. Они походили на самых грубых читателей Колина Уилсона[70], де Сада и Сотоса, поклонников жанра банальной «трансгрессии», вывернутого наизнанку морализма. Прославляя то, что неизвестно почему именовали «волей», они поносили человечество — «стадо баранов» — и славили убийство. Заурядность этих сектантов не означала, что они не представляют опасности, не совершают зверств во славу, кому бы они там ни совершали жертвоприношение — лавкрафтианскому божеству или индийской Кали. Даже когда они вас убивали, вы не переставали их презирать.

— Эти — совсем не то, что знакомое нам отребье, — сказал Варди. — Наемниками их можно назвать только условно. Смысл существования оружия — не убийство, а само оружие. Поначалу это сильно отдавало язычеством.

— Не позволите вставить словечко старику? — попросил Бэрон. — Простите, что вмешиваюсь…

Варди и Коллингсвуд смотрели друг на друга, пока девушка не ухмыльнулась.

— Вы с кем-нибудь из них встречались? — спросила она у Варди.

— Так вы против? — сказал Бэрон.

— Они заболели, босс, когда-то давно, — объяснила Коллингсвуд. — Но я так и не смогла разобраться, что вообще за тема с этими их пушками.

На их праплемя напала тайная болезнь, отравлявшая им жизнь. Все, к чему бы они ни прикоснулись, оживало и пускалось вскачь: столы лягались, стулья брыкались, книги танцевали, неодушевленные предметы вели себя неистово и встревоженно, будто новорожденные. Мидас не мог съесть бутерброд из золота, и точно так же все эти векторы, Лайфозные Мэри[71], не могли съесть бутерброд с сыром, все составляющие которого вдруг испытывали непреодолимую тягу метаться туда-сюда.

— Это была мутация, — сказал Варди. Он произнес это осторожно и с нейтральным отвращением. — Адаптивная мутация.

— Это плохо? — спросила Коллингсвуд, увидев, как изменилось его лицо.

— Плохо для кого? Очевидно, мутация спасает.

Возможно, это случилось из-за тщательного ухода, которого требовали кремневые ружья, суетливые животные, плюющиеся свинцом; возможно, из-за подавляемого недовольства жизнью. Так или иначе, их огнестрельное оружие оживало теперь в более спокойной, не столь энергичной манере — любое средство уничтожения, попадавшее им в руки, становилось самовоспроизводящейся машиной.

— Пули — это оружейные яйца, — пояснила Коллингсвуд Бэрону, не сводя глаз с Варди.

Фермеры сдавливали священных металлических животных ради ускоренного созревания, оплодотворяли их путем продувки кордитом, заставляли откладывать яйца, искали теплые места, полные питательных веществ, прятали оружейных младенцев глубоко в костяных клетках, пока те не вылуплялись.

— Одного я никогда не понимала, — продолжала она, — почему все это делает их задирами.

— Они ухаживают за своим скотом, — сказал Варди. — И находят для него гнезда.

Он посмотрел на часы.

— Как скажете. Значит, кто-то подвергается тотальному уничтожению. Но что за урод им платит? Ко мне мало что поступает. А что это значит, хрен поймешь.

Если ее попытки что-то спрогнозировать, установить дистанционное наблюдение, произвести сенсорную щекотку или ночное вынюхивание, сжать потоки, создать помехи для чужих кодов не приносили никакой информации — тогда, разумеется, ее источники были под колпаком.

— Варди, куда это вы? А? — осведомился Бэрон.

— Оставьте, босс, — сказала Коллингсвуд. — Пусть Мистическая Пицца займется своим делом. Я сама хочу разобраться с этими оружейниками. Чтобы установить источник финансирования, наш док не нужен, верно?

Пит Дуайт гадал, правильно ли он выбрал себе карьеру. Он не был плохим полицейским: жалоб на него не поступало, начальство не разносило. Но он никогда не расслаблялся. Оставаясь без полицейской формы, Пит целый день неважно себя чувствовал, испытывая легкое беспокойство: его мучило ощущение, что где-то он непременно напортачил. А это могло привести к язве или еще к чему-нибудь.

— Привет, — бросил Питу полицейский в штатском, которого он узнал, хотя не мог припомнить его имени.

— Привет, приятель.

— Бэрона поблизости не видал?

— Нет, вроде нет, — сказал Пит. — Но Кэт у себя. Что тебе нужно от этих психов?

Пит по-товарищески рассмеялся и внезапно почувствовал ужас: что, если этот тип работает в том самом отделе по борьбе с культами? А тут про психов… Но нет, парень был не оттуда и к тому же рассмеялся сам. Пит направился в сторону помещений, выходивших во двор.

В главной комнате, посреди стука клавиатур, Симона Болл перелистывала свои бумаги. Ей было порядком за тридцать, она любила классические мультфильмы и обожала поездки по Европе, хотя и не часто в них бывала. У же семь лет она числилась во вспомогательном персонале. Симона подозревала, что ее обманывает муж, и недоумевала, почему это ее не слишком злит.

— Где Кэт? — спросил ее какой-то мужчина.

Симона его узнала, махнула рукой в нужную сторону и вернулась к мыслям о муже.

Инспектор сыскной полиции Бен Сэмуелз, стоявший в коридоре, весь в мыслях об экзамене своей дочери по классу фортепиано, поднял взгляд и радушно приветствовал проходившего мимо коллегу. Тот спросил у женщины-констебля Сьюзен Грининг, правильно ли он идет, и та, отвечая ему, расплылась в улыбке, уверенная, что они флиртовали. Рядом с кабинетами ПСФС трое мужчин обменивались мнениями о футбольном матче; один из них игры не видел, но притворялся, что видел. Они расступились перед своим коллегой, кивнули и неразборчиво — имя никак не шло на ум — поприветствовали его, а тот, что врал, спросил у новоприбывшего, что он думает о матче, как бы в порядке компенсации. Новоприбывший присвистнул и восхищенно покачал головой, все трое горячо согласились; имя его так и не всплыло в памяти, но полицейские припомнили, что их товарищ болеет за одну из команд.

Он вошел в офис ПСФС. Там была только Коллингсвуд, тыкавшая пальцем в клавиатуру, как будто совершенно наобум. Она мельком взглянула на вошедшего. Тот кивнул, направляясь к картотекам у дальней стены.

— Порядок, Кэт, — сказал он. — Просто надо найти несколько папок.

Он выдвинул ящики — и услышал, как Кэт встает. Последовала тишина. Он обернулся. Коллингсвуд твердой рукой сжимала пистолет, нацеленный ему в грудь.

— А ну-ка, скажи, — велела она, — кто ты такой, сучий потрох?

Глава 51

— Я хочу поговорить с кем-нибудь, кто понимает в ангелах, — сказал Билли.

Посредник начал звонить по телефону, разослал электронные письма, запустил программу мгновенной рассылки сообщений и направил запросы на разные чаты. Наконец он сказал Билли, куда нужно идти.

— Порядок, он знает, что вы придете. Иначе вы нарвались бы на неприятности.

— К кому я иду? Кто меня встретит?

— Бывший ангел, само собой.

Это превосходило ожидания Билли. Не специалист, не ангеломан — но тот, кто некогда принадлежал к бутылочному племени, тот, с кем можно более-менее поговорить. Хранителей музеев почти нельзя понять: их служба связана с памятью, и памятью не человеческой. Изначально они говорили не на общепринятом языке. Но, становясь ненужными, они протягивали по инерции еще несколько лет, и это своего рода одиночество делало их больше похожими на людей.

Здание Института Содружества — то ли раковина, то ли шлем конкистадора — раскинулось на южной стороне Холланд-парка. Институт закрыли в начале двухтысячных. Нелепые экспозиции в честь стран-участниц, вежливая и ненужная дань имперскому прошлому, давно исчезли. Но здание не было совершенно пустым. Когда стемнело, Билли проник в него — теперь, с его новыми умениями, это было просто. Он слушал раскатистый звук собственных шагов.

Толщина слоя пыли составляла лишь несколько миллиметров, но этого было достаточно. Билли шел по ней, точно вброд, направляясь к последним нетронутым стендам. Во многих помещениях должна была стоять полная темнота, и Билли недоумевал, что это за слабый свет позволяет ему видеть. Раз он услышал охранника — человека, — совершавшего свой равнодушный обход. Билли просто забрался в шкаф и стоял там неподвижно, дожидаясь, когда затихнет эхо шагов.

Несколько предметов с выставки сохранились — их забыли, сочли малоценными или не смогли найти. Теперь, в безлюдье, они снова появились на видном месте. Билли вошел в зал без окон, но освещенный, более того — сверху падали целые столбы света: каждый начинался в какой-нибудь точке совершенно ровного потолка, и все они шли вниз, пересекаясь, будто комната испытывала ностальгию по лунным лучам, которых никогда не видела, и вырастила их подобия. Пробираясь среди переплетенных толстых пальцев воображаемого света, Билли достиг того предмета, что его ждал.

Боже, подумал он, приблизившись. Да я же тебя помню.

На него глазел списанный ангел памяти выставки стран Содружества.

— Привет еще раз, — сказал Билли.

Он видел эту штуку еще ребенком, при дневном свете, когда она была экспонатом. Маленькая пластмассовая коровка глядела на него искоса, демонстрируя стеклянный бок. Внутри были четыре желудка, которые высвечивались один за другим, вспомнил Билли, и вот они, как и раньше, поочередно освещались. Рубец, сетка, книжка и сычуга, мерцающий процесс пищеварения, затеянный ради производства молока, — основы экономики какой-то из стран Содружества. Ах да, Новой Зеландии.

Он чувствовал внимание ангела, его убывающую самость. Когда открыли институт, этот мнемофилакс после работы топал по коридорам походкой Минотавра. Он защищал этот дурацкий дворец памяти от сил злобного времени и гневной постколониальной магии. Отсутствие интереса со стороны публики в конце концов убило его. Теперь, после смерти, он был одинок и набит разными историями.

Слышал, ты собирался прийти. Голос звучал издалека. Ангел пытался рассказать Билли о сражениях, в которых участвовал, но его пояснения были недоступны человеку. Он пробовал излагать бессмысленные истории, не доводя их до конца; Билли вежливо кивал после каждого неудавшегося анекдота. Наконец, кашлянув, как воспитанный человек во время чаепития, Билли вернул ангела к насущным вопросам.

— Мне сказали, ты можешь объяснить, что происходит. Один из ваших следовал за мной. Присматривал. Из Музея естествознания. Можешь сказать почему?

Могу, сказал бывший ангел. Он жаждал отвечать. Ты — тот, кого он ждал.

— Та бутыль? Ангел из Музея естествознания? Как ты узнал?

Рассказали. Другие. Мы разговаривали. Может, он и был мертв, но сохранял связь со своими все еще активными родственниками. Он провалился, сказала коровка. Билли ощущал за спиной дуновения воздуха, как будто распашные двери открывались и закрывались, помогая ангелу говорить. Его голос выстраивал звуки. Кракен пропал. Он не справился. Полон вины.

— Он покинул музей, — сказал Билли.

Все они. Все мы. Идет битва против сил конца. Нет смысла оставаться. Они сражаются с финальностью. Но этот. Ушел первым. Хочет загладить вину. Всегда пытается тебя найти. Присматривает за тобой.

— Почему?

Билли отодвинулся и наткнулся на закрывающуюся дверь. Он встал в стороне от нее, чтобы филакс мог говорить при помощи скрипа петель. Помнит тебя. Ты избран.

— Что? Я не… Как? Почему он избрал меня?

Ангелы ждут своих мессий.

Ангелы ждут своих мессий?

И ты пришел, рожденный не от женщины, но от стекла.

— Не понимаю.

Дает тебе силу — ты мессия его памяти.

— Эта штука со временем? Он дал мне это? Дейн сказал, что это из-за кракена… Ох! Стой, стой. Ты думаешь?..

Билли начал смеяться — сначала редкие, приступы хохота делались все чаще. Билли сел на пол и заставил себя хохотать беззвучно. Он знал, что это истерика. Облегчения не чувствовалось. Корова двинулась к нему. Мгновением раньше она была в конце комнаты — и вот уже оказалась на два или три фута ближе и смотрела на него стеклянным глазом.

— Все нормально, — сказал Билли угасающей памяти. — А знаешь, что думает Дейн? — Он улыбнулся экс-ангелу, как собутыльнику. — Что все это из-за кракена. Думает, я кто-то вроде Иоанна Крестителя. Но значит, он мыслил в неверном направлении. Спрут здесь ни при чем. Все дело в чертовом аквариуме. — Билли помолчал. — Ну что ж, это смешно, правда? А знаешь, что еще смешнее? Самое смешное? Что я тогда шутил.

Билли сохранял невозмутимость, когда утверждал, что стал первым ребенком из пробирки. Эту смехотворную, бессмысленную шуточку, которую он когда-то себе позволил, а потом повторял, чтобы не смазать впечатления, — ее подслушал genius loci, дух музея. Возможно, ангел улавливал все разговоры о бутылях и их силе. Возможно, он не понимал шуток и не различал лжи.

— Это неправда, — сказал Билли.

Ангел памяти в коровьем обличье ничего не ответил. «Щелк-щелк-щелк-щелк» — щелкали четыре его желудка, попеременно освещаясь.

Билли наклонился в его сторону.

— Я не пророк кракена, а бутылочный мессия. — Он снова рассмеялся. — Но это совсем не так, не так.

Бутылочный ангел все умалялся и умалялся, убывал ежедневно из-за блужданий за пределами своих владений, из-за своего провала, своих постоянных усилий — существо из стекла, консерванта и костей непрерывно распадалось. Он станет снова искать Билли, заново творя себя из разных останков в своем дворце, но вынюхивая ту часть своей сущности, которую успел вложить в Билли, которая давала ему эту незаслуженную мощь. Вплоть до полного своего исчезновения этот ангел будет пытаться найти Билли, и это из-за Билли он потерял архитевтиса.

— Я бы хотел, чтоб он вернулся, — сказал Билли.

Вернется.

— Да, но побыстрее. Пропал мой напарник. Мне нужна помощь, любая помощь.

Ты мессия памяти.

— Да, только это не так. — Билли медленно поднял взгляд, медленно встал и улыбнулся. — Но знаешь что? Я это приму. Приму что угодно. — Он мысленно потянулся, надавил и почувствовал, что время будто подалось. Да, может быть. — Ты собираешься идти? Наружу?

Ангел ничего не сказал. У него, как есть мертвого, не было сил сражаться на войне, которую вели его живые родичи. Билли ощутил прилив доброты.

— Ладно. Ладно, не имеет значения. Оставайся здесь, присматривай за этим местом. Оно в тебе нуждается.

Из другой части здания донесся шум, который не имел отношения к филаксу. Билли стоял у двери, наготове, с оружием в руках, вслушиваясь в звуки, — и без малейшего понятия, как он туда попал. Ангел пытался говорить, но Билли держал дверь закрытой, и тому нечем было производить скрип.

— Ш-ш-ш, — шепнул он, приказывая ангелу убираться.

Тот ушел, но шаги его, казалось, отдавались повсюду. Билли на мгновение решил, что сейчас прибежит охваченный ужасом охранник. (Он не знал, что все охранники давно знают о старой и меланхоличной сущности, бродящей по зданию, и не осмеливаются ее тревожить.)

— Проклятье, — сказал он и пошел за мертвым ангелом, держа фазер перед собой.

Следовать приходилось за скрипом петель и стуком вещей, падавших с верхних полок. Внезапно Билли оказался в комнате с незастекленными окнами, где пластмассовая корова кричала голосом здания на какого-то высокого мужчину.

Билли присел и выстрелил, но тот двигался быстрее; луч фазера прошел над бесполезной коровой и рассеялся по стене. «Билли Харроу!» — кричал высокий, который тоже имел при себе оружие, но не стрелял. «Билли!»

Билли понял, что первый крик донесся из-за его спины, а второй голос, потоньше, звучал у него в кармане. То был Вати.

— Я здесь не для того, чтобы драться! — крикнул высокий.

— Стой, Билли, — сказал Вати; ангел хрипел при помощи окон. — Он пришел, чтобы помочь.

— Билли Харроу, — обратился к нему незнакомец. — Я из братства Благословенного Потопа. Я пришел не затем, чтобы драться. У нас была Мардж.

— Что? Что? Мардж? Господи, что она делает, чего хочет? Ей нельзя ввязываться…

— Речь не о ней. Я пришел помочь. Поступило сообщение от моря. Оно хочет с тобой встретиться.

Глава 52

Море нейтрально. Море не вовлекалось в лондонские интриги, не принимало ничьей стороны. Не проявляло интереса. Кто способен понять, что именно движет морем? И кто настолько безумен, чтобы бросить ему вызов? Никто не в состоянии с ним сражаться. Никто не идет воевать против горы, против молнии, против моря. У него есть собственные советники, и просителям дозволено иногда посещать его посольство — но неизменно ради их выгоды, а не его. Море ничем не было озабочено: вот что самое главное.

То же в посольстве огня (невыносимо жаркое кафе на Крауч-энд), посольстве земли (полузасыпанный склеп в Гринвиче), посольствах стекла, проводов и других стихий, более изысканных: та же отстраненность и доброжелательная, но нейтральная власть. Но на этот раз — на этот раз — у моря возникло свое мнение. И братья Благословенного Потопа оказались полезны.

Их вера сложилась сама по себе, ни продиктованная, ни созданная морем. Правда, море, насколько могли судить лондонцы, принимало поклонение братства довольно сухо и снисходительно. Все это выглядело неискренним. Братство всегда могло правдоподобно увернуться: само море, конечно же, ничего не делало, это братья Благословенного Потопа разыскали Билли Харроу, и если они доставили его к посольству, что с того?

Поездка была спешной. Шел дождь, и Билли стало немного лучше, точно вода хотела его защитить.

— Что там с Мардж? — снова спросил он.

— Не знаю, — ответил Селлар. — Приехала со мной повидаться. Она думала, это мы забрали кракена. А мы полагали, что это сделали вы и Дейн. Когда Мардж сказала, что это не так, я пошел, поговорил с морем, и…

— Мардж в порядке?

— Нет.

— Верно, — сказал Билли. — Сейчас никто не в порядке.

Он снова посмотрел на телефон: пропущенных звонков не было. Джейсон не звонил. «Может, он туда еще не пошел, — подумал Билли, хотя сам не поверил этому. — Может, скоро он мне перезвонит».

Ряд спаренных викторианских домов на северо-западе Лондона. Поезд метро, появившись из туннеля, загрохотал в ночи, за кирпичной стеной. Машины двигались медленно. Пешеходы встречались нечасто. Трехэтажные здания почти не обветшали, хотя кирпичи порядком натерпелись от непогоды и покрылись пятнами, а раствор сыпался из швов, но назвать квартал трущобным или заброшенным было нельзя. Перед домами располагались палисадники с редкими растениями и ухоженными участками земли. Билли видел детские комнаты со зверьками-симпатягами и чудовищами на обоях, кухни, гостиные в спеленатом свете телевизоров. Из одного дома доносились смех и звуки разговора; сквозь открытые окна вырывалась музыка и сигаретный дым. Следующее строение было тихим и неосвещенным.

Подойдя ближе, Билли увидел, что это не совсем так. Шторы были задернуты на всех трех этажах, и внутри, возможно, горел очень слабый свет — снаружи казалось, что кто-то переносит свечи в глубине комнат.

— Вати, ты бывал здесь раньше? — спросил он.

— В комнатах — никогда, — отозвалась фигурка в руке Билли. — Там не в кого пробраться.

Селлар постучал в дверь — сложное кодовое стаккато. У его ног стояла целая батарея пустых бутылок. Селлар прижал ухо к деревянной двери, затем подозвал Билли. Шторы на нижнем этаже были из плотной хлопчатобумажной ткани цвета бычьей крови; на втором — из пестрой материи сине-зеленых тонов; на верхнем — с растительным рисунком. Все они прижимались к стеклу изнутри.

— Начнем, пожалуй, — сказал Селлар.

Он написал записку, содержания которой Билли не видел, свернул ее, сунул в бутылку, плотно закрутил крышку и протолкнул бутылку в отверстие для почты. Прошло несколько мгновений, не более. Билли вздрогнул, когда створка отверстия открылась и бутылка упала обратно, разбившись о бетонную ступеньку. Лай собак и крики заигравшихся детей не ослабевали. Билли поднял бумагу, держа свою куклу так, чтобы Вати тоже мог читать.

Бумага была влажной. Чернила расплылись вокруг слов, написанных замысловатым почерком с завитушками, которые выходили за пределы строк.

ТЕВТИС БОЛЬШЕ НЕ НАШЕ СУЩЕСТВО. БОЛЬШЕ НЕ СУЩЕСТВО. НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ ОКЕАНУ. МЫ ГОВОРИЛИ С КРАКЕНАМИ, ОБИТАЮЩИМИ СРЕДИ НАС, ЧТОБЫ ВЫЯСНИТЬ, ПОЧЕМУ ЭТО СЛУЧИЛОСЬ. ОНИ И МЫ НЕБЕЗРАЗЛИЧНЫ К ТОМУ, ЧТО НАСТУПАЕТ. ЭТО НЕ КНЯЗЕК, ИЗБРАННЫЙ НАМИ ИЛИ ИМИ В АКВАРИУМЕ.

Билли посмотрел на Вати.

— Ну? Ты что-нибудь понял?

— Я думаю… — сказал Вати. — Здесь говорится, что это всего лишь кракен.

— Всего лишь?

— Вроде как… обычный кракен. Полагаю. И… я хочу сказать… он больше не их, мне так кажется.

— Дейн считал, что в этом кракене может быть что-то особенное, поэтому его и умыкнули. Что он может быть заложником.

Одна из бесподобных распрей между кракенами. Враждующие полководцы, битвы со скоростью дрейфа континентов. Столетие уходит на вытягивание каждого щупальца длиною с провинцию, чтобы охватить ими конечности врага; укус, во время которого челюсти стискиваются на протяжении нескольких человеческих поколений, и в итоге отрывается кусок плоти величиной с город. Даже быстротечные величественные столкновения их отпрысков, архитевтисов, были только пародиями на споры родителей.

— Должно что-то такое быть, — сказал Билли. — В мире есть и другие гигантские спруты. Почему именно этот? Почему все вертится вокруг него? Какого он… происхождения? Откуда родом?

— Оно говорит, не в этом кракене дело, — сказал Вати. — Море.

Билли и фигурка уставились друг на друга.

— Так почему же мы здесь? — спросил Билли. — Почему младенец кракен ведет к концу всего сущего? — Он вперился кукле в глаза. — Что на самом деле известно морю — или кракенам? Как насчет?.. Вати, как насчет того, чтобы ты спросил у кракенов напрямую?

Если взять лодку… Им надо взять лодку и, скажем, большого железного или медного Будду. Оказавшись над глубоководьем, над впадиной в Атлантике, они могли бы наклонить статую, чтобы та упала за борт, — и Вати начал бы, покачиваясь, долгое путешествие, спуск в самую сокрушительную тьму. Наконец он остановился бы в донной грязи, среди обглоданных миксинами костей, и привлек бы внимание какого-нибудь глаза, которому дела нет до того, что он так огромен. «Здравствуйте, — мог бы сказать Вати. — По какой именно причине ваш мелкий ребенок, питающийся планктоном, возжелал сжечь целый свет?»

— Как я потом выберусь обратно? — спросил Вати.

На морском дне были, конечно, разбросаны статуи, но вопрос — на каком расстоянии от места его глубоководного интервью? Что, если они окажутся вне пределов досягаемости? Тогда Вати придется сидеть там в черноте и ужасающей скуке, и его станут ощупывать мерцающие рыбины, пока океан не разрушит статую, лишив Вати и местопребывания, и личности. Значит, поместить самую тяжелую статую-якорь на конец цепи, увешанной другими изваяниями, чтобы он, закончив опрос, мог подняться через них обратно в носовую фигуру…

— Что это мы делаем? — перебил сам себя Билли.

Донесся еще один звук разбившейся бутылки. Новое сообщение.

МЫ НЕБЕЗРАЗЛИЧНЫ. К ОГНЕННОМУ СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЮ. МЫ НЕ ЖЕЛАЕМ, ЧТОБЫ ЛОНДОН ИСЧЕЗ. И ВЫ С ИЗГНАННЫМ КРАКЕНИСТОМ, И МЫ ХОТИМ ОДНОГО И ТОГО ЖЕ. МЫ СУТЬ ПРОДУКТ ВЗАИМОЗАВИСИМОГО РАЗВИТИЯ. У КРАКЕНОВ ЭТОГО НЕ БУДЕТ, К НИМ ЭТО НЕ ОТНОСИТСЯ.

Помогали ли в этом сами гигантские спруты — или их родители, другая стадия развития бога, обожествляемая родня? Из-за чего — из-за божественной ярости вследствие неверного истолкования?

— Почему именно это головоногое? — прошептал Билли.

ТЕ, ДРУГИЕ, — ПРОТИВ НАС. ПРЕЖДЕ МЫ ДУМАЛИ ИНАЧЕ. ТЕПЕРЬ ЗНАЕМ. ВЫ ДОЛЖНЫ ДОБРАТЬСЯ ДО КРАКЕНА И УБЕРЕЧЬ ЕГО ОТ ОГНЯ.

— О, вы думаете? — пробормотал Билли. — За это спасибо, в голову не приходило…

Он продолжил чтение.

ВЫ ДОЛЖНЫ ОСВОБОДИТЬ ИЗГНАННИКА.

— Это Дейн, — сказал он.

ВАМ ПОКАЖУТ.

— Зачем это? — спросил Билли. — Что такое «взаимозависимое развитие»?

Он нахмурился, наклонил голову и дочитал.

УНИЧТОЖЬТЕ ЭТУ БУМАГУ. ВАМ ПОМОГУТ.

А что же Дейн?

Дейн висел вниз головой и истекал кровью, пересказывая самому себе истории своего деда, истории о мужестве своего деда. «Однажды, — сказал он внутри собственной головы голосом деда, — меня схватили». Было это воспоминанием или выдумкой Дейна? Неважно. «В то время, значит, случались драки с рингстонерами. Когда-нибудь сталкивался с рингстонером? В общем, что-то у нас с ними было, даже не помню, мы обещали помочь какой-то другой церкви с какими-то святыми мощами, а те помогали нам, не помню…» Сосредоточься, подумал Дейн. Дальше. «В общем, они всего меня опутали, устроили чертову колыбель для кошки, а потом явились, чтобы задать мне трепку, и все такое прочее. Вот». Принюхайся. Дейн в роли своего деда стал принюхиваться. «Я подпустил их совсем близко. Представляешь, дал своей голове распространиться по всей комнате! Они торжествовали. Тебе никогда сего, а нам завсегда того. Но когда они приступили, когда подошли прямо ко мне, я ничего не говорил. Пока они не оказались совсем рядом. Тогда я произнес молитву, и я как знал, что так оно случится, как будто знал, что с ними это будет, что все веревки, которые у них были, оказались, как всегда, руками Бога, и Бог распустил их, и я освободился, и вот тогда, парень, я им показал».

Ура. В какой-то момент отзвуки внутри комнаты, где висел Дейн, изменились — в нее входили люди. Дейн перестал говорить с собой и попытался слушать. При том что сотворили с его глазами, он не видел, кто там. Не видел, но даже сквозь волны боли слышал — и понимал, что голос, который он слышит, принадлежит Тату.

— Серьезно, совсем ничего? — спросил Тату.

— Много крика, но это не считается, — сказал кто-то из нацистов. — Вам нехорошо? Вы вроде расстроены.

— Да, расстроен. По правде говоря, я чертовски расстроен. Помните монстропасов?

— Нет.

Гнусавость, слюнявость, собачий скулеж. Тот самый человек-собака. Напичканный магией член этой бригады, сделавший себя наполовину немецкой овчаркой, жалкая фашистская поделка, мясной каламбур, — Дейн презирал ее даже тогда, когда поделке случилось рвать его своими клыками.

— Ну… Они обычно работали с Гризаментом, давно, когда я… Давно, в общем. Ну и только что одну из моих фабрик остановил сгусток пыли или еще чего, очень похожий на чертова дракона…

— Не понимаю, что это значит…

— Это значит, возвращается какая-то дрянь, которую я не ожидал больше увидеть. Этот дерьмоед должен что-то знать. Он в чем-то замешан. Он знает, где находится долбаный спрут — ведь это его бог, не так ли? И он знает, где найти Билли Харроу. Продолжай разбираться.

Продолжай разбираться. Дейн молился безостановочно, молился беззвучно и неподвижно. Щупальцевый Бог во тьме, пожалуйста, дай мне силу. Силу слушать и силу учиться. Кракены милосердны в огромной и аммиачной мудрости своей. Он знал, что должен слушать, что должен ждать и ничего не говорить, если бы даже мог отвечать на вопросы, на большинство из которых он не мог ответить, даже если бы захотел, но не захочет, потому что это никогда не кончится. Дейн понимал, что все это не протянется слишком долго, ведь он ослаб и обескровлен из-за ран, нанесенных нацистами, оглушен, измучен и утомлен, не в силах даже кричать, он стал предметом, подвешенным в восходящих потоках боли, — и терпеть это можно лишь до определенного предела, а поэтому снова, во второй раз, прежде чем он исторгнет достаточно себя самого и получит критическую массу нехватки чувствительности, ему некуда будет отправиться, кроме как в смерть, в страшное солнечное колесо хаоса, вращения которого он не увидит. Свастика, как настаивают ее защитники из числа антифашистов-хиппи, есть символ жизни, даже когда предстает вот такой.

Кто тебя создал? Меня создал Кракен. Как побочный продукт. Есть ли в этом утешение — или потаенная надежда, что тайный кракен втайне о тебе заботится? Все мы суть спрутовое дерьмо, подумалось Дейну.

Свастика Хаоса не способна была возвращать ушедших, давно и надолго, но обладала достаточной головорезно-жизнетворной силой, чтобы вплоть до самой смерти снова заражать человека жизненной энергией. Вращаясь вместе с Дейном, распятым в форме свастики, она заново вливала в него жизнь, так что кровь капала вверх, поврежденные органы восстанавливались, растопыренные концы костей нащупывали друг друга, скрипели, когда сколы входили в сколы, — свастика восстанавливала его целиком и вбрасывала обратно в боль.

Глава 53

«Двустороннее зеркало» — когда-то, давным-давно, оно, возможно, предназначалось для маскировки, но теперь сделалось обманкой, притягивающей к себе внимание. Позади него стояли Бэрон и Варди — в позах настолько похожих, что наблюдатель счел бы их комичными. По другую сторону стекла Коллингсвуд допрашивала Джейсона.

— Как же это вышло, что теперь я обратил на него внимание? — спросил Варди. — Я бы, наверное, решил, что он мне знаком.

— Коллингсвуд, — сказал Бэрон.

— Она неплоха, верно?

— Она чертовски хороша, — согласился Бэрон. — Поэтому она его сразу и разглядела, — (Вопросы, которые Коллингсвуд задавала Джейсону, были сдержанны, полны нюансов и усилены различными магическими приемами: от сверхъестественно-непереносимой вкрадчивости до нефизической боли.) — Будь вы здесь, когда вам полагалось… Где, черт возьми, вы были, профессор?

— Теперь уже профессор?

— Вот что. — Бэрон повернулся к нему. — Вы ведь не можете сказать, что я наступал на горло вашей песне, верно? Слава богу, что Коллингсвуд сейчас этого не слышит — иначе мы не дождались бы, пока она закончит хихикать. Я знаю, что ваша работа — устанавливать каналы с чертовыми божественными сущностями, и разве я когда-нибудь стоял у вас на пути? Разве не я тот тип, что написал на вашей двери: «Не беспокоить, собираются откровения об эсхатологии»? А? Но вам положено держать меня в курсе и быть на месте, когда вы мне нужны, и оказывать мне хоть капельку почтения и всего такого, верно? Вам полагалось прибыть на этот допрос около двух часов назад. Так где же, черт возьми, вы были?

Варди кивнул.

— Мои извинения. Но я-таки раздобыл новости. — Он что-то очертил в воздухе руками. — Невозможно, чтобы такой конец света наступал без чьего-то желания, — это отнюдь не простая случайность. А теперь Тату сходит с ума. Я до сих пор не могу разобраться, каким боком это светопреставление входит в чьи-нибудь планы.

— Он сходит с ума, — повторил Бэрон; Тату разрывал город на части. — Мы пытались переговорить с его людьми, но что-то довело его до крайности…

— Ну вот, я опрашивал тех, кто находится, можно сказать, в полутени Гризамента и Тату, — сказал Варди. — Мы знаем, что Адлер был связан с первым из них, но не знаем, почему он был в музее. Мы не знаем, что он замышлял, и я все время думал, не стоит ли за всем этим… кое-кто другой, кто остался совершенно сам по себе после смерти Гризамента.

— И?

— Послушайте, я как раз об этом и толкую. За всем этим кроется руководящий разум. Что бы ни надвигалось, что бы ни заставляло ангелов выходить на улицы — это не побочное следствие другого плана, это намеренное действие. Но какое, мы не знаем.

— Я знаю, что…

— Нет. Это не случайность. Слушайте. Мы уже близко. Понимаете? — Варди говорил скучным лекторским тоном. — Мир движется к концу. Конец и в самом деле скоро наступит. Конец. Скорый. А мы не знаем, зачем или кто хочет его наступления.

— Это должен быть Гриз, — тихо сказал Бэрон. — Непременно. Он никогда не умирал…

— Но зачем? Какой в этом смысл? Зачем ему тогда сжигать самого себя? Вот почему я отлучался. Задавал вопросы.

— И что? Что, черт возьми? К чему вы пришли?

— При имени Коул ничего не припоминаете? — спросил Варди. — А если добавить «физик». И «Гризамент». А?

— Нет.

— Это одно из имен, которые часто повторялись при дворе Гризамента примерно в то время, когда он, гм, умер. Умер, согласно заключению онкологов. Коул — пиромант, работает с джинией, говорят. И довольно в тесном контакте, судя по кое-каким слухам. Это один из нескольких человек, которые по невыясненным причинам разговаривали с Гризаментом в его последние дни. Очевидно, Коул был среди тех, кого вы пытались опросить после похорон, но он всегда усердно избегал бесед с силами правопорядка.

— …О, верно, кажется, припоминаю. Если честно, я всегда полагал, что он был там, потому что Гриз хотел пышных театральных проводов, большого и яркого погребального костра. А что вы думаете?

— Есть театральность и театральность.

— Что же в таком случае он делал для Гриза?

— Экспериментальную пироштуковину: памятный костер, как он говорит.

— Говорит?

— Я изучал связи Гризамента и повсюду о нем расспрашивал. Я же сказал, у меня новости. Если честно, многого я не ожидал. Ожидал увиливания, чего-то вроде «Гризамент был джентльменом, от него можно было не запираться, работать с ним было удовольствием, большое вам спасибо и сваливайте поскорее». Но все оказалось слегка занятнее. У него есть дочь. У Коула.

— Значит, и миссис Коул тоже есть?

— Умерла много лет назад. Хотите знать, что я услышал? Его дочь пропала.

Бэрон выкатил глаза и в конце концов закивал.

— В самом деле? — медленно проговорил он.

— Так говорят.

— Что это значит?

— Сначала Адлер, затем Коул. Кто-то занимается известными компаньонами Гризамента, причиняя им… неудобства.

— Например, засовывает в бутыли.

— И похищает их детей.

— Зачем?

— Если бы я знал, Бэрон! Но это факт.

— Но это вне вашей компетенции, верно? Где здесь божественное? — Варди закрыл глаза и пожал плечами. — Что ж… Как, по-вашему, нам быть? Поговорить надо, ясное дело, но…

— Вы босс, ясное дело, но я бы предложил себя на роль координатора в этом деле.

— Думаю, он не захочет говорить с копами.

— Само собой, но я ведь не полицейский, верно? Я, как и он, ученый.

— А братство ученых — самое крепкое, да? — Бэрон кивнул. — Хорошо. Но ради бога, держите меня в курсе. Посмотрим, к чему приведут поиски юной мисс Коул. Но имейте в виду: то, что я говорил, совсем не чепуха. Держитесь скромнее и наблюдайте за тем, что делают ваши коллеги. Как, например, вот эта коллега, прямо сейчас.

Бэрон указал на то, что происходило за окном.

Нет такого места, где не проходят канализационные трубы — толстые нити, следующие за людьми под землей, под чем угодно, непрерывно промываемые потоком отбросов и фекалий. Под слабым уклоном все трубы идут к морю, и оно по тем же трубам идет обратно, игнорируя тяготение и зловонный поток, ибо море протягивает собственные нити, сенсорные каналы соленой воды, — воды, что плещется под городом, слушает, лижет кирпичную кладку. На протяжении полутора дней под Лондоном простиралось тайное море, распределенное по всем туннелям.

Трубы заполнились морской водой, которая шпионила за обитателями зданий, наблюдая, подслушивая, преследуя. Внимание лондонмантов можно отвлечь благодаря сообщничеству предательских районов или могучим штрейкбрехерским чарам, но ничто не укроется от любознательного моря.

Билли ждал, оставаясь в одиночестве, если не считать беспокойных появлений Вати, который то оказывался в кукле, то снова пропадал, отправляясь на передовую забастовки.

— Сделал все, о чем меня просило море, — сказал Селлар в какой-то унылый и темный момент ночи, вслед за чем исчез в быстрой обратной волне, возвращаясь к своим мечтам о мокром апокалипсисе.

«Это огонь, а не вода, — подумал Билли. — Сомневаюсь, чтобы тебе он понравился».

Телефон звякнул, и Билли немедленно нажал кнопку ответа, ничего не говоря, только слушая. После короткого молчания чей-то голос произнес: «Билли?» Он понял, что это не Джейсон, разорвал соединение и выругался. Пролетарского хамелеона взяли. Все пошло не так.

Билли стоял в палисаднике перед морским посольством — среди темноты, в темной одежде, без малейшего отблеска на очках — и, поняв, что сможет сделать это незаметно, метнул телефон изо всех своих сил, теперь немалых, в темноту над крышами. Как трубка упала на землю, Билли не слышал. Наконец, сидя на крыльце дома, он услышал плеск воды в трубах у себя под ногами. Из почтового ящика вытолкнули очередную бутылку.

Море сообщило ему, где находятся нацисты Хаоса, и сказало, что на этом его морская помощь заканчивается, что оно не будет вмешиваться, что не может принимать ничью сторону. Посольство закрывается на дневное время. Билли подался вперед и прижался лбом к двери.

— Послушай, — сказал он. — Послушай минутку. Ты не можешь попасть туда, верно, Вати?

— В этом доме нет никаких фигур.

— Послушай, море, — сказал Билли. — Эй, море, смотри сюда. — Он устало улыбнулся. — То, что мы имеем сейчас, мы имеем благодаря тем, кто хочет быть нейтральным.

Пришло некое узнавание. Билли испытал такое чувство, будто помнит это, будто он был в этом море лишь несколько дней назад, или несколько ночей назад, да, ночью, в ночи, когда ему снились те чернильные сны. Он положил руку на дверь. Это место было ему знакомо.

— Из-за чего ты так хочешь остаться нейтральным? — продолжил Билли. — Не хочешь участвовать в войне? Это не будет война между тобой и Лондоном — нам предстоит совсем не это. Так в чем же дело? В нацистах Хаоса? Не верю. В Тату? Тебя что, всерьез пугает главарь банды?

Ну же! Сработает ли этот пустячный психологический прием с долбаным океаном? Никакого риска, подумал Билли, никакого риска. Что еще у него есть? Два оружия, в которых он не разбирается, да многотелый профсоюзный лидер. Изнутри посольства не слышалось ничего — тишина.

— Так в чем же дело? В протоколе? В тонкостях? Я вот что скажу. Я буду умолять. — Билли уже стоял на коленях. — Пожалуйста. Значит, ты нарушаешь какой-то баланс сил? И что? Ты знаешь, что надвигается. Огонь и конец всему. Спорим, что в этом огне сгорит и морская вода? Но Дейн, как ты знаешь, собирается все уладить. И если ты не хочешь, чтобы все сгорело, чтобы сгорел Лондон, чтобы сгорело море… помоги мне.

— Вы понимаете, что сейчас происходит? — спросила Коллингсвуд. (Джейсон Смайл дышал с присвистом. Несколько косметических приемов, небольшая сверхъестественная дерматологическая операция — и кожа его стала выглядеть нетронутой, все синяки исчезли.) — А происходит вот что. — Вы нарушили разные законы, но вам также известно, что это дурацкие законы. Неписаные, вроде конституции. Это значит, вы оказываетесь в другой системе судопроизводства. А это, в свою очередь, значит все, что я захочу. — Коллингсвуд была моложе Джейсона больше чем вдвое. Она откинулась и задрала ноги на стол. — Так что ваше сотрудничество будет высоко цениться. Итак. — Она резко проквакала со смешным американским акцентом. — ’Ще раз. Зачем вы сюда явились? Где Билли? И где спрут?

Это они проходили уже много раз, и никакие уговоры или угрозы не помогали.

— Клянусь, клянусь, клянусь, — твердил Джейсон, и Коллингсвуд ему верила.

Он ничего не знал. Только номер, который дал ему Билли и который он сразу же назвал. Вот и все. Коллингсвуд глянула через зеркало, помотала головой, затем вышла из комнаты и присоединилась к коллегам.

— Ну и что мы имеем? — спросил Бэрон. — Немного неожиданно, так, что ли?

— И вы ему верите, — сказал Варди.

— Да, — сказала Коллингсвуд. — Да. Итак…

— Итак, получается, — заметил Бэрон, — нашего Билли никто не похищал. На самом деле он сотрудничает с известным прихожанином Церкви Бога Кракена, ныне отлученным. Выходит, наш простак не так уж и прост.

— А что, если это связано с долбаным Стокгольмским синдромом? — предположила Коллингсвуд. — Может, Билли, как ее, долбаная Патти Херст?[72]

Она взглянула на Варди.

— Возможно, — отозвался тот. — От всего этого дела так и несет верой, по-моему. Из того номера, что дал Джейсон, мы ничего не извлекли, так ведь?

— He-а. Верой во что?

— В нечто.

— Хорошо, дети, хорошо, — сказал Бэрон. — Значит, мы думали, что ищем заложника, а выяснилось, что мы ищем беглеца. Варди, а теперь о Коуле — вам бы надо ввести Коллингсвуд в курс дела.

— Кто это? — спросила она. — Что натворил? Или это она? Я могу поиграть?

— Это пиромант, — объяснил Бэрон. — Бывший компаньон Гриза.

— Пирик? — У Коллингсвуд сузились глаза. — Тот, кто имеет дело с огнем? А, Варди?

— …Да, это так. Простите, я просто… я… — Варди закусил палец; Бэрон и Коллингсвуд заморгали при виде такой необычной для него нерешительности. — Пиромант, спрут из музея, конец всего сущего, это… в этом есть что-то общее. Мне просто надо разобраться в этой вере.

Ну а что же с Мардж? Лучшая ее наводка никуда не привела.

У нее возникли новые приоритеты. Она поверила всем этим незнакомцам, которые твердили ей, что она в опасности и привлекает к себе опасное внимание, что ей нужна защита.

«Разве ты не знаешь, что такое улица-ловушка?» — спросил у нее собиратель культов. Мардж действительно не знала, но через минуту разобралась, поискав в Сети. Вымышленные улицы, вставляемые в карты, чтобы доказать нарушение авторских прав, неоспоримо подтверждающие, что одна карта содрана с другой. Трудно было найти окончательные списки таких улиц, но кое-какие предположения имелись. Несомненно, именно на улице-ловушке стояла «Старая королева».

Были ли эти особые оккультные улицы созданы, а затем спрятаны? Может, их названия давались, чтобы служить ловушками в хитроумном двойном обмане, чтобы туда ходили только те, кто знал, что на улице и вправду есть адреса? Или же там, где ставились ловушки, на самом деле никаких улиц не было? Возможно, эти тупики были контрабандными остатками тех времен, когда атласы рисовались лжецами?

Что ж, так или иначе, улицы эти явно заслуживали исследования. Мардж принялась за дальнейшие поиски.

Глава 54

Нацисты Хаоса особо не прятались. Просто пустое здание. В его расположении не было никакой метафорической логики, никакого космического каламбура: оно просто стояло более-менее на отшибе, более-менее пустое внутри, в него более-менее легко было вломиться и переоборудовать изнутри — поставить звукоизоляцию и все такое, — а потом защищать. Поэтому его и выбрали. Оно располагалось далеко на востоке Лондона, в районе настолько унылом, что немногие обращали внимание на постройку. Там имелся глубокий подвал, где истязали Дейна, где дребезжали и поворачивались свастики Хаоса. Неподалеку находился гараж.

Нацисты были одни и без присмотра — ресурс, отданный на субподряд, что в стране гангстеров модно так же, как и в стране победившего фордизма. Тату в неопределенных выражениях велел им продолжать свое дело и постараться выбить что-нибудь из Дейна, хотя бы намек на то, где искать Билли и кракена.

Внутри у них все было декорировано подлинными сувенирами Третьего рейха — с настоящими брызгами крови, мозгов, гауляйтерской спермы. Свечи в нишах у икон с изображением разной нечистой силы, закопченные плакаты неонацистских групп, фотографии из лагерей — как и следовало ожидать.

Нацисты Хаоса выстроились в ряд, пестрая вереница фашистских щеголей, блеск, латекс, кожа, орлы. Они пожирали глазами Дейна. Тот висел, связанный, за стеллажом с инструментами, покрытыми коркой запекшейся крови. Его дыба повернулась, чтобы ввести в него еще немного болезненной жизни; у него остались глаза и зубы (зубы — не все), и он мог дышать через нос, пусть и сломанный. Они вернули его назад всего за пару часов до этого и толком снова еще не приступали. Дейн смотрел на них, то плюясь и разъяряясь, то обмякая и пытаясь уйти в себя.

— Смотрите-ка, — сказал один. — У него губы шевелятся. Снова молится своей улитке.

— Тупая жидовская улиточная морда, — вставил другой.

— Гав, — пролаял человек-собака.

— Где Билли, мразь?

— Где спрут?

— Твой дохлый спрут тебя не спасет.

Все рассмеялись, стоя в комнате без окон. Они медлили. «Тупой жидяра», — сказал кто-то. Все снова рассмеялись.

Способов испытывать боль не так уж и много. Существует почти безграничное количество способов ее причинять, но сама боль, поначалу столь отчетливая во всех своих особенностях, неизбежно становится просто болью. Не то чтобы Дейн был безразличен к мысли об усилении боли: он содрогался, когда эти типы над ним насмехались. Но он удивлялся тому, что они уже дважды подводили его к порогу смерти с помощью своих сучьих изобретений, а он до сих пор не сказал ни о том, что знает, где кракен, ни о том, у кого он, ни о том, где может быть Билли. Последнего Дейн и сам не знал, но, конечно, мог дать кое-какие наводки — однако не дал, и его мучители пребывали в растерянности.

И все же Дейн едва не плакал. Он продолжал молиться.

— Да прекрати ты свое нытье, — сказал какой-то нацист. — Ты один. Никто не знает, где ты. Ничто тебе не поможет. Никто не придет тебя спасать.

Выжидало ли море именно этого момента? Явилось ли оно с максимальным театральным эффектом, выдерживая паузу в системе труб, что пронизывали дом, как и все дома, и ожидая услышать как раз это заявление, дабы его опровергнуть? Как бы там ни было, звезды выстроились должным образом, все пришло в равновесие для этого идеального удара — и, будто давая ответ, морская вода прорвала в доме все трубы, и из здания начало изливаться море.

Соленая вода вспорола стены, вспучила полы. Любовно позолоченные безделушки времен Второй мировой войны ушли в новообразованные дыры.

Нацисты бросились врассыпную, побежали, не зная, куда бежать. Дейн беззвучно кричал — с яростью, восторгом, надеждой и неистовством. Вода заглатывала нацистов; леденящая морская вода и лондонская муть засасывали их и утягивали вниз в водоворотах и глубинных течениях, позаимствованных у самого океана. Некоторые добрались до лестницы, но многие были подкошены нежданно нагрянувшими волнами, и, грубо удерживаемые под ними, стали тонуть прямо посреди города.

Вода достигла подбородка Дейна, гадавшего, не погибнет ли и он заодно. Он не согласен, дошло до него, не согласен, не согласен. Кракен, позволь мне дышать.

Нацисты, поднимавшиеся по лестнице, были встречены огнем. Билли бил в них без промаха из своего фазера, включенного на полную мощность, и спускался, стреляя на ходу. Раскаленным докрасна лучом он прожег шкуру человека-пса, обожествлявшего Гитлера. Свернув в камеру пыток, Билли зарычал, как проклятый богом зверь, и продолжал стрелять, а море меж тем ревело, срывая со стен нацистские безделушки и утаскивая их чуть ли не на дно мира.

— Дейн, — сказал Билли. — Дейн, Дейн, Дейн. — Он опустился на колени посреди зыби; Дейн прохрипел и улыбнулся; Билли поднес ножовку к его оковам. — Ты цел. Все хорошо. Мы добрались сюда вовремя, прежде чем они успели что-нибудь сделать.

Дейн даже засмеялся в ответ на эти слова, когда шлепнулся в воду, освобожденный от своего звездообразного распятия с изогнутыми концами.

— Нет, приятель, — прошептал он. — Ты опоздал. Дважды. Но не бери в голову, ладно? — Он снова засмеялся нехорошим смехом. — Ничего. Рад видеть тебя, парень.

И Дейн оперся на Билли, будто был изранен гораздо сильнее, чем казалось внешне. Билли смешался.

— Они блокируют выход, — сказал он; нацисты из других комнат столпились на лестничной площадке и стреляли вниз из оружия времен Третьего рейха. — Держи. — Билли вручил Дейну его пушку. Тот слегка выпрямился. — Ты со мной, Дейн?

Дейн что-то сделал, прицелился и выстрелил вверх. Там, на площадке, врагов было много.

— Я с тобой, — сказал он и посмотрел на свое оружие. Его хриплый голос теперь звучал почти обычно. — Хорошо работает.

— Этим путем нам не выйти, — заметил Билли.

Как будто в ответ — в ответ, конечно же, — море сильно всплеснуло и стало очень быстро отступать, достаточно быстро, чтобы захватить с собой огромный кусок пола. Оно оставило дыру посреди комнаты — грязную скользкую полость размером с комнату поменьше, где торчали огрызки труб и валялась развороченная кладка. Море яростно вытекало наружу и прорвало на своем пути брешь, изливаясь из этой ямы то ли в заброшенный коллектор, то ли в старое речное русло, откуда был выход в подземный лабиринт.

— Сможешь? — спросил Билли, поддерживая Дейна; тот кивнул.

Опираясь друг на друга и наклоняясь, они двинулись по холодному, опасно скользкому, грязному полу вслед за отступающей морской водой, в громадную полость.

Оглянувшись, они посмотрели вверх, на хаотический каскад из торчащих труб и вывалившихся кирпичей, и дальше, в покинутую ими комнату. Через край дыры на них пялились нацисты. Билли и Дейн, вскрикивая, стали стрелять залпами, и перекошенные физиономии тут же пропали из вида. Последовали секунды тишины. Билли с Дейном вбежали в оставленные водой липкие наносы, а оттуда, роняя с себя капли грязи, словно свежеслепленные глиняные големы, — в темные туннели Лондона.

Часть пятая

ПОДЪЕМ НАВСТРЕЧУ ПАДЕНИЮ

Глава 55

Было очень поздно. Уже довольно долго Джейсона никто не допрашивал и тем более не применял к нему силу. Прежде Коллингсвуд время от времени наведывалась к нему в камеру с кошмарными петлями вопросов, но вот уже несколько часов Джейсон ее не видел.

Еду и питье просовывали через оконце. На требования предоставить телефон, обратить на него внимание, принести сэндвичи с беконом, которые Джейсон то и дело выкрикивал, никто не отвечал. В углу его камеры имелся химический туалет, и Джейсон давно уже перестал угрожать, что пожалуется на это в Международную амнистию. В отсутствие Коллингсвуд или кого-нибудь, способного изменять реальность и тем приглушать магический навык Джейсона, тюремщики стали его отчасти узнавать, понимая, что знают его какое-то время. А поскольку он не был, не мог быть — гляньте-ка, да он же в камере — их коллегой, церберы рассудили, что это какой-то закоренелый злодей, и стали обращаться с ним жестче.

Когда Джейсон услышал шаги, шепот, отдающийся эхом в коридоре, он не ожидал, что кто-нибудь остановился рядом. Но шаги — да, шаги замедлились и прекратились прямо напротив его камеры, после чего дверь отперли.

В дверном проеме стоял полицейский, уставившись перед собой в странной неподвижности, седой и очень больной с виду. Позади него был еще кто-то. Полицейский не смотрел на Джейсона, а буравил взглядом стену над его головой и все время сглатывал, сглатывал. Стоявший позади него был весь опутан тенями от флуоресцентных ламп. Слышался шепот.

— Что?.. — начал было Джейсон и тут же осекся.

В дверной проем заглядывал ребенок. Мужчина за ним шептал что-то в ухо полицейскому, наклоняясь, словно дерево под ветром, показываясь то с одной стороны от своего сопровождающего, то с другой, — этакий игривый маятник. Он подмигивал Джейсону из-за спины полицейского то левым, то правым глазом.

— Кристина! — обратился мужчина в сером к Джейсону. — Это ты?

Джейсон понял, кто эти мужчина и мальчик, вжался спиной в стену и начал вопить.

— Я знаю! — сказал Госс, вступая в камеру вслед за полицейским.

Сабби прикрыл за ними дверь со старательно-детской точностью. Джейсон кричал и сучил ногами на койке.

Полицейский прикрывал глаза, всхлипывал и шептал:

— Мне так жаль ш-ш-ш я сейчас не удержался я не хотел пожалуйста не надо пожалуйста.

— Я знаю! — снова сказал Госс, потом захихикал. — Прекратить! — велел он, выдыхая дым. — Это секрет, ты все испортишь, прекрати!

Он подтолкнул констебля к Джейсону, шепнув ему какое-то слово, и тот, даже не открывая глаз, нащупал орущий рот узника, зажал его ладонью и прошептал: «Ш-ш-ш, ш-ш-ш, перестань, перестань, так надо, так надо». Джейсон задыхался, пытаясь кричать из-под его руки. Полицейский и заключенный вцепились друг в друга.

Кто-нибудь придет, думал Джейсон, кто-нибудь придет, есть же камеры — но что, если Госс обошел их? Как бы иначе он сюда явился? Джейсон снова попытался закричать.

— Вы двое просто ужасны, — сказал Госс. — Ты обещал, что мы увидимся на автовокзале, а потом пришел Майк, и я не знал, куда смотреть! — Он уселся на скамью и бочком придвинулся к Джейсону. — Эй, — стеснительно шепнул он и похлопал полицейского по плечу; тот всхлипнул. — Сабби хочет тебе кое-что показать. Он нашел жука. Пойди и взгляни, просто прелесть.

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш, — повторял полицейский, из-под закрытых век которого текли слезы.

Он убрал руку со рта Джейсона, который не мог издать ни звука. Сабби взял полицейского за руку. Тот проковылял, приноравливаясь к детскому шаху, в угол и застыл там, отвернувшись от Госса и Джейсона, лицом к сходящимся бетонным стенам.

— Я все там облазил, — сказал Госс. — Я ведь был на отдыхе. Чудесно загорел. Искал то да се. Не видел официанта? Мальчика в кукольном домике? У меня для него подарок. — Он поднес палец к губам Джейсона. — Итак, Кларабелла говорит, что обожает тебя. — Он сильнее ткнул пальцем в лицо Джейсону, прижав его к стене. — Я ей: что? А она продолжает: «Да, можешь себе представить?» — Он придавил губу Джейсона к его зубам; Сабби раскачивал руку полицейского, так, словно они прогуливались. — Сегодня вечером она будет в парке. Ты подойдешь попозже? — Госс разорвал ногтем кожу, и кровь хлынула Джейсону в рот. — Где Билли? Где Дейн?

— О боже, о боже, я не знаю, клянусь, господи… — проговорил Джейсон.

Госс не убирал палец, кровь Джейсона разбрызгивалась мимо него и попадала на Госса, который не утирался. Госс давил и давил; Джейсон взвыл, когда его губа расплющилась о верхние зубы. Полицейский стоял там, где Сабби держал его за руку, и послушно глядел в сторону. Всхлипнув, он, казалось, сильнее стиснул руку мальчика, словно искал утешения.

— Помнишь, как она была с нами на географии, а он вечно тибрил фломастеры для проектора? — спросил Госс. — Я знаю, тогда она тебе нравилась. Знаю, ты кое-что делал для Дейна, вот почему ты здесь, а он где? — Он надавил, и Джейсон взвыл, а потом завизжал, когда с хрустом ломающегося карандаша Госс выдавил один резец из лунки, и тот стал болтаться у Джейсона во рту.

— Я не знаю, я не знаю, — говорил Джейсон. — Билли звонил мне, господи, пожалуйста, я не знаю…

— Я и не знал, что она осталась в нашем классе. Смотри на меня. Смотри на меня. Ты в порядке, Саббстер? Хорошо присматриваешь за моим маленьким братцем? — Госс улыбнулся и заглянул Джейсону в глаза, продолжая держать свой залитый кровью палец на его губах. — Кларабелла сказала, что может привести Петру, и мы вчетвером тогда поедем в город. Твой друг забрал кое-что, а я хочу это вернуть. Где он? Иначе мне придется отменить сегодняшнюю встречу.

— О боже, я не знаю, я не знаю, слушайте, слушайте, он дал мне номер, вот и все, есть номер, я могу его сказать…

— Номер помер шумер грампус орка Белинда. Где сами парни? Думаю, я увижу то, что ты хочешь сказать, у тебя во рту, что, забраться туда? Забраться туда? Забраться? Говори, или я туда залезу. Где он? Я это вытащу. Где он? Я выдавлю это из тебя, ты, резиновая утка!

— Я клянусь, я клянусь…

— Я своего добьюсь! Буду давить тебя, пока не заскрипишь! — Госс надавил сильнее.

У Джейсона заскрипели корни зубов, и он опять закричал. Полицейский в углу судорожно вздыхал и не оглядывался. Госс положил другую руку Джейсону на живот.

— Я надавлю, если ты не скажешь, потому что я хочу это вернуть. Поторопись, я сказал Кларабелле и Петре, что мы будем там через час, так что говори, говори…

Джейсону нечего было сказать, и Госс продолжал давить. Констебль держал глаза закрытыми, стискивал руку Сабби и старался не слушать беспрестанных вопросов Госса, но не мог оградиться от звуков, производимых Джейсоном: крики сменились коротким и резким клаксонным ревом, ужасным, как вопль агонии, затем влажным сиренным воем, затем какой-то звериной отрыжкой — и наконец наступила тишина. Спустя долгое время раздалось «п-фф» — пыхтение усилия, — капанье жидкости и звук проталкивания некоего предмета сквозь что-то влажное. Бряк-бряк. Погремушка.

— Что это? — сказал Госс. Бряк-бряк. — Ты в самом деле не знаешь? — Бряк. — Ладно, если ты уверен. — Скребущий звук.

— Он не знает. — Теперь Госс говорил у самого уха полицейского. — Он мне сказал. Вы тоже можете заставить его признаться. Да, заставьте его побренчать зубами. Благодарю, что показали мне, где он, вы чудесно поработали, я так признателен. Помню времена, когда блюли честь мундира, да возлюбит вас Бог, люди тогда проявляли уважение, — (Тюремный страж не открывал глаз и не дышал.) — Тогда отдавай сюда Сабби, ты! Живо!

Сабби убрал свою руку. Констебль услышал, как открылась и закрылась дверь. Он оставался неподвижен более трех минут.

Он приоткрыл глаза, на мгновение. Никто его не ударил, и тогда он открыл их снова. Повернулся. В камере никто не стоял. Госс и Сабби исчезли. Констебль вскрикнул, увидев кровь на полу и Джейсона у своих ног, похожего на тушу животного. В груди у него виднелось отверстие, шея сильно распухла, разорванная изнутри, а язык был продырявлен так, что прошел бы большой палец. Надеть язык на палец и заставить Джейсона говорить: бряк-бряк.

Последние остатки магического навыка Джейсона улетучились, узнавание прекратилось. Полицейский перешел от воплей над кем-то знакомым к воплям над тем, с кем, как выяснилось, он никогда не работал. Но этот человек оставался таким же мертвым, как показалось сперва.

Глава 56

В воздухе произошла перемена: кто-то, чье сердце окаменело, входил в тень Лондонского камня, держа в уме этот камень. В Лондоне всегда чувствовалось, что город близок к концу, что скоро светопреставление — но теперь сильнее, чем когда-либо. Нет, в самом деле, город что-то бормотал. Честно. Саира чуяла чье-то вторжение, и совсем не потому, что Фитч схватил ее за руку и взволнованно об этом шептал.

— Кто-то идет, — повторял он.

Саира обдумывала различные возможности, готовясь к встрече — к встрече с кем угодно. Нет, она рассчитывала снова его увидеть, но была совершенно ошарашена, когда, выйдя из задних комнат в магазин, который закрывал доступ в помещения лондонмантов, увидела перед собой осунувшегося, изможденного, воинственного Дейна Парнелла. Позади него стоял Билли с фазером в руке и с куклой, обиталищем Вати, в кармане. Дейн привалился к дверному косяку.

— Иисус Христос Лондон! — воскликнула Саира. — Дейн! Что с тобой такое?.. Ты пропал, мы не знали, слава богу, мы были…

— Саира, — произнес он мертвым голосом, взирая на нее пустым взглядом.

— Дейн, что ты делаешь, тебя могут увидеть, надо тебя спрятать…

— Отведи меня к кракену, — (Саира дернулась и забила рукой по воздуху, призывая Дейна замолчать: почти никто из ее коллег ничего не знал.) — Быстро.

— Хорошо, хорошо, хорошо, хорошо. Мне надо позвать Фитча. Что случилось, Дейн? Мне надо…

— Быстро. Быстро. Быстро. Быстро.

Конечно, Билли и Вати, — который, почуяв, что Билли выбрался с защищенной нацистской территории, тут же устроился внутри куклы в его кармане, — с облегчением испускали разные возгласы и пытались уговорить Дейна отдохнуть.

— Нам надо вызволить и Джейсона, — заявил Билли, и Дейн кивнул.

— Вызволим, — сказал он. По крайней мере, полицейские, пусть даже и жестокие, не станут убивать его друга. Пока. — Он пытался меня найти?

— Да.

— Мы его заберем. Как только я…

Дейн запнулся.

— Ты не хочешь мне рассказать? — спросил Билли. — Что произошло?

«Ну что за тупой вопрос я задал?» — подумал он в тот же миг, как его озвучил, в тишине, которая за этим последовала. Он ничего больше не говорил, поскольку и Дейн ничего не говорил, и оба просто шли, но наконец Дейн сказал:

— Там был Тату.

— Ты его видел?

— Я ничего не мог видеть. Но он там был, я слышал. Говорил через одну из своих штуковин. Он в отчаянии. На него напали. Покусились на какой-то его бизнес. Монстропасы. Если он не знал, что Гризамент вернулся, то теперь наверняка подозревает.

Хотя горло у него сейчас было нетронуто, Дейн хрипел, вспоминая о нанесенных ему увечьях, о том, как ему перерезали глотку.

— Что он хотел от тебя узнать?

— Где кракен. И где ты.

— А ты?..

— Ничего. — Дейн произнес это не без удивления. — Ни слова.

— Я думал, они тебя…

— Да. Да, они таки меня убили. — И все же он вернулся, пусть даже благодаря их зловещему вмешательству, Дейн вернулся; многие ли мученики, побывав за гранью мучений, возвращаются оттуда? — Он что-то чувствует. Как и все мы. — Дейн закрыл глаза и раскинул руки. — Он знает, что ангелы ходят по улицам…

— Об этом мне надо тебе рассказать.

— Погоди минуту. Дело не просто в том, чтобы заполучить еще больше власти. Он понимает, что надвигается конец, и знает, что это связано с кракеном, и сходит с ума, потому что думает, что если завладеть им, можно все остановить. Но он не сможет. Он не остановит. Что бы ни происходило, он обратит это… во что-то еще. Остановить происходящее сможем мы.

— Похоже, лондонмантам это не удалось.

— Да? — Дейн повернулся к Билли, выглядя совершенно по-новому. — Может быть, вселенная все это время ждет меня.

— Верно. Может, и так.

Так что когда они добрались к лондомантам, Дейн велел немедленно доставить его к кракену.

— Нам надо действовать осторожно, — промолвила Саира.

— Немедля, — настаивал Дейн.

— Нельзя, чтобы тебя видели с нами, — сказала она, и Билли положил ладонь на руку Дейна. Легонько.

Несложные поспешные сборы. Саира и Фитч поехали в маленькой машине Фитча, предоставив Дейну угнать другую и следовать за ними. Они дали ему переколдованный приборчик спутниковой навигации — маленькое ручное устройство, в которое Дейн сунул клочок ткани с кровью Саиры: та добросовестно сделала надрез прямо у него на глазах.

— Зачем нам скрываться от вас? — заметила она. — Мы нужны друг другу.

Билли и Дейн мчались, взметая за собой мусор. Оба, казалось, были замаскированы ночью и выглядели совсем непримечательно. Но это нисколько не обманывало Билли, и он держал свой фазер наготове.

— Это всего лишь вопрос времени, когда нас снова найдут, — сказал он. — Где, черт побери, Госс и Сабби?

Этого никто не знал. Были и пропали. Прекратили преследование? Никто не верил в такой поворот событий. Но сейчас они покинули город — сомневаться не приходилось: каждый ощущал чуть больший приток кислорода. «Мы кое-что ищем в далеких странах», — вот что предположительно сказал Госс кому-то, кого они с Сабби неизвестно почему оставили в живых.

Навигатор помигивал, указывая направление — вслед за машиной Саиры.

— Смотри, — сказал Билли. — Во дает. Какие-то уклончивые маневры.

По мере приближения к окраинам Лондона он чувствовал себя все более странно.

— Куда это она? — спросил Вати. Чтобы он мог выглядывать из кармана, Билли закрепил куклу булавкой.

— Море не видело его и не слышало, — сказал Билли; они свернули на северный участок кольцевой и поехали на восток. — Они… Смотрите, смотрите.

Показалась машина Фитча, неподвижная, а рядом, загнанный на асфальтированную обочину, стоял грузовик. Большой — не из тех, действительно громадных, которые заполняют улицу от края до края, как бетонная заливка, — но довольно объемный, крупнее большинства тягачей для перевозки домов. На его бортах виднелся какой-то незапоминающийся логотип. Билли с Дейном подъехали к нему и остановились; у грузовика тут же приоткрылись задние двери. Саира взмахнула рукой, приглашая их подняться. Когда они оказались в темноте, внутри полуприцепа, женщина закрыла за ними двери. Вати не мог проникнуть через отражающие поля и, что-то шепнув, отправился на другой свой фронт — фронт профсоюзной войны. Двигатель снова завелся. Загорелись тонкие трубчатые лампы.

Установленный в центре трейлера, обложенный подушками и окруженный толстыми промышленными шнурами — они тянулись к краям и углам и так прочно удерживали его на стальном столе, что он почти не сдвигался, — красовался аквариум. А внутри, безмятежный в своем долгом как смерть купании, пребывал кракен.

Грузовик чуть вильнул, из-за чего волна консерванта ударила в стенку аквариума, и в жидкости поднялась муть. Узловатые щупальца, опустевшие глазницы, архитевтис. Билли едва не шепнул ему «привет».

В трейлере находились еще двое лондонмантов, входившие в секретный конклав внутри и без того тайной секты. Здесь имелись инструменты: микроскопы, скальпели, компьютеры с программным обеспечением для биомоделирования и медленным 3G-соединением. Центрифуги. Стулья, книги, шкаф с оружием, микроволновка, куски камней из лондонских стен, встроенные в борта койки.

Ничто не двигалось, кроме грузовика и лоскутков кожи в формалине. Разумеется, он перемещался, чтобы не привлекать внимания. Весомость такого животного божества не может не проявиться: оставайся он на одном месте, его бы заметили. Поэтому его перевозили по кругу, как престарелого короля. Движение скрывало кракена; для этого же служили кусочки гри-гри[73], обрезки, разные магические аксессуары, прибитые или просто разложенные внутри машины.

— Кто за рулем? — спросил Билли и обернулся.

Дейн стоял на коленях рядом с аквариумом. Глаза у него были закрыты, руки крепко сжаты в кулаки, губы двигались. Он плакал.

Даже лондонманты, привыкшие к необычному религиозному рвению, отступили назад. Дейн что-то бормотал — молился вполголоса. Билли не слышал его слов, но помнил отрывок из тевтического Писания: «Кракен, всепроникающий, чувствующий мир ради его понимания, почувствуй и пойми меня, свое бессмысленное дитя».

Страсть горит, пока может гореть, и это длилось долго. Дейн открыл заплаканные глаза и коснулся стекла. «Спасибо», — снова и снова говорил он аквариуму. Наконец он поднялся на ноги.

— Спасибо, — сказал Дейн, обращаясь ко всему вокруг. — Я ни черта не могу вам верить! — крикнул он внезапно. — Почему вы это сделали, почему не сказали мне? — Он ссутулился, и лицо его — понял Билли — стало таким же, что и в минуты смертельной пытки. — Но вы заботились о, о, о нем. О моем боге.

Дейн снова опустился на колени. Несчастный, измученный человек. Он молился. Билли натянул длинные, во всю руку, резиновые перчатки, подобные ветеринарским, которые дали лондонманты. Они — ну, скажем, их маленькая внутренняя клика — наблюдали за Билли.

Он не знал в точности, что собирается искать, и смотрел на Дейна, пока Дейн этого не заметил, и потом тоже, поскольку тот не возразил, вообще ничего не сказал. Сняв крышку, Билли опустил руки в холодный бульон из мертвых клеток и химикатов, коснулся экземпляра. Тот был плотным: холодная, мертвая плотность.

«Мы нашли тебя», — подумал Билли.

— Что там? — спросила Саира.

Билли сжался, но время на этот раз не дернулось. Он надавливал на плоть спрута, чтобы почувствовать то, что доведется почувствовать, проводил по нему ладонями, раздвигал его части, легонько нажимал кончиками пальцев на присоски, которые, как прыщи, покрывали щупальца мертвого животного. Оно не могло присосаться к Билли, но благодаря своей форме эти подушечки на миг приклеивались к нему, словно спрут, пусть и мертвый, ухватывал его. Фитч невнятно ухнул и сказал:

— Мне надо… мне надо прочесть…

— Я так не думаю, — возразил Билли, не обернувшись, и надавил сильнее.

«Что же это такое?» — думал он, но никакое знание не входило в него через кончики пальцев, через его собственные десять неполноценных щупалец. Он помотал головой: никакого тактильного гнозиса, никакого понимания. Не было ничего, ничто не объясняло того, что случится, или почему оно случится, или что таится в этом чертовом спруте, — почему именно в этом? Почему именно он возвестит о приходе конца?

Потому что он все-таки возвестит.

— Вряд ли надо быть провидцем, чтобы это понимать, — сказал Билли. — Вскрыв город, вы увидите то же самое. — Он повернулся и держал руки, как хирург в стерильной зоне, потому что с них капал токсичный раствор. — Знаю, все мы надеялись. Это было бы чудесно, верно? — Билли кивнул в сторону Дейна. — Он ради этого восстал из мертвых, знаете? Должно быть, об этом где-то написано. Не говорите, что об этом нет никаких стихов. А потом вы привлекли меня. Мы вдвоем, должно быть, рассеяны по какому-нибудь писанию, точно кровавая сыпь, вот вы и подумали, что это все изменит. — Он стянул перчатки. — Но сами видите. — Он пожал плечами. — Все по-прежнему.

Может, это произошло из-за недоразумения. Его, Билли, избрал ангел памяти — вследствие глупой ошибки, неверно истолкованной шутки. Магия с использованием образцов, а не чужеродное величие придонных щупалец.

— Это неважно, — сказал Дейн, к удивлению Билли, он не думал, что Дейн слышит его. — Как, по-твоему, избирают мессий?

Дейн был настоящим участником всего, он действительно вошел в это и снова вышел, и вера его была истинной. Можно было надеяться, что этого достаточно, что воссоединение верующего с объектом верования избавит мир от сгорания. И что лондонмантам — которые потерпели неудачу в попытке не допустить такого конца, предложив себя в качестве спасителей, которые поверили наконец, что Билли и Дейн не намереваются сжечь спрута, которые вручили судьбу глубоководного бога в руки его приверженца и своего рода пророка, — возможно, удастся предотвратить худшее. Но…

— Ничего не изменилось, — сказал Билли, уверенный, что не надо быть лжеизбранником ангела, как он сам, чтобы это почувствовать.

В Лондоне было по-прежнему нехорошо. Слышалось постоянное напряженное гудение города — продолжение не просто битв, но битв определенного рода, — ощущался ужас от происходящего.

Всему сущему по-прежнему предстояло сгореть.

Саира сидела, и вся ее поза говорила о поражении. Она беспокойно возилась с кирпичами, скрепленными раствором, — куском стены, в которой осталась рана. Она их месила. В ее руках, при ее магическом умении, все разрозненные обломки, стружки, частицы Лондона оказывались пластическим материалом. Саира сминала и растягивала кирпичи, и те беззвучно вдавливались в соседние. Погружая в них пальцы, она превращала этот материал в другую порцию Лондона — в кучу оберток от продуктов, в узел трубопровода, в оторванный поручень, в автомобильный глушитель.

— Что теперь?

Эти слова, наконец-то прозвучавшие, исходили от Саиры, но могли бы принадлежать любому из них. Женщина протянула вверх руку, и Билли помог ей встать на ноги. Ее ладонь была липкой от лондонского жира.

— Помнишь Эла Адлера? — спросил Билли. — Которого вы убили? — (Саира слишком устала и не смогла даже поморщиться.) — Знаешь, на кого он работал? На Гризамента.

Она уставилась на Билли в недоумении.

— Гризамент умер.

— Нет. Он жив. Дейн… Он не умер. — (Саира не сводила с него взгляда.) — Не знаю, как это связано хоть с чем-нибудь. Адлер — тот, кто… начал это. Вместе с вами. И он по-прежнему был с Гризаментом, когда это случилось. Суди сама, кто придумал весь план. Мы знаем, что случится в скором времени, сейчас, и мы знаем, что это начнется, когда сгорит кракен. Полагаю, нам нельзя сдаваться. Надо просто никого к нему не подпускать. Если мы не допустим его возгорания… этой ночью… то, может, выкарабкаемся. Нам остается только продолжать поиски. У Тату нет причин сжигать мир. И у Эла их не было. И у Гризамента, что бы он там ни замышлял. — Он покачал головой. — Это что-то другое. Постараемся никого к нему не подпускать.

— Что ж, тогда идем.

Все посмотрели на Дейна. Это были его первые слова за долгое время, кроме молитв мертвому богу. Он встал, выглядя преображенным.

— Оберегайте его, — велел он Саире. — Нам нельзя здесь оставаться. Мы слишком опасны. Займемся тем, о чем ты говорил, — обратился Дейн к Билли. — И прежде всего вызволим Джейсона.

Глава 57

— Что будем делать? — спросил Билли.

Им удалось разорить убежище опасных психопатов, оторваться от этих подонков, но что теперь? «Это слишком рискованно», — говорил им перед уходом Фитч. «Вы должны помочь нам с кракеном», — говорила Саира. «Вы ничего не сможете сделать», — убеждали их все вместе.

«Дайте мне навигатор, — ответил Дейн. — Я его тут не оставляю».

«И может, нам удастся что-то выяснить, — добавил Билли. — Может, у них есть мысли получше, чем у нас, — у Коллингсвуд и Бэрона».

Дейн окинул своего мертвого бога долгим взглядом и вздохнул. «Мы сможем вас найти, когда понадобится. Берегите моего бога. А сейчас выпустите нас».

Теперь они ждали.

— Надо, чтобы Вати был с нами, — сказал Дейн. Его речь была быстрой. — Надо узнать, что за расклад в этой коповской конторе, прежде чем туда вламываться. Где он?

— Ты же знаешь, у них там всякая дрянь установлена, — отозвался Билли. — Он не сможет туда проникнуть. Во всяком случае… — (Вати, чувствуя вину за свое исчезновение с забастовочного фронта, все еще пребывал на летучих митингах.) — Он сказал, что вернется, как только сможет.

Вати желал помочь и придет на помощь снова, но — «Разве ты не знаешь, что идет война?». Классовая война, где кролики противостояли фокусникам, привыкшим обходиться палкой и худосочной морковью, война между големами и теми, кто, намалевав у них на лбу «Эмет»[74], присваивал себе какие-нибудь права и так далее.

Там, где горгульи или барельефные фигуры располагались достаточно близко, Вати произносил ободряющие речи перед подразделениями бастующих (гомункулами, ползавшими в углу между стеной и тротуаром, или грачами, что вперевалку расхаживали взад-вперед). То, что можно было счесть завихрениями ветра, на деле оказывалось пикетами боевых воздушных стихий, шептавшими тихим, как дыхание, голосом: «Черт, нет! Дуть не след!»

Имелись и штрейкбрехеры, и сочувствующие. До Вати доходили все слухи: что его пытаются поймать — совсем не новость — и что люди ищут по всему миру, буквально, за пределами Лондона, какой-нибудь рычаг, чтобы на него воздействовать.

Положение было неважным. Жернова экономики принуждали некоторых возвращаться к работе — со стыдом на лице, со стыдом в душе, если их лица были вырезаны и неподвижны, со стыдом, отражавшимся в длине волн, если они были колебаниями эфира. Проносясь через статуи по городу, Вати всюду встречал последствия этого. Пикет за пикетом закрывались призрачными полицейскими чарами по загадочным древним обвинениям, спешно приспособленным к новым случаям. Шестерки по найму действовали во всех измерениях.

— Что случилось? — прокричал Вати, появившись в львиной морде из штукатурки и видя разоренный пикет, участников которого разогнали или убили — разве что двое-трое пытались кое-как привести себя в чувство.

То были крошечные гомункулы, созданные из плоти животных. От некоторых остались лишь кляксы с вкраплениями костей.

— Что случилось? — повторил Вати. — Как вы?

Не ахти. Его информатор, человек из частей птиц и тины, волочил ногу, больше похожую на пятно.

— Люди Тату, — сказал он. — Помогите, босс.

— Я тебе не босс. Пойдем, я отведу тебя… — Куда? Вати никуда не мог его доставить, а это животное-человек-вещь умирало. — Что стряслось?

— Рукоголовые.

Вати оставался с ним, сколько смог выдержать. Тату заплатили, чтобы он разогнал забастовку, и его приспешники старались все больше. Вати вернулся к Билли и Дейну, к куклам в их карманах, в волнении перелетая от одной к другой.

— Нас атакуют.

— Тату…

— …и полиция…

— …пытаются с нами покончить.

— Я думал, они давно этим занялись, — сказал Билли.

— Не так, как теперь.

— Не так, как теперь.

— Мы его разозлили, — медленно проговорил Дейн.

— Тем, что выбрались оттуда, — сказал Билли.

— Он хочет снова заполучить меня, а еще и тебя, и кракена, вот и достает нас через Ваги. Я слышал его, когда был там. Он в отчаянии. Чувствует, как и остальные, что все убыстряется.

— Знаете, у нас есть один его рукоголовый, — сказал Вати с отдаленным намеком на юмор. — Стал интересоваться политикой, присоединившись к нам. Его уволили, так что ничего удивительного.

— Вати, — сказал Билли, глянув на Дейна. — Нам надо проникнуть в полицейский участок.

— А где мы вообще? — спросил Вати. Он промчался по эфирным колеям, выходившим и входившим в эту фигуру, даже не отслеживая своего местонахождения. — Не могу туда пробраться — там барьер.

— Неподалеку, — сказал Дейн; они стояли в проулке позади кафе, где было совершенно темно, если не считать отсветов далекого фонаря. — Это за углом.

— Джейсон внутри, — добавил Билли.

— Может, вы не слышали, что я говорил? — поинтересовался Вати.

— Погоди, — сказал Билли. — Потерпи немного. Я думаю… как впервые увидел Госса и Сабби. Им понадобилось преодолеть только вход. Коллингсвуд не сделала всю квартиру недосягаемой.

— Охранять только периметр гораздо проще, — сказал Дейн. — Я тебя понял.

— Значит, если мы сумеем пройти через него…

Вати был в самой маленькой, внутренней матрешке, давно украденной Билли, которая подпрыгивала сейчас в пасти у сопровождавшей его мыши, старинной активистки СМП. За те двенадцать лет, что мышь состояла в союзе, она не произнесла ни слова, но убеждения ее отличались исключительной стойкостью. Несмотря на свою миниатюрность, матрешка все равно еле помещалась в пасть. Мышь — темное пятнышко в свете фар — скользнула под ворота, поднялась по крутой щебеночной дороге, нырнула под неподвижные машины и стала пробираться дальше через пустоты.

— Отлично, просто отлично, — одобрил Вати. — Спасибо. Мы в этом разберемся, особо не торопись. Мы во всем разберемся.

На полпути через наружную стену Вати почувствовал предельную точку, ощутил, что пространство пытается оттолкнуть его.

— Тпру, — сказал он. — По-моему, здесь…

Но мышь, маленькое физическое существо, ничего не заметила и пробежала дальше, таща с собой сознание Вати прямо сквозь блокаду, и перетащила его на ту сторону.

— Ну и ну, — сказал Вати. — Черт, до чего же странное было чувство.

Отчетливое жужжание трубчатых ламп. Вати привык к резким изменениям масштаба и перспективы, привык вести наблюдение из гигантских фигур и тут же — из оловянных миниатюр. Сейчас коридор выглядел кафедральным собором. Вати ощущал топот приближающихся людей. Мышь выжидала под радиатором. Мимо прошагали ноги. Несколько полицейских. Что-то чрезвычайное.

— Можешь за ними? — спросил Вати своим тоненьким голоском. — Теперь осторожнее, — (Мышь последовала за сотрясающими здание шагами, вниз по лестнице, на другой ковер, под свет других ламп.) — Он должен быть где-то в камере.

Мышь-агент держалась в тени: присела прямо под открытой дверью в камеру, вокруг которой собрались полицейские, поблизости от того, что определенно было кровью.

— Поворочай-ка меня из стороны в сторону, — шепнул Вати.

Мышь медленно ворочала его в своей маленькой пасти, так что глаза Вати поднялись вверх, скользя по красной горе — мертвому телу, которое лежало на койке в камере. Вокруг стояли сотрудники ПСФС. Остальные, суетившиеся полицейские их сторонились. Среди гомона прозвучали два слова, насторожившие Вати: «Госс» и «Сабби».

— О нет, нет, нет, — сказал он. — Давай выбираться отсюда.

Мышь выжидала, пока он шептал жалкие проклятия.

— Хорошо. Хорошо. Давай сосредоточимся. Давай найдем их офис, — сказал наконец Вати. — Вдруг разживемся какими сведениями. Госс и Сабби заодно с Тату, я думал, эти гады действуют на его стороне. Безумие какое-то.

Весь участок был всполошен случившимся, и мыши не составило труда, безостановочно перебегая из одного помещения в другое, в конце концов найти признаки участия ПСФС в этом деле — религиозные предметы, книги, которые обычно никак не связываются с полицией. На столе Коллингсвуд лежали несколько футляров с дисками грайм-музыкантов.

— Здесь непременно должно быть что-то, — сказал Вати. — Давай искать.

Он увещевал сам себя, а вовсе не свою провожатую.

Мышь пронесла Вати по всем бумагам, которые удалось найти, — трудоемкое конспектирование на ходу. Он не особенно удивился, когда услышал приближающиеся голоса.

— Идем, — сказал он. — Уходим, быстрее!

Но мышь прошлась по одному последнему абзацу, так что пээсэфэсники, войдя в кабинет, увидели, как она удирает со стола Варди.

Коллингсвуд двигалась с ошеломительной скоростью, не как человеческое существо. Она стремительно присела на корточки и качнулась в сторону, загородив дорогу маленькому зверьку, бежавшему к открытому пространству между картотекой и стеной у нее на виду. Варди с Бэроном пока что не шелохнулись. Коллингсвуд обронила словечко, из-за которого мышь сделалась жесткой, как пластмасса, и инерция занесла ее немного вперед по ложбинке, после чего она, обездвиженная, замерла, меж тем как Коллингсвуд подбиралась к ней все ближе. Мышь по-прежнему удерживала Вати в зубах.

— Мышь! Мышь! Вперед!

— Помогите мне с этим долбаным шкафом! — рявкнула Коллингсвуд своим медлительным коллегам, и те наконец зашевелились и стали его оттаскивать.

— Пошевеливайся, мышь, — велел Вати. Он чувствовал статуи за стеной, в которые мог бы перепрыгнуть отсюда, с незамкнутой стороны магической оболочки. Но он шептал и шептал мыши, пока та не восстановилась достаточно, чтобы отползти от пальцев Коллингсвуд. — Залезай в эту чертову стену.

Мышь мучительно протиснулась в угловой стык здания, а Коллингсвуд сыпала проклятьями.

Мышь проволоклась сквозь все стены и наконец доставила матрешку наружу, на прохладный воздух.

— Спасибо, — поблагодарил Вати. — Как ты? Отлично поработала. Благодарю. Глянь, вон там для тебя кое-что припасено. — То были остатки кебаба. — Бери, это все тебе. Спасибо. Здорово мы, а? С тобой теперь все будет нормально?

Мышь кивнула, и Вати быстро пронесся через несколько статуй к тому месту, где Билли и Дейн ждали новостей о Джейсоне.

Глава 58

— Госс и Сабби.

— Это были Госс и Сабби.

— Святой чертов Кракен! Госс и Сабби.

Госс и Сабби, Госс и Сабби. Звучат оба этих имени и вопли гнева в адрес тех, кого так зовут. Кто знает, с каких незапамятных времен они слышны? Но ясно, что уже не один век потерявшие близких, избитые, подвергшиеся пыткам выкрикивали эти имена после встречи с их носителями.

Билли и Дейн находились высоко над землей, в заброшенной башне-фантазии, которую воздвиг над рядом стандартных домиков буйный кэмденский архитектор. Когда все перед ними закрылось, когда закончились потайные, поддельные квартиры Дейна, они стали искать убежища в помещениях над городом либо под ним. В этом было пусто, светло и очень пыльно. Билли с Дейном сидели среди полос света и мечущихся пылинок.

— Значит, на столах лежали документы с именами всех старых компаньонов? — спросил наконец Дейн.

— Да, — подтвердил Кирк-Вати. — Досье на всех, кто сотрудничал с Гризаментом, когда тот был при делах.

— Ну, он и сейчас при делах, — заметил Билли.

— Ладно. Вы поняли, о чем я. Там были все, кто ему помогал. Некрики, доктора, пирики.

— А имена? — поинтересовался Дейн.

— Один чудик по фамилии Барто. Не припоминаете? Некромант — судя по записям, которые я видел. Бёрн, само собой. Смитси такой-то. Парень по фамилии Коул.

— Коул. Погоди, — сказал Дейн.

— Что? — спросил Билли.

— Коул — это пирик.

— Мне было не разглядеть, — сказал Вати. — Мы нашли там только про какой-то университет, несколько записей. А что? Ты его знаешь?

— Имя знаю. Запомнил с тех пор, когда умер Гриз. Тогда его и слышал. Это пирик. — Дейн заметил, что Билли в недоумении. — Огненных дел мастер.

— Да, это я уловил, но откуда…

— С тех пор, как Гризамента кремировали. Предположительно. Но… он работает с огнем.

Именно огню предстояло пожрать все в конце. Все дело было в огне и тайном замысле Адлера, незначительного игрока с неизвестными намерениями, принадлежавшего к громадной организации Гризамента.

— Где Гризамент? — спросил Билли.

— Мы не знаем. Сам понимаешь, Вати не может…

— Но есть вопросы поважнее, чем где, верно? Ты говорил, что не видишь у него никаких резонов?

— Сжигать мир? Нет. Нет. Совершенно не представляю себе его планов, но точно не такие.

Оба по-прежнему не решались объединять усилия с Гризаментом.

— Мы это выясним, — сказал Билли. — Давай разберемся, какова роль Коула во всем этом. — Он поднялся на ноги, пронзая слоистый от высвеченной пыли воздух, бросил взгляд вниз, на машины. — Что, черт возьми, там происходит?

Тату продолжал в том же духе. Его наемники бушевали и нарушали договоры, которые держались не одно десятилетие, не церемонились ни с чем в охоте за добычей, которую держали в руках и потеряли.

Нацисты Хаоса, разумеется, ни во что не ставились. Кто их теперь боялся, тонущих, вопящих, вздрюченных? Фрилансеры, ничем другим не занятые рукоголовые и прочие были счастливы испытать себя, заняв вновь открывшуюся вакансию главных страшилищ, и пикеты СМП без всякой охоты исполняли эпизодические роли в этих яростных набегах и атаках ради создания репутации. Вати, поддерживая своих соратников, исчезал из башни над Кэмденом и возвращался, исчезал и возвращался, то налаживая дело, то терпя неудачи.

— Тату вконец уже охренел, — сказала Коллингсвуд. — Что он творит? С ним кто-нибудь говорил?

— Он не желает говорить, — отозвался Бэрон, затем надул щеки и выдохнул. — Мы, черт возьми, не можем его найти.

— Он в нашем разрешении не нуждается, — заметил Варди.

Все трое были одинаково угрюмы и замкнуты.

— Ну же, — сказал Бэрон. — Я не затем принял вас на работу, чтобы вами любоваться. Высказывайтесь.

— Ясно, что Тату объявляет нам войну, — сказал Варди. — Присылая сюда Госса и Сабби. Разделываясь с нашими заключенными.

— А Дейн с Билли присылают кого-то в мой долбаный кабинет, — добавила Коллингсвуд.

— Значит, вас вторжение в кабинет больше всего волнует? — рассердился Бэрон. — Вас, Кэт, по-настоящему достает лишь то, что кто-то рылся среди ваших карандашей…

Коллингсвуд уставилась на него.

— Да, — сказала она. — Это, а еще та фигня с чудовищной смертью.

Очередной обмен угрюмыми взглядами.

— Теперь на нас всем наплевать, — сказал Бэрон. — Мы между небом и землей. Это вредно для души, такое подвешенное состояние.

— Господи, босс. Воспряньте, мать-перемать.

— Мы ни хрена не добились. Билли и Дейн продвинулись дальше, чем мы.

— Так не пойдет, — вставил Варди. Он быстро моргал, подыскивая слова. — Сидеть здесь, как не знаю кто. Все вокруг нас так и носятся. Давайте используем чуть больше чертовой власти. Надо заставить их к нам являться. На наших условиях.

— И как же мы это сделаем? — спросил Бэрон. — Мы же не знаем, где прячется хоть кто-нибудь из них!

— Не знаем. Придется кое-что сделать. Смотрите: мы знаем, что именно им известно. Во-первых, они знают о конце света. Во-вторых, что он случится из-за пропажи спрута. И в-третьих, что кто-то где-то там, по какой-то причине, все это замыслил. Значит, надо заставить гору прийти к Магомету.

Бэрон продолжал на него пялиться.

— Кто же здесь Магомет? — спросил он. — И где гора?

— Ни на какую гору я не полезу, — заявила Коллингсвуд.

— Нам надо их выудить, — сказал Варди.

— То есть мы, типа, будем удить гору? — осведомилась Коллингсвуд.

— Господи, да заткнетесь вы или нет?! — гаркнул Варди; Коллингсвуд не выглядела ошеломленной, но ничего не сказала. — Нужно забросить приманку — то, чего они хотят, то, чего они ждут. Что заставит их вылезти из укрытия? Ну, что заставит всех вылезти?

Он ждал, держа театральную паузу.

Коллингсвуд запустила пробный шар:

— Светопреставление.

— Вот именно. Они ждут конца света. Будет им конец света — мы поможем.

В Лондоне, Ересиополисе, такое всегда служило гвоздем программы. Каждые несколько суток предсказывали окончательную, вековечную ночь. Обычно ничего не случалось, и пророки съеживались от небывалого смущения при восходе солнца. Это было особым видом стыда, когда приверженцы, отныне бывшие, избегали смотреть друг другу в глаза среди неожиданных последствий «окончательных» событий — преступлений, святотатств, дебошей и распущенности.

Верующие пытались навязать вселенной свою версию конца. Даже нелепые мелкие группки могли добиться прорыва, провозглашая собственное Светопреставление. Считалось, что на ПСФС можно положиться в их обнаружении. Но Варди же говорил о том, что самые драматичные из этих Армагеддонов — Лондону следовало привыкнуть к такому загадочному множественному числу — становились событиями для некоего избранного общества. Зрительским спортом. Пропустить подобное означало бы совершить оплошность с точки зрения реальной теологии.

Существовали способы определить, какая группа на подъеме, а какая идет на убыль. Проделки с якобы последними ночами были чем-то средним между полевыми работами и общественными мероприятиями.

Бэрон и Коллингсвуд выглядели ошарашенными.

— Это не сработает, — заявила Коллингсвуд. — Ни один конец света не будет настолько грандиозен, чтобы вытащить всех в нужное время, с учетом того, что сейчас происходит. Потребуется состряпать что-то охренительно драматичное. А у всех сейчас ушки на макушке, все поймут, что это не по-настоящему. Не клюнут.

— Они бы обязательно клюнули, если бы верили в реальный конец света, — сказал Варди. — Подумать только: ты пропустил светопреставление, а оно было настоящим!

— Да, но…

— Нет, вы правы, подделать его мы не сумеем. Нам надо спровоцировать один маленький конец света, про который никто не подумает, что он подстроен… Ха! Я сказал «один». «Нечто огромное». Во времена, когда одного светопреставления мало, ха! — Варди встал в негодовании. — Список сект, в которые мы проникли. — Он щелкнул пальцами. — Теперь уже все слышали о кракене. Верно? И знают: что бы ни надвигалось, оно как-то связано с ним. Так или нет? Так.

— Что это у вас на уме, товарищ? — спросила Коллингсвуд.

— Все ждут конца света. Давайте доберемся туда первыми и преподнесем им его. Вы говорите, мы не можем его подделать. Нам нужны годные слухи. Значит, надо сделать конец реальным. Придется вставить много достоверных деталей, чтобы все думали… Надо поощрять определенные слухи — чем ближе к правде, тем лучше. Вероятно, у нас не выйдет с осьминогом, но кто еще поклоняется богу-животному? Кого мы убедим протолкнуть свою версию конца света? Так, чтобы все вылезли из нор?

Он начал рыться в своих папках. Через секунду Коллингсвуд составила ему компанию. Бэрон наблюдал за обоими, не вставая с места.

— Вы что, оба рехнулись?! — сказал он. — Собираетесь устроить вечеринку светопреставления лишь для того, чтобы собрать всех вместе…

— Как насчет этих? — спросила Коллингсвуд и ткнула пальцем в какую-то из бумаг. Варди посмотрел туда.

— Вряд ли нашего влияния хватит, чтобы их убедить, — сказал он.

Оба продолжили рыться в бумагах.

— А этих?

— Нет.

— Этих?

— …Это ничуть не похоже на спрута.

— Чем вы вообще заняты? — спросил Бэрон.

— Да, но если пустить слухи быстро, то неважно, животное-то огромное, — сказала Коллингсвуд. — Именно это все и услышат.

— Возможно, — согласился Варди. — Но я думаю об одной проблеме. — Он показал что-то на другой странице; Бэрон вытягивал шею, пытаясь увидеть, что они обсуждают. — Вот еще одно светопреставление, которое скоро должно наступить. Это ладно, но животный мир тут ни при чем, а заставить их пророков отложить конец будет трудно. Но если мы устроим так, что одно окажется рядом с другим, то никто…

— Надо, чтобы они назначили один и тот же день, и все, — сказала Коллингсвуд.

— Что вы там?.. — начал Бэрон, но Варди одним взглядом заставил его замолчать. Казалось, он готов был отбросить предложение Коллингсвуд, однако глаза его загорелись поразительным восторгом.

— Почему бы и нет? — сказал он. — Почему бы и нет? Если мы найдем для слухов нужные, уместные ключевые слова, тогда их не сможет заглушить даже мелкий повседневный Армагеддон. Пока достаточное число людей будут усматривать связь с богом-животным, они непременно станут говорить… По-моему, это верный способ сделать нашу приманку еще более…

— Приманчивой, — сказала Коллингсвуд.

— Действенной. Может быть. Представляете, если их окажется сразу два?

Они переглянулись, фыркнули и закивали.

— Это не изменит реального положения дел, — заметила Коллингсвуд. — Но мы даже не знаем, когда… Взбодритесь, босс, — обратилась она к Бэрону и любовно потрепала его по щеке.

— Хорошо, — сказал Варди. — Значит, надо, гм, подстегнуть не одно, а два пророчества… Я должен сделать несколько звонков.

Глава 59

К посольству моря явилась делегация из импульсивных личностей. Препирательство такой дружины с таким противником не могло остаться незамеченным и не осталось, а вслед за этим столкновением повсюду поползли слухи.

В большинстве своем они отличались крайней неточностью. В течение пары дней они благополучно обросли безумными преувеличениями: клянусь долбаным богом, они, типа, метали гранаты и пускали в ход все виды дичайшей магии, с этим ничего нельзя было поделать. И все в таком духе — будто рассказ о чем-то очень значительном бросал отсвет славы и на рассказчика.

Но и правда была достаточно драматичной. На ту улицу въехала колонна автомобилей. Прибывшие, в том числе пара женщин, все в шлемах, как будто ехали на мотоциклах, а не на машинах, заняли позиции на всех углах и переходах. Тонированное стекло затемняло лица, делая их одинаковыми. Пока там были эти люди, никто по улице не ходил.

Обитатели окрестных домов нервно поглядывали за окно, в ночной мрак, и на типов в шлемах. Не требовалось разбираться в подробностях — и они старательно избегали разговоров о том, какую проблему представляет собой чертов дом на отшибе. Из самого большого автомобиля вышли еще двое в шлемах, сопровождая третьего, очень тощего, с панковской прической, объятого ужасом. Рот его был завязан. Охранники, идя по бокам, подвели его ко входу.

— Повернись.

Тощий повиновался. В его куртке были проделаны прорези, через которые смотрели чернильные глаза. Ни аватаров, ни переделанных в мастерской субъектов, ни мегафонов: босс собственной персоной.

— Слышь, долбаное высокопреосвященство, — сказал Тату.

Его голос был прекрасно слышен даже сквозь одежду. Носитель Тату глядел на улицу, отвернувшись от свары, что начиналась у него за спиной. Он дрожал мелкой дрожью.

— Дошло до меня, что ты посетило кое-кого из тех, с кем я имею дело. Они держали кое-что для меня, и ты, типа, вмешалось. Я потерял то, на что ухлопал чертову кучу денег и сил, чтобы его раздобыть. И вот я здесь, чтобы, во-первых, спросить, правда ли это? А во-вторых, если это правда, ты что, и впрямь хочешь идти этой дорожкой? Хочешь начать со мной войну?

И опять никакого ответа. Выждав несколько долгих секунд, Тату прошептал:

— Отвечай мне, твое океанство! Я, чтоб тебе, знаю, что ты меня слышишь. — (Но из почтового ящика не выпали ни бутылка, ни послание.) — Ты и твои стихии, какие угодно. Думаешь, я тебя боюсь? Скажи мне, что это было недоразумение. Ты вообще понимаешь, что происходит? Не осталось ничего безопасного. Ты можешь сгореть, как и все остальное. Думай что хочешь, но я не боюсь тебя, а от войны тебе не отвертеться. Знаешь, кто я такой?

Нарисованный чернилами уголовник произнес последние слова, эту старомодную пошлую угрозу, так, что снова показался могущественным. Услышав эту тираду, можно было бы задрожать. Но в доме моря ничего не случилось.

— Думаешь, я не стану с тобой сражаться? — прибавил Тату. — Не лезь в мои дела.

Если бы море вторглось в собственные владения Тату, то оскорбление зашло бы слишком далеко и, какой бы ни оказалась цена — а цена войны против стихии весьма велика, — Тату пришлось бы ее уплатить. Бомбы, оставляющие дыры под поврежденными волнами. Яды, убивающие морскую воду. И пусть даже Тату не мог победить, война приняла бы широкий размах из-за нарушения интересов моря и нейтралитета.

Но нападение на презираемых, никем не поддерживаемых нацистов никто не счел бы вмешательством, и Тату не нашел бы союзников. Наем злодеев имеет и обратную сторону. Вот почему море рискнуло действовать. Не оставалось сомнений, что море там побывало. Правда, впоследствии оно старательно отвело каждую молекулу морской воды из каверн, прорезанных под мостовой, и новообразованных гротов — но всем все было ясно.

— Ну, что можешь сказать в свое оправдание? — буркнул Тату. — Лягни назад, — велел он телу-носителю, и тощий неуклюже лягнулся, но его нога не соприкоснулась ни с дверью, ни с чем-либо еще. — Еще раз сунешься в мои дела, жди войны. В машину, — приказал он телу, и тощий дерганым шагом пошел к автомобилю.

Тату был вне себя, потому что море взирало на все свысока. Даже Тату не в состоянии запугать море, говорили впоследствии. Море никто не запугает. Этот слух разнесся повсюду.

Еще один причудливый, неописуемый крен истории. Запинка, перемена, мелкоформатная хронология, наложенная на другое течение времени, которая выглядела, пахла, звучала так же, но не чувствовала этого в своей плоти. В облаках стало больше странной ярости, больше сражений между памятью и предопределенностью, небесного мордобоя. Каждый удар по-новому комбинировал частицы в головах лондонцев. Только самые проницательные догадывались о причине своих микроинсультов, путаницы в мыслях и потери речи: то было частью войны.

Мардж теперь достаточно окунулась в теневую жизнь, чтобы чувствовать это. С ней постоянно случались резкие забывания и внезапные воспоминания.

Для нее последняя ночь уже наступила. Обиженная и утомленная постоянной невозможностью того и сего, она отозвалась на очередной призыв кое-кого из друзей, к их огромному удивлению. Когда-то они выставлялись в одной галерее с Мардж — двое мужчин и две женщины, группа «Утомленные», название, отражавшее их взгляды на жизнь. Мардж тогда выступала как их попутчица. «Немного усталая» — так сказать, отчасти утомленная.

Она перестала общаться с коллегами по работе, но кто-нибудь из «Утомленных» звонил ей чуть ли не через день, чтобы подвигнуть ее на выпивку, на ужин или на посещение выставки соперников, — так здорово будет всем вместе посмеяться!

— Чертовски рада тебя видеть, — сказала Диана. Она делала арт-объекты из расплавленных пластмассовых ручек. — Сто лет не встречались.

— Знаю, знаю, — сказала Мардж. — Прости, я с этой работой совсем с ума сошла.

— За это вообще не стоит извиняться, — успокоил ее Брин. Он писал портреты в толстых книгах, раскрытых наугад, — дерьмовые портреты, по мнению Мардж.

Она думала, что ей весь вечер придется играть роль. Но блуждания по пабам и арт-кафе снова втянули ее в ту жизнь, которая казалась давно ушедшей. Было лишь легкое чувство, что за ней наблюдают со стороны, готовят подвох, когда они проходили мимо тату-салонов, книжных магазинов и дешевых ресторанов. Полицейские и пожарные машины, завывая сиренами, неслись куда-то с огромной скоростью.

«Ты слышала о Дейве?» — спрашивали у Мардж о человеке, которого она едва помнила. «Как то дельце с дилером, о котором ты рассказывала?»; «Я даже поверить не мог, что мне придется съехать, мой домохозяин — полное дерьмо» и другие обрывки разговоров.

— Как ты-то жила это время? — спросил наконец у нее Брин, потихоньку.

Мардж лишь помотала головой и выкатила глаза: мол, не надо тебе этого знать, как будто, если дойти до предела, по уши уйдя в работу, след времени теряется. Брин не настаивал. Они сходили в кино и на концерт дабстепа, расставшись по дороге сначала с Брином, затем с женщиной по имени Элен. А потом — поздний ужин, сплетни и творческая болтовня. Лондон раскрывался.

Чудо на Олд-Комптон-стрит: в Сохо той ночью было прелестно до одури. Толпы скверно танцующих сальсу все еще толклись перед книжным магазином Блэксвелла. Кафе выплеснулись на тротуары, и кто-то, держа чашку с капучино, отвергнутую чересчур взыскательным объектом съема, пожал плечами и вручил ее Мардж. Та едва не закатила глаза от такого совершенства мира, но выпила все до капли, наслаждаясь каждым глотком. С горизонта взирали пустые храмы финансов: дурные времена для них еще не вполне настали, и они могли снисходительно взирать на то, как Мардж веселится с друзьями и просто бродит по Лондону.

Время подобралось к полуночи и, казалось, застыло в этой точке. Мардж пила с оставшимися «Утомленными», пребывая в затянувшемся ночном мгновении, среди шаловливых порывов ветра, несшего бумажный мусор, и фар машин, шаставших вокруг метро, так, словно мир не был на грани сгорания. После полуночи у Мардж была назначена встреча.

— Ладно, цветок-возмутитель, — сказала Диана, когда страница календаря была наконец перевернута. — Мы прекрасно пообщались, к тому же чертовски поздно, пора закругляться. — Она обняла Мардж, прежде чем спуститься в метро на Тотнем-Корт-роуд. — Будь здорова. Счастливо добраться до дома.

— Ага, — в спину ей сказала Мардж. Непременно. С каких это пор дом находится дома?

Она взяла такси — разумеется, не до улицы-призрака или ловушки: сам опыт водителя, те знания, что позволили ему стать таксистом, скрыли бы такую улицу от него. Вместо этого она назвала ближайший к месту назначения проспект, а оттуда прошла пешком к маленькой лачуге в Ист-Энде.

Та выглядела наскоро сляпанной из сохранившихся стен другого здания, дерева, дранки, обмазки и кирпичных обломков. Она стояла на крошечной улице среди таких же разношерстных зданий, и в ней Мардж поджидал человек, которого она долго искала и наконец нашла в интернете.

— Опаздываете, — сказал он.

Комнаты в доме-выблядке оказались, к удивлению Мардж, сравнительно сухими, приветливыми, убранными, в общем, похожими на комнаты. Обивка цвета плесени, картины, изображавшие тени теней, книги, похожие на плиты пыли и с таким же запахом. Также — компьютер и консоль для видеоигр. Мужчине в джемпере с капюшоном было за пятьдесят. Его левый глаз был скрыт — Мардж на секунду подумала, что это сложная комбинация шляпы и очков в стиле «Кибердога». Но потом она поняла — даже не вздрогнув и не скривив губ, уж такие настали дни, — что это металлическая накладка от замочной скважины, припаянная или пришитая к глазнице. Все, что видел этот человек, выглядело подсмотренным через замочную скважину. Все было незаконно раскрытой тайной.

— Опаздываете.

— Вы Батлер, верно? — спросила Мардж. — Я знаю, но что тут поделаешь? Пробки жуткие.

Она вынула из сумки деньги, свернутые трубочкой и перетянутые резинкой. Если конца света не будет, подумала она, придется на паперти стоять.

Воздух в комнате колыхался, словно зрительные помехи. Пепельницы, настольные лампы и прочие неподвижные — по идее — предметы, казалось, легонько двигаются туда-сюда.

— Да и вообще, — сказала она. — Вы живете там, куда не может подъехать ни один таксист.

— Думаете, найти это место трудновато? — отозвался мужчина. — Ха, в Вестминстере-пять есть одна улочка, так она существует вообще только в шестидесятых годах. Попробуйте-ка туда вернуться. Насколько я помню, вам нужна защита, верно? От чего?

— От того, что надвигается.

— Спокойнее, — ухмыльнулся он. — Я вам не волшебник.

— Ха-ха. Я кое-кого ищу. Мне советовали бросить это дело, но я не собираюсь. Вы наверняка больше меня знаете о том, что надвигается, вот и скажите, что мне нужно.

Вечноподсматривающий кивнул, взял деньги, пересчитал и затем сказал:

— Возможно, это джинны. Огонь — вот что грядет. Может, кто-то их разозлил.

— Джинны?

— Да. — Он постучал по замочной скважине. — Такое вот соображение. Пожары, знаете ли. А вы помните такие случаи: рраз — и ничего нет, больше того, никогда не было?

— Что?

— Когда сгорает что-то и кажется, что этого никогда там не было? — Видя, что Мардж по-прежнему недоумевает, он пояснил: — Был один склад в Финчли, между магазином банных принадлежностей и «Пицца-хатом». Я много раз туда ходил и видел его. — Он снова постучал по своей накладке. — Но в наши дни «видел» — пустое слово. Этот склад сгорел дотла, и теперь его там никогда не было. Теперь магазин и «Пицца-хат» стоят вплотную, а единственный пепел на том месте — это пепел обугленного никогда. Сожжен в ретроспективе.

Батлер направился в другую комнату, повысив голос, чтобы Мардж по-прежнему слышала его.

— Им пока не удается стереть это из памяти каждого, но это лишь начало. Будет продолжение, ставлю тысячу. Может быть, это как раз то, с чем вы столкнулись.

— Может быть.

— Я хотел сказать, мы все с этим столкнулись, но большинство из нас не гоняется за неприятностями. Во всяком случае, это не единственное близкое светопреставление. Очень скоро у вас появится выбор. Что чертовски смешно.

Он вернулся и бросил в руки Мардж айпод. Тот был поцарапан, довольно поношен — старой модели.

— У меня есть, — сказала она.

— Сама вы «ха-ха». Берите, но не включайте, пока не включайте. Подождите, пока не окажетесь снаружи, в мире.

— И что тут? Queen?

— Да, «Fat-Bottomed Girls» и «Bicycle». Я не знаю, с чем еще, похуже сегодняшнего, вы столкнетесь, так что эта штука более-менее универсальна, и лучше ее беречь. Она сделает кое-что. — Батлер слегка развел указательный и большой пальцы, — если это будут джинны, и кое-что другое, если это будут погонщики, оружейники, нацисты Хаоса или кто-либо еще, — вы знаете об этих чертовых группировках. Ну, или если настанет одно из множества обещанных светопреставлений. Но не испытывайте свое везение.

— Что значит «множества обещанных светопреставлений»? — спросила Мардж.

— Прямо сейчас приближаются два, так я слышал. Одно — огненное, а может, и нет. Представляете? Так сказать, Рагнарёк с участием животного и еще какая-то жуткая хреновина.

— Животное? Как это понимать?

— Сейчас, минутку. Слушайте. — Батлер указал на айпод. — Вы получили немного защитных аккордов, вот и все. Они там. Купайтесь в этих звуках, они вас защитят. Слегка. Поэтому верьте, что они вам нравятся, и не давайте слушать больше никому. Если учуете неприятность, включайте его. Черт, да просто проигрывайте их все время. Все время подзаряжайте эту штуковину, не оставляйте ее без питания.

— А чем она питается?

— Музыкой, боги мои. Введите туда какие-нибудь плейлисты. Постарайтесь загружать то, что ей по нраву.

— А как я узнаю?

— Никогда не держали домашнего животного? Ничего, разберетесь.

— Насколько она сильна?..

— Не ахти. Вы летите вслепую, как и все мы. На честном слове и на одном крыле, так что не бойтесь и не стоните.

— Спасибо, — сказала Мардж. — Постараюсь.

— Она даст вам чуть-чуть времени, чтобы ускользнуть от чего бы то ни было. Считайте, у вас просто будет небольшая фора на момент, когда придется бежать. Будем честными: бежать-то вам по-любому придется.

— Что вы имели в виду, говоря о выборе?

Он пожал плечами.

— Всегда обещали много разных концов света, но впервые за долгое время, насколько я помню, — два одновременно. Кажется, сейчас это как-то связано с животными и пуританами. Все очень близко. И вроде как немного…

— С животными?

— Некий бог в виде животного — вот что говорят, вот что я вижу. — Батлер вновь постучал по замочной скважине. — Очень скоро все выяснится. Светопреставление не выманило бы меня в город в эти дни, но два сразу?.. Прямо сейчас? Однако вам придется. Придется пропустить их, я имею в виду.

— Я не могу. Звучит так, что это… то, чего все ждут. Во всяком случае, с этим моим маленьким…

Она покачала своим айподом, а Батлер — головой.

— У вас лишь будет время, чтобы убежать, — сказал он.

— Насчет этого. — Губы Мардж двигались, но некоторое время с них не слетало ни звука. — Мне, возможно, понадобится скрыться от… Сумеет ли эта музыкальная штуковина… Я могу повстречать Госса и Сабби.

Она ждала, что зловещая магия этих имен подействует, что у вечноподглядывающего перехватит дыхание. Но он лишь погрустнел и поморщился.

— Я знаю, — сказал он. — Вы что, думаете, если вам случилось попасть в такой вот черный список, об этом никто не слышал? Я и говорю, что вам надо держаться в стороне.

— Но с этой штукой? — Мардж подняла айпод. — Она поможет, если я… если они…

— Против них? Эта штука? Нет, не поможет. С ними она бесполезна, — отрезал Батлер.

— Спасибо, что предупредили, — сказала она наконец. — Я буду осторожна. Все-таки, если… если можете, расскажите, пожалуйста, подробнее об этом, об Армагеддоне с богом-животным… Мне кажется, там может появиться кто-то, знакомый мне.

Глава 60

В кампусе пригородного университета несколько нарочитая неряшливость Билли и Дейна служила им камуфляжем. Чтобы выяснить в интернет-кафе, какой кабинет занимает и в какие часы принимает профессор Коул, много времени не потребовалось.

Заодно Билли заглянул в MySpace, на страницу Мардж, где увидел фотографию Леона, просьбу о помощи и незнакомый номер — видимо, специального мобильника для поисков. Билли был потрясен нахлынувшими на него эмоциями. Он распечатал несколько экземпляров.

— Если это такой могучий маг, — сказал Билли, — то почему он работает в Дерьмовском политехе? И не глупо ли с нашей стороны ополчаться на такого?

— Разве мы собираемся на кого-то ополчаться? — отозвался Дейн. — Нет, у нас другой план. Мы просто ищем информацию.

— Может, придется ополчиться. Как ты сказал, похоже, все сводится к нему. Огонь и прочее. Так что мы сумеем?..

— Да. Я понимаю. Может, и придется.

Вати не появлялся. Забастовка умирала, но все равно он в первую очередь улаживал свои профсоюзные дела.

— У нас нет времени ждать его. Надо выяснить все, что можно, — сказал Дейн. — Это наш первый ключ. Так что вперед. — Он кинул на Билли долгий пристальный взгляд: эта привычка возникла у него после подвала. — Сделаем, что должны, и будем начеку.

Каждое из их движений теперь могло оказаться последним, но всего учесть и обо всем позаботиться было невозможно. Однако они старались изо всех сил — кто знает, что настанет после конца света? Дейн поговорил с женщиной-раввином Мо, установив быстрое соединение через украденные телефоны. Саймона лечили — очищали от разгневанных экс-личностей.

— Он иссох и ослабел, но ему лучше, — передал Дейн ее слова. — Это хорошо.

Как будто это в конце концов могло что-то изменить.

Билли и Дейн ждали в коридоре, делано улыбаясь, когда секретарша Коула, женщина средних лет, и трое собравшихся у двери студентов бросали на них любопытные взгляды. Наверняка у Коула стояла какая-нибудь защита. Они заранее разработали самые отчаянные планы. Когда наконец из кабинета профессора вышел студент, они проследовали в начало очереди.

— Вы ведь не будете возражать, так? — обратился Билли к молодому человеку у двери. — Это действительно важно.

— Эй, здесь же вроде очередь? — проскулил парень, но больше ни на что не решился; проходя мимо, Билли прикинул, был ли он сам таким же жалким в этом возрасте.

Они вошли, и Коул поднял на них взгляд.

— Да?.. — сказал он. Профессор оказался мужчиной средних лет в уродливом костюме. Он нахмурился, глядя на визитеров. Зрачки его, по контрасту со смертельной бледностью лица, были до смешного темны. — Кто?..

Глаза Коула расширились, он встал и двинулся к ним, по пути шаря на захламленном столе — там лежали документы, журналы, раскрытые книги. Еще Билли углядел фотографию девочки в школьной форме, стоявшей между Коулом и костром.

— Профессор, — обратился к нему Дейн, улыбаясь и протягивая руку; Билли закрыл дверь. — У нас к вам есть один вопрос.

Выражение на лице Коула то и дело менялось. Он помедлил и взял руку Дейна своей трясущейся рукой. Дейн крутанулся, потянул его вниз.

«В магической схватке мне с ним не совладать, — говорил Дейн, когда они готовились. — Если он таков, как мы думаем. По меньшей мере кажется, что он знает, что происходит, и что он и есть поджигатель… наш единственный шанс — быть тупыми, жестокими и непрошибаемыми».

Дейн подмял под себя Коула, выдавив из его груди весь воздух и не позволяя шевельнуться, затем дважды ударил его своим оружием. В таком положении Коул не мог издать ни звука.

— Билли? — позвал Дейн.

— Да. — Билли нашел отверстия, просверленные в дверном косяке, расковырял их взятым с собой ножом и обнаружил клочки плоти и тонкие цепочки, а также проволочную фигурку. И никаких больше следов магии. — Готово.

— А выход? — спросил Дейн; Билли быстро прошел к окну.

— Со второго этажа, на траву, — сказал он, наводя фазер на стонущего Коула.

— Профессор, — начал Дейн. — Я искренне сожалею, но я повторю это, как только подумаю, что вы решили прибегнуть к магии. Нам надо получить от вас ответы на кое-какие вопросы. Что вам известно о кракене? Это ведь вы хотели его сжечь, верно? Зачем?

Свободной от оружия рукой Билли быстро перетасовал бумаги на столе, потом нашел полку с работами самого Коула: «Физика элементарных частиц. Введение», разные вырезки, отредактированный им учебник по теплофизике. Взяв последнюю книгу, Билли увидел за ним второй ряд томов и выхватил тонкую книжку, тоже написанную Коулом: «Сверхъестественное горение». Он еще раз посмотрел на фотографию Коула и его дочери.

— Ну же, — сказал Дейн; Билли совал бумаги в сумку. — Может, все это лишь пустой звук. Но если не пустой, придется забрать вас, чтобы вы ничего не смогли сделать. Вы пойдете с нами. Если выяснится, что вы тут ни при чем и мы должны перед вами извиниться, — ну, что я могу сказать? Мы извинимся. Чего вы хотите добиться с кракеном? Зачем все сжигать?

Послышался шум. Коул неотрывно смотрел на Билли. Из его черепа выходил темный дымок. Дейн принюхался к запаху горения.

— О черт… — сказал он; Коул не смотрел на него — он не сводил глаз с Билли, державшего его бумаги, его фотографию. — Что за дерьмо… — Теперь дым шел из одежды Коула; Дейн заскрежетал зубами. — Билли, Билли, быстрее!

Коул тлел. Выругавшись, Дейн скатился с него, отряхивая горячие ладони, а Коул встал на четвереньки и оскалил зубы. Дым вился вокруг его головы прядями, напоминая безумную прическу.

— Что вы с ней сделали? — крикнул профессор. Изо рта у него вырвались языки пламени.

Билли выстрелил. Хитроумный луч фазера отключил Коула, дым рассеялся, наступила внезапная тишина. Билли с Дейном уставились на поверженного навзничь противника.

— Надо убираться, — сказал Дейн.

— Погоди, ты же видел, он принял нас за…

За спиной у Билли постучали в дверь.

— Профессор?

— Окно, — сказал Билли. — Надо уходить.

Но дверь вдруг распахнулась, едва не сбив его с ног. На пороге стояла секретарша, вокруг ее воздетых рук сгущались тени. Билли выстрелил в нее, но промахнулся; та со звериной быстротой нырнула в кабинет. Он напряг брюшной пресс, и время замедлилось, выждал мгновение, выстрелил снова и на этот раз попал. Секретарша отлетела в сторону.

Дейн вышиб окно, схватил околдованного Билли, бросился с ним наружу. Его слабые магические навыки все же замедлили падение на секунду, и, несмотря на сильнейший удар, обошлось без переломов. На них смотрели со всех сторон двора. Билли с Дейном поднялись и побежали неровными рывками. Несколько мужчин, самых смелых и крупных, вяло попытались преградить им путь, но отступили, увидев лицо Дейна и фазер Билли.

Донесся крик. Из окна высовывался Коул, который плюнул в их сторону. Билли и Дейна обволокла вонь — запах горящих волос. Они чуть не задохнулись, но продолжали бежать без остановки, покинув университетский кампус, а затем и город.

— Отлично все прошло, — сказал Билли; Дейн промолчал. — Фотографию видел?

— Она все еще при тебе?

— С какой стати ему желать конца света? Коул вовсе не нигилист. Видел, как он на нее смотрел?

— Может, это непреднамеренно. Побочный эффект. Сопутствующий продукт.

— Господи, у меня все болит, — пожаловался Билли. — Побочный эффект чего? Сжигания кракена? Это профессор послал за ним Эла? Зачем ему это? Ладно, может, и так. Но ты слышал, что он сказал? Ее похитили, и Коул думает, что мы. Это тоже относится к делу.

В занятом ими заколоченном доме Билли с Дейном изучали захваченные бумаги. Общефизические работы они лишь пробежали глазами — их интересовали тайные знания.

— Посмотри-ка на эту хрень, — сказал Билли, перелистывая «Неестественные горения». Всего он, конечно, не понимал, но кое-что из заметок-экспериментов-заклинаний улавливал, — «Обратимый пепел», — прочел он. — Господи. «Холодный пожар».

Это было учебное пособие по альтернативному огню.

— Что такое обратимый пепел? — спросил Дейн.

— Если я правильно понял, он получается, если сжигать предмет в «огне памяти». — Билли прочел заключение, — «Если поддерживать его горячим, это пепел; если снова охладить, он становится тем, чем был раньше».

Речь шла также о бесконечном огне, который горит, ничего не потребляя, — о том самом, давно ставшем притчей во языцех. Об антиогне, который горит, становясь все холоднее и холоднее, вплоть до не-температур ниже абсолютного нуля. Между страницами книги торчали сложенные листки бумаги — закладки. Билли прочел записи на них.

— «Будете вести себя правильно, получите ее обратно. Приготовьте три порции, — погоди-ка, — катахронофлогистона. Доставка позже». — Похоже на записку о выкупе. Коул делал на ней рабочие пометки.

Под напечатанными словами стояли каракули, написанные ручкой и карандашом.

— Наверное, если пользоваться такой запиской для работы, будешь вести исследования с особым вдохновением, — заметил Дейн.

— Ничего странного не видишь? — Билли протянул ему фотографию. — Посмотри. Внимательно посмотри. Девочка посредине, Коул сбоку.

— Может, это Ночь костров?

— Нет, я не о том. Смотри, — (Что-то было не так: костер горел сбоку от девочки, по другую от Коула сторону, причем очень близко, странно их освещая.) — Он по одну сторону от нее, а огонь — по другую. — Билли потряс фотографией. — Здесь не двое, а трое. Семейный портрет.

Оба прищурились, разглядывая снимок. Дейн медленно кивнул.

— Многие полагают, что сейчас джинны выходят из-под контроля, — сказал он. — Может, это имеет какое-то отношение к происходящему? Смешанный брак…

— А теперь кто-то похитил его дочь. Коул подумал, что это мы.

— Он подчиняется приказам. Даже если для поджога применяют его материалы, он не руководит, а просто делает, что ему велят.

— Его дочь. Найти похитителей… — сказал Билли.

— Да. Причем он думает, что похитители — мы.

Еще преследователи? Ну что ж. Все равно за ними охотились каждый миг. Приходилось держаться вдали от кракена, путешествовавшего по кругу, независимо от того, насколько заметны были лондонманты, — ведь их укрывала материя города, функциями которой они являлись. Такой грандиозной охоты, как за Билли и Дейном, еще никто не устраивал; они не могли рисковать, привлекая лишнее внимание к богу в аквариуме. Дейн молился ему, беззвучно, но на виду, совершенно не стесняясь. Он жаждал быть рядом с кракеном, но не хотел подвергать его опасности — ведь тот и без того был в опасности, не говоря уже о конце света.

Эта прескверная перспектива не означала, что следует забывать, как позволяли себе Билли с Дейном, о повседневной активности охотников и магов, преследовавших их ради вознаграждения от Тату. Об этом мрачном и пугающем факте пришлось вспомнить в ту ночь, когда они изучали труды Коула и гадали, кто может стоять за похищением его дочери, а затем отправились на опасную прогулку к грязному кафе, чтобы выйти оттуда в интернет. По пути в каком-то боковом проулке послышалось беспокойное жужжание.

— Что еще такое?

— Это…

Гуденье меж кирпичей. Похоже было, что алчный рой — злобный коллективный разум — собирается напасть на них ради вознаграждения в неведомой форме. Билли и Дейн проверили оружие и прижались поближе к стене, готовые сражаться или бежать. Меж тем гудение, под шум машин и грузовиков, приблизилось и раздавалось теперь прямо из-за угла.

— Выберемся на проспект, — предложил Билли. — Туда ведь пчел не пошлют?

— Может, под него? — Дейн кивнул на люк в асфальте.

Билли взвешивал возможности, но медлил, потому что приближался другой звук. Оба услышали дребезг стекла и костей, скольжение бутыли по тротуару.

— Господи, — сказал Билли. — Он по-прежнему следует за мной. Вернулся. — Быстрое предупреждение в голове, отчетливая волна боли. — Снова меня разыскал.

Показалась пчелиная масса — хитиновое облако, стеной преграждавшее им путь. Но за насекомыми виднелась темная фигура, которая двигалась, вращаясь и раскачиваясь. Герметичная крышка выскочила, и среди алчных пчел возникло завихрение, а воздух рванулся внутрь фигуры. Гудение запнулось. Дым из насекомых хлынул с глаз долой, как прокручиваемый в обратную сторону фильм, как пар, устремляющийся обратно в чайник, — и остался один только ангел памяти.

Он показался перед Билли, спаситель, желающий получить одобрение. И он же выдавал стеклянные предостережения и останавливал время, по ошибке считая Билли своим пробирочным пророком. Чувствовал ли ангел вину Билли за произошедшую ошибку, за то, что тот вовсе не был ниспослан никем и никому? Тело ангела снова стало бутылью с формалином, в котором на этот раз плавали сотни пятнышек — исчезающих телец злоумышленника. Костлявые его руки были костями, голова — тоже костяной.

Но он сильно сдал. Его сокрушили, и, вероятно, не раз, во время изнурительных перемещений, когда ангел следил за Билли и защищал его. Он исчез и восстановился. На этот раз он сотворил себя из сосуда куда ниже Билли — раза в два. А череп когда-то принадлежал обезьяне или ребенку.

Ангел дребезжал, обращаясь к Билли из темноты проулка. Тот поднял руку в приветствии. Истощение вконец одолело ангела — Билли чувствовал это эхом в своей голове, — и ангел дрогнул. Изваяние из стеклянной бутыли и костей пришло в более естественное состояние полной неподвижности: лишенные плоти руки упали, чтобы стать мусором, а череп опрокинулся и скатился по выпуклой крышке, чтобы расколоться о тротуар. Осталась только челюсть, которую удерживала стеклянная шишка — ручка крышки. Растворяющиеся пчелы покачивались в мутной жидкости.

Может быть, управлявшая им ангельская энергия, вернувшись в свое музейное гнездовье, уже восстанавливала себя в другой бутыли, еще меньше размером, с новой костяной головой, еще меньше размером. И ангел снова пустится в путь, ориентируясь на силу, дарованную Билли, на свой собственный след в нем, чтобы отыскать его или разбиться в дороге и попытаться еще раз.

Дейн и Билли направились к другому приюту для бродяг, обрадовавшись дождю: тот, казалось, отсекал насланный Коулом запах гари, который до сих пор не вполне улетучился. Билли все еще чуял его, когда уснул, чуял сквозь воду, в которую погрузился внутри своего сна. Вода была сначала теплой, но море темнело, и она стала прохладной, потом еще прохладнее и темнее, потом холодной и наконец — снова теплой. Сквозь черноту Билли видел, как мерцают подводные существа. Он падал в город, в затонувший Лондон. Среди мерцания уходили вдаль улицы, на которых еще горели фонари: каждый из них обследовался стайкой рыбок. По улицам, обращенным в ущелья, бродили крабы, огромные, как автомобили, оттесненные ими на тротуар.

На башнях и верхних этажах развевались случайные флаги водорослей. Здания покрывала корка кораллов. Сновидческое «я» Билли опустилось на самое дно. Он увидел мужчин и женщин, захлестнутых водой пешеходов, шагавших медленно, точно фланируя, увидел витрины давно умерших, утонувших магазинов. Люди были в водолазных костюмах с латунными нагрудниками. Из верхней части круглого шлема выходили воздушные трубки, свободно раскачиваясь, уходя вверх, в темноту.

Цефалоподов не было. «Это апокалипсический сон кого-то другого», — подумал Билли.

Но вот оно случилось — вторжение его собственного смысла, ради которого Билли здесь оказался. От центра затонувшего Лондона пошел горячий прилив. Вода закипела. Стены, кирпичи, окна и покрытые слизью гниющие деревья загорелись. Рыбу унесло прочь, в пригороды; ржавеющие автомобили и крабы сметались силой того, что надвигалось. И вот он явился, катящийся, как автобус, брошенный вдоль этой улицы, вдоль этой подводной Эджвер-роуд, который пронесся под эстакадой и перевернулся. Аквариум кракена.

Он разбился вдребезги. Из него вывалился мертвый архитевтис, скребя тротуар и развевая щупальцами, причем его прорезиненная мантия, толстая и тяжелая, колыхалась только вместе с приливом, с потоком, взметаясь не как у головоногого хищника, но как у дрейфующего мертвого бога, которым он и был. Кракен и осколки аквариума царапались, трескались и распадались, меж тем как вода хлестала, все нагреваясь, а подводный огонь выжигал все дотла.

Еще один провидческий сон? В самом деле? Билли пробудился из-за того, что услышал голос Вати. Он обливался потом после пребывания в горячем черном океане. Запах гари, насланный Коулом, все еще не исчез. Вати вернулся. Он был в капитане Кирке. Билли нашел очки.

— Вот вы где, — сказала игрушка слабым пластмассовым голосом. — Кое-что происходит.

— Да? — отозвался Дейн. — Серьезно? Вчера мы едва не сгорели заживо из-за нашей единственной наводки, но по-прежнему не знаем, что же такое творится.

— Может, это все прояснит, — сказал Вати. — Может, это оно. Светопреставление.

— Это мы знаем, — заметил Билли. — Потому-то мы и здесь.

— Извините, я не то имел в виду, — поправился Вати. — Я хотел сказать, что их два.

Глава 61

Волшебник, продавший ей защиту, проявил, на свой грубоватый лад, невиданную доброту, не сказав, куда ей идти, — если, конечно, сам это знал. Но для Мардж, понимавшей, где следует искать, теперь, с ее сетевыми контактами и адресами, не составило особого труда выяснить время и даже получить намек на место, где должны произойти эти соперничающие, перекрывающие друг друга или же взаимодействующие светопреставления. В интернете шли споры о том, как на это реагировать.

бутл виски и башку под подушку

д/б спрут вот что

ждем всех в Л

— Господи, да неужто? — вслух сказала Мардж.

надо ехать никак пропустить весь мир там

Не то чтобы ей было все равно, останется она в живых или умрет: как раз это ее очень заботило. Но получалось, что она не ставила собственную безопасность на первое место, — и кто бы мог такое предсказать? В ее компьютере лежали и другие сообщения от друзей. На этот раз у Мардж было такое чувство, словно, не отвечая, она не столько защищала приятелей, сколько меньше подвергала опасности себя.

Леон, думала она. Мы погружаемся все глубже. У нее имелся телохранитель — айпод. Ей требовалось узнать место. Если все, кто обитал в этом еретическом городском пространстве, соберутся там, можно кое-что выяснить. И если за этим стоял спрут, если это животное было им, если, как намекали в Сети, именно он и надвигался, она могла бы найти Билли.

Кто-н готов идти? — написала она. Защищая друг друга? Пойти командой посмотреть что к чему?

не зна

нет

нет

спятила???

Черт с ними, какая разница? Там может появиться Билли. Леона там не будет, это точно.

Мардж загрузила в айпод несколько плейлистов, взяв их чуть ли не наобум с компьютера и заняв всю доступную память. Выйдя на улицу, она почти все время ощущала, что мир за ней наблюдает, что она под угрозой. Она шла пешком и не надевала наушников, пока не стемнело. Затем нажала на кнопку воспроизведения в случайной последовательности.

Фонари сияли ей сквозь дымку ветвей, древесных ореолов. Мардж шла через ближайший к ней веселый ряд шашлычных, маленьких продуктовых и хозяйственных лавок. Чей-то голос зазвучал в ушах, немузыкальный, счастливый, тонкий голосок: «Ах, ну же, ну же, нажимай, ах, ну же, ну же, обнимай». Это сопровождалось щелчками включаемого и выключаемого проигрывателя и звуками удара палкой по чему-то там.

Мардж тотчас почувствовала, что она сбита с толку, что ее ласкает, обволакивает этот немелодичный голос. Экран айпода сообщил, что это песенка «Push It» группы Salt’ N Pepa. Она перескочила вперед. «Rehab» Эми Уайнхаус, прочла она, однако услышала не знакомую оркестровку и великолепное, встречающееся раз в полвека рычание, но слабый шум прочищаемого горла и все тот же пронзительный и ворчливый бесполый голос, что и раньше, исполнявший в самом грубом приближении трек «меня пытаются лечить, нет, нет, нет, нет, нет». И повторяющийся звон одной гитарной струны.

На этот раз в пении не было особого энтузиазма, и оболочка вокруг Мардж стала прохладнее, словно в нее прорвался ветер. Она снова перескочила — на «Gold Digger» Каньи Уэст[75]. «Дает мне деньги, когда нужны, совсем не зря мы с ней так дружны». Маленький певец опять радовался, и Мардж почувствовала себя в большей безопасности.

Этому голосу нравилась группа Run-DMC. Мардж терпеливо пробиралась через неумелое подражание классическому хип-хопу старой школы. Еще ему нравилось кое-что из репертуара Specials — «о, город, город, а-а-а, а, это город-призрак», с прихлопом в удвоенном темпе. Ему был не по душе Моррисси. К ужасу Мардж, он взял восторженно-задиристый тон в «Building a Mystery», проникнутом чувством вины треке Сары Маклохлен, — а почему он оказался у Мардж, она уже забыла.

— Господи, — сказала она айподу. — Если тебе по душе «Ярмарка Лилит»[76], я лучше попытаю счастья с Госсом и Сабби.

Маленький певец немного помрачнел, когда она быстро перескочила через эту песню, но ей удалось снова его порадовать на треке «Hippychick» группы Soho: засэмплированному гитарному проигрышу из Smiths в начале песни прибор стал вторить трелями «ла-да-да-да-да». Мардж не могла отделаться от этой песни с тех пор, как услышала ее в потайном пабе. Что ж, есть шумы и похуже.

Мардж вошла в самый неприветливый район из всех, более-менее близких к ее дому. Несколько минут она постояла на пустыре, со всех сторон окруженном высотными зданиями, слушая защитное мурлыканье своего спутника. Ей хотелось узнать, что он будет делать, когда случится что-нибудь этакое. Но она оставалась совершенно одна. Один раз двое детей, проезжавших мимо на велосипедах, окликнули ее, осыпав бессвязными дразнилками, и унеслись с кудахтаньем, яростно крутя педали. На этом все и закончилось. Мардж чувствовала себя глупо: ей было стыдно оттого, что она вела себя как приманка.

«Ну, посмотрим, когда дело до этого дойдет», — подумала она. По пути домой дух в ее айподе бормотал «против, против, против власть имущих», — так взволновал его Public Enemy[77].

Позже, уже ночью, она в одиночку — другого выбора не было — пошла к окраине города, незавершенной развязке шоссейной дороги. Это место, как она установила без особого труда, должно было стать эпицентром событий. Мардж прибыла туда заблаговременно и стала ждать.

— Послушайте, один из этих двух богов — некое животное, — сказал Вати; эти слова их насторожили. — Если взять это и все слухи касательно джинна, огня и материала для растопки, нельзя не призадуматься: может, наступает то самое?

— Церковь, которая поклоняется животному и хранит свои тайны, — сказал Билли. — Дейн?

— Это не наши, — медленно проговорил тот. — Я знаю Писание.

— А не раскольники ли это, а, Дейн? — спросил Вати. — Новое ответвление?

— Может ли существовать еще одна церковь спрута?.. — Билли помедлил, но Дейн вроде бы не оскорбился. — Может ли где-нибудь существовать еще одна? Может это быть другим светопреставлением, где кракен ни при чем?

— Ячейка? — сказал Дейн. — Внутри? Имеющая дела с джинном? За всем этим? Но у них нет кракена. Мы-то знаем…

— У них сейчас его нет, — уточнил Вати. — Мы не знаем, какие у них были планы. Или есть. Знаем только, что здесь замешаны спрут и горение.

— Что, если это — оно? — сказал Дейн, смотря куда-то отсутствующим взглядом. — Что будем делать?

— Господи! — сказал Билли. — Пойдем, выясним, встанем на его пути. Не сидеть же здесь, пока миру приходит конец! А если за этим ничто не кроется, продолжим поиски.

Дейн на него не посмотрел.

— Я ничего не имею против светопреставления, — тихо произнес он.

— Но не такого, — отозвался Билли после долгой паузы. — Не такого. Это не твое.

— Я передал ваше послание лондонмантам, — сообщил Вати. — Они держат кракена как можно дальше от всего этого.

Если это было тем самым, если оно действительно намеревалось, если событие могло намереваться стать тем самым, стать светопреставлением, кракену надо было держаться подальше, чтобы не загореться. Кажется, именно это могло покончить с ним и со вселенной в придачу.

— Хорошо, — одобрил Билли. — Но мы не знаем, что у них за возможности.

— Это случится нынешней ночью? — уточнил Дейн. — Откуда вообще оно взялось? Нам давным-давно следовало бы об этом услышать. Это явно не обман, а подобные вещи не выскакивают из ниоткуда. Должны были появиться текел, упарсин[78] и прочее дерьмо. Полагаю, все туда пойдут, чтобы выяснить, в чем дело. И наша церковь тоже там будет.

— Думаю, будут все, — сказал Вати.

— Что до совпадения, — добавил Дейн, — то когда-то давно такое уже случалось.

Время от времени, очень редко, два светопреставления неизбежно совпадали, но все должны были знать об этом заранее. В таких случаях стражи непрерывности мироздания — официальные спасители, штатные полицейские и враги тех, кто заявлял о конце света, — должны были бы не только покончить с этими светопреставлениями, но и стать между враждующими священниками. Каждый из этих служителей культа хотел отменить вульгарный апокалипсис соперников, который мог бы помешать его собственному, благородному.

Дейн и Билли воспринимали изгороди как нечто иное, нежели барьеры, стены — как лестницы, а крыши — как неровные полы. Билли гадал, будет ли его ангел памяти там, куда они направлялись, и сможет ли передвигаться по этой местности.

Они избегали освещенных прорезей улиц, где была полиция. Когда оба подошли ближе к тому месту, где, по слухам, предстояло произойти событию (или событиям), Билли краем глаза различил других оккультных граждан Лондона — его, как бы это сказать, не-жителей? Сведения о месте действия распространились среди cognoscenti[79] с помощью перешептываний, эсэмэсок и листовок, точно светопреставление было незаконным шумным мероприятием.

Пространство между бетонными пролетами эстакад. Пейзаж, среди которого мог прийти конец миру, был индустриальным до непристойности, сплошной грудой отбросов. Здесь были мастерские, писавшие ржавчиной эпитафии автомобилям; склады, где днем трудились усталые подростки; супермаркеты и автоматические хранилища, пестревшие яркими красками и мультипликационными шрифтами посреди обесцвеченного мусора. Лондон — это бесконечная перебранка между углами и пустотой. В этой местности имелась арена из кустов, за которой можно было наблюдать с путепроводов.

— Надо держаться вне поля зрения, — шепнул Дейн. — Давай разберемся, что происходит, выясним, кто это.

Вати, то появлявшийся у них в карманах, то снова исчезавший, что-то забормотал ему.

Зрители расположились на крышах. Билли видел силуэты тех, кто сидел, прислонясь спиной к дымоходам, видел и одурманенный воздух, в котором некоторые сделали себя невидимыми. Они с Дейном висели на служебных лестницах, что вели на эстакадах. Легковушки и грузовики освещали фарами пустошь.

— Будь готов, — предупредил его Дейн, — сматываться в любой момент.

— Коллингсвуд, я не могу заставить вас говорить на радиожаргоне, но если я спрашиваю, как вы слышите, — а вы меня слышите, — то надеюсь, черт возьми, на ответ. Я же слышу, как вы там дышите.

«Дальше, дальше», — сделала Коллингсвуд знак молодому полицейскому, с несчастным видом сидевшему рядом.

— Хорошо, Бэрони, — у нее получилось «Ба Роуни».

Коллингсвуд щелкнула по наушнику. Раций в лацканах не было. И она, и несколько сотрудников полиции, прикомандированных в ту ночь к ПСФС, были в штатском. Коллингсвуд сидела, сгорбившись, в потрепанном автомобиле неподалеку от площадки, где собирались люди.

— Да, слышу хорошо, без помех, — сказала она. — Перемотка. А как ваш конец света?

— Подтягивается кое-кто из ожидавшихся участников, — скрипучим голосом ответил Бэрон. — От наших пропавших парней пока ничего. Значит, Варди вам еще не звонил?

Коллингсвуд сжалась, как если бы его нытье было комариным жужжанием в ее ухе.

— He-а. Говорил, ему надо повидать какого-то профессора. Я сказала, что он и сам профессор, но это, видать, не катит.

Слыша в голове жужжание, какое бывает в плохом приемнике, она оглядела ублюдочный пейзаж, очень быстро и почти стопроцентно точно распознавая, насколько проходившие мимо поздние пешеходы виновны или невиновны, знают они о происходящем или нет. Зрители, спешащие в укрытия. Орнитологи, если светопреставления — это птицы. Коллингсвуд рассмеялась и толкнула своего спутника локтем, словно сказала это вслух. Тот посмотрел на нее.

— Где же этот тип? Это уже чересчур, если учесть, что идея-то его, — сказал Бэрон прямо ей в череп.

Она получила огромное удовольствие, занимаясь организацией «мероприятия». Руководил по большей части Варди — он предлагал, что, кому, когда и как предложить, какие слухи посеять на каких сайтах, какие смыслы оставить непроясненными. Коллингсвуд с радостью уступила ему все это. Ей нравилось разбираться с мелочами, но в должности стратега она предпочитала видеть Варди.

Ее собственные расследования — в вопросах, не столь эпохальных, как те, что обдумывал Варди, более близких к повседневной грани между религией и убийством, — продвигались медленно. Она пыталась разыскать фермеров-оружейников. Независимо от того, насколько монашеского образа жизни они придерживались, в конечном счете им платили за убийство людей, а это подразумевало некие расписки, пусть даже непонятные и магические. А там, где оставлялись такого рода следы, возникала болтовня, отголоски которой поступали, хотя все еще медленно, в ее раковины-наушники.

У Коллингсвуд имелись лишь крайне расплывчатые сведения о том, кем и как манипулировал Варди: ее это не особо заботило. Приходили мысли, что это неразумно, что не мешало бы как следует разобраться в этой игре, но — думалось ей — здорово быть субподрядчиком всяческих Макиавелли этого города. Ей нравилось делать то, что у нее хорошо получаюсь. И те намеки на сомнительные светопреставления, что она состряпала вместе с Варди и затем распространила сама, оказались, видимо, в высшей степени убедительными. Возможно, в скором времени удастся кое-кого арестовать.

Коллингсвуд ничего не сказала Бэрону, но слышала, что он продолжает оставаться на связи, как будто ожидает от нее ответа.

Мардж теребила свой крестик, игнорируя жужжащие мелодии из айпода, похожие на пение маленького ребенка. Каждые несколько минут мимо проходили люди, а порой и сама она продвигалась немного дальше, навстречу им, говорившим по телефону и быстро шагавшим. Прохожие не обращали внимания на поросшую кустами пустошь, где должно было случиться это самое нечто. Мардж смотрела в пространство, уверенная, что рядом никого нет. И вдруг из-за фонарного столба, слишком узкого, чтобы за него спрятаться, появилась женщина.

«Эй», — изогнулись губы женщины в оклике, но Мардж ее не услышала. Незнакомке, одетой в стильную черную куртку, было под шестьдесят: заостренное лицо, хорошо уложенные длинные волосы — и разного рода странности. «Ты здесь ради этого», — проговорили губы женщины, и вдруг она оказалась довольно близко, хотя и сделала всего два-три шага.

Испуганная Мардж прибавила громкость в айподе. Ее обволокло немузыкальное пение. «Погоди», — сказала женщина, но голос в айподе следовал изгибам композиции «Eye of the Tiger», и это сдуло Мардж, мимо нее удивительным образом понесся Лондон. Все было немного неясно, но через пару мгновений она оказалась в другом месте, а женщина исчезла. Мардж разинула от изумления рот и погладила айпод: «спасибо». Оглядевшись по сторонам, она снова стала наблюдать.

Такое ли уж это небывалое событие: для двух религий апокалипсис наступает в одну и ту же ночь, на одном и том же месте? Сколько раз повторялись утверждения насчет того, где может наступить конец света! Сколько было предупреждений, пророчеств, «рассмотренных более обстоятельно»! Места действия становились все ближе друг к другу, пока наконец не совпали.

Представители разных группировок оказались бок о бок. Собиратели культов делали ставки на исход; бродячие маги Лондона — многие с помощниками, сломленными, приползшими обратно, когда забастовка выдохлась, — готовы были подбирать клочки силы и энергии.

— Ну нет, — объявил Вати из кармана Билли, увидев своих пристыженных товарищей по профсоюзу. — Я должен… Мне надо провести кое-какие переговоры.

Это выглядело удручающе. Вати переносился из одной кирпичной фигуры в другую, шепча, уговаривая, умоляя и шантажируя, пытаясь убедить своих соратников держаться подальше. Его бесплотная личность в эту волнительную ночь получила немало ударов. Ветреный эфир вдувал его не в те тела. Вати очень быстро облетел всю арену. Из глаз выброшенного робота-накарандашника он наблюдал, как некая женщина с помощью магической ловкости убралась от коллектора. Ее облик почему-то привлек Вати, и он готов был подобраться ближе или проникнуть в фигурку, которая висела у нее на шее. Но тут что-то начало происходить.

— Блин, нет, — сказала Коллингсвуд, подаваясь вперед.

Некая женщина продолжала медленное кругосветное путешествие в пространстве. Коллингсвуд слегка развела руками, будто раздвигала шторки, чтобы полюбопытствовать. Провал ночи между ними и женщиной сразу же высветлился, видимость улучшилась. Коллингсвуд всмотрелась, вздохнула, разжала пальцы — и снова наступила темнота.

Полицейский, сидевший рядом, вытаращил на нее глаза. Коллингсвуд в его сторону не смотрела.

— Босс, — сказала она в эфир, — …He-а, босс, никакого признака их, но я вполне уверена в том, кого только что видела. Помните ту тетку, у которой была любовь-морковь с Леоном? Вот она высунулась… Какого хрена я должна знать?.. Ладно, эта тупица сама виновата, верно?

Но при этих последних словах Коллингсвуд уже вздыхала, натягивала на себя штатскую куртку и открывала дверцу. Затем она наставила палец на своего временного напарника.

— Оставайся на месте, — велела она. — Хороший пес.

Подняв воротник, Коллингсвуд вылезла из машины. Ее коллега слышал, как она что-то бормотала, приближаясь к нервничающей женщине.

Вати тоже подобрался бы ближе, если бы не вновь прибывшие. Наконец-то средь поздней ночи появилась группа бритоголовых мужчин в желтых комбинезонах, которые шагали через кустарник, таща с собой оборудование и задиристо глядя по сторонам.

Глава 62

Мардж не слышала, что там говорила новая участница происходящего, которая вдруг оказалась рядом, — все заглушалось болтливым и веселым плохим пением. Она увидела молодую женщину, которая шевелила губами, обращаясь к ней, приближаясь к ней с такой властностью и важничаньем, что у Мардж дернулось сердце и она в отчаянии увеличила громкость айпода. Пространство скользнуло и покачнулось. Голосок в ее ушах выкрикивал возбужденный припев песенки Белинды Карлайл, и кирпичи вокруг Мардж рванулись в бурном потоке. Она все неслась, словно плот на белой воде, и даже смеялась над собой, пока движение по-прежнему длилось из-за ее столь сильной реакции. Как понять, действительно ли к тебе приближаются с дурными намерениями? Она не осознавала, как туго натянуты у нее нервы, какую сильную тревогу внушает ей обещанный финал.

Ей, похоже, скоро должен был потребоваться отдых. Эта фраза представлялась ей странной, ведь она не двигалась — только тротуар внизу, стены по бокам и черепицы над ней, — а ноге, которая начала опускаться в другом месте, еще лишь предстояло коснуться земли. И она узнала женщину, она видела ее раньше. Ту грубую молодую женщину-констебля.

Которая кричала от ярости, меж тем как остаток присутствия Мардж шипел, исчезая, перед ней, точно кусок масла на сковородке. Крик ее был перекрыт другими воплями. Она повернулась, желая посмотреть на псевдособытия, которые сама помогла сфабриковать.

— Кто это такие? — спросил Билли.

На вновь пришедших были армейские башмаки, и шагали они по-солдатски. Дороги по границам открытого пространства были наполовину заблокированы щитами: автомобилисты, бросив взгляд на пустырь, могли бы решить, что муниципальные служащие собрались на экстренное ночное совещание.

— Иисусовы буддисты, — бросил Дейн. — Мерзость.

Приверженцы Дхармапалы, поклонники Христа Сиддхартхи соединили Иисуса и Будду — весьма специфически понимаемых — в одного Спасителя, грубого и воинственного, настаивая на тождестве двух этих фигур. С тех пор как они появились, до Билли постоянно доносился какой-то ритм, сопровождаемый речитативом.

— Что они говорят? — спросил он.

— «Всего полтора», — объяснил Дейн. «Их всего полтора! Их всего полтора!» Это стольких они собираются убить. Независимо от того, скольких убьют на самом деле.

— Что?

Они цитировали «Махавамсу», наставление царя Дуттхагамани, сделанное после того, как он убил несколько тысяч небуддистов. «Их всего полтора, человеческих существ, убитых здесь тобой. Остальными были неверующие и те, чья жизнь полна зла, они ценятся не больше, чем звери». Их всего полтора: вот сколько убитых Иисусовы буддисты насчитывали после своих налетов, проведя тщательный религиозный учет.

— Готовься. — Дейн вытащил свой пистолет. — Кто его знает, что сейчас начнется.

Устоят ли сиддхартхисты? Пусть их светопреставление одержит верх из-за неявки противника, но что потом? Зрители, находившиеся сразу за границами поля зрения, собрались, привлеченные битвой богов. На ветру кружилось что-то слишком крупное для птиц и слишком близкое к животному миру для обрывков пластмассы. У светопреставлений всегда есть предвестники, что зарождаются, как личинки в мертвой плоти.

— Ух ты, — шепнул Дейн. — Посмотри.

Под большой стеной без окон расположилась банда субъектов в шлемах. Окружавших еще одного человека. Билли ощутил всплеск адреналина. Тату.

— Он здесь, как и мы, — прошептал Дейн. — Хочет увидеть, что это такое.

Тип с панковской прической, в кожаной куртке с прорезями для глаз. Двое мужчин в противоударных шлемах поддерживали его в проулке с видом на поле битвы. Он смотрел в противоположную от пустыря сторону, ни на что, на темные улицы, а на зрелище взирал Тату.

— Господи, — выдохнул Билли. — А где Госс и Сабби?

— Если они здесь… — начал Дейн; сиддхартхисты собирали грубый алтарь для исполнения тайных обрядов. — Вати? — (Но Вати снова был на переговорах.) — Если эта «церковь животного» не объявится, мы уходим.

За ночными облаками полыхнула беззвучная вспышка, протравив в небе их контуры. Воздух стал спертым, машины беспрестанно гудели. От алтаря исходил неприятный блеск.

— Вот оно, — сказал Дейн.

В вышине быстро двигалось облако, меняя очертания. Его сгустки с церковь величиной исчезли, оставив после себя в материи ночи — ошибиться было невозможно — комковатый человекообразный набросок, очертания, грубые, словно корень мандрагоры, большую крестообразную фигуру, распростертую над городом.

Билли затаил дыхание.

— Если это конец света, — сказал он, — то горение тут ни при чем… Что нам делать?

— Это не наше дело. — Дейн был спокоен. — Нехватки в желающих этому помешать не будет. Если это всего лишь пустячный апокалипсис, беспокоиться не о чем.

Затем земля на пустоши, поросшей уродливыми пыльными кустами и замусоренной, зашевелилась. Это нарушили свою маскировку какие-то мужчины и женщины, быстро двинувшиеся вперед.

— Они были там все время, — прокомментировал Дейн. — Хорошо сыграно. Так кто же это?

Люди, вылезшие из своих укрытий, были облачены в кожу, на груди у них скрещивались пояса — на манер патронташей. Они окружили Иисусовых буддистов. Человек-облако грозно нависал в небе.

— Вот дерьмо. — Дейн повернулся к Билли. — Зря теряем время, — пояснил он угрюмо. — Это Выводок. Ничего общего с кракеном. Совсем другое животное.

— Что? Серьезно?

— Смотреть здесь не на что.

— …Мы знали, что это рискованное дело, — сказал Билли.

Устроившая свою базу в Нисдене секта Выводок поклонялась черному хорьку, богу войны. Их бескомпромиссная онтология решительно препятствовала его выведению из сонма индуистских дэвов, и эти монотеисты поневоле практиковали редукционизм. Землей обетованной для них стала Южная Индия, воинственная Керала. Поэтому приверженцы Христа-Сиддхартхи дали волю своим предрассудкам: увидев приближающихся выводчан, они закричали: «Тамилы!», словно это было ругательство, а потом выхватили пистолеты.

— Плевать, — прошептал Дейн. — Хорькисты против расистов. Это не конец света.

Действительно ли можно чувствовать руку судьбы, наставляя на противника «глок»? Сиддхартхисты не могли позволить рыцарству встать на пути их буддийской ярости и открыли огонь. Некоторые выводчане упали, другие отпрыгнули, раскручивая свои металлические пояса. Это были уруми, кнуты-мечи с лезвиями в несколько метров длиной, тонкими как ленты, с заостренными краями, которыми они хлестали врагов, гибко изогнувшись в позе каларипаят, оставляя на шафрановых одеждах своих противников рваные прорези и так быстро рисуя на них красные полосы, что жертвы начинали кричать лишь через несколько секунд.

Нечто извилистое, хорькоподобное то сворачивалось, то разворачивалось, восставая из пыли. «Красные мысли, белые зубы! — скандировали выводчане. — Красные мысли, белые зубы!» (Давно обещанный хорьковый апокалипсис оставался бесконечно далеким, пока не началось прощупывание и магическое давление со стороны ПСФС, сотрудники которого помогли появиться на свет маленькому Рагнарёку. И все это с целью выманить тех, кто скрывался.)

— Господи, — проговорил Билли.

Мимо проезжали машины. Что такое предстало перед их глазами? Стычка между бандами? Подростками? Вообще ничего? Полиция наверняка уже сюда направлялась.

— Давай сматываться, — сказал Дейн.

Две апокалипсические фигуры столкнулись над пустошью, а их последователи сошлись в убийственной схватке. Боги-функции боролись между собой, порождая необычную бурю.

— Они опаздывают, — заметил Дейн, в обратной последовательности повторяя свой путь вдоль нижней стороны моста.

— Кто?

— Те, кто собирается это остановить.

— Подожди, — ворчливо сказал Билли. — Я хочу посмотреть на битву светопреставлений.

Но Дейн, щелкнув пальцами, велел двигаться, так что Билли угрюмо отвернулся от небесной битвы и продолжил ползти. По краям пустыря появились другие фигуры.

— А это кто? — спросил Билли.

— Компания кого-то избранного, — отозвался Дейн, даже не посмотрев на Билли. — Почти вовремя.

Где-то поблизости, предположил Билли, его несостоявшиеся коллеги — Бэрон, Коллингсвуд и другие — развозят раненых и убитых по тайным госпиталям. Тем, кто спасет город, придется гасить эти маленькие Götterdämmerungen[80].

— Ты что-нибудь слышишь? — спросил Билли.

Что, больше стало этих взвеваемых ветром штуковин, летавших, как обрывки пластиковой пленки? Да, но появилось и что-то еще. Внизу, под ними, раздавались звериные призывания, всхлипывания, кашель лисиц.

— Нас учуяли, — сказал Дейн, побуждая товарища двигаться быстрее.

Что-то поднималось из переулка. Что-то многосоставное. Голуби, серые криволапые лондонские птицы, двигались безумной стаей сквозь камуфляжную дымку, которую с помощью магии напустил Дейн, издавая свои кличи, панические и яростные. Птицы бомбардировали Билли и Дейна комками когтистой и пернатой грязи.

— Вон там, — услышал Билли голос Дейна. — Черт, эта гарь от Коула пометила нас. Быстрее.

Что-то поднималось снизу. От сотрясения бетон трескался. Болты, скреплявшие их дорожку, начали раскручиваться.

— Господи! — крикнул Билли. — Нас хотят сбросить.

Они спустились на землю у первой лестницы, чередой едва контролируемых падений. Чьи-то силы приближались к ним. Билли и Дейн обогнули поле битвы, миновав испуганных колдунов ограждения и второстепенных пророков. Стая птиц по-прежнему преследовала их, приняв форму ящера.

Определенно, все шло наперекосяк. Она с самого начала знала, что их замысел был рискованным, но занималась его воплощением, надеясь на лучшее. Казалось, что он не так уж безрассуден, что рискнуть стоит. Коллингсвуд все еще не остыла после того, как Мардж ускользнула до смешного легко — чьей магией ты на халяву пользуешься, подруга? — и никак не ожидала, что прирученные светопреставления Варди тоже выйдут из-под контроля.

Она рявкнула напарнику «двигайся!» и закричала в свой скрытый микрофон, требуя от Бэрона предложений и распоряжений. Но то ли из-за помех в эфире, то ли из-за магии, то ли из-за ее волнения в наушниках стояла тишина. Если Бэрон и отдавал какие-то приказы, Коллингсвуд о них понятия не имела и не знала, где его искать. Ей было известно, что несколько других групп рассеяны на местности и наблюдают за развертыванием событий, но это нисколько не утешало. Если уж у нее такие проблемы…

— Шевели своей долбаной задницей!

Молодой человек постарался сделать, как она сказала. Он был не из «голубых беретов», огнестрельного оружия при себе не имел. Коллингсвуд уже успела этим возмутиться. Что же ему остается делать: носить ее сумку? Он и в самом деле ничего не делал, только пялился на небо, где разыгрывалась битва.

— …Тату… неуд… не могу сказать… черт… — выдал не то Бэрон, не то передразнивавший его обитатель эфирных волн; Коллингсвуд с таким уже сталкивалась.

— Босс, где вы?

Она не призналась бы в этом Бэрону прямо, но ее бесило, что и Варди куда-то исчез в эту препаскудную ночку.

— …ту, — проговорил он. — Здесь Тату.

Дейн устремился в лабиринт лондонских улиц. Он и Билли думали, что пытаются оторваться от птиц, а те на деле направляли их движение. Когда они оказались на маленькой площади, окруженной неосвещенными домами и охраняемой голыми деревьями, из тени вышли люди в муниципальной форме. На них были ранцевые воздуходувы со шлангами для сметания опавших листьев. Люди в форме нацелили свои нелепые стволы на Дейна и Билли, посылая в их сторону вихрящиеся струи листьев.

— Что еще за хренотень? — возмутился Билли.

Листья хлестали его по лицу. Воздуходувы осторожно перемещались. Масса листьев стала вихревой спиралью, напоминая сбитый в шар косяк рыб, гонимых акулами. Муниципальные служащие перебегали с места на место — коллективный кукловод. Куча листьев, которую они ваяли, стала слегка походить на трехметрового человека.

— Монстропасы, — пояснил Дейн; несколько движений — и голова человека стала бычьей, с трубками из листвы вместо рогов. — Сваливаем отсюда, быстро.

Монстропасы заставили фигуру вытянуть руки, и та едва не сомкнула свои огромные лиственные пальцы на Дейне, который увернулся. Минотавр из воздуха и листьев врезал своим вихрящимся кулаком по тротуару. Брусчатку покрыли трещины. Мнемофилакс на этот раз не появился. Билли выстрелил, но луч фазера всего лишь взметнул несколько листьев.

— Это Бёрн, — сказал Дейн.

Советница Гризамента висела на стене, раскорячившись, словно гигантский паук. На лице у нее отчетливо читалась ярость. Спрыгнув на землю, она пошла за ними, прямо сквозь минотавра, который тут же затянул дыру. Дейн направился обратно к эстакаде. При появлении молотящего кулаками чудовища из листьев зрители бросились врассыпную.

— Погоди! — внезапно крикнул Билли. Он быстро сориентировался и сделал несколько поворотов.

— Куда ты?! — рявкнул Дейн, но побежал за ним; следом двинулись лиственный зверь, Бёрн и монстропасы.

В очередном проулке между кирпичными домами Билли нашел то, что искал. Напротив них, там, где улочка заканчивалась в кучах мусора, стоял, уставившись на Дейна и Билли, с не поддающимся истолкованию выражением лица, человек с прической панка.

Сам Тату, его окружение, охранники, которые поддерживали носителя Тату, смотрели в другую сторону, наблюдая за последними зачистками на арене. Панк открыл рот и уставился на Билли и Дейна, но ничего не сказал.

Потом последовал шквал листьев, раздались вопли Бёрн — и мгновенно наступила тишина. Билли и Дейн стояли прямо между Тату и Бёрн, представительницей Гризамента, старейшего, злейшего врага Тату.

Тату услышал, что его потрясенный носитель издает какие-то звуки, и велел своим людям повернуться и повернуть его. Две силы уставились на Дейна и Билли, а также друг на друга. Что это за вой в отдалении, подумал Билли, не полицейские ли сирены? Или крики государственных чиновников, что направляются сюда? Неважно. Монстропасы заставили лиственного минотавра остановиться и скрести лапами землю. Билли почувствовал, как между Бёрн и Тату, словно зверек, пробежал вопрос: «Может, нам лучше заняться этими двоими?» — но очертания Лондона на протяжении многих лет определялись их враждой. Эта логика была слишком сильна, чтобы ее отбросить, на что и рассчитывал Билли. Воины Тату и монстропасы Бёрн и Гризамента пошли друг на друга.

Благодаря умелым действиям «пастухов» фигура из осенних листьев распалась на несколько бычьеголовых людей поменьше размером. Подгоняемые движением воздуха, те неуклюже бросились в бой. Рукоголовые безуспешно тыкали ножами в монстров, которые хватали их временно затвердевшими лиственными когтями. Дейн сокрушил один шлем выстрелом из пистолета. Противник упал, за разбитым темным стеклом промелькнул сжимающийся и разжимающийся кулак его головы. Дейн поднырнул под занесенную для удара лиственную руку и потянул Билли в сторону. Его оружие клацало. Они присели у мусорной кучи, на краю площадки, где разворачивалась драка.

— Посмотри-ка, — сказал Билли.

Татуированный человек дрожал в своей чересчур большой куртке, а его охранники смотрели на листья. Все их внимание было приковано к разборке между бандами. Билли с Дейном переглянулись.

Билли наконец решился и побежал, судорожно сжимая руки, из-за чего запнулось время и разбилось стекло. Его фазер снес одного охранника. Дейн последовал за ним и схватил татуированного человека. Тот уставился на него с ужасом, настолько сильным, что невозможно было смотреть.

— Шевелись!

Дейн и Билли потащили его с собой — отчасти заложника, отчасти спасенного — через грязную площадку, на которую для полноты коллекции повалились последние тела. Теперь туда подоспели полицейские, которые из темноты и в темноту выкрикивали нелепые обещания всех арестовать. Не исключено, что они еще швырялись какими-то заклинаниями, но в такую ночь те могли только шипеть и плеваться, как промокшие петарды. Человек в кожаной куртке, которого крепко держали Билли и Дейн, покачивался между ними почти как ребенок и что-то шептал. Чуть пониже раздавались другие звуки — яростное рычание и угрозы Тату, скрытого под курткой.

Часть шестая

НАМЕКИ

Глава 63

Было ли это тем самым? Были ли они тем самым — так, наверное, должна была спросить себя Мардж? В конце концов, их там было два, не так ли?

Нет, конечно, увиденное было впечатляющим и странным, оно ошеломило бы Мардж несколько недель назад. Просто она надеялась на откровение, а откровения не случилось.

Так что же ей довелось увидеть? Не очень понятно. После побега от Коллингсвуд она находилась довольно далеко от центра того, что происходило. Кое-что из случившегося было… неважно чем, но Мардж избегала слова «магия»: то, как двигались некоторые из людей, которых она заметила; пыльные, плохо видные человечки среди кустов; нечто такое, чего она не разглядела над пролетами бетонной дороги и вокруг них; ее собственные неоднократные сомнамбулические побеги, когда она ускользала от внимания других наблюдателей Конца. А еще — непрестанное движение осенних небесных красок: это действительно могли быть маленькие, эффектные бури.

То, что она видела, не имело никакого отношения к спруту, и если тут были политические нюансы, Мардж их не распознала. Она ничуть не стала мудрее и, говоря откровенно, чуть ли не онемела от благоговейного ужаса.

Так что же теперь?

— Как тебя зовут?

В какой-то момент он наконец отозвался:

— Пол.

Очищенный от грязи и крови, Пол оказался худощавым мужчиной лет сорока, может, пятидесяти. Осознав все, он страшно перепугался.

— Тише, тише, погоди, — твердили ему Билли и Дейн, когда брели в укрытие.

Пол, схваченный ими, трясся. «Они придут и найдут меня», — повторял он. Все то время, пока тощего парня осторожно успокаивали, Тату не умолкал ни на минуту. Из его рта сыпались угрозы, оскорбления и приказания.

— Что, по-вашему, случится? — кричал он. — От-мать-перемать-пустите меня, вы, кучи дерьма, или я убью вас на месте.

Но желчные выкрики Тату их не волновали. Дейн держал Пола, с которого сняли куртку. С его спины, меняя выражение лица в чернильных приливах при помощи черной магии, зарычал Тату. Он усмехался, переводя взгляд то на Дейна, то на Билли.

— Долбаные клоуны, — сказал он, затем сложил губы в куриную гузку и несколько раз издал звук плевка. Плевков из его нарисованного рта не вылетало, только звуки отвращения. — Думаете, вам это сойдет с рук? Думаете, Госс не распробует все, не выяснит, где я? Посмотрите на ноги этого мудака.

Ноги были слегка окровавлены. Тату рассмеялся.

— Госса здесь нет, — заметил Билли.

— Ой, не беспокойтесь, Госс и Сабби вернутся. Где этот мудак, ваш дружок-коммунист? — (Билли с Дейном промолчали.) — Его план похерен, и то же самое будет с вами, как только они придут. Все вы сдохнете.

— Заткнись, — велел Дейн и присел на корточки, глядя на лицо, нарисованное черным. — Зачем тебе понадобился кракен? Что ты задумал?

— Ты, Парнелл, никчемный моллюскопоклонник. Ты дерьмо. Ты настолько жалок, что тебя вышибли из церкви.

— Что тебе известно о Коуле?

— Не буду издеваться над вашими умственными способностями и говорить, что если вы меня отпустите, то я оставлю вас в живых. Нипочем не оставлю.

— Я могу сделать тебе больно, — сказал Дейн.

— Нет. Ты можешь сделать больно Полу.

Билли и Дейн замолчали, переглянулись и посмотрели на кожу Пола.

— Черт, — прошептал Билли.

— Эй, Пол! — крикнул Тату. — Когда мы отсюда выберемся, я велю парням стереть тебе на фиг подошвы. Слышишь, малыш? Держи язык за зубами, если тебе нужны зубы, язык, губы или долбаная челюсть.

Они обмотали клейкой лентой спину и грудь Пола. Тот оставался неподвижен, позволяя делать это с собой. Тату осыпал их ругательствами, а также плевался и пытался кусать Пола, но то были только движения чернил под кожей. Пол сидел терпеливо, как король, вокруг которого хлопочут придворные. Билли заставил Тату замолчать и наклеил ленту на его глаза, пожиравшие Билли, пока все не скрылось. У Пола имелись и другие татуировки: названия групп, эмблемы. Все они вели себя пристойно — двигались, но лишь благодаря мускулам.

— Прости, — сказал Билли Полу. — У тебя довольно волосатая грудь — надо было сначала побрить. Сдирать будет больно.

Из-под ленты какое-то время продолжало раздаваться невнятное бормотание. В таком виде они и доставили его к богу.

— Зачем вы его сюда привели? — спросила Саира.

Кракен мертво смотрел из аквариума. Вокруг них сгрудились лондонманты. Их стало больше, внутренняя группа расширилась: подобные тайны не умеют себя вести. Предполагаемому костяку этого древнего клана — то есть его остатку, группке растерянных людей, — поручили «охранять крепость». Все лондонманты, которые были в грузовике, с ужасом взирали на своего нежеланного пленника. До этого Билли и Дейн выследили их, распознав маршрут с помощью крошечного спутникового навигатора, а затем выдвинулись, чтобы перехватить трейлер. Это было нелегкое путешествие, ведь их могла преследовать какая угодно из сил, участвовавших в городской войне.

Лондонманты не ослабили своих чар против Вати и не пускали его в грузовик. Билли был в ярости. Взволнованному духу требовалось передвигаться, чтобы спасти забастовку.

— Хотя бы куклу, хоть что-нибудь на крыше, — попросил он. — Что-нибудь.

— Нам надо найти Гризамента, — сказал Билли. — Должно быть, он…

— Все, что смогу, Билли. Все, что смогу. Есть вещи, которые я должен…

Где искать Гризамента? Многие — большинство — по-прежнему считали, что или в раю, или в аду, больше негде. Но что тогда значило странное вмешательство Бёрн и монстропасов, жестокая стычка с применением магии? Лондон знал, кто вернулся, но не знал, куда, почему или как. Не помогали никакие уговоры, никакие расспросы бродяг, мошенников, апокалипсических игроков, даже самых продажных или склонных к предательству.

— А что, по-твоему, нам нужно сделать? — спросил Дейн у Саиры.

— У нас мало времени, — заметил Билли.

— Оно наступает, — сказал Фитч. — Оно внезапно стало ближе. Гораздо определеннее. Из-за чего-то оно… теперь совсем рядом.

— Мы схватили Тату, — сообщил Билли. — До вас что, не доходит?

— Нам надо было убрать этого бедолагу с улицы, и как можно быстрее, — сказал Дейн. Пол сидел неподвижно, глядя на всех по очереди, в том числе на кракена, который плавал в своей зловонной жидкости.

— Не показывайте это ему, — прошептал Пол. Дейн и Билли посмотрели на него. Пол пошевелил плечами, объясняя, кого имел в виду.

— Никто ничего ему не покажет, — подбирая слова, пообещал Билли. — Даю слово.

— Мы ему помешали, — вполголоса сказал Дейн Саире и Фитчу. — Теперь можно выяснить, каковы его планы.

— Его планы? — переспросила Саира.

— Он пытался завладеть кракеном, — сказал Билли, легонько постукивая Пола по спине.

— Да, но это… смотрите, — сказала Саира. — Что бы это ни было… оно уже происходит. — Она вытерла лоб дорогим шарфом, который носила на плечах. — Сгорание началось.

За последнюю пару дней не стало двух небольших заведений: загадочные поджоги. Затем они отменили самих себя. Воспоминания о разрушенных зданиях исчезли, не совсем, но почти, столь же безвозвратно, как сами здания.

Одно из них было частью империи Тату — шашлычная в Бэлеме, где делался неплохой наркобизнес: там перегоняли третьи глаза, проданные впавшими в нищету. Другое заведение, среднего размера ювелирная лавка в Блумсбери, было исторически связано с Гризаментом. Оба исчезли. И, как сказала Саира, большинство опрошенных не помнили об их существовании.

— А ты, Дейн, помнишь? — спросила она.

— Нет.

— Ну вот. — Она скрестила руки. — И ты не помнишь. — Грузовик накренился, и женщина подалась в противоположную сторону; Фитч, чьи волосы и борода дико топорщились во все стороны, пошатнулся, едва удержавшись на ногах. — Остальные тоже не помнят.

— А откуда ты знаешь, что там что-то было? — спросил Билли.

Саира уставилась на него.

— Привет, — сказала она. — Мы, наверное, незнакомы. Здравствуйте. Меня зовут Саира Мукхопадхьяй. Я лондонмант. Лондон — это моя работа.

— Ты их помнишь? — осведомился Билли.

— Я — нет, но вот город помнит. Немного. Он понимает: что-то не так. Сгорание несовершенно. Типа… кожа сморщилась, да? Я помню, что помнила одно из этих зданий. Но их здесь никогда не было. Мы проверили в записях. Никогда. В тот день, когда Гризамент должен был отойти, рядом все время болталась пожарная машина. Пожарные разъезжали туда и сюда, не зная, зачем находятся в этом месте.

— Должно быть, та штуковина Коула, — медленно проговорил Дейн. — Кто его заставил… Где та бумажка? Из книги? — Билл протянул ему листок. — Вот. «Катахронофлогистон». Глянь.

— Выжигание предметов непосредственно из времени, — сказал Билли. — Да. Итак, кто и почему?

— Может, он знает, — сказала Саира. — Ему известно больше нашего. — Она посмотрела на Пола, указав на его спину. Долгая, томительная пауза. — Может, он знает кое-что о Коуле. Может, даже знает, чем тот занят.

Они выжидали, медлили, пытаясь обдумать следовательские приемы. Наконец заговорил Пол.

— Не надо, — сказал он. — Он не станет… Я сам могу вам рассказать. — Он говорил очень тихо. Всем показалось, что они ослышались, пока Пол не повторил: — Могу рассказать, зачем он ему нужен и для чего. Все могу рассказать.

— Я был у одного татуировщика в Брикстоне, — начал он. — Мне захотелось сделать большой, ну, кельтский крест на спине, но не черно-белый — я просил подбавить зеленой, ну, краски и еще кой-чего, а это дело на несколько часов. Я всегда предпочитаю все делать за один раз — не могу уговорить себя на несколько сеансов, для меня, ну, лучше все или ничего.

Никто не перебивал Пола. Кто-то принес ему выпить, и он пил, упорно глядя в пустоту.

— Я знал, что будет больно, — продолжил он, — но крепко выпил, пусть даже это не полагается. Я бывал у этого татуировщика раньше, мы разговаривали, и он обо мне кое-что знал. О моих знакомых, о том, чем я занимаюсь, все такое, да. Ему, кажется, было велено, он вроде как искал кандидатов. И он спросил меня, что, если там будет еще один парень, тоже татуировщик, чтобы сравнивать рисунки и все такое, и я сказал: ладно, мне все равно. Тот, другой мало напоминал татуировщика, но я слишком много выпил, чтобы думать об этом. Он смотрел, как со мной работают, и вроде как давал советы, все время шастал в заднюю комнату. Ну, все понимают, что там было, то есть кто?

Пол издал очень грустный, наигранный смешок. Все ожидали другого рассказа, но как было его прервать?

— Они, — стал рассказывать он дальше, — показывали мне мою спину в зеркале. Татуировщик каждый раз хихикал, а другой парень все время помалкивал. Они, должно быть, что-то сделали с зеркалом. Я видел в нем крест. Классный крест. Не знаю, как им это удалось. На второй день я снял повязку, чтобы показать подруге, а она типа: «Я думала, ты хотел просто крест». Я решил, что они добавили прибамбасов, и даже не посмотрел туда. А когда струпья сошли, он и проснулся.

За выполнением рисунка следил не кто иной, как Гризамент. А там, в задней комнате, плененный, унижаемый на протяжении многих часов, находился человек — будущий Тату. Что за тайная бандитская разборка! Не убийство — жестокость этих двоих была слишком барочной, — но изгнание, заточение. Может быть, чернила были окрашены кровью. И конечно, некая сущность, которую можно назвать душой, была изъята из того человека и покинула мясную оболочку с человеческими очертаниями.

Пол проснулся от бормотания. Оно шло от его кожи. В постели больше никого не было. Голос звучал приглушенно.

«Что они сделали? Что они сделали? — Это было первое, что услышал Пол. — Что эти мудаки со мной сделали?»

Когда наконец он размотал бинты, чары исчезли и перед глазами Пола предстала настоящая татуировка. Он испытал, одно за другим, сразу два потрясения. Первое: на нем было чье-то лицо. Второе оказалось намного хуже, гораздо хуже, Пол чуть не потерял сознание: лицо двигалось.

Лицо тоже выглядело потрясенным и не сразу поняло, что с ним случилось. Затем оно принялось терроризировать Пола, приказывать ему, что делать. Пол, например, давно не ел. «Мне надо, чтобы ты был здоров, — сказала татуировка. — Ешь, ешь, ешь». Это повторялось до тех пор, пока Пол не поел. Тату заставил его проверить свои силы, ведя себя по-тренерски. Пол велел рисунку оставить его в покое: тебя не существует, сказал он. Конечно, потом он пошел к врачу и спросил, как свести татуировку. Тату остался неподвижен, и врач решила, что Пол — взбудораженный пьянчуга, недовольный малоудачным рисунком. Придется записаться в очень длинную очередь, сказала она. На косметическую операцию.

Пол попробовал доморощенный способ — наждачную бумагу, — но каждый раз, крича, терпел неудачу, а Тату кричал вместе с ним. Пришлось вернуться в салон татуировщика, но хозяина уже и след простыл. Пол закрывал непрошеному гостю рот, но всегда ненадолго. Как только кляп спадал где-нибудь на улице, Тату орал, проклиная и высмеивая Пола. Он выкрикивал грязные оскорбления, ругательства и расистские клички, стараясь — иногда успешно, — чтобы Пола избили прохожие.

«Тише, — шептал потом Тату. — Тише. Просто делай, как я тебе говорю, и это никогда не повторится».

Он посылал своего носителя в притоны магов, нашептывая ему пароли, требовал вполголоса описать клиентов или повернуться, чтобы Тату сам мог увидеть сквозь тонкую рубашку, кто где сидит. Потом он направлял Пола к тем, кого знал.

«Борч, — говорил он, когда Пол усаживался спиной к столу и лицом к испуганному официанту. — Кен. Дария. Госс. Это я. Посмотрите. Это я».

Должно быть, Гризамент намеревался заточить его в эту кожу, передвижную тюрьму, где он был бы бессилен, влачимый ненавидящим его хозяином, мучимый бестелесностью до тех пор, пока не умрет его слабый носитель. Но Тату заставил Пола разыскать своих партнеров и снова втянул их в свою орбиту. Он направлял Пола к тайным заначкам, покупая на эти деньги услуги магов и ноу-хау из преисподней. Тату сохранил только свой голос и сознание, но этого оказалось достаточно, чтобы восстановить его империю.

Тату сначала хотел не обращать внимания на Пола — позволял ему есть что угодно, читать, смотреть DVD в наушниках, пока сам Тату занимался своим бизнесом. Возможно, он согласился бы и на вечера вне дома, походы в кино, секс. Но после первой попытки побега отношения испортились. После второй попытки Тату предупредил, что следующая вызовет ампутацию ног, причем вопрос об анестезии оставался открытым.

Тату строил планы мести, но когда начал переговоры с наемными убийцами, узнал, что Гризамент и так умирает.

— Зачем Тату понадобился кракен? — спросил Фитч. Пол взглянул на помещенного в аквариум бога.

— Тату сам не знает, — сказал он. — Просто выведал, что кракен нужен кому-то еще, и поэтому хочет добраться до него первым. — Пол пожал плечами. — Вот и весь план. «Не дайте захапать его другим». С тем же успехом можно его сжечь… — Пол не ответил на обращенные к нему взгляды. — Вы знаете, кто я, — сказал он Билли и Дейну. — Я слышал все, что он говорил.

— Послушайте, — обратился Билли к Фитчу. — Мы здесь. Мы заполучили его. Мы его оберегаем. Мы не дадим его сжечь, а именно с этого все должно начаться. И мы схватили одного из крупных игроков. Это… сжигание становится намного менее вероятным, так?

Лондонманты лихорадочно охотились на будущее. Делая короткие остановки, Фитч размалывал тротуары; другие совершали амбуломантические прогулки, спеша увидеть, к чему подталкивают извивы города; занимались айлуромантией, следя за легкими шагами кошек; читали по пыли и случайным объектам.

— Все это должно помочь, верно? — спросил Билли.

— Нет, — сказал Фитч. Он открыл рот, закрыл, попробовал снова. — Оно приближается быстрее, чем когда-либо. Скоро. Не знаю почему, но мы ничего не достигли.

Ни избавления, ни ослабления, ни заднего хода. Оно по-прежнему надвигалось.

Глава 64

Коул работал допоздна. Беспорядок, возникший после схватки, расчистили. Качая головой, он просматривал документы на столе, составляя список пропавших бумаг. На стук он не отозвался, но дверь открылась. Кто-то в нее заглянул.

— Тук-тук? — сказал кто-то. — Профессор Коул?

— Кто вы?

Человек закрыл за собой дверь.

— Меня зовут Варди, профессор. Собственно говоря, профессор Варди. — Он улыбнулся не сказать что по-доброму. — Я работаю с полицией.

Коул потер глаза.

— Слушайте, мистер, профессор, доктор, кто бы вы ни были, Варди, я уже… — Он посмотрел сквозь пальцы и помолчал. — С полицией? Ко мне дважды приходили полицейские, и я им все рассказал. Это была глупая шутка, все закончено. С какой полицией вы работаете?

— Вы задаетесь вопросом, откуда я? Из обычной следственной бригады, пришел еще поискать отпечатки пальцев? Или же, как говорят наши коллеги, из специального подразделения? Вам интересно, знаю ли я обо всех ваших других, нестандартных интересах? Они что, на это купились? Обычные полицейские? На то, что это была просто «шутка»? Двое мужчин, слишком старые для студентов, вламываются в кабинет и избивают вас?

— Они поверили тому, что я им сообщил.

— Не сомневаюсь. У них есть резон не влезать в это слишком глубоко. При всем остальном, что происходит. С небом, с городом… Ну да вы сами все чувствуете.

Коул пожал плечами:

— Это мало что меняет.

— Странные вещи вы говорите.

— Послушайте… — начал Коул.

— Нет, это вы послушайте, профессор Коул. Я знаю, что вы входили в команду Гризамента.

— Я только делал для него кое-какую работу…

— Я вас умоляю. Каждый маг в Лондоне делал для него кое-какую работу. А вот вы стояли за тем захватывающим прощанием. Похоронами. Большим костром. Кремацией — (Коул наблюдал за ним.) — Перед вами не идиот. Слухи так или иначе выходят наружу. Вы слышали о сваре прошлой ночью? Все говорят, что там был Гризамент. Не только я знаю, что он никогда не умирал.

— Клянусь вам, я с ним не общаюсь, не знаю, что он делает. И его планы меня не касаются.

— Профессор Коул, вы, вероятно, один из немногих знающих, что кое-что сгорело и исчезло. Может, вы даже в состоянии объяснить, как это произошло.

— Это мне не по силам! Принцип тот же, что в некоторых моих разработках, но это не моя лига.

— Ну, это я знаю.

— Знаете?

— Мне по работе приходится четко понимать, что вы можете и чего не можете. И я знаю, что вы не могли бы выжечь все это из времени. Но я также знаю, что вы имели к этому отношение. Предоставляли информацию и заряды, так? Когда от вас требовали?

— …Я…

— И я не думаю, что вы в сговоре с Гризаментом. Я знаю, почему вы делаете это. Семья. Профессор, я знаю, что ваша дочь исчезла.

Лицо Коула осунулось. Агония, облегчение, снова агония.

— Господи…

— Ну да, ваша жена больше не с нами, — сказал Варди. — Насколько я понимаю — она ведь учится в третьем классе интернет-школы, не так ли? — ваша дочь, вероятно, унаследовала больше от вас, чем от своей матери. Но она принадлежит к смешанной расе и обладает определенными способностями. Добавьте к этому все то, что вы передавали в нужные руки…

— Вы думаете, ее используют? Думаете, ее заставляют делать эту субстанцию?

— Может быть. Но если так, то и хорошо. Мы сможем сразу же это использовать, сможем использовать вас, чтобы выследить, кто делает это. Я прошу вас работать со мной. И доверять мне.

Должно быть, сейчас он хрюкает от удовольствия, этот Гризамент, подумал Билли. Его злейший враг повержен, пленен. Головорезы вроде рукоголовых, лишившись своего Свенгали[81] и не зная, что делать, обратятся к условной сети контактов и подозрительных помощников Тату. Госс и Сабби были самыми важными из них и умели много всего, но лидерами стать не могли.

— Госс и Сабби хотят что-то раздобыть, — поведал Пол, обращаясь к Билли, Дейну и самым доверенным лондонмантам. — Охотятся за чем-то. Больше ничего не знаю.

Должно быть, Бэрон и его команда очень сейчас востребованы, подумал Билли. Местные силы столкнулись с насилием извне, страшным по сравнению с их повседневностью. События последних дней не имели отношения ни к зарезанным наркоторговцам, ни к разбитым витринам. То были убийства незнакомцев, у которых кровь в жилах текла совсем не так, как надо. Замученные взбиватели пыли на стройплощадках. Тату исчез, мертвый Гризамент вернулся, баланс сил полетел к черту, и каждый район Лондона стал Пелопоннесом: поскольку мир приготовился к концу, началась большая многосторонняя война.

— Мне нужно… — начал Билли. Но что было ему нужно? Они с Дейном переглянулись.

Вольнонаемники неистовствовали. Самодовольные бандиты с плохо усвоенными магическими приемами; разумы, рожденные в чанах; сбежавшие жертвы экспериментов; вторые лица в мелких бандах — все они решили, что это было тем самым, их шансом. Город был полон наемных убийц, осуществлявших долгожданные вендетты, меж тем как забастовка провалилась и сломленные фамильяры один за другим вернулись к работе на страшных, карательных условиях.

Ничего, думали некоторые, в наших обстоятельствах, хуже которых не бывает, эти условия не имеют значения. Всего несколько дней, и все мы навсегда исчезнем.

Глава 65

Столько корячились, а результат нулевой, подумала Коллингсвуд. Толку чуть. Случилось явно нечто значительное. Коллингсвуд еще не знала, что именно. Она исследовала места, где случались малоприятные события, ощущая в воздухе вкус знакомых, вкус самих Билли и Дейна, которых ПСФС рассчитывал там схватить, — но ее магические уловки в этой атмосфере уходили в никуда, словно личинки в соли. Был сдвиг, ладно. Что-то качнулось, и до чего же трудно в этом было разобраться. А Бэрон и Варди ничем не помогали.

Черт, это все-таки оно. Коллингсвуд стряпала из всего, что имела: позвонила туда и сюда, потребовала помощи, отправила нетерпеливого Весельчака понюхать кое-где, испытывая дикий стресс из-за спешки, из-за того, что еще предстояло. Старательно избегая задумываться над этим фактом, она взяла на себя ответственность за расследование. Казалось, что те, о ком она не рассчитывала вновь услышать и с кем никогда сама не сталкивалась, но кто был хорошо известен в среде полицейских-специалистов, либо вернулись, либо воскресли, либо вообще не умирали, и то ли подгоняли светопреставление, то ли явились с намерением кого-то отделать.

Теперь это она какое-то время игнорировала звонки Бэрона, работала на ноутбуке дома или в интернет-кафе, поставленных на лей-линиях, а иногда прерывалась на звонки своим осведомителям: «Что у вас слышно? Не надо мне этой хрени про никто не знает, кто-нибудь всегда знает».

Одна из линий, одна из нитей, заставлявшая Коллингсвуд даже в эти сумасшедшие дни думать, что она идет по следу, вела к фермерам-оружейникам. Она официально повысила их статус у себя в уме, переведя из разряда слухов в разряд определенного. Позже она вспоминала, что старалась найти повод для гордости в эти черные времена, — и вот все намеки достигли критической массы, обратившись в интуицию, и она вдруг поняла, что оружейники вот-вот предпримут атаку, и даже догадалась где.

Вот ведь хрень! Зачем? Надо было подождать. И все же Коллингсвуд не могла отогнать от себя мысль: «Если их делают мишенью, то он, должно быть, у них». А это значило, что сотрудники ПСФС ориентировались в ситуации даже хуже, чем думали.

— Босс. БОСС! Заткнитесь и слушайте.

— Где вы, Коллингсвуд? Где вы были? Нам надо поговорить о…

— Босс, уймитесь. Давайте встретимся.

Она покачала головой, ошеломленная внезапно замаячившей ясностью перехваченного намерения. Да, она хороша в своем деле, но получить такого рода знания? Они перестали прятаться, им теперь все равно.

— Где встретиться? Зачем?

— Затем, что надвигается большая атака, так что не забудьте о подкреплении. С пушками.

Ускользнет ли от внимания оккультного Лондона тот факт, что во время состязания мелких светопреставлений, которое вбивало в город клин и раскалывало его, Фитча и лондонмантов не было рядом с Лондонским камнем? Можно ли не заметить этого?

— У нас очень мало времени, — сказала Саира.

Все это не могло длиться долго. Те из лондонмантов, что умели, навязчиво исследовали будущее — возможные варианты будущего, напоминали они себе, — занимались этим в безопасности, внутри прицепа. Их работа стала простой и свелась к минимуму: оберегать кракена от неприятностей вплоть до последнего дня и в течение этого дня. Чтобы он не стал последним. Это все, что они могли сделать, как считали сами. Таков был их новый священный долг.

«Вот еще один случай». — «Еще два». Лондонманты, беря агонизирующие сновидения и толкуя воспоминания, писали свою историю города. Они находили выжженные точки во временной линии, регистрировали все новые странные несоответствия, все новые поджоги, дыры в ландшафте и во времени. «Помнишь тот гараж у газового завода? Красивый, ар-деко?» — «Нет». — «В том-то и дело, отныне его там никогда не было. Но вот глянь-ка». Предъявлялась открытка с изображением здания, запятнанная сажей и неустойчивая с виду, которая отважно боролась за то, чтобы существовать, не исчезнуть на поврежденной огнем временной шкале.

Вати отсутствовал несколько часов, потом целый день и не отзывался на шепот, обращенный к фигуркам по краям грузовика. Может, он вел переговоры об условиях отступления, капитуляции?

Что до Пола, он не испытывал неудобств. Проблем с едой не возникало. Стоило остановиться на минутку, как Саира принималась рыться руками в кирпичной кладке на углу переулка, месить ее, как глину, и кирпич становился скобой строительных лесов, затем — кольцом с ключами, а напоследок — пакетом с едой.

Дважды они сматывали ленту со рта Тату, тщетно надеясь, что он скажет нечто компрометирующее, полезное или проясняющее ситуацию. Теперь, в присутствии этого злонамеренного игрока, все должно было стать на свои места, однако не становилось. Тату молчал. Это было разительно не похоже на него. Если бы не характерная гримаса на чернильном лице, можно было бы подумать, что он расколдован.

— У него все еще есть там войска, — сказал Пол.

Предпринимались отчаянные мелкие арьергардные вылазки. Рукоголовые, отчасти нападая на своих традиционных врагов, отчасти обороняясь, вынуждены были брать на себя инициативу, чего всегда старательно избегали. Люди бездумно раскрывали тайны, рукоголовые сражались за них, побеждая и умирая, падая, шлемы их разбивались, кожаные доспехи вспарывались, и мясистые отголоски голов-рук — карликовые ручки, заменявшие члены и яйца, — вдруг оказывались на виду.

— Может, Госс и Сабби вернулись? — предположил Пол.

Фитч заорал. Грузовик накренился, не в ответ на крик — лондонмант, сидевший за рулем, не мог его слышать, — а из-за чего-то, что поразило шофера в тот же миг и так же сильно, как Фитча. Фитч все кричал и кричал.

— Нам надо вернуться, — снова и снова повторял он.

Все встали. Даже Пол вскочил на ноги, готовый к чему угодно.

— Назад, назад, обратно, к сердцу Лондона, — сказал Фитч. — Я услышал… — В позвякивании антенн, в плаче, несшемся из города. — Кто-то на них напал.

Пришлось вывести грузовик из охранительного круга и поехать по улицам. Машина втискивалась в них с таким трудом, что Билли понял: водитель применил магические навыки, стараясь избежать аварии. Повсюду виднелись следы насилия, как оккультного, так и повседневного. По городу сновали полицейские автомобили и кареты «скорой помощи», блуждали пожарные машины — бесцельно, ибо не стало ни тех зданий, ни даже их названий, выжженных из памяти, так что ни один огнеборец не мог припомнить по дороге, ради чего они выехали. Грузовик подкатил как можно ближе к ветхому спортивному магазину, пристанищу для Лондонского камня. Они опять услышали вой сирен и — выстрелы.

Попадались пешеходы, но слишком малочисленные, хотя до ночи было еще далеко. Те, что находились под открытым небом, двигались, как им и полагалось, — будто люди в районе военных действий. Вокруг здания протянули полицейскую ленту. Вооруженные сотрудники махали руками, веля идти прочь, очищая зону от посторонних.

— Нам не пройти, — сказал Билли.

Но он был с лондонмантами. Как будто эти проулки, в которые они нырнули, могли отречься от них, как будто они могли не измениться, не извернуться услужливо для Фитча, Саиры и их товарищей — теперь, когда те перестали прятаться и не заботились о том, заметит их город или нет. Все поспешили бегом, как удирающие с урока школьники, в кирпичный тупик, который с архитектурной внезапностью вывел их в коридор внутри этого безобразного заведения, рядом с сердцем Лондона, где все еще шел бой.

Полицейские не рисковали входить в зону открытого огня. Из логова лондонмантов вышли двое в темных одеяниях, появившись в проходе за витринами. Они держали пистолеты и стреляли назад, в ту сторону, откуда двигались. Дейн вышиб ногой дверь пустого магазина, а Билли втащил Саиру и остальных внутрь, убрав их с линии огня. Фитч, хрипя, тяжело присел на что-то.

— Держитесь от меня подальше, — сказала Саира.

Она напрягалась, превращая пластичный материал Лондона в нечто смертоносное, прижимая пальцы к тому, что было куском стены, а становилось другой частью Лондона — пистолетом; дрожала, отважная и преисполненная ужаса. Незнакомцы выстрелили, и два лондонманта, все еще стоявшие в коридоре, упали навзничь.

На обоих типах были темные костюмы, шляпы и длинные пальто — одежда наемных убийц. Билли выстрелил и промахнулся. Вспышка из фазера блеснула неубедительно: он разряжался. Выстрел Дейна попал в одного из врагов, но не убил его, заставив лишь зарычать.

Из двери магазина за ними вышли громыхающие предметы — сложносоставные вещи, сделанные из ткани города, из бумаги, кирпичей, шифера, смолы, дорожных знаков и запахов. Один из них двигался почти как членистоногое, другой — подобно птице, но все были ни на что не похожи. Ноги из стоек строительных лесов или балок, руки из деревянных планок. У одного имелся спинной плавник из битого стекла в бетоне: не подходи! Билли криком отпугнул беспородные городские штуковины. Одна схватила пальцами из осенних стоков ближайшего из нападавших и куснула его в точности так, как кусает крыша. Тот закричал, но фиговина всасывала его. Он только дрыгал ногами, пока та его опустошала. Напарник несчастного убежал. Куда-то.

Оба подстреленных лондонманта были мертвы. Саира скрежетала зубами. Хищные куски города подошли к ней.

— Быстрей! — крикнул Билли, но она щелкнула пальцами, утихомиривая их, словно собак.

— Все в порядке, — сказала женщина. — Это лондонские антитела. Они меня знают.

Иммунная система дрожала и лязгала. Еще один молодой лондонмант присоединился к Саире, которая не подняла на него глаз. Когда подошли Дейн и Билли, разные оборонные штуки, выращенные сложным способом, мгновенно ощетинились. Саира поворковала над ними, и они успокоились.

Внутри спортивного магазина валялись обломки инвентаря и тела. Не все лондонманты там были мертвы, но большинство, с пулевыми ранениями в голову и грудь. Саира переходила от одного выжившего к другому.

— Бен, — спросила она, — что случилось?

— Какие-то типы, — отозвался тот, не сводя взгляда со своего пропитанного кровью бедра.

Оказывается, в магазин вошли двое в темных одеждах и застрелили всех, кто им противостоял, из яростного, удивительного оружия. У тех, кто остался жив, они много раз настойчиво спрашивали: «Где кракен?» Лондонманты слышали, как прибыла полиция, но полицейские, следуя предписанию не входить туда, где ведется стрельба, закупорили и нападавших, и тех, на кого напали.

— Нам надо поторапливаться, — сказал Билли Дейну.

Он ждал, как мог, подходящего момента, но в конце концов пришлось сказать то же самое и Саире. Она посмотрела на него без выражения.

Нападавшие знали тайну, которую хранили Фитч, Саира и их изменническая компания. Но остальные лондонманты, которых они пришли уничтожить, были не в курсе. Это твердое ядро исключенных являлось средством маскировки — их оставили здесь, создавая видимость, будто все идет как надо. Некоторые осознавали, что их держат в тумане неведения, но не имели понятия, в чем заключалось это тайное знание. Вопрос фермеров-оружейников для них звучал загадкой, что, несомненно, лишь спровоцировало убийц. Кому-то из отчаявшихся ясновидцев удалось произвести антитела, но чуть позже, чем следовало.

— Мы пытались обеспечить их безопасность, — сказала Саира. — И потому ничего им не говорили.

Послышался грохот падающих кусков древесины и отваливающейся после пинков штукатурки: на пороге появился Фитч. Оглядевшись, он взвыл и ухватился за дверной косяк.

— Нам надо идти, — сказал Билли. — Прости, Саира. Полицейские будут здесь с минуты на минуту. А ублюдки, которые все это натворили, знают, что кракен у нас.

Дейн приложил руку Билли к ране мертвой женщины. В остывающей плоти лондонмантки ощущалась теплота.

— Инкубация, — пояснил Дейн. — Это оружейники.

Пули в мертвых телах становились яйцами. Из них вырастали пистолеты. Один-два пистолетика, возможно, наберутся сил, чтобы вылупиться и позвать родителей.

— Мы не можем их забрать, — прошептал Билли.

— Мы не можем их забрать, — мертвым голосом повторила Саира, видя, что делает Дейн.

Все до единого лондонманты, а также лондонские антитела пошли со своим предводителем — если Фитч по-прежнему оставался им — обратно в грузовик, следуя по привлекающим внимание извилистым городским тропкам.

— Мы же лондонманты, — твердил Фитч, перемежая это стонами. — Кто мог так поступить?

Билли не стал указывать на то, что он первым нарушил нейтралитет.

— Таковы новые правила, — сказал Дейн. — Ничего неприкосновенного не осталось. Это просто психи. Им все равно, видят их или нет.

Кажется, им этого как раз хотелось. Так и действует механизм террора. Все уставились на Пола.

— Не этот, — сказал тот, мотнув головой в сторону собственной спины. — Этот нанимает нацистов, рукоголовых, всяких там вроде Бобы Фетта[82], но не оружейников.

Кровь капала, оставляя лужицы. Выжившие лондонманты смотрели на кракена, колыхавшегося в аквариуме.

— Но почему он?.. — спрашивали они. — Что он здесь делает? Что происходит?

Фитч не ответил. Саира отвернулась. Пол смотрел на всех поочередно. Билли чувствовал себя так, будто кракен смотрел на него своими отсутствующими глазами.

Глава 66

— Мардж нет дома. Ни на какие сообщения она не отвечает. А еще я не знаю, чем она там занималась, на двойном светопреставлении. Так чего же вы от нас хотите? — Коллингсвуд пошатывало, ибо Панда подняла зловещую волну. Это прозвище совсем вылетело у нее из головы в эти кошмарные дни. — Все эта долбаная неразбериха, босс. Что теперь?

Сдерживание — вот все, на что они могли рассчитывать в такую ночь, при множестве малых войн: кое-где останавливать резню, разбираться с последствиями. Безумие — откуда оно взялось, от каких-то страданий кракена? — казалось, заразило все без исключения. Город раскурочивал сам себя.

И потому Коллингсвуд задала этот вопрос не ради ответа — войдя в разоренное укрытие Лондонского камня, они нашли мертвые окровавленные тела и, констатировав факт, двинулись дальше, — а для того, чтобы окончательно удостовериться: у Бэрона ответа нет. Он стоял на пороге, глядя внутрь и покачивая головой с натренированной мягкостью, которую Коллингсвуд не раз наблюдала за время работы в отделе. Констебли обрабатывали порошком предметы по всему помещению, делая вид, что ищут отпечатки пальцев, — обычная рутина, с каждой минутой все более смехотворная. Они поглядывали на Бэрона — не даст ли тот указаний?

— Черт возьми, — сказал он, задирая на Коллингсвуд брови. — Это уже чересчур.

«А вот хрен тебе», — подумала она, ожидая со скрещенными руками, что начальник скажет еще что-нибудь. Но нет, не сейчас. Беспечность Бэрона, его всегдашние отступления, его терпеливое ожидание предложений от подчиненных, чуть ли не с педагогическими целями, — все это она воспринимала как признак уравновешенности, абсолютного самоконтроля. И сейчас Коллингсвуд не только с удивлением, но и с яростью поняла: Бэрон понятия не имеет, что делать.

«Когда, чтоб тебе, ты в последний раз нашел хоть какую-то хрень?» — подумала она. Когда говорил нам, что делать? Ей стыдно было встречаться с начальником взглядом — глубоко в глазах у него просматривался страх, словно маяк, светивший из дальней дали.

колливуд? Она отмахнулась от чуть слышного голоска, как от досаждающей пряди волос. Бэрон не должен знать, что при ней находится Весельчак, ее маленький друг, дух в образе свиньи.

— Итак, — сказала наконец Коллингсвуд. Если бы она не знала Бэрона так долго, то могла бы купиться, подумать, что он спокоен. — От Варди по-прежнему ничего?

— Вы уже спрашивали. Я ответил. Нет.

Варди отправился поговорить с Коулом, или, как он выразился, «выдавить из него какие-то звуки». Больше о нем никто ничего не слышал. Не удавалось отследить ни его, ни Коула. Бэрон кивнул, отвел взгляд, снова посмотрел на нее.

— Это была его дурацкая идея — приманивать концом света, это он все делал по своему усмотрению и подтасовывал даты.

— Прошу про-мать-перемать-про-прощения, вы полагаете, это Варди проторчал целый день в астрале, уговаривая созвездия поворачиваться чуть быстрее? Хрен там, он поручил это мне.

— Ладно, ладно. Я думал, идея в том, чтобы всех выманить наружу, что, конечно же, и произошло.

— А вот я, босс, никогда не была на сто процентов уверена, в чем именно состоит эта чертова идея.

— Возможно, он таки будет паинькой и присоединится к нам.

— Я ухожу, — объявила Коллингсвуд.

— Что это еще такое?

— Сейчас лондонманьякам ничем не помочь. Я ухожу. Туда, наружу. — Она потыкала пальцем в разных направлениях; слышались ночные шумы. — Я тут подумала… Мне известно, что я делаю хорошо и что могу раздобыть. Получить информацию обо всем прямо здесь? Не выйдет. Меня слишком рано сюда позвали. Просто хотели, чтобы я об этом услышала. Это подделка, утка. — Она по-лошадиному протяжно фыркнула. — Я полицейский. И собираюсь заняться своей работой. Вы!

Тремя тычками она назначила троих сотрудников. Все дружно повиновались. Бэрон открыл рот, будто собирался позвать ее обратно, но затем поколебался.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — сказал он.

— Нет, — отрезала Коллингсвуд, уходя со своей маленькой командой; все четверо прошагали через раскуроченный дверной проем на вечернюю улицу.

— Куда мы, шеф? — обратился к ней один из офицеров.

куда мы идем колливуд? — спросил Весельчак.

Она всегда старалась окружать себя друзьями; дай ей волю, и вокруг Коллингсвуд оказались бы лишь благожелательные к ней существа. Но сейчас было трудно привлечь их внимание. Сейчас, когда время устремлялось к чему-то, что должно было обозначить его конец, умы, воли, духи, квазипризраки и животные сущности, которые бы порхали бы вокруг нее в лучшие времена, стали капризными и слишком нервными, чтобы оказать существенную помощь. Оставался Весельчак с его бесхитростной свиной привязанностью и весьма ограниченными способностями к полицейской службе — он мог разве что излучать слова, так растянутые в мозгу Коллингсвуд, что сама она не могла сказать, слова ли это или имитация сирены, беспрерывно шепчущей теперь-тогда, теперь-тогда или ни-нет, ни-нет. Она сама, трое мужчин, вертлявый свин и намерение исполнить закон. Всё.

— Весельчак, — сказала она.

Полицейские посмотрели на нее. Они уже знали от тех, кто прикомандировывался к ПСФС в прошлый раз, что не стоит задавать вопросы типа «С кем это вы говорите?» или «Что это за гребаная штуковина?».

— Весельчак, побегай немного вокруг, скажи мне, где сражаются. Посмотрим, что мы можем сделать.

хор колливуд сеймент

Коллингсвуд подумала о Варди, и ее охватили гаев и озабоченность одновременно. Надеюсь, вы в порядке, думала она. И если это так, то я, мать вашу, просто вне себя. Где вы, мать вашу? Мне нужно знать, что происходит.

Хотя — вправду ли? Не вполне. Это не составило бы большой разницы.

Она потратила несколько часов на просмотр записей камер видеонаблюдения ПСФС. Подобно рентгенологам, сотрудники ПСФС знали, на что смотреть, как истолковывать те или иные тени, что за фильтры применять для выведения нужного на передний план. Знали, где не более чем цифровой артефакт, а где и вправду ведьма разрывает мировую ткань.

По слухам и паршивым видеозаписям удалось выявить двоих, которые и не пытались прятаться: Госса и Сабби. Госса, который совершенно не обращал внимания на все залпы в его сторону, ни по какому поводу не впадал в панику и небрежно продолжал убивать. «Где мой босс? — спрашивал он у тех, кого калечил, у тех немногих, кто не умер сразу. — Я сосчитал до ста, стоя у стены, и настало время идти пить чай, а он по-прежнему где-то в саду, и тетушка уже волнуется», — и так далее. После непонятного, но благодатного для всех отсутствия он стал появляться со своим бессловесным мальчиком повсюду.

Что думали непосвященные коллеги из других отделов? Что это были нескончаемые сутки, полные беспричинных краж со взломом, свирепых грабежей и опасного вождения? Может, они считали это разборками между бандами, лопотали о переселенцах с Ямайки, косоварах или о ком-то еще? В некоторых докладах, Коллингсвуд знала точно, упоминались беглецы из мастерской Тату — голые мужчины и женщины, в которых были встроены лампочки, диоды, осциллографы, к ужасу рядовых граждан, убеждавших себя, будто это некая художественная инсталляция.

Коллингсвуд оперлась на стену и закурила, а ее товарищ молнией помчался через город, ища неприятности, как свинья трюфели, чтобы она смогла как-то помочь Лондону. «Это лучше, чем ничего, — подумала она, потом спросила себя: — В самом деле? — и ответила: — Да, в самом деле».

Мир опять накренился, пошатнулся — то есть схлопотал удар, а не закрутился в танце. Мардж чувствовала именно это. Она не вернулась домой с неудавшихся Армаггедонов. Пожить можно было и в других местах, если особо не привередничать. Она не знала, оставался ли вообще у нее дом, а если да, там явно было небезопасно, поскольку умирающий город вновь обратил на нее свое внимание.

«Да, это кайф, хм-хм, все в кайф». Boyzone не относились к любимчикам дьявольского айпода, но сейчас он довольно бодро лопотал свою версию их песни. Эта запись хранила Мардж в тот краткий миг, когда она почувствовала, что ее заметило голодное сознание млекопитающего бога.

Она находилась на каком-то новомодном углу в Баттерси, где бары не закрывались допоздна, с гордостью демонстрируя отфотошопленные плакаты фильмов категории «Б», и через двери, тротуар и собственные ноги ощущала «бу-бу» танцевальных басов. В окнах офисов горели огни, люди трудились посреди ночи, видимо уверенные, что в течение месяца у них по-прежнему будет работа и мир по-прежнему будет вращаться. Сквозь голос неумелого, сверхъестественного воплощения Ронана Китинга[83] Мардж слышала, как близ ресторанов и бистро шумели — словно время еще не перевалило за полночь — какие-то компании, а рядом с ними переулки вели в другой город.

Эти улочки были освещены, как и более крупные, но оставались незаметными. Пейзаж вырождающейся магии, насилия и эсхатологического террора. Мардж могла бы поклясться, что слышала выстрелы в считаных метрах, всего лишь в нескольких метрах от мест, где выпивали хипстеры.

На самом деле она пребывала по ту сторону страха. Просто плыла по течению, просто шла, пытаясь перебраться через ночь, которую ощущала как последнюю.

Глава 67

В некоторых дружелюбных больницах, как известно, избегают вопросов о странных ранах и болезнях. Там есть тихие крылья, где можно пройти курс лечения от лукунду[84], от лобзиковой болезни[85], где никто не удивится, если пациент выдаст приступ расфазировки с миром. В одну из таких больниц доставили тяжелораненых лондонмантов, шепотом предупредив персонал, что пули в них могут вылупиться.

Дейн привязался к крыше грузовика, точно какой-нибудь Одиссей. Его трясло на ходу, ослепляло то светом, то темнотой. Дейн вытягивал своего Кирка и размахивал им, выкрикивая имя Вати, — кукла сделалась антенной. Понадобилось долгое время, чтобы Вати ее отыскал.

— О боже, Дейн, — вдруг сказала фигурка.

— Вати, где ты пропадал?

Дейн заколотил в люк, и Билли выглянул, помаргивая от ветра. Вокруг него колыхался город — жирное тело, ковылявшее к сердечному приступу. Статуэтка кашлянула, будто что-то попало в ее несуществующее горло, будто ей отбили несуществующие легкие.

— Ты слыхал о лондонмантах? — спросил Дейн.

— Господи! — воскликнул Вати. — Я был там, господи. С нами разделались, Дейн. Привлекли штрейкбрехеров. Госс и Сабби вернулись.

— Они дерутся с вами? — спросил Билли. — Даже без Тату?

— Большинство парней Тату, должно быть, свинтили, — сказал Дейн. — Но если Госс и Сабби все еще при деле…

— Гриз нанял оружейников.

— Точно, — согласился Дейн. — Это он несет войну. Гризамент… Но почему он напал на лондонмантов?

— Погоди, — сказал Вати. — Погоди. — Снова раздался кашель. — Я не могу как следует передвигаться. Вот почему я вас так долго искал.

— Ничего, — успокоил его Дейн.

— Нет, послушай, — продолжил Вати. — Господи, Дейн, никто не говорил вам, верно? Дело не просто в забастовке или Лондонском камне. Нейтралов больше нет.

— Что ты имеешь в виду?

— Их мишень — не только лондонманты. Они напали и на твоих.

— Что? — спросил Дейн.

— Что? — эхом отозвался Билли. Нарочитое нападение на сотоварищей Фитча, несколько даже показное… — Кто? Госс и Сабби? Кого они?..

— Нет. Оружейники. На кракенистов. Они напали на твою церковь, Дейн.

Дейн угнал машину, позволив поехать с собой одному Билли.

— У них же даже охрана не выставлена, — твердил Дейн, стуча по приборной панели. — Они все зарылись головой в песок. Как мог кто-то?.. Почему?

— Не знаю.

— Я был единственным, и я не…

— Не знаю.

У общинной церкви собралась небольшая толпа. Люди с досадой смотрели на дым из окон, на разбитые стекла, на непристойные надписи, покрывавшие теперь стены. «Хулиганы», — «Ужасно». Дейн протиснулся через них и вошел внутрь. Зал был умело разгромлен: все выглядело так, будто здесь побывала ватага бешеных глупцов, не более того. Дейн прошел через захламленную комнату и отвалил люк. Билли слышал его дыхание. В коридорах ниже была кровь.

Там, в этом подземном комплексе, обнаружились следы настоящей атаки — совсем не то, что дурацкая показуха наверху. По всем коридорам валялись тела, продырявленные и пропитанные кровью, — вместилища для маленьких пуль-личинок. Некоторые из жертв, видимо, были убиты другими способами — дубинками, удушением, влажностью и магией. Билли проходил по местам недавней бойни, словно в замедленной съемке. Безжизненные тела бывших единоверцев Дейна покрывали пол, как мусор.

Дейн останавливался, чтобы пощупать кое у кого пульс, но делал это без спешки. Все было ясно. Единственным звуком оставался стук их шагов.

Столы были разграблены. Кое-где в грязи валялись растоптанные бумажные самолетики — вроде того, который известил Дейна о внимании к нему Гризамента. Билли поднял два-три самых чистых. На каждом сложенном листке виднелись остатки смазанных серых чернил: случайное слово, символ, пара нацарапанных глаз.

— Гризамент, — сказал он. — Его дела. Это он их прислал.

Дейн посмотрел на него, не выказывая никаких эмоций.

В церкви, перед алтарем, лежал пробитый пулей тевтекс. Дейн не издал ни звука. Правой рукой тевтекс тянулся к алтарю. Дейн нежно коснулся тела. Билли оставил его одного.

Другие самолетики, словно стрелки, нарисованные на полу, зигзагообразно указывали путь к библиотеке. Билли последовал туда, распахнул дверь и заглянул вниз, в шахту, увешанную полками. Затем он вернулся туда, где скорбел Дейн, и ждал, сколько хватило сил.

— Дейн, — сказал он наконец. — Ты должен это видеть.

Все книги исчезли. Все до единой.

— Должно быть, за этим они и приходили, — сказал Дейн; они смотрели в опустевшее вместилище знаний. — Ему понадобилась библиотека.

— Он… Гризамент, должно быть, исследует кракена.

Дейн кивнул.

— Да, должно быть, поэтому… Помнишь, он предлагал присоединиться к нему? Вот поэтому. Из-за того, что я знаю. И ты. Знаешь ли ты это или нет.

— Он забрал все подчистую.

Забрал все сведения о цефалоподах, которые церковь собирала столетиями.

— Гризамент, — прошептал Дейн.

— Это он, — сказал Билли. — Как бы там ни было, это его план. Это он хочет заполучить кракена и все о нем узнать.

— Но кракена у него нет. Что же он предпримет?

Билли стал спускаться по лестнице. Очки его отчего-то были заляпаны кровью. Он помотал головой.

— Ему не прочесть и тысячной доли всего этого. На это уйдут века.

— Я не знаю, где он. — Дейн сжал кулаки, поднял их, но потом смог лишь бессильно опустить. — И видел-то я его в последний раз… — Он не улыбался. — Как раз перед его похоронами.

— А почему мы его не видим? Везде одна Бёрн.

— Он прячется.

— Да, но даже когда там… даже когда они дрались с Тату, ведь Тату там был. Можно было ожидать, что ради такой ночи и Гризамент покажется самолично. Мы же знаем, как отчаянно он хочет прибрать к рукам кракена.

— Кто его разберет, — сказал Дейн и провел рукой по полкам.

Билли читал странные слова, изучал замысловатые фигурки на подобранных им бумажных самолетиках. Дейн спускался, пачкая пальцы в пыли, затем повернулся и посмотрел на Билли, который неподвижно пялился на маленькие аэропланы.

— Ты рассказывал, что было, когда Гризамент умер, помнишь? — проговорил Билли. — Когда его кремировали?

— Нет.

— Я просто… — Билли не сводил глаз с чернильного пятна, вертя самолетик в руках. — Эти чернила, — сказал он. — Они серее, чем можно было бы подумать. Это…

Он посмотрел Дейну в глаза.

— Это Коул занимался его кремацией, — сказал наконец Дейн и стал подниматься.

— Да, — сказал Билли, глядя на него. — Помнишь, с какого рода пламенем он имеет дело?

Оба уставились на лист бумаги. Тот шелестел, словно от легкого ветерка. Но никакого ветерка не было.

— Кракен, — прошептал Дейн, а Билли произнес:

— О боже.

Когда Гризамент обнаружил, что умирает, то был оскорблен. Способов справиться с собственной злотворной кровью не существовало. Он никогда не заботился о наследнике, желая править, но не основывать династию.

История знает мужчин и женщин, чья стойкость заставляет их призраков продолжать дело умерших: они вклинивают свои разумы в одного носителя за другим. Простое упрямство не дает этим людям исчезнуть окончательно. Но такого магического умения у Гризамента не имелось. Бёрн была хороша, незаменима благодаря своей опытности и своей преданности делу — которое быстро стала считать своим собственным, — но не могла отменить смерть как таковую. Разве что филигранно трансформировать ее определенным образом.

— Боже, он, должно быть, приготовил… кое-что другое, — сказал Билли.

Гризамент спланировал свои похороны, речи на них, приглашения, оскорбительное отсутствие того или иного персонажа. Но сама смерть всегда оставалась планом Б. Как, спрашивал он, наверное, своих специалистов, мы могли бы избежать этой досадной неприятности?

Не тогда ли, когда он решил устроить театральную кремацию, что-то произошло? Может, он собственноручно составил порядок ее проведения? Может, строча инструкции для Бёрн, он начал посматривать на ручку, которую держал, на бумагу, на черные чернила?

— С пириками, вот с кем он все время говорил, — сказал Билли. — И с некриками. Что, если Бёрн вовсе не транслировала его слова откуда-то издалека, когда мы ее видели? Помнишь, как она писала? — Он развернул нарисованные глазки. — Зачем здесь бумажные самолетики? Помнишь, как он нашел нас в первый раз? Почему эти чернила серые?

Гризамент был сожжен заживо, на огне памяти, начиненном временной и паранормальной магией: этот огонь смогли разжечь благодаря опыту пиромантов и Бёрн, глубоко проникшей в суть смерти. Но Гризамент не вполне умер. Он никогда не умирал. Вот в чем дело.

После многочасового прощания, после того, как плакальщики разошлись, его собрали. Он был пеплом. Но не умирал окончательно. Он был неуязвим для болезней, у него не имелось ни вен, по которым мог струиться яд, ни органов, подверженных разрушению. Должно быть, Бёрн (чье имя внезапно заиграло по-новому[86]) собрала все угольки в урну и растолкла в порошок все почерневшие костяные осколки, всю обугленную органику. Гризамента примешали к подготовленной им заранее основе: смола, дух, вода и много-много магии.

Должно быть, Бёрн в тот момент окунула в Гризамента ручку, закрыла глаза и стала проводить пером тонкую линию из некоей точки на листе бумаги. Та стала зазубриваться, становиться путаной каллиграфией, субстанция начала самообучаться — и вот Бёрн уже задыхалась от преданности и восторга, когда чернила самостоятельно написали: снова привет.

— Зачем он все это устроил? — спросил Дейн, глядя на бумагу. Та отвечала ему чернильным взглядом. — Зачем ему сжигать мир? Из-за того, что он сам сгорел? Отомстить за все это?

— Не знаю. — Билли собирал бумажные самолетики.

Один он поднял к глазам. На нем было начертано слово Тополь. На другом — Обязательный. На третьем значилось: Телефон. Все они были выведены сверхтонким почерком, одной непрерывной линией. И на каждом самолетике эта линия включала пару маленьких глаз, нацарапанных пером. Остатки благородства, ностальгирующего по якобы легендарным временам.

Всегда ли это было ложью? — подумал Билли. Всегда ли был так свиреп этот убийца, попирающий нейтралитет? Что заставило его пойти на такое? Безмерность этих убийств…

Дейн переходил из одной разрушенной комнаты в другую, собирая там и сям осколки кракенистской культуры, снаряжения, оружия. Должно быть, некоторых кракенистов отослали с разными поручениями и тем сохранили им жизнь. Вскоре те обнаружат, что случилось с их церковью. Как и последние из лондонмантов, они теперь стали изгнанным народом. Их папа лежал убитым перед алтарем. Но прямо сейчас Дейн, просеивавший мусор мертвых в этой норе, был последним человеком в мире.

Откуда шел свет? Некоторые лампы остались целы, но вряд ли они обеспечивали серое освещение в коридорах, довольно яркое. Кровь везде выглядела черной. Билли когда-то слышал, что кровь кажется черной в лунном свете. Он встретился с глазами одного из бумажных самолетиков. Те смотрели на него. Бумага опять колыхалась, хотя ни одного дуновения не было.

— Он пытается убраться отсюда, — сказал Билли. — Зачем они… он… зачем он лично явился сюда, а не просто отдал приказ? Он наблюдает. Видишь, какое тонкое перо? Помнишь, как осторожна Бёрн была с бумагой, на которой писала? Как меняла ручки? Значит, она может отскребать чернила обратно. Это все, что от него остается, не больше.

— Зачем ему это?! — вскричал Дейн.

Билли по-прежнему смотрел в глаза самолетиков.

— Не знаю. Это и предстоит выяснить. Поставим вопрос так: как нам допрашивать чернила?

Глава 68

Они работали в грузовике. Там было безопаснее, чем в подземелье, внезапно превратившемся в склеп. Билли собрал все самолетики, которые сумел найти, и оторвал от них те куски, где были кровь и грязь. Остались только чернила.

Над ними надзирал кракен. Дейн ему молился. Пока лондонманты негромко переговаривались, поглядывая на Дейна, внезапно осиротевшего, как и они, Билли пропитывал бумагу дистиллированной водой, превращая в кашицу, и выжимал. Пол смотрел на него, сидя спиной — татуировкой — к стене. Билли получил воду цвета слабого чая и выкипятил немного избыточной влаги. Жидкость колыхалась как-то неправильно.

— Осторожнее, — сказала Саира.

Если эти чернила были Гризаментом, то, возможно, и каждая капля была им. Возможно, в каждой из них содержались все его чувства, его мысли и небольшая доля его могущества.

— Она соскребала его всякий раз, как получала его обратно, и потом заново смешивала, — сказал Билли.

Каждая новая наполненная пипетка добавляла что-то к хранимому в бутыли сознанию Гризамента. Иначе зачем эти глаза? Чернила, должно быть, знали все, что узнавали эти их вновь присоединенные капельки.

— Думаю, — добавил он, — им приходится его экономить.

Гризамент был конечен. Каждый приказ, который он писал, каждое заклинание, которым он становился, все его сообщения были им самим — и так он расходовался. Если бы он весь ушел на писанину, получилось бы только десять тысяч мелких Гризаментов на клочках бумаги. Каждого, возможно, хватило бы на то, чтобы стать жалкой магической открыткой.

Когда Билли закончил, у него получилось с наперсточек жидкости — больше капли, но ненамного. Он опустил в нее иглу. Дейн встал, сотворив знамение кракенистов, присоединился к остальным и посмотрел вверх. Вати после поражения своего профсоюза впал в спячку, затворившись внутри куклы, привязанной к крыше автомобиля. Билли обшаривал бумажки, которые использовал, обрывки из своей сумки, всякие мелочи.

— Это сработает? — спросила Саира.

— У Бёрн же работает, — сказал Билли. — Посмотрим.

— Мы и впрямь узнаем наконец, что он замыслил?

Глядя Дейну в глаза, Билли коснулся иглой бумаги и вслепую повел рукой по странице. Он прочертил линию, всего одну линию.

— Ну же! — сказал Билли. — Гризамент. Будь повнимательней.

Он изобразил еще одну линию, затем третью, которая вдруг задергалась, превратившись в подобие кардиограммы, и на бумаге появилась надпись: ОТВАЛИ. Мелкий угловатый почерк. Билли снова обмакнул иглу в чернила.

— Дай-ка мне, — прошептал Дейн, но Билли взмахом руки велел ему не подходить.

— У тебя мысли путаются, — шепнул он осадку на дне чашки. — Все, наверное, как в тумане. Должно быть, ты слегка разбавлен, слегка загрязнен. Твоего маленького мозга, должно быть… не хватает.

Он взял пипетку и занес ее над чернилами.

— Мы можем разбавить тебя еще чуток. Спирт — он как, жжет? У нас есть лимонный сок. Есть кислота.

Билли мог бы поклясться, что при этих словах крошечная лужица вздрогнула. Пигмент, который был Гризаментом, плескался в чашке.

— Мои люди… — начал Дейн.

Билли обмакнул иглу, нацарапал, прочел. ХРЕН ВАМ.

— Ладно, — сказал Билли и окунул иглу в отбеливатель, а затем в чернила, очень осторожно: эта атака требовала особой тонкости. Чернила дрогнули и слегка поблекли. Билли взболтал их, снова провел по странице иглой.

МУДАКИ, самостоятельно написал Гризамент.

— Чем ты занимаешься?

ХРЕН ВАМ.

— Где остальной ты?

ХРЕН ВАМ.

Билли капнул в чашку чуть больше отбеливателя, и чернила закрутились.

— Мы не станем сливать тебя в раковину. Не надейся безболезненно рассеяться среди крыс и дерьма. — Он держал пипетку над чашкой. — Я помочусь в тебя, а потом растворю, добавив отбеливателя. Где остальной ты?

Он стал писать. Почерк был неровным. МУДИЛЫ.

— Ладно, — сказал Дейн. — Растворяй это дерьмо.

СТОЙТЕ, нацарапал Билли. НА ЧЕРНИЛЬНОЙ ФАБРИКЕ. ЗАКРЫТОЙ.

Билли посмотрел на Саиру. Дейн шептался с игрушкой, которую держал в руке, хотя Вати в ней не было.

— Зачем было забирать все книги?

Билли капнул еще отбеливателя.

— ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИЙ.

— Как он сможет все их прочесть? — сказал Дейн. — Какие еще исследования? Зачем они вообще? Ради бога, какой во всем этом смысл?

Именно план Гризамента запустил обратный отсчет до грядущего пожара, привел все в движение. Только благодаря суеверию Адлера, одного из немногих, кто знал, что его босс все еще жив, пребывая в промежуточном пепельном состоянии, лондонманты проведали о его замысле. Когда стало ясно, что Гризамент намерен украсть кракена, они вмешались, нарушив собственные обеты, потому что не могли допустить этого сожжения.

— Зачем, — прошептал Билли, — ты хотел его сжечь?

НЕЧЕГО ЗАЧЕМКАТЬ!

— И все-таки, в чем же дело?

— Чем он занимается? — спросил Фитч. — Зачем ему вообще понадобился кракен?

ДОГАДАТЬСЯ СЛАБО?

Чернила написали это, неожиданно притянув иглу к бумаге и водя рукой Билли. Тот снова обмакнул иглу в чернила.

МАГИЯ.

ТОЛЬКО Я МОГУ БЫТЬ.

— Так, — произнес Билли после нескольких секунд молчания. — Кто-нибудь это понимает?

— Почему он это говорит? — спросил Дейн. — Ты ведь даже не влил в него отбеливатель.

— Он кричит, — сказал вдруг Пол.

Билли кивнул.

— Отбеливай ублюдка, — сказал Дейн. — Просто из принципа.

Билли приблизил к чернилам смоченный отбеливателем кончик иглы, и те прогнулись, избегая прикосновения.

НЕТ, НЕТ. БЫТЬ ЭТО МАГИЯ ТОЛЬКО Я МОГУ. НИКТО ДРУГОЙ В ЛОНДОНЕ НЕ МОЖЕТ.

— Он кончается, — сказала Саира.

— Быть чернилами, — проговорил Билли.

Все уставились на него.

— Вот что он имеет в виду, — пояснил Билли. — Вот чем никто другой в Лондоне не может быть. Чернилами кракена. Любой другой может их использовать, но Гризамент может ими быть.

Такое волшебное животное. Чужеродный бог-охотник в своей спрути, своей кальмаровой сути. Заточенный в стекло. Знающий, как действует этот материал, подумал Билли. У него самые большие глаза — такие всевидящие. Внебрачный сын мифа и науки, образец-волшебство. И какая другая сущность с такими же свойствами, будучи именно этим материалом, имеет возможность все это записать?

— Господи, — сказал Билли. — Вопрос все время и касался возможности писать. Что ты имеешь в виду? — обратился он к чернилам. — Как это действует?

МОГУ БЫТЬ ИМИ МОГУ, БУДУ ЧЕРНИЛЛЛ

Она слишком измельчала, слишком поблекла и убыла, эта капелька Гризамента, чтобы ответить. Ладно. Аналогии, метафоры, убеждение: вот, — Билли знал об этом, — как действует в таких случаях Лондон. Ему вспомнился Варди, получавший знание усилием воли. Билли убрал из своего сознания все лишнее и попытался подражать ему.

Итак.

С письмом возник новый вид памяти, возникли гримуары и отчеты. Стало возможным создавать традиции, ложь сделалась более живучей. Писаная история ускорилась, путешествуя со скоростью чернил. На протяжении многих, многих веков, прежде чем мы оказались готовы, этот пигмент сохранялся для нас в головоногих контейнерах — подвижные чернила, чернила, которые мы ловили и ели, а они стекали и пачкали нам подбородки.

Что же, подумал Билли, это было маскировкой? Пожалуй, архитевтис обитает в области вечной тьмы: для чего могли служить брызги темной сепии в мире без света? Они присутствовали там по иным причинам. Мы просто не понимали этого намека на протяжении тысячелетий. Мы не изобрели чернил: чернила ждали нас задолго до возникновения письменности. В мешках глубоководного бога.

— Что можно сделать с чернилами кракена? — спросил Дейн, не презрительно, но задыхаясь.

— Чем можно быть с ними? — поправил Билли.

Теми самыми надписями на скрижалях. Журналом регистрации, инструкциями, которым следует мир. Заповедями.

— Но ведь он мертв, — сказал Дейн.

— Да ладно, вспомни Бёрн: он и раньше изучал танатотехники. Ему лишь требуется слегка разбудить тело. Ради порции чернил. Надо всего лишь его подоить.

Не так уж много понадобится усилий, чтобы переместить этого консервированного кракена в пограничную область, ближе к жизни. Благодаря Билли и его коллегам разложения не наступило, не наблюдалось гниения, которое пришлось бы магическим образом обратить вспять, что всегда составляет самую трудную задачу для некромантов. Жизни на пороге смерти было бы достаточно, чтобы стимулировать чернильные мешки.

— Но зачем сжигать кракена? — спросила Саира. — Сожжение, оно к чему?

— Это его план привел все в движение, — проговорил наконец Фитч. — Вот все, что мы знаем.

— Может, его команда постаралась, — сказал Билли. — Дочь Коула, должно быть, у него. Вдруг все это вышло из-под контроля? — Следующую фразу он произнес громко, обращаясь к чернильному пятнышку на дне чашки. — Что ты делаешь с дочерью Коула?

Он потряс чашку, чтобы разбудить Гризамента.

ЧО??? ШТ? НЕТ ДЕВЧОНК ЧЕРНИЛЛЛ

— Растворяй его к черту, — велела Саира.

Билли провел тревожную изломанную линию, сложившуюся в слова: ТАТУ ЭТО ТЫ? Изобразил стрелку, указывавшую на Пола. Пол встал.

— Эй, — сказал Билли, — зачем тебе эта девочка? — И снова вывел мелким почерком: ТАТУ ТЕБЯ НЕ ПОЙМАЕТ. ПРИВ. — Ну, хватит.

Еще пара бессмысленных каракулей, затем опять слова, на этот раз написанные быстро:

ЧТО ОНИ СДЕЛАТ С ТОБОЙ?

— Что? Сделают что? — Билли писал, озираясь по сторонам. — О чем это он?

— Постой, постой! — крикнул Фитч, а Билли оттянул иглу-перо и посмотрел на то, что написал.

У НИХ ТЫ И ТАТУ. НЕ ОСТАВЯТ ВС В ЖИВХ. Я ЗАЩЩУ. БЫСТР.

— Что?..

— Постой…

— То есть?..

Говорили все одновременно.

У них есть ты. Пол стоял. И Тату. Дейн был рядом. Они не оставят вас в живых.

Билли уставился на Саиру и Фитча. Я защищу тебя, говорил Гризамент Полу. Быстро.

— Немедленно перестань, — сказал Фитч.

— Что? — спросил Билли.

— Подожди, — сказал Дейн. — Он тебя дурачит.

Он посмотрел на Фитча. Пол двинулся быстрее, чем Билли ожидал от него, и заграбастал чашку с чернилами и бумагу, на которой Гризамент писал рукой Билли. Схватив со стола ножницы, он попятился к двери грузовика. Билли посмотрел на лицо Фитча и не стал из кожи вон лезть, чтобы остановить Пола.

— Смотрите! — крикнул Фитч. — Видите? Он хочет нас всех поссорить.

— Хорошо, — сказал Дейн, становясь между Полом и лондонмантами. — Давайте успокоимся…

Билли опустил иглу и принялся писать, употребив на это остаток жидкости.

— Не надо, — сказал Фитч, но Билли не обратил на него внимания и прочел вслух:

— «Зачем им оставлять вас в живых?»

Билли поймал взгляд Дейна. Между ними искоркой проскочило признание того, что в словах, исходивших от крошечной капли Гризамента со стесненным сознанием, был свой смысл.

Билли вскинул свой фазер, нацелив его на лондонмантов. Те не знали, что он разряжен или почти разряжен. Он сомневался, что оружие сможет выстрелить.

— Послушайте, — сказала Саира. Она стояла в позе боксера, но поглядывала на Фитча. — Это полная хрень.

— Не будьте глупцами, — сказал Фитч. И пробормотал: — Никто ничего не собирается, ни у кого нет… зачем нам?..

— Вы… — прошептал Пол. — Он прав.

И отступил к двери.

— Подожди, — крикнул Фитч, но как только последние боеспособные лондонманты шагнули вперед, Дейн двинулся им навстречу.

— Назад, — сказал Билли, стоя теперь возле Дейна и защищая Пола. — Что это вы затеяли?

Грузовик остановился на знак «Стоп», или на красный свет, или же возникла опасность, или он притормозил просто так. Пол, не мешкая, открыл заднюю дверь. Внутрь ворвался свет фар от машины, ехавшей сзади. Свет дергался — может, автомобилиста испугал увиденный на мгновение кракен. Пол — слишком быстро, чтобы его могли остановить, — прыгнул вниз и исчез вместе с чернилами и бумагами в руке, захлопнув за собой дверь.

— Черт! — воскликнул Дейн и стал возиться с ручкой двери, но водитель грузовика, который ни о чем не подозревал, ускорил ход.

Когда Дейн наконец открыл дверь, машина уже проехала какое-то расстояние. От Пола и след простыл.

— Нам придется его найти, — сказал Билли. — Придется…

Зачем? Чтобы вернуть его к лондонмантам, к Фитчу, который так и не сумел полностью опровергнуть слова, выведенные чернилами? Билли колебался. Дейн, открывая эту дверь, запоздал как раз на столько, на сколько было нужно.

Глава 69

— Вы дали ему уйти, — сказал Фитч. — Тату был у нас в руках, а вы его отпустили.

— Не порите чушь, — сказал Билли. — Уймитесь. Пол — не Тату.

— Мы не позволим тебе убить его, Фитч, — добавил Дейн.

— Мы и не собирались его убивать.

— Мы видели, — сказал Билли. — Вы даже в глаза ему посмотреть не могли. Не стройте из себя невинность, мы знаем, что вы сделали с Адлером.

— Кто угодно может заполучить Пола, и тогда нам всем несдобровать, — заявил Фитч. — Я не хотел причинять ему вред, но не собираюсь извиняться, что рассматривал все возможности.

— Какие возможности? — Билли почти кричал.

— Какие? — спросила Саира.

— У нас был один из двух владык Лондона, прямо здесь, — сказал Фитч. Его трясло. — Один бог знает, сколько он натворил. Нам следовало быть готовыми овладеть ситуацией. Что мы могли сделать?

— Не верю своим ушам, — сказала Саира. — Мы не убийцы.

— Как драматично.

Фитч старательно демонстрировал, что тверд в своей позиции.

— Вот вы не хотели его отпускать, — сказал Билли. — Вам не кажется, что он достаточно был чужой собственностью?

— Надо было это обсудить, — ответил Фитч.

— Воображаю. Пол вряд ли согласился бы с тем, что его неплохо арестовать или убить. Бьюсь об заклад, он бы всеми силами поддержал сторонников другого решения.

— Может, раскроете теперь свои уши? — сказал Фитч. — Пол знает, где мы.

— О чем вы толкуете? — Билли махнул рукой, обозначая пространство за пределами трейлера. — Я и сам не знаю, где мы, а ведь я здесь.

— Он знает, как мы путешествуем, он видел грузовик. Если Тату опять им завладеет — раньше ему это удавалось, — то соберет все свои силы, и тогда нас ждут серьезные неприятности. Надо сознавать, что мы под угрозой.

Темнота стояла так долго, что, казалось, следующая ночь наступила сразу за предыдущей, полностью пропустив дневное время. Пол был не против. Ему это нравилось. Он старался избегать звуков, дышал глубоко и искал в Лондоне самые тихие места. Он был взвинчен, возбужден. Впервые за много лет он шел без сопровождающих и угроз — и сам решал, куда идти.

Итак, куда же? Он бежал очень долго. Оказалось, той ночью бежали многие. Пол видел их мельком на переходах, на перекрестках — люди убегали от каких-то катастроф. Хотя он годами вырабатывал в себе нечувствительность к актам насилия, которые совершались по приказу чернильного лица у него на спине (к убийствам, совершенным за его спиной, к воплям тех, кто умирал в двух шагах, но не на глазах у него), Пол обучился различным криминальным уловкам. А как иначе? Он знал, что большинство беглецов были пойманы, потому что не осознавали, как много надо пробежать, прежде чем замедлить ход. И Пол все бежал и бежал.

Он прикрывал рукой чашку с чернилами — жидкость, колышась, порой обжигала ему большой палец. Чернила были слишком разбавлены для чего-нибудь более серьезного. Пол знал, что его будут искать не только лондонманты, но и бывшие подручные Тату, потерявшие своего босса.

Конечно, его найдут. Госс и Сабби будут за ним охотиться. Тому, кто их покупает, они продаются с потрохами. Эти двое носом землю рыть будут, чтобы снова послужить картинке на спине Пола. На этот раз его сделают калекой. Пол знал, что его ослепят, лишат конечностей и заставят глотать витаминизированную кашу, потому что язык обязательно вырвут.

Наконец он замедлил бег, хотя усталости не чувствовал, и внимательно огляделся.

— Это сводит тебя с ума? — прошептал он так тихо, чтобы лишь его собственная кожа могла услышать. — Не понимаешь, что происходит? — (Никакой реакции.) — Ты должен чувствовать, что я бегу.

Он услышал, как разбилось стекло, ощутил магические перкуссии — в новостях, вероятно, нервно сообщат о метании коктейлей Молотова. Пол перемахнул через чугунные перила и оказался в заросшем низкими кустами углу между улицами: клочок зелени, чересчур крошечный, чтобы называться парком. Съежившись, как загнанный зверь, чтобы стать невидимым, он лежал в кустарнике и думал.

Тату по-прежнему молчал. Пол наконец поднялся. Тату не шелохнулся. Пол поставил перед собой крошечную чашку, глядя на нее так, будто он мог стать заодно с противником своего истязателя, будто мог договориться с Гризаментом. Он смотрел, как на него смотрят чернила.

— Спасибо за предложение, — прошептал он. — Спасибо. За… ну, сам знаешь. За то, что предупредил меня. И сказал, что позаботишься обо мне. Спасибо. Думаешь, я позволю тебе занять место Тату и так же меня использовать?

Он встал, расстегнул ширинку и размашисто помочился в чашку, рассеивая и разбрызгивая крошечные копии пепельного владыки Лондона.

— Пошел ты, козел, — прошептал он. — Хрен тебе. Пошел туда же, куда и он.

Когда Пол закончил, в чашке оставалась только его моча. Он достал бумагу, на которой рука Билли позволила писать самому Гризаменту. Услужливый ветер сдул последние цеплявшиеся за ветви листья, чтобы не создавать препятствий свету уличного фонаря. Пол просмотрел каждый миллиметр. Из этих остатков, стянутых у Билли, он извлек каждый бит информации о Билли и сложил все вместе. Рассуждение на основе обрывков сведений. Он решал задачу.

Один лист — вот что оставил себе Пол. Он сидел, прислонившись спиной к решетке, и без конца его перечитывал, затем сложил, прижал его к голове и принялся думать.

Наконец, снова протопав по улицам своими потертыми «конверсами», он нашел телефонную будку. Даже тогда, той ночью, работали посредники, переводившие оплату входящих звонков на принимающую сторону и бравшие за это свою мзду; наконец Пола соединили с номером, указанным на листке бумаги. Это была голосовая почта.

— У меня есть листовка, которую вы здесь оставили, — сказал Пол и прочистил горло. — Это Мардж? У меня ваша листовка. Я знаю, где Билли. Хотите встретиться? Я знаю, что сегодня ночью все как-то странно, но или сейчас, или никогда. Я буду ждать здесь. Вот номер. Позвоните мне, когда получите это сообщение. — Он продиктовал номер. — Мне нужно, чтобы вы приехали как можно скорее и забрали меня отсюда. Я все вам расскажу.

Наконец, хотя и нерешительно, Тату дернулся. Случайно или нет, но это движение совпало по времени с самым ужасным рывком в истории. Это почувствовали все. Разогрев, тление и исчезновение. История обжигала.

— Вы что-нибудь почувствовали? — спросил Фитч.

Если Пол сдался изображению на своей спине, если Тату перегруппировал свои силы и вернулся за ними, тогда все кончено. В этом лондонманты были согласны. Или, возможно, Пол сотрудничает с Гризаментом: капельки из взятой им чашки присоединятся к основному массиву жидкости, и тогда тоже все кончено.

— Да уж, команда та еще, — произнес Билли.

Никто не услышал его из-за перебранки. Фитч то кричал на Дейна и Билли, которые позволили Полу уйти, то начинал что-то невнятно бормотать. Дейн то рычал, по-настоящему страшно, то внезапно переставал и, высунув голову из люка или из окна, шептал что-то Вати: если тот и проснулся внутри куклы, никто другой все равно его не слышал. Лондонманты, пренебрегая положением Фитча, орали на него, будучи не в силах поверить, что тот мог думать об убийстве. Саира помалкивала.

— Просто слишком много опасностей, — сказал Фитч. — Он нестабилен. Тату сейчас уже вылез наружу. И первым делом он разыщет Госса и Сабби, понимаете? Тогда они придут за нами… и умрем не только мы.

Этого они не могли допустить. Надо было уберечь кракена от надвигающегося сожжения.

— О чем мы говорили при нем? — спросил кто-то.

— Не знаю, — отозвался Фитч. — Но мы должны увезти кракена в безопасное место.

— Куда, мать вашу? — спросил Дейн. — Уже начинается!

— Неужели не ясно? — сказала Саира. — Мы оставались в безопасности так долго лишь потому, что никто не знал, что это мы, и никто не знал, где мы находимся. Ну а теперь об этом знают двое самых страшных людей на свете.

Глава 70

Пол и Маргиналия сидели друг напротив друга. С чего начать, мать его?

Мардж не рисковала отвечать ни по одному из телефонов, но проверяла все сообщения — и через несколько часов приехала к Полу на своем дешевом автомобиле. Для этого пришлось сперва тайком вернуться к дому. Пол смотрел, как подъезжает ее машина, медленно, словно подводная повозка, пробирающаяся через затопленные улицы. В том уголке Лондона, что он нашел, было спокойно.

Она припарковалась в нескольких метрах от него, под другим фонарем, и стала ждать. Когда ожидавший, в свою очередь, Пол не подошел к ней и не сделал вообще ничего, она подала ему знак рукой. На голове у Мардж были наушники. Пол различал тонкий жестяной голосок, беспрерывно тарабаривший в них, но женщина, казалось, слышала собеседника сквозь него.

— Езжай, — сказал он, — а я прослежу, чтобы нас никто не заметил.

Всю ночь они колесили по городу, согласно указаниям Пола. Он когда-то подслушал своего чернильного паразита и знал, как ехать, чтобы маршрут автомобиля стал сигилом. «Сюда, — говорил он. — Повернуть».

— Куда мы едем?

— Туда, где нас будет трудно найти.

Он направлял ее длинной дорогой через весь Лондон, веля заворачивать в глухие переулки, двигаться сложным и извилистым путем. «Где это было?» — бормотал он и кивал, вспоминая. Наконец машина въехала на подземную парковку в каком-то шикарном доме и остановилась между колоннами, в темноте. Оба уставились друг на друга.

Пол смотрел на Мардж, а она — на человека, чье лицо несло на себе следы разрушения. Пол был взволнован. У нее мелькнула мысль, что он что-то задумал.

— Где мы?

— В Хокстоне.

— Я даже не знаю, о чем у тебя спросить… — сказала она. — Не знаю, что…

— Я тоже.

— Кто ты? Что с тобой произошло?

— Я убежал.

Молчание. Мардж сжимала электрошоковый тазер, который всегда держала под рукой: мало ли что. Пол взглянул на оружие.

— Почему ты говоришь со мной? — спросила она. — Какая здесь твоя роль?

— Я знаю твоего друга, я подумал…

— Леона? — Надежда в ее голосе угасла еще до того, как она закончила говорить. — Не Леона…

— Я не знаю, кто это, — мягко сказал он.

— Билли?

— Да, Билли. Он с лондонмантами. И со спрутом.

— Это он послал тебя?

— Не совсем. Это сложно объяснить. — Пол говорил так, как будто давно ни с кем не разговаривал.

— Расскажи мне.

— Давай вместе.

Несколько часов Мардж излагала ему все подробности, которые знала, описывала свое столкновение с Госсом и Сабби — в этом месте Пол вздрогнул и кивнул. Затем он начал рассказывать в ответ свою историю, но та оказалась лишь кучей мелких деталей, имен, зарисовок, из которой мало что можно было извлечь. Мардж слушала, не снимая наушников: ничего такого, что могло бы ей помочь. В итоге она поняла только, что Билли глубоко в чем-то увяз и что ощущение близкого конца — не ее личная паранойя.

— Зачем ты искал меня?

— Я думаю, мы можем помочь друг другу. Понимаешь, я хочу передать послание лондонмантам, а также Дейну с Билли, но у меня есть причины подозревать, что они играют нечестно. Со мной. Как Дейн и Билли — не знаю. Я ничего о них не знаю. Но мне нужно, чтобы они выслушали меня, потому что у меня есть план. Когда я увидел твою листовку, то подумал, что ты знаешь Билли, и вспомнил, что о тебе слышал. С тобой он будет играть честно, решил я.

— Ты хочешь, чтобы я была посредником?

— Да. Я получил доступ к… Это трудно объяснить, но у меня есть доступ к некоторым… силам, которые им нужны. А мне нужна защита. От них. И кое-что еще. Я могу быть им полезен. Но они могут посчитать, что мне не стоит доверять. Я не принадлежу сам себе. Меня преследуют.

— Ты единственный, кто знает, где они. Я не имею об этом ни малейшего представления. Я же говорила тебе, что они не связались со мной, хотя у них есть мой номер телефона…

— Билли пытался тебя защитить. Не думай о нем слишком плохо. Ведь ты по-прежнему можешь с ним связаться. Я же сказал: тебе он доверяет.

Пол посмотрел ей в глаза и огляделся.

— Как? У тебя есть номер телефона?

— Нет, это вряд ли. Я имею в виду, через город. Лондонманты это умеют.

— Однажды я получила сообщение через город. — (Пол внимательно посмотрел на нее.) — От Билли.

— Точно? — тихо спросил он. — Получила? Что это было? Шум? Свет? Кирпичная азбука Брайля?

— Свет.

Услышав это, он быстро и не без приятности улыбнулся.

— Свет? Неужели? Да. Отлично, значит, свет. — Пол вышел из автомобиля, Мардж последовала за ним. — Значит, какая-то связь между вами уже есть. Это облегчает дело. — Он посмотрел в сторону мусорных баков, скрытых темнотой, затем указал — смотри, мол, — на лампочку под бетонным козырьком, одну из нескольких, которая вот-вот могла перегореть. — То, как она включается-выключается, ни о чем тебе не говорит?

— Да, — проговорила Мардж едва ли не шепотом. — Вот так все и началось.

Он опять мимолетно улыбнулся.

— Не обязательно знать, где Билли. Сейчас я понятия об этом не имею. Но у лондонмантов чуткий слух. Город им сообщит. Да, я знаю азбуку Морзе. Я много чего узнал за последние несколько лет. Много полезного. Ты мне доверяешь? — Он стоял на виду, немного разведя руки, показывая, что ничего при себе не имеет. — Я могу ему помочь. Мы можем помочь друг другу. Он хочет тебя повидать. Попроси его, например, приехать к тебе.

«Билли, — написала она, — это Мардж. Надо встретиться».

— Билли решит, что это ловушка, — сказала она.

Пол покачал головой.

— Кто знает. Он может сто раз все проверить, желая убедиться, что это ты. — На миг он комично изобразил святого. — А может и просто приехать, потому что беспокоится о тебе, — («Ой ли?» — подумала Мардж.) — Сообщи ему что-нибудь секретное, если хочешь, тогда станет понятно, что это ты.

Она написала второе имя Леона и адрес парковки, где они остановились. Пол перевел все это в точки и тире, заверив, что это будет ее сообщение, ее способ связаться со своим другом.

«Если Пол хочет убить меня, — подумала Мардж, — то это самый длинный и сложный способ». Она стояла на капоте, меж тем как ее жестяной спутник напевал: «Ты должна разбогатеть, чтоб, ла-ла, моею стать». Она выкрутила люминесцентную лампу настолько, чтобы контакт разорвался.

Пол говорил: «Тире, точка, точка, точка», — и так далее. Вкручивая-выкручивая лампочку, она переводила свет и тьму в сообщение, закодированное не очень мастерски, но, как она надеялась, достаточно разборчиво, чтобы город мог его передать. Она доверяла мегаполису свою информацию, словно огромному кирпично-бетонному телеграфному аппарату.

«Кто его знает, — подумала она, — ведь тогда сработало».

Дейн не позволил лондонмантам войти в разрушенные помещения церкви Кракена, куда он вернулся. Обе стороны не были уверены, что остаются союзниками. Вати, травмированный и почти лишенный сознания, не мог преодолеть все еще существовавшие барьеры. Пошли только Билли с Дейном. Но когда они спустились, то нашли и других: последние разрозненные кракенисты, объятые горем, вернулись в свой дом.

Их было примерно столько же, сколько на службе, свидетелем которой стал Билли. Но то была очередная субботняя проповедь, а это — последнее собрание. Сюда пришли все, кто обычно был слишком занят, испорчен светскостью, замотан повседневной жизнью, чтобы регулярно уделять внимание своей вере. Присутствовала пара мускулистых молодых людей, но большинство громил-охранников защищали церковь в час нападения и все полегли. В основном явились ничем не примечательные мужчины и женщины всех типов. Церкви приходил конец.

Они не особо присматривались к Билли, пусть он и был мрачным пророком, этаким бессмысленным святым Антонием огромного города. Их не интересовало ничего, кроме собственного горя. С Дейном кракенисты обращались как с тевтексом — патентованный аутсайдер, затем ренегат, теперь он казался главным авторитетом. Ни один из не высказал ему упрека, не назвал его отступником. Дейн прямо-таки светился от их почтительности.

— Гризамент собирается к нам, вы знаете об этом? — сказал Билли.

— Да.

— За кракеном.

— Да.

— Он найдет его.

— Да.

Они сели. Пришла пора напутствий.

— Дейн, ты и сам это чувствуешь. Это вот-вот случится, сегодня ночью или завтра, может быть, послезавтра. Все, что нам надо делать, — уберегать до той поры кракена. Пророчество должно стать недействительным.

— Мне все равно. И в любом случае, ты в это не веришь.

— Ты так не думаешь.

— Как именно я не думаю?

— Ни так, ни этак.

— Нет, думаю. И так, и этак. — Дейн набрал номер на телефоне, стоящем на рабочем столе, и передал трубку Билли. — Это голосовой почтовый ящик, — сказал он. — Мой.

— У вас семнадцать сообщений, — услышал Билли. — Первое сообщение. — После щелчка раздался голос тевтекса: — Хорошо. Я хочу знать, что ты вообще себе думаешь, а? Прочел твою записку. Я предоставил тебе, черт побери, определенную свободу действий, но похищение пророка — это ты перегнул.

Билли взглянул на Дейна. Тот взял трубку и, нажимая на кнопки, прокрутил запись вперед, почти до конца.

— Вот, — сказал Дейн.

— То, что ты сейчас вытворяешь, — снова услышал Билли резкий голос тевтекса, — это богохульство. Я дал тебе четкие указания. Я уже говорил: доставь его сюда. Сейчас не время для сомнений в вере. Мы можем положить конец этой проклятой мерзости.

— Что это? — спросил Билли, указав на трубку.

— Я агент.

— Ты же был отлучен…

— Давай продолжай. Ну же.

Кто бы стал доверять представителю твердолобых кракенистов, если речь идет о кракене? С другой стороны, изгой… Кто мог вызвать большее доверие?

Билли покачал головой.

— Господи боже! — воскликнул он. — Так это было спектаклем. Ты все время действовал по приказам тевтекса.

— Это не было спектаклем. Это было миссией. — Показное отступничество. — Если ты изгнанник, больше вероятности получить от людей помощь.

— Кто об этом знал?

— Только тевтекс.

— Значит, остальные верующие думали, что ты действительно… — сказал Билли и остановился. — Если вся твоя община считает, что ты отлучен, то разве это не так?

— Теперь им все равно.

— Но ты взял меня с собой. Ты… ты не должен был делать этого?

— Мне нужны были все сведения, которые я мог получить. А ты многое знал. И до сих пор знаешь. Это у тебя внутри, Билли. Ты никогда не считал себя пророком, но это так. Извини, приятель.

— А тевтекс говорил всем на том собрании, что не собирается охотиться на него…

«Глубоководная» пассивность была чисто напускной, но прихожан, верящих предстоятелю, легко было заставить поверить и в эту ложь. Только тевтекс и «изгнанный» знали истину и охотились за телом бога.

— Но… — медленно проговорил Билли, — ты нарушал приказы.

— Да. Я взял тебя с собой и не стал возвращать. А когда мы нашли кракена, то я не вернул им и его.

— Почему?

— Они хотели избавиться от него, Билли, как и полагается. И они были правы. Но знаешь, как от него избавляются? Всем об этом говорили. Это правда. Они бы сожгли его. Это святой способ. Выставлять кракена напоказ, как в том аквариуме… это кощунство. Так что я должен был вернуть его. Но тевтекс собирался его сжечь.

— А потом ты увидел то пророчество.

— Тевтекс собирался сжечь спрута. А с этого, как нам сказали, и начнется… Все это. А что, если это мы? — проговорил Дейн невероятно усталым голосом. — Что, если это моя церковь? Мы делаем правильные вещи, освобождая его, а в итоге приближаем… то, что надвигается?

Это не стало бы запланированным концом церкви Дейна, когда все извивы собираются во вспышку на поверхности гигантского глаза, когда над водой с ревом вырастает старший кракен, словно враждебный континент, и умирает, испустив из себя новую эпоху, как струю чернил. Это стало бы не благословенным концом света, но концом антиапокалипсическим, лишенным таинственности, огнем, пожирающим время. Катастрофой.

Тревога, страшная тревога. Дейн находился в ужасном положении: его церковь станет банановой кожурой вселенских масштабов, на которой поскользнется мир. В этом никто не виноват, но все вместе мы подожгли будущее. Боже, что нам делать?

— Но смотри, — сказал Дейн, поводя рукой вокруг себя. — Здесь никого не осталось, чтобы сжечь его сейчас, а светопреставление так и не отменено. Значит, конец случится совсем из-за другого. Я ошибался. Сделай я то, что мне велели, может, мы бы все спаслись.

Он сглотнул слюну.

— Ты не виноват.

— Думаешь? — спросил Дейн.

Билли не нашел, что ответить. Следовало бы, хорошо бы, можно бы. Они сидели в кабинете погибшего тевтекса и смотрели на поврежденные картины.

— Где лондонманты?

— Паникуют, — отозвался Билли. — Должно быть, Гризамент уже зашевелился и скоро найдет нас. Они думают, что надо просто охранять кракена, пока не минует эта ночь. Вот и весь план.

— Бред собачий, а не план.

— Знаю, — согласился Билли.

— Да. Сколько раз они собираются предсказывать наступление той самой ночи? Если Пол еще не сдался Тату, ждать осталось недолго. Или Госс и Сабби найдут его, или Гриз сожжет мир первым.

Где-то что-то капало. Дейн говорил в ритме падающих капель.

— Итак, — сказал Билли.

— Итак, мы сами сделаем эту ночь той самой ночью. Бежать и скрываться не будем. А перенесем войну на территорию Гризамента. Это из-за его плана все загорится, по какой угодно причине, хочет он этого или нет. Значит, избавляемся от него, а когда его не станет… — Дейн отряхнул с ладоней воображаемую пыль. — Проблема решится.

Билли поневоле улыбнулся.

— Мы даже не знаем, где он. У него и оружейники, и монстропасы, и черт его знает какая бумажно-чернильная магия, а что у нас? — сказал он, уже почти не ощущая абсурдности произносимого им. — Не пойми меня неправильно, я бы с радостью…

— Помнишь, как мы нашли тевтекса? Как по-твоему, почему он тянулся к алтарю?

В церкви собрались последние кракенисты — человек двадцать: старые и молодые женщины и мужчины, в самых разных одеждах. Кусочек Лондона, ослабевший от горя. Крошечная команда из вялых новобранцев отошедшей в прошлое веры, которые пережили собственную религию.

— Братья и сестры, — пробормотал Дейн. — Это последний отряд кракенистов, — сообщил он Билли. — Больше никто сюда не вернется.

Алтарь, конечно же, представлял собой массу резных присосков и переплетенных щупалец. Дейн нажал на несколько выступов в определенном порядке.

— Вот за чем тянулся тевтекс, — сказал он.

Рука тевтекса была вытянута вовсе не в прощальном жесте, не в попытке приблизиться к богу. Вставная секция алтаря развернулась. Дейн медленно отвел книзу металлическую пластину.

За ней было стекло. За стеклом что-то хранилось. Мощи кракена. Билли ахнул, пораженный зрелищем. Алтарь приходился ему по грудь. И почти весь был заполнен клювом.

Билли видел такие не раз: отчасти напоминавшие клюв попугая, искривленные — злобно и вызывающе. Но самый крупный из тех, что ему попадались, уместился бы в его ладонь, а этот принадлежал архитевтису — гигантскому десятиметровому спруту. Этот клюв простирался от пола до груди Билли и мог бы открыться достаточно широко, чтобы его проглотить. Если бы хитиновые края сомкнулись, они могли бы переломить ствол дерева.

— Он укусит меня, — мечтательно сказал Дейн. — Просто куснет. До крови.

— Что? Что, Дейн? Зачем?

— Остаемся только мы. Мы — последний оплот.

— Но зачем?..

— Чтобы мы могли напасть.

— Что? — спросил Билли; Дейн объяснил ему.

Защитники последнего рва — такое встречалось не впервые. Под холмом всегда спал какой-нибудь король. Пражский Голем — хотя это плохой пример, — проспав самым позорным образом, не услышал, как его призывали. Любой культ из всех, существовавших в Лондоне, надеялся на свои собственные заготовки, на своих тайных духов, своих спящих паладинов, готовых вмешаться, когда стрелки часов подойдут к двенадцати. У кракенистов имелись свои берсерки. Но все добровольцы, избранные для выполнения последнего священного долга, погибли прежде, чем тевтекс смог их обратить. Поэтому последний корпус кракенистов следовало сформировать из служек, церковных функционеров, уборщиков и рядовых прихожан.

Что есть сущность спрута, как не инакость, непостижимость? Зачем такому божеству понимать тех, кто печется о его славе? Зачем ему что-либо предлагать? Что-либо вообще?

Кракены не стремились никого вознаградить, и, как говорили верующие, это отличало их, среди прочего, от алчной авраамической триады: жить — богу служить, «я возьму тебя в рай, если будешь мне поклоняться». Но все равно, кракен дарует им такое преображение, благодаря случайному сочетанию благоговения, токсинов и веры. Жить — осьминогу служить.

— Двадцать бойцов, укушенных кракеном: не так уж мало. Теперь все зависит от нас. Мы должны сделать так, чтобы эта ночь настала, и управлять ею, — сказал Дейн. — И мы не одиноки, правда? Есть еще лондонманты и лондонские антитела. Они будут трусить и стонать, но все же. Раз мы приступаем к делу, у них есть два варианта: присоединиться или попытаться сбежать. Удачи им в этом. Плюнь на Фитча и поговори с Саирой. Она все устроит.

— Зачем ты хочешь, чтобы я… — Билли запнулся. — Ты и впрямь думаешь, что можешь бросить вызов Гризаменту?

— Давай устроим последний крестовый походик, а?

— Думаешь, мы сможем победить? Думаешь, ты его одолеешь?

— Рискнем, — сказал Дейн.

Билли уже знал о таких раскладах, знал, какие тут действуют правила. Он колебался — но, судя по тому, что он знал, уклониться не было шанса.

— Это… оно ведь убьет вас, верно? — сказал Билли тихо, указывая на клюв.

Дейн пожал плечами. Несколько секунд оба молчали.

— Его укус нас изменит, — ответил наконец Дейн. — Я не знаю. Мы не должны были становиться носителями такой силы. Хотя это славный путь.

Билли попытался найти нужные слова.

— Дейн, — сказал он, глядя на невозможно огромные челюсти. — Я прошу тебя не делать этого.

— Билли.

— Серьезно, тебе нельзя… Тебе надо…

Дейн был охвачен безумным рвением. Если не считать совершенных им невероятных поступков вместе с их причинами, он вел себя довольно обычно. Типично английское благочестие. Было странно открывать в нем это — как странно было бы узнать о вежливых, строго одетых прихожанах любой деревенской церкви, что они тоже готовы умереть за свою веру.

— Подожди, — сказал Билли. — А что, если у тебя не получится? Если не получится, падет наша последняя линия обороны!

— Билли, Билли, Билли… — Дейна не беспокоило, выживет ли мир. — Завтра ночью, Билли. Я знаю, где Гризамент.

— Откуда?

— В городе не так много старых чернильных заводов, приятель. Я послал Вати на разведку, когда он в последний раз очнулся. Там почти везде есть статуи.

— Они ведь не настолько глупы, чтобы оставить статуи там?..

— Да, но фигур по городу довольно много. Поэтому те места, где их нет, куда Вати не может проникнуть, тоже дают ценную информацию. Значит, кто-то прилагает усилия для их охраны. Я знаю, где Гризамент, и, черт побери, он не будет ждать. Завтра, Билли.

Когда они поднялись, наверху ждала Саира.

— Наконец-то, — сказала она.

Женщина нервничала, оглядывалась и вздрагивала. С ней был молодой лондонмант. Полиция когда-нибудь да приедет, хотя у нее хватало сейчас других забот: набег на кракенистский храм был не самым важным событием.

— Билли, — продолжила она, — тебе пришло сообщение.

— Что ты сказала?

— Оно пришло через город. Бэкс его услышал. Оно от твоей подружки, от Мардж.

— От Мардж? Что ты говоришь? От Мардж?

— Она связалась с нами. Так же, как ты связывался с ней. Через город.

Билли вспомнил о том странном случае, когда лондонманты выступили посредниками: он прошептал сообщение для Мардж во тьму почтового ящика. С тех пор он об этом почти не думал. На мгновение Билли устыдился, что принял это за некое терапевтическое представление, за средство его успокоить. Может, без этого не обошлось — но неужто он оказался настолько ограниченным и недалеким, что усомнился в передаче сообщения? А если Мардж получила послание, то почему непременно должна была послушаться Билли и держаться в стороне?

Он почувствовал что-то вроде головокружения, подумав обо всем, что Мардж должна была сделать, сколько ей пришлось пережить и увидеть, до какого состояния пришлось дойти, чтобы отправить ему послание таким странным образом. И притом без помощи Дейна. И после смерти любимого. Обстоятельства которой — желание узнать о них — и привели Мардж сюда. Послание Билли заставило ее пуститься в путь. Он закрыл глаза.

— Я хотел, чтобы она держалась от этого подальше, — сказал Билли не вполне искренне; он молча просил прощения у Мардж — та подвергалась опасности еще большей, чем он. — Господи, что с ней? Что она сказала?

— Сообщает, что ей надо с вами встретиться, — сказал человек по имени Бэкс. — Она на автостоянке в Хокстоне. Вместе с Тату.

— Что? — сказал Билли.

Дейн от неожиданности издал горловой звук.

— Ну, не совсем так, — уточнила Саира. — С Полом. У него есть предложение.

Билли и Дейн переглянулись.

— Что, черт возьми, она делает? — сказал Билли. — Как она на него вышла?

— Для начала: ты уверен, что она не ведьма? — спросил Дейн.

— Я ни в чем не уверен, — проворчал Билли. — Но я не… не пойму как, не думаю, чтобы она…

— Тогда ее прикончат, — заявил Дейн.

— Она… Черт! — воскликнул Билли.

— Если это действительно она, — сказал Дейн.

— Она просила передать вам слово «Гидеон», — сказала Саира.

— Это она. — Билли покачал головой и закрыл глаза. — Но почему она с Полом? Где Вати?

— Я здесь, Билли, — послышался измученный голос.

Вати пребывал в лежавшей на подоконнике фигурке рыбака, сделанной ребенком какого-то прихожанина из туалетной бумаги и ваты. Он взирал на Билли глазами-пенсами.

— Вати, ты это слышал? Сможешь туда попасть? — Билли старался говорить мягко, но настойчиво. — Нам надо узнать, вправду ли это она. Она может не иметь понятия, во что влезла. А это имя… либо она сама передала сообщение, либо другой человек, который вытянул имя из нее.

— Что он делает? — спросил Дейн. — Зачем Пол — или Тату — привлекает к себе внимание? Он же наверняка знает, что его все разыскивают, от Гриза до Госса и Сабби.

— Чего-то хочет. Мардж ведь сказала, — ответил Билли. — Пол может приставить нож к ее горлу, надо быть готовыми к этому. Он не станет вести переговоры безоружным. Может, она его заложница. Может, он взял ее в заложники, а она этого даже не понимает.

Он переглянулся с Дейном.

— Пол, когда уходил, не выглядел способным на многое, — заметила Саира.

— Вати, ты можешь до нее добраться? — спросил Билли.

— Там может не оказаться никаких фигурок, — возразил тот.

— В ее машине есть кукла. И она носит распятие, — сказал Билли; наступило молчание.

— Вати, — обратился к нему Дейн. — Прислушайся к себе. Какой-то ты нелюбезный.

— Я посмотрю, — пообещал Вати и исчез, поплелся из фигуры в фигуру через весь Лондон.

Фитч сказал, что им надо скрыться. Испытывая головокружение от собственной ереси, один из лондонмантов предложил покинуть город:

— Давайте просто уедем! На север! В Шотландию или еще куда-нибудь!

Но не было никакой уверенности, что, например, Фитч, так сильно зависящий от Лондона, сможет просуществовать достаточно долго за его пределами. Билли представил, как он сам становится опытным водителем неуклюжего трейлера и везет законсервированного спрута через сырые равнины Англии к шотландским холмам.

— Гриз найдет нас за десять секунд.

Это было правдой. В городе их везде скрывали углы зданий, даже если это была и ловушка. Город изгибался в достаточной мере для того, чтобы лондонманты оставались вне поля зрения. Естественный рефлекс.

Если же они уедут, то будут как обнаженные. Гигантский спрут в грузовике, мчащемся на север между живыми изгородями. Да все экстрасенсы в радиусе десяти миль мигом их учуют!

— Мы поступим, — начал Билли, — так, как предлагает Дейн. — Он не смотрел на товарища. — Он твердо настаивает на своем. Значит, можно больше не гадать, последняя ли это ночь: мы будем точно знать, что она последняя. И Дейн все равно собирается так поступить, что бы ни делали остальные.

Саира принадлежала к его партии — к партии сторонников войны. Билли мог бы поклясться, что она испытывает страх, но все же они заполучили голос женщины. Кризис заставил лондонмантов стать демократичнее. Билли улыбнулся Саире. Та сглотнула слюну и улыбнулась в ответ.

Глава 71

В салоне машины валялось множество оберток. Мардж и Пол ерзали на сиденьях. Они сидели в автомобиле уже много часов. Мардж заряжала айпод, стараясь стоически переносить усиливающиеся вопли своего защитного устройства.

— Что ты слушаешь? — спросил наконец Пол. Это давно его занимало.

Мардж не ответила. Оба ели какую-то калорийную гадость, нагибаясь ниже уровня окна всякий раз, когда думали, что кто-то приближается. Пол потерся спиной о спинку сиденья, будто его кусали насекомые.

— Расскажешь еще о себе? — спросила Мардж. Может быть, успокоившись, он будет говорить более внятно?

— Я впутался во все это много лет назад.

И больше ничего.

Прошел еще час. Мардж казалось, что она живет на парковке целую вечность. Эмоций и сюрпризов здесь, видно, ждать не приходилось. Оставалось только сидеть.

Однако нельзя было сказать, что вокруг стоит тишина. Все здания шепчутся. В этом что-то капало, шелестел мусор под ветром, шипели бетонные испарения. Наконец, спустя много времени, донеслось новое, еле слышное дыхание — из пупсика, висевшего над приборной панелью. Мардж убавила звук в айподе.

— Пол, — проговорила фигурка тонким человеческим голоском. — А вы, должно быть, Мардж.

— Вати. Мардж, это Вати, — подбирая слова, сказал Пол. Он подал голос впервые за долгое время; Мардж промолчала, глядя на куклу в ожидании. — Где все остальные?

— Что ты предлагаешь, Пол? — спросила кукла. — Что происходит? Ты хочешь вернуться?

— Погоди, — сказала Мардж фигурке. — Ты… ты с Билли? Где он?

— Билли не может прийти, — ответил пупс. — Там сейчас много всякого. — Он издал грустный смешок. — Кстати, Мардж, он передает вам привет. Очень переживает за вас. Не ожидал, что вы пришлете весточку. Он, э-э, обеспокоен… вашим спутником. Вряд ли вы знаете о нем все, что может быть полезным. Пол, что ты хочешь нам сообщить?

— Вати, понимаешь, понимаешь ли, вот теперь, когда ты здесь, я даже не знаю, с чего начать, — сказал Пол. — Мне так много надо сказать, я даже не… знаешь, у меня есть план. — Он говорил быстро, глотая слова; Мардж уставилась на него, настолько это выглядело неожиданным. — Чего я хочу? Вати, мне кажется, я хочу, чтобы ты скорее привел, да, привел сюда Билли. Чтобы ты… — Пол сделал паузу. — Ты знаешь, что случилось, Вати. Что замышляли лондонманты? Они готовы были меня убить. Ты об этом знаешь? Ты считаешь, что это нормально?

— Мы не знаем об их планах наверняка, Пол. Но куда же мы теперь двинемся? Чего ты хочешь?

— Они…

— Где частички Гризамента? Они ведь были в чашке, верно? — Пол сморщился и махнул рукой: мол, он нигде, он ничто. — Так куда мы теперь направимся?

— Я никуда не двинусь, Вати, — настойчиво сказал Пол. — Это ты должен туда отправиться. И привести Билли, Дейна и лондонмантов.

— Я здесь, чтобы выслушать тебя.

Только теперь, когда Мардж услышала эту странную беседу сквозь бесконечный рокот музыки в наушниках, грудь ей сдавило внезапное подозрение, что здесь ведутся переговоры о заложнице — о ней.

— Ступай, Вати, — велел Пол. — Поторопись.

— Нет, не уходи, — сказал новый голос. — Не сейчас, правда не надо. — Мардж узнала этот голос; к ним приближались два человека, то показываясь в свете фар, то пропадая в темноте. Мужчина и мальчик. — Наконец-то мы в полном составе и можем решить все вопросы раз и навсегда. Сегодня ведь намечается классная вечеринка, на которую придут все без исключения.

Госс и Сабби.

О великий Боже, всемогущий и всемилостивый!

Записной остряк и его мальчик с пустым лицом. Они вышли из черноты в плащах, забрызганных кровью и грязью, приблизились наглой походкой. Через каждые несколько вздохов Госс, у которого не было сигареты, выпускал дым.

Мардж тихонько вскрикнула и потянулась к ключам, но те исчезли. Она всхлипнула. Дыхание перехватило. Она так резко прибавила громкость айпода, что уши заныли от глупой песенки TLC «No Scrubs». Один наушник выпал. Мардж скребла ногтями по полу в поисках ключей.

— Беги, — шепнул ей Вати из крошечной вычурной фигурки. — Я позову на помощь.

Он тут же исчез — Мардж почувствовала, что его не стало. Хотя Вати говорил очень тихо, Госс сказал, жестко и нервно приближаясь из ниоткуда:

— Вправду, что ли, позовешь, дружочек? Ой сомневаюсь.

Подняв руку, Госс протянул что-то вроде каменной рукоятки. Глиняная фигурка, сильно пострадавшая за многие тысячелетия.

— Привет, боссоносец, — обратился он к Полу. — На твоей персоне имеется кое-что мое. Даже так: у тебя есть нечто, чему я служу. Ищешь помощи, не так ли? Поджидаешь кавалерию на утесе? Окружай, Сабби, сынок.

Мардж попыталась убежать, но прямо на нее уставился Сабби. В одном ухе звучало: «Нет и нет лохам, лохам, лохам». Она вскрикнула и отпрянула от мальчика. У другой дверцы стоял Госс.

— Привет, босс! — крикнул он, перегнулся через Пола и схватил айпод с коленей Мардж.

Та застонала, руки дернулись, чтобы удержать плеер, но ничто не могло помешать Госсу, и бежать было совершенно немыслимо, хотя дрожащий голос все звучал, затихая, из наушников. Госс не глядя отшвырнул айпод прочь. Тот пулей преодолел невозможно большое расстояние, пролетев через всю бетонную полость, и разбился вдребезги, уже невидимый.

— Как вы там, босс? — крикнул Госс в сторону Пола. — Что скажете? У старины Вати была минутка?

Он посмотрел на запястье, будто носил часы, и вытянул руку, в которой держал древнюю глиняную статуэтку.

(Вати перемещался так быстро, как только мог, маленький бестелесный калека несся, хромая, — бегущая стремглав трехногая собака. Скорее, скорее! Через керамический бюст, генерала на лошади, пластмассовых пилотов в турагентстве, кукол, горгулий, марионеток, на несколько миль назад, туда, где ждали остатки кракенистов и лондонманты; он переместил измученного себя в куклу, лежавшую в кармане одного из них, задыхаясь и крича: «Госс и Сабби! Они здесь, они схватили Пола и Мардж, они собираются…» А потом его товарищи с ужасом увидели, как из пластмассового человечка Вати внезапно и резко унесся от них, увлекаемый неодолимой силой, когда) Госс дернул древнюю фигурку — так, словно потянул удочку, запустил двигатель или начал высасывать грязь из стока. Напор, удушье, шлепок души о камень, и Вати вернулся, загнанный в предмет, который Госс держал в руках.

— Вот это да! Чуть не вернул вместе с тобой и твою куколку! — сказал Госс. — Напомнить, что это за старье? — Он покачал статуэткой, почти бесформенной из-за времени: можно было все еще угадать плечи и голову в виде пенька. Вмятина в глине напоминала рот, из которого бессловесно кричал Вати. — Вспоминаешь эту старенькую вещицу, Вати, мой мальчик? А знаешь, сколько чертовых лет нам пришлось преодолеть, чтобы найти эту маленькую безделушку, все время бредя среди песков? Как тебе мой загар?

Ушебти. Ну конечно. Первое тело, из которого появился Вати. Украдено из музея или из могилы. Вати кричал, Вати тянулся, вырываясь из сетей, которые удерживали его душу в этом рабском теле, — но сети не отпускали. Может быть, если бы он переориентировался и имел хотя бы несколько минут, чтобы собраться и вложить всю свою классовую ненависть в повстанческую магию большей мощности, то смог бы вывернуться и освободиться.

— Удача на нашей стороне, Вати, старина, — сказал Госс, меж тем как тот ревел тоненьким каменным голосом. Госс держал его вниз головой. — Ты достаточно набедокурил. Давай-ка запеленаем тебя. Пора баиньки.

Он опустился на колени. Вати все кричал и кричал. Госс поднял ушебти и хряснул им о бетонный пол, обратив в песок и в пыль.

Голос Вати оборвался.

На парковке стало на одного меньше. По всему Лондону члены побежденного Союза магических помощников, чем бы они ни занимались, застыли, ахнули, посмотрели вверх и завыли.

Госс раскидал ногами прах, оставшийся от ушебти, и подмигнул Сабби.

— Вот так-то, Пол, — сказал он и присел у пассажирской двери. — Здравствуй и ты, девочка! Много времени ушло. Мы здесь давно уже ждем, думаем, кого ты позовешь. Вот. Такое дело. По-твоему, мы не слышим сообщений, посылаемых через Лондон? По-твоему, ты можешь разговаривать с приятелем так, что мы не узнаем? Бла-бла-бла лампочкой. — Он покачал головой. — Ну ладно, юный сквайр, мне очень, очень надо поболтать со своим боссом. Так. Вылезай из машины. Снимай куртку и рубашку. Размотай тряпки, чтобы он мог говорить. Дай мне перемолвиться с ним словечком. Хорошо? А то все стало как-то сложно.

Тихонько всхлипывая от страха, Мардж стиснула зубы и попыталась протиснуться мимо Сабби. Но тот оказался гораздо сильнее, чем выглядел, и оттолкнул ее назад. Пол открыл свою дверцу и выставил ногу наружу. Мардж, стараясь ему помешать, схватила его и попробовала закрыть дверь.

— Отойди-ка на секунду, Госс, — велел Пол, голос его звучал совершенно спокойно; Госс повиновался. Пол снял куртку. — Позволь мне спросить тебя кое о чем. Присмотри за ней, Сабби! Держи ее в машине. — Он стал снимать рубашку. — Подумай вот о чем. Как ты считаешь, мог я жить с вашим боссом черт знает сколько лет и не знать, что вы можете услышать, а чего не можете? Мог я не знать, что сообщение, посланное через Саутуорк, попадет к лондонмантам, а Хокстон меня обязательно предаст? Почему я послал им сообщение отсюда? Я знал, что его получите и вы.

Без рубашки, на холоде, Пол покрылся гусиной кожей. Он был обмотан упаковочной лентой, словно поясом цвета дерьма. Позади него раздался тихий звук. Пол вынул из кармана ключи от автомобиля Мардж, бросил их в темноту, взглянул на Госса, а затем на Сабби.

— Я хотел, чтобы вы получили сообщение и я смог бы передать ее вам.

Внутри у Мардж все оборвалось. Она съежилась, чтобы хоть немного увеличить расстояние между ними.

— Я надеялся, что смогу доставить сюда и других, вроде того. И они все еще могут появиться, особенно если Вати успел им что-то сказать, прежде чем ты… — Пол стал разматывать ленту. — И тогда они твои.

Мардж переползла через рычаг переключения передач и выбралась из машины через открытую пассажирскую дверь. Двое мужчин и мальчик смотрели на нее — кажется, с мягким интересом. Она спотыкалась и еле передвигала ноги.

— Что все это значит, Пол? — спросил Госс, явно заинтригованный. — Когда я смогу наконец поговорить с боссом? Давай уже, сматывай с себя все.

— Да. Через секунду. Но я хотел, чтобы вы услышали это и чтобы он тоже услышал. От меня. Слышишь? — крикнул Пол собственной коже. — Знайте, вы оба: я хочу предложить сделку. Я не глуп, я знал, что ты меня найдешь. Итак, не надо больше держать меня под замком, как зверюшку в зоопарке. Мы работаем вместе. Теперь будет так. А это я предлагаю в знак доброй воли. — Он указал на Мардж. — Я знаю, вам нужен Билли. Вот приманка для Билли.

Мардж ползла. Воздух, казалось, застревает у нее в горле.

— Мне очень жаль, — сообщил ей Пол. — Но ты не представляешь, на что это было похоже. У меня нет выхода.

Он достал из кармана ножницы и сорвал с себя панцирь из пластика и клея. Кожа его была красной.

— До вас все дошло? — спросил он. — У вас еще есть время, чтобы исправить положение. Гризамент затеял войну, у него был какой-то безумный план. Но я могу сказать, где спрут. По рукам?

Пол повернулся спиной к Мардж. От ужаса она даже не удивилась, увидев, как зловещая татуировка, задрав брови, смотрит на нее со спины Пола.

— Может быть, — сказал Тату.

Пол снова повернулся к Мардж лицом. Госс и Сабби уставились на него, причем Госс — восхищенно. Мардж ползла на четвереньках по полу парковки, через прах Вати, так быстро, как могла, еле дыша, сотрясаясь от ударов собственного сердца.

— Эй, повернись, я хочу видеть, — раздался голос Тату.

— Не говори со мной так, — сказал Пол. — Мы теперь партнеры. Смотри. — Он выждал еще секунду. — Она хочет сбежать.

Он ткнул пальцем в сторону Мардж и глянул на Госса, который прищелкнул языком и пошел вокруг автомобиля вслед за женщиной.

— Куда это ты, курочка? — усмехнулся Госс.

Ей удалось встать и побежать, но через несколько метров он оказался рядом и схватил ее за волосы. Мардж издала звук, который раньше и представить себе не могла бы. Госс потащил ее назад. Пол и Сабби наблюдали за ним, стоя с другой стороны машины.

— Что происходит? Повернись, — блеял голос со спины Пола.

— Госс! Я разузнал на досуге еще кое-что, — окликнул его Пол, подняв ножницы. — Я разузнал, что это такое. — Он потрепал Сабби по щеке. — Разузнал, где ты хранишь свое сердце.

В мгновение ока все изменилось. Мардж увидела Госса вдалеке перед собой, прежде чем поняла, что тот ее отпустил. Она видела, как Госс мчался с необычайным ошеломлением на лице. От этого зрелища можно было бы вздрогнуть и зарыдать, если бы Мардж не застыла в том миге, когда раскалывается время. Но с какой бы скоростью Госс ни передвигался, он был слишком далеко и не мог помешать встрече Сабби с ножницами, даже с учетом тех секунд, что Пол растранжирил на насмешки.

Пол вонзил сдвоенное лезвие в шею Сабби. Быстрые повторяющиеся удары. Хлынула кровь. На бессмысленном лице мальчика не шевельнулся ни единый мускул — лишь расширились глаза. Пол наносил удары изо всех сил. На него летели брызги крови — очень темной. Сабби упал на колени с недоуменным видом.

— Что? Что? Что происходит? — капризно, как ребенок, спрашивал Тату.

Госс завизжал, закричал, взвыл, взвился в прыжке — и рухнул. Ножницы, воткнутые в шею Сабби, вибрировали. Пол содрогнулся. Госс растянулся на капоте автомобиля, его рвало кровью. Кровь эта была гораздо светлее, чем у Сабби.

— Нет, нет, нет, нет, — скулил он и барабанил каблуками, уставившись с негодованием на тело умирающего мальчика.

— Так ты думал, — сказал Пол под непрестанный речитатив Тату: «Что? Что происходит? Что такое?», — думал, я буду работать с вами?

Он вытащил ножницы из шеи Сабби и снова воткнул. Мальчик глянул направо, налево — и закрыл глаза. Госс вопил, булькал, брыкался, испускал дым, не мог стоять на ногах, продолжал вопить.

— Думал, я подпущу вас ко мне? — сказал ему Пол. — Думал, я стану с вами сотрудничать? Думал, я разрешу тебе исполнять волю этого грязного извращенца, злобного мудака, что торчит у меня на спине? Думал, я тебя не убью? — Пол плюнул на умирающего Госса и на землю перед ним. — Обзавелся этой мясной корзиной, чтобы хранить в ней свой движок, и решил, что это меня остановит? Госс, хватит уже, не шуми. Тебе пора в ад. И прихвати с собой своего шкета, своего долбаного пустого жизненосца.

Сабби был недвижим. Кровь вытекала из него все медленнее. Госс хрипел, булькал и смотрел так, будто пытался поквитаться с помощью некоего прощального проклятия, но так как Сабби умер, не открывая глаз, то он умер тоже. Последний его вздох обошелся без дыма.

И что бы еще ни происходило —

во всех временах и местах —

незапамятное и многое —

нескончаемое —

вздымающееся —

явственно ощущалось —

и все запуганные, устрашенные жители Лондона на протяжении метамомента с 1065 по 2006 год, каждый в своем собственном мгновении, спутанном с другими, в каждой из ужасных ситуаций, в каждой из каморок, где им зажимали в тисках пальцы, подвешивали их вниз головой, унижали, лишали имени, хулили, избивали, подвергали издевательствам, на мгновение, на одно только мгновение, которое не спасет их, но которое сможет хотя бы послужить крошечным утешением, почувствовали себя лучше — ощутили радость.

Пол смотрел, как отходит Госс.

— Что такое? Что такое? Что? Что? — повторял Тату.

Пол не обращал на него внимания. Мардж тоже.

Она застыла, держась за голову там, где Госс чуть не вырвал ей волосы. Когда Сабби умер — как будто он был живым, как будто был чем-то, кроме футляра с лицом, — то он развалился, рассыпался на отвратительные обломки. А затем и они растаяли, и осталось только сердце, остановившееся человеческое сердце, слишком большое для груди Сабби.

Госс не раскрошился. Госс лежал там же, где упал, и был похож на обыкновенного мертвеца.

— Прости, — сказал наконец Пол, обращаясь к Мардж. — Нужно было, чтобы он мне поверил. Иначе он ни за что не оставил бы Сабби одного.

Они смотрели друг на друга. Тату кричал, вынужденный смотреть в темноту парковки, где ничего не происходило.

— Что ты сделал? — спросил Тату.

— Я знал, что они найдут меня, — продолжил Пол, игнорируя его. — Я никогда не справился бы с ним. Это единственное, что мне удалось придумать. Я знал, что они подслушают наше сообщение, если мы пошлем его отсюда. И мне нужно было, чтобы они подслушали и пришли. Не поможешь ли мне прикрыть его? Его, Тату. — Он поднял руки. — Не думал, что так получится с Вати. Мне очень жаль. Мне казалось, что Госс и Сабби доберутся сюда первыми. Так оно и вышло, но я не предполагал, что они спрячутся и будут ждать. Я пытался уговорить его уйти.

— Я не понимаю, — сказала Мардж. — Ничего.

— Да. Извини. Давай я расскажу тебе все, что сумею.

Глава 72

Оба они знали, причем Пол — явно, а Мардж — благодаря приобретаемым инстинктам, что дело вряд ли подошло к концу, коль скоро Лондон продолжает вертеться. Для них, правда, эта казнь стала настоящим окончанием эпохи. Они уселись прямо там, где у них подкосились ноги, и немного поговорили, но больше просто сидели и дышали воздухом, в котором не ощущалось Госса и Сабби. Пол поддал ногой сердце Госса, и оно куда-то укатилось.

Когда Госс умер, свет в гараже дважды мигнул, а затем опять — гип-гип-ура! — радостно вспыхнул. Цвета изменились, тени задвигались, как будто эмиссары различных сил — светлых и темных, чистых и нечистых — явились, чтобы проверить распространяющиеся слухи. Прибыли несколько призраков, которых Мардж не видела, но ощущала как перемещения печального тепла. Со счастливым повизгиванием мимо нее пронеслось что-то свинообразное. Вскоре после этого послышался шум автомобиля. Полицейская машина примчалась без сирены, но с мигалкой и скатилась по пандусу прямо к ним. Из нее вылезли три офицера, вооруженные до зубов: с дубинками наготове, с перцовыми баллончиками и электрошокерами, — все глядели с ужасом. Чуть позже из машины, энергично и элегантно, выскочила — волосы и одежда в беспорядке, из одного угла рта идет дым, из другого, дрожа, свисает сигарета, глаза сужены, голова слегка повернута — великолепная, как Боудикка[87], Коллингсвуд.

Она посмотрела на Пола, вытащила одну руку из кармана и сняла с пояса свой тазер, затем посмотрела на Мардж, подняла одну бровь и кивнула, давая понять, что узнала ее. Пощелкав языком, она свистнула и погладила воздух, как голову поросенка.

— Мать-перемать, чтоб тебе… — прошептала Коллингсвуд, причмокнув губами, и выдала в высшей степени приятную улыбку. — Это правда. У вас и впрямь получилось. Чтоб мне!.. Наконец-то. Ну… ни… хрена себе! Нынче вечером можно будет сообщить парочку хороших новостей.

— Я же говорила, со мной много чего происходит, — сказала Мардж.

— Поглядите-ка. Ударьте меня по рукам, если это ложный вызов. А вот и ты, — обратилась она к Полу. — Ну, я не тебя, а тебя имею в виду. Черт, я не знаю, в чем сегодня фишка, но нужно делать то, что можешь, верно? Так что двигайтесь.

Коллингсвуд знаком велела им подняться. Оба повиновались.

— Что это значит? — спросила Мардж: мягко, без возмущения, но с любопытством.

— Дай мне минутку, и я предъявлю тебе целую кучу обвинений, — сказала Коллингсвуд. — В общем, суть в том, что ты пойдешь со мной. С тем же успехом можно говорить о спасении. Ты тоже. — Она посмотрела на Пола; тот стоял довольно смирно и посматривал по сторонам, словно его окружало что-то невидимое. — Я не хочу никаких проблем. Ни от тебя, ни от, сама понимаешь, твоего пассажира. Ради бога, ты же хочешь выбраться изо всей этой херни?

Да, подумала Мардж. Действительно. Коллингсвуд кивнула ей, поняв ответ.

— Ну, тогда пошли, чертова ты наша звездочка.

Пол ссутулился и тоже пошел к машине, затем вдруг рванулся к выходу — мимо Коллингсвуд и ее неуклюжих коллег, толкнув ее по пути. Та покачнулась и выронила сигарету.

— Эй, не балуй, — крикнула она. — Шокера захотел, сволочь?

Один полицейский промахнулся, но от другого Пол получил в спину, прямо в татуировку, две иглы из тазера. Он вскрикнул и упал, спазматически содрогаясь.

— Прекратите! Не надо! — закричала Мардж. — Разве вы не знаете, кто он такой, не знаете, что он?.. Он не может больше сидеть взаперти, потому что…

— Бу-у-у, — сказала Коллингсвуд. — Разве похоже, что меня это волнует?

Она стояла над Полом, а тот напрягался, чтобы сделать вдох. Все-таки, судя по выражению лица, ее это немного волновало. На лице ее читалось… нет, не сожаление, а, скорее, раздражение из-за какой-то мелкой проблемы, как если бы закончилась бумага в ксероксе.

— Никто, мать твою, не собирался тебе въезжать, — сказала она Полу. — Прекратишь ты или нет? — (Казалось, что в каком-то измерении, достаточно близком, чтобы Мардж могла слышать, раздался визг свиньи, который затем ослаб.) — Вот, напугал моего Весельчака. Отведите его в машину, — крикнула она своим подчиненным. — Если Лондон уцелеет, утром разберемся, что с ним делать.

Копы, неповоротливые, как валуны, потащили стонущего Пола к машине. Мардж подумала, что она может убежать, но тут же поняла, что не хочет, и пошла за ними, как ей и было велено.

Это задержание — приглашение? — вдруг показалось ей таким заманчивым. После всего, что она вынесла и пережила, с чем столкнулась, ее ждали «обезьянник» и полицейский чай. А бегает пускай кто-нибудь другой. «Как же, — подумала Мардж, усаживаясь на заднее сиденье и подставляя плечо под бессильно свисающую голову Пола, — чертовски я устала».

— Так. Ты и ты, вы пойдете домой ножками, — говорила Коллингсвуд своим подручным. — Все не влезут. Я не ожидала ареста. Но раз Бэз не промахнулся, значит, со мной едет он. — Двое других заворчали. — Мать вашу, вы, пара кляч. Посмотрите на это с другой стороны: к утру вы оба выгорите из истории, так что не берите в голову, а? — Она уселась. — Бэз, дуй в участок. Разместим наших подопечных, а потом посмотрим, что еще делается.

«Нет, до чего же, — подумала Мардж, — я устала». Пол поднял голову и открыл рот, но увидел в зеркале, как Коллингсвуд грозит ему пальцем, и ничего не сказал. Мардж жалела, что ему не удалось сбежать.

— Где Вати? — крикнул Дейн. — Что с ним случилось?

— Мардж была… — сказал Билли. — Ты же слышал, что сказал Вати как раз перед тем… — У него иссякли слова, он покачал головой и закрыл глаза. Мертв или по меньшей мере взят в заложники.

— Вати! — кричал и бушевал Дейн. — Опять! Еще один! Кракен!

Незадолго до этого они, едва ли не презрительно, уклонились, не замедляя шага, от полицейской ленты, а теперь снова находились в храме Кракена. Последние кракенисты, как послушные дети, выстроились в очередь у огромного клюва.

Лондонманты сидели в грузовике, петлявшем по пригородам неподалеку от этого места. Фитч и несколько последних его сторонников оказались в странном положении. Не одобряя этой военной стратегии, они, однако, зависели теперь от ее успеха. Им, проигравшим в споре, оставалось только помогать тем, кто победил. Такова уж ответственность кризисного кабинета. Они будут доставлять лондонмантов, готовых сражаться, на поле боя.

Кракенисты располагали только легендами насчет того, что с ними станет, когда они, преобразившись у алтаря, отправятся на эту войну, вновь собранные в армию — в жалкий отряд. Автомобили были готовы к приему испытывающих священную боль, тех, кому предстояло быть укушенными. Кракенисты прощались друг с другом. Как после этих объятий поедут они через весь Лондон к старой чернильной фабрике? В неловком молчании? Слушая радио?

Клюв держали несколько самых сильных парней, подпирая его с каждой из сторон. Они громко молились.

— Здесь все? — спросил Билли.

Дейн кивнул. Мало кого из последних прихожан пришлось долго уговаривать. Билли посмотрел на Дейна.

— Ты тоже собираешься, — сказал Билли.

— Да.

— Дейн… — Билли покачал головой и закрыл глаза. — Пожалуйста… Как убедить тебя не делать этого?

— Никак. Все готово? — спросил Дейн. Фанатик. — Тогда начнем.

Глава 73

Билли наблюдал последнюю в истории мессу кракенистов, сидя в конце зала, видел слезы, слышал благословения. Дейн неуверенно, но усердно вторил литургиям, в которых долгое время не принимал участия. Паства, лишенная пастыря, управлялась с собой самостоятельно. Билли ерзал на скамье и ощупывал фазер у себя в кармане.

Паства пропела гимны торпедообразным, многоруким богам. Наконец Дейн сказал:

— Что ж, пора приступать.

Некоторые из добровольцев пытались улыбаться, выстраиваясь в очередь. Один за другим они клали свои руки в определенное место на челюсти кракена. Специально отобранные люди, орудуя огромными челюстями, как шарниром, очень осторожно разрезали им кожу. Пару раз раны оказывались тяжелее, чем предполагалось, заставляя верующих кричать. Но большинство укусов были точны — рассекалась лишь кожа, и крови проливалось немного.

Билли ожидал более драматичного зрелища. Укушенные выглядели неуклюжими и крупными и, казалось, полностью заполняли пещерообразный зал. Они обнимались и пожимали друг другу окровавленные руки. Дейн последним вложил свою руку между челюстями, и его единоверцы сомкнули их. Билли никак на это не отреагировал.

План был прост до идиотизма. Кракенисты не располагали ни временем, ни ресурсами, ни опытом для чего-нибудь более изощренного. У них имелось одно, и только одно преимущество: Гризамент не знал, что им известно его местонахождение и что они приближаются. Перевес их заключался только во внезапности: раз-два, сбить с толку и атаковать по-настоящему. Каждый, подумав больше одной секунды, поймет, что первый выпад есть не что иное, как ложный маневр. И они не собирались предоставлять противнику эту секунду.

У них было несколько пистолетов, мечи, нашпигованные магией предметы различной конструкции. Они не знали, чем Гризамент был в настоящее время: надписями на бумаге, жидкими чернилами? Один раз он уже избежал смерти. Огонь может иссушить его, но сам пигмент останется. Тогда — отбеливатель. Этого он, казалось, боялся. Кракенисты запаслись бутылками. Главным их оружием были бытовые моющие средства. У некоторых на поясе висели подобия громоздких пистолетов — садовые опрыскиватели, заполненные отбеливателем.

— Что ж, пошли, — сказал наконец Билли Дейну и провел его к машине.

Теперь за рулем сидел он сам и даже не нуждался в указаниях, ведя машину как человек, который знает, что делает. Билли смотрел в окно и не оглядывался на Дейна: ему не хотелось наблюдать никаких изменений в своем товарище. Он всматривался в темные улицы, по которым они проезжали, надеясь, что ангел памяти придет на помощь, — но под качающимися голыми деревьями, под навесами лондонских зданий не было видно фигуры из стекла и костей, бутыль с водруженным на нее черепом не катилась среди редкой ночной толпы. Только бегущие люди да маленькие костры.

— Господи, — вырвалось у Билли. Как ему хотелось, чтобы впереди них мчался Вати, переносясь из одной фигуры в другую, чтобы он вернулся в куклу на приборной доске автомобиля!

Он остановился рядом с забором фабрики, которую Дейн показал на карте, у металлических ворот, черных от ржавчины. Другие участники нападения припарковались поблизости, в намеренно случайном порядке, и побрели на исходные позиции. Билли приложил палец к губам и предостерегающе посмотрел на Дейна. Слышались сирены, но не в таком количестве, как обычно бывает при пожаре или преступлении. Лондонским родителям в эту ночь стоит оставить детей дома, лживо нашептывая им, что все будет хорошо.

— Как ты думаешь, где сейчас самые верные сторонники Тату? — спросил Дейн. — Рукоголовые и эти, люди из мастерских?

Он сильно вспотел. Глаза у него расширились.

— Сражаются, — ответил Билли.

Они вышли в странно теплую ночь. Некоторые из лондонмантов попроворнее последовали за ними. Военная партия Саиры. Скрытые из виду, они поднялись на полуразрушенную стену и боком пошли вдоль строения, наблюдая за фабрикой, будто это могло чем-то помочь.

За стеной был двор, где брошенные автомобили царствовали над сорняками. Фабрику окружало запустение. Ни малейшего движения, которое привлекало бы взгляд. Пожалуй, одно из больших окон с видом в никуда выглядело чуть менее темным, чем остальные. Полуразрушенная стена вела, как спинной хребет, к самому зданию: не было надобности спускаться на землю. Билли обернулся и показал кое-кому из бойцов, куда идти.

Даже будь Вати с ними, он не смог бы добыть никаких сведений: глиняные фигурки на крыше, как заметил Билли, были разгромлены. Сообщники Гризамента ослепили свое здание. Билли вынул из кармана фигурку Кирка, поднял ее — он проделывал это много раз с тех пор, как ушебти исторг свой страшный вероломный зов, — и прошептал: «Вати». Снова ничего.

Билли показал пальцем в сторону здания. Дейн глянул через оптический прицел винтовки, взятой из арсенала церкви, на крошечную точку, двигавшуюся на крыше. Человек положил руки на перила и подался в его сторону.

— Он нас заметил, — сказал Билли.

— Он пока не уверен, — прошептал Дейн.

Винтовка дернулась. Человек упал — беззвучно.

— Вот это да, — прокомментировал Билли.

— Вот дерьмо, — выругался Дейн, дрожа всем телом.

— Теперь у нас мало времени.

Укушенные кракеном бойцы выходили из автомобилей, двигаясь со странной неуклюжестью. Когда они подошли ближе, появились их союзники, выполнявшие отвлекающий маневр.

Атакующие лондонманты появились, как и предполагалось, с максимальной театральностью: армия каменной кладки. Те немногие из оставшихся, что умели пробуждать защитные силы города, сделали все, что могли: разослали алхимические оповещения — волны патогенной тревоги, стимулировали иммунную реакцию на заводских территориях. Рождаясь из кирпичных стен, возникая из глухих заросших закоулков, выползая из разбитых автомобилей, лондонские лейкоциты пошли в атаку.

Один из них был блуждающим строением; другой — марионеткой из мусора; третий — окном в другую часть города, отверстием с очертаниями монстра. Они двигались через городскую материю, ничтожно маленькие и/или огромные. Звуки их шагов состояли из собачьего лая и визга автомобильных тормозов. Один запрокинул то, что заменяло ему голову, и издавал воинственные кличи, напоминавшие рев автобусного двигателя.

Он распахнул двери в стене. Самые смелые лондонманты вбежали внутрь и подняли свое оружие или стрекала, которыми подгоняли лейкоцитов. За окнами фабрики началось движение.

Из боковых дверей и из-за мусорных баков возникли фермеры-оружейники, бормоча молитвы плодородию и одновременно стреляя. Из окна выпрыгнуло существо с собачьими очертаниями, составленное из разорванных бумаг. Несколько секунд Билли думал, что его выдувают монстропасы, но рядом не было ни одного из них. Каждый клочок бумаги, из которых состояло существо, был запятнан чернилами.

— Боже, — выдохнул Билли. — Это он, Дейн. На всех на них.

На каждом клочке бумаги имелось достаточно чернил Гризамента, чтобы он мог двигаться магическим способом. Он стал теперь расточительным и нетерпеливым, находясь на грани желанного апофеоза. Чернильно-бумажный волк прыгнул на кричащих лондонмантов и стал разгрызать их бумажными зубами, точно кость.

— О господи, — сказал Билли. — Пора двигаться.

Он нацелил фазер и пополз. В стене под ним участок раскрошенной кирпичной кладки изменился, просел и превратился в древнюю дверь с давно сломанным замком, так что ее можно было распахнуть. Саира вошла и, закусив губу, стала в стороне, а за ней вошли укушенные кракеном. Билли увидел верующих, отмеченных спрутом-богом.

Они были гораздо сильнее, чем имели на это право: поднимали куски стены и отшвыривали в сторону. Уродливо деформированные, они продолжали изменяться, словно распираемые изнутри волнами прилива: мышцы их ходили так, как не присуще человеку.

— Боже, — прошептал ошалевший, растерянный Билли и выпустил в здание слабый луч, который сопровождался завыванием.

Один из кракенистов отрастил себе глаза гигантского спрута: жуткие черные круги располагались с обеих сторон головы, и лицо выглядело зажатым между ними. Какая-то женщина вспучилась, все ее тело стало мышечной трубкой, из которой торчали конечности, нелепые, но очень сильные. Она носилась по простору, движимая своим телом-сифоном, плыла в воздухе, словно в воде; волосы ее развевались от морских течений, пролегавших за многие мили от этого места. Кто-то задрал руки, демонстрируя пузыри, которые лопались и превращались в присоски, как у спрута, а у другого на месте рта появился зловещий клюв.

Они набрасывались на оружейников и прорывались сквозь вихрь покрытой чернилами бумаги. Пули пронзали их; в ответ они ревели, кусались и били. Обладатель присосок с надеждой поглядывал на внутренние поверхности своих рук. Отметины, пузырясь, становились маленькими пылесосами, но руки оставались прежними. Билли наблюдал за ним. Это было невероятно и пугающе, но…

Но не божья издевка ли это: ни у кого из кракенистов не появилось щупалец?

Дейн новых очертаний не приобрел — но когда оглянулся на Билли, глаза его были сплошными зрачками, совершенно черными. И никаких приспособлений для охоты.

— Билли, — раздался тоненький голосок из пластмассового человечка в его кармане.

— Вати! — Билли щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание Дейна, и помахал фигуркой. — Вати.

— …Нашел тебя, — сказал голос и снова закашлялся. Затих.

— Вати…

После нескольких секунд молчания Вати сказал:

— Первое, что я когда-то сделал по собственной воле: вышел из данного мне тела. И мог бы сделать это снова. Меня застали врасплох, вот и все. Мне просто пришлось… — Грубое повторное закрепление в ушебти, в кукле, созданной для эксплуатации, ужасно его ранило. — То было единственным местом, которое я мог найти. Пробыл в нем так долго.

Вати в лучшем случае наполовину пробудился, покинув не обитаемую духами область между статуями, где находился в коме. Он снова впал в молчание.

— Проклятье! — воскликнул Билли. — Вати!

Но больше звуков из куклы не слышалось, а между тем подоспело их время. Билли знаком велел Дейну следовать за ним и пополз вперед. Они присели на балконе под высоким окном, глядя на то, как внутри фабрики совершаются последние приготовления Гризамента.

Глава 74

Помещение кишело бумагой в виде самолетиков, обрывков и клочков, все они были измазаны чернилами и целенаправленно порхали. Ниже стояло множество старых механизмов, остатков печатных машин и резаков. Зал на нескольких уровнях опоясывали галереи. Билли увидел, что основная часть фермеров-оружейников уцелела.

Еще там была Бёрн, строчившая записки, читавшая их и спорившая с ними, сама себе писавшая ответы Гризамента. Возле огромной кучи оторванных обложек толпились техники, не обращая внимания на хаос, возясь с механизмами, спрессовывая промокшую бумажную пульпу в гидравлической машине и собирая отцеженную жидкость цвета грязи.

— Это библиотека, — сказал Билли, указывая через стекло. Промокшая, изуродованная библиотека кракенистов, перерабатываемая в чернила.

Все эти древние знания облили растворителем. Чернила сочились со страниц, на которых когда-то были словами. Пигмент, должно быть, частично состоял из остатков кофе, возрастного потемнения, хитина раздавленных жучков. Даже после такой варварской переработки выжимка, которую собирали техники, концентрировала в себе все знания о кракене. Там же, на возвышающемся помосте, в большой неглубокой бадье Билли увидел бесформенную массу — Гризамента, его колышущееся жидкое тело.

Дейн уткнулся в стекло и издал какой-то яростный стон. Он излучал холод.

— Он собирается добавить это к себе, — сказал Билли. — Или же себя — ко всему этому.

Он будет насыщенным, этот жидкий оттиск, жидкий мрак, который содержал все тайны архитевтиса, гомеопатически связанный со всеми формами, которые тот когда-то принимал, со всем написанным о нем, со всеми его секретами. Усвоив все это, Гризамент будет знать о кракене больше, чем любой из тевтексов в любое время.

— Ускорить процесс! — Они слышали через стекло крик Бёрн, будто стекла стали тоньше, чтобы помочь им. — Пора заканчивать. Мы можем выследить животное, но нам надо заполучить остаток знаний. Быстрее.

Бумага носилась так, словно в комнате неистовствовал вихрь. Клочок, пролетавший у верхушки шуршащей бумажной колонны, распластался по стеклу рядом с Билли и Дейном. Чернила внимательно на них посмотрели. Это продолжалось всего секунду, и лоскуток вернулся назад в бумажный вихрь. Остальные последовали за ним, и смерч стал падать сквозь собственный центр.

— Вперед! — крикнул Билли.

Осколки выбитого его ногой стекла посыпались в комнату. Он выстрелил в бумажную бурю, но оружие не сработало. Билли бросил мертвый фазер в гигантскую чернильницу, заполненную Гризаментом.

Раздались выстрелы. Двое из кракенистов, пробившихся в помещение, упали. Дейн не двигался. Билли услышал хлопок и влажное чмоканье удара: в боку Дейна появилась новая рана. Из нее сочилась черная кровь. Дейн посмотрел на Билли глазами глубоководного обитателя и улыбнулся — как-то не по-человечески. Он сделал себя чем-то большим.

Билли схватился за пистолет на поясе Дейна. Бумажные клочки ринулись на него, приняв форму черепа, готового к укусу. Он взмахнул бутылкой с отбеливателем, которую принес с собой. Вылетела изогнутая, словно сабля, струя. Там, куда она попадала, чернила теряли цвет. Билли чувствовал запах отбеливателя сквозь пороховую гарь — такой же аммиачный, как от архитевтиса.

Донеслись вопли. Одного кракениста пожирала стая пятен Гризамента, с убийственной игривостью принявшая форму бумажного тигра. Билли перехватил взгляд Дейна. Каждый что-то увидел в глазах другого. Дейн перепрыгнул через ограждение: раны, казалось, совсем ему не мешали. Он падал быстро, но не под воздействием безмозглой силы тяжести. Бумага пыталась сокрушить его, но Дейн увертывался на лету, убил выстрелом какого-то техника. Распыляя отбеливатель в своем падении, он направлял струю на бумагу, и та инстинктивно отступала прочь, к Гризаменту.

Цель он выбрал с точностью хищника. Но на его пути стала Бёрн и приняла удар жидкости на себя. Та действовала в инвертированной манере Поллока[88], и одежда женщины теряла цвет по линии разбрызгивания. Бёрн ткнула Дейну в лицо старомодным парикмахерским распылителем и нажала на кнопку.

Билли весь напружинился, сжал кулаки, втянул живот, напряг все, что только мог. Но ничего не произошло. Время не остановилось. Бёрн распыляла темные пары, целясь Дейну в лицо.

Тот пошатнулся. Лицо его стало мокрым и темно-серым. В Дейна проник Гризамент. Дейн не мог его не вдохнуть. Его тошнило, он пытался извергнуть Гризамента из себя. Билли прицелился в Бёрн из пистолета Дейна, хотя не знал, как им пользоваться. Однако женщина окунула пальцы прямо в Гризамента и потрясла ими перед собой. Воздух вокруг нее стал непрозрачным, и когда Билли выстрелил, его пуля отскочила от ничего.

Дейн упал. Тело его растворялось. Гризамент наполнил его, растекшись по альвеолам, и писал на внутренних поверхностях легких враждебные заклинания. Дейн умирал на глазах у Билли.

Бумаги окружили Бёрн сварливым вихрем, как стая птиц во время кормежки.

— Ты уверен? — услышал Билли ее слова.

Бёрн влила остаток темной жидкости, извлеченной из библиотеки, в Гризамента. Тот закружился. Должно быть, из-за такой стремительности маг испытывал психическое несварение, но ему была необходима вся тевтическая премудрость. Он должен был всецело понять свою будущую добычу. Бёрн перемешивала его, размахивая щупом во все стороны. Бумаги вихрились быстрее, когда на них выплескивался пигмент. Старые высохшие пятна Гризамента покрылись сверху свежими, более сведущими пятнами.

— Он должен быть близко, — крикнула Бёрн. — Найди его. Пусть часть тебя вернется ко мне и сообщит где. Я принесу остального тебя. Ступай!

Дейн, слава богу, перестал двигаться. Билли хотел объединить последних укушенных кракеном бойцов, чтобы покончить с оружейниками и бумажно-вихревыми монстрами, — но наблюдал лишь хаос и разгром своих сторонников. Он вылез обратно через окно.

Снаружи лондонманты и антитела продолжали сражаться против оружейников и чернильно-бумажного дьявола. Земля была покрыта телами и пятнами искаженной перспективы — там, где пали функции Лондона. Укушенные кракеном хрипели, как рыбы, вытащенные на воздух, или лежали неподвижно, меж тем как с их тел стекали капли морской воды. Билли увидел, что один все еще сражается левой рукой — то есть наконец-то заменившим ее двадцатифутовым хищным щупальцем, которым он орудовал, как цепом.

— Саира!

Та улыбнулась при виде Билли, хоть и была охвачена боевым азартом. Из куска лондонской глины она сформировала полицейский щит, спряталась за ним и пробралась к нему через поле боя.

— Билли! — Саира даже обняла его. — Что происходит? — (Он покачал головой.) — Дейн? — сказала она.

Он покачал головой. Глаза женщины широко раскрылись. Билли затрясся.

— Катастрофа, — сказал он наконец. — Мы не смогли подобраться к нему близко. Он просто… он получает сейчас последние знания. Куда делся мой ангел-хранитель, а?

Он опять старался говорить со своей головной болью, как и в последний раз, когда ангел был рядом. Но сейчас она была просто болью.

— Билли… — Это подал голос Вати, только-только пришедший в сознание у него в кармане.

— Да, Вати?

— Он жив?! — воскликнула Саира.

Раздался ужасающий звук. С крыши здания стремительным подобием летучей мыши сорвалась стая запятнанных чернилами бумаг, которые понеслись по небу.

— Он уходит, — сказал Вати. — Он…

— Листки покрыты им; он может создавать все новые, — сказал Билли. — Он не скупится. Мы вынудили его поднапрячься. Всего себя подрядил. Он ищет кракена, которого Бёрн должна подоить, и тогда… — Они посмотрели друг на друга. — Можешь найти их? Отправить сообщение в грузовик?

— Они же лондонманты, — кивнула Саира. — Как и я.

— Скажи им, чтобы держались подальше отсюда. Скажи, чтобы шли… Постой. — Билли вынул фигуру Кирка, встретившись взглядом с его пластмассовыми глазками, и стал думать так быстро, как только мог. — Вати…

— Да, — сказал Кирк.

— У нас осталось столько времени, сколько нужно Гризаменту, чтобы найти грузовик, — сказал Билли. — И ты видишь, как мало его осталось. Вати, я знаю, тебе больно, но не мог бы ты проснуться? Ты меня слышишь? — (Ответа не последовало.) — Раз Вати не просыпается, — обратился Билли к Саире, — мы пойдем сами, но…

— Куда? — сказал Вати. — Куда идти?

— Ты как?

— Плохо.

— Ты можешь… ты можешь перемещаться?

— Не знаю.

— Но ведь сюда ты добрался.

— Эта кукла… так долго ею пользовался, что она как старое кресло, приняла форму моей задницы.

— Вати, что случилось?

Наступило молчание.

— Я думал, что умер. Думал, ваша подруга Мардж… Это были Госс и Сабби. — (Билли ждал.) — Я могу чувствовать ее. Еще. Сейчас. Я чувствую ее, потому что руки ее покрыты пылью от моего старого тела. Я это чую.

— Она была в Хокстоне.

— Значит, она… убежала от Госса и Сабби.

Даже вконец обессиленный, Вати произнес это с боязливым трепетом.

— Можешь связаться с ней?

— То тело пропало.

— Она носит распятие. — Билли схватился за рубашку у себя на груди, там, где мог бы висеть крестик. — Можешь воспользоваться пылью, чтобы найти ее? Можешь попробовать?

— Где Дейн?

Сражение продолжалось, шум магической бойни не стихал.

— Они убили его, Вати.

После долгой паузы тот наконец спросил:

— Что ей передать?

Саира шептала что-то в уши Лондона умоляющим, даже испуганным, как и полагалось той ночью, голосом, передавая сообщение тому, кто некогда был ее учителем.

— Все, что у нас есть, это скорость, — сказал ей Билли и объяснил, куда надо направить послание; Саира размягчила стену и сделала из ее куска живую изгородь, через которую протолкнула сообщение на улицу.

Билли на несколько секунд уединился, насколько это было возможно среди шума и ужасов боя, и посмотрел на здание, где умер его друг. Увы, он не знал никакого жеста в подражание взмаху щупалец, чтобы пожелать погибшему воину кракенов упокоиться с миром. Он плотно зажмурился, сглотнул, произнес имя Дейна и остался стоять так, с закрытыми глазами. Импровизированный ритуал.

Глава 75

Как можно долго скрывать от неба нечто размером с грузовик? Фитча какое-то время берегла его нерешительность, неспособность принять на себя ответственность за судьбу сражающихся братьев и сестер — или покинуть их. Поэтому он оставался менее чем в миле от места действия, приказав загнать грузовик в туннель. Там, под мостовой, в оранжевом свете люминесцентных ламп, они включили аварийные сигналы, как будто остановились из-за поломки, и стали ждать, пока схлынет волна машин с беженцами, — люди устремлялись прочь от этой ночи. Когда Саира отправила сообщение, Лондону не пришлось передавать его слишком далеко.

Несмотря на чернильных разведчиков Гризамента, сновавших у них над головой, Саира с Билли побежали в сторону спрятанного автомобиля, мимо полос птичьего клея и рекламных плакатов. «Выходите нам навстречу, — сказала она в сообщении. — Вы нам нужны». Устыдившись, Фитч велел завести мотор, и тягач с прицепом выполз на обозреваемые улицы.

Спираль из бумаг пала с темного неба, как разряд молнии, и обрушилась на грузовик. Тот проталкивался сквозь бумажную бурю. Бумага обладала разумом, но сейчас билась в ветровое стекло, как обезумевшая от голода стая хищных мотыльков. Когда грузовик подкатил к Саире, Билли, нескольким лондонмантам и укушенным кракеном бойцам, которые в своем спрутоподобии смогли убежать, его окружала стая возбужденных бумаг.

Боже мой, подумал Билли, как, должно быть, потрясены местные жители тем, что довелось им увидеть из-за своих штор! Рядом с ним были двое лондонмантов и двое укушенных кракеном, чье преображение еще не закончилось. Они размахивали конечностями, разбрызгивая остатки отбеливателя. Фитч распахнул заднюю дверь и велел им входить. Слаженно, точно косяк рыбы, бумаги рванули назад к фабрике.

— Они помчались к Бёрн и остальному Гризаменту, — сказал Билли. — Теперь они знают, где мы, и непременно за нами явятся. Нужно уходить.

— Но куда? — спросил Фитч.

— Поехали. Встретим кое-кого.

— Так что же ты думаешь? — спросила Коллингсвуд у прикомандированного к ней полицейского.

— О чем? — спросил он.

Они состояли в одном звании. Помощник не называл ее «мэм», но всегда отправлялся туда, куда Коллингсвуд его посылала, и делал то, что она говорила.

— Что теперь? Есть какие-нибудь кражи?

И Коллингсвуд рассмеялась. Накрапывал дождик. Мимо проносились то темные, то освещенные улицы. Кто-то все еще слонялся по круглосуточным магазинам, а кто-то бежал от мерзких бандитских разборок.

— Не знаю, — сказал он.

— Давай-ка вернемся в чертов офис.

Здесь, внутри автомобиля, Мардж чувствовала себя в безопасности. Она смотрела на Пола, который выглядел измученным, но спокойным и молчал. Зато не молчал Тату. В бессловесном рычании, доносившемся из-под рубашки Пола, Мардж различала придушенную ярость — и ужас.

— Все будет хорошо, — глупо сказала она и услышала тоненькое бормотание, после чего огляделась. Слова доносились откуда-то от ее шеи.

Моргнув, Мардж посмотрела на Коллингсвуд, которая продолжала дразнить коллегу. Затем дотронулась до своего маленького распятия. После прикосновения грязных пальцев голос, казалось, стал чуть громче.

— Эй, — сказал он.

Шептал серебряный Иисус. Мардж перевела взгляд на ночные улицы, полные насилия, на которых она ожидала увидеть признаки конца света. Вот и явился этот вестник.

— Эй, — прошептала она в ответ и подняла распятие. Пол взглянул на нее. Мардж сосредоточилась на крошечном бородатом лице.

— Эй, — сказал Иисус снова.

— Так. Это что, слово с небес?

— Чего? Ой, правда. Забавно. — Металлический Христос закашлялся. — Приложи меня к уху. Не могу говорить громко.

— Кто ты? — спросила Мардж; теперь уже Коллингсвуд смотрела на нее в зеркало.

— Это снова Вати. У меня сообщение, так что слушай.

— Я думала, ты умер.

— Я тоже. Не надо мыть руки. Билли хочет, чтобы ты кое-что сделала.

— Что там происходит? — спросила Коллингсвуд. — С кем ты болтаешь?

Мардж так повелительно подняла палец, что Коллингсвуд машинально подчинилась. Крошечный Мессия на цепочке довольно долго шептал ей что-то. Мардж кивала, вздыхала, говорила «да», словно беседовала с кем-то по телефону.

— Скажи ему, что я согласна.

Наконец она опустила распятие на прежнее место, вздохнула, закрыла глаза и посмотрела на Коллингсвуд.

— Нам придется кое-куда съездить. И кое-кого забрать.

Пол выпрямился на сиденье. Второй полицейский нервно оглянулся.

— Да… — задумчиво сказала Коллингсвуд. — Но не совсем ясно, как вы собираетесь это сделать, будучи задержанными полицией.

— Послушайте, — медленно проговорила Мардж. — Вы хотите арестовать нас? Арестуйте. Но сначала посмотрите вокруг и выслушайте меня.

С каких-то близлежащих улиц донеслись — более чем кстати — вопли и шум драки. Мардж выждала, чтобы полицейские послушали.

— Я только что получила задание от Билли. Знаете Билли? Это сообщил мне крохотный парень с моей нашейной цепочки, которого недавно убил самый злобный, самый страшный ублюдок, я сама видела. Ублюдок охотился за мной. Теперь я получила задание, и если выполню его, то это может предотвратить конец света. Ваш рапорт об аресте может подождать пару часов? Куда вы предпочтете двинуться, раз такое дело?

Коллингсвуд не отрывала взгляда от Мардж.

— Госс и Сабби, — сказала Коллингсвуд.

— А, вы их знаете.

— Сталкивались.

— Тогда поехали.

— У Вати были с ними свои маленькие счеты?

— Он сказал мне, куда идти и что делать.

— А может, сообщишь мне, что именно он сказал? Поболтаем об этом? — предложила Коллингсвуд.

— А может, отвалите? — беззлобно сказала Мардж. Ее голос был таким же усталым, как она сама. — Посмотрите вокруг. Как по-вашему, есть время прохлаждаться? Может… послушайте, может, сначала спасем мир, а потом вы нас арестуете?

В воздухе повисло молчание. Был слышен только возбужденный вой сирены где-то вверху.

— Я вот что скажу, босс, — внезапно сказал другой полицейский — молодой человек, сидевший за рулем. — Мне нравится этот план. Я за него.

Коллингсвуд рассмеялась, посмотрела в сторону и вверх — в небо над Лондоном, где извивались облака.

— Да, — сказала она. — Пожалуй, неплохо будет увидеть завтрашний день. Хотя наперед никогда не знаешь. Но тогда, — она погрозила пальцем Мардж и Полу, — тогда мы уж точно вас арестуем. Так что за план?

— Кто вы такие, черт возьми? — сказала Мо, стоя возле своего дома и держа метлу, как оружие.

Деревья трепетали. Мардж протянула к ней распятие.

— Я не вампир, — отрезала женщина.

— Нет, ради бога, — сказала Мардж. — Вы знаете Вати? Мы — друзья Дейна.

— Иисус здесь ни при чем, — объяснила Коллингсвуд, обращаясь к Мо. — Надеюсь, мне не придется применять силу? Впустите нас и выслушайте.

— Мы здесь потому, что нам нужен Саймон, — сказала Мардж в коридоре.

— Это плохая идея. Саймона по-прежнему терзают.

— Круто, — сказала Коллингсвуд.

— Остался последний призрак. — Единственное, упрямое мертвое «я». Мо колебалась. — Саймон нуждается в отдыхе.

— Да, — сказала Мардж. — Я тоже нуждаюсь в отдыхе на Мальдивах. А нужда, как известно, заставит.

— Она, в общем, права, — заметила Коллингсвуд. — Соглашусь с нашей арестанткой.

Саймон поднял взгляд, когда они вошли. Он был в халате и пижаме и держал в руках какой-то шар из скрипучего меха.

— Мы друзья Билли и Дейна, — сообщила Мардж.

Саймон кивнул. Из воздуха донеслись слабые завывания рассерженного призрака. Саймон покачал головой.

— Прошу прощения, — сказал он.

— Сообщение, — стала объяснять Мардж. — Нам необходимо кое-что переместить. Для Билли. Не смотрите на меня так, словно…

— Но… я не могу. Вот почему я здесь. Это… это как наркомания. Это умение — как наркотик. Я не могу опять пойти по этому пути, я…

— Ерунда, — сказал Вати слабо, но внятно.

— Позвольте мне изложить суть дела.

Пол заговорил в первый раз. Он закашлялся. От его спины неслись стоны; призрак Саймона ответил в том же духе. Пол стал тереться спиной о дверную раму, пока стоны не умолкли.

— Я только что прикончил самый опасный кусок дерьма, какой вы только можете себе представить, самым жутким способом, который мне приходилось применять, — продолжил он. — Вати сказал, что вы занялись этим, потому что вам заплатили, и что вы, возможно, спасли при этом мир. Если бы Гриз получил желаемое раньше… Так что спасибо вам. За это. Но вы еще раз должны помочь. Магическое мастерство само по себе — не наркотик. Вас подкосило то, что вы умирали, не замечая этого, снова и снова. Завтра вы сможете делать все, что захотите. Но сейчас судьба Лондона зависит от вас. Понимаете? Надо телепортировать еще одну вещь. Вам даже не обязательно транслироваться самому, не надо больше умирать. Вы — должны. Я даже не говорю «пожалуйста».

Глава 76

Грузовик несся у всех на виду, преследуемый плотной стаей измазанных чернилами бумаг. Те плотно сели ему на хвост и следили за головокружительным путешествием.

— Нам от них не оторваться, — сказала Саира, пересевшая за руль. — Надо только побыстрее туда добраться и выполнить нашу задачу. Они не смогут нас остановить таким небольшим числом. Вот когда прибудет остальной Гризамент, мало не покажется.

Наконец они выехали на улицу, которую Билли вспомнил. Там по-прежнему стояла тишина, как будто войны и не было. Люди выглядывали из окон и поспешно прятались обратно. Саира затормозила около последнего дома — неосвещенного.

— Мы на месте? — спросил Фитч; в трейлере было тесно и стояла вонь, последние лондонманты сидели около мертвого кракена. — Почему мы здесь остановились? Что собирается делать океан?

Маленький злобный выводок бумаг кружил над ними. Билли беззвучно выругался, когда они пронеслись над крышами.

— Полетели за остальным Гризаментом, — сказал он. — Быстрее, быстрее.

Он замер, увидев приближающиеся синие огни. Полицейская машина примчалась вихрем и резко остановилась. Появилась Коллингсвуд, и Билли уже открыл рот, чтобы крикнуть Саире: «Езжай!», но услышал голос Мардж.

— Билли! — почти закричала она, затем вышла и уставилась на него. — Билли.

Он подбежал к ней. Оба долго прижимались друг к другу.

— Прекрасно, просто прекрасно, — одобрила Коллингсвуд.

— Мне очень жаль, — обратился Билли к Мардж. — Леон…

— Я знаю. Знаю. Я получила твое сообщение. И другое тоже получила. Смотри, я привезла его.

Рядом с Полом в машине сидел Саймон Шоу.

Увидев Пола, Фитч вздрогнул и открыл было рот, но, очевидно, не нашел что сказать. Взгляды лондонмантов беспокойно метались между этими двоими. Фитч снова попытался заговорить, но Пол сделал рукой знак — «нет».

— Не о чем говорить, — сказал он. — Не сейчас, когда он так близко. — Пол указал наверх; над ними, кружась, как лист на ветру, витал одинокий клочок Гризамента. — Он приближается. Давайте уже что-то делать.

Намечается чуть ли не бой между Гризаментом и Тату, подумал наконец Билли. То есть скорее между Гризаментом и Полом. Независимо от того, какие планы были у Фитча раньше или теперь, Билли понял, что Пол больше не боится главного лондонманта.

— Билли, дружище, — окликнула его Коллингсвуд, — что за дерьмо вы затеяли? — Она подмигнула ему. — Не хотелось у нас работать — так надо было просто сказать «нет», и хрен-то с ним.

— Офицер Коллингсвуд, — произнес Билли и в ту же секунду обнаружил, что глупо ухмыляется, глядя на нее.

Та поджала губы.

— Что за план-то, пацан?

— Пошли, — сказал Билли. — Надо шевелиться. Вы готовы? — (Саймон посмотрел на него с ужасом, но кивнул. Они открыли грузовик, чтобы Саймон увидел аквариум и точно запомнил, где он стоит.) — Хороший мальчик. Знаешь, что сейчас будет?

У Билли уже было готово описание ситуации на листе бумаги — длинное и подробное сообщение, которое он положил в стеклянную бутылку, запечатав затем ее.

— Приступим? — обратился он к Саире и Саймону. — Нам нужно его разрешение.

— И координаты, — добавил Саймон. — Говорю вам, у меня ничего не выйдет без точнейших координат.

Билли постучал по бутылке.

— Я обо всем написал. Все здесь. Не паникуй.

Сообщение в бутылке молило:

Вы сказали, что кракен больше не ваш. Вы должны нам помочь. Пожалуйста. Даже если он — не один из вас, мы просим вас — ради города, где вы пробыли так долго, — использовать свой нейтралитет и свою силу, как в те времена, когда вы помогали нам против нацистов. Мы нуждаемся в безопасном месте. Мы все слышали о том, как Тату не осмелился с вами связываться. Нечто подобное нам необходимо снова.

На карту поставлено все. Нам нужно только пережить эту ночь. И защитить его. Мы в отчаянии.

Билли бросил бутылку в почтовый ящик.

Они тихо стояли в темноте. Мимо проехал велосипедист, скрипя педалями. Фитч и лондонманты ждали. Последние укушенные кракеном бойцы спрятали в грузовике свои тела, измененные по образу и подобию спрута. Океан внутри дома долгое время не отвечал на бутылку.

— Что происходит? — прошептал Саймон.

— Мы не можем торчать здесь вечно, — прошептала Саира.

Чувствуя, что совершает богохульство, Билли поднял руку, чтобы постучать в окно, — но его опередили. Раздался стук: не снаружи, а изнутри. Тихий стук через занавеску. Нижний угол ткани сдвинулся, медленно оттянулся назад.

— Это знак, — сказал Билли. — Значит, ты можешь узнать координаты, Саймон. Действуй.

— Черт возьми, — проговорила Саира. — Надеюсь, это разрешение.

В открывшемся взгляду углу окна царил мрак. За стеклом ничего не было видно. Наконец откуда-то глубоко из тьмы возник намек на движение. Все подошли ближе, остановившись в нескольких дюймах от стекла. В тусклом свете фонарей, которые светили в комнату, были видны крошечные полупрозрачные рыбки.

Их брюшные плавники вибрировали. Рыбки внимательно смотрели на Билли прозрачными глазами. Внезапно что-то произошло, что-то мгновенно изменилось, как будто змея разинула рот, — и маленькие рыбки исчезли. Шторы мягко заколыхались.

В темной комнате появился свет. Задвигались огни и всплыли под потолок пещеры. Комната, наполненная морем. Гостиная, диван, стулья, картины на стенах, телевизор, лампы и столы — все было погружено в глубокие зеленые воды, где суетились рыбы и колыхались водоросли. Огни имели жемчужный оттенок, такой же, как у биолюминесцентных животных.

В гостиной мебель перемежалась кораллами, на которых паслись морские огурцы. Бахрома абажура колебалась течением, и анемон взмахивал своими перистыми щупальцами, как филигранное эхо. Рыбы сновали повсюду, освещая призрачным светом себя и своих соседей — от крошечных, с ноготок, до огромных угрей в руку толщиной. Рядом с затопленным музыкальным центром, облепленным ракушками, как длиннорукий метроном, двигалось световое пятно размером с кулак. Мигающий свет привлек внимание Билли.

— Ты разобрался? — с нажимом спросил он у Саймона. — Получил то, что нужно?

— Мне придется прямо перед трансляцией вытолкнуть воду, создать там пустоту нужной формы, — пробормотал Саймон. Он сосредоточенно смотрел внутрь и производил в уме расчеты согласно тем странным методам, которыми владел в совершенстве. — Готово, — сказал он в конце концов; из каких-то темных глубин выскользнула мурена, обвилась вокруг ножки дивана и передвинула его, освобождая место для того, что наставало. — Хорошо, — проговорил Саймон и закрыл глаза.

Билли услышал бормотание последнего из его идиотских мстительных призраков.

— Он знает, что я делаю, — сказал Саймон. — Думает, что я собираюсь переместиться сам. Пытается помешать мне убить себя.

Он позволил себе улыбнуться.

Глава 77

От бумаг сделалось шумно.

— Они здесь! — Фитч высунулся из грузовика. — Гризамент! Он приближается!

— Готов? — спросил Билли.

— Они уже здесь! — продолжал кричать Фитч.

Вся улица заполнялась клочками бумаги, которые обследовали палисадники и окружили грузовик, уставившись на людей глазами-кляксами.

— Что бы ты ни собирался делать, черт подери, предлагаю тебе это сделать, — сказала Коллингсвуд.

Саймон подошел к аквариуму, положил на него руки и закрыл глаза. Пятна от фар скользили по фасаду здания. Послышался знакомый прокалывающий звук, появилось блестящее мерцание. Постепенно ослабевая, оно колебалось вверх-вниз, и аквариум исчез.

Из дома послышался грохот. Струя воды выплеснулась из щели почтового ящика. Саймон, до того опиравшийся на аквариум, упал на колени.

— Большой, — пробормотал он, потом поднял голову и улыбнулся. Его призрак завывал.

Кракен был в посольстве океана. Билли, Саймон и Саира переглянулись.

— Получилось?.. — сказала Саира.

— Сделано, — сказал Билли.

— Мои поздравления, мать вашу так и так, — присоединилась Коллингсвуд. — Теперь не будете ли вы любезны проехать в чертову тюрьму?

— Он в безопасности, — произнес Билли.

Бумага бесилась все сильнее. Автомобили подъехали ближе и остановились. Листки с яростью атаковали их, точно маленькие ракеты. Пол выпятил грудь, как будто именно он, а не рисунок на его спине был врагом чернил. Билли услышал голос и узнал его, это Бёрн кричала откуда-то «Черт побери!», видя пустой грузовик.

— Пора, — сказал Билли.

Коллингсвуд увидела, как подъезжают последние войска Гризамента, и вышла, чтобы не пропустить зрелище. Второй офицер пустился наутек.

— Эй ты, ублюдок! — крикнула она ему в спину и ткнула рукой в его сторону.

Тот споткнулся и упал, чуть не расшибив себе нос, но как только начальница отвернулась, вскочил на ноги и бросился наутек. На этот раз Коллингсвуд не мешала ему.

— Можете попробовать арестовать Гриза, Коллингсвуд, если хотите, — предложил Билли. — Хорошая мысль, правда?

— Да просто офигенная.

Но Коллингсвуд не сдвинулась с места. Саира стояла с растерянным видом. Саймон помог Фитчу влезть в грузовик.

— Уходим, — сказал Билли.

Мардж и Пол тоже забрались внутрь. Бумажный авангард преследовал Пола, по привычке считая его главным неприятелем. Билли, Саира и даже Коллингсвуд молча направились к грузовику. Поздно: Бёрн была близко и направила к грузовику две машины с оружейниками.

— Вот дерьмо, — бросила Саира, оценив расстояние, и поймала взгляд Билли, который согласно кивнул; она велела грузовику трогаться.

Тот рванулся прочь от тротуара, хлопая задней дверью. Один ошарашенный лондонмант и Мардж еще высовывались из него; Мардж протестующе кричала, не желая оставлять остальных. Но машина уже заворачивала за угол. Саймон вопил, простирая руки, как ребенок. Билли схватил его и оттащил в сторону.

Саира размягчила стену рядом с ними и проделала в ней проход в виде замшелой, обшарпанной калитки. Грузовик тем временем завернул за угол и пропал из вида. Они присели у здания посольства и — когда подкатили Бёрн с Гризаментом — поползли, готовые выскочить на улицу и броситься наутек, как только их окружит вихрение разъяренных бумаг.

— Такими темпами их надолго не хватит, — заметил Билли.

— Хорошие у вас приятели, — сказала Коллингсвуд.

— Они уехали без нас, — пожаловался Саймон так громко, что Билли зажал ему рот.

— У них не было выбора, — объяснила Саира. — Я приказала им. Я найду их…

Послышался громкий удар. Стена слегка дрогнула.

— Что это, черт возьми? — спросила Саира. Они с Билли переглянулись. Снова удары. — Боже мой. Он же не настолько глуп… Океан?

Неужели? Они подкрались к углу и выглянули из-за него.

Земля никогда не могла победить море. Как некогда продемонстрировал своим подобострастным придворным Кнуд Великий, прилив неумолим. Даже Тату, несмотря на бахвальство, знал, что лучше избегать такого столкновения. Это было непререкаемым правилом.

Но Гризамент как раз хотел изменить правила!

Выцарапывать надписи на стене, переписывать правила, изменять программы, используя чернила, хранящиеся в самом океане. Остановится ли он сейчас? Ему нужна была именно эта ночь.

Вот почему, выглянув за край кирпичной кладки, Билли увидел, как бумаги кружатся штопором от нетерпения, увидел, как Бёрн несет, прикрывая ее руками, большую склянку со своим боссом, увидел, что одни фермеры-оружейники стоят на страже, а другие снова и снова пинают ногами дверь посольства, как делают бандиты и полицейские.

Этот дом, редут океана в Лондоне, был сооружен с помощью морской магии. Но защита частично основывалась на уверенности, что она никогда не понадобится, а сейчас атака подкреплялась постоянным магическим вниманием Гризамента. Бёрн побрызгала им через спринцовку на механизм замка и на петли. Это облегчало Гризаменту проникновение. Он свободно использовал все преимущества своего положения и начертал ослабляющее заклинание внутри замочной скважины. Еще один удар сапога.

— Нет, нет, — повторял Билли, лихорадочно пытаясь придумать что-нибудь, чтобы сорвать их план, но наконец дверь не выдержала, распахнулась, отбросив фермера в сторону, и из нее хлынул стремительный поток — гигантский кулак морской воды.

Морская вода ворвалась в чахлый палисадник, сбив атакующих, как кегли. Сверху донизу во всем доме лопнули и рассыпались оконные стекла. Море устремилось к дороге, увлекая с собой своих обитателей. Водоросли сбивались в кучи. Животных выбросило на улицу, где они умирали, затихая. Медузы, миксины, жирные глубоководные создания страдальчески бились между голыми деревьями. Слепая акула размером с человека разевала бледные челюсти, безнадежно кусая автомобиль. В соседних домах поднялся крик.

Фермеры-оружейники встали и принялись ногами отшвыривать от себя рыб, вытаскивать ракушки и водоросли из промокшей одежды. Бёрн с чернилами вошла в разоренный дом.

— Что нам делать? Что нам делать? — повторял Саймон. — Что нам делать?

Он рухнул на колени.

— Убери его отсюда, — велел Билли. — Пошли куда-нибудь еще.

Саймон закрыл глаза.

— Я не могу, я… Они его сместили. Мои координаты сбиты, я не могу его захватить.

— Ваши скоро будут здесь, так? — спросила Саира у Коллингсвуд.

— И что, мать твою, ты предлагаешь им сделать? — раздраженно ответила та.

— Что нам делать? — эхом повторила Саира.

Благодаря впитанным в себя сведениям из библиотеки Гризамент знал физиологию кракена. Он мог использовать магию отмены смерти, которой владела Бёрн, и вернуть кракена к жизни ровно настолько, чтобы тот отреагировал на страх и выпустил чернильное облако. Это все, подумал Билли, что ему нужно сделать.

— Саира, — сказал Билли, — пошли со мной.

— Бэрон, — говорила Коллингсвуд в свой телефон. — Бэрон, вызовите всех.

Она сердито жестикулировала — мол, подождите минуту, — но ничего не сделала, чтобы остановить Билли, когда тот взобрался по заднему торцу дома, помогая идущей следом Саире. Оказавшись наверху, Билли обозрел сад, заваленный обломками здания и мусором.

— Проведи нас внутрь, — сказал он Саире.

Нажав на заднюю стену, та размягчила кирпичи, сделала их тонкими и прозрачными, как стекло. Сквозь эту тусклую субстанцию, затянутую пленкой подводной слизи, довольно ясно просматривалась небольшая ванная. Саира открыла окно, которое только что сотворила, дрожа так сильно, как не дрожат от холода: ее прямо-таки колотило. Казалось, она движется с трудом, колеблясь.

— Какого хрена, — сказала Коллингсвуд внизу, закрыла телефон, покачала головой, словно в ответ на несмешную шутку друга, раскинула руки в стороны и — нет, не подпрыгнула, а легко и изящно вознеслась, поднялась невозможным образом на двенадцать или больше футов, до выступа, где стояли Саира и Билли.

Те уставились на нее.

— Ты, размазня, — велела Коллингсвуд Саире, — спускайся, тюфячок тебя поддержит. А ты, — обратилась она к Билли, — полезай туда и расскажи, что к чему.

Внутри стоял лютый холод. Страшно воняло гниющей рыбой.

Они стояли в типичной ванной комнате лондонского дома: короткая ванна с душем, раковина, унитаз, крошечный шкаф. Стены были облицованы белым кафелем, покрытым слоями серого ила, зеленых водорослей, губками и актиниями, которые съежились на воздухе, став бесформенными комками. Пол дюймовым слоем покрывала вода, полная разнообразных морских организмов, — некоторые были еще живы. У двери лежала недоразвитая рыба-солнце — огромная, смешная и грустная мертвая вещь. Ванна до краев была полна снующими в панике рыбами. Что-то булькнуло в унитазе. Билли и Коллингсвуд рефлекторно прикрыли ладонями лицо.

Снаружи, в коридоре, мебель была наискось разодрана обломками сантехники. Глубоководные обитатели — одни ярко окрашенные, другие серые, третьи прозрачные — зловеще громоздились повсюду. Попадались и существа с верхних этажей, где давление было небольшим, а вода освещалась небесным светом.

Слышались громкие приказы. Билли пробрался через трепыхающиеся тела и ухватился за перила, оплетенные водорослями.

Из кухни дверь, размягченная морем, вела в гостиную. Пол устилали осколки посуды. В раковине барахтался осьминог. Билли не почувствовал никого родства с ним. Из соседней комнаты раздавался приглушенный шум.

— Проклятье, их там немало, — сказала Коллингсвуд.

— Нам нужно туда, — прошептал Билли. Оба посмотрели друг на друга. — Мы должны.

Коллингсвуд причмокнула.

— Дай мне секунду, Билли. Хорошо? Понимаешь?

— Что ты?.. — начал было он.

Коллингсвуд подняла бровь. Билли кивнул и приготовил пистолет, взятый у Дейна.

— Если я верно поняла… Расплещи его. Хорошо, Билли? Нельзя быть лузером всю жизнь. — Она поджала губы и сделала пальцами знак, позаимствованный из какого-то клипа. — Ист-Сайд.

С этими словами Коллингсвуд отступила в коридор, к главной двери в гостиную. Билли слышал, как она что-то делает, ворожит: шумы и таинственные постукивания. До него донеслись скрип открывающейся двери, звуки суматохи, крик Бёрн: «Держите их!» — и топот ее приближающихся шагов. Билли ногой распахнул другую полусгнившую дверь и поднял свое оружие.

Глава 78

Входя в грот — гостиную океана, — Билли был абсолютно спокоен.

Его появление сопровождалось взрывом стенной штукатурки. Вся гостиная заросла мокрыми кораллами, среди которых неподвижно лежала большая рыба. В углу торчало огромное обвисшее тело: Билли не мог понять, что это такое, хотя видел глаза, следящие за ним из кучи мяса. Оружейники покинули комнату, охотясь за Саирой.

Еще там был кракен в опустошенном аквариуме, покрытый лишь тонким слоем защитной жидкости. Еще там была Бёрн с книгой по черной магии под мышкой, державшая в руке склянку с Гризаментом. Огромный шприц торчал из кожи кракена. Бёрн щекотала его, стимулируя мертвое животное таким непристойным на вид способом.

Кракен двигался.

Его пустые глазницы дернулись. Остатки формалина, разбавленного морской водой, заплескались, когда животное повернулось. Щупальца растягивались и расплетались, слишком слабые еще, чтобы наносить удары. Кожа все еще не восстановилась и выглядела неровной и шероховатой. Но кракен был жив — по крайней мере, не мертв. Больше всего он походил на зомби. Встревоженный неожиданным воскрешением, он выпускал темную струю черно-коричнево-серых чернил, которые забрызгивали аквариум изнутри и перемешивались с остатками консерванта.

Билли заметил, что Бёрн потянулась к шприцу, и выстрелил. Склянка с Гризаментом разлетелась на куски.

Бёрн завизжала, вся покрытая осколками стекла; чернила и кровь из раненой руки залили ей грудь и капали с пальцев. Чернила разбрызгались по полу, растворились в лужах разгромленного дома. Один из оружейников, вернувшись, уставился на Бёрн и на капающие с нее чернила. Билли торжествующе взревел: «Ха-а-а-а!» — и отступил на кухню.

— Коллингсвуд! — завопил он.

— Что? — донеслось в ответ.

Билли заглянул в дверной проем и увидел, что кракен двигается.

— Достал его? — кричала Коллингсвуд.

— Да. — Билли задыхался от восторга. — Я расплескал его, он…

Бёрн шептала что-то, наклонившись над аквариумом и выжимая чернила, которыми была залита, в чернила кракена.

— Вот дерьмо, — сказал Билли, уставившись на нее. — Сколько…

И мир ответил ему.

Сколько жидкого Гризамента надо, чтобы соединиться с чернилами кракена? Чтобы усвоить их?

Что-то подсказало ему: не так уж много.

Жидкая масса — Гризамент — безмолвно бушевала, растворяясь в грязи на полу. Но его помощница успела отжать в аквариум малую толику своего хозяина, впитавшего знания кракенистов. Теперь он разбухал и смешивался с чернилами кракена. Два вида чернил видоизменялись, образовывая третий.

Жидкость в аквариуме запузырилась. Спрут-зомби бился, извивался, бодал плексигласовые стенки. Его чернила кипели.

Быстро, не целясь, Билли стал стрелять в аквариум и пробил его насквозь. Разламывая секции, пули попали в плотное тело кракена. Но жидкость не вытекала из отверстий, а сохраняла форму аквариума, вопреки силе тяготения. Образовался водоворот из смешавшихся чернил, сожженного человека и писаний кракенистов. Бульканье стало смеющимся голосом.

Темная жидкость поднялась. Столб в форме человека засмеялся, выпрямился, поднял обе руки.

И начал переписывать правила.

Тут же стена, которая скрывала Билли, исчезла: не упала, не испарилась, не раскрошилась — просто ее не стало там, где она только что была, и никогда не было. Кухня сделалась частью гостиной, без раковины и посуды, залом с книжными полками, мокрыми от остатков морской воды.

Пистолет, который Билли держал в руке, исчез — Гризамент написал, что в этой комнате нет оружия.

— О боже, — едва успел сказать Билли, и чернила Гризамента написали в его сознании: «Нет!» Даже не Бог: он был теми правилами, которые писал Бог.

Оружейники спотыкались. Бёрн смеялась и поднималась в воздух, притягиваемая обожаемым боссом.

Билли чувствовал, что происходит что-то очень страшное и опасное, закрывается нечто, ранее открытое всем, — так, будто начинается новая история, измененная по чужой воле. Он чувствовал, что эта воля готова переписать небо.

Чернила собрались в шар, парящий над аквариумом. Из шара тянулись нити, принимали форму слов и изменяли мир. В воздухе писались новые предначертания.

Кракен смотрел на Билли отсутствующим взглядом. Он двигался. Содрогался. Не от испуга, видел Билли, и не от боли. Закупориваясь. Закупориваясь. Где ангел? Где герой в стеклянном контейнере?

Фиаско, полное фиаско. Билли чуть не засмеялся над этим странным словом, которое пришло в голову. Катастрофа. Полное поражение. Но в голове упорно вертелось: «фиаско».

Билли открыл глаза. Fiasco, то есть бутыль.

Это все метафоры, вспомнил Билли. Дело в убеждении.

— Это не кракен, — сказал он; чернила, ставшие богом, не расслышали, пришлось повторить, и внимание мира с удивлением обратилось на Билли. — Это не кракен, и это не спрут, — сказал Билли.

Безглазая штука в баке продолжала смотреть.

— Кракен есть кракен, — добавил Билли. — И не имеет с нами ничего общего. А это? Это — образец, экспонат. Я знаю. Я сделал его. Он наш.

Взгляд Бёрн беспокойно заметался, она закрутилась вокруг своей оси. Бутылочная магия, подумал Билли. Чернила вздрогнули.

— Дело вот в чем, — продолжил Билли, чувствуя резкий выброс адреналина, — дело вот в чем. Кракенисты считали меня их пророком после сделанного мной, но я никогда не был их пророком. Кто я есть? — Даже если это ошибка, недоразумение, даже если шутка не удастся, будь что будет. В конце концов, как выкручивались остальные мессии? — Я — бутылочный пророк. — Случайно возникшая энергия стекла и памяти. — И я знаю, что это такое.

Около Билли снова возникла раковина, в нескольких дюймах от нее вернулась на место стена. Заточенный в аквариум кракен шипел с помощью своего сифона. Стена росла.

— Это не животное и не бог, — заявил Билли. — Он не существовал, пока я не стал за ним присматривать. Это мой экспонат.

Новые правила были зачеркнуты. Билли чувствовал, что идет борьба. Он видел, как стена то уменьшается, то растет, то появляется, то исчезает, он то мог противостоять, то нет, он ощущал, как чертово небо изменяется и переделывается согласно написанным инструкциям и готово исчезнуть в дуэли по чистописанию, которую вело сознание Гризамента, теперь усиленное магической мощью кракена: магия чернил сражалась с щупальцами создания, которое совсем не было кракеном.

Экспонат прижал свои руки к стенкам аквариума. Присоски прижались к пластику, подтягивая к нему огромное тело. Это не было попыткой выбраться — кракен не мог существовать без этого вместилища.

Билли стоял.

Он сам пробудил в нем сознание. Архитевтис, вождь. Образец, изнывающий без консерванта. Парадокс в форме спрута, а не морское животное. Архитевтис, Билли понял это только сейчас, не был неопределенным существом в глубоких водах, которое всегда оставалось только самим собой. Архитевтис появился, когда человек назвал его так.

— Он принадлежит нам, — сказал Билли.

Чернила спрута обладали чудовищной магической силой: в этом Гризамент был прав. Но Вселенная услышала Билли, и слова его звучали убедительно.

Может быть, если бы Гризамент брал чернила прямо из глубоководных обитателей, а не из законсервированного, стерилизованного, находящегося под присмотром существа, власть его была бы настолько всеобъемлющей, насколько ему хотелось. Но это были чернила архитевтиса, не склонные выполнять прихоти мага.

— Это экспонат, и о нем написано в книгах, — сказал Билли. — Мы написали его.

Чернила, смешавшись, сражались друг с другом. Вселенная гнулась от их борьбы. Но так же, как Гризамент смешался с чернилами, так и они смешались с ним; как он получил их силу, так и они приобрели силу Гризамента. Кроме того, много Гризамента пролилось: от чернил осталось больше, чем от него. Чернила принадлежали музейному экспонату, курируемому гражданином Лондона по имени Билли, и мало-помалу они покорили чернильного человека. Стена поднялась снова. Бёрн рухнула на землю.

Гризамент испустил страдальческий вопль, от которого содрогнулся дом, и выскользнул из себя самого, как и вся остальная его сущность, — в поток, в канализацию. Он был переписан. Он был стерт чернилами, которые, победив его, мгновенно удовлетворились этим, возвратились в неодушевленное состояние и выпали из воздуха темным дождем.

Стена вернулась. Кухня вернулась. Мокрый дом был снова полон мертвых рыб.

— Что ты наделал? — кричала Бёрн на Билли. — Что ты наделал?

Все, что составляло Гризамента, ушло. Остался только архитевтис-зомби в аквариуме, еще шевелившийся, вонявший химикатами, с бледной шелушащейся кожей и вялыми парализованными щупальцами в чернилах, которые стали просто темной серо-коричневой жидкостью.

Глава 79

Оружейники разбежались. Зачем им было оставаться? Бёрн осталась. Зачем и куда ей было идти? Она позволила Билли разоружить ее и опустила руку в лужицу воды на полу.

— Классно управился, — одобрила Коллингсвуд.

Билли сидел, прислонившись спиной к мокрой стене. Итак, Лондон спасен от космического тоталитаризма Гризаментовых письмен. Послышались шаги Саиры и Саймона, увидевших, как бегут враги. Коллингсвуд повернулась, когда они вошли.

— А теперь никому не двигаться! — приказала она. — Полиция. — Они уставились на нее. — Да ладно, это я прикалываюсь. Что случилось, Билли? Боже, посмотрите на эту хрень! Что это он так выдрючивается?

Архитевтис вяло извивался. Коллингсвуд слегка придерживала Бёрн, которая поникла и не пыталась бороться.

— Где твой призрак? — спросил Билли у Саймона.

— Кажется, ушел.

Раздались вой сирены и шуршание колес по мокрой от морской воды мостовой. Полиция появилась довольно быстро.

— Привет, Бэрон, — сказал Билли.

Тот, выпучив глаза при виде такого разорения, вошел с пистолетом на изготовку. Полицейские, ошалев от увиденного, глазели на подергивающегося спрута и обессиленных участников битвы.

— Билли, — сказал Бэрон. — Билли, чертов Билли Харроу, я в жизни такого не видел…

— Босс, — сказала Коллингсвуд и повернулась к нему спиной. — Смотрите-ка, вы даже доехали.

Она закурила.

— Чем вы тут, черт побери, занимались? — поинтересовался Бэрон.

— Могу просветить вас, — предложила Коллингсвуд.

— Где Варди? — спросил Билли.

Бэрон пожал плечами.

— Ты пойдешь со мной, Билли.

— Молодец, босс, — сказала Коллингсвуд. — Покажите им, что к чему.

— Хватит уже ваших издевок, Кэт.

— Я поеду с вами. — Билли кивнул. — Смогу хотя бы поспать.

— И что со всем этим делать? — Бэрон оглядел помещение.

— Коллингсвуд напишет отчет, — ответил Билли.

— Это вряд ли, — отозвалась та, осматривая комнату, прищуриваясь и принюхиваясь, верша колдовство. — Погодите.

Билли приблизился к архитевтису. Бэрон позволил ему подойти к аквариуму, но присматривал за ним. Билли заговорил со спрутом шепотом, словно с норовистой собакой.

— Привет, — сказал он восьмиметровому законсервированному, вооруженному многочисленными щупальцами новорожденному существу, которое двигалось в остатках консерванта, обмазываясь жидкостью при помощи цепких конечностей. Как бы ему хотелось погрузиться в формалин целиком!

— Это еще не конец, — сообщила Коллингсвуд мертвым голосом.

— Слушай, — обратился Билли к архитевтису; тот шевелил щупальцами в руку толщиной. — Ты справился. Ты нас спас.

В ответ раздалось хлюпанье. Коллингсвуд глубоко дышала и смотрела на Билли с каким-то измученным выражением. Саира хмурилась. Билли снова услышал влажный звук.

Это была огромная куча рыбьей плоти, которую Билли давно заприметил. Оно глядело со злобой. Что-то качнулось, перевалившись с одной стороны на другую. Это было рогатое чудовище, огромный морской черт, раздавленный собственным весом и совершенно беспомощный на суше, который мучительно старался открыть сжатую ротовую щель. Он смотрел, как человек приближается, и снова покачал из стороны в сторону приманкой — все еще светящейся ловушкой на длинном отростке, что торчал из его лба. Может, он пытался заманить Билли к себе в пасть, даже сейчас, когда задыхался в воздухе?

Нет. То были не судорожные подергивания, не имитация движений рыбок, которая применялась для охоты. Это маятникообразное покачивание было человеческим жестом. Существо говорило на своем языке, изображая отрицание. Билли сказал архитевтису: «Ты спас нас», а море ответило: «Нет, нет, нет, нет, нет».

— Что за черт? — прошептал Билли.

— Что это значит? — сказала Саира. — Что происходит?

— Это еще не конец, — объявила Коллингсвуд. — Твою мать. — Она истекала кровью. Кровь текла из глаз, из носа, изо рта. Она сплюнула сигарету вместе с кровью. — Проклятье. Он совсем близко.

Билли закрыл глаза, содрогаясь от страшного предчувствия.

— Он по-прежнему… — начал он и, к своему ужасу, почувствовал, что его руки стянуты сзади; это Бэрон надел на него наручники. — Вы с ума сошли? Сейчас все запылает.

— Заткни поддувало, ты, — велел Бэрон и жестом приказал одному из своих людей надеть наручники на Саиру.

— Ой, что-то уж очень хреново, — сказала Коллингсвуд. — Босс, не будьте придурком.

Экстрасенсам всего потайного Лондона, всего Ересиополиса следовало молиться о том, чтобы их пророчества оказались ошибочными: они чувствовали, как на город быстро надвигается сожженное ничто.

— Отпустите меня, — сказал Билли.

— Бэрон, подождите, — сказала Коллингсвуд.

— Это с самого начала не имело смысла, — сообщила Саира; Билли посмотрел на нее. — Неважно, насколько сильны чернила кракена, с их помощью никак нельзя… со всем покончить. Сжечь. Даже если бы он хотел, то зачем?..

— Босс, — снова обратилась к Бэрону Коллингсвуд, — дайте им секунду.

— Есть такое, может все прекратить? — задумчиво произнесла Саира. — Огонь, спрут…

Билли смотрел, думал, вспоминал все, что слышал и видел, каждое мгновение, углубляясь в прошлое на много недель.

— Кончают, чтобы начать все снова, — сказал он. — С самого начала. Для этого сжигают в обратную сторону. Это не конец… Это перезагрузка.

— Выходи, — приказал Бэрон. — Шевелись, Харроу.

— Как это? — спросила Саира у Билли.

— Выжечь все, что увело нас в неверном направлении. Если вы хотите запустить другую программу. Боже мой, бедный спрут изначально был ни при чем… Просто свидетель. Мы начали все это. И вы. Фитч говорил, что это тем ближе, чем сильнее вы стараетесь защитить его. Вы привлекли его внимание.

Послышался надрывный звук. Все посмотрели наверх. Это растягивалось небо, готовое разразиться огнем.

— Как далеко до Дарвиновского центра? — спросил Билли. — Как далеко до музея?

— Четыре-пять миль, — ответила Коллингсвуд.

— Выходи, — зачем-то повторил Бэрон.

— Слишком далеко… Бэрон, вы можете отправить сообщение для… Надо кого-то найти…

— Заткнись, или баллончиком успокою, — сказал тот. — Меня тошнит от всего этого.

— Босс, это вы заткнитесь. — Коллингсвуд покачала головой; мгновение, и вот уже Бэрон с негодованием моргает, вдруг ощутив, что не может произнести ни слова. — Что ты говоришь, Харроу?

Что-то новое началось в тот момент, когда лондонманты узнали о плане Гризамента, когда Эл Адлер, уважающий традиции и проникнутый почтительностью, как учил его босс, явился к ним для якобы бесполезного чтения будущего. Это новое окрепло, когда кракена украли и альтернатив стало меньше. Но именно после того, как на это новое ополчились ангелы памяти, его чувствительность, его метасамость стали достаточно велики.

— Почему здесь нет ангела памяти? — сказал Билли. — Он должен быть моим ангелом-хранителем, так ведь? Он же хочет защитить меня, правда? И отменить это чертово пророчество, да? Тогда почему он не здесь? Что у него за дела поважнее?

Билли точно знал, где он был, когда началась эта последняя стадия, что и кому он показывал. Он знал, что такое последовательная эволюция, создавшая океан — бульон жизни, и знал, почему океан ощутил угрозу. Он понимал, что происходит, почему и чьими руками это делается, и у него не было никого там, где было нужно, и он не мог объяснить все достаточно быстро.

Ему требовалось быть в Дарвиновском центре — немедленно.

— О боже.

Он вздохнул, поник, а затем выпрямился. Морской черт замер. Билли мысленно попрощался со всем.

— Саймон, — сказал он. — Саймон, — приказал он. — Ты знаешь координаты Дарвиновского центра. Сердцевины всего этого. Доставь меня туда. Немедленно.

Саймон колебался. Бэрон пытался что-то проговорить, но не смог.

— Но ты же знаешь, что это значит. Знаешь, как я…

— Доставь. Меня. Туда.

Этому голосу Саймон не будет сопротивляться. Билли постарался быстро поймать взгляд каждого: Саиры — что-то понимающей и охваченной ужасом, Саймона — несчастного от необходимости совершить новое убийство, Бэрона — кричащего, но совершенно беззвучно, Коллингсвуд — кивнувшей ему, как солдат, прощающийся с товарищем.

Вновь послышался дрожащий звук статических помех. Раздался приглушенный крик — последний изданный Билли звук. Свет окутал его изнутри, потом Билли поблек и исчез. Бэрон держал в руках пустоту.

Глава 80

И запах моря (казалось) пошел на убыль, внезапно замещенный другим, химическим. Перед глазами у Билли замерцал свет, совсем другой, чем (не) был в них за мгновение до этого. Он знал, что сейчас ничего не помнит, что это лишь образы, с которыми он родился. Но пока ему некогда было об этом думать.

Он находился в аквариумном зале Дарвиновского центра. Наискосок от него, за двумя рядами стальных резервуаров, стоял Варди. Тот повернулся.

Билли увидел, что перед Варди стоит множество флаконов, пробирок, колб с булькающими жидкостями, электрических батарей. Он успел заметить, что Варди целится в него из пистолета, и рухнул на пол. Пуля прошла над ним, разбив высокую, по бедро, банку с обезьянами. Те завалились, а зловонный консервант разлился. Билли напрягся, пытаясь избавиться от наручников, которые (так сказать) продолжали его удерживать. Оставаясь под защитой стальных емкостей, он пополз. Еще один выстрел. Очередная порция стекла и формалина появилась на пути Билли, и на пол перед ним шлепнулся выпотрошенный дельфиненок.

— Билли, — мрачно проговорил Варди, как всегда немногословный. Это могло быть заявлением, приветствием, проклятием. Когда Билли попытался подобраться ближе, новая пуля разбила еще один экспонат. — Я убью тебя. Уж если ангел памяти меня не остановил, ты и подавно не остановишь.

Послышалась болтовня — невнятное бормотание тоненького высокого голоска. Через промежутки между аквариумами Билли увидел крошечное неистовствующее существо. Это был ангел памяти — туловище из бутылки от формалина, костяные руки и когти, череп, который щелкал челюстями, как сторожевая собака. Ангел был накрыт стеклянным колпаком. Варди даже не позаботился уничтожить его. Он так много раз приходил и уходил, так часто возникал и исчезал, что стал совсем маленьким. В стеклянную пробирку величиной с палец могло войти всего одно насекомое, а его конечности, наверное, были из мышиных лапок. Череп раньше принадлежал какому-то животному вроде карликовой мартышки. Это походило на шутку, маленькую ожившую неудачу, как в мультфильме.

— Что вы сделали с пириком? — осведомился Билли.

— С Коулом все в порядке, жив и здоров, — отозвался Варди. — Сделал в точности, как я просил. Разве ты не поступил бы так же, если бы тебе терпеливо объяснили, что твоя дочь содержится под моей охраной?

— Значит, вы получили то, что вам нужно. Огонь, сжигающий время. Хронофаг.

— Да, что-то вроде этого. — Варди выстрелил еще раз и испортил восьмидесятилетнего карликового крокодила. — Опробованы разные варианты, и я думаю, у нас все получится. Оставайся на месте, Билли, я слышу каждое твое движение.

— Ката…

— Катахронофлогистон. Заткнись, Билли. Скоро все закончится.

Билли съежился. Именно он подал Варди эту идею. Пророчество запустило само себя. Оно опутало и его, и Дейна, и их друзей, потому что они обратили на себя его внимание, будто оно было болезнью, патологической машиной. Билли мысленно проклял его. Это было то, с чем боролся ангел памяти: неизбежность, сражавшаяся за право стать реальной. Пока чему-то суждено исполниться, судьбу не волнует, чему именно. Раздался звон: это филакс подскочил вверх и ударился крошечным черепом о внутреннюю стенку сосуда, который стал его тюрьмой.

Опять послышался шум от телепортации. Тени и отражения сместились. Архитевтис в своем аквариуме вернулся на то место, откуда был украден. Билли уставился в ту сторону. Безглазое создание тоже, казалось, пытается взглянуть на него, выгибая щупальца, как зомби. «Что за черт?» — подумал Билли.

— Вы вернули его к жизни? — спросил Варди. — Для чего?

— Варди, пожалуйста, не надо. Это не сработает, ни за что не сработает. Все кончено, Варди, и твой старый бог пропал.

— Может, и нет. — (От стола Варди доносилось гудение пламени.) — Сработает. Может, и нет. А может, и да. Ты прав, он действительно пропал, мой бог, и я не могу простить этого трусливому ублюдку. Ну да кто не рискует, и тэ дэ.

— Вы действительно думаете, что они так сильны? Эти символы?

Билли пополз дальше.

— Это все вопрос убеждения, как ты, возможно, уже понял. Предоставления доказательств. Вот почему я не слишком беспокоился о Гризе. Это с ним вы разбирались? Ну, с такой категориальной ошибкой, как в его плане… — Он покачал головой; Билли задумался, как давно Варди предвидел, что и как мыслил Гризамент. — Ладно, все началось с этого. С этого начался спор.

Билли подполз к подлинным целям временного огня, к реальному предмету хищного пророчества, — спрут был вовлечен в события только из-за близости к ним. То были самые обычные экспонаты среди прочих, такие же образцовые и парадигматические, помещавшиеся в невзрачном шкафу. Несколько законсервированных животных, которых Дарвин привез из путешествия на «Бигле».

Это было огненной перезагрузкой. Загрузкой нового мира.

Билли вспомнил о меланхолии Варди, о его ярости, о том, что когда-то сказала Коллингсвуд. Она была права. Трагедией Варди стало поражение его веры, не выдержавшей доказательств, и этой веры ему с тех пор не хватало. Он не был креационистом, больше не был, уже много лет. И это оказалось для него невыносимым. Он желал только одного: чтобы его бывшая неправота оказалась истиной.

Варди не хотел искоренять идею эволюции: он хотел перемотать время на тот момент, когда ее не существовало. А за эволюцией — этим ключом, первотолчком, источником — последовало все остальное: скучное, вялое, вульгарное, ограниченное безбожие, абсолютно ничего в себе не содержавшее, кроме своей невыносимой истинности.

Профессор был убежден — и пытался внушить свое убеждение городу и истории, — что все это заключалось в выставленных здесь экспонатах, в этих выцветших, давно законсервированных животных. Вот где истоки эволюции! Чем была бы она, если бы люди ее не заметили? Ничем. Даже не малозначащей деталью. Разглядев ее, Дарвин вызвал ее к жизни, и получилось, что эволюция имела место всегда. Эти образцы с «Бигля» были переполнены смыслом.

Варди собирался отправить их в небытие, распустить нити, сплетенные Дарвином, искоренить факты. Такова была его стратегия помощи своему нерожденному Богу, суровому и любящему буквалистскому Богу, о котором говорили священные тексты. Варди не мог заставить его победить — сражение было проиграно, — но мог сделать так, чтобы его Бог одержал победу в прошлом. Сжечь эволюцию вплоть до того момента, когда она еще не началась. Тогда перезагруженная вселенная и люди, сотворенные в ней, были бы такими, как надо.

Это могло случиться только той ночью, потому что Билли и его товарищи сделали ее той самой ночью, вызвали войну конца света, весь этот хаос и кризис. Поэтому Варди знал, когда вступать в игру.

— Это не сработает, — снова сказал Билли, но он чувствовал напряжение во времени и небе, и ему очень сильно казалось, что эта штука все-таки сработает.

Чертова вселенная была пластична. Варди держал в руках коктейль Молотова.

— Смотри, — сказал он. — Бутылочная магия.

Сосуд был заполнен флогистоном, который он заставил сделать Коула с помощью его неопытной дочери, жизни которой Варди угрожал. Тахионное пламя ревело безостановочно, освещая лицо профессора.

Он поднес сосуд ближе к экспонатам, осветив замаринованных лягушек. Те изменились, уменьшились в тепле временных пузырей, втянув лапки в туловища, стали мелкими, неуклюжими, длиннохвостыми и безногими головастиками. Варди позволил пламени лизнуть стекло банки. После повторного нагрева та рассыпалась в песок, а головастики испарились. Они двинулись во времени вспять, отменяя себя так, как будто их никогда не было, съеживаясь в падении — настолько, что даже о пол ничто не ударялось.

Варди повернулся к полке с экспонатами Дарвина и поднял руку.

Билли с трудом поднялся на ноги. В голове крутилась одна мысль: «Только не это». Надо попробовать разлить огонь. Возможно, специальный высокопрочный пол изменится, составляющие его вещества разложатся на элементы. Но руки у Билли оставались сцеплены за спиной, и он был слишком далеко.

— Нет! — хрипел Билли, истекая кровью.

Тени, порожденные огнем, танцевали над этикетками, написанными рукой Чарльза Дарвина. Билли вжался в пол, как ильная рыба. С воплем религиозного восторга Варди метнул пылающий снаряд — пожиратель времени.

Тот летел, вращаясь. Руки у Билли были скованы. Но внутри зала имелось множество других конечностей.

Архитевтис-зомби выкинул свои длинные щупальца, протянув их через всю комнату. Последний бросок хищника. Он поймал бутылку на лету.

Увидев это, Варди испустил гневный крик.

Катахронофлогистон задел кожу архитевтиса, и она загорелась. Другое щупальце, пропитанное формалином, взмыло вверх, обвило Варди за талию, изогнулось и потянуло его внутрь аквариума. Бутылку спрут поднес к своему рту и раскинул свои короткие щупальца, чтобы принять Варди. Тот завопил.

Варди кричал. Огонь, пожирающий время, ревел и распространялся. Спрут уменьшался. Руки и ноги Варди укорачивались.

Спрут посмотрел на Билли. Тот никогда не смог бы точно описать, что читалось в его глазах, в этом внезапном взгляде, и как именно экспонат в аквариуме сумел объясниться с ним. Но это были отношения товарищества. Не подчинения. Спрут никому не повиновался. То, что он сделал, он сделал осознанно, продемонстрировал это Билли и попрощался с ним.

Катахронофлогистон уменьшил спрута еще больше и сделал его кожу не мертвенной, а гладкой. Эгоистическая самоотверженность. Чем были бы он и его родичи без эволюции? Глубоководные боги не состояли с ним в родстве: он решил погибнуть не ради кракена, но ради всех этих экспонатов в зале, всех этих силуэтов, всех богов науки внутри бутылей.

В аквариуме ревело пламя. Плоть горела, становясь моложе. Началась последняя вспышка битвы. В огне Билли видел очертания младенца, опутанного коротенькими щупальцами и вопившего со взрослой яростью. Оба пылали, по-прежнему сражаясь, и наконец превратились в горячие эмбрионы, которые переплелись, замерли в гротескном разряде протоплазмы и сгорели напрочь.

Стенки аквариума распались на тлеющие кристаллы руды, на химические элементы, а затем рассыпались на атомы даже прежде, чем успели расколоться.

Глава 81

Пламя ушло, как морской отлив. Свет от огня погас. Осталось только свечение люминесцентных ламп.

Что-то собралось в складки

вспыхнуло и расплавилось

и

Внезапно и очень быстро все стало меняться. Происходило пусть и несовершенное, но исцеление. Шла тотальная, эпохальная герметизация. Лондон менял кожу. Пожар опалил его и погас.

Билли оказался в этой новой коже, в новом времени. Билли существовал. Билли выдохнул и вдохнул, дрожа от непонятного облегчения. Он находился в зале.

Дарвиновские образцы уцелели. Билли потрогал их один за другим, протягивая скованные за спиной руки. Он провел пальцами по стальной поверхности, там, где никогда не было архитевтиса. Крошечный мнемофилакс смотрел из-под стеклянного колпака. Его костяная голова следила за передвижениями Билли.

Ничего не пропало. Билли понял это совершенно ясно. Билли со странной отчетливостью осознавал, что, несмотря на все последние события, подробности которых оставались слегка расплывчатыми, здесь, в этом зале, никогда не было легендарного гигантского животного. Крошечный ангел памяти покружился и потряс черепушкой головы. Билли засмеялся, сам не зная почему. Пиромант был жив и ждал свою дочь: никогда и нигде не было никого, кто мог бы шантажировать его при помощи девочки. Время казалось немного сырым. Угроза, которую Билли отменил в этом зале, — а она была очень неприятной — никогда ни над кем не нависала, потому что ее не существовало. Он смеялся.

Небо изменилось. Билли ощущал его через крышу. Оно отличалось от того, каким никогда не было. Напряжение ушло. Конец света, настоящий конец, был только одной, очень маловероятной возможностью из многих.

Кое-какие детали отсутствовали. После всего случившегося Билли понимал, что это может означать. В истории появился шрам от ожога. В воздухе все еще витал запах гари. Но Билли определенно остался потомком обезьян и в конечном счете — морской рыбы.

Он встретился взглядом со мнемофилаксом, через весь зал: глаза в глазницы. Хотя мимика была недоступна ангелу, Билли мог бы поклясться, что тот улыбнулся ему в ответ. Филакс приплясывал и писал своими крошечными пальчиками на внутренней стороне стекла — что именно, непонятно, — открывал и закрывал рот. Он был памятью. Покачав головой, ангел приложил костяной пальчик с волос толщиной к своим несуществующим губам. Крошечные кости упали, череп рассыпался в прах — ангел стал пробиркой и кучкой мусора.

Билли сидел на стальном столе, где никогда не было огромного моллюска: сидел так, словно был экспонатом и гадал, с чем опаляющим, жгучим еще придется сражаться. Он ждал, когда что-нибудь произойдет, когда его найдут.

Первыми в зал вошли Бэрон и Коллингсвуд. Нельзя сказать, что не хватает третьего, осторожно подумал Билли. Третьего никогда и не было в их команде, хотя часто они стояли слишком близко друг к другу, слишком близко к стене, будто оставляя место еще для кого-то. Они помнили достаточно много всего и понимали: что-то случилось, что-то закончилось.

Билли встал и помахал им закованными в наручники руками. Полицейские стояли над осколками стекла, пролитым консервантом, останками экспонатов, разбросанных непонятно кем.

— Билли, — проговорил Бэрон.

— Теперь все в порядке, я думаю, — сказал Билли; они смотрели друг на друга. — Где Саймон?

— Ушел, — ответила Коллингсвуд и стала беседовать о чем-то вполголоса с начальником. — Ладно, плевать.

И она сняла с Билли наручники.

— Ну и в чем преступление? — спросил Бэрон у Билли. — Я почти взял тебя на работу. Какое животное? Здесь никогда никого и не было. — Он ткнул пальцем в дверь. — Проваливай, — сказал он довольно дружелюбно.

Билли медленно улыбнулся.

— Я бы никогда… — начал он.

Коллингсвуд перебила его:

— Пожалуйста. Пожалуйста, отвали, и все. Тебе недавно предлагали работу, и ты отказался.

— Независимо от обстоятельств, — добавил Бэрон.

— Может, нам и будет недоставать сотрудника, — сказала Коллингсвуд, — но нам всегда кого-то недостает. — Она принюхалась и задумчиво посмотрела на Билли. — Ожоги полностью не заживают. Всегда остается оплавленный шрамик. Не стоит волноваться из-за такого дерьма, Билли.

Билли протянул руку. Бэрон поднял брови и пожал ее. Подойдя к двери, Билли повернулся и посмотрел на Коллингсвуд. Та помахала ему рукой.

— Ох, Билли, Билли, Билли, — сказала она, улыбнулась и подмигнула ему. — Ты да я, а? Мы бы сделали вместе что угодно. — Она послала ему воздушный поцелуй. — Увидимся. До следующего апокалипсиса, ага? Черт возьми, ты ведь из таких вот. До встречи.

Коллингсвуд кивнула на прощание. Билли повиновался и пошел прочь.

Билли брел по коридорам, по местам, где мог пройти с закрытыми глазами, но не ходил уже несколько недель, — просто так, наугад. Он вышел из Дарвиновского центра и снова вернулся в ту ночь, что еще не пришла в себя от битв, краж и еретических пророчеств, но все больше склонную к невероятной робости, неуверенную в собственных тревогах, не понимающую, почему она ощущала себя последней ночью, хотя, ясное дело, никогда не была ею.

В аквариумном зале Бэрон что-то строчил в блокноте.

— Честное слово, — сказал он. — Провалиться мне на этом месте, но я не понимаю, как мы будем обо всем этом отчитываться. Оно нам надо, Коллингсвуд?

Он говорил быстро, не глядя ей в глаза. Та сделала паузу, прежде чем ответить.

— Я, пожалуй, поменяю работу. — Коллингсвуд встретила его ошарашенный взгляд. — Настало время создать еще один отдел ПСФС, босс. «Босс». — Она изобразила в воздухе кавычки. — Я претендую на повышение, — улыбнулась она.

Часть седьмая

ГЕРОЙ = БУТЫЛЬ

Глава 82

В глухом уголке города, там, где в него входят железнодорожные пути, стоят старые статуи. За долгое время господства урбанистического сентиментализма сюда свозили памятники нежелательным персонам, которых перестали почитать. В этих изваяниях спал Вати. Об этом знали только его друзья.

Вати выполз из распятия Мардж после окончания странной катастрофы, которой не происходило. Он спал, как побежденный. Лондону больше не грозила опасность, и именно Вати помог спасти город неведомо от чего. Но его союз проиграл битву, и новые контракты были разорительными, феодальными. Билли был рад, что Вати может спать и не видеть самого худшего — хотя наверняка будет корить себя за это, когда проснется и начнет снова организовывать свое движение.

— Грустно? — спросила Саира.

Она сидела напротив Билли, в его квартире. После событий той ночи Билли в конце концов нашел ее. Ему требовалось, чтобы рядом был кто-то, переживший все то же самое, что и он.

В первую очередь он позвонил Коллингсвуд. «Отстань, Харроу», — сказала та довольно дружелюбно. Он услышал визг помех, похожих на восторженное хрюканье, а потом короткие гудки. Когда Билли попытался набрать ее номер еще раз, его телефон превратился в тостер.

— Ладно, ладно, — сказал он, купил новый телефон и больше ей не звонил, а вместо этого нашел Саиру.

Это оказалось нетрудно. Саира сохранила свою квалификацию, но лондонмантом больше не была. Она использовала остатки магических навыков, чтобы раскатывать между пальцами кусочки Лондона, пока те не становились сигаретами. Затем Саира курила их.

Никто из них не был полностью уверен в деталях. Они видели нападение на посольство океана, но не могли вспомнить, зачем его устроили.

— А ты? — спросила женщина как-то неуверенно: она стеснялась разговоров об этом, хотя совсем недавно они так много времени провели вместе.

— Не совсем. Я никогда не знал его.

Речь шла о человеке, который умер: о прежнем Билли, первом Билли, Билли Харроу, который телепортировался из посольства океана; что они делали в посольстве — это они помнили, но без особого восторга. Он был разорван на частицы величиной меньше атома.

— Он был храбрым, — сказал Билли. — И сделал то, что должен был сделать.

Саира кивнула. Билли совсем не полагал, что хвалит себя, хотя и знал, что он, новый Билли, должен быть храбрым не меньше своего предшественника.

— Почему ты… он… это сделал?

Билли пожал плечами.

— Не знаю. Он должен был. Как сказал Дейн. Помнишь Дейна? — (Дейн умер; в этом Билли был уверен.) — Прежде, до того, как Гризамент его прикончил, — (Гризамента тоже больше не существовало.) — Многие не раздумывая пустились бы в такое путешествие. Это становится проблемой, только если заранее знаешь.

Все зависит от того, как ты относишься к этому, беспокоишься ли о том, что такие путешествия всегда сопряжены со смертельным исходом.

— Я все пытаюсь поймать сам себя на чем-нибудь, — сообщил он. — Стараюсь понять, помню ли я то, что мог знать только он, Билли первый. Например, его секреты. — Он засмеялся. — Я всегда так делаю.

Билли не считал своими собственными воспоминания, которые унаследовал, родившись из молекул воздуха в аквариумном зале за несколько дней до этого, в самом конце катастрофы.

«Я скучаю по Дейну», — подумал он. Он не был уверен в чем-то конкретном, когда дело касалось Дейна, даже в том, что действительно скучает по нему. Но при мысли об этом ему каждый раз становилось очень грустно от того, что с Дейном случилось то, что случилось. Дейн заслуживал лучшего.

Когда Мардж и Пол позвонили в дверь, Билли пригласил их войти, но те предпочли подождать на тротуаре. Он спустился вниз. Это было заранее спланированное прощание. Даже теперь они держались друг с другом настороженно.

Пол был в своей старой куртке, теперь вычищенной и зашитой. Новой ей уже не выглядеть, но смотрелась она вполне прилично. Царапины на лице у Пола зажили. Мардж выглядела как всегда. Они принялись неуклюже, но сердечно обниматься.

— Куда ты теперь? — спросил Билли.

— Пока не знаю, — сказал Пол. — Может, за город. Может, в другой город.

— Правда? Неужели?

Пол пожал плечами. Мардж улыбнулась. При каждом разговоре с Билли, с тех пор как он спас историю от чего-то там, она ускользала, удалялась от него — тем дальше, чем больше узнавала о мире, в котором теперь жила.

— Это все ерунда, — сказал Пол. — Вы думаете, это единственное место, где живут боги? — Он улыбнулся. — Сейчас от этого просто некуда деться. Куда ни пойдешь, окажешься там, где живет какой-нибудь бог.

Однажды Билли и Мардж сидели вместе. Поддавшись эмоциям, он рассказал ей, что случилось с Леоном: о его гибели от рук Госса и Сабби, бывшей частью огромного плана, так и не выясненного во всех деталях. Неверные, искаженные края подробностей расстроили обоих.

— Можешь спросить того, кто у Пола на спине, что произошло на самом деле, — сказал Билли. — Это был план того ублюдка. Я так думаю.

— Как бы мы это сделали? И ты думаешь, он знает?

В потайном Лондоне кое-кто до сих пор повиновался Полу, как если бы он был Тату, но таких было немного. Большинство не знали подробностей, но знали, что он теперь не тот, кем был раньше. Теперь Пол стал свободным агентом, передвижной тюрьмой для свергнутого главаря банды. Войска Тату были разбиты и рассеяны после последних, самых расплывчатых и неопределенных, почти апокалипсических событий.

— Как бы мы могли это сделать? — повторила Мардж.

За ними не наблюдали, никто на улице не обращал на них внимания. Пол задрал рубашку, повернулся и показал Билли свою спину.

Глаза Тату расширялись и сужались, как будто он отчаянно пытался заговорить, как будто Билли стал бы его слушать. В нижней части спины чернил стало больше: появились вытатуированные стежки, зашившие рот бывшего властелина преступного мира. Билли слышал мычание: «ммм ммм ммм».

— Это было нелегко, — сказал Пол. — Требовался умелый татуировщик. А он пытался двигаться, сжимал губы и все такое. Это заняло немало времени.

— Ты не думал совсем от него избавиться? — спросил Билли.

Пол опустил рубашку и улыбнулся. Мардж тоже улыбнулась и подняла брови.

— Если будет слишком надоедать, я могу ослепить его, — ответил Пол.

Садизм? Билли решил, что нет. Скорее, правосудие. Право сильного.

— Ты никогда не рассказывал нам, что случилось, так? — вдруг перешла на другую тему Мардж.

— Я не знаю, — сказал Билли. — Госс убил Леона. С этого все началось. Безо всяких причин. — Они помолчали. — А потом Пол убил Госса. Вы оба там были.

— Да, — подтвердил Пол.

— Я там была, — кивнула Мардж. — Ладно. — Она позволила себе улыбнуться. — Хорошо. А что еще? Что еще случилось?

— Я все спас, — сказал Билли. — И вы тоже.

— Они все еще не выпускают Бёрн? — поинтересовалась Саира.

— Думаю, ее арестовали за разрушение океанского посольства. Надо же показать океану, что мы сожалеем.

— И всем все равно, она это сделала или нет?

— Всем все равно.

— Я слышала, посольство океана переезжает в новое здание.

— Я тоже.

Билли поселился на прежнем месте. Он не знал, как это получилось, и часто бродил в изумлении по маленькому коридору. (Конечно, квартира никогда не принадлежала ему раньше — он унаследовал ее от своего тезки, похожего на него как две капли воды. И он не знал, зачем ему нужны эти небольшие тесты — раздумья-проверки.) Оба посмотрели на улицу. Год близился к концу.

— В каком году это все было? — спросила Саира. — В котором? Который только что прошел?

— Я не знаю.

— В год бутыли.

— Каждый год — год бутыли.

— В год бутыли и какого-то животного.

— И опять же, каждый год — год бутыли и животного.

Таково мироздание, верно? Билли напрягся, и — может, ему только показалось, может, так оно выглядело лишь с того места, где он стоял, — но он увидел, что пролетающие птицы на долю секунды замерли в небе. Саира наблюдала за ним, подняв бровь. Люди все-таки произошли от обезьян. Мало ли что может случиться в этом новом старом Лондоне.

Билли смотрел на город, изменившийся с тех пор, когда он в последний раз смотрел на него через стекло. Теперь Билли жил в Ересиополе, и ему следовало знать, когда надвинется и не состоится очередной Армагеддон. Теперь он проводил время в различных барах и узнавал там много интересного.

Он потягивал вино и наливал еще, себе и Саире. Это год бутыли, думал Билли, год консервирования времени, изменения самого себя и ощущения, что часы заикаются, как будто их схватили за горло. И опять-таки, это год бутыли.

Они чокнулись. Это больше не было годом чего-либо. Вот так.

Дело снова близилось к светопреставлению, конечно, — так было всегда. Но все же не чувствовалось такого безумия, как в прошлый раз. Не так мучительно. Билли не был ангелом памяти — для этого он был слишком человеком, — но он видел ангела памяти с того места, на котором стоял. Скажем так. Надо ли ему было защищать еще какую-нибудь историю? Казалось, улицы больше не голодают.

Снаружи на них глядело небо. Билли был за стеклом.

Примечания

1

В пробирке (лат.).

2

Радиус Шварцшильда, гравитационный радиус — радиус сферического горизонта событий: если сжать тело до такого размера, что вторая космическая скорость на его поверхности будет равна скорости света, тело превратится в черную дыру. В рамках общей теории относительности гравитационный радиус впервые вычислил в 1916 году Карл Шварцшильд.

3

Ричмал Кромптон Ламберн (1890–1969) — британская писательница, наибольшую известность получившая благодаря серии коротких юмористических рассказов и книг «Просто Уильям».

4

Поли Перретт (р. 1969) — американская актриса кино и телевидения.

5

Bigsquidgone — big squid gone (англ.) — огромный спрут исчез.

6

Фалад — говорящий конь из сказки братьев Гримм «Гусятница».

7

Теракты на лондонском общественном транспорте 7 июля 2005 года, в результате которых 52 человека погибли и более 700 были ранены.

8

Духи-покровители места (лат.); что-то вроде домовых.

9

Джеймс Уоррен Джонс — глава религиозной организации «Народный храм».

10

Саид Кутуб (1906–1966) — египетский писатель и поэт, исламист, ведущий интеллектуал Египетского мусульманского братства в 1950–1960 годах.

11

Уэйко — город на юге США (штат Техас), получивший известность из-за осады силами ФБР поместья Маунт-Кармел, где находились члены религиозной секты «Ветвь Давидова», в 1993 году. Во время событий погибли 79 членов секты, в том числе 21 ребенок, и ее лидер Дэвид Кореш.

12

IC — идентификационный код; в переговорах британской полиции код 2 означает «темнокожий европеец».

13

Тёдзюн Мияги — окинавский мастер боевых искусств, создатель стиля годзю-рю. Здесь — в значении «наставник».

14

Гандам — гигантский робот, герой многих японских комиксов, мультфильмов и проч.

15

Спруты (фр.).

16

Точь-в-точь как мальчик, говорящий «до свиданья» своим друзьям (фр.).

17

Пещера Шове на юге Франции получила известность в 1994 году, когда спелеологи обнаружили в ней окаменелые останки многих животных, включая уже вымерших, а также то, что ее стены богато декорированы палеолитическими художественными произведениями. Вскоре стала считаться одной из самых значительных площадок доисторического искусства.

18

Имеется в виду Гюнтер фон Хагенс (р. 1945), немецкий анатом, который изобрел технику пластинации, чтобы сохранять живые организмы; создатель выставки человеческих тел и их частей.

19

Братья-близнецы Реджинальд и Рональд Креи были самыми опасными заправилами организованной преступности в Ист-Энде на протяжении 1950–1960-х годов.

20

Район Лондона, в 1995 году ставший местоположением самого большого индуистского храма за пределами Индии.

21

Алистер Кроули (1875–1947) — один из наиболее известных оккультистов XIX–XX века.

22

Щупальцевые апокрифы (лат.).

23

Эру Спрута (лат.). По аналогии с Anno Domini (лат.), то есть нашей эрой, от Рождества Христова.

24

Фрэнсис Ксавьер Килли — ватиканский спецагент из цикла романов «Инквизитор», опубликованных Мартином Крузом Смитом под псевдонимом Саймон Квинн в середине 1970-х годов.

25

System Of A Down (S. О. A. D.) — рок-группа из Лос-Анджелеса, играющая альтернативный металл. Все пять выпущенных ими студийных альбомов стали платиновыми. Национальный состав группы был и остается армянским.

26

Сигил — символ, создаваемый для определенной магической цели; обычно представляет собой комбинацию из нескольких символов или геометрических фигур.

27

Неопознанное таинственное существо (криптид) — термин, которым в криптозоологии обозначают существо, чье существование предполагается, но не признано научным сообществом (например, йети, лох-несское чудовище и т. п.).

28

Среднее царство — эпоха истории Древнего Египта между 2040 и 1783 годами (или 1640) до н. э., на которую приходится правление манефоновских XII–XIII династий.

29

Погребальные статуэтки для выполнения ручных работ, которые могли потребоваться для умерших фараонов; так называемые «ответчики» (отвечали на требования мертвых).

30

Анубис (Инпу) — проводник души сквозь темноту в древнеегипетской мифологии. При жизни он призван вести души сквозь тьму невежества, а после смерти был проводником души в Дуат небесный.

31

Амат («пожирательница») — в египетской мифологии чудовище, совмещающее черты крокодила и льва и пожирающее в подземном царстве души грешников.

32

Право колдуна (фр.).

33

Бен Тиллетт (1860–1943) — британский политик и профсоюзный деятель; Том Манн (1856–1941) — организатор рабочего движения в Британии; Элеонора Маркс (1855–1898) — младшая дочь основателя марксизма, Карла Маркса, марксистская публицистка и политическая деятельница.

34

Гримуар — книга, описывающая магические процедуры и заклинания для вызова духов (демонов) или содержащая еще какие-либо колдовские рецепты.

35

Готовность 5 соответствует мирному времени, а готовность 1 — началу открытого крупномасштабного военного конфликта.

36

Джек Кэд — предводитель крестьянского восстания в Англии в 1450 году.

37

Корин — легендарный основатель Корнуолла, где прежде обитали великаны. Их предводителя, Гогамагога, Корин одолел в схватке один на один, сбросив его с утеса.

38

Беррес Фредерик Скиннер (1904–1990) — американский психолог-бихевиорист, пропагандист бихевиористских техник модификации социального поведения; ставил опыты на крысах.

39

Стивен Лоуренс (1974–1993) — чернокожий подросток, убитый на автобусной остановке в юго-восточном Лондоне. Убийство его осталось нераскрытым, а опубликованный в 1999 году «доклад Макферсона» вскрыл многочисленные недостатки следствия, вызванные «институциональным расизмом» полиции. В 2011 году по вновь открывшимся обстоятельствам следствие было возобновлено; двое из четверых, подозревавшихся в 1993 году, предстанут перед судом.

40

«Жизнь на Марсе» — британский телесериал, транслировавшийся по первому каналу Би-би-си в 2006–2007 годах. Его герой, манчестерский полицейский Сэм Тайлер, попадает из 2006 года в 1973-й. Название сериала происходит от одноименной песни Дэвида Боуи («Life on Mars», 1971).

41

Башня Кэнери-Уорф расположена на Собачьем острове в Лондоне. Здание представляет собой стальную башню. Строительство башни началось в 1988 году и было завершено в 1991 году. Высота здания — 244 м. В настоящее время отведена под офисы банков и редакции газет «Дейли телеграф» и «Дейли миррор».

42

Башня высотой 191 м на Кливленд-стрит в Лондоне, построенная в 1964 году и служившая телевышкой компании «Бритиш телеком».

43

Куда они делись? (англ.)

44

Фриц Лейбер (1910–1992) — видный американский прозаик, один из выдающихся представителей золотого века англоязычной фантастики.

45

Нумен (лат. numen) — в римской мифологии безличная божественная сила, определяющая судьбу человека, бог или дух.

46

Качина — дух предка в верованиях индейцев Юго-Запада Северной Америки, а также его изображение — деревянная кукла.

47

На улице Пудинг-лейн располагалась королевская пекарня, в которой в ночь на 2 сентября 1666 года начался Большой лондонский пожар, уничтоживший 13 500 домов, 87 церквей, собор Святого Павла и большинство зданий местной администрации.

48

Юджин Уэсли Родденберри (1921–1991) — американский сценарист и продюсер; создатель научно-фантастического телесериала «Звездный путь».

49

«Баффи — истребительница вампиров» — американский телесериал о девушке, обладающей сверхчеловеческими силами. «Энджел» — сериал, развивающий сюжетные линии сериала «Баффи». «Американская готика» — сериал ужасов. «Сверхъестественное» — сериал, сочетающий в себе элементы мистики, драмы, детектива, комедии и ужасов.

50

«Доктор Кто» — британский научно-фантастический телесериал Би-би-си о загадочном инопланетном путешественнике во времени. Вместе со своими спутниками он исследует время и пространство, попутно решая разные проблемы и восстанавливая справедливость.

51

«Семерка Блейка» — английский научно-фантастический телесериал (1978–1981).

52

«Космос: 1999» — английский научно-фантастический телесериал (1975–1977).

53

«Звездные копы», «Лексс», «На краю Вселенной», «Звездный крейсер “Галактика”», «Звездный путь» — научно-фантастические фильмы и телесериалы.

54

Трибблы — пушистые существа из сериала «Звездный путь», с почти шаровидной формой тела, размером от 3 до 35 см, без конечностей, головы и каких-либо внешних органов.

55

Во время Второй мировой войны американские солдаты на всех заборах и стенах оставляли надпись «Килрой был здесь», сопровождая ею изображение лысой головы с длинным носом, высовывающейся из-за стены. В 50-х годах Айзек Азимов написал рассказ «Послание», в котором путешественник во времени Килрой попадает в эпоху Второй мировой, чтобы исследовать жизнь солдат, и сам рисует это граффити. Его продолжают рисовать и по сей день.

56

Парафраз из «Исповеди» Блаженного Августина: «Господи, ниспошли мне целомудрие и воздержание, но не сейчас».

57

Снупи — пес породы бигль, популярный персонаж серии комиксов Peanuts («Мелочь пузатая», «Орешки»).

58

По этому поводу, в этой связи (лат.).

59

«Funky Town» (1980) — диско-хит американской группы Lipps Inc.; Pseudo Echo — австралийская группа, в 1986 году придавшая этому хиту новое звучание, более характерное для рока конца 80-х. Big Pig — австралийская поп-рок-группа, существовавшая с 1985 по 1991 год. «The Only Way Is Up» — хит 1980 года, в 1988 году записанный группой Yazz.

60

Нетурей карта («стражи города») — иудейская религиозная община, выступающая против сионизма (как и некоторые другие ультраортодоксальные течения) и существования государства Израиль.

61

«Wise Up Sucker» — песня английской группы альтернативного рока Pop Will Eat Itself, образованной в 1986 году.

62

«Академия магии мисс Кэкл» фигурирует в романе Дж. Мерфи «Самая плохая ведьма». Остров Гонт — родина главного героя романа Урсулы Ле Гуин «Волшебник Земноморья».

63

Свет из тьмы (лат.).

64

Ангел из машины (лат.).

65

Вервольф (волк-оборотень) — ополчение для ведения партизанской войны в тылу наступающих советских войск, созданное в самом конце Второй мировой войны и задействованное при обороне городов.

66

Хрустальная ночь — ночь с 9 на 10 ноября 1938 года, во время которой по всей Германии прошли еврейские погромы.

67

Майкл Джон Муркок (р. 1939) — английский писатель-фантаст «новой волны», изобретший Мультивселенную и Вечного Воителя.

68

«Делай, что изволишь, — таков весь Закон» — самая известная фраза Алистера Кроули.

69

Аллюзия на роман «Собратья» (Brethren, 2000) американского писателя Джона Гришема (р. 1955), автора многих бестселлеров (т. н. «юридических триллеров»), экранизированных в Голливуде.

70

Колин Генри Уилсон (р. 1931) — английский писатель и философ, автор популярной фантастической саги «Мир пауков» и многих книг об эзотерике.

71

От слова life (англ.) — жизнь; по созвучию с Тифозной Мэри (Мэри Маллон, 1869–1938) — переносчицей брюшного тифа.

72

Патрисия Херст — внучка Уильяма Рэндольфа Херста, американского миллиардера и газетного магната, жертва политического киднеппинга, присоединившаяся к похитителям, террористка, судимая за ограбление банка.

73

Гри-гри — вудуистский талисман.

74

«Истина» (др.−евр.).

75

Оригинальный текст песни противоположен приводимому в романе.

76

Lilith Fair — женский музыкальный фестиваль, организованный канадской певицей Сарой Маклохлен; проводился в 1997–1999 годах.

77

Популярная композиция «Fight the Power» (1990) хип-хоп-группы Public Enemy.

78

Мене, мене, текел, упарсин (меры веса), в церковнославянских текстах «мене, текел, фарес» — слова, таинственным образом начертанные на стене во время пира вавилонского царя Валтасара незадолго до падения Вавилона. Это знамение смог пояснить пророк Даниил: Вот и значение слов: МЕНЕ — исчислил Бог царство твое и положил конец ему; ТЕКЕЛ — ты взвешен на весах и найден очень легким; ПЕРЕС — разделено царство твое и дано Мидянам и Персам (Дан. 5:26–28).

79

Знатоков, посвященных (ит.).

80

Сумерки [гибель] богов; конец света (герм. миф.).

81

Свенгали — злодей-гипнотизер из повести «Трильби» (1894) английского писателя Джорджа Дюморье (1834–1896).

82

Боба Фетт — персонаж из «Звездных войн», охотник за головами.

83

Ронан Китинг — участник поп-группы Boyzone, популярный сольный исполнитель.

84

Таинственная болезнь, когда на теле вызревают подобия фурункулов, являющиеся человеческими головами. Описана в одноименном рассказе Эдварда Уайта (1866–1934), американского писателя и поэта.

85

Болезнь, описанная в комиксе «Ребенок-судья» (1980): части тела человека начинают исчезать, как бы вырезанные лобзиком.

86

«Бёрн» (Byrne) по-английски является омофоном слова burn (горение, сжигание).

87

Жена Прасутага, вождя зависимого от Рима бриттского племени иценов, проживавшего в районе современного Норфолка в Восточной Британии. После смерти мужа римские войска заняли их земли, что побудило ее возглавить антиримское восстание 61 г.

88

Пол Джексон Поллок (1912–1956) — американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма, применявший технику т. н. дриппинга — разбрызгивания.

Content

Чайна Мьевиль
«Кракен»

Часть первая ЭКЗЕМПЛЯРЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая ХОДОК ХОТЬ НИКУДА

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

КРАКЕН ПРОБУЖДАЕТСЯ

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Часть третья ЛОНДОНМАНТИЯ

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Часть четвертая ЛОНДОН-НА-МОРЕ

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Часть пятая ПОДЪЕМ НАВСТРЕЧУ ПАДЕНИЮ

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Часть шестая НАМЕКИ

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Часть седьмая ГЕРОЙ = БУТЫЛЬ

Глава 82

Примечания