Блок Лоуренс

Ларионова Ольга

Кругов Андрей

Бердзенишвили Андрей

Непомнящий Николай

Искатель. 1997. Выпуск №5

Искатель. 1997

Выпуск № 5

Лоуренс Блок

СМЕРТЬ В МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

Миновав восточную окраину Бингемптона, он съехал на обочину и заглушил двигатель. Она наклонилась к нему, он ее поцеловал.

— Доброе утро, миссис Уэйд.

— М-м-м-м. Мне нравится моя новая фамилия. А почему мы остановились, дорогой?

— Кончился бензин, — он вновь поцеловал ее. — Нет, они украсили автомобиль. Ботинки и все такое. Ты не обратила внимания?

— Нет.

Он вылез из кабины, обошел автомобиль сзади. Четыре старых ботинка свисали с пластины с номерным знаком. На багажнике белели четырехдюймовые буквы: «ТОЛЬКО ЧТО ПОЖЕНИЛИСЬ». Он присел и начал развязывать шнурки. Узлы затянули на совесть. Открылась дверца с ее стороны, она подошла к нему. Когда он поднял голову, рассмеялась.

— Я ничего не заметила. Думала лишь о том, как бы увернуться от риса. Я рада, что мы обвенчались в церкви. Дэйв, мы могли проехать с этим старьем всю Пенсильванию. Как хорошо, что их проделки не ускользнули от тебя.

— Это точно. А ножа у тебя, часом, нет?

— Чтобы защищать мою честь? Нет. Пусти-ка. У меня длинные ногти.

— Справлюсь сам, — он поднялся с ботинками в руках. Улыбнулся во весь рот. — Вот ведь выродки. И что теперь с ними делать?

— Не знаю.

— Как ты считаешь, оставить их — к счастью?

— Если они тебе впору…

Он весело засмеялся, швырнул ботинки под растущие у дороги кусты. Поднял крышку багажника, достал тряпку, попытался стереть краску. Не смог. Достал из багажника канистру с бензином, открыл, смочил тряпку бензином. На этот раз краска отошла. Он насухо вытер крышку другой тряпкой, обе отправил вслед за ботинками и захлопнул багажник.

— Я и не знала, что ты у нас злостный нарушитель санитарных норм. Разбрасываешь мусор.

— Нельзя же возить в багажнике тряпки, пропитанные бензином. Они могут стать источником возгорания.

— Это повод для развода, знаешь ли?

— Ты о возгорании?

— О сокрытии того факта, что ты — нарушитель санитарных норм.

— Хочешь развестись?

— Господи, да нет же.

Она уже сменила подвенечный наряд на узкое желтовато-зеленое платье, облегающее ее дородную фигуру. Светлые, до плеч, волосы завивались на концах. Большие глаза цветом были чуть темнее платья. Он смотрел на нее и думал, какая же она красивая. Безотчетно шагнул к ней.

— Дэйв, может поедем?

— М-м-м-м,

— У нас три недели. Мы ждали так долго, подождем еще два часа. И потом, здесь очень уж людно.

Ее тон отрезвил его. Он оглянулся. Мимо одна за другой проносились машины. Он вновь улыбнулся, обошел автомобиль, сел за руль. Она устроилась рядом. Он повернул ключ зажигания, двигатель завелся, автомобиль плавно тронулся с места.

Из Бингемптона они направились на юг по Восемьдесят первой дороге, новой автостраде, соединившей Пенсильванию и Канаду. Карта штата лежала у Джилл на коленях и время от времени она сверялась с ней без особой на то надобности. Стрелка спидометра покачивалась между цифрами 60 и 65. Автомобиль («форд», модель «фэалайн») он купил в прошлом году и ко второй неделе сентября этого года наездил почти пятнадцать тысяч миль.

Границу штата Пенсильвания они пересекли за несколько минут до полудня. В двенадцать тридцать в городе Леннокс свернули с Восемьдесят первой дороги на Сто шестую и покатили на юго-восток, Это шоссе более узкое, в две полосы, петляло между холмами. В Хоунсдейле они заехали на бензозаправку компании «Эссо». В маленькой закусочной, расположенной в двух шагах от бензозаправки Джилл съела сандвич с куриным мясом, а Дэйв купил бутылку «коки», но осилил лишь половину.

Еще через несколько миль, в Индиан-Орчард, они попали на трансамериканскую автостраду и взяли курс на юг. Без четверти два молодожены уже въезжали в Помкуайт. Город этот находился у северной оконечности озера Уолленпаупэк, а их пансионат — на восточном берегу озера, в шести милях к югу от города. Они нашли пансионат без особого труда. К нему вела частная дорога. Вписавшись во все повороты, они прибыли к большому белому особняку, выстроенному в викторианском стиле, с огромной верандой. Озеро они увидели прямо со стоянки. Небесно-синяя вода словно застыла, поверхность озера более всего напоминала зеркало.

В холле они нашли седовласую женщину, которая сидела за столом и пила виски с водой. Она вопросительно посмотрела на них, Дэйв назвал свою фамилию. Женщина порылась в регистрационных карточках, нашла нужную.

— Уэйд, Дэвид. Вы бронировали коттедж, да?

— Совершенно верно.

— Как я понимаю, новобрачные. Правильное решение. Коттеджи именно для вас. В особняке тоже хорошие номера, но нет того уединения, что в коттедже. Дом старый. Все слышно. А уединение крайне необходимо. Особенно в медовый месяц.

Джилл не покраснела. Женщина продолжила.

— Вы выбрали удачное время. Озеро окружено горами, так что обычно у нас довольно таки прохладно, но в этом году июль и август выдались очень жаркими. А в медовый месяц перегреваться ни к чему. Но сейчас температура упала.

Она протянула ему регистрационную карточку. Он написал: «Мистер и миссис Дэвид Уэйд», — и витиевато расписался. Женщина убрала карточку, даже не взглянув на запись. Протянула ему ключ и предложила проводить до коттеджа. Он заверил ее, что они доберутся сами. Она подробно рассказала, по какой дорожке следует ехать, и они вернулись к «форду». Их коттедж оказался четвертым. Дэвид припарковал «форд» рядом, вылез из машины.

Оба чемодана, одинаковые, подарок его тети и дяди, лежали на заднем сиденье. Он вытащил их, занес на маленькое крыльцо, поставил на пол. Открыл дверь ключом, вошел с ними в дом. Она осталась снаружи, а когда Дэйв вернулся, встретила его улыбкой.

— Я жду.

Он легко поднял ее, перенес через порог, пересек комнату, осторожно опустил на кровать.

— Мне следовало жениться на маленькой девочке.

— Ты любишь маленьких девочек?

— Я люблю крупных блондинок. Но носить маленьких девочек легче.

— Неужели?

— А ты сомневаешься?

— Когда-нибудь носил хоть одну?

— Никогда.

— Лжец, — она опять заулыбалась. — Какие грязные мыслишки были у этой пьяной старухи.

— Она не пьяная, просто пьющая. И мысли у нее не грязные.

— А какие же?

— Реалистичные.

— Развратник.

— Почему нет?

Он посмотрел на нее, сидящую на краю кровати, их кровати. Двадцать четыре года, на два моложе его, и все еще девушка. Дэйв изумился охватившей его радости, когда узнал об этом. Он всегда полагал, что ему будет без разницы, с кем спала его будущая жена до того, как они официально зарегистрировали свои отношения. Но выяснилось, разница была, его переполняла гордость при мысли о том, что он будет ее первым мужчиной, ждать осталось недолго. Они стали мужем и женой, так что…

Он сел рядом с ней. Джилл повернулась к нему, он ее поцеловал. Она замурлыкала от удовольствия, придвинулась ближе, приникла всем телом.

Как бы говоря, если хочешь, давай прямо сейчас. Но комнату заливали солнечные лучи. Для первого раза надо выбрать соответствующее время, подумал он. Дождемся ночи, пусть укутает нас полог темноты.

Дэйв поцеловал ее еще раз, поднялся, подошел к окну.

— Прекрасное озеро. Хочешь поплавать?

— Я тебя люблю, — ответила она

Он задернул шторы. Вышел на крыльцо и закрыл за собой дверь дожидаясь, пока она наденет купальник. Курил и смотрел на озеро.

Ему двадцать шесть, два года назад он окончил юридический факультет. Через год станет партнером в фирме отца. Он женился. На любимой девушке.

Грузный мужчина помахал ему с крыльца соседнего коттеджа. Он ответил тем же. Прекрасный день, подумал он. А впереди три замечательные недели.

Джилл плавала лучше него. Он просто стоял по грудь в холодной воде, наблюдая за синхронными движениями ее рук и ног. Светлые волосы она спрятала под белую резиновую шапочку.

Потом Джилл подплыла к нему, и он ее поцеловал.

— Давай посидим под деревом, — предложила она. — Я боюсь обгореть…

— Господи, только не это. Обгореть в медовый месяц…

— У тебя мыслишки, как у той пьяной старухи…

Он расстелил одеяло, они сели рядышком, выкурили сигарету. Их плечи едва касались Они слышали стрекотание насекомых, в лесу пели птицы, один раз по дорожке проехала машина. Он вытер полотенцем ее плечи и спину. Она сняла резиновую шапочку, тряхнула волосами.

Около пяти часов мужчина из соседнего коттеджа, который махал ему рукой, подошел с тремя банками «будвайзера». Лет сорока пяти, может, чуть старше, с избыточными тридцатью фунтами веса, в серых габардиновых брюках и синей рубашке с короткими рукавами и отложным воротничком. Загоревший.

— Вы ведь только что приехали? Я подумал, может, вы выпьете со мной пива.

Они поблагодарили его, пригласили присесть рядом. Взяли по банке пива. Очень холодного и очень хорошего. Мужчина пристроился на краешке одеяла, сказал, что зовут его Джо Кэрролл и он из Нью-Йорка. Дэйв представился сам, представил Джилл, добавив, что живут они в Бингемптоне. Кэрролл, как выяснилось, в Бингемптоне не бывал. Он попил пива, вытер рот тыльной стороной ладони. Спросил, надолго ли они приехали

— На три недели, — ответил Дэйв.

— Вы сделали удачный выбор, — покивал Кэрролл. — Погода стоит отличная, сейчас, конечно, прохладнее, чем в августе, но дни солнечные. А дождь лил только раз, на прошлой неделе, да и то часа два.

— А вы здесь давно, мистер Кэрролл? — спросила Джилл.

— Джо, — поправил ее Кэрролл. — Да, все лето. Практически один. Поговорить не с кем. Просто сходишь с ума. Вы давно поженились?

— Не очень, — ответил Дэйв.

— Дети есть?

— Пока нет.

Кэрролл посмотрел на озеро.

— А я так и не женился. Один раз уже совсем собрался, но не получилось. По правде говоря, я об этом и не жалею. Жаль только, что детей у меня нет. Мне бы хотелось, чтобы у меня были дети, — он допил пиво. — Но бизнес отнимает все время.

— А чем вы занимаетесь?

— Строительством. На Лонг-Айленде, в округе Нассау. Строим жилые дома.

— Разве сейчас не разгар строительного сезона?

Кэрролл хохотнул.

— Нынче я в эти игры не играю.

— Ушли на пенсию?

— Можно сказать и так, — Кэрролл улыбнулся, должно быть, подумал о чем-то забавном. — Я, возможно, переберусь в другой регион. Более благоприятный для бизнеса.

Они поговорили о пустяках. О бейсболе, погоде, хозяйке пансионата. Кэрролл сказал, что она вдова, детей у нее нет, муж умер пять или шесть лет назад, все дела она ведет сама и пансионат приносит ей приличный доход. Но ее уже можно зачислять в алкоголики. В стельку она еще не напивается, но и трезвой никогда не бывает.

— Черт, а что ей еще делать? В такой-то дыре? — заключил он.

Рассказал он им и о ресторане, где неплохо готовят. Предложил заходить к нему.

— Почему нет? Посидим, поболтаем.

— Ну…

— Выпьем еще пива, я сварю кофе. Можем сыграть пару партий в кункен[1]. Скоротаем время.

Пообедали они в ресторане, который порекомендовал Кэрролл. Находился он на окраине Помкуайта. Обслуживали там быстро, бифштексы подали очень вкусные, так что они остались довольны. На одной из стен на крюке висел медный котел. Джилл захотела его купить, но управляющий их разочаровал, сказав, что котел не продается. Выйдя из ресторана, они залюбовались луной.

— Медовый месяц — июнь, — нарушила тишину Джилл, — А сейчас сентябрь, не так ли?

— Пьяная старуха сказала, что оно и к лучшему. Кому нужна жара в медовый месяц.

— Разве не нужна?

— Так у кого из нас грязные мыслишки?

— А мне не стыдно, — заулыбалась Джилл. — Поехали в коттедж. Я думаю, что люблю вас, мистер Уэйд,

— Мне его жаль, — вырвалось у него, когда они вырулили со стоянки у ресторана.

— Кэрролла?

— Да. Ему так одиноко. И почему он приехал сюда?

— Он что-то говорил насчет рыбалки…

— Но он совсем один. Рыбу можно ловить и в других местах, где народу побольше.

— Слушай, он же только что продал свою фирму. Может, у него нервный срыв, он хочет прийти в себя.

— Ему следовало жениться, — она открыла окно, выставила руку, забарабанила ноготками по дверце «форда». — Всем надо женится. Может, ему взять в жены эту пьяную старуху? Она бросит пить, и они вместе будут управлять пансионатом,

— Или снесут его и построят новый.

— Может, и так, — кивнула Джилл. — Всем надо жениться. Семейная жизнь только в радость

— Ты неисправима.

— Я тебя люблю.

Дэвид едва не проскочил поворот к пансионату. Резко вывернул руль, и «форд», скрипя шинами, свернул на частную дорогу. Они проехали мимо особняка к своему коттеджу. В окнах Кэрролла горел свет.

— Мистер Кэрролл приглашал выпить кофе, — напомнила Джилл.

— Как-нибудь в другой раз.

Он свернул к их коттеджу. Они медленно поднялись на крыльцо. Он открыл дверь, включил свет. Они вошли, он закрыл дверь, запер ее. Она посмотрела на него, он ее поцеловал. Выключил свет. Комната, однако, не погрузилась в полную темноту. Во-первых, светила луна, во-вторых, горел свет в окнах коттеджа Кэрролла.

Он еще крепче прижал ее к себе, она обняла его за шею, их губы вновь слились в поцелуе. Он нашел молнию ее платья, потянул застежку вниз, начал гладить спину.

К их коттеджу подъехал автомобиль. Водитель заглушил двигатель, чуть скрипнули тормоза: автомобиль остановился.

Джилл замерла.

— Кто-то приехал.

— Только не к нам.

— Я слышала, как подъехал автомобиль.

— Наверное, друзья Кэрролла.

— Очень надеюсь, что не наши друзья, — в ее голосе зазвучала злость. — им хватит ума на подобные шутки.

— Они этого не сделают.

— Очень на это надеюсь.

Он отпустил Джилл.

— Пожалуй, взгляну, кто это.

Задвижку заклинило, и он не без труда отодвинул ее. Повернул ручку двери, открыл, вышел на крыльцо. Джилл последовала за ним. Автомобиль стоял рядом с их «фордом». Большой автомобиль, «бьюик» или «олдс». Темный, хотя точно определить цвет при таком освещении не представлялось возможным. Может, черный, может, темно-бордовый или темно-зеленый. Двое мужчин, что приехали на автомобиле, шагали к коттеджу Керролла. Оба в шляпах и темных костюмах.

Он повернулся к Джилл.

— Видишь? Друзья Джо.

— А почему они не подъехали к его коттеджу? — он недоуменно посмотрел на нее. — Они проехали мимо, оставили машину здесь, а теперь идут назад. Почему?

— Какая разница?

Он взял ее за руку и потянул в комнату. Она вырвалась.

— Одну минуту.

— В чем дело?

— Не знаю. Подожди, Дэйв.

Они ждали, не отрывая глаз от коттеджа Кэрролла, расположенного в тридцати или сорока ярдах.

Мужчины бесшумно приблизились к коттеджу. Одна из ступенек, ведущих на крыльцо, скрипнула. Мужчины стучать не стали. Один из них рванул дверь, другой ворвался в коттедж. У того, кто остался на крыльце, в руке блеснуло что-то металлическое.

Из коттеджа Кэрролла донеслись какие-то звуки. Затем на крыльцо вышел Джо Кэрролл. Мужчина, который оставался на крыльце, что-то сказал ему тихим голосом. Теперь они видели, что у него в руке. Револьвер. Второй мужчина появился следом за Кэрроллом. Дуло его револьвера упиралось Кэрроллу в спину.

Какое-то время все трое стояли на крыльце. Дэвид и Джилл не хотели верить своим глазам. Такое могло случиться в пьесе или в фильме, но не в реальной жизни.

Затем они услышали голос Кэрролла, громкий, далеко разносящийся в ночной тишине.

— Я все отдам. Клянусь Богом, я все отдам. Скажите Лублину, что я все отдам. Господи, так ему и скажите.

Мужчина, что упирал револьвер в спину Кэрролла, засмеялся. Пренеприятным смехом.

— О, святой Боже, — у Кэрролла перекосило лицо. — Послушайте, пожалуйста, дайте мне шанс, всего один шанс…

— Ползи, — бросил мужчина, что стоял перед Кэрроллом.

— Вы хотите, чтобы я…

— Падай на колени и моли нас о пощаде, подонок.

Кэрролл упал на колени. Снова и снова что-то повторял, но Дэвид и Джилл не могли разобрать ни слова.

Мужчина, что стоял перед Кэрроллом шагнул вперед, приставил револьвер к его голове. Кэрролл заверещал. Мужчина выстрелил ему в лоб. Кэрролл качнулся назад, а потом упал лицом вниз. Второй мужчина четырежды выстрелил Кэрроллу в затылок.

Джилл вскрикнула.

Не так уж и громко, но мужчины в темных костюмах ее услышали. Посмотрели на крыльцо коттеджа Уэйдов.

И направились к ним.

Вчетвером они стояли в комнате Кэрролла. Все прибрано, казалось них-то тут и не жил. Присутствие хозяина выдавали разве что плитка, банка растворимого кофе да чашка с недопитым кофе.

Высокого мужчину звали Ли. Дэвид и Джклл не знали, имя это или фамилия. Именно он приказал Кэрроллу ползти на коленях, а потом убил его выстрелом в лоб. Большие карие глаза мрачно смотрели на них из-под густых черных бровей. Три или четыре тонких шрама на переносице, тонкогубый рот. Он держал их на мушке, а второй мужчина, имени которого они еще не слышали, методично обшаривал ящик за ящиком в комоде Кэрролла, вываливая все вещи на пол.

— Ничего, — подвел он итог. — Только то, что мы нашли в бумажнике.

Ли промолчал. Второй мужчина, более коренастый, широкоплечий, с мощной шеей и перебитым носом, подошел к нему и указал головой в сторону Дэйва и Джилл. В молодости с таким телосложением его наверняка взяли бы защитником или четвертным в футбольную команду какого-нибудь колледжа.

— Что будем с ними делать?

— Они ничего не видели. И ничего не скажут.

— А если скажут?

— И что? Они же ничего не знают.

— Мы не доставим вам никаких хлопот, — Дэйв не узнал свой голос. Казалось, кто-то говорит за него.

Они его вроде и не услышали.

— Если они и заговорят, это ни к чему не приведет. Они расскажут о случившемся местному копу, тот все запишет и на этом будет поставлена точка. Его донесение засунут в какой-нибудь ящик, где оно и будет пылиться.

— Лучше бы обезопасить себя.

— Отпустите нас, — продолжил Дэйв. Джилл тяжело дышала рядом.

Он смотрел на револьвер Ли и думал о том, что они могут умереть в этом коттедже. — Сохраните нам жизнь.

— Если мы их убьем, поднимется вой, — заметил Ли. — Одно дело — этот, а если ты уложишь еще двоих…

— Так что, оставим их?

— Да.

— Просто так?

— Я не убиваю тех, за кого мне не заплачено.

Мужчина с перебитым носом кивнул.

— А баба.

— Ты о чем?

— В поряде. Все при ней.

— Послушайте… — подал голос Дэйв.

Они его проигнорировали.

— Хочешь ее?

— Почему нет?

Мужчина, которого звали Ли, недобро улыбнулся. Шагнул к Джилл, упер револьвер между грудей.

— Как насчет потрахаться? Небольшая цена за жизнь, не так ли?

Дэйв автоматически взмахнул рукой. Ли чуть повернулся, так что удар пришелся в плечо. Переложил револьвер и боковой поверхностью рукоятки ударил Дэйва в лоб. Тот отступил на шаг и рухнул на пол.

Голова шла кругом. Он попытался приподняться. Низкорослый мужчина тащил Джилл к кровати Кэрролла. Она истошно кричала, но особо не упиралась. Затрещала разрываемая одежда, опять пронзительный крик Джилл. Дэйв вскочил, бросился к кровати, но Ли подставил негу, и он растянулся на полу. Ли подошел, ткнул ногой в ребра. Дэйв вскрикнул от боли.

— Лежи тихо, — посоветовал Ли.

Дэйв, однако, поднялся. Его шатало. Ли положил револьвер на стол, не торопясь подошел к Дэйву. Встал перед ним, а затем ударил в солнечное сплетение. Дэйв согнулся, но не упал. Ли подождал, пока Дэйв снова выпрямится, ударил дважды в грудь, раз — в живот. Вот тут Дэйв свалился на пол. Попытался встать, но не смог. Ему словно перерезали все сухожилия. Он оставался в сознании, видел, что происходит но не мог пошевелиться.

Джилл перестала кричать. Коротышка сделал, что хотел и подошел к ним. Поинтересовался, не пытался ли Дэйв изобразить героя. Ли промолчал.

— Она целка, — добавил мужчина. — Можешь такое представить? — он словно и не подозревал, что девственницы еще не перевелись.

— Теперь уже нет, — буркнул Ли, снял пиджак и двинулся к кровати.

Джилл не закричала. Она лежала, не шевелясь Дэйв испугался что они убили ее. На этот раз ноги ему подчинились, он поднялся. Низкорослый ударил его рукояткой револьвера, и от боли череп, казалось, раскололся пополам. Он упал. Перед глазами все посерело, потом потемнело, и он провалился в черноту.

Дэйв не помнил, как вернулся в свой коттедж. Вроде бы шел и падал, шел и падал, но происходило это скорее во сне, чем наяву. Однако в себя он пришел в их коттедже. Он лежал на кровати, а Джилл сидела на стуле и смотрела на него. В бежевой юбке и темно-коричневом свитере. Она напудрила лицо, накрасила губы, причесалась. На мгновение у него возникло ощущение, что ничего этого не было, никто не приезжал, Кэрролла не убивали, Джилл не насиловали, его не били.

Но потом он почувствовал, как болит все тело и тупо ноет голова, увидел синяк под ее правым глазом, проступающий сквозь слой пудры. Значит, все это произошло.

— Не пытайся говорить. Постарайся расслабиться.

— Я в порядке.

— Дэйв…

— Я в порядке, — он сел.

В голове прояснилось. Тело болело по-прежнему, но в голове прояснилось. Он вспомнил все, до того удара, что отправил его в небытие. Как он возвращался из коттеджа Кэрролла, осталось за кадром, но до рокового удара он помнил все с ужасающей отчетливостью.

— Тебе надо к доктору.

— У меня все нормально.

— Они?..

— Да.

— Оба?

— Оба.

— Тебе надо к доктору.

— Завтра съездим, — она вздохнула. — Я думаю, полиция… в том коттедже. Я слышала, как подъехала патрульная машина. Кто-то, должно быть, им позвонил. Ехали они долго.

— Который час?

— Начало одиннадцатого. Они заглянут сюда, не так ли?

— Копы? Думаю, что да.

— Тебе надо бы помыться. На голове у тебя две ссадины: на макушке и за ухом, — она прикоснулась к нему. Рука ледяная. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Лжец. Помойся и переоденься, Дэйв.

Он прошел в крохотную ванную комнату. С душем, без ванны. Чтобы текла вода, следовало тянуть вниз цепочку. Он разделся, встал под душ, думая о Кэрролле и двух мужчинах, о том, что они сделали с Джилл. Поначалу в глазах у него потемнело от ярости, но Дэйв оставался под душем, вода стекала по его избитому телу, он думал, заставлял себя думать об этом. Ярость не ушла. Она осталась, но охладела и уже не туманила рассудок.

Дэйв вытирался, когда вошла Джилл и принесла ему чистую одежду. Лишь после ее ухода он понял, что она впервые видела его нагишом. Он отогнал эту мысль и оделся.

Когда он вышел из ванной, копы уже ждали его. Двое патрульных и мужчина из управления шерифа в Помкуайте.

Один из патрульных записал их имена и фамилию. Потом снял шляпу.

— Этим вечером здесь убили мужчину, мистер Уэйд. Вы что-нибудь об этом знаете?

— Убили?

— Вашего соседа. Некоего мистера Кэрролла.

Джилл шумно вдохнула. Дэйв посмотрел на нее, потом на патрульного.

— Мы познакомились с мистером Кэрроллом во второй половине дня. Что произошло?

— Его убили четырьмя выстрелами в голову.

Пятью, мысленно поправил его Дэйв.

— Кто ото сделал?

— Мы не знаем.

— Вы что-нибудь слышали? Видели?

— Нет.

— Убийцы приезжали на автомобиле, мистер Уэйд. Мы нашли следы. Автомобиль они оставляли рядом с вашим. Это ваша машина, не так ли? «Форд»?

— Да.

— Вы слышали, как подъехал их автомобиль, мистер Уэйд?

— Не припоминаю.

— Вы не могли не слышать, — вмешался представитель шерифа. — Его поставили под вашим окном. И выстрелы вы должны были их слышать. Вы весь вечер были дома?

— Мы отъезжали пообедать, — подала голос Джилл.

— В какое время?

— Уехали около семи, — ответила она. — В семь или в половине восьмого. А вернулись?

— Примерно… наверное, с полчаса. А что?

Представитель шерифа посмотрел на патрульных.

— Тогда все понятно. Кэрролла убили как минимум час назад, может, и два. Так считает судебный медик. Вы, должно быть, вернулись буквально перед нашим приездом и вошли в дом, не заметив тела. С того места, где стоит их машина, его не видно. Так вы вернулись полчаса тому назад, мистер Уэйд?

— Может, чуть больше.

— С час?

— Едва ли. Максимум, сорок пять минут.

— Ясно. Тогда вы действительно ничего не видели и не слышали. Мистер Уэйд, миссис Уэйд, — и он повернулся, чтобы уйти.

Патрульные мялись, словно хотели что-то сказать, но не знали, как выразить свою мысль.

— Почему его убили? — спросил Дэйв.

— Мы этого еще не знаем, мистер Уэйд.

— Он показался нам очень приятным человеком. Спокойным, дружелюбным. Днем мы выпили с ним по банке пива.

Патрульные промолчали.

— Что ж, не смею вас задерживать.

Патрульные дружно кивнули и вслед за представителем шерифа вышли из коттеджа.

Копы уехали в полночь. Дэйв и Джилл посидели пять или десять минут. Потом Дэйв встал.

— Мы уезжаем. Начинай паковаться.

— Прямо сейчас?

— Ты же не хочешь оставаться здесь, не так ли?

— Господи, нет, — она протянула руку, он дал ей сигарету, щелкнул зажигалкой. Она выпустила струю дыма. — У них не возникнут подозрения?

— На предмет?

— Они не заподозрят в убийстве нас? Если мы так быстро уедем? Даже не останемся на ночь.

Он покачал головой.

— Мы же новобрачные. А новобрачные не захотят проводить первую ночь там, где кого-то убили.

— Новобрачные.

— Да.

— Первая ночь. Господи, Дэйв, я ее всю распланировала. От первой до последней минуты.

Он взял се за руку.

— Я хотела предстать перед тобой такой сексуальной. Боли я не боялась, потому что очень тебя люблю. О, а разные маленькие хитрости, о которых я прочитала в руководствах по семейной жизни. Я намеревалась перепробовать их все. И удивить тебя своей опытностью.

— Перестань.

Он достал чемоданы, положил их на кровать. Молча они собрали вещи. Грязное белье он просто бросил в багажник. Оба чемодана поставил на заднее сиденье. Она села в машину, он поднялся на крыльцо, закрыл дверь, запер ее на ключ.

— Мы не оплатили, — заметила она, когда они проезжали мимо особняка. — Старуха рассчитывает, что мы заплатим хотя бы за одну ночь.

— Тем хуже для нее.

На шоссе он повернул налево, к Помкуайту. Миновав город, поехал на север.

— Уже поздно, а дорог я не знаю. Остановимся в ближайшем приличном мотеле.

— Хорошо.

— Встанем рано утром, — он смотрел прямо перед собой. — Тогда же и определимся с маршрутом. Они из Нью-Йорка, не так ли?

— Думаю, да. Кэрролл говорил, что он из Нью-Йорка, да и у них нью-йоркский выговор.

Он сбавил скорость: мотель слева. Увидел подсвеченную табличку: «Свободных мест нет». Нажал на педаль газа.

— Поедем в Нью-Йорк. Будем там завтра, в понедельник, во второй половине дня. Снимем номер в отеле и выясним, кто они. Одного зовут Ли. Имени второго я вроде бы не слышал.

— Я тоже.

— Узнаем, кто они, где их найти, а потом убьем, обоих. После чего вернемся в Бингемтгон. В нашем распоряжении три недели. Я думаю, нам хватит трех недель чтобы найти их и убить.

Впереди, справа, показался мотель. Он притормозил, свернул на подъездную дорожку. Бросил на Джилл короткий взгляд. Решительно сжатые губы. Сухие, ясные глаза.

— Должно хватить, — ответила она.

— Как же я ненавижу понедельники, — барменша-официантка в закусочной тяжело вздохнула. — Готова работать в любой другой день, но только не в понедельник. Ну да ладно. Кофе?

— Один черный, один с молоком, — ответил он.

У стойки сидели трое, два шофера-дальнобойщика, один, несомненно, фермер. Официантка налила две чашки, и он отнес их к столику. Несколько капель из ее чашки выплеснулось на блюдце. Он взял бумажную салфетку, вытер блюдце. Джилл положила в чашку ложку сахара, он — нет.

Когда подошла официантка, он заказал гренок и порцию сосисок. Джилл — горячую булочку, но таковых в закусочной не оказалось. Официантка сказала, что их подвезут к половине десятого. Тогда Джилл попросила гренок с сыром и осилила половину.

Он расстелил на столе карту, карандашом намечая маршрут. Она пила кофе, оглядывая зал. Когда он закончил, ее чашка опустела. Он поднял голову.

— Сейчас мы на Пятьсот девяностой дороге. Доедем до Форда, это почти на границе штата и свернем на Девяносто седьмую, Через пять миль, в Барривилле, повернем на Пятьдесят пятую. Ока приведет нас в Уайт-Лейк. Далее поедем по Семнадцатой до Монтиселло. А уж оттуда до Нью-Йорка рукой подать.

— Никогда не слышала об этих городах.

— Ну уж Монтиселло ты должна знать.

— Я про остальные.

Он отлил кофе, сверил свои часы с электрическими, что висели на стене.

— Без двадцати восемь.

— Пора ехать?

— Есть еще несколько минут, — он встал. — Я выпью еще кофе. А ты?

— Составлю тебе компанию.

Дэвид отнес две чашки к стойке. Официантка по-прежнему жаловалась одному из дальнобойщиков на понедельники. Полная женщина с жидкими волосами соблаговолила заметить Дэйва, налила ему кофе в две чистые чашки. С ними он вернулся к столику.

Они проехали небольшой городок, дорожный знак разрешил увеличить скорость. Он вдавил в пол педаль газа. Облака, утром затянувшие небо, уже рассеялись. Ярко светило солнце.

— Это Форстин, — Джилл заглянула в карту. — До Уайт-Лейк три мили.

— А что там?

— Поворачиваем направо, на дорогу Семнадцать-бэ.

Он кивнул. По пути они говорили только о маршруте и состоянии дороги, по которой ехали. Карта с его карандашными пометками лежала у нее на коленях, Джилл подсказывала, где ему сбавить скорость, перейти в другой ряд, повернуть. Но в основном в машине царила тишина. Не потому, что между ними встала стена или им было нечего сказать друг другу. Говорить о пустяках — не поворачивался язык, о серьезном — слова пока давались с трудом.

Ночь они провели в мотеле «Хиллкрест-Мэйнор». В номере стояла двуспальная кровать. Чемоданы Дэйв и Джил оставили в машине, он расписался в регистрационной книге, они прошли в номер, разделись при свете, выключили его, легли на большую кровать. Она — ближе к окну, он — к двери. Он ждал и она придвинулась к нему, поцеловала в щеку. А потом вернулась на свою половину. Он спросил, сможет ли она заснуть, и она ответила, что да. Через пятнадцать минут Дэйв услышал ее ритмичное дыхание и понял, что она спит.

К нему же сон не шел. Избитое тело требовало отдыха, да вот рассудок не желал спать. Стоило ему расслабиться, как возвращались воспоминания, заставляя учащенно биться сердце. Время от времени он вставал, садился на стул у окна, выкуривал сигарету, ложился вновь.

Около четырех утра он все-таки задремал. Без четверти шесть услышал всхлипывания и мгновенно проснулся. Она лежала на спине с закрытыми глазами и плакала во сне. Дэйв ее разбудил, успокоил, сказал, что все будет хорошо. Несколько минут спустя она заснула, а он встал и оделся…

Он заговорил, глядя перед собой.

— В Монтиселло ты должна зайти к врачу.

— Нет.

— Почему нет?

Дэйв посмотрел на нее. Она прикусила нижнюю губу.

— Не хочу, чтобы кто-то прикасался ко мне. Сейчас. Осматривал меня.

— В этом вся причина?

— Просто не хочу. И потом, если врач что-то заметит, разве он не должен об этом сообщить в полицию? Как об огнестрельной ране?

— Не знаю. Но, если они причинили тебе вред…

— Ничего они мне не сделали. Я хочу сказать, травм нет. Я проверяла. Ни разрывов, ни царапин, — ее голос, до того бесцветный, ожил. — Дэйв, до чего же глупы эти полицейские.

— С чего ты взяла?

— Я про их версию. Увидев, что в коттедже Кэрролле все перевернуто вверх дном, они решили, что Кэрролл сопротивлялся убийцам, которые в конце концов выволокли его на улицу и там пристрелили.

— Я как-то не думал об этом. Они так решили?

— Они говорили об этом, до того, как ты вышел из ванной. Дэйв, они не причинили мне вреда. К врачу обращаться не обязательно.

— Ну…

— И особой боли не было. Доктор, к которому я ходила до кашей свадьбы…

Дэйв ждал.

— Он научил меня кое-каким упражнениям. Чтобы облегчить нам… — Джилл замолчала. Дэйв ждал, наконец, она сумела продолжить: —… окончательное оформление наших брачных отношений.

Он не отрывал глаз от дороги, бросил «форд» влево, обогнал пикап, вновь вернулся на правую полосу. Посмотрел на лежащие на руле руки. Костяшки пальцев побелели. Сдвинул руки ниже, чтобы она этого не увидела.

Внезапно заулыбался.

— Что тебя позабавило?

— Я просто представил тебя. За этими упражнениями.

Он засмеялся, она присоединилась к нему. После убийства Кэрролла они смеялись в первый раз.

— Есть еще одна причина, по которой ты должна показаться врачу, — какое-то время спустя вернулся он к той же теме.

— Какая же?

— Не знаю, как и сказать. Допустим, ты забеременела.

Она промолчала.

— Думать об этом не хочется. Но такое возможно. Господи.

— Дэйв…

Он сбавил скорость.

— Волноваться не о чем. Это можно поправить. Законы в каждом штате свои, но я знаю нескольких врачей, которые не всегда их выполняют. Если… жертва изнасилования беременеет, она имеет право сделать аборт. Проблем с этим нет.

— Боже мой, я даже не подумала об этом. А ты волновался, так? Всю ночь.

— Ну…

— Я не беременна. Я принимаю противозачаточные таблетки. Это один из приготовленных тебе сюрпризов. Их прописал мне доктор. Маленькие желтые таблетки. Забеременеть я не могла.

Она расплакалась. Он уже хотел остановиться, но она покачала головой. Езжай, мол, все будет нормально. А вскоре слезы высохли Она повернулась к нему.

— За меня не волнуйся. И плакать я больше не буду.

Доехали они быстро. Остановились только раз, заправить «форд» бензином и перекусить, так что в половине первого уже прибыли в Нью-Йорк. В город они въехали по Соу-Милл-Ривер-паркуэй и Вест-Сайд-драйв. Сняли номер с двумя кроватями в «Ройялтоне», в западной части Сорок четвертой улицы. Швейцар отогнал автомобиль на стоянку.

Их номер находился на одиннадцатом этаже. Коридорный занес в комнату чемоданы, проверил, на месте ли полотенца, показал, где какие шкафы, открыл окно, поблагодарил Дэйва за чаевые и отбыл. Дэйв подошел к окну. Оно упиралось в административное здание.

— Прибыли.

— Да. Ты бывал в Нью-Йорке?

— Два раза, когда учился в колледже. И два года тому назад провел в этом городе шесть недель. Готовился к поступлению в коллегию адвокатов. А здесь умеют быстро натаскивать к экзаменам. Шестинедельный курс, и все дела. Я остановился в центре, в отеле «Мартиник», и ничего не делал, кроме как ел, спал и учился. Города не видел совсем.

— Тогда я тебя еще не знала.

— Нет. А ты здесь бывала?

Она покачала головой.

— В Нью-Йорке у меня живет тетя. Сестра моего отца. Она так и не вышла замуж и работает в рекламном отделе в одном из больших универмагов. Во всяком случае, работала. Я не видела ее много лет. Назови мне большие универмаги.

— Господи, да откуда мне их знать. «Сэкс», «Брукс бразерс»…

— В «Брукс Бразерс» она не работала.

— Слушай, о крупных универмагах я ничего не знаю. «Бонуит» Есть универмаг под названием «Бонуит»?

— Он назывался «Бергдорф Гудман». Я вспомнила. Мы раз или два приезжали к ней. Я тогда была ребенком. Виделись мы очень редко, потому что моя мать терпеть ее не могла. Как ты думаешь, может, она была лесбиянкой?

— Твоя мать?

— Не болтай ерунды. Моя тетя.

— Откуда мне знать?

— Интересно, была или нет? Я сталкивалась с лесбиянками, когда училась в колледже.

— Ты мне говорила.

— Одна едва не затащила меня в постель. Об этом я тоже тебе говорила?

— Да.

— Меня убеждали, что я должна заложить ее, но я этого не сделала. Неужели тетя Бет — лесбиянка?

— Позвони ей и спроси.

— В другой раз. Дэйв? — лицо ее стало серьезным. — Мы должны решить, с чего начать. Как мы найдем этих подонков? Мы о них ничего не знаем.

— Кое-что знаем.

— Что именно?

Он достал из кармана блокнот с отрывными листками, сел в кресло, открыл. Взял карандаш и записал: «Джо Кэрролл».

— Они убили человека, которого звали Джо Керролл. Вот и отправная точка. Если, конечно, имя и фамилия настоящие.

— Как так?

— Он нам так представился, на эту фамилию снял коттедж. Но он же прятался. И мог воспользоваться вымышленной фамилией.

— А как его называли эти люди?

— Не помню. Не уверен, что они вообще его как-то называли. И потом, я мало что услышал из их разговора.

— А разве полиция не сможет узнать его настоящую фамилию?

— Патрульные? Возможно, они нашли какие-то документы. При нас они называли его Кэрролл. Может, специально, чтобы держать нас в неведении. А может при нем никаких документов и не было.

— А может убийцы забрали с собой его бумажник.

— Вполне возможно, — он закурил. — Но они сняли отпечатки пальцев убитого. Это стандартная процедура. Потом эти отпечатки проверят по картотеке. Если они там имеются, полиция наверняка узнает его настоящую фамилию.

— А как мы это выясним?

— Если убитый — важная шишка, об этом напишут в нью-йоркских газетах. Если нет — в местных. Я не уверен, что в Помкуайте есть газета. Но в одном из городов побольше есть наверняка. К примеру, в Скрентоне.

— А скрентонские газеты продаются в Нью-Йорке?

— Да. Есть такой киоск на Таймс-сквер. Когда я готовился к экзаменам, я покупал там бингемптонскую газету.

В блокноте он записал: «Скрентонская газета».

Поднял голову.

— Кэрролл говорил, что занимается строительством. И вроде бы отошел от дел. Во всяком случае, на какое-го время.

— Может, эго пустые разговоры.

— Возможно. Но люди, когда лгут, зачастую не очень далеко уходят от пpавды. Особенно, если лгут незнакомцам. Кэрролл хотел подружиться с нами и выдумал всю эту историю с уходом от дел не для того, чтобы держать что-то в секрете. Просто не хотел привлекать к себе лишнего внимания. Скорее всего, он преступник. Из его разговора с этими двумя у меня сложилось такое ощущение.

— У меня тоже.

— Но я думаю, его преступная деятельность каким-то боком связана со строительством. Многие незаконные операции прокручиваются за ширмой официально зарегистрированных и действующих компаний. Ты же знаешь табачный магазин рядом с Лафайет-стрит?

— В Бингемптоне?

— Да. Там букмекерская контора.

— Я этого не знала.

— Это не такой уж секрет. Всем об этом известно, они действуют чуть ли не в открытую. Однако расположена она в табачком магазине. На вывеске не написано «Букмекерская контора». И человек, который принимает ставки, называет себя продавцом табачных изделий, а не букмекером. Вот и с Кэрроллом, скорее всего, та же история. Для всех его фирма занималась строительством. А что он делал на самом деле, знали немногие.

Он разъяснял все это не только ей, но и себе. Если они хотели найти Ли и второго мужчину, им не оставалось ничего другого, как извлечь максимум пользы из имеющейся в их распоряжении куцей информации.

— Кэрролл в чем-то провинился. Поэтому эти двое и приехали к нему. Кого-то обманул.

— Он обещал все отдать.

Дэйв кивнул.

— Совершенно верно. И назвал фамилию. Их босса, человека, на которого они работали. Кэрролл просил передать боссу, что все отдаст.

В блокноте появились новые записи. Теперь первая строчка выглядела: «Джо Кэрролл — строительство». Ниже добавилось: «Округ Нассау». Вроде бы там, со слов Кэрролла, он что-то строил.

— Они называли фамилию босса, — вставила Джилл. — Или ее называл Кэрролл.

— По-моему, Кэрролл.

— Я сейчас вспомню. Одну минуту, — она закрыла глаза, сцепила руки. — Дублин.

— Нет, не та.

— Дублин, точно, Дублин. «Скажите Дублину, что я все отдам». Нет, вроде бы не та.

— Они называли другую.

— Может, Лублин?

— Не знаю.

— Произнеси-ка все предложение. Я думаю, что вспомню, слышала я его или нет. Повтори, как ты его услышал.

— С Лублином?

— Да.

— «Скажите Лублину, что я все отдам».

— Точно. Я в этом уверена, Дэйв. Лублин.

Он записал: «Лублин — босс».

— Они работали у Лублина? Так?

Дэйв покачал головой.

— Я думаю, он их нанял. Едва ли они его постоянные работники. Им заплатили за убийство Кэрролла. А когда один хотел убить нас, чтобы мы ничего не сказали полиции, второй заявил, что он убивает только тех, за кого заплачено. То есть их подрядили убить именно Кэрролла. Одно убийство за заранее оговоренное вознаграждение.

— Я помню. Это сказал Ли.

Он записал: «Наемные профессиональные убийцы. Ли».

— Ли. Что это, имя или фамилия?

— Или прозвище, — добавила она. — Если фамилия у него Лнгранд.

— Все возможно. Но его называли именно так. А ко второму этот Ли вообще не обращался ни по имени, ни по фамилии. Я, во всяком случае, этого не помню.

— Я тоже.

Он закурил очередную сигарету. Посмотрел в блокнот, перечел написанное: «Джо Кэрролл — строительство. Округ Нассау. Скрентонская газета. Лублин — босс. Наемные профессиональные убийцы. Ли».

Подошел к окну, взглянул на административное здание напротив. Ему хотелось бы видеть город, но здание все заслоняло. В городе проживает восемь или девять миллионов, он ищет двух человек из этих миллионов, но не может даже увидеть город. Ничего, кроме одного административного здания.

— Дэйв.

Он повернулся. Она стояла рядом, ее волосы касались его щеки. Он обнял ее, она прильнула к нему. Положила голову ему на плечо. Еще мгновение он думал об этих двоих, затерянных в огромной толпе, и решил, что замысел их обречен на провал. Но тут же вспомнил, что они сделали с Джилл, чего лишили ее и его. Закрыл глаза и представил себе этих убийц и насильников мертвыми.

В первый раз он проскочил мимо киоска, где продавались иногородние газеты: прошел по другой стороне площади. У пересечения Седьмой авеню и Сорок третьей улицы понял свою ошибку, вернулся назад. Киоск он нашел на Сорок третьей улице. Попросил утренник выпуск скрентонской газеты. Киоскер порылся в пачке и достал скрентонскую «Курьер геральд». Дэйв взглянул на число. Суббота.

— Это самая свежая?

— Какой день, суббота? Самая свежая. Не подойдет?

— Мне нужна сегодняшняя.

Киоскер покачал головой.

— Ничем помочь не могу. Из больших городов, Чикаго, Филадельфии, Детройта, утренние выпуски мы получаем во второй половине дня. Вечерние — на следующий день. Из городков, вроде Скрентона — через два дня. Если вам нужен «Курьер геральд» за понедельник, приходите в среду после полудня. А лучше, в четверг утром.

— Мне нужен утренний выпуск за понедельник. Через день, два, значении мс имеет.

— То есть он сгодится вам и в среду?

— Да. И завтрашний выпуск тоже.

— Ясно. Видите ли, нам привозят два-три экземпляра. Раз вам нужна эта газета, я ее отложу. Если только вы наверняка придете за ней. За любой непроданный экземпляр я плачу из своего кармана. Но я отложу «Курьер геральд» за понедельник и вторник, если они вам нужны.

— Сколько они стоят?

— Полбакса каждый.

— Если я сейчас дам вам доллар, вы обязательно отложите эти газеты?

— Можете расплатиться и потом.

— Лучше сейчас, — Дэйв дал киоскеру доллар, подождал, пока тот выпишет квитанцию и сделает для себя пометку на клочке бумаги.

За углом, в другом киоске он купил дневные выпуски нью-йоркских газет. Утренних уже не осталось. Но сообщение об убийстве Кэрролла и не могло попасть в утренние выпуски. Он зашел в кафетерий на Сорок второй улице, взял чашечку кофе, углубился в чтение. Упоминания об убийстве не нашел. Газеты он оставил на столике.

В ближайшей телефонной будке пролистал два справочника, один с номерами Манхэттена, второй — Бруклина. На Манхэттене значились семь Лублинов, в Бруклине — девять, плюс «Лублин: цветочный магазин» и «Лублин и Девлин — пекари». Справочники других районов в будке отсутствовали. Дэйв вошел в «Уолгрин» на углу Седьмой авеню и Сорок второй улицы. В магазине имелись телефонные справочники Бронкса, Куинса и Стейтен-Айленда. Четырнадцать Лублинов проживали в Бронксе, шесть — в Куинсе, ни одного — на Стейтен-Айленде. А ведь оставались еще северный сектор Нью-Джерси, Лонг-Айленд и округ Уэстчестер. Лублин мог жить и там. И с той же вероятностью — вне Большого Нью-Йорка.

В специализированном справочнике он просмотрел раздел «Строители». Начал с «Лублина», скорее по привычке, но строителей с такой фамилией в Нью-Йорке не нашлось. Тогда он попытался отыскать «Кэрролла, Джозефа». Нашел «Кэрролла, Джэса» и «Кэррела, Дж.» Подождал, пока освободится одна из телефонных будок, бросил десятицентовик в щель, набрал номер «Кэрролла, Джэса» в Куинсе.

— Слушаю, — мужской голос.

— Это мистер Кэрролл? — спросил Дэйв.

— Да.

Он тут же повесил трубку, бросил в щель другой десятицентовик. Позвонил Кэррелу Дж. Занято. Дэйв повесил трубку. У будки ждала какая то женщина. Подождет, решил Дэйв. Вновь набрал номер.

— Алло, — ответил женский голосок.

— Мистера Кэррела, пожалуйста.

— Какого мистера Кэррела?

Что значит, «какого» мистера Кэррела?

— Я не знал, что их у вас много.

— У нас два мистера Кэррела, — терпеливо объяснили ему. — С каким вы желаете поговорить?

— А как их зовут?

— Мистер Джейкоб Кэррел и мистер Леонард Кэррел. Ленки… Мистер Леонард Кэррел — сын мистера Джейкоба. Его сейчас нет, но мистер Джейкоб Кэррел…

Продолжения он слушать не стал. Вновь взял бруклинский справочник. Четырнадцать Джозефов Кэрроллов в одном только Бруклине. На остальные справочники он даже не посмотрел.

Этот клубок можно распутать только через Кэрролла, думал он. Надо точно выяснить, кто этот человек. А уже через него выйти на нужного им Лублина. И этот Лублин назовет им имена наемных убийц. Через телефонный справочник найти Лублина или Кэрролла невозможно. Город слишком велик. Тридцать шесть Лублинов с телефонами, указанными в справочниках. А сколько еще без телефонов вообще или с номерами, не внесенными в справочники? Он вот никогда не слышал фамилии Лублин, а в Нью-Йорке Лублинов хоть пруд пруди, и он понятия не имел, с чего начинать поиски.

Джилл ждала его в номере «Ройялтона». Он рассказал о своих достижениях. Она молчала.

— На данный момент нам не остается ничего другого, как ждать. В одном из утренних выпусков газет наверняка напишут об убийстве, а более подробную информацию мы узнаем из скрентонских газет, как только получим их. Может, нам следовало задержаться в пансионате на день-два. Что-то да прояснилось бы.

— Я не могла там оставаться.

— Я тоже.

— Мы можем поехать в Скрентон. Сэкономим день.

Дэйв покачал головой.

— Не будем суетиться. Подождем. Мы уже в Нью-Йорке, чего ради приезжать сюда во второй раз. Узнаем, кем был этот Кэрролл, а потом решим, что делать дальше.

— Ты думаешь, он был гангстером?

— Скорее всего.

— Мне он понравился.

В половине седьмого они пересекли улицу, пообедали в китайском ресторанчике. Еда оказалась вполне сносной. Они вернулись в отель. Она включила телевизор: показывали какую- то телеигру. Он встал, выключил телевизор.

— Пойдем отсюда. Посмотрим кино.

— Какой фильм?

— Мне все равно. Не могу сидеть а номере.

В «Критерионе» на Бродвее они посмотрели эротическую комедию с Дином Мартином и Ширли Маклейн в главных ролях. Он купил билеты в ложу. Пришли они спустя десять минут после начала, ушли за четверть часа до конца. По пути в отель остановились у газетного киоска. Из утренних газет поступила только «Дейли ньюс». С ней они и поднялись в номер.

Дэйв разделил газету на две части, каждый просмотрел свою. Ничего. Он собрал обе половины и выбросил в корзинку для мусора. Она спросила, который час.

— Половина десятого.

— Как тянется время. Не хочешь спуститься за «Таймс»?

— Еще рано.

Она встала, шагнула к окну, повернулась, подошла к Дэйву вплотную.

— Думаю, я схожу с ума.

Отвернулась от него.

— Как лев в клетке.

— Успокойся, крошка.

— Давай напьемся, Дэйв! Можем мы это сделать?

Лицо ее оставалось спокойным, а вот руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Она посмотрела вниз, разжала пальцы. На ладонях остались красные, отметины: она чуть не содрала кожу.

Он заказал по телефону бутылку «V.O.», лед, содовую, два стакана. Когда коридорный принес заказ, Дэйв встретил его у двери, взял поднос, подписал чек, дал доллар на чай.

— Оказывается, мой муж щедр на чаевые, — она покачала головой. — Сколько у нас осталось денег?

— Пару сотен. Хватит.

Он разлил виски, добавил содовой.

— Сколько стоит номер в этом отеле? — спросила она.

— Не знаю. А что?

— Не перебраться ли нам в более дешевый отель? Здесь мы можем остаться без денег.

— Они возьмут чек.

— Возьмут ли?

— Любой отель принимает чеки. Во всяком случае, приличный.

Он передал Джилл полный стакан, наполнил свой. Отсалютовал ей стаканом. Она опустила глаза, поднесла стакан ко рту. Когда стаканы опустели, он вновь наполнил их. Виски чалил побольше, содовой — меньше.

— Сегодня я собираюсь напиться, — объявила она. — При тебе я никогда не напивалась, не так ли?

— Как бы не так.

— Я не про вечеринки. На вечеринках все напиваются. Я хочу сказать, не пила с желанием напиться, как сейчас. Со мной такое случалось. В колледже на первом курсе. Мы пили с моей соседкой по комнате. Мэри Бет Джордж. Из Вирджинии. Ты ее не знаешь.

— Не знаю.

— Мы напивались и делились друг с другом своими проблемами. Она обычно плакала, когда напивалась. Я — нет. Мы клялись никогда не расставаться. Я даже не пригласила ее на свадьбу. Не вспомнила о ней. Как это ужасно.

— Она вышла замуж?

— Думаю, да.

— Она приглашала тебя на свадьбу?

— Нет. Наши пути окончательно разошлись. В колледже мы просто представить себе не могли такой исход. Мы пили водку с водой. Пробовал?

— Да.

— Никакого вкуса. Словно сильно хлорированная вода. Такая иной раз течет из кранов зимой. Ты меня понимаешь?

— Конечно.

— Боюсь, я могла стать алкоголичкой. Налей, пожалуйста, еще.

Он налил, ей виски побольше, себе — каплю. Несколькими быстрыми глотками она ополовинила стакан.

— Тогда я тебя не знала. Оба жили в Бингемптоне и никогда не встречались. Потому что учились в разных школах. Глупая какая-то фраза. Ее уже произносил кто-то из комиков. Не помнишь, кто?

— Нет.

— Там были еще такие же глупые ребята. Между прочим, я не влюбилась в тебя с первого взгляда. Ты мне даже не понравился. Какие гадости я тебе наговорила! А когда ты пригласил меня на свидание, я сразу заволновалась. Я-то думала, что ты мне безразличен, но твое приглашение взволновало меня. Помнится, я говорила и говорила, несла какую-то чушь, но не могла остановиться. У меня открылся словесный понос.

Одним глотком она выпила все, что оставалось в стакане, шагнула к нему, замерла. Он испугался, что Джилл сейчас упадет, попытался поддержать ее, но она устояла на ногах. На ее лице отразилась тревога.

— Меня тошнит.

— Ничего страшного.

— Я хочу, чтобы ты овладел мною, ты это знаешь, не так ли? Ты знаешь, что я этого хочу.

Дэйв привлек Джилл к себе, ее щека прижалась к его груди. Она чуть оттолкнула его, заглянула ему в глаза. Ее глаза цветом напоминали темный нефрит.

— Я хочу, но не могу. Я люблю тебя, люблю больше всех, но не могу, и все тут. Ты меня понимаешь?

— Да. Не надо об этом говорить.

— Сегодня я думала, что дождусь тебя, а как только ты придешь, сразу отдамся тебе, и все станет хорошо. Но ты ничем не показал, что хочешь меня. Если б ты попытался подкатиться ко мне раньше, я, наверное, сошла бы с ума. Не знаю. Но я сидела одна в этой комнате и все планировала, что буду делать, что чувствовать. И внезапно меня охватила дрожь. Я поняла, что не смогу. Я боюсь.

— Не надо бояться

— Все будет хорошо?

— Конечно.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю.

— Думаю, ты прав. Просто сейчас мы словно заперты в клетке. Но все изменится, как только мы увидим перед собой цель. Эти подонки. Я закрываю глаза и вижу их лица. Если б я умела рисовать, я бы их нарисовала. Один к одному. Потом, я думаю, у меня все придет в норму.

Она продолжила несколько минут спустя.

— Ничего себе медовый месяц. Извини, дорогой.

Дэйв отвел Джилл в ванную комнату, подержал пока ее рвало. Джилл буквально выворачивало наизнанку, а он заверял, что это и к лучшему. Он помог ей умыться, раздел и уложил в кровать. Она совсем не плакала, ни слезинки не выкатилось из ее глаз. Он укрыл жену простыней и одеялом, она подняла глаза, сказала, что любит его. Он ее поцеловал, и Джилл тут же заснула.

Он еще выпил виски, на этот раз без, содовой и льда. Завернул крышку на бутылку, убрал ее в ящик. Утром, подумал он, надо будет сдать в прачечную две рубашки, которые носил, и брюки. И купить себе несколько рубашек. В чемодане лежали только футболки да тенниски. Он же собирался провести медовый месяц на берегу озера, а не в Нью-Йорке.

Спиртное помогло ему заснуть. Проснулся Дэйв, как от толчка, сразу взглянул на часы: ровно семь. Он проспал добрых восемь часов. Дэйв оделся, спустился вниз, вышел из отеля. Джилл еще спала. Он купил утренние газеты и вернулся в номер. В одной нашел заметку, которую ждал.

СТРОИТЕЛЯ ИЗ ХИКСВИЛЛА ЗАСТРЕЛИЛИ В ПЕНСИЛЬВАНИИ

Скрентон, Пенсильвания. — Полиция штата опознала сегодня в жертве гангстерской разборки Джозефа П. Корелли, строительного подрядчика с Лонг-Айленда, проживавшего в Хиксвилле.

Корелли застрелили в воскресенье вечером по еще не установленным причинам около его коттеджа в пансионате «Помкуайт-лодж» на берегу озера Уолленпаупэк. «Чувствуется почерк профессионалов, — сообщил Рой Файрленд, шериф Помкуайта. — Корелли убит пятью выстрелами в голову. Стреляли из двух револьверов».

Убитый проживал в «Помкуайт-лодж» почти три месяца. Он зарегистрировался как Джозеф Кэрролл и имел при себе фальшивое удостоверение личности. Опознать в нем Корелли позволила проверка по картотеке отпечатков пальцев Федерального Бюро Расследований.

За последние пять лет Корелли арестовывали трижды, два раза по обвинению в вымогательстве, один — за хранение букмекерских расписок. Каждый раз его освобождали без передачи дела в суд. Сержант нью-йоркской полиции Джеймс Грегг сообщил нам следующее: «У него (Корелли) были хорошие связи. Он свой человек в преступном мире и, несомненно, занимался противозаконной деятельностью».

Полиция округа Нассау отрицает, что ей известно что-либо о недавних нарушениях законе со стороны Корелли. «Нам известно его прошлое и мы приглядываем за ним, — сообщил один из сотрудников полиции. — Однако если он и занимается темными делишками, то за пределами нашего округа, то есть на территории, на которую не распространяется наша юрисдикция».

Корелли, вдовец, проживал один в доме № 4113 по Бэйвью-роуд в Хиксвилле. Его контора размещалась в Бэском-билдинг, также в Хиксвилле. Из родственников у него жива только сестра, миссис Раймонд Романьо, живущая в Бостоне.

Когда Дэйв открыл дверь номера, Джилл сидела на кровати, уставившись на него. Бледная, осунувшаяся. Он спросил, все ли у нее в порядке.

— Как-то не по себе, — призналась она. — Вчера выпила слишком много. Извини.

— Ерунда все это. Заметку напечатали.

— О Кэрролле?

— Корелли, — поправил ее Дэйв. Сложил газету, так, чтобы заметка оказалась наверху, протянул ей. Сначала Джилл никак не могла найти то, что нужно. Он сел рядом, ткнул пальцем. Наблюдал за ее лицом, пока она читала заметку. Одолев половину, она показала жестом, что ей нужна сигарета. Он сам раскурил ее, сунул ей в рот. Она закашлялась, но продолжила читать. Потом отложила газету. Докурила, затушила окурок в пепельнице, что стояла на прикроватном столике. Хотела что-то сказать, и только тут заметила, что сидит нагишом. Вскочила и бросилась в ванную.

Вернулась совсем другим человеком. Умылась, причесалась, подкрасилась. Он курил, пока она надевала платье и туфли.

— Корелли, — повторила она. — Мне он итальянцем не показался.

— Внешне он мог сойти за кого угодно. Не выглядел он и ирландцем.

— Не все Кэрроллы — ирландцы.

— Наверное, нет.

— Был такой композитор, Корелли. Думаю, еще до Баха. Мы почти все угадали. Он занимался строительством, а по совместительству был гангстером.

— Мелким гангстером, — он помолчал. — В заметке кое-что опущено.

— Ты про нас?

— Про Корелли. Чем он промышлял, кто его друзья. Они указали на его связи в преступном мире, но не назвали конкретных фамилий. Нам бы это помогло.

— Как же нам их узнать?

— Через полицию.

— Просто спросить?

— Не совсем.

Завтрак они пропустили. Выйдя из отеля, направились на Шестую авеню. Заметили пустую телефонную будку в аптеке. Он подробно проинструктировал ее, потом нашел в справочнике номер полицейского управления Манхэттена. Переписал его в свой блокнот.

— Давай попробуем прямо сейчас, — предложила она. — Послушай меня.

Она произнесла свою речь. Выслушав ее, он кивнул.

— Думаю, сгодится. Разумеется, лучше послушать, как это звучит в трубке. Но давай пробовать.

Она вошла в будку и закрыла за собой дверь. Набрала номер полицейского управления. Трубку сняли на первом же звонке.

— Междугородняя. Попросите, пожалуйста, сержанта Джеймса Грегга.

Мужчина спросил, кто говорит.

— Из газеты «Скрентон курьер геральд».

Мужчина ответил, что попытается найти Грегга. Щелчок, тишина, вновь щелчок и более молодой голос.

— Грегг слушает.

— Сержант Джеймс Грегг?

— Слушаю вас.

— Пожалуйста, говорите, — она распахнула дверь будки, протянула трубку Дэйву. Тот вошел в будку, закрыл за собой дверь.

— Сержант Грегг? Это Пит Миллер из «Курьер геральд». Мы готовим статью об убийстве Корелли, и я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Опять? Не прошло и получаса, как я говорил с вашими репортерами.

— Я только что приехал. Понимаете, сержант, мы хотим дать развернутый материал. Гангстерские разборки в наших краях случаются нечасто! Нашим читателям это интересно. Не могли бы вы рассказать мне кое-что о Корелли.

— Я, между прочим, занят.

— Я задержу вас не больше, чем на минуту. Вы, кажется, упомянули о том, что у Корелли были связи в преступном мире.

— Это так, — осторожно ответил Грегг.

— А в чем конкретно вы его подозревали?

Последовала пауза.

— Официально он занимался строительством. Что же касается его противозаконной деятельности, то точных сведений у нас нет. Он водил дружбу с завсегдатаями букмекерских контор, последний раз его и арестовали в ходе рейда здесь, на Манхэттене. Но весомых улик против него не было, поэтому нам пришлось его отпустить.

— Понятно.

— Действовал он главным образом на Лонг-Айленде. А этот район не попадает под нашу юрисдикцию. С кем-то из преступников он просто общался, с кем-то поддерживал более тесные отношения, но фактов у нас нет. Если он занимался чем-то противозаконным на Лонг-Айленде, так нас это просто не касается.

— А вы не сможете сказать, с кем он тесно сотрудничал в Нью-Йорке?

— Зачем вам это?

— Имена и фамилии придают материалу убедительность.

— Они вам все равно ничего не скажут, — ответил Грегг. — Друзья Корелли, те, которых мы знаем, мелкота. Кто слышал о Джордже Уайте или Эдди Майзеле? Важных шишек среди них нет.

— Понятно. А как же Лублин?

— Мори Публин? Он-то здесь при чем?

— Разве он не работал с Корелли?

— Где вы об этом прослышали?

— Не помню точно, но эта фамилия упоминалась. Были у них общие дела?

— Я об этом ничего не знаю. Вполне возможно. У таких, как Корелли, круг знакомых очень широк. Но лично я думаю, что Мори Лублин слишком большой человек, чтобы знаться с Корелли.

— Вы знаете, почему убили Корелли?

— Расследование ведем не мы. Ничего определенного сказать не могу. Кое-какие слухи есть.

— Слухи?

— Да.

Будто тащишь зуб, подумал Дэйв.

— И что за слухи?

— Вроде бы он задолжал кому-то деньги.

— Конкретному человеку?

— Точно не знаю, а потому говорить не хочу. Господи, неужели в газете люди не общаются друг с другом? Я уже говорил с одним из ваших репортеров и рассказал ему то же самое полчаса назад. Почему бы, вам не обратиться к нему?

— Вы, наверное, говорили с кем-то из отдела новостей, сержант Грегг. Я спецкор. Работаю над большими статьями.

— О Господи!

— Я не хочу задерживать вас, понимаю, что вы очень заняты. Только один вопрос. Вы будете вести расследование в Нью-Йорке?

— Расследование?

— Убийства Корелли.

— Какое расследование? — в голосе Грэгга чувствовалось раздражение. — Убили-то его не в Нью-Йорке. Мы ничего делать не будем Окажем всемерное содействие копам из Пенсильвании, если они к нам обратятся, а лишние телодвижения нам ни к чему.

— А в Хиксвилле будет проведено расследование?

— Да нет же! Говорю вам, убили его не здесь!

Пенсильвания не будет заниматься Корелли, потому что тот из Нью-Йорка, подумал Дэйв, а Нью-Йорк не ударит пальцем о палец, потому чтя убили его в Пенсильвании.

— Премного вам благодарен, сержант. Вы очень мне помогли. Извините, что отнял у вас столько времени.

— Ничего. Мы стараемся сотрудничать с прессой.

Дэйв вышел из телефонной будки. Джилл уже хотела задать вопрос, но он покачал головой и раскрыл записную книжку. Записал: «Мори Лублин». Ниже: «Джордж Уайт и Эдди Майзель». Потом в блокноте появились еще две строчки: «Корелли задолжал деньги» и «Расследования не будет».

В аптеке обсуждать полученные сведения он не мог: слишком много народу. Он взял Джилл под руку, сунул блокнот в карман и увлек ее к выходу. На противоположной стороне они увидели «Уголок Кобба». Подождали, пока зажжется зеленый свет, пересекли улицу, вошли в ресторан. Утренняя волна посетителей уже схлынула, они сели за дальний столик, заказали апельсиновый сок, гренок и кофе. К тому времени, как официантка принесла еду, он уже все рассказал Джилл.

— Из тебя получился бы хороший репортер, — заметила она.

— А из тебя — телефонистка. Я все ждал, когда же он что-то заподозрит и спросит, кто я такой и чего к нему пристаю, но он ни в чем меня не заподозрил. Мы узнали много интересного.

— Да?

— Очень много. Джордж Уайт и Эдди Майзель… Не уверен, что эти люди нам понадобятся. А вот Лублин — другое дело. Он ворочает большими делами и живет в Нью-Йорке. Мори Лублин. Вот им мы и займемся.

— Или Моррис.

— Это мы уточним. Факты укладываются в составленную нами схему. Джо Корелли влез в долги. Поэтому и скрывался в забытом Богом пансионате.

Она кивнула, отпила кофе. Он закурил, затянулся, потом положил сигарету на овальную стеклянную пепельницу.

— А главное, расследования не будет. Ни в Нью-Йорке, ни в Хиксвилле[2]. Ну и названье.

— Может, такой уж городок.

— Вполне возможно. Но тамошние копы с убийством Корелли разбираться не будут. Возможно, занесут в картотеку информацию о его смерти. То есть мы можем спокойно ехать туда.

— В Хиксвилл?

— Совершенно верно.

— Безо всякой опаски?

— Абсолютно. С полицией мы не столкнемся ни в его доме, ни в конторе. Корелли больше не интересует нью-йоркских копов. Не встретят нас и люди Лублина.

— Откуда ты это знаешь?

— На обыск квартиры и конторы Корелли у них было три месяца. Может они и поняли, где искать Корелли, исходя из того, что там нашли. Все его бумаги они просмотрели под микроскопом. Теперь он на том свете. Так что Лублин и думать о нем забыл.

Она задумалась.

— Может, тебе остаться в отеле, дорогая? Я съезжу сам.

— Нет.

— Я быстро. Только туда…

— Нет. Я думаю о другом. Что мы можем там найти? Если они уже все обыскали…

— Они искали другое. Хотели выяснить, где может прятаться Корелли. Нам же нужно узнать, что заставило его прятаться, и от кого. Попробовать стоит.

— Я поеду с тобой, Дэйв.

Они поспорили, но не пришли к взаимоприемлемому решению. Так что он уступил. С одной стороны, опасности никакой нет, с другой — все лучше, что она с ним, а не одна в отеле.

Швейцар «Ройялтона» выкатил им автомобиль со стоянки. Рассказал, как найти тоннель Куинс-Мидтаун, и куда ехать дальше. Ветром натянуло облака, влажность увеличилась, чувствовалось, что скоро начнется дождь. После тоннеля они поехали на восток, по пересекающей Куинс автостраде. Проскочили поворот на Хиксвилл, развернулись. На автозаправке залили полный бак, узнали, как попасть на Бэйвью-роуд. Выехали на нее и уже по ней добрались до нужного им дома. Хиксвилл не радовал глаз. Одинаковые кварталы двухэтажных домиков, на лужайках ни дерева, впечатление, будто нынешние их обитатели живут здесь временно, рассчитывая в обозримом будущем переехать то ли ближе к центру Нью-Йорка, то подальше от мегаполиса.

Дом Корелли, 4113, ничем не отличался от соседних 4111 и 4115. Судя по надписи на почтовом ящике, второй этаж занимал некто Хаас, а первый — Пеннер. Дэйв достал из кармана газетную вырезку, прочитал: «Корелли, вдовец, проживал один в доме № 4113 по Бэйвыо-роуд в Хиксвилле…».

Джилл посоветовала позвонить в квартиру на первом этаже.

— Скорее всего, там живет хозяин. Обычно покупают дом и живут на первом этаже. Второй сдают и полученными деньгами оплачивают взятый кредит.

Дэйв позвонил. Ждать пришлось долго. Из дома слышались какие-то звуки, но дверь не открывалась. Он позвонил вновь.

— Иду, иду, — донеслось из глубины.

Он ждал. Дверь приоткрылась, женщина подозрительно уставилась на него. Судя по всему, она приняла его за коммивояжера и уже хотела сказать, что ей ничего не надо. Затем заметила Джилл и пришла к выводу, что он не коммивояжер. Лицо ее чуть смягчилось. Она по-прежнему не жаждала общения с ним, но мысль о том, что он ничего не будет ей предлагать, успокаивала.

— Миссис Пеннер? — спросил он.

Она кивнула.

Дэйв решил первым делом проверить, известно ли ей об убийстве Корелли.

— Меня зовут Питер Миллер. Мистер Джозеф Корелли проживает на втором этаже вашего дома?

— А что?

— Просто интересуюсь, — он улыбнулся.

— Раньше проживал. После того, как он удрал, я сдала квартиру. Он живет три года, регулярно платит первого числа каждого месяца, а потом исчезает. Сегодня есть, а завтра — нет, — она покачала головой. — Оставил вещи, мебель, все. Я решила, что он вернется. Как он может не вернуться, если ничего с собой не взял, правда?

Он кивнул, подумав, что о смерти Корелли ей, скорее всего, неизвестно.

— Но он так и не появляется, — миссис Пеннер вернулась в привычном ей настоящее время. — Не появляется, а я жду его, никому не сдаю второй этаж. Тем самым остаюсь без семидесяти долларов, плюс еще неделя, которая уходит на поиски жильцов. Я не пускаю цветных, и прошла неделя, прежде чем ко мне въехали мистер и миссис Хаас. Корелли обошелся мне в восемьдесят пять долларов.

— Его вещи остались у вас? Мебель и все такое?

— Я сдала второй этаж с мебелью, — ответила миссис Пеннер. — Миссис Хаас, у нее мебели не было. Они только что поженились. Детей, правда, нет, — она покачала головой. — Потом, конечно, будут. Молодая пара, с детьми они не задержатся. А вот у Корелли всегда было тихо. Вы насчет его вещей? Он прислал вас или как?

— Миссис Пеннер, я — сестра Джо, — вступила в разговор Джилл. — Джо позвонил мне, он сейчас в Аризоне. Ему пришлось срочно уехать из Нью-Йорка.

— Проблемы с полицией?

— Он не сказал. Миссис Пеннер…

— После его отъезда приходили копы. Показали мне свои бляхи и обыскали второй этаж, — она помолчала. — Только выглядели они совсем не как копы. Но показали бляхи и прошли в дом. Я спорить не стала. Чего мне совать нос в чужие дела.

— Миссис Пеннер, — продолжала Джилл, — вы же знаете, у Джо была строительная фирма. На нее подали в суд, и Джо пришлось уехать. У полиции к нему претензий нет.

— И что?

— Он позвонил вчера. Тут остались его вещи, ему пришлось их оставить, а теперь он хочет, чтобы я взяла кое-что для него.

— Понятно.

— Если вы не возражаете…

— Как только я получу восемьдесят пять долларов, — оборвала ее миссис Пеннер. — Именно столько я потеряла из-за него. Ладно, пусть будет восемьдесят, договора аренды он со мной не заключал, но я хочу их получить до того, как отдам его вещи.

Джилл промолчала, а Дэйв достал сигарету, закурил.

— Вы можете оставить на время его мебель, миссис Пеннер, — он вновь затянулся, выпустил струю дыма. — Я даже думаю, что Джо готов расстаться с мебелью совсем, и тогда вы сможете сдавать квартиру с обстановкой. Мебель стоит дороже восьмидесяти пяти долларов, но я думаю, учитывая ваши волнения и все такое, вы вправе взять мебель в качестве арендной платы.

Он мог прочитать ее мысли: квартира с мебелью, аренда которой стоит на пять, а то и десять долларов дороже, или восемьдесят пять долларов, которые задолжал ей Корелли. Чувствовалось, что она очень боится продешевить.

— Если вы хотите получить деньги, — продолжил Дэйв, — я сегодня пришлю фургон за мебелью.

Миссис Пеннер отреагировала мгновенно. Действительно, как она могла объяснить Хаасам исчезновение мебели.

— Нет, пусть будет мебель. В конце концов, так всем будет проще.

— И я того же мнения. А теперь мы хотели бы взглянуть на вещи Джо. Его одежду и прочее. Вы же все сохранили, не так ли?

Она все сложила в большие картонные коробки, которые поставила в подвал. Костюмы, галстуки, рубашки, нижнее белье. Корелли предпочитал дорогую одежду, костюмы покупал на Бродвее, у Фила Кронфелда и Мартина Джонса. Бумаги лежали в одной коробке. Ее-то Дэйв и отнес в машину. Джилл осталась на улице, а Дэйв вернулся в дом и пообещал миссис Пеннер, что пришлет человека за остальными коробками. Сегодня или завтра.

Она не возражала. Они сели в машину и уехали.

В Бэском-билдинг, в деловом квартале Хиксвилла, Джилл ждала в машине, охраняя коробку с бумагами, пока Дэйв осматривал кабинет Корелли. Туда он попал без особого труда, поскольку Корелли не выселяли за просрочку арендных платежей. Он отсутствовал уже три месяца, но в его кабинет никто не входил и дверь была на замке. Дэйв нашел техника-смотрителя и попросил дать ему ключ от кабинета Корелли. Старик ответил, что для этого нужно письменное разрешение. Дэйву пришлось импровизировать на ходу. Он, мол, приехал за копиями контрактов, которые просил привезти Корелли, в кабинете он пробудет лишь минуту-другую, а взять письменное разрешение у Корелли он просто не успевал. Техник-смотритель не поверил ни слову, но согласно кивал, ожидая продолжения. Дэйв дал ему десятку. Деньги мгновенно куда-то исчезли. Старик проводил его к кабинету Корелли, открыл дверь. У Дэйва создалось ощущение, что смотрителю уже приходилось проделывать то же самое. Для тех, кто разыскивал Корелли.

— Только не задерживайтесь, — попросил техник-смотритель. — И заприте за собой дверь, хорошо?

Он не задержался. Чего задерживаться в крошечном, с одним окном, выходящим на главную улицу Хиксвилла, кабинете, стойкой с тремя ящиками для бумаг, дешевым письменным столом и вешалкой для пальто. От сиденья деревянного кресла, которое стояло за столом, пахло старой резиной.

В нижнем ящике стойки Дэйв обнаружил половину бутылки филадельфийского виски. Средний был пуст. В верхнем лежала стопка контрактов, отчетов и писем. Судя по «шапкам», письма приходили от разных строительных фирм. Он собрал все документы и засунул их в большой конверт из плотной бумаги.

Поверхность стола толстым слоем покрывала пыль. В верхнем ящике лежали коробка со скрепками, годичной давности журнал, раскрытый на странице со статьей о снаряжении для подводного плавания, блокнот для записей с чистыми листами, зажигалка «Зиппо» с выгравированными инициалами J.C.[3], цветная фотография размером четыре на пять дюймов с изображением девушки в трусиках и бюстгальтере, телефонная книжка и пачка презервативов. Телефонную книжку он сунул в конверт и задвинул ящик.

В следующем ящике, у дальнего торца, он нашел незаряженный револьвер и почти полную коробку патронов.

Он взял револьвер, на мгновение замер, посмотрев в окно. Разумеется, никто за ним не следил. Подбросил револьвер в руке, почувствован его увесистость. После короткого колебания сунул револьвер в правый карман брюк. Коробка с патронами отправилась в левый карман. Закурив, Дэйв обследовал нижний ящик. Пусто. Задвинул его на место, выпрямился.

Когда он вернулся к машине, уже начал накрапывать дождь. Он скользнул за руль, и Джилл спросила, нашел ли он что-нибудь интересное. Он ответил, что пока не знает. Сначала чадо ознакомиться с документами. Джилл сказала, что забыла дорогу в город, и спросила, помнит ли он, как ехать. Он включил двигатель и заверил ее, что до отеля они доберутся.

Джо Корелли хранил в ящике стола револьвер фирмы «Смит и Вессон» модели «Телохранитель». С барабаном на шесть патронов повышенной мощности тридцать восьмого калибра, без ударника, так что отпадала необходимость взводить его перед каждым выстрелом: боек приводился в движение нажатием на спусковой крючок. Длина ствола два дюйма, вороненая сталь, вес — фунт с четвертью. Рукоятка с нарезкой на боковых поверхностях, профилированная.

Конструкция револьвера определялась его назначением. Из-за короткого ствола он не годился для точной стрельбы или для стрельбы на большие расстояния. Зато не составляло труда носить револьвер при себе незаметно для окружающих. Отсутствие ударника позволяло быстро выхватывать револьвер: ударник мог зацепиться за материю. Так что предназначался револьвер именно для телохранителей. Они по долгу службы должны иметь при себе оружие и при возникновении угрозы быстро пускать его в ход. А патроны повышенной мощности гарантировали, что попадание сразу выводило жертву из строя. Короче, Дэйв позаимствовал у Корелли орудие убийства.

Только незаряженное. Он сидел на кровати, держа пистолет в правой руке, указательный палец легонько касался спускового крючка. Коробка с патронами лежала рядом. Он раскрыл ее, достал пять патронов, вставил в пять из шести гнезд барабана, повернул его так, чтобы под боек встало пустое гнездо. Он не хотел, чтобы револьвер выстрелил при случайном нажатии на спусковой крючок.

Дэйв поднял голову. Джилл, как завороженная, смотрела на револьвер, потом повернулась к мужу.

— Дэйв, ты знаешь, как им пользоваться?

— Да, — он осторожно положил револьвер на кровать. Закрыл коробку с патронами. — Меня научили в армии. В основном мы имели дело с винтовками, но приходилось держать в руках и револьверы.

Комментировать Джилл не стала. Взяла документы, начала их просматривать. Они изучали их уже с час, без особого результата. Если в них и имелся ключ к разгадке, то найти его они не смогли. Судя по письмам, счетам и контрактам выходило, что Корелли был посредником. Находил работу, а потом распределял ее между субподрядчиками.

В личных бумагах преобладали расписки. Корелли задолжал немало денег, но смерть списала его долги. Нашли они и четыре довольно-таки сухих письма от сестры. Она писала, что дома у нее все в порядке и интересовалась, как идут его дела. И много записок малопонятного содержания, вроде: «Номер 417 «Барбизон-Плаза», Генрих, 45 — $337», «Цветы для Джоан», а также квитанции за деньги, поставленные на лошадей, проигравших свои заезды в Акведуке, Белмонте, Рузвельте.

В телефонной книжке рядом с номерами соседствовали или инициалы или только имена, или только фамилии. Из более чем пятидесяти номеров семнадцать принадлежали женщинам, упомянутым лишь по имени. От Мори Лублина осталась одна фамилия, адрес Корелли предпочел не записывать.

На нескольких листках бумажки Корелли писал только цифры, по отдельности или в столбик, со знаками сложения или вычитания. Несколько раз встретилось число 65000, дважды с долларовым значком: $65000.

— Шестьдесят пять тысяч долларов, — произнес вслух Дэйв. — Должно быть, столько он задолжал.

— Лублину?

— Возможно. Я даже не знаю, украл ли он их или взял в долг. Ли и его напарник денег не нашли, значит, он не привез их в пансионат. Если б они у него были, он бы обязательно захватил их с собой, убегая из Хиксвилла, не правда ли? Я думаю, он задолжал эти деньги Лублину и не смог расплатиться. Осознав это, он запаниковал и удрал. А они его нашли.

— И убили.

— Верно.

Она села рядом с ним на кровать. Револьвер оказался между ними, она то и дело поглядывала на него.

— Оружие меня пугает.

— Возьми его.

— Зачем?

— Возьми.

Она подчинилась. Он показал, как надо держать револьвер, как класть палец на спусковой крючок.

— Целься в дверную ручку.

Джилл прицелилась.

— Только не в ручку, а левее и ниже.

Дэйв показал ей, как надо целиться. Потом взял у нее револьвер, вытащил патроны, заставил целиться и нажимать на спусковой крючок. Пять минут спустя отобрал у нее револьвер и вновь зарядил его.

— Путь у нас только один, — подвел он итог. — Мы, конечно, можем покопаться в прошлом Корелли. Обзвонить всех его девиц, выяснить что они о нем знают. Обратиться в архив «Нью-Йорк таймс», чтобы нам дали информацию по всем людям, занесенным в его телефонную книжку. В итоге, мы будем знать Джо Корелли как облупленного.

— Ты именно этого хочешь?

— Нет, — он достал сигареты, закурил сам, предложил вторую жене.

Она покачала головой, и он убрал сигарету в пачку. — Нет, — повторил он — Корелли нас уже не интересует. Мы не пытаемся найти Корелли. Он умер и нам совершенно не нужен. Мы же не пишем его биографию. Мы ищем двух других мужчин.

Она молчала.

— Этих мужчин нанял Лублин. У нас есть его имя и телефонный номер. Мы сможем выяснить, где он живет. Повидаемся с ним, и он скажет нам, кто убил Корелли.

— А почему он нам это скажет?

— Мы заставим его сказать.

Ее взгляд метнулся к револьверу.

— Сейчас?

— Сейчас, — он поднялся, с револьвером в руке. — Сначала просмотрим телефонные справочники. Найдем Лублина с известным нам телефонным номером. А потом поедем к нему.

Дэйв попытался сунуть револьвер в один из карманов пиджака. Он или очень уж выпирал или просто мешал. В результате револьвер оказался за поясом брюк, но все равно не на месте.

— Дай его мне, — попросила Джилл.

Дэйв отдал ей револьвер, который она положила в свою сумочку. Сумочка оказалась очень маленькой, поэтому пришлось заменить ее на другую, побольше. Из аптеки она позвонила в справочную, чтобы узнать, в каком районе телефоны начинаются с Ulster-9. Ей ответили, что в Бруклине.

Они раскрыли бруклинский телефонный справочник и тут же нашли то, что искали: «Лублин Морис, 4412 Нкрк… Ulster 9-2459». Что это за улица, они понять не смоги. Поэтому пришлось раскрывать другой справочник, с названиями нью-йоркских улиц. В разделе «Бруклин» Дэйв нашел Ньюкерк-авеню. Другой улицы с такими же согласными не было.

Он тут же набрал номер Лублина, не ему никто не ответил. Попробовал еще раз, результат тот же. Заглянул в справочник: нет ли рабочего телефона. Такового не оказалось.

— Его нет дома, — он повернулся к жене.

— Тогда давай пообедаем. Я умираю от голода.

Тут и он понял, что хочет есть. Завтракали-то они утром, а уже седьмой час вечера. И воспринял сие, как добрый знак. Они вышли на след и почуяли добычу, в азарте даже забыв про еду.

Они поспешили в итальянский ресторанчик, съели лазанью, выпили по бутылке пива. По ходу он отлучался к телефону, пытаясь дозвониться до Лублина. На другом конце провода трубку так и не сняли. О чем, вернувшись, он и доложил жене.

— В конце концов домой он придет, — успокоила его Джилл.

— Полагаю, что да.

После обеда Дэйв позвонил еще раз. Безрезультатно. Они зашли в аптеку, купили пару журналов, он воспользовался тамошним телефоном. Никакого ответа. Они вернулись в отель. В половине восьмого он отложил журнал, снял трубку, бросил ее на рычаг.

— В чем дело?

— Не знаю. Как по-твоему, нас прослушивают?

— Кто?

— Телефонистки, что сидят на коммутаторе отеля.

— Возможно.

— Я сейчас вернусь.

Дэйв спустился вниз, прогулялся до аптеки, позвонил. Вновь ему никто не ответил. В номере отеля он то и дело поглядывал на часы. Вернулся в аптеку ровно в восемь, набрал номер Лублина и услышал в трубке мужской голос.

— Мистер Лублин? — спросил он.

— Одну минуту, сейчас позову, — затем до Дэйва донеслось: — Мори, это тебя.

Он повесил трубку и поспешил к жене.

— Лублин дома, но не один. К телефону подошел кто-то еще.

— Может…

— Нет, я уверен, что не один из них. Их голоса я запомнил, — он задумался. — В трубке слышались какие-то звуки. Может, у него вечеринка. Не знаю. Мне кажется, народу там много. Но один мужчина точно есть, тот, что подходил к телефону. И он позвал Лублина по имени. Если бы кроме Лублина в доме никого не было, я думаю, он не стал бы звать его по имени.

— И что нам теперь делать?

— Позвоню попозже. Рано или поздно он останется один, тогда я к нему и загляну.

Джилл молчала несколько минут.

— Сегодня больше не звони.

— Почему?

— Потому что он может насторожиться. Кто-то звонит, потом бросает трубку. Один раз он сочтет это за случайность, а вот два или три таких звонка наверняка вызовут подозрения. Незачем лишать его покоя. О нашем существовании никто не должен знать. В том числе Лублин и те двое, которых мы ищем. Мы не можем допустить, чтобы они прознали о нас.

Он признал ее правоту.

— Я подъеду туда завтра утром. Вечеринка наверняка закончится.

— Нет.

— Почему нет, Джилл?

— Возможно, он живет не один, — она села рядом с ним, взяла его руки и шок. — Пока нам ничего неизвестно ни о нем, ни о тех, кто с ним живет. Подождем до завтра. Мы можем поехать туда, позвонить. Если никто не ответит, проникнуть в дом и подождать его там. Сейчас он не один. Мы еще не знаем, живет он в отдельном доме или в квартире, ничего не знаем. Неужели мы не можем подождать до утра?

— Ты нервничаешь?

— Есть немного. А кроме того, я вконец вымоталась. Сон не повредит нам обоим. А завтра..

Дэйв медленно кивнул. Разумеется, внезапность — это их козырь Завтра так завтра. Время у них есть.

Он достал из ящика бутылку «V.O.», вместе с ней лег на кровать. Она подошла, включила телевизор. Шла какая-то медицинская передача, об иммигранте, который не соглашался на операцию. Он слушал вполуха, изредка прикладываясь к бутылке. Она пить отказалась.

Потом они посмотрели гангстерский сериал, одиннадцатичасовой выпуск новостей. Ничего важного не сообщили. Она выключила телевизор, не дослушав прогноз погоды, и предложила лечь спать. Тело его ныло от усталости, а вот голова оставалась совершенно ясной. Но поспать-таки надо, решил он. Выпил виски, чтобы легче засыпалось.

Они разделись в одной комнате, нисколько не стесняясь друг друга. Медовый месяц дает плоды, мрачно подумал Дэйв. Включил ночник, выключил верхний свет, когда они залезли в кровать, выключил и ночник. Молча лежали в темноте.

Джилл тяжело дышала. Он повернулся к ней, и она пришла в его объятья. Он поцеловал ее, почувствовал жар губ, его рука легла на ее упругую грудь, она хрипло прошептала его имя.

Не получилось. Началось хорошо, но потом что-то произошло. Желания было хоть отбавляй, возможностей — нет.

Она прижалась к нему.

— Извини.

— Ш-ш-ш-ш.

— Я тебя люблю. Мы поженились в воскресенье. Что у нас сегодня? Ночь вторника? Мы женаты только два дня.

Дэйв промолчал.

— Два дня. Какие они выдались длинные. Не думаю, что я знала тебя, когда мы женились. Совсем не знала. За ухаживаниями я ничего не разглядела. И как много узнала за два дня.

Он легонько поцеловал ее.

— Я тебя люблю. Спи.

Он лежал в темноте, в уверенности, что не заснет. Лублин в Бруклине, на Ньюкерк авеню. Он позвонил ему, повесил трубку до того, как тот подошел к телефону. Ему следовало подождать еще несколько секунд, подумал он. Чтобы услышать его голос и узнать при встрече.

Да, ситуация обрела реальные очертания. До того реальность заменяла слепящая ярость, стремление что-то да делать. Теперь же появилась статья в газете о смерти Корелли. Они съездили в Хиксвилл, наведались в те места, где жил и работал Корелли.

Действительно, реальнее уж некуда. Он обзавелся револьвером, «пушкой» Корелли, а последний раз он держал в руках револьвер несколько лет тому назад, в армии. Сможет ли он попасть в кого-нибудь из этого револьвера? Сможет ли вообще выстрелить из него?

В людей он не стрелял никогда, ни из револьвера, ни из винтовки. Никогда не целился в живое существо и не пытался его убить.

Дэйв протянул руку и прикоснулся к жене. Она не пошевелилась. Он убрал руку, повернулся на бок и глубоко вдохнул.

Проснулся он как от толчка. Он не помнил, как заснул, а теперь глаза его широко раскрылись, словно на него брызнули холодной водой. Во рту пересохло, тупо болела голова. Он сел. У него перехватывало дыхание, словно он бежал за автобусом.

Сигареты лежали на прикроватном столике. Он взял пачку, вытряс из нее сигарету, закурил, прикрыв ладонями огонек зажигалки чтобы не разбудить Джилл. Дым ударил в легкие. Он закашлялся. Несколько раз вдохнул, вновь затянулся.

Посмотрел на ее половину кровати и не смог в темноте разглядеть жену. Протянул руку.

И нащупал лишь одеяло.

Наверное, она в ванной, подумал он. Позвал. Ответа не последовало.

— Джилл!

Тишина. Он вылез из кровати, прошлепал в ванную. Пусто. Включил свет, огляделся в поисках записки.

Никакой записки.

Она ушла.

— Миссис Уэйд ушла примерно полчаса тому назад, — любезно поясниц ночной портье. — Может, чуть раньше. Моя смена началась в полночь. В половине третьего я налил себе чашечку кофе. И как раз допивал, когда ваша жена выходила из отеля. Где-то без четверти три.

Часы показывали половину четвертого. Прошло сорок пять минут. Джилл отсутствовала уже сорок пять минут.

— Что-нибудь не так, мистер Уэйд?

— Нет. Все нормально, — он выдавил из себя улыбку. — Ей, наверное, не спалось. Вероятно, вышла выпить кофе.

Он поднялся в номер, сел на кровать, выкурил еще сигарету. Джилл ушла. Встала посреди ночи, оделась и ушла. Одна. Выпить кофе? Возможно. Но пить кофе три четверти часа?

Она ушла из отеля одна. Поначалу, увидев, что ее нет, он испугался, что она ушла с каким-нибудь мужчиной. Но такого просто быть не могло.

Никто не знал, что они в Нью-Йорке, никто не знал, где они остановились, никто им не звонил, он бы услышал телефон, как бы глубоко ни спал. И ночной портье обязательно упомянул бы про звонок.

Он проверил бутылку. Виски в ней не убавилось. Если б Джилл хотела выпить, могла приложиться к бутылке. В бар в такой час она бы не пошла. Значит, захотела выпить кофе. Выпить кофе и съесть сендвич.

Почему же она не возвращается?

Дэйв надел пиджак, спустился в холл, вышел из отеля. Вес еще шел дождь, хотя и не такой сильный. На Сорок четвертой улице не светилось практически ни одного окна. Он повернул на Шестую авеню. «Уголок Кобба» работал, он вошел в ресторан, огляделся: Джилл нет. Вышел, постоял под дождем, гадая, куда ее могло занести. На Шестой работали три или четыре ресторана, с дюжину баров. Она могла быть в любом. Или совсем в другом заведении.

Проверять их все? Неразумно. А если она захочет с ним связаться и позвонит в номер, а его там нет? Или она уже вернулась в отель, пока он ее разыскивает?

Он зашагал к «Ройялтону». В номере сел в кресло, тут же вскочил, оглядываясь в поисках ее сумочки. Большая коричневая сумка лежала на ступе. Он открыл ее, увидел револьвер, который она оставила в ней. Кроме него в сумке ничего не было: она все переложила в черную сумочку.

Куда же она отправилась? Просто выпить кофе, сказал он себе. Выпить кофе, и волноваться ему не о чем, ока вот-вот вернется. Но он не мог заставить себя в это поверить. Очень уж долго она отсутствовала.

Дэйву вновь вспомнилось чувство, охватившее его после звонка Лублину. В то мгновение он понял, что это не игра, что они действительно вышли на охоту за человеком. А потом эта неудачная попытка слиться воедино.

Не следовало нам приезжать сюда, думал он. Отправились бы из пансионата, куда глаза глядят, провели бы медовый месяц где-то еще, а потом вернулись бы в Бингемптон. Ни преследования, ни поисков, ни мести. Наше место — дома.

Теперь он знал, что произошло. Джилл запаниковала. Шок от изнасилования вызвал в ней жажду мщения, разъярил ее донельзя, а теперь она успокоилась и решительность уступила место панике. Он вспомнил выражение ее глаз, когда он учил ее целиться из револьвера, вспомнил, как она уговаривала его подождать день, а уж потом ехать к Лублину. Паника, паника. Охота женщине ли, девушке не по нутру. Она не охотница, не убийца, она не смогла взвалить на себя такую ношу, и убежала.

Куда? В Бингемптон, решил он. В свой город, где все ее знают, где она в полной безопасности. Он не смог ее понять, и теперь она бежит, бежит, бежит. Он мерил шагами комнату и прикидывал, что же делать дальше. Начал укладывать одежду в чемоданы. Передумал, развесил все снова. Достал револьвер из сумки, подержал в руке, перекинул в левую руку, вернул в правую, наконец, вздохнув, положил обратно в коричневую сумку.

Дважды брался за бутылку виски, но ставил на место, не выпив ни капли. Во второй раз даже открутил крышку. Долго держал бутылку в руках, не сводя глаз с янтарной жидкости.

Двадцать минут пятого зазвонил телефон. Он сидел рядом, на краешке кровати. От неожиданности выронил сигарету на ковер. Не стал ее поднимать, растоптал ногой. Схватил трубку.

— Дэйв? Я тебя разбудила?

— Господи, где ты?

— Я звоню из аптеки. Успокойся, дорогой. Со мной все в порядке. Я не хотела пугать тебя, но…

— Где ты?

— Возьми карандаш.

Он хотел что-то сказать, передумал. Ручка и блокнот лежали на туалетном столике. Он взял их, раскрыл блокнот.

— Готов. Так где ты?

— Аптека. На углу Флэтбаш-авеню и Дитмас-авеню… Это в Бруклине.

— Каким ветром…

— Возьми такси, — оборвала она его. — Приезжай как можно скорее. Я буду тебя ждать. И привези коричневую сумку, хорошо?

— Джилл?..

— Флэтбаш и Дитмас, — повторила она. — Извини, что заставила тебя поволноваться, дорогой. Поторопись.

Прилавок с кофеваркой находился слева от двери, отделенный от нее газетной стойкой и табачным киоском. У прилавка стояла только она, с чашечкой кофе. Несколько секунд он смотрел на нее, не узнавая. Потом пригляделся и понял, что перед ним Джилл.

Она разительно изменилась. Волосы стали светло-каштановыми, она зачесала их назад. С новой прической другим стало и лицо.

К тому же она сильно накрасилась, помадой оптически увеличила губы. Так что в свои двадцать четыре теперь она выглядела года на три старше.

Он уже хотел забросать ее вопросами, но она приложила палец к губам, призывая к молчанию.

— Сядь. Выпей чашечку кофе. Я тебе все объясню.

— Это наилучший вариант.

Он сел. Старик в толстых очках с металлической оправой подошел, чтобы взять заказ. Он попросил кофе, забыл уточнить, что черный, так что получил со сливками. Помешал его ложечкой. Старик ушел в подсобку.

— Я ездила к Лублину, — призналась Джилл.

— Ты с ума сошла.

— Нет, Дэйв, другого выхода просто не было. Мы не могли идти к нему, не зная, где он живет и с кем. И ты не мог поехать к нему, потому что у него могли зародиться подозрения. Думаю, он бы не пустил тебя на порог. А если при нем постоянно находятся телохранители? Между прочим, один мужчина таки живет в его доме. Если бы мы пришли к Лублину, не зная об этом…

— Но почему ты поехала к нему?

— Потому что знала, что меня он впустит, — она отпила кофе, — Он бы не впустил в дом незнакомого мужчину, тем более ночью, принимая гостей. А вот женщина — другое дело. Практически любом мужчина распахнет дверь перед миловидной женщиной. И позволит ей остаться до тех пор, пока она сама не пожелает уйти. Я сказала ему, что должна встретиться по этому адресу с мужчиной. Сказала…

— С каким мужчиной?

— Питом Миллером. Ты так часто использовал этот псевдоним, что он сразу пришел мне в голову, — она улыбнулась. — Он ответил, что не знает никакого Пита Миллера. Я стояла совсем потерянная, такая несчастная, и мямлила о том, что мне велели прийти именно по этому адресу. Наверное, он принял меня за девушку по вызовам. Пришел к выводу, что кто-то из его друзей решил сыграть с ним такую шутку, и пригласил меня зайти, согреться и что-нибудь выпить. Тогда еще шел дождь, — она поправила волосы, вновь улыбнулась. — Я боялась, что он смоет краску с волос.

Он указал на волосы.

— Зачем?

— Я опасалась, что там окажется кто-либо из двоих мужчин, что были в пансионате. Или человек, который мог видеть нас днем, на квартире Корелли или рядом с его кабинетом. Но главным образом меня путала вероятность встречи с Ли или с его напарником. Я не знала, запомнили они нас или нет. Вроде бы внимания они на нас не обращали, но рисковать не хотелось.

— По-твоему, ты не рисковала?

Она допила кофе. Он пригубил свою чашку. Сливки совершенно отбивали вкус.

— Выйдя из отеля, я пошла в аптеку, — продолжила Джилл. — Ту самую, откуда ты пытался позвонить Лублину. Купила румяна, тени, помалу другого цвета и красящий гребень. Обычно им пользуются, чтобы закрасить седину, но он меняет цвет и обычных волос. Я зашла в ресторан, в туалете накрасила и зачесала назад волосы. Сильно подвела глаза, наложила румяна, намазала губы. И стала совсем другой!

— Поначалу я тебя не узнал.

— Такой я тебе нравлюсь?

— Не очень.

— Я хотела выглядеть иначе, как должна выглядеть женщина, которая может поздней ночью позвонить в дверь незнакомому мужчине. Я выгляжу дешевкой? Не совсем дешевкой, но чуть вульгарно?

— Чуть вульгарно.

— Хорошо. Не волнуйся. Косметика смывается, как и краска с волос. Это временная перемена. Хочешь, чтобы я рассказала тебе о Лублине?

— Да.

— Сначала дай мне сигарету. — Он дал ей сигарету, щелкнул зажигалкой, закурил сам. — Лублин живет в доме, не в квартире. Дом двухэтажный. Его спальня наверху, в глубине. Он…

— Откуда ты знаешь?

Она закашлялась от дыма, рассмеялась.

— А ты ревнуешь? Я подождала, пока кто-то занял ванную внизу, и сказала, что мне надо в туалет. Мне разрешили подняться на второй этаж, вот я все и высмотрела. Там три комнаты. В одной он спит, во второй смотрит телевизор, третью использует как кабинет. В доме живет еще один мужчина, скорее всего, телохранитель. Крепкий парень, но недалекий. Его зовут Карл. При нем говорят обо всем, с таким видом, словно его не существует. К нему никто никогда не обращается. Он любит кино. Спит внизу, на диванчике.

— Что еще?

— Там было полдюжины гостей, все мужчины. Они выпивали и говорили о малопонятных для меня вещах. Главным образом, о скачках. Никто упоминал ни Корелли, ни Ли. Потом все они ушли. Чуть раньше меня. Лублин сказал, что даст мне сто долларов, если я проведу ночь с ним.

— Он…

— Я ответила, что не могу, что оказала Питу Миллеру услугу, согласившись встретиться с ним. Настаивать он не стал, — она помолчала, задумавшись. — Приятный мужчина. Обходительный, вежливый. Очень старался, чтобы все было в лучшем виде. Спиртное только самое дорогое. Так галантно предложил мне остаться. И ничем не выразил своего неудовольствия, когда я отказалась.

В уголках ее глаз собрались морщинки, хотя их большей частью скрывала тушь. Других признаков внутреннего напряжения он не заметил. Голос ее звучал чуть пронзительнее, чем обычно, но достаточно спокойно, словно она рассказывала ему о каком-то фильме. В отеле он волновался, опасаясь, что Джилл охватила паника и она умчалась в Бингемптон. Выходило, что он неправильно истолковал ее исчезновение.

Как мало мы знаем о людях, думал он. Даже о тех, кого называем близкими. Можно жениться на девушке и даже не догадываться, что у нее внутри, слаба она духом или сильна. Он вот понятия не имел о том, как сильна Джилл. Что ж, ему представилась возможность узнать об этом.

— Теперь мы можем пойти туда, — добавила она. — Револьвер у тебя собой, не так ли?

— Да, — револьвер торчал за поясом, рукоятку скрывали пиджак и плащ.

— Я думаю, сейчас мы сможем его взять. Ньюкерк в квартале отсюда, потом еще несколько кварталов по самой улице. Мы даже сможем поймать такси. Улица оживленная, не засыпает даже ночью. Пока я ждала тебя, такси то и дело проезжали мимо.

— Я пойду один.

— Глупости. Он знает меня. Карл знает меня. Мне они откроют дверь, не задумываясь. Если ты пойдешь один, тебя и на порог не пустят, а я с ними уже познакомилась.

Он уже открыл рот, чтобы возразить, но передумал. Она права, ей надо идти. Он коснулся пальцами ее лица, улыбнулся.

— Ты потрясающая женщина

— Удивлен?

— Есть немного.

— Я сама себе удивляюсь.

— Не следовало тебе так уходить, — упрекнул он ее, когда они сели в такси. Ночью, молча.

— Ничего другого не оставалось.

— Как так?

— Ты бы меня не отпустил.

— Это точно. Но ты же могла оставить записку.

— Я не думала, что ты проснешься. Надеялась, что будешь спать до моего звонка. Насчет записки я подумала, но решила, что ты еще больше встревожишься.

— Я все равно тревожился.

— Извини. И потом, я испугалась, что, прочитав записку, ты прямиком бросишься к Лублину, и мы окажемся в сложной ситуации. Следующий квартал, слева. Третий дом от угла.

Машина затормозила у тротуара. Они вышли, он расплатился с таксистом, сказал, что ждать их не нужно. Таксист тут же уехал. Они посмотрели на окна в доме Лублина. Все темные.

— Легли спать, — она пошла вокруг дома.

Он видел стоящие на крыльце-веранде плетеные кресла. На подъездной дорожке, перед воротами гаража, застыл «кадиллак». Она прошла мимо автомобиля к боковой двери. Он сунул руку под пиджак, вытащил из-за пояса револьвер. Металл нагрелся от его тела. Рукоятка удобно легла на ладонь, указательный палец коснулся спускового крючка. Он встал сбоку, в темноте. Она позвонила.

— Если Карл отроет дверь, позволь мне войти с ним, — прошептала она, — Затем напади на него сзади. Он мужчина крупный и, наверное, силен как бык.

Изнутри не доносилось ни звука. Дэйв подтолкнул ее, и она вновь позвонила, более настойчиво. Наконец в доме послышались шаги.

— Кто тут?

Голос грубый. Дэйв напрягся.

— Это я, Карл, — ответила Джилл. — Рита. Ты позволишь мне войти? — и интонации у нее изменились, отметил он. Совсем как волосы и лицо.

Занавеси раздвинулись. Он увидел лице, большое, некрасивое. Толстый нос, широкий лоб. Карл заметить его не мог, да и смотрел только на Джилл. Повернулась ручка, дверь открылась, она переступила порог.

— Что вам угодно, мисс Рита?

— Мори не спит?

— Уже лег. Он вам нужен?

Дэйв не стал терять времени даром. Карл уже стоял спиной к двери. Дэйв прыгнул вперед, держа револьвер за ствол. Взмахнул рукой и со всей силой ударил. Метил в макушку, но Карл повернулся на звук и удар пришелся в висок. Карл мигнул, и Дэйв ударил его вновь, на этот раз по лбу.

Тут он упал. Но не отключился: голова у него была крепкая. Стоя на коленях, он переводил взгляд с Джилл на Дэйва. Револьвера он словно и не видел. А если и заметил, то не подал вида. Он привстал, наклонил голову и бросился на Дэйва.

Тот выставил колено, — оно угодило Карлу в рот, опять ударил револьвером по голове Карла, но удар пришелся вскользь. Они оба повалились на пол, здоровяк оказался наверху. Настольная лампа полетела вниз, разбилась, комната погрузилась в темноту. Револьвер Дэйв все еще держал и руке, которую Карл прижал к полу. Сам Карл еще не пришел в себя, не мог ударить Дэйва, вообще ничего не мог, лишь лежал на нем как бревно. А вес у него был о-го-го.

Дэйв извивался, пытаясь вырваться. Наконец исхитрился ударить Карла коленом в пах. Карл не прореагировал. Тогда он выпустил револьвер и двумя руками начал задирать Карлу голову. Не помогло. Ударил ребром ладони правой по носу. Брызнула кровь, Карл откатился в сторону, закрыв лицо руками. Дэйв ударил его по открывшейся шее. Карл крякнул и упал набок.

Комната качалась у Дэйва перед глазами. Болела голова, во рту пересохло. В темноте он не мог нашарить револьвер. Карл начал подниматься. Дэйв шагнул к нему и ударил ногой в голову. Кровь струей лилась у Карла из носу. Он застонал, вновь попытался подняться, но рухнул на пол.

Наверху зажегся свет, оттуда донеслись какие-то звуки. Громкий голос пожелал знать, что там, черт побери, происходит. Карл вновь приподнялся. Дэйв никак не мог найти револьвер, хотя комнату освещал свет со второго этажа. Карл уже стоял на коленях и тряс головой, стремясь прийти в себя. Дэйв схватил лампу, ту, что сверзилась со стола. С трудом поднял, такая она была тяжелая, и бросил на Карла. Что-то чвакнуло, Карл pacпластался на полу и больше не шевельнулся.

Револьвер. Где же револьвер?

И тут он услышал голос Джилл, ясный и четкий.

— Спускайся по лестнице, Мори. Медленно, очень медленно, если не хочешь, чтобы я тебя убила.

Дэйв обернулся.

Невысокого росточка толстяк стоял на верхней ступени, подняв руки на уровень плеч. В красном шелковом халате с монограммой «МЛ», перепоясанном на широкой талии. Над верхней губой чернела щеточка усов. Уголки рта чуть загибались книзу. Стоял он босиком.

Джилл поджидала его внизу. Дэйв посмотрел на нее. Она нацелила револьвер на толстяка, точно так же, как утром он учил ее целиться в дверную ручку.

Дэйв подошел к ней, его еще шатало. Взял револьвер из ее рук, сам прицелился в Лублина. Тот медленно двинулся вниз, по-прежнему с поднятыми руками. В доме повисла мертвая тишина.

Лублин сошел с нижней ступеньки, переводя взгляд с их лиц на револьвер.

— Дура ты, Рита, — бросил он Джилл. — Наличных я дома не держу. Может, сотни две, не больше.

— Деньги нам не нужны.

— Не нужны, — он всмотрелся в Дэйва. — Тогда что?

— Информация.

— Если так, уберите револьвер. Какая информация?

— Насчет Корелли, — револьвер он не убрал.

— Корелли?

— Джо Корелли.

— Я его не знаю. Кто он такой? И уберите револьвер.

Похож на слизняка, подумал Дэйв, да только глаза жесткие и расчетливые, не вяжущиеся с дряблым телом.

— Корелли мертв, — пояснил Дэйв.

— Я даже не знал, что он болел.

— Вы его убили.

Лублин теперь улыбался одним ртом, не глазами.

— Тут какая-то ошибка. Я никогда не слышал о вашем Корелли. Как я мог его убить? — он развел руки. — Вам надо бы успокоиться, вернуться домой. С чего вам целиться в меня из револьвера? Вы же не собираетесь пристрелить меня? Зачем вам это? Вы такие молодые, уже поздно, вам пора домой. А потом…

Его надо заставить поверить, подумал Дэйв. Убедить, что дело серьезное. Но ситуация не располагала к насилию. Толстячок в халате, с вкрадчивым ровным голосом. Он просто не мог ударить Лублина.

Джилл, подумал он. Они изнасиловали Джилл. С этой мыслью он шагнул вперед и стволом револьвера порвал ему щеку. Потом перекинул «пушку» в левую руку и правой ударил в зубы. Затем ударил вновь, в грудь. Лублин повалился на ступени. Сел, тяжело дыша, прижимая руку к разбитым губам. Из рваной раны на щеке текла кровь.

— Сукин сын, — пробубнил Лублин.

— Может, начнешь говорить.

— Убирайся к дьяволу.

— Неужели ты думаешь, что мы не развяжем тебе язык, старик? Ты не убивал Корелли, ты оплатил его убийство. Мы хотим знать фамилии тех, кто его убил. Больше ничего. И ты их нам скажешь, рано или поздно.

- Да кто вам этот Корелли?

— Никто.

— Так какая вам разница, кто его убил?

— А вот это не твое дело.

Лублин обдумал его слова. Медленно поднялся, все еще прижимая руку ко рту. Взгляда Дэйва он избегал, предпочитая изучать пол. Похлопал по карманам халата, сказал, что хочет закурить. Дэйв бросил ему пачку. Лублин ее поймал, но сигареты высыпались на пол. Он наклонился, вроде бы собрать их, рванулся вперед, пытаясь добраться до револьвера. Дэйв ударил его ногой в лицо. Отступил, ударил вновь.

Им пришлось принести из кухни воды, обрызгать Лублина, чтобы привести его в чувство. На лицо было больно смотреть. Губы кровили, двух передних зубов не хватало. Он поднялся, шатаясь, добрался до кресла, рухнул и него. Дэйв раскурил сигарету, протянул старику. Лублин взял ее, но в рот не сунул.

— Корелли, — напомнил Дэйв, и тут Лублин глубоко затянулся.

— Я знаю Корелли. Вел с ним кое-какие дела.

Дэйв молчал.

— Я его не убивал.

— Черта с два.

Глаза Лублина широко раскрылись.

— С чего мне нанимать убийц? Что он мне такого сделал?

— Задолжал шестьдесят пять тысяч долларов.

— От кого вы об этом узнали?

— От Корелли, — Дэйв на мгновение задумался. — И от других людей.

Он наблюдал за выражением лица Лублина, за его глазами, чтобы понять, клюнул ли он на ложь, стоит ли открывать правду. И внезапно ему вспомнилась одна из дисциплин, которую преподавали на юридическом факультете. Техника перекрестного допроса. Этому тебя, думал он, не учили. Тебе рассказывали, как заставить свидетеля противоречить самому себе, как заманить его в западню, как поставить под сомнения его прошлые показания. Но не учили вытягивать из человека нужные тебе сведения, наставив на него револьвер. Тебе объясняли, как обходиться словами. Когда же слова не помогают, все приходится узнавать на собственном опыте.

— Он задолжал мне деньги.

— По какому поводу?

— Проиграл в карты.

— Он не смог расплатиться и ты приказал его убить?

— Глупость какая-то, — бросил Лублин. Теперь он держался увереннее. Может, лицо уже не болело. — Живым он еще мог заплатить. А после смерти — нет. Еще никому не удавалось поручить долг с мертвого.

— Когда он влез в долг!?

— В феврале, марте. Какая разница?

— Как?

— Я же сказал, карты. Он никак не мог остановиться, занял деньги, проиграл их. Обычное дело.

— Какая игра?

— Покер.

— Покер. И вы одолжили ему шестьдесят пять тысяч?

— Пятьдесят. Пятнадцать — проценты,

Он задумался, и тут подала голос Джилл.

— Он лжет, Дэйв.

— С чего ты взяла?

— Корелли ставил на лошадей по два доллара. Ты видел расписки. Он не стал бы играть в карты по-крупному.

— Послушайте, черт побери… — возвысил голос Лублин.

— Врежь ему еще раз, — оборвала его Джилл,

На лице Лублина появилась еще одна рваная рана. Дэйв сдержал силу удара, чтобы Лублин не отключился. Он хотел лишь причинить бода. Лублин вжался в спинку кресла. Дэйв ударил еще раз. Теперь без усилия над собой.

— Начни снова.

— Я одолжил ему деньги. Я…

— Говори правду,

— Мы хотели провернуть одно дело.

— Какое дело?

— Предложил его Корелли. В Йонкерсе ограбили склад. Украли на четверть миллиона долларов растворимого кофе. Хотели продать его в Детройте за сто тысяч. Сделка сорвалась.

— И что?

— Грабители вышли на Корелли. Джо и раньше случалось проворачивать такие дела. Грабителям не хотелось возиться с кофе, они желали получить наличные. Он предложил пятьдесят тысяч, но их эта сумма не устроила. В конце концов сошлись на семидесяти пяти.

— А дальше?

У Джо таких денег не было. Он наскреб только десять. Поэтому пришел ко мне и предложил половину прибыли за шестьдесят пять тысяч. Мои деньги — его связи. Он нашел людей в Питсбурге, готовых взять всю партию за сто двадцать пять тысяч, то есть чистая прибыль составила бы пятьдесят «штук». Двадцать пять мне, и двадцать пять — ему.

— Ты вошел в долю?

Лублин усмехнулся.

— За тридцать тысяч, не за двадцать пять. При этом Корелли все равно получал двадцать за свои десять, и вряд ли кто предложил бы ему более выгодные условия. Кроме того, у него не было времени обращаться к кому-то еще. Грабители торопились. Он взял мои шестьдесят пять тысяч и выкупил кофе. А потом отправил его на склад в Питсбург.

— Что произошло?

— Об остальном написали в газетах. В марте. Корелли нанял бригаду шоферов. Бригадир заболтался с официанткой, остальные уехали вперед, и этот кретин начал их нагонять. Трейлеры всегда и везде идут с одной скоростью. А этот разогнался. Его остановил полицейский. Бригадир занервничал, у полицейского возникли подозрения. Так этот идиот не нашел ничего лучшего, как полезть за пистолетом. Полицейский, естественно, его пристрелил. Когда вскрыли кузов, нашли кофе, по рации связались с другими патрульными машинами, перехватили остальные грузовики. Шоферов отправили в тюрьму, кофе вернули на склад прежним владельцам.

— А ты остался без денег.

— Да уж, сделку мы не страховали.

— Но почему Корелли остался у тебя в долгу?

— Потому что сделка провалилась по его вине. Техническими деталями занимался он. Я инвестировал, он — организовывал. Доставка груза и получение денег лежали на нем. Я вкладывал лишь капитал. Когда сделка провалилась, на нем повисли деньги, которые он получил от меня, шестьдесят пять тысяч долларов, — его глаза сузились. — Я знал, что таких денег у него нет, иначе он не стал бы занимать их у меня. Это не тот долг, возврата которого требуют немедленно. Денег у него не было, ну и ладно, крови из камня тоже не выжмешь. Но он мог расплатиться частями. И расплатился бы. Я в то время мог обойтись без этих шестидесяти пяти тысяч. Я знал, что он заплатит, когда у него появятся деньги. А пока он был у меня в долгу. И если мне что-то требовалось, я всегда мог обратиться к нему. Он бы сделал все, о чем бы я его не попросил. Джо был мелкой рыбешкой, но при случае мог пригодиться. Иной раз выгодно иметь под рукой такого должника.

— Так зачем ты приказал его убить?

— Я такой команды не давал. В этом-то все и дело. У меня и в мыслях не было убивать его. Я ничего не имел против него лично. Сделка сорвалась по его вине, это так, но ошибку может допустить каждый. Убить его стоило денег, причем безо всякой надежды как-то их окупить. Подумайте сами, с чего мне его убивать?

— Тогда кто его убил?

— Я не знаю.

— Но предположения-то у тебя есть.

— Нет.

— Он лишился своих десяти тысяч и задолжал тебе шестьдесят пять. Должно быть, деньги ему требовались, и быстро. Что он собирался делать?

— Мне он не сказал.

— С кем он был связан?

— Не знаю.

— Он упомянул твою фамилию, когда его пришли убивать. Просил передать тебе, что расплатится полностью, но они все равно застрелили его.

— Вы там были?

Может, не стоило упоминать об этом, подумал он. Да и Джилл напрасно назвала его по имени. Впрочем, невелика разница.

— Он упомянул твою фамилию, — повторил Дэйв. — Он думал, именно ты приказал его убить.

— Я не приказывал. А как вы двое попали в эту историю?

— Неважно. Корелли думал, что ты убил его. Почему я не должен ему верить?

— Я сказал…

— Я знаю, что ты сказал. А теперь тебе придется сказать кое-что еще. Придется назвать имя человека, который оплатил убийство Корелли, потому что ты его знаешь, должен знать. Корелли покинул Нью-Йорк три месяца тому назад, спасая свою жизнь. Он задолжал тебе крупную сумму. Такой должник ударился в бега, а ты знать не знаешь, в чем причина? Да быть такого не может. Он убежал то ли от тебя, то ли от кого-то еще, но в любом случае, тебе известно, что заставило его сделать ноги.

Лублин молчал.

— Тебе придется сказать. У меня револьвер, а твой человек ничем тебе не поможет. Даже если мне придется разорвать тебя на куски, чтобы заставить говорить, меня это не остановит. Разорву, можешь не сомневаться.

— Неужто ты такой крутой? — спросил Лублин. — Слишком уж у тебя правильная речь. И выглядишь ты скорее интеллигентом. Внешне ты мягок. А стержень у тебя железный. Да кто ты такой?

— Не твое дело. От кого бежал Корелли?

— Может, от своей тени.

На этот раз Дэйв ограничился оплеухой. Голова Лублина дернулась, он выругался. Последовала вторая оплеуха, покрепче, на одутловатых щеках заалели две отметины. Техника перекрестного допроса.

— Мне без разницы, кто решил его убить, ты или кто-то другой. Я ищу не того человека, который отдал приказ, а…

— Тогда…

— Мне нужны те двое, которые его убили.

— Наемные убийцы?

— Да.

— Зачем?

Дэйв не ответил. Лублин посмотрел на Джилл, вновь на Дэйва.

— Я ничего не понимаю.

— Тебе и не надо.

— Вы хотите узнать имена тех мужчин, которые приехали к Корелли и убили его? Непосредственных исполнителей?

— Да.

— Я их не знаю.

— Не знаешь?

— Даже если бы я и отдал приказ его убить, то не знал бы, кто это сделал. Я бы позвонил кому-нибудь из своих друзей, и сказал, что есть некий Корелли, я хочу, чтобы его нашли и убили. За это я заплатил бы приятелю оговоренную сумму и больше ничего бы не знал. Он мог нанять пару парней в Калифорнии и привезти их сюда, а после того, как они пристрелили бы Корелли, первым рейсом отправить их обратно в Сан-Франциско или куда-то еще. Или нанять местных, но я бы ничего о них не знал.

— Тогда скажи, кому ты позвонил.

— Я никому не звонил. Я лишь разъясняю, что при любом раскладе имен наемных убийц я бы не знал.

— Скажи мне, кто нанимал убийц. Тех двоих, что пристрелили Корелли.

— Я же сказал. Не знаю.

— Я думаю, что знаешь…

— Черт по…

Монотонный перекрестный допрос. Он всегда занимает много времени! Череда вопросов, каменная стена молчания, пощечины, удары рукояткой, новые ссадины на щеках Лублина. Раунд побоев, раунд вопросов, остающихся без ответа, опять раунд побоев.

Пока Лублин не заверещал.

— Вы меня убьете. Я не так молод, у меня не выдержит сердце. Господи, да вы же меня убьете!

— Тогда говори.

— Клянусь вам, я его не убивал. Клянусь Богом, я не нанимал убийц.

— Тогда говори, кто нанял.

— Я не могу этого оказать.

— Ты знаешь, кто.

— Знаю, но сказать не могу.

Маленький, но шаг вперед.

— Выхода у тебя нет. Тебе придется сказать, Лублин.

На этот раз Дэйв не ударил его, даже не замахнулся. Лублин сидел в глубокой задумчивости. За окном стало светать. И свет уже начал проникать в гостиную. Может, Лублин тянул время, может, ждал, что кто-нибудь да придет. Но силы его подошли к концу. Больше держаться он не мог, и никто не приходил.

— Если они узнают, что я проговорится, мне конец.

— Они не узнают. А вот если ты будешь молчать, тебе точно конец.

Он вроде бы и не услышал Дэйва. Но заговорил.

— Корелли требовались деньги. Он задолжал и другим людям, правда, по мелочам. У него же не осталось ни гроша. Законным путем денег он добыть не мог, никаким строительством он не занимался. Фирма была для ширмы. И десять тысяч долларов, вложенных в сделку с кофе, он собрал с превеликим трудом, подчистив все свои запасы.

— Продолжай.

— Корелли поступил глупо. Он знал, что сел в лужу, знал, что я не буду вечно ждать своих шестидесяти пяти тысяч. И прикинул, что ему нужна сотня «штук», чтобы вновь вынырнуть на поверхность. Вот он и решил и изобразить посредника в сделке с партией героина, стоимостью в те самые сто «штук». Понимаете, о чем я говорю?

— Да. Но где он взял героин?

— Не было у него героина. Я же говорю, идея глупая. Он собирался толкнуть не героин, а что-то еще, взять деньги и отдать тальк. Естественно, он понимал, что его за это могут убить, но, возможно, надеялся, что с сотней тысяч сможет провернуть какое-нибудь дельце, удвоить капитал и расплатиться с тем человеком, которого надул, до того, как тот решит с ним расправиться. Но риск был слишком велик, и в итоге его убили.

— Что произошло?

— Человек, к которому он обратился…

— Кто он?

Лублин оцепенел.

— Все равно сказать придется. К чему тебе лишние мучения?

— Господи. Уошбурн. Вы его знаете?

— Нет. Как его имя?

— Рей. Рей Уошбурн.

— Где он живет?

— Не знаю. Где-то в Бронксе.

Он лжет, подумал Дэйв.

— В доме есть телефонный справочник. Где он?

— Телефонный справочник…

— Да. Где он?

Лублин совсем сник. Сказал, что справочник наверху, в кабинете Джилл поднялась на второй этаж, вернулась со справочником. Он нашел лишь одного Уошбурна, Фрэнка, который жил на Манхэттене. Дэйв повернулся к Лублину.

— Ты, должно быть, ошибся с именем. Уошбурна зовут Фрэнк и живет он на Манхэггиге. Я прав, не так ли?

Лублин молчал.

— Ладно. Он пошел к Уошбурну. Что за этим последовало?

— Уошбурн сказал, что даст ему знать о своем решении. Он навел справки и выяснил, что Корелли по уши в долгах, товара у него нет и он просто хочет его надуть. Корелли говорить обо всем этом он не стал, лишь передал ему, что предложение его не заинтересовало. Корелли сбросил цену, еще более убедив Уошбурна, что ему предлагается воздух. Потому что за такие деньги никто продавать героин не станет. Но он вновь повторил Корелли, что ничего покупать не хочет.

Тем временем стало известно, какую аферу хочет провернуть Корелли. И Уошбурн понял, что Джо надо наказать, иначе пострадает его репутация: люди будут думать, что можно пытаться надуть его и выйти сухим из воды. И вообще он рассердился, потому что был уже не в том возрасте, когда с ним дозволялось играть в подобные игры. Вот он и нанял убийц.

— Кого он нанял?

— Не знаю. Если б знал, то назвал бы их фамилии. Назвал бы сразу, не упоминая Уошбурна.

— Почему Корелли не знал, что его хочет убрать Уошбурн? Почему он подумал о тебе?

— Потому что Уошбурн отказался покупать героин. Корелли понятия не имел, в чем причина отказа. Он думал, Уошбурн отказался купить товар, потому что не знал, как с ним распорядиться.

— А что заставило его бежать из Нью-Йорка?

— Наемный убийца, которого послал к Корелли Уошбурн, выстрелил в Джо, но промахнулся. Джо понял, что его пытаются убить, и решил, что стою за этим я, так как задолжал он мне. Когда в тебя стреляют, уже поздно выяснять, кто заказывает музыку. Надо просто сматываться.

Дэйв посмотрел на Джилл. Она кивнула. Вроде бы все сходилось. Он тоже кивнул, повернулся к Лублину.

— Уошбурну ты звонить не будешь. Незачем предупреждать его.

Лублин вскинул на него глаза.

— Ты сделал все, что в твоих силах, чтобы не выдать нам его. Ты же не хочешь, чтобы он узнал, что в конце концов ты заговорил. Я ему этого не скажу. Если он это выяснит, то лишь от тебя. И тебе известно, что он сделает узнав, что ты заговорил, поэтому тебе лучше молчать.

— Я ничего ему не скажу.

— Хорошо.

— Потому что я доберусь до вас сам. Сразу или через какое-то время, но доберусь, сучьи вы дети, — он вытер кровь с подбородка. — И вы оба свое получите. Советую вам как можно быстрее выйти на Уошбурна, иначе не выйдете на него вообще. Потому что я натравлю на вас целую армию, поставив перед ней одну задачу: убить вас.

От удара Дэйва Лублин лишился чувств. Бил Дэйв не сильно, не с тем, чтобы убить, но вывести из строя на какое-то время. Удар рукоятки револьвера пришелся за ухо. Лублин даже не пытался уклониться. Откинулся на спинку кресла и затих. Не шевельнулся, когда Дэйв легонько пнул его.

Натравит армию, сказал Лублин.

Но эта армия не включала Карла. Он лежал все в той же позе. Присмотревшись, они поняли в чем дело. Последний удар, лампой, размозжил ему голову. Он умер.

Музыкального автомата в закусочной не было. Зато за стойкой гремел радиоприемник. Элла Фицджеральд и Луи Джордан пели дуэтом. В воздухе стоял запах стряпни. Обе кабинки оказались занятыми, так что им пришлось сесть к стойке. Дэйв пил кофе, ожидая, пока ему принесут порцию овсянки. Джилл к кофе заказала оладьи. Его сигарета дымилась в пепельнице. Она не курила.

Закусочная находилась на Бродвее, чуть ниже Юнион-сквер. Покинув дом Лублина, они пешком прошли по Ньюкерк-авеню до Пятнадцатой улицы, где спустились в подземку. Купили жетоны, миновали турникет, подождали манхэттенского поезда. Ждать пришлось долго. Поезд состоял из нескольких вагонов, в такой ранний час по-другому и быть не могло. В каждом сидели один-два пассажира. Доехали они до Четырнадцатой улицы, поднялись наверх, увидели закусочную и направились к ней. Часы показывали семь.

Они провели в закусочной уже двадцать минут, когда мужчина, что сидел у стойки рядом с Джилл, сложил «Таймс» и направился к выходу. Дэйв наклонился к жене.

— Я его убил.

Она молча смотрела в чашку.

— Я убил человека.

— Ты не убивал. Защищался. Вы дрались и…

Он покачал головой.

— Если человек умирает в ходе или после совершения преступления, преступник виновен в убийстве первой степени.

— Мы совершили преступление?

— И не одно. Прежде всего, незаконное проникновение в чужое жилище, потом нападение с использованием оружия. И Карл умер. Это означает, что я виновен в убийстве первой степени, а ты — моя сообщница.

— И что…

— Нас ждет? Ничего, — он помолчал. — По крайней мере, со стороны закона. Им не скажут. Во всяком случае, официально. Как я понимаю, ситуация стандартная. Лублин избавится от тела.

— Бросит в реку?

— Не знаю, как у них принято. Я где-то читал, что раньше трупы укладывали в основание дорог. Ты понимаешь, у них есть приятель, занимающийся дорожным строительством. На месте будущей дороги ночью роют яму, бросают туда тело, наутро заливают бетоном, и с концами. Говорят, что под некоторыми шоссе в Нью-Джерси покоится не меньше двадцати человек. Автомобили катятся по трупам, а водители об этом даже не подозревают.

— Господи, — выдохнула она.

Ему принесли овсянку, желеобразную массу на дне миски. Он добавив сахара, молока, положил ложку в рот, отодвинул миску.

— Что-то не так? — спросил мужчина за стойкой.

Дэйв покачал головой, заверил его, что все в порядке, просто он не так голоден, как ему казалось. И попросил налить вторую чашку кофе. Кофе в закусочной был на удивление хорош.

— Ты понимаешь, у нас могут быть неприятности.

— Лублин?

— Да. К его угрозам надо отнестись серьезно. Мы его крепко помяли. Он к такому обращению не привык. И постарается расплатиться той же монетой. Более того, я вырвал из него фамилию Уошбурна, и теперь мы знаем, кто и почему заказал убийство Корелли. Он изо всех сил старался не называть нам его фамилию. Не хочет, чтобы Уошбурн узнал о том, что он его выдал. Если же мы все-таки выйдем на Уошбурна, Лублин понимает, что тот обязательно выяснит, кто направил нас к нему. Поэтому он постарается добраться до нас первым. Чтобы убить.

— Сможет он нас найти?

— Возможно, — он задумался. — Он знает мое имя. Ты при нем назвала меня Дэйвом.

— Вырвалось случайно. Он все еще думает, что меня зовут Рита?

— Не знаю. Возможно.

— Я не хочу умирать, — произнесла она эти слова спокойно, рассудительно, словно много думала над этим и решила, что смерти следует избегать как можно дольше. — Я не хочу, чтобы он нас убил.

— Этому не бывать.

— Он знает твое имя, но не мое. Он может нас описать. Но приметы не сойдутся, не так ли? Как ты думаешь, не пора ли мне стать блондинкой?

— Идея недурна.

— Расплатись. Встретимся на улице, за углом.

Дэйв допил кофе, заплатил по чеку. Она поднялась, скрылась в туалете. Он оставил чаевые и вышел на улицу. Небо очистилось, ярко светило солнце. Он закурил. От дыма запершило в горле. Слишком много курю, подумал он. Да и поспать не мешало бы. Он вновь затянулся, зашагал к углу Тринадцатой улицы. Окурок бросил в канаву.

Когда подошла Джилл, его глаза чуть не вылезли из орбит: столь разительно она изменилась. Перед ним стояла прежняя Джилл, блондинка, с падающими на плечи волосами, ненакрашенная, лишь со светлой помадой на губах. Лицо стало нежным, более женственным, от вульгарности дешевой шлюхи, роль которой она так удачно сыграла, не осталось и следа.

— Я, конечно, сделала не все, что могла. Не хотела мочить волосы, поэтому налет краски все-таки остался. Разберусь с этим в номере, а пока пойдет и так. Как я выгляжу?

— Восхитительно.

— Так интересно играть роль другого человека. Мне нравилось быть Ритой. Наверное, во мне умерла актриса.

— Или проститутка.

— Почему нет?

— Джилл, извини.

— Ерунда это все.

— Я пошутил. Не хотел…

— Ничего страшного. Мы должны подшучивать друг над другом.

— Это бестактно, напо…

— Не будем об этом. Давай лучше решим, что нам делать дальше. Есть у тебя какие-нибудь предложения?

— Пока нет.

— Так куда мы пойдем?

— Можем вернуться в отель. Ты, должно быть, валишься с ног.

— Да нет.

— Ты же совсем не спала. Да и в прошлую ночь поспать тебе не удалось. Разве ты не устала?

— Очень устала, но сна ни в одном глазу. Боюсь, уснуть мне не удастся. A ты устал?

— Нет.

— Ты хочешь вернуться в отель?

— Нет, — он опять закурил. Она взяла у него сигарету, затянулась.

Оставь ее себе, — он достал другую. — Я думаю, мы должны побольше узнать о Уошбурне. Если он — важная шишка, о нем наверняка писали газеты. Мы можем провести час-другой в библиотеке. «Нью-Йорк Таймс» хранится на микропленке и у них есть индекс[4]. Я думаю, стоит потратить на это время.

— Хорошо. Ты знаешь, как добраться до библиотеки?

В библиотеке он бывал, когда готовился к экзаменам, и помнил, где она находится. Поймать такси шансов не было: начался «час пик». По Тринадцатой улице они пошли к автобусной остановке.

— Раз Карл умер, — прервал он затянувшуюся паузу, — значит нас ему нас не опознать. Наши приметы известны только Лублину.

— Ты расстроился, не так ли?

Он посмотрел на жену.

— Из-за Карла, — добавила она.

— Что я его убил?

— Да.

— Есть немного, — он отбросил окурок. — А еще расстроился потому, что не убил Лублина. Следовало бы.

— Ты не мог этого сделать.

— Всего-то надо было стукнуть его посильнее. А потом я смог бы убедить себя, что убивать не хотел, просто не рассчитал силу удара, не сделал поправки на его возраст. И тогда мы могли никого не опасаться. Обычная мера предосторожности, ничего более.

— Но ты не смог бы так поступить, Дэйв.

— Выходит, что нет.

За последние пять лет Фрэнсис Джеймс Уошбурн упоминался в «Таймс» с добрую дюжину раз. Дважды его вызывали в Вашингтон, давать показания в комиссиях Сената. Одна расследовала деятельность преступных групп, установивших контроль над соревнованиями по боксу, вторая — проникновение преступного мира в руководство профсоюзов. Каждый раз он отказывался отвечать, ссылаясь на Пятую поправку к конституции[5], утверждая, что ответы на поставленные вопросы могут быть использованы против него. Вопросы, однако предполагали, что Уошбурн имел немалое влияние на местное отделение профсоюза строительных рабочих, был неофициальным президентом местного отделения профсоюза сотрудников отелей и ресторанов и вложил немал денег в профессионала-средневеса «Крошку» Мортона. Так что его показания, несомненно, поспособствовали бы успешной работе комиссий Сената.

Трижды Уошбурна арестовывали. Его обвиняли в даче взятки муниципальному чиновнику, в хранении наркотиков, а один раз взяли в ходе рейда по игорным притонам и предъявили обвинение в незаконном участии в азартных играх. Всякий раз обвинения снимали за недостатком улик и Уошбурн выходил на свободу. В одной из статей «Таймс» указывалось, что во время второй мировой войны Уошбурн отсидел два года за скупку краденого. Сидел он и в тридцатых, за разбойное нападение. В 1937 году Уошбурна обвинили в убийстве, но суд его оправдал.

В других заметках Уошбурн упоминался вскользь. Он числился в списке тех, кто внес деньги в избирательный фонд республиканца, баллотировавшегося в законодательное собрание штата Нью-Йорк. Он присутствовал на благотворительном обеде в Таммани-Холл[6], посвященном сбору средств на президентскую кампанию. Он нес гроб на похоронах известного политика.

С фотоснимка на них смотрел респектабельный мужчина лет пятидесяти пяти или шестидесяти, начавший с мелкого рэкета и поднявшийся в преступной иерархии так высоко, что перестал считаться преступником в глазах обшества. Уошбурну принадлежали многие фирмы, он был своим в мире политики. Короче, важной шишкой. И они не могли рассчитывать на то, что застанут его врасплох, как Мори Лублина.

В зале хранения микрофильмов они провели чуть больше часа. Когда вернулись в отель, ночной портье уже ушел и за стойкой сидел другой человек. Они поднялись в свой номер. Приняли душ, Джилл смыла остатки краски, расчесала волосы, накрутила их на бигуди. Дэйв надел летний костюм. Джилл — юбку и блузу. В номере они оставались примерно с час, потом спустились вниз и вышли из отеля.

Уошбурн жил в доме № 47 к востоку от Греймерси-парк. Они не знали, где находится это место, так что Дэйв заглянул в аптеку и раскрыл лежащий в телефонной будке справочник. Нашел искомое в Ист-Сайде, в районе Двадцатой улицы, между Третьей и Четвертой авеню.

Они взяли такси и попросили довезти их до угла Семнадцатой улицы и Ирвинг-плейс. Оставшиеся три квартала они прошли пешком. По домам, в основном, кирпичным, чувствовалось, что живет в них средний класс. Деревья встречались редко. Однако с приближением к Греймерси-парк дома выглядели все богаче.

Дэйв гадал, не устроил ли им Лублин засаду. Такое возможно, решил он. Сунул руку под пиджак, нащупал револьвер, заткнутый под ремень. Они продолжали идти, с каждым шагом приближаясь к цели.

Табличку с номером 47 они увидели на четырехэтажном кирпичном доме, реконструированном где-то в конце войны. Четыре квартиры, по одной на этаж, швейцар у подъезда, высокий негр в темно-бордовой ливрее с злотыми галунами. На вопрос Джилл швейцар ответил, что мистер Уотсон в этом доме не живет, зато четвертый этаж занимает мистер Уошбурн. Спросил, не он ли ей нужен. Джилл покачала головой, и негр ослепительно ей улыбнулся.

Значит, Уошбурн живет на четвертом этаже. Они пересекли улицу, прошли полквартала, остановились вне поля зрения швейцара. Зеленый квадрат парка со всех сторон окружал высокий металлический забор. Ворота на замке. Надпись на аккуратной табличке указывала, что ключ выдастся всем жильцам соседних домов. Они имели право заходить в парк в любое удобное для них время. Посторонние в парк не допускались. Они задержались у ворот, Дэйв закурил.

— Нельзя нам здесь стоять, — дернула его за рукав Джилл. — Вдруг Лублин кого-то послал.

— Или полиция задержит нас за бродяжничество.

— Вот-вот. А что же нам делать? Не можем же мы подняться к нему.

— Нет. Он наверняка не один. В одной из газетных статей упомянута жена, так что она наверняка живет с ним. Да еще обслуга, телохранители. Добраться до него непросто.

— Так что же нам делать?

— Пока не знаю.

Они дошли до угла. Мимо прошагал полицейский в форме, в направлении центра Манхэттена. Сурово посмотрел на них. Красный сигнал светофора сменился зеленым.

— Если б мы могли попасть в парк…, — начал он.

— У нас нет ключа.

— Я знаю. Но из парка мы могли бы наблюдать за подъездом, никому не мозоля глаза. В парк для того и приходят, чтобы посидеть на скамье. Вот мы бы сидели и смотрели. Мы не знаем, дома ли Уошбурн, кто с ним живет. Да и как он выглядит. От одного газетного фотоснимка толку мало. Их качество известно.

— Все эти точечки.

— Да и сняли его не крупным планом. Так что нам еще надо узнать его. Может, он выйдет один, тогда мы попытаемся переговорить с ним. Он — ключ ко всему. Если Лублин не солгал, что только Уошбурн может вывести нас на киллеров.

— Ты думаешь, мы заставим его назвать их?

— Не знаю. Не так давно у меня не было уверенности, что Лублин заговорит, — он смотрел на дом Уошбурна. — Окна-то выходят на парк. В кино герои всегда снимают квартиру напротив дома, где живет подозреваемый, вооружаются биноклями, направленными микрофонами, магнитофонами и еще Бог знает чем, и берут его тепленьким. Но что делать, если этот сукин сын живет напротив парка, войти в который невозможно?

— Может, попробуем соседний дом?

Дома по обе стороны номера 47 ничем не отличались от стоящего между ними. Чувствовалось, что живут в них богатые люди. В таких домах комнаты не сдаются, подумал он. Может, сзади…

— Пошли, — он потянул Джилл за собой.

На Четвертой авеню напротив дома Уошбурна высилось административное здание. Они изучили указатель в холле. Три адвоката, два дипломированных бухгалтера-ревизора, одна страховая компания, рекламной агентство, десятка два маленьких фирм, которые могли заниматься чем угодно, от распространения энциклопедий до экспортно-импортных операций. Они поднялись на четвертый этаж. Половину этажа, с окнами, обращенными к дому Уошбурна, занимала компания «Бидл и Грейбер». За дверью с панелью из матового стекла как пулемет грохотала пишущая машинка.

Он подошел к двери, постучал. Грохотание прекратилось, седовласая женщина открыла дверь. Дэйв полюбопытствовал, работает ли здесь мистер Флойд Харпер. Седовласая женщина заверила его, что никакой мистер Харпер в их фирме не работает. Через ее плечо он посмотрел в окно. Увидел окна квартиры Уошбурна. Занавеси раздвинуты, но в комнатах ничего не видно. Если бы он мог подойти к самому окну, если бы у него был бинокль…

— Из кабинета видны окна Уошбурна, — поделился он с Джилл.

— Жаль, что кабинет занят, — вздохнула Джилл. — Мы могли бы арендовать его.

— Не все потеряно.

— Как так?

— Подожди меня в холле, — попросил он.

Вместе они спустились на третий этаж. Потом Джилл направилась в холл, а Дэйв постучал в дверь одного из бухгалтеров. Мужской голос предложил ему войти. Он вошел. Лысоватый мужчина лет сорока спросил, чем может ему помочь?

— Если позволите, задам вам один вопрос. Я хотел бы снять в этом здании кабинет. Есть тут свободные помещения?

— Думаю, да. Насколько мне известно, на последнем этаже.

— И еще. Здание открыто круглосуточно? Сюда можно зайти в любое время?

Можно, заверил его бухгалтер. С шести вечера до восьми утра работает ночной дежурный. У него надо записаться, если входить или уходить в это время.

— Место неплохое, — добавил бухгалтер. — И адрес более престижный, чем раньше. Мы теперь на Южной Парк-авеню, а не на Четвертой. Местные-то знают, что это Четвертая авеню, но в «шапке» Парк-авеню смотрится лучше. Производит впечатление на иногородних. Вам нужен телефон агента, оформляющего аренду?

— Он у меня уже есть, — ответил Дэйв.

Через два дома от административного здания они нашли кафетерий.

Время завтрака давно миновало, ленча — еще не наступило, так что кафетерий пустовал. Все у нас не как у людей, подумал он. Они сели в кабинку, заказали сандвичи с куриным мясом. Она решила выпить кофе, он — молоко. Сандвичи оказались вполне съедобные, и он только сейчас понял, что страшно голоден. Внезапно навалилась усталость. Спать не хотелось, но тело требовало отдыха. Пару раз он поймал себя на том, что тупо смотрит в никуда, вероятно, отключался на несколько секунд. Он заказал кофе и заставил себя выпить всю чашку.

— Я могу вернуться сюда ночью, — Дэйв уже рассказал Джилл, что здание открыто круглосуточно. — Расписаться какой-нибудь фамилией и вломиться в тот кабинет.

— Вломиться?

— Открою замок. В крайнем случае, разобью стекло и открою его изнутри. Там никого не будет, поэтому я смогу рассмотреть, что делается у него в квартире. В квартире Уошбурна, — он замолчал, покачал головой. — Нет. Глупая идея, не так ли?

— Рискованная. Если кто-то услышит, как ты там шуруешь…

— Не в этом дело. Скорее всего, ночью он задергивает шторы. И увижу я только спальню. Дверь подъезда останется вне поля зрения, так что мне не узнать, дома он или ушел. Нам надо держать под наблюдением фасад дома, а не его заднюю сторону.

Несколько минут спустя она подошла голову, улыбнулась Дзйву.

— У нас есть выход, дорогой.

— Неужели?

— Вместо того чтобы вламываться в кабинеты, надо вломиться в парк. Или прошмыгнуть туда. Это проще, и не столь опасно. Уж в Греймерси-парк мы попасть сумеем.

Они стояли у северной стены парка в двадцати ярдах от главных ворот. Ключ от ворот парка скорее символизировал статус владельца, чем использовался по назначению. Лишь один глубокий старик в черном костюме и бордовом галстуке-бабочке сидел в парке, погруженный в чтение «Уолл-стрит джернел». Губы его шевелились, словно он читал вслух. Они ждали, когда же он уйдет, но старик словно прилип к скамейке. Прошло полчаса, прежде чем к воротам подошла женщина, опрятная старушка в сером твидовом костюме. На кожаном поводке она вела шотландского терьера. Ворота она открыла своим ключом, вошла в парк, ворота захлопнулись.

В парке женщина провела двадцать минут, прогуливая терьера от одного дерева к другому. Маленькая собачка отмечалась у каждого. К воротам старушка и Дэйв с Джилл направились одновременно. У них и встретились. Старушка открыла замок, и Дэйв распахнул ворота, любезно предлагая ей пройти. Джилл не замедлила восхититься собачкой. Терьер завилял хвостом. Едва старушка и собачка вышли на улицу, Джилл прошмыгну в парк, а Дэйв уже последовал за ней, когда его остановил голос старушки:

— У вас, конечно, есть свой ключ.

— Я забыла его дома, — Джилл обворожительно улыбнулась. — Мы живем напротив, — она указала в сторону дома Уошбурна.

Старушка посмотрела на них, покачала головой.

— Нет, вы там не живете.

Терьер дергал поводок, как бы говоря, что пора идти, но старушка не сдвинулась с места.

— Молодежь редко увидишь в этом парке. Это же просто варварство, огородить такое чудесное место, не правда ли? В мире так много заборов и так мало парков. Иной раз, я думаю, что только Дункан, — она кивнула на терьера, — использует этот забор по назначению. Поливает его вместо дерева. Вы не живете в этом районе, так?

— Ну…

— Судя по вашему выговору, вы не коренные нью-йоркцы, — она покачала головой. — Посидеть в таком парке, немного отдохнуть — одно удовольствие. Вы, разумеется, женаты. Носите обручальные кольца, причем одинаковые. Да и без колец видно, что вы женаты. Приехали в Нью-Йорк, решили посидеть вместе в парке… — старушка улыбнулась. — наверное, у вас медовый месяц. Через год или два совместной жизни парки вам надоедят, будьте уверены. А может, и общество друг друга.

— Надеюсь, что нет, — подала голос Джилл.

Улыбка старушки стала шире.

— Я тоже на это надеюсь, дорогая. Добро пожаловать в парк. Когда мой муж ухаживал за мной, мы часто гуляли на Вашингтон-сквер. Но это было очень давно. Я ведь древняя старуха, не так ли?

— Совсем нет, — заверила ее Джилл.

— Спасибо за доброе слово, милочка. Но я действительно старуха. И ухаживали за мной в стародавние времена. Как я понимаю, с тех пор Вашингтон-сквер сильно изменилась. Эти молодые люди в кожаных куртках, бородатые, с гитарами. Может, это аргумент в пользу заборов и ворот. У любой медали есть две стороны. Я глупая старуха, не так ли?

— Отнюдь.

— Наслаждайтесь парком, — женщина улыбнулась. — И общением друг с другом. И не старейте очень уж быстро, если вы позволите дать вам совет. Давать непрошенные советы — одна из немногих привилегий, оставшихся у стариков, знаете ли. Не старейте слишком быстро. Старость — не радость. Лучше, конечно, быть старым, чем мертвым, но больше сказать в пользу старости нечего.

Железные ворота захлопнулись. Женщина засеменила к перекрестку, дождалась, пока вспыхнет зеленый свет, вместе с терьером перешла улицу.

— Мы обманули ее, — нарушила молчание Джилл.

— Это точно.

Оки зашагали к скамье по тропинке, проложенной вдоль забора. Вот и дом Уошбурна. Швейцар у двери.

— Мы обманули ее, — повторила Джилл.

— Старушку? Как же?

— Она приняла нас за милую молодую пару. Наверное, мы таковой и были, — она отвернулась. — А вот сейчас наверняка — нет, — добавила она.

Скамья стояла в тени двух больших вязов. В парке воздух был чище и прохладнее, чем на улицах города. Очи сидели, прижавшись друг к другу, у их ног начиналась зеленая лужайка. Через прутья забора они смотрели на роскошные жилые дома. Вокруг царила идиллия. Тишина и спокойствие заставляли забыть, зачем они здесь, почему. Словно старушка оказалась кругом правой. Молодожены, решившие уединиться на несколько мгновений в жаркой и душной суете Нью-Йорка.

И лишь другие образы позволили ему собраться. Пять пуль, посланных одна за другой в голову Джо Корелли. Профессиональные удары, свалившие его с ног. Бесстрастное изнасилование Джилл. Холодная ярость, приведшая их в Нью-Йорк. Карл, телохранитель Лублина, сначала поверженный на пол, потом убитый.

Нести наблюдение всегда нелегко. Куда проще действовать. А тут сидишь и ждешь, чтобы что-то произошло. Но беда в том, что ничего не происходило.

Никто не выходил из дома Уошбурна, никто не входил. Швейцар застыл на боевом посту. В какой-то момент закурил сигару, двадцать минут спустя швырнул окурок в канаву. Мимо проезжали машины, но не сплошным потоком. Иногда кто-то входил в парк, открывая ворота своим ключом. Выгулять собаку, почитать книгу, просмотреть газету. Даже при раздвинутых шторах они не могли видеть, что происходит в квартире: окна на четвертом этаже, они — на уровне земли. Свет, правда, горел, свидетельствуя, что в квартире кто-то есть.

Внимание рассеивалось. Тянуло в сон. Они пытались подбодрить друг друга, не дать задремать. Задавали какие-то вопросы, просили сигарету, не допускали учительных пауз.

— Я уже видела этот автомобиль, — внезапно сказала Джилл.

Дэйв встрепенулся. Она кивнула в сторону темно-серого «понтиака», поворачивающего на запад на пересечении с Двадцатой улицей. Он не успел разглядеть его, потому что «понтиак» заслонила другая машина.

— Ты уверена?

— Да. Пять минут тому назад. В этот раз они проехали медленно, словно кого-то искали.

— Нас?

— Возможно.

— Ты думаешь…

— Я думаю, в машине сидели двое. Мне так показалось. Первый раз я не обратила на нее особого внимания. Чего ради приглядываться к автомобилям? А вот во второй раз, когда они проехали мимо, я вспомнила, что уже видела эту машину. У них фара на капете. Таких моделей немного,

— А мужчины?

— Я не знаю, оба ли мужчины. Водитель — да. Когда я поняла, что уже видела эту машину, они проехали мимо, так что увидала я лишь их затылки.

Его рука инстинктивно нырнула под пиджак, нащупала револьвер, заткнутый за ремень брюк. Он погладил рукоятку. Мы уже близко, подумал он. Раньше только мы искали убийц, теперь кто-то ищет нас.

— Жаль, что ты их не разглядела.

— Может, они еще вернутся.

— Да.

Он полез за сигаретами, передумал. Надо сматываться. Они могут заглянуть в парк. Вдруг в следующий раз им повезет и они обнаружат его и Джилл. Тогда…

Нет, надо оставаться на месте. Если они увидят, кто сидит в «понтиаке», то будут на шаг впереди. Бегство для них недопустимая роскошь.

— Должно быть, их послал Лублин, — предположил Дэйв.

— Скорее всего.

— Вывод напрашивается один. Он не хочет, чтобы Уошбурн узнал о прошедшей ночи. О том, что он — наводчик. А потому постарается сделать так, чтобы эта информация не дошла до Уошбурна. Поэтому Лублин решил взять под наблюдение дом Уошбурна, чтобы перехватить нас. На это потребовалось время. В этом нам повезло. Иначе они засекли бы нас на улице и тогда…

Договаривать он не стал. Достал сигарету, рука его пошла ко рту, остановилась на полпути.

— Выходит, что Уошбурн ничего не знает!

— О нас?

— Да. Если б знал, обязательно выставил бы охрану, чтобы мы не подошли к дому. Раз Лублин ничего ему не сказал, значит, ему надо одновременно решать две задачи. Во-первых, не допустить нас к Уошбурну. Во-вторых, держать под наблюдением дом Уошбурна, но так, чтобы тот ничего не заметил. Ему надо разделаться с нами тихо, без шума. Куда ты?

Джилл встала, шагнула к ограде.

— Хочу получше их разглядеть. Если они проедут еще раз.

Дэйв схватил ее за руку, потянул назад.

— Не дури. Мы и отсюда их увидим. А нам незачем попадаться им глаза.

Он повел ее по асфальтовой дорожке к другой скамейке, отделенной от улицы еще и декоративным кустом. Сквозь листву они видели все, а вот рассмотреть их из проезжающего автомобиля не представлялось возможным.

— Может, ты напрасно встревожилась, — заметят он.

— Ты о «понтиаке»?

— Кто-то мог объезжать квартал в поисках места для парковки. Сама видишь, в Нью-Йорке это проблема.

— Возможно, но…

— Что «но»?

— Не знаю, но чувствую, что искали они не кусок тротуара, где можно поставить автомобиль.

Он чувствовал то же самое. Ему хотелось, чтобы кто-то начал их разыскивать. Если их кто-то ищет, значит, Уошбурн ничего не знает. Это во-первых. А во-вторых, Лублин сказал им правду.

Несколько минут спустя они увидели «понтиак». Джилл ткнула его локтем, указала на автомобиль, но он и сам уже не отрывал от него глаз. На этот раз они ехали в противоположном направлении, в сторону Двадцать первой улицы. Четырехдверный автомобиль с опущенными стеклами. Скорость не превышала двадцати миль в час.

На переднем сиденье — двое мужчин. Поначалу он не смог хорошенько их разглядеть. Прищурился, когда автомобиль поравнялся с ними, шумно вдохнул, почувствовал, как пальцы Джилл впились ему в руку. Автомобиль проследовал дальше.

Место пассажира занимал широкоплечий крепыш с очень короткой шеей, мясистым лицом и сломанным носом. За рулем сидел мужчина с густыми бровями и тонкими губами. На переносице белели полоски шрамов!

«Понтиак» свернул на Двадцать первую улицу. Они проводили его взглядом. Он повернулся к Джилл. Она отпустила его руку, положила свои на колени, пальцы сжались в кулачки. На лице отражались ненависть и ужас.

Ли и его напарник. Убийцы Корелли. Их цель.

Дэйв понял, что пора ретироваться из парка. Он тихонько позвал Джилл, она ответила невидящим взглядом, словно мысли ее гуляли где-то далеко. Может, она вспоминала изнасилование, может, думала о мести.

— Пойдем, нам тут делать нечего.

Джилл поднялась, они вышли из парка, зашагали к Третьей авеню. Остановили свободное такси, попросили отвезти их в «Ройялтон».

— А если им известно об отеле? — спросила Джилл, когда они выехали на Третью авеню.

— Откуда?

— Не знаю. Наверно, я паникую, ничего больше.

— Может, и знают, — он наклонился вперед. — Высадите нас на углу Тридцать четвертой.

— Не у «Ронялтона»? — спросил водитель.

— Нет, на углу.

— Тридцать четвертой и какой?

— И Третьей авеню.

На Третьей авеню, между Тридцать четвертой и Тридцать пятой, они заметили бар. Вылезли из такси и зашагали к нему. Напряжение не покидало их, пока они не зашли в бар и не заняли кабинку у дальней стены. Он понимал, что это нелепо. «Понтиак» далеко, они в полной безопасности, «хвоста» за ними нет. Но на улице он не мог отделаться от ощущения, что кто-то не спускает с них глаз.

Официантки в баре не было. Он прогулялся к стойке, взял две бутылки «будвайзера» и стаканы, заплатил за пиво, вернулся в кабинку. Налил себе пива, выпил. Ее бутылка осталась нетронутой. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, покачала головой, и не произнесла ни слова.

— Я этого не понимаю, — наконец, вырвалось у нее.

— Чего?

— Лублин не знал, кто убийцы. Он так нам и сказал.

— Да.

— Значит, он солгал. В машине сидели Ли и его напарник. Они высматривали нас. Кто, кроме Лублина, знает о том, что мы в городе?

— Никто. Если, конечно, кто-то не узнал тебя в доме Лублина.

— Кто? Я всех видела впервые. Значит, Лублин натравил их на нас. Выходит, что убийство Корелли оплатил он, а Уошбурна приплел, чтобы сбить нас с толку.

— Он не лгал.

— Получается, что лгал. Он…

— Нет. Подожди, — он взял стакан, отпил пива. Очень холодного. Там, где стоял стакан, на поверхности столика осталось мокрое пятно.

— Лублин сказал нам правду, — продолжил он. — После нашего ухода ему пришлось искать ответ на два вопроса. Как удержать нас от встречи с Уошбурном и как дать знать Ли и его напарнику о нашем приезде? Вот он и решил убить двух зайцев одним выстрелом. И пустил их по нашему следу. Во-первых, они нас уже видели, во-вторых, лично заинтересованы в том, чтобы мы отправились в мир иной. Опять же, ему не надо ничего объяснять. Достаточно сказать этой парочке, что в город приехали мужчина и женщине которые разыскивают убийц Корелли, а уж с остальным Ли и его напарник разберутся сами. Если они убьют нас, у Уошбурна не возникнет к Лублину никаких претензий. Если мы убьем их, опять же, он будет чист перед Уошбурном потому что мы тут же уедем, не нанося Уошбурну визита вежливости.

— Он действительно боится Уошбурна?

— Уошбурн распорядился убить Корелли только потому, что тот пытался обдурить его. Не обдурил, а лишь попытался. Лублин позволил себе более серьезный проступок. Он выдал нам Уошбурна. Я думаю, Лублину есть чего бояться.

Джилл покачала головой,

— Не сходится. Прошлой ночью Лублин не знал, кто убийцы. Если знал, то назвал бы их нам, не так ли? Если исходить из того, что он говорил правду. Так с чего его осенило, кому надо звонить сегодня утром. Почему он направил именно их по нашему следу?

— Это просто.

Она вопросительно посмотрела на него.

— От него потребовалось лишь одно — позвонить Уошбурну, — он хлопнул себя по лбу. — Господи, ну до чего же я глуп. Он позвонил Уошбурну, спросил, кто убил Корелли. Уошбурн назвал ему имена, не зная, что стоит за этим вопросом. И Лублин сразу же связался с Ли и его дружком. Мы тут изображаем детективов, следим за квартирой Уошбурна, короче, маемся дурью. А самый короткий путь к цели проморгали.

— И что нам теперь делать?

— Позвоним Уошбурну.

Они позвонили из телефонной будки в баре. Поначалу попытались отыскать номер Уошбурна по справочнику, но там он не значился. Тогда Дэйв вспомнил, что переписал номер и адрес из записной книжки Лублина. Открыл блокнот, бросил в щель десятицентовик, набрал номер.

— Резиденция мистера Уошбурна, — ответил ему мелодичный женский голос.

Твердым, решительным голосом Дэйз попросил позвать мистера Уошбурна. Она пожелала знать, кто говорит. Джерри Манна, последовал ответ. Она спросила, сможет ли он чуть-чуть подождать. Он согласился.

— Уошбурн слушает. — взял трубку мужчина — Кто это?

— Джерри Манна, мистер Уошбурн. Мистер Лублин сказал, что я могу вам позвонить. Он сказал…

— Мори?

— Да. Я…

— Подожди, — говорил Уошбурн резко, рубя слова. — Не нравится мне этот телефон. Назови мне свой номер, я тебе перезвоню. Записываю.

Сможет ли Уошбурн выследить их? Едва ли. Он быстро продиктовал номер, выбитый на телефоне-автомате.

— Жди звонка[7], — и Уошбурн бросил трубку на рычаг.

Дэйв сидел в телефонной будке, с закрытой дверью, вытирая со лба пот.

Вспотели и ладони. Сейчас Уошбурн может звонить Лублину. Лублин скажет ему, что никогда не слышал о Джерри Манна. И тогда…

Но с чего у Уошбурна возникнут подозрения? Если Лублин ничего ему не рассказал, а рассказывать не в его интересах, то Уошбурну не надо ничего проверять. Для того чтобы узнать, где находится конкретный телефон-автомат, потребуется много времени. Полиция узнает это легко. А с другими телефонная компания делиться этой информацией не будет. Но Уошбурн имеет немалый вес в преступном мире. У него наверняка есть связи в полиции. Так что нужные сведения ему предоставят быстро. Он потянет со звонком, а в бар пошлет двух громил.

Они не могут задерживаться в баре. Если Уошбурн позвонит прямо сейчас, все отлично. Если нет, значит, им расставлена западня.

Джилл подошла к телефонной будке, ее брови вопросительно поднялись. Он покачал головой, рукой указал на столик. Она вернулась к нему, налила в стакан пива. Повертела стакан в руке, поднесла ко рту, отпила.

Зазвонил телефон.

Он схватил трубку, поднес к уху.

— Алло, Манна слушает.

I- Теперь мы можем говорить, — голос Уошбурна. — В чем дело?

— Мистер Лублин сказал, что я могу позвонить вам, мистер Уошбурн.

— Я это уже слышал. В чем дело?

— Я насчет строителя из Хиксвилла. Его зовут Джо. Мори говорил…

— Что, опять?

У Дэйва перехватило дыхание. Что должен означать этот вопрос.

— Ты хочешь узнать имена двух парней, которые этим занимались, так?

— Совершенно верно, мистер Уошбурн. Я…

- Черт побери, Мори уже звонил мне по этому поводу. Когда ты разговаривал с ним?

— Вчера вечером.

— Мне он позвонил утром. Рано. Разбудил меня, черт побери. Я ему все сказал. Ты больше с ним не говорил?

— Не могу с ним связаться, мастер Уошбурн. Пытался несколько раз. Возможно, он сам звонил мне, но я отъезжал и он не знал, где меня искать. Вот я и решился позвонить вам, мистер Уошбурн. Только потому, что не мог связаться с Мори.

Последовала долгая пауза.

— Ладно, черт побери, — раздался, наконец, голос Уошбурна, — но я просто ненавижу такие звонки. Эти два парня работают, главным образом в восточном Нью-Йорке и Куинсе. Одного зовут Ли Ругер, говорить надо с ним, второго — Даго Краузе. Цена зависит от работы, от того, что они должны сделать. Они берут хорошие деньги, но и трудятся на совесть. Парни надежные. Тебе такие и нужны; так?

— Вас не затруднит дать мне их адреса, мистер Уошбурн. Я…

— Господи, да я уже дал их Мори. Ради этого он вытащил меня из постели, и теперь все надо повторять сначала. Меня от этого тошнит, знаешь ли.

— Я буду вам очень признателен, мистер Уошбурн.

— Подожди минуту.

Он ждал, пока в трубке вновь не раздался голос Уошбурна.

— Не могу найти этот чертов телефонный номер. Адреса Краузе у меня нет, никогда не было. Все равно говорить надо с Ругером. Дом семьсот двадцать три по Лорринг-авеню. Телефонный номер найдешь сам. Мори…

— Премного вам благодарен, мистер Уошбурн.

— Но Уошбурн еще не договорил.

— Мори — безмозглый идиот. Мой номер ты узнал от Мори, так?

— Ну, он…

— У него что-то не в порядке с головой. Он что, сам дал его тебе…

— Разумеется, мистер Уошбурн.

— Передай ему, что он слишком много говорит, понятно? Или я сам поговорю с ним. Как тебя зовут? Манна?

— Манна, — ответил Дэйв. А когда Уошбурн положил трубку, добавил. — С небес.

В «Ройялтоне», возможно, им ничего не грозило, но в отель они не веpнулись. Джилл боялась возвращаться туда, и они сочли эту причину убедительной. Первые полчаса после убийства Корелли прошли слишком быстро, чтобы полностью восстановить цепь событий. Что-то они вспомнили, что-то как отрезало, так что наемные убийцы вполне могли знать их имена.

В «Ройялтоне» они зарегистрировались как мистер и миссис Уэйд. Ecли эти двое решат проверить отели…

Но им требовался отдых. Они прошли полквартала по Тридцать четвертой улице. В магазине кожаных изделий купили дешевый чемодан. В соседней «Галантерее» он приобрел носки, трусы, майки, две рубашки, уложил покупки в чемодан. В «Женской одежде», в том же квартале, они купили белье и колготки для Джилл.

Такси доставило их к «Морхеду», третьесортному отелю на Тридцать восьмой улице, между Восьмой и Девятой авеню. Взяли номер на втором этаже с предоплатой. Они зарегистрировались как мистер и миссис Ралф Кэссиди из Олбани, штат Джорджия. Портье проводил их к номеру, открыл дверь. Чаевых дожидаться не стал.

В комнате стояла железная кровать, когда-то выкрашенная белой эмалью, которая со временем облупилась и потрескалась. Даже не двойная, полуторная, провалившаяся посередине. Чистенькие, но старые, местами заштопанные простыни. Туалетный столик, недавно выкрашенный заново. Маляр хотел замазать следы потушенных о поверхность сигарет. После того, как столик покрасили, появились новые.

Ковер отсутствовал. Линолеум на полу треснул в нескольких местах. От грязи, осаждавшейся на стене много лет, они приобрели неприятный зеленовато-серый дает. С потолка свисали три лампы без абажуров, горела только одна. Единственное окно давно следовало помыть. Выходило оно на кирпичную стену. Портье предупредил, что душевая дальше по коридору.

Дэйв постоял, прикидывая, куда бы поставить чемодан, наконец, положил его на кровать. Джилл подошла к окну, открыла его.

— Ну и дыра, — бросил он.

— Нормальный отель.

— Мы можем найти что-нибудь получше. Сможешь ты тут спать? Кровать жуткая.

— Ничего страшного. По-моему, я смогу спать, где угодно.

Он подошел к ней, обнял.

— Бедняжка. Ты, наверное, смертельно устала.

— Это точно, — она зевнула. — Не такое уж плохое место. Главное — есть кровать, а больше мне сейчас ничего не нужно. Который час?

— Время обеда.

— Я не голодна. А ты?

— Я тоже.

— Поедим, когда проснемся. Сейчас я не знаю, что заказывать, завтрак или обед, так что давай поспим. В лучшем отеле нам не остановиться, дорогой. Мы так ужасно выглядим, что нас туда просто не пустят. Чемодан не распаковывай.

— Почему?

— Потому что и не хочу класть белье в этот шкаф. Потом я не смогу заставить себя надеть его. Какие у нас теперь имена? Я не видела что ты записал.

— Мистер и миссис Ралф Кэссиди.

— Кэссиди — повторила она. — Столько новых имен и фамилий. Как бы не перепутать. Когда ты возил других женщин в отель, ты тоже регистрировался под вымышленной фамилией?

— Что?

— Готова спорить, что возил. Какой фамилии ты отдавал предпочтение?

— Господи.

Джилл внезапно улыбнулась. Потом отошла от окна, начала расстегивать блузку. Сняла, попросила его расцепить крючки бюстгальтера. Сняла и его, вернулась к окну, положила блузку и бюстгальтер на единственный стул. Он посмотрел на нее и его мгновенно охватил жар желания. Она взялась за юбку. Он попытался отвернуться, но ее тело магически приковало его взгляд.

Боже мой, подумал он, но все-таки отвернулся, направился к двери, сказав, что через минуту вернется.

— Куда ты? — спросила она.

— В аптеку, надо купить кое-какие мелочи.

— Только не клей девушек.

— Не говори глупостей.

Она рассмеялась.

— Сначала поцелуй меня и пожелай спокойной ночи.

Дэйв повернулся. Она стояла в комбинации и чулках. Лицо осунулось от усталости, побледнело, отчего она выглядела еще более желанной, протянула к нему руки, он обнял ее, она прижалась к нему всем телом, затянула поцелуй.

— Я тебя подожду, — прошептала ока, когда Дэйв ее отпустил.

— Не надо.

— Но…

— Вдруг я задержусь.

Дэйв зашел в аптеку, купил справочник с названиями улиц, но он не слишком ему помог. В справочнике он нашел все улицы, которые пересекали Лорринг-авеню, но он никогда о них не слышал. Не знал он, то ли Восточный Нью-Йорк — отдельный округ, то ли часть округа с другим названием. Округ «Западный Нью-Йорк», к примеру, находился в Нью-Джерси.

В аптеке нашелся карманный атлас Нью-Йорка, с картами города. Выяснилось, что Восточный Нью-Йорк — часть Бруклина. Обнаружил он и Лорринг-авеню, но как туда добраться, так и не понял.

Он купил две пачки сигарет, перекусил в кондитерской, взвесился на весах-автомате, заплатив цент. Получалась, что весит он на двенадцать фунтов меньше, чем обычно. Правда, он подумал, что весам недостает точности.

Дэйв погулял еще несколько минут, давая Джилл время заснуть. Он мог бы слиться с ней, думал он. Она бы позволила, возможно, даже получила бы от этого удовольствие. Господи, как же он ее хотел.

В коридоре он подумал, а не принять ли ему душ. Но отказался от этих мыслей, увидев ванну. Вымыл руки над раковиной и вошел в номер. Джилл спала, лежа на покрывале обнаженная. Спала на боку, лицом к двери, согнув колени, закинув одну руку за голову, другую положив на подушу перед собой. Он видел полукружья ее грудей.

Дэйв разделся, лег рядом, спиной к ней. На узкой кровати их тела прикасались. Она что-то сказала во сне. Он чуть отодвинулся, закрыл глаза, пытаясь расслабиться. Какое-то время лежал без сна, а потом провалился в небытие.

Ему снился сон. Он представлял истца, обвинявшего администрацию большого универмага в халатности при исполнении служебных обязанностей. Истец упал на эскалаторе и оценил понесенный ущерб в шестьдесят пять тысяч долларов. Сотрудник универмага только что показал, что клиент Дэйва не упал, но его толкнул другой покупатель, личность которого установить еще не удалось. Дэйв вел перекрестной допрос. Старался изо всех сил, но свидетель находил удачные ответы, да еще самодовольно подмигивал Дэйву. Одними вопросами истину не установишь, раздраженно подумал Дэйв, выхватил револьвер, наставил его на свидетеля. Теперь он выкрикивал вопросы и бил свидетеля рукояткой револьвера по плечам и голове. Кровь текла из ран, свидетель начал сползать со стула. Судья стукнул молотком по столу. Дэйв повернулся и пристрелил его. Пристав заспешил к Дэйву, на ходу доставая оружие. Пришлось пристрелить и его. Затем он открыл огонь по сидящим в зале. Люди исчезали, как только в них попадали пули.

Проснулся он весь в поту. Джилл сидела на краешке кровати рядом с ним, трясла за плечо, спрашивала, все ли в порядке. Она уже оделась, подкрасилась. Горела лампа под потолком. Он тряхнул головой, окончательно прогоняя сон.

— Что с тобой? — спросила она.

— Сон.

— Кошмар?

— Странный какой-то. Сюрреалистичный.

— Дэйв…

— Ерунда, — он вновь тряхнул головой перебросил ноги через край кровати. Она курила. Он взял у нее сигарету, затянулся. Спросил, давно ли она встала.

— Несколько минут.

— Который час?

— Половина пятого.

— Глубокая ночь, — он оделся, пошел в ванную, чтобы умыться. Во рту стояла горечь, на щеках и подбородке выросла щетина, а он не купил ни зубной щетки, ни бритвы. Он прополоскал рот водой. Вернулся в комнату, тщательно завязал галстук

— Я ужасно выгляжу.

— Тебе просто надо побриться. Ничего больше.

За дверью отеля их встретила темная и пустая улица. Аптека на углу закрылась. Дэйв купил безопасную бритву и пачку лезвий в маленьком магазинчике на Сорок второй улице, работавшем круглосуточно. Нашли они и открытый кафетерий. Заказали кофе, рогалики, и он поднялся на второй этаж, в мужской туалет. Побрился, намылившись кусочком мыла. Один раз порезался, но несильно. Бросил бритву и лезвия в мусорное ведро, спустился к Джилл. Кофе остыл, но он все равно выпил всю чашку.

— Знаешь, о чем я думаю?

— О чем?

— О возвращении в Бингемптон. Просто другой мир. Жить в квартире, ездить работу.

— После всего этого?

— Да, — он взял чашки, отнес к прилавку, попросил наполнить вновь. Вернулся к столику. Сел, долго помешивал ложечкой кофе. — Не привыкли мы к такому. Вставать ночью. Носить при себе оружие.

Джилл промолчала.

Дэйв отпил кофе, поставил чашку на блюдце.

— Ты станешь домохозяйкой.

— И буду раз в неделю играть в бридж.

— Скорее всего.

— Это плохо?

— Ты о бридже? Да, в бридж ты пока играть не умеешь.

Она не улыбнулась.

— Я не об этом. Вернемся назад. И какая у нас будет жизнь?

— Обычная. А что?

— По твоему тону непохоже.

— Не обращай внимания. Просто сейчас она больно уж необычная. Какой у нас день?

— Я думаю, четверг.

— Мне же надо забрать в киоске скрентонские газеты. Впрочем, зачем они нам. Ты уверена, что не пятница?

— Нет, еще четверг.

— А кажется, давно уже пятница. Не прошло и недели, как мы поженились, можешь ты в это поверить?

— Действительно, такое ощущение, что мы вместе с незапамятных времен.

— Вчера я убил человека, — произнес он эту фразу очень уж буднично. Совсем как «Хороший выдался день» или «Наверное, пойдет дождь». — Хочешь еще кофе?

— Не думай об этом.

— Наверное, это мне и снилось. Никто не знает, что я убийца. Ты, я да Лублин, а больше никто. Дома такая мысль никому не придет в голову. Если им скажут, они не поверят.

— И что?

— Я просто размышляю вслух.

Они вернулись в «Морхед», Револьвер лежал под матрацем. Коробка с патронами осталась в «Ройятоне», и он тревожился, как бы горничная, прибираясь в номере, не нашла ее. Да и управляющего «Ройялтона» могло удивить их долгое отсутствие. Он решил, что днем позвонить в отель.

Они заперли дверь номера и раскрыли карманный атлас, стараясь определить, как быстрее добраться до Лорринг-авеню. Неподалеку проходили дне линии подземки. Он выбрал одну, с конечной станцией на Ливония-авеню, в двенадцати коротких кварталах от Лорринг. Понял он, как добраться и до самой линии.

Ключ от номера они оставили у портье, заплатили пять с половиной долларов за следующие сутки. Они могли и не вернуться в отель, но эти деньги гарантировали, что номер останется за ними. Как знать, вдруг он бы им понадобился.

На нужную линию подземки они попали около семи. К станции на Тридцать четвертой улице поезд пришел наполовину пустой. Много народу вышло на Уолл-стрит, а когда они въехали в Бруклин, в вагоне осталось пять пассажиров. В Бруклине поезд останавливался двадцать раз. Несколько человек вошли в вагон, пока поезд проезжал под Флэтбаш-авеню. Практически все они вышли на Истерн-паркуэй. Револьвер давно лежал в кармане брюк. Дэйв сидел, расстегнув пиджак, и не хотел, чтобы кто-нибудь увидел рукоятку засунутого за пояс револьвера. Револьвер, конечно, выпирал из кармана, и Дэйву все время хотелось погладить его. Внимания на оттопыренный карман никто не обращал.

Ехали они целую вечность. Однажды поезд вырвался на поверхность и четыре перегона несся над землей, прежде чем вновь исчезнуть в тоннеле. Потом опять вынырнул и дальше уже катил по земле. В четверть девятого они прибыли на конечную станцию. Вышли на платформу и зашагали к лестнице в дальнем ее конце. Солнце поднялось высоко, но дул сильный холодный бриз. Они спустились по лестнице; миновали турникет.

Нашли уличный указатель. Они стояли на углу Ливония-авеню и Нью-Лот-стрит. Дэйв вытащил карманный атлас и попытался сориентироваться, понять, в какую сторону им идти. Тут Джим толкнула его в бок Он поднял голову, увидел направляющегося к ним полицейского. Первым делом подумал про револьвер. Коп знает о нем. Коп идет, чтобы арестовать его. Он едва не бросился бежать, но вовремя одумался. Одернул себя. Коп подошел и спросил, не заблудились ли они, а то он может помочь. Дэйв не смог сдержать нервного смеха. Коп удивленно посмотрел ни него. Дзйв перестал смеяться и признал, что они заблудились и не знают, как пройти на Лорринг-авеню. Коп все им объяснил: два квартала по Эшфорд-стрит до бульвара Линдена, потом с десяток кварталов налево по бульвару. Они поблагодарили копа и двинулись к Эшфорд-стрит.

Двух- и трехэтажные обшарпанные дома стояли вплотную друг к другу. Ни подъездных дорожек, ни лужаек. Чувствовалось, что народ тут живет небогатый. Начали открываться магазины, стайки подростков спешили в школу. Треть из них составляли негры.

На бульваре Линдена картина изменилась к лучшему. Дома больше напоминали те, что уже встречались им в Хиксвллле, где жил Корелли. Только лужайки были поменьше, и траву на них заменяла утоптанная глина. Изредка попадались и деревья.

— Я допустил ошибку, — Дэйв покачал головой. Они ждали, пока красный сигнал светофора сменится зеленым. — Спросил у копа, как пройти на Лорринг-авеню. Он может запомнить.

Джил не ответила. Он закурил, думая о том, что в их отношениях с окружающим миром появились новые штрихи. Полицейских, оказывается, можно бояться, стараться их избегать. Ему следовало спросить, где находится бульвар Линдена, а уж оттуда самому искать дорогу. Многому предстояло учиться, раз они решили ступить на преступную стезю.

У Фонтейн-авеню бульвар Линдена поворачивал на сорок пять градусов влево. А еще через квартал началась Лорринг-авеню, уходящая на восток. Вдоль улицы выстроились кирпичные дома. На первом этаже многих из них размещались магазинчик или закусочная. Автомобили стояли как на подъездных дорожках, так и у тротуаров. «Форды», «плимуты», «рамблеры» и «шеви». «Фольксвагены» попадались редко.

Они пересекли Грант-стрит и оказались в более старой части улицы. Дома стали больше, увеличились и размеры лужаек. Плакат в окне одного из домов приглашал туристов.

Следом за Грант-стрит они миновали Элдерст-лайн. Дом Ругера, номер 723 по Лорринг-авеню, находился в квартале между Элдерст-лайн и Форбелл-авеню. Трехэтажный, как и несколько соседних домов. На лужайке стояла деревянная табличка с надписью: «КОМНАТЫ». На другой табличке, металлической, слева от двери, они прочитали: «МЕБЛИРОВАННЫЕ КОМНАТЫ».

Они прошли мимо дома, до конца квартала. «Понтиак», который они видели вчера, на глаза им не попался. Ни у тротуара, ни рядом с домом. Впрочем, он мог стоять за домом или в гараже.

— Не знаю, дома он или нет, — Дэйв пожал плечами. — Автомобиля я не заметил. Разумеется, вполне возможно, что они ехали ка автомобиле Краузе.

— Они не живут вместе?

— Думаю, что нет. Вместе они могли бы снимать квартиру, но не меблированную комнату. В комнате вдвоем не живут. Правда, они могут занимать две комнаты в одном доме. Мы еще многого не знаем, Надо выяснить, есть ли кто дома

Револьвер все еще оттягивал карман. Он огляделся, убедился, что никто на него не смотрит, достал револьвер из кармана и засунул за пояс брюк.

— Это безумие — вырвалось у него.

— О чем ты?

— О том, что мы сейчас делаем. Стоим на углу и ждем, чтобы он подъехал на машине и вышиб нам мозги. Сами подставляемся под пули.

— Мы можем позвонить и…

— К черту. Не хочу я ему звонить. Телефонный звонок, если он дома, заставит его насторожиться. Надоело мне звонить этим людям. Слушай, вариантов только два. Или он дома, или его нет. Если его нет, я хочу знать об этом. Я хочу подняться к нему и обыскать его комнату. Или снять соседнюю, чтобы мы могли огреть его мешком по голове, когда он появится.

— Каким мешком?

— Внезапно напасть. Так говорят по телевизору. Если же он дома, нет смысла прятаться по углам, дожидаясь, пока он выйдет на улицу. Он. возможно, сейчас в постели, спит. Еще рано. Поэтому, если он дома, самое разумное подняться наверх и убить его.

Джилл содрогнулась.

— За этим мы и пришли, — напомнил он

— Я знаю. Ты застрелишь его в постели?

— Если представится случай.

Она опустила глаза. Дэйв протянул руку, пальцы нырнули под ее подбородок, он заставил Джилл поднять голову. Их взгляды встретились.

— Послушай меня. Это нечестно. Вот и хорошо. Мы не на спортивной площадке. Они не играли ни с Корелли, ни с нами. Теперь не играем мы. Я не буду дожидаться, пока этот мерзавец достанет оружие, Я скорее убью его выстрелом в спину или во сне.

Она облизала нижнюю губу.

— Хорошо.

— Ты понимаешь, Джилл?

— Понимаю.

— Ты уверена?

— Да. Только…

— Что «только»?

— Ничего, — она начала говорить что-то еще, но внезапно схватила его руку и указала ему за спину.

Дэйв резко обернулся. По Лорринг катился автомобиль, того же цвет. что они видели у Греймерси-парк днем раньше. Он закрыл собой Джинн, упал на колено. Рука нырнула за револьвером. Мушка зацепилась за пояс. Наконец он вытащил револьвер. Автомобиль приближался.

С откидным верхом, и не «понтиак». «Додж», за рулем женщина. На заднем сидении — двое детей и три сумки с продуктами. Автомобиль проехал мимо, Дэйв посмотрел на револьвер в руке, чувствуя себя круглым идиотом. Засунул его за пояс, встал.

— Мне показалось…

— Мне тоже.

Он подтолкнул жену на Форбелл-авеню.

— Иди туда. Походи по магазинам.

— Зачем?

— Чтобы не путаться под ногами. Я должен войти в дом один.

— Сейчас?

— Сейчас. Ждать незачем. Это не их машина, но они могут приехать на следующей и расстрелять нас, как мишени в тире.

Поколебавшись, она повернулась и зашагала по Форбелл-авеню. Он подождал, пока она пройдет несколько домов. Затем направился к дому № 723, подошел к входной двери. Увидел наклейку на оконной раме со словами: «Мы сдаем». Занавески задернуты. Внутри ничего не видно. Он попытался открыть дверь. Заперта. Позвонил.

Никакой реакции. Он позвонил вновь. Послышался сердитый голос, он не понял, мужской или женский: «Иду!» Он ждал. Шаги, все ближе. Он сунул руку под пиджак, обхватил пальцами рукоятку. Теплую, даже горячую на ощупь.

Дверь приоткрылась. Он увидел лицо, на мгновение ему показалось, что перед ним Ли, он едва не вытащил револьвер. Но дверь раскрылась шире, и он понял что перед ним старуха. Она молча смотрела на него.

— Здесь живет Ли Ругер?

— Ругер? Здесь. А что?

— Он дома?

— Тут восемь комнат, — раздраженно ответила она, отступила на шаг. — Восемь комнат и семь сданы. Думаете, я хозяйка? Я здесь работаю, прибираюсь, собираю плату. Только мне и забот, что смотреть, кто дома, а кто нет. И без этого дел хватает

Он переступил порог, заглянул через ее плечо. Лестница, на площадке второго этажа столик, на нем ваза с засохшими цветами. Пахло сигаретным дымом и старой мебелью.

— Ругер…

— Комната номер шесть. Если он дома, вы его там найдете. Если нет значит, нет. Верхний этаж.

Она не стала дожидаться, пока он поблагодарит ее. Повернулась и скрылась на кухне. Он же направился к лестнице. Ступени мягко поскрипывали у него под ногами. Поначалу он старался ставить ногу на краешек или сбоку, чтобы скрипа было поменьше. Потом решил, что предосторожность им к чему. Мало ли кто поднимается по лестнице.

В вазочке на столике стояли розы. Почти все лепестки уже осыпались. Женщина может стать свидетельницей, думал он. Она опознает его. Впрочем, толку от этого не будет. Едва ли по ее описанию полиция выйдет на него. А если его арестуют, то свидетели не понадобятся. Он не сомневался, что при аресте они с Джилл во всем признаются сами.

Еще один лестничный пролет. Коридор третьего этажа с четырьмя дверьми. Комната с табличной «6» — одна из дальних. Дверь закрыта. Он подкрался к двери, прислушался. Вроде бы за дверью полная тишина. Внизу кто-то спустил воду в туалете. Он дождался, пока шум стихнет, прислушался вновь. Из комнаты не доносилось ни звука.

Он вытащил пистолет, нацелился на точку чуть выше дверной ручки. Указательный палец лег на спусковой крючок. Он глубоко вдохнул, медленно выдохнул. Левой рукой потянулся к дверной ручке.

Дэйв осторожно повернул ручку. Дверь подалась: не заперта. Он распахнул ее, выставил перед собой револьвер: шериф, врывающийся в логово гангстера. Да только ворвался он в пустую комнату. Застыв в дверном проеме, он смотрел на незастланную постель, на сигарные окурки в пепельнице на прикроватном столике. Заметил пепел на полу. Шагнул в комнату, закрыл за собой дверь. Начал задвигать засов, но решил, что это уже перебор. Глубоко вздохнул, сел на краешек кровати, положил рядом с собой револьвер. Снова взял его, крутанул барабан выставив напротив бойка пустое гнездо.

Ругера нет. Но это комната Ругера, и он придет, рано или поздно. А он, Дэйв, его дождется. Ругер откроет дверь, а он будет сидеть на его кровати с револьвером наизготовку.

Ванная. Он вспомнил, как кто-то спустил воду, подумал, что Ругер, возможно, в доме. Он мог столкнуться со старухой и выяснить что его ищет мужчина.

Дэйв провел рукой по простыне. Холодная. Похоже, в эту ночь Ругер дома не ночевал. Он поднял пепельницу, пощупал окурки. Тоже холодные. И воздух в комнате спертый. А на стуле, комоде, прикроватном столике тонкий налет пыли. Да, день-другой в комнату никто не заходил. Чтобы окончательно в этом убедиться он выскользнул из комнаты, спустился на полпролета вниз. Увидел, что двери в ванную второго этажа приоткрыта. Подождал, пока оттуда кто-нибудь выйдет. Вышел глубокий старик с полотенцем, зубной щеткой и бритвой. Прихрамывая, заковылял к своей комнате в конце коридора.

Значит, Ругера в доме нет. Дзйв поднялся на третий этаж, вернулся в его комнату, подошел к окну. Кружевные занавески в комнате наемного убийцы. Чудеса, да и только. Дэйв раздвинул занавески, выглянул из окна. Стекла давно следовало помыть, комнату — проветрить. Он поднял окно ни три дюйма. Посмотрел на улицу. Маленький мальчик ехал на велосипеде. Из-за высокого седла он едва доставал до педалей. Спортивный автомобиль резко повернул на Элдерст-лайн. Почтальон с толстой кожаной сумкой, свернул на одну из подъездных дорожек.

Превосходно, думал Дэйв. Ругера нет, но он обязательно появится. Один или с Даго Краузе. В любом случае он их увидит. Окно выходит на улицу, с этим ему повезло. Ругер не проникнет в дом незамеченным. Так что он встретит его во всеоружии.

А мысли его бежали дальше. Уход — не проблема. Перестрелки, которая могла бы привлечь внимание, не будет. Ругера ждет сюрприз, он ничего не успеет предпринять, Один выстрел его выстрел, и все будет кончено! Конечно, выстрел услышат, но мало кто поймет, что это выстрел. Примут за взрыв петарды, за хлопок в глушителе автомобиля. О выстреле никто и не подумает. А когда обратят внимание на Ругера, он, Дэйв, уже будет далеко

Джилл, слава Богу, на Форбелл-авеню. Он убьет Ругера и выберется из дома. Обогнет угол, найдет ее, они поймают такси или вернутся на Манхэттен подземкой, подойдет любой вариант. Пока же не оставалось ничего другого, как ждать.

Отпечатки пальцев! Полиция обязательно будет искать отпечатай пальцев в комнате убитого. А его отпечатки в архиве имелись. Во-первых, их брали у него при призыве в армию, во-вторых, когда он поступал на работу в службу социального обеспечения округа Брум. Дэйв прошелся по комнате, протирая вещи, к которым прикасался: дверная ручка, пепельница, подоконник, окно. Справившись с этим, он пододвинул стул к окну, сбросил на пол лежавшую на сиденье кучу грязного белья. Сел лицом к окну, приготовившись ждать.

Время ползло как улитка. Выкурив три сигареты, он поднялся, решил обыскать комнату Ругера. Вдруг здесь есть что-то такое, о чем полиции знать не следует, подумал он. Записка, с упоминанием фамилий Корелли, Лублина или Уошбурна, какая-то мелочь, позволяющая перекинуть мостик от Ругера к ним. Ничего такого он, естественно, не обнаружил. Две-три книги в бумажной обложке, ксерокопия богато иллюстрированного порнографического журнала, одежда. Оружия он не нашел, значит револьвер Ругер носил с собой. Зато отыскал нож с выкидным лезвием. И дубинку — кусок свинцовой трубы, обмотанной несколькими слоями черной изоляционной ленты, с резиновой рукояткой.

Ни записей, ни телефонных номеров, ни адресов. Ключ от сейфа, вероятно, в банке. Дэйв положил его в карман: мало ли что лежит в этом сейфе, незачем полиции совать туда нос.

Дэйе тщательно протер поверхности, к которым прикасался, опять сел на стул. Снаружи царили тишина и покой. Когда же вернется Ругер, гадал он. Если он провел всю ночь на ногах, пора бы ему и отдохнуть. Однако он мог отоспаться в другом месте. К примеру, у женщины.

Перед его мысленным взором возникли Ругер и проститутка, затем Ругер и Джилл. Он закрыл глаза, заскрежетал зубами. Образы пропали, он снова открыл глаза, выглянул в окно.

Сколько еще ждать. Внезапно он понял, что для Джилл время тянется еще медленнее. Она просто ничего не знала. Где он, где Ругер? Она ходила от магазина к магазину, понятия не имея, что происходит за углом и увидит ли она мужа живым. Да, напрасно он отправил ее на Форбелл-авеню, не уговорившись о связи.

Ей следовало остаться в отеле. Он это предлагал, но настаивать не стал, и, как выяснилось, напрасно. Да, да, решив идти в дом Ругера, он должен был настоять на своем. Отправить ее в отель.

А сейчас все в подвешенном состоянии, С одной стороны, она рядом, с другой — не знает, что происходит. А не сбегать ли ему к ней? Выскочить к ней, найти ее, объяснить, что к чему, усадить в такси. Но как он вернется в комнату Ругера? Второй раз женщина может его и не пустить. Даже если пропустит, у нее обязательно возникнут вопросы и она задаст их Ругеру как только тот войдет в дом.

Опять же, Ругер может прийти в тот короткий промежуток времени, пока он будет отсутствовать, разыскивая Джилл. И он, второй раз поднявшись в комнату Ругера, может угодить в западню. Пока преимущество на его стороне, все козыри у него на руках. Уходя из комнаты, он мог все потерять. Зачем лишний риск?

Придется ей подождать.

Дэйв достал пачку сигарет. В ней остались только две сигареты, а другой пачки у него с собой не было. Он хотел уже убрать пачку в карман, потом пожал плечами, достал сигарету, закурил.

Они подъехали, когда от сигареты остался окурок. Он увидел их автомобиль, медленно движущийся по Лорринг к дому Ругера, бросил окурок и растоптал его ногой. Схватил револьвер, повернул барабан так, что под боек встал патрон. Да, «понтиак» тот самый. Вот он остановился на другой стороне улицы, напротив дома. Он еще выше приподнял окно, задернул занавески. Он видел их через лобовое стекло. Ругер сидел на месте пассажира, Краузе — за рулем. Они о чем-то говорили, не собираясь вылезть из машины.

«Давайте же, выходите, — мысленно приказал он. — Оба. Да выходите же».

Дэйв положил револьвер на подоконник. Они все сидели. Они могут уехать, подумал он. Уехать и оставить его наверху. Пальцы его сжали рукоятку револьвера. На лбу выступили капельки пота. Он не мог дышать.

Дверца открылась со стороны Ругера. Один из них что-то сказал. Оба рассмеялись. Значит, Ругер идет домой, а Краузе уезжает, решил он. Его это и радовало и печалило. С одной стороны, хотелось сразу уложить обоих. С другой, один лучше, чем ни одного.

Скорее, черт побери…

Ругер уже поставил одну ногу на тротуар, потом убрал ее. Дзйв скрипнул зубами. Но нога появилась вновь, затем Ругер вылез из «понтиака».

Повернулся к автомобилю, одну руку положил на крышу, другую — на дверцу, наклонился. Что-то сказал Краузе, что именно — Дэйв не расслышал.

Выпрямился, захлопнул дверцу. Взревел двигатель. Ругер кивнул Краузе и «понтиак» тронулся с места, покатил по Лорринг, мимо Форбелл-авеню. Рyгep проводил автомобиль взглядом. Переходить улицу он вроде бы не собирался.

Дэйв прицелился. Потом опустил револьвер, пристально всмотрелся в стоящего внизу мужчину. И тут понял, что не знает, сможет ли застелить его. Не знает, и все тут.

Ему вспомнились его же слова: «Это нечестно. Вот и хорошо. Мы не на спортивной площадке. Они не играли ни с Корелли, ни с нами. Teпepь не играем мы. Я не буду дожидаться, пока этот мерзавец достанет оружие. Я скорее убью его выстрелом в спину или во сне».

Но одно дело говорить, и совсем другое — смотреть на человека сквозь прорезь прицела.

Он не отрывал глаз от Ругера. Наемный убийца словно прилип к месту. Сунул руку в карман, достал сигару. Не торопясь, осторожно, развернул ее, бросил на асфальт целлофановую обертку. Ее тут же подхватил ветер. Ругер откусил кончик сигары, выплюнул, вытащил зажигалку, вертанул колесико, вспыхнул язычок пламени. Он раскурил сигару, убрал зажигалку в карман, глубоко затянулся. Посмотрел на другую сторону улицы.

Затем Дэйв увидел, как его взгляд сместился направо, увидел, как сигара выпала из руки на тротуар. У Ругера округлились глаза. Дэйв отдернув занавески.

ДЖИЛЛ!!!

Она как раз обогнула угол. И шагала к дому Ругера, глядя прямо перед собой. Он посмотрел на Ругера. Тот уже достал револьвер: Джилл он, несомненно, узнал.

— Джилл, назад! — крикнул он.

Джилл вскинула голову одна ее рука метнулась ко рту. Ругер выстрелил в Джилл, не попал, тут же обернулся, чтобы посмотреть на окно. Дэйв прицелился, выстрелил. Оглушающий грохот, отдачей чуть не выбило плечо. Джилл стояла на месте. Он вновь крикнул ей: «Скорее за угол!» На этот раз она послушалась. Ругер это увидел, но стрелять вслед не стал. Вместо этого он прицелился в окно третьего этажа и нажал на спусковой крючок.

Пуля Ругера прошла левее. Вонзилась в стену в нескольких футах от окна. Дэйв отбросил стул, присел перед окном. Выглянул. Присел и Ругер. Чего стоять в полный рост, подставляясь под пули. Он оглядывался в поисках укрытия, но пока не сдвинулся с места. Деревья молоденькие, за ними не спрячешься. Ближайший припаркованный автомобиль — через три дома!

Дэйв выстрелил. На этот раз отдача не стала для него сюрпризом, револьвер не вскинуло вверх. Он промахнулся: пуля ударила в мостовую перед Ругером. Ответный выстрел угодил в стекло: посыпались осколки.

В двух десятках ярдов от Ругера с визгом тормозов остановился автомобиль. Развернулся и помчался в противоположном направлении. Ругер уже бежал по лужайке перед домом на противоположной стороне улицы. Внезапно обернулся, выстрелил. Пуля ушла в «молоко».

Теперь Ругер, согнувшись, зигзагом бежал к углу дома. Взгляд Дэйва сквозь прорезь прицела следовал за ним. Локтями Дэйв уперся в подоконник, револьвер держал обеими руками. Ругер вновь остановился, начал поворачиваться, чтобы выстрелить. Дэйв плавно потянул спусковом крючок.

Он не ожидал, что попадет. Но пуля пронзила руку Ругера повыше локтя, вышибла из пальцев револьвер. Силой удара Ругера развернуло, бросило на землю. Он попытался подняться, оперевшись на здоровую руку. Вторая висела плетью.

Встал, повернулся к Дэйву лицом, потом спиной. С правой руки уже капала кровь. От самоуверенности Ругера не осталось и следа. Он оглядывался по сторонам, словно близорукий человек в поисках потерявшихся очков.

Дэйв опять прицелился и выстрелил. Пуля ударила Ругеру в спину. Тот пронзительно вскрикнул, словно девчонка, упал лицом вниз и застыл.

Грохот выстрелов разбудил весь дом. Дэйв вышиб дверь ногой, выбежал в коридор. Женщина выглядывала из своей комнаты. Он зыркнул на нее и она в страхе отпрянула, захлопнув дверь. Он побежал к лестнице. На площадке второго этажа плотный мужчина в майке заступил ему путь. Удар револьвером по лицу. Мужчину отнесло в сторону.

На нижнем этаже кричала женщина. Но никто не смел к нему приблизиться. Он выскочил на улицу. На другой стороне истекал кровью Ругер. Он подбежал к нему. Ругер лежал на животе, тело подрагивало, он жалобно постанывал. Дэйв присел, приложил дуло револьвера к затылку Ругера. И последним патроном вышиб ему мозги.

Теперь уже засуетилась вся округа. Хлопали двери, открывались окна. Издалека донесся вой полицейской сирены. Он помчался со всех ног, ни о чем не думая. Вот и угол Форбелл-авеню. Джилл, застывшая с открытым ртом.

— Дэйв, как ты? С тобой все в порядке?

Он не ответил. Схватил за руку, развернул и увлек за собой.

В такси он переложил револьвер из одного кармана в другой. Руки пахли пороховой копотью. Ему казалось, что ею пропахла вся кабина, и водитель не может не уловить этого запаха. Он сидел, как статуя, подавляя желание оглянуться. Не хотелось увидеть несущиеся следом патрульные машины. Такси они поймали на бульваре Линдена и уже въезжали на Манхэттенский мост. Их никто не преследовал, но он все еще настороженно прислушивался, а не завывает ли вдали полицейская сирена.

Нот и Манхэттен. Он все ждал, когда же на него обрушится чувство вины: он таки переступил через Божью заповедь. Но никакой вины за собой он не чувствовал. Наоборот, считал себя везунчиком. И действительно, он подставил Джилл под пули, вместо одиночного выстрела устроил целый бой и только чудом им удалось ускользнуть. Он стыдился допущенных ошибок, но радовался не покинувшей его удаче. А вот вины он не чувствовал вовсе. Не то, что после убийства телохранителя Лублина. И знал, почему.

На Сорок второй улице они вышли из такси, нырнули в кафетерии. Он встал в очередь к прилавку, а постояв минуту-другую понял, что сейчас ему нужно совсем не кофе. Так что из кафетерия они перекочевали в бар. Сели за столик. Он заказал стопку водки и кружку пива. Джилл пить не стала.

Они закурили.

— Я такая глупая, едва все не испортила, — Джилл покачала головой — Как идиотка…

— Что привело тебя на Лорринг?

— Не знаю. Я ждала, ждала, а ты все не приходил. Я не могла понять, что происходит. Не выдержала ожидания и решила пойти…

— Кончилось все хорошо.

— Я знаю, — на мгновение она закрыла глаза и открыла вновь. — Ожидание так действует на нервы. Я считала себя очень смелой. Когда я пошла к Лублину…

— Тогда ты проявила излишнюю смелость

— Да нет. Я знала, что делаю, представляла себе возможный исход. А в этот раз мне пришлось лишь в неведении торчать за углом и волноваться. Я напредставляла себе черт знает что. Решила посмотреть, что же творится на самом деле. И выбрала самый неудачный момент, не так ли?

— Просто я предложил негодный план. Забудем об этом.

— Извини меня.

— Не за что тебе извиняться. Мы выкрутились.

— Ты уверен, что он…

— Да, он мертв, — контрольный выстрел, пуля в затылок. Мертвее и бывает.

— Тебя никто не видел?

— Видели многие.

— Они нас найдут?

— Не думаю, — он глотнул пива. — Им сообщат наши приметы, и они не знают, кого искать и где. Если б они схватили нас сразу мы бы никуда не делись. Меня могут опознать десяток людей. Но сейчас мы в полной безопасности,

— И что теперь?

— Теперь выписываемся из «Ройялгона». Я собирался позвонить им и сказать, чтобы они оставили за нами номер. Глупость какая-то. Раз мы не собираемся там оставаться, надо забирать вещи, не так ли? Тем более, без некоторых нам не обойтись.

— О чем ты?

— Об одежде. И о патронах.

— Я о них забыла.

— Они нам понадобятся, чтобы разобраться с Краузе.

В «Ройялтоне» никаких проблем не возникло. Они поднялись в свой номер, собрали вещи, позвонили портье и попросили подготовить счет и их автомобиль. С чемоданами спустились вниз. Чек у него взяли без разговоров. Швейцар подогнал «форд» к подъезду. Дэйв дал ему доллар и уложил чемоданы на заднее сиденье. Они сели в машину. Ездили по округе пока не нашли гараж на Тридцать шестой улице, между Восьмой и Девятой авеню. Там и оставили «форд». С чемоданами в руках зашагали к «Морхеду». Поднялись в свой номер по лестнице, не дожидаясь, пока придет лифт.

Около четырех часов дня Дзйв покинул отель, чтобы вернуться с колодой карт, шестью банками пива и бутылкой «V.O.». Они сыграли несколько партий в кункен. Виски и пиво пили из стаканов для воды, обходясь без льда. В шесть он прогулялся в кулинарию, принес сандвичи. Они поели в номере, запивая сандвичи пивом. Купил он и газету, но упоминания о Ругере они в ней не нашли.

— Ты так и не сходил за скрентонскими газетами, — напомнила она.

— Да, считай выбросили целый доллар.

Потом ему захотелось поговорить о перестрелке. Он рассказал жене, как сидел у окна, наблюдая за Ругером, возящимся о сигарой, как целился, что при этом чувствовал.

— Не думаю, что смог бы в него выстрелить, — признался он.

— Но ты же выстрелил.

Потому что изменилась ситуация. Когда в тебя стреляют, некогда рассуждать о нормах морали.

— Ты все равно его убил.

— Не знаю. Но чувства вины я не испытываю. Мне его совершенно не жаль.

— А что ты испытываешь?

— Не знаю.

— А вот я — облегчение.

— Облегчение?

— Мы оба живы, а он — нет. Мы приехали сюда, чтобы рассчитаться с ними, с одним рассчитались, сами вышли сухими из воды, и мне сразу стало легче.

Спать они легли рано. Вероятно, подействовало спиртное. Разделись, залезли в кровать и сразу заснули. О любовных ласках мысли даже и не возникло. Он лишь обнял ее, поцеловал, потом отвернулся и через минуту они уже спали.

Утром она спросила, что им теперь делать, когда выходить на Даго Краузе.

— На какое-то время нам надо затаиться, — ответил он.

— Побудем в отеле?

— Почему нет? Подождем, пока страсти поулягутся. Нельзя забывать про копов. Сейчас, после смерти Ругера, они начеку. А через день-другой спишут убийство на гангстерские разборки. Едва ли они будут лезть из кожи вон, разыскивая нас или оберегая Краузе. Ты помнишь, после убийства Корелли они и пальцем не шевельнули. Наоборот, радовались, что ничего не надо делать. И здесь поведут себя точно так же. Заявят, что разделался с Ругером профессионал, и отправят дело в архив.

Надо дать успокоиться и Краузе. Сейчас он настороже. Полиции он ничего не скажет, но знает, что мы охотимся за ним, поэтому будет оглядываться на каждый шорох. А через три дня убедит себя, что одного убийства нам хватило с лихвой, что мы запаниковали, убив Ругера, и смотались из города. Пусть расслабится.

— А как мы его найдем?

— Найдем, можешь не беспокоиться.

— Телефонный справочник нам не поможет. Даже если у него есть телефон, в справочнике миллион Краузе, и мы не знаем его имени[8]. Почему его прозвали Даго? Краузе — не итальянская фамилия, не так ли?

— Нет. Мы его найдем.

— Как?

— Мы его найдем. Так или иначе, но найдем.

Они провели в номере весь день. В полдень он сходил в аптеку, купил журналы, утренние газеты. Об убийстве Ругера написали все, но без подробностей. Отмечалось, что в перестрелке не пострадал никто из прохожих. Появление Джилл на Лорринг-авеню с происходящим не увязали, так что версий, связанных с ревностью не выдвигалось. Газеты сходились в том, что Ругера убил нанятый кем-то профессионал. Подчеркивали, что в преступной среде такая смерть — обычное дело. Описания очевидцев во многом противоречили друг другу. С их слов получалось, что Дэйву никак не меньше тридцати двух лет, он ниже ростом, куда более плотный. Разошлись очевидцы и в числе убийц. Один утверждал, что стреляли двое из окна дома и из-за стоящей у тротуара машины. Старуха, что пустила Дэйва в комнату Ругера, заявила репортерам, что убийца предъявил удостоверение Федерального Бюро Расследований.

Они прочитали все статьи, вдоволь посмеялись, потом он сложил газеты, вынес их в коридор и выбросил в большую корзину для мусора.

— Я так и думал. Они могли поймать нас на месте преступления. Теперь же мы в полной безопасности, — подвел он итог.

На ленч они зашли в кафе, долго сидели над чашечками с кофе, курили. Потом прогулялись по Сорок второй улице. В кинотеатре «Победа» показывали два фантастических фильма, дневной билет стоил меньше доллара. От такого подарка отказываться не хотелось. В зал они вошли на середине английского фильма о забытой колонии на Альфа Центавра, сели на балконе. Половина мест пустовала. Фильм закончился, показали ролик новостей, три мультфильма, потом начался второй фильм, о морских чудовищах, угрожавших смести человечество с лица земли. Вновь мультфильмы, потом начало английского фильма об Альфа Центавра.

В кинотеатре им понравилось. Темнота успокаивала. Они чувствовали, что здесь им ничего не грозит и вскоре стали думать лишь о происходившем на экране.

По пути в отель они купили вечерние газеты. Он пролистал их, пока Джилл ходила в ванную, чтобы простирнуть белье и чулки. Не рассчитывая найти что-нибудь интересное, он методично просматривал страницу за страницей. В заметках практически слово в слово повторили утреннюю информацию. Если что и добавилось, так сведения о криминальном прошлом Ругера и намеки на проведение полицейского расследования. И лишь последний абзац вознаградил его дотошность:

«Среди прочих допрашивался и Филип «Даго» Краузе, по утверждению полиции, давний друг к напарник убитого. Краузе, который живет в доме № 2792 на Двадцать третьей авеню в районе Астория, в прошлом неоднократно арестовывался. После допроса его отпустили…»

С газетой в руке он вышел в коридор, чтобы показать ее Джилл.

— Посмотри, — радостно воскликнул он. — Я говорил тебе, мы его найдем. Эти идиоты сами вывели нас на него.

Вечером они пообедали в хорошем ресторане в восточной части Тридцать шестой улицы. Вернулись в отель, выпили «V.O.». Пиво давно кончилось. Он пил виски неразбавленным, она добавляла воды. Они сыграли в кункен, полистали журналы. Она постирала ему носки, повесила сушить на перекладину для занавесок. Пошутила, что уже вошла в роль молодой жены в медовый месяц. Он улыбнулся. Впервые один из них произнес эти слова вслух. «Медовый месяц».

Наутро, в субботу, они вновь купили утренние газеты. В большинстве ни убийство Ругера, ни расследование не упоминались. Лишь одна напечатала пространную статью, из которой им не удалось почерпнуть ничего ценного. Из отеля они выходили только перекусить.

В воскресенье она начала проявлять нетерпение желая как можно скорее с этим покончить.

— Лучше подождать, — пытался урезонить ее Дэйв. — Хотя бы пару дней. Не так уж это и много.

День они провели в другом кинотеатре на Сорок второй улице, пообедали в «Синей ленте», на Сорок четвертой. Они выпили до обеда, запивали пивом, к кофе заказали бренди. Так что из ресторана вышли навеселе. Он хотел вернуться в отель, она предложила зайти в джаз-клуб. Он согласился… Они сели за круглую стойку, послушали пианиста. Внезапно она наклонила голову, обняла его за талию.

— Не оглядывайся.

— А что такое?

— На другой стороне стойки мужчина, которого я видела у Лублина. Имени не помню, но он там был. На нем красный галстук. Только не смотри на него в упор. Он к нам не приглядывается.

Дэйв понял, о ком она говорит, искоса посмотрел на мужчину. Тот не обращал на них ни малейшего внимания.

— Наверное, он меня не узнал, — прошептала она. — Я тогда выглядела иначе, а он, насколько я помню, крепко выпил. Он смотрит на нас?

— Нет.

— Нам лучше уйти. Я первая, — она соскользнула с высокого стула. Он оставил на стойке мелочь и последовал за ней. На улице она привалилась к стене, тяжело дыша. Он взял ее под руку и увлек к мостовой. Рядом остановилось такси. Они залезли в кабину и молча доехали до отеля.

— Это опасно, — молчание она нарушила уже в номере. — Чем дольше мы остаемся в городе…

— Я знаю, — он закурил. — Завтра.

— Не рано?

— Нет. Я собирался подождать до вторника иль среды, но ты права, не стоит нам здесь задерживаться. Мы обязательно на кого-нибудь наткнемся. Если он тебя не узнал, будем считать, что нам крупно повезло.

— Это точно.

— Хорошо еще, что ты заметила его.

Он оставался с ней до полуночи. Потом покинул отель. Один. Прошел с дюжину кварталов. На темной боковой улице нашел «шеви», изготовленный два года тому назад, с номерными знаками штата Нью-Джерси. К автомобилю они крепились винтами. Монеткой он отвернул винты, снял номерные пластины, спрятал под рубашку, вернулся в отель.

Они запаковали все вещи за исключением револьвера и коробки с патронами. Он зарядил револьвер пятью патронами, а остальные отнес на другую темную улицу. В коробке их оставалось пятнадцать. Патроны он разбросал в канализационные решетки, коробку разорвал и засунул в мусорный ящик.

И семь утра он вновь вышел из отеля и зашагал к гаражу. Заплатил служителю три с половиной доллара, выехал из гаража, припарковал «форд» в трех домах от отеля. Поднялся в номер за вещами. Спустился вниз вместе с Джилл. Револьвер лежал в ее сумочке. Чемоданы они уложили в багажник, Дэйв запер его на ключ. Сел за руль, она — рядом. По Вест-Сайд-драйв они доехали до Девяносто пятой улицы, затем попетляли по маленьким улочкам между Бродвеем и Вест-Сайд-авеню, пока не оказались рядом с каким-то складом. Он заехал за склад, поменял номерные знаки: «родные» убрал в багажник, на их место поставил снятые с «шеви». Потом поехал к мосту Триборо. Джилл выполняла роль штурмана, то и дело сверяясь с карманным атласом. Один раз они свернули не там, где следовало. Осознали ошибку, лишь проехав три квартала. Развернулись и более с пути не сбивались. Сначала они нашли квартал, где жил Краузе, потом его дом. Дэйв сбросил скорость, ища место для парковки. Они дважды объехали квартал, прежде чем заметили просвет у тротуара. Дэйву с трудом удалось втиснуть в него «форд».

Дэйв заглушил двигатель, вылез из автомобиля. Пока обходил его, Джилл перебралась на сиденье водителя. Он сел на ее место. Сумочка с револьвером лежала между ними. Подъезд дома Краузе был у него как на ладони: они стояли у тротуара на той же стороне улицы, на расстоянии в полквартала.

Краузе был дома. Темно-серый «понтиак» дожидался хозяина напротив дома, на противоположной стороне улицы. Оставалось только ждать, когда же он выйдет из подъезда.

Дэйв повернулся к жене.

— На этот раз мы все сделаем, как надо.

Она кивнула. Ее пальцы сжимали рулевое колесо, смотрела она прямо перед собой. Дэйв предложил ей сигарету, но она отказалась.

Он опустил стекло, оглянулся.

— Слушай, подай назад до упора и выверни руль, чтобы быстро выехать отсюда. А то еще зацепимся за кого-нибудь.

Она подала назад, пока не уперлась бампером в стоящую сзади машину, вывернула руль. Он курил, сбрасывая пепел через открытое окно.

Ждать труднее всего, думал он. Действовать — проще. Многое, если не все, выполняешь автоматически. Не надо все взвешивать, копаться в себе, волноваться, оправдываться перед самим собой. А ожидание требует внутренней дисциплины. Надо заставить себя свыкнуться с мыслью, что время это не потеряно зря, иначе на месте не усидишь.

Он вновь прошелся по деталям намеченного плана. Простенько и без затей. Никаких подводных камней не обнаружилось и на этот раз. Успеху ничего не мешало.

Они ждали.

Несколько человек вышли из дома Краузе. Двое или трое вошли. Один человек, из выходящих, очень напоминал Краузе, и Дэйв, лишь присмотревшись, понял, что перед ним другой мужчина. Ему уже начало казаться, что со стороны выглядят они подозрительно, но он тут же одернул себя. Они в полной безопасности. Никто не обращает на них внимания. Парочки часто сидят в машинах. Закон это разрешает. И все слишком спешат, чтобы тратить драгоценное время и замечать кто, где и с кем сидит.

Утро выдалось прохладным, и он начал поднимать стекло. Она спросила, зачем, он тут же стекло опустил, словно вспомнив, что привело их сюда. Потянулся к сумочке, открыл. Револьвер лежал на месте, ожидая своего часа.

В двадцать пять минут одиннадцатого Краузе вышел из дома.

Они оба увидели его одновременно. Краузе остановится, затянулся сигаретой, щелчком отбросил ее. Был он в длинном, темно-коричневом пальто. Блестели начищенные туфли. Он направился к мостовой, пересекая тротуар.

Джилл повернула ключ зажигания, «форд» тронулся с места. Дэйв достал револьвер и держал его у самой дверцы, пониже окна.

Перед домом Краузе у тротуара стояли два автомобиля. Краузе оказался между ними. Он хотел перейти улицу — «понтиак» ждал его на противоположной стороне, но увидел катящийся «форд» и решил его пропустить. «Форд» поравнялся с Краузе. Дэйв положил ствол револьвера на дверцу. Джилл затормозила, плавно, не рывком.

Краузе посмотрел на них. Револьвер, Дзйв, и гут же загрохотали выстрелы.

Первая пуля прошла мимо и разбила стекло во входной двери. Следующие четыре попали в цель. Одна — в живот и две в грудь, четвертая снесла полголовы. Краузе подняло в воздух и отбросило на тротуар. Он не попытался уклониться, не произнес ни звука.

Нога Джилл переместилась с педали тормоза на педаль газа. «Форд» рванулся вперед и промчался два квартала. На втором перекрестке перед ними зажегся красный сигнал светофора. Джилл притормозила, а потом резко повернула руль влево. Вновь промчалась два квартала, опять повернула, теперь направо, а дальше сбросила скорость до нормальной. Револьвер уже лежал в сумочке. В кабине сильно пахло порохом. Дэйв чуть опустил стекло, чтобы запах выветрился.

Проехав с милю, она свернула на тихую улочку, остановила машину. Он вышел, поменял номерные пластины: снял украденные, поставил «родные». На это у него ушло не больше пяти минут. Сел в машину, и они покатили к мосту Триборо. Он протер номерные пластины, чтобы на них не осталось его отпечатков пальцев. Когда они проезжали мимо пустыря, Дэйв выбросил пластины.

Они миновали мост. Пересекли Манхэттен по Сто двадцать пятой улице, остановилась у поворота на Генри-Гудзон-паркуэй. Там он сел за руль, по Генри-Гудзон-паркуэй поехал на север, выехал на Соу-Милл-Ривер-паркуэй. Они пересекли три моста, многократно останавливались, чтобы оплатить проезд по тому или другому участку дороги, на Соу-Милл-Ривер-паркуэй постояли в пробке, но где-то к полудню вырвались из города.

Небо темнело. Они стояли на вершине холма, оглядывая уходящие вдаль горы. По шоссе проезжали редкие машины. Солнце только что закатилось за горизонт. Запад полыхал багрянцем. За спиной вновь и вновь вспыхивала и гасла вывеска мотеля.

Располагался он на Двадцать восьмой дороге, проложенной через Кэтскиллс. С автострады они свернули в Согертисе, доехали до мотеля и решили, что пора отдохнуть. Вторую половину дня провели у бассейна, пообедали в близлежащем pecторане.

— Знаешь, я не могу в это поверить, — вырвалось у нее.

— Что все закончилось?

— Что все закончилось? Что такое вообще произошло, что преступление имело место, а преступники понесли наказание. Словно случилось все это не наяву. Всего-то прошло восемь дней, и я не могу поверить, что действительно прожила их.

Дэйв обнял жену за талию. Она прижалась к нему, он вдохнул сладкий запах ее волос.

— Через год, — продолжала Джилл, — мы тем более не поверим, что это реальная жизнь, а не наши фантазии. Ты станешь очень перспективным молодым адвокатом, я — твоей очаровательной супругой, принимающей активное участие во всех общественных мероприятиях. А Нью-Йорк… Нью-Йорк канет в небытие.

Он поцеловал ее. Джилл посмотрела на него огромными глазами, он снова прижал ее к себе, поцеловал. Молча они повернулись и зашагали к своему номеру. Вошли, он запер дверь, она опустила шторы. Вместе они сняли покрывало с кровати, откинули простыни.

Не торопясь разделись. Он обнял ее, поцеловал, она томно вздохнула, он осторожно уложил ее на кровать, лег рядом. Какая же она красивая.

— Моя жена, — прошептал он. — Моя любовь.

В уголках ее глаз стояли слезы. Она вытерла их. Он наслаждался теплом ее тела, его переполняло желание.

Она во всем подчинялась ему. Бедра разошлись, и она радостно вскрикнула, когда они слились воедино.

Прошлое забылось, торжествовала любовь. А потом, выжатые досуха, они провалились в глубокий сон.

В мотеле они провели четыре дня. Практически не выходя из номера, не вставая с кровати. Они никак не могли насытиться друг другом. Они смеялись, говорили, что превратились в сексуальных маньяков, но внезапно смех и шутки как отрезало, и они вновь жадно потянулись друг к другу.

— Я хороша в постели? — как-то спросила она.

— Только очень уж скромна.

— Но хороша, — она зевнула. — Лучше меня у тебя не было?

— Кроме тебя у меня вообще никого не было.

— Рассказывай, — она вновь зевнула, потянулась. — Я на других не в обиде. Даже к ним не ревную. Они не смогли бы так возбудить тебя. Такое по силам только мне.

Другой раз, после страстных ласк, она положила голову ему на грудь и расплакалась. Он погладил ее по волосам, спросил, что случилось. Джилл не отвечала. Несколько минут они пролежали в тишине потом она подняла голову. Огромные глаза, катящиеся по щекам слезы.

— Я так хотела…

— Что?

— Я так хотела достаться тебе непорочной.

— Но ты и досталась.

Она обдумала его слова, потом медленно кивнула.

— Да. Действительно досталась, не так ли?

Перевел с английского Виктор Вебер

Ольга Ларионова

НЕ КРИЧИ: ЛЮДИ!

Ольга Николаевна Ларионова родилась в 1935 году в Ленинграде. Окончила физфак ЛГУ.

В 1965 году появился ее программный роман «Леопард с вершины Килиманджаро», затем вышли следующие авторские сборники: «Остров мужества» (1971), «Сказки королей» (1981), «Знаки Зодиака» (1983), «Соната моря» (1985), «Формула контакта», «Лабиринт для троглодитов» (1991), «Сотворение миров» (1995), «Венценосный крэг» (1996). За опубликованную и «Искателе» повесть «Соната моря» Ольга Ларионова была удостоена в 1987 году премии «Аэлита», а повесть «Чакра Кентавра» стала чуть ли не самый популярным ее произведением.

Столица рухнет и погибнет скот.

Падет огонь, тяжелый, как секира,

И преосуществление придет

Из темного, неведомого мара.

Предсказание Архани

Этот дневник не является официальным документом и не может быть приобщен к отчету о моей экспедиции. Я решил вести его после того, как на третий день проверил записи автоматического бортжурнала. Совершенно очевидно, что их недостаточно для того, чтобы впоследствии проанализировать все допущенные мной ошибки. Первой из них было то, что я не начал вести параллельный дневник еще на орбите. Аналогичных просчетов я допущу еще немало, и я не намерен извинять их своей молодостью и неопытностью — как-никак не прошло и года с того дня, когда я по праву моего рождения был приглашен в Совет Звездного Каталога. Может быть, первейшей ошибкой было то, что я не отказался от этой высокой должности, как в свое время сделала моя мать. Не знаю. Будущее покажет.

И вот я уже третий день нахожусь на поверхности Кынуэ-4. Сутки здесь коротки, и я едва-едва успеваю собраться с мыслями, четко классифицировать свои ощущения, сделать какие-то предварительные выводы и хоть немного отдохнуть, как наступает утро.

Время наблюдений. Я выхожу из корабля.

Он спрятан надежно, невидимость его заведомо гарантирована. Мой типовой скафандр неуязвим и тоже невидим. Когда я буду готов к контакту с аборигенами, мне придется изготовить индивидуальный квазигуманоидный скафандр, но над его конкретной формой мне еще придет: я поломать голову. Поселение, на окраине которого я расположится, весьма велико и заселение крайне неравномерно. Там, где я нахожусь, плотность аборигенов на единицу площади так незначительна, что я фиксирую каждый отдельный биоимпульс. Степень их интравертности просто катастрофична. Практически каждый индивидуум — это психоэнергетический гейзер.

Мне ничто не грозит. Выбор стоянки был произведен строго по инструкции — в месте, недоступном для аборигенов. В плоскости естественных передвижений жителей данного поселения выбрать такой участок было практически невозможно, так как неполовозрелые особи проникают практически повсюду, и действия их непредсказуемы. Подземных убежищ необходимой величины обнаружить не удалось, поэтому пришлось перейти на следующий горизонтальный уровень — верхние перекрытия жилищ, не посещаемые аборигенами. По инструкции здесь основным критерием пригодности должно было стать безукоризненное качество площадки, так как в случае экстренного ремонта производящие его особи несомненно наткнулись бы на невидимую, но ощутимую массу корабля.

Исходя из вышеизложенного, мною было выбрано отдельно стоящее строение с перекрытием сложной конфигурации. Блестящий защитный слой, нанесенный, по-видимому, с помощью простейших левитирующих приспособлений, предельно свеж и в течение отрезка времени, отведенного мне на исследование цивилизации Кынуэ-4, ремонта не потребует.

Строение окружено редкими растениями, стебли которых в восемь — десять раз превышают мой рост (без скафандра). Никаких хлорофиллонесущих придатков на стеблях не имеется, но судя по наблюдениям с орбиты, это явление сезонное. И мне как раз предстоит наблюдать смену сезонов.

Микролингван, вмонтированный в скафандр, легко усвоил структуру и языка и словарный запас аборигенов. Я мог бы получать вполне удовлетворительный перевод, но зафиксированные реплики сплошь и рядом лишены смысла и логики, например: «Как поживаем?» — «Да так».(?) При этом смысловая и эмоциональная составляющие пси-спектра абсолютно не коррелируют с аудиорядом.

Я, метапсихолог Совета Звездного Каталога, не способен понять простейшую речь варваров.

Порой мне становится страшно».

Кладбище, казалось, растекалось вширь, как переполненный половодьем пруд, и грозило вынести ноздреватый стариковский снег, крытый корочкой льдистой коросты, прямо на уже отлинявшие просохшие улочки, отгороженные от святой земли хрупкой спичечной оградой. Зимой оно смирялось с людским беспамятством и безропотно стыло, не надеясь на то, что меж одинаково заснеженных холмиков завьется цепочка следов, неприкасаемых от одного снегопада до другого. Деревья, уже много десятилетий переставшие прибавлять в росте, достаивали свой век омертвело и безразлично, предоставляя разбойничьему западному ветру выбирать, кого рушить по осеннему ненастью, а кого помиловать еще на год.

К весне кладбищем овладевало отчаяние. По мере того как из-под снега проглядывали сиротские холмики безымянных могил, крытые бурой шкуркой прошлогодней травы, вне кладбищенской ограды начинали появляться линялые цветы из вощеной бумаги, невесомые скелетики еловых лапок, обрывки траурных лент, едва присыпанные перхотью позолоты. Кладбище, как юродивый, трясло убогим скарбом, пытаясь привлечь внимание людей и пробудить в них стылую память, но напрасно: здесь, в северной его части уже много лет и не погребали, и не подхоранивали. И не растекалось оно, как ему самому порою казалось, а наоборот, отступало, сжимаясь от каждого человеческого пинка, и отдавало ряды так и не привеченных никем могил то под асфальт незаконнорожденной валютной автостоянки, то под казарменные рядки жестяных гаражей. Накатанный скрипучими шинами проезд навсегда отделил от кладбища каменную церквушку с плитняковой папертью. В отличие от кладбища эта церковка переживала сейчас лучшие времена: пусть на ее купола не достало позолоты, зато стены были отбелены до ощущения хруста во рту, а узорчатая кладка высвечена солнечной охрой. Днем церквушка смотрелась несколько нелепо, как неуместный пряничный домик, но в ветреные дни, когда поперечная улица приносила лиловато багровые отблески заката, лубочная пестрота уступала место трагическим тонам: смешливая рыжесть обращалась в запекшийся пурпур, ящеричная прозелень куполов оборачивалась глухой чернотой, а белизна стен уступала место тому неуловимому фиалковому оттенку, который отличает одежды ангелов на старинных италийских фресках.

В один из таких вечеров смутное облачко, окружившее нечто невидимое, скользнуло из пепельной вышины, и прилепилось на крыше, между большим и малым куполами. Два истребителя, две зимние ласточки, недоуменно кружили между колоколенкой и едва затеплившейся луной. Облачко рассеялось.

«Регулярно принимая пакеты информации, транслируемые нашими зондами, заброшенными в систему Кынуэ, мы уже давно следили за развитием цивилизации на четвертой от светила планете. Первая была мала и раскалена, вторая окружена бешеной атмосферой, делающей развитие жизни нереальным. Третья — крошечная песчинка, сателлит четвертой, вообще не рассматривалась. А вот следующая могла стать колыбелью для лучшего из человеческих сообществ Вселенной — но, к сожалению, программа, сформировавшаяся в генах всего населения Кынуэ-4, имела два роковых максимума: в области репродуцирования и по степени агрессивности. Тенденция к избыточному деторождению обезопасила аборигенов от вымирания, несмотря на кажущуюся неприспособленность: (потеря волосяного покрова, слабость челюстного аппарата, отсутствие режущих костных наростов). Второе качество тоже способствовало выживанию вида, но именно оно стало причиной изоляции Кынуэ-4 от Содружества Разумных Миров.

До сих пор эта изоляция не была узаконена специальным актом Совета, ведь система Кынуэ отстоит достаточно далеко от обитаемого пояса Галактики, так что наши корабли не могут случайно приблизиться к ней ни при каком искажении курса. Но с некоторых пор цивилизация на этой планете сделала непредсказуемый скачок. Уже совсем ближний космос, зондируются соседние планеты, бездвигательные капсулы направлены за пределы собственной системы.

Все это привело к необходимости однозначного определения статуса цивилизации Кынуэ-4. Сделать это мог только Совет Звездного Каталога.

Это было первое заседание высшего органа власти Содружеств на котором я присутствовал как равный среди равных. Наделенный наследственным даром восприятия пси-волновых структур, я с детства готовился занять это место. Моим наставником был дед, тоже в свое время получивший должность метапсихолога Совета по наследству. Моя мать не пожелала воспользоваться своими врожденными способностями для достижения высокого положения, связанного с тяжелейшей ответственностью, и осталась скромным биоволновиком, чья власть простиралась не дальше тестируемых грядок с перспективными видами растений.

Моя юность — это годы бесчисленных, все усложнявшихся тренировок. Угадывать тончайшие оттенки пси-спектра отдельного индивидуума я мог еще в детстве. Дед учил меня отличать временные флуктуации от постоянного психологического каркаса, нащупывать семантические связи и переплетения, реконструировать многоступенчатый генезис сенситивных ситуаций. Наконец, мы перешли к коллективам и социумам, а от них — к инопланетным формам пси-структур. Я без особых трудностей усваивал приемы и уловки, правила и исключения, постулаты и законы, сформулированные моим дедом на протяжении всей его жизни и надеюсь, что когда-нибудь передам их собственному сыну или внуку. И первый, основной закон был таким: не доверять механически собранной информации, делая выводы исключительно на основании собственного непосредственного контакта с исследуемым индивидуумом или популяцией.

Вот почему я не смог проголосовать за категорический запрет на контакты с цивилизацией Кынуэ-4 и, неофит Совета, оказался один против всех.

Вот это была моя самая первая ошибка.

Зная от деда о том, как проходят заседания Совета, я был уверен, что хоть кто-то еще будет на моей стороне. Меня, как самого младшего, попросили подать свой голос первым, что я и сделал, не дав себе время проанализировать общий тон пси-поля членов заседания. Меня загипнотизировал ровный, словно жужжащий фон — ожидание, и только. Прозондировать хотя бы шесть-семь отдельных индивидуумов я не догадался, зная, что такая ситуации, где один оказывается против всех, — это такая редкость, что на этот случай предусмотрен особый ритуал.

Один против всех — это значит, что противопоставивший себя всем остальным членам Совета располагает какими-то сверхсильными аргументами. Следовательно, его необходимо выслушать с предельным вниманием и предоставить все силы и средства Содружества Разумных Миров для того, чтобы он мог доказать свою правоту или удостовериться в своей ошибке.

Для меня единственным и неопровержимым основанием собственной правоты был завет деда — полагаться на мнение, которое у меня сложится и результате непосредственного контакта. Судить о целом человечестве по скудным дозам информации, которые поставлялись зондами, я считая себя не вправе. Мог ли я предполагать, что такая позиция станет уникальной? Но я оказался в одиночестве. Самый молодой — и один против всех. Меня выслушали с каким-то странным равнодушием — ведь сказать я мог так немного! — и предоставили в мое распоряжение лучший из одноместных кораблей и снаряжение, которое я до сих пор на тренировках и в глаза не видывал. Я хотел убедиться на непосредственном контакте — что ж, я его и получил. Члену Совета дается многое.

Я стартовал, вспоминая еще один зовет деда: «Доказывай свою правоту, ни перед чем не останавливаясь. Это вряд ли обернется опасностью для жизни — наша техника чего-то да стоит. Но помни, что потеря контроля над ситуацией может стоить тебе разума».

Было в этом правиле нечто недосказанное. Жаль, что в свое время я не уточнил, что именно имел в виду мой наставник. И еще более я жалею, что не поговорил с дедом перед отлетом. Но молодости свойственна торопливость.

И вот я отсиживаюсь в своем убежище, наблюдая за кынуитами сверху, но никакой дополнительной информации больше не получаю — жилища аборигенов расположены слишком далеко, чтобы я мог непосредственно судить об их образе жизни, способе питания, размножения и прочих особенностях. На первый взгляд их повадки не выдают в них хищников. Я именно этого и ожидал, ведь ни на одной известной нам заселенной планете хищники не достигли уровня разумной расы. Кынуиты, несомненно дифференцированно двуполы. Потребностные компоненты пси-спектров едва ли не хаотичны и фиксируются крайне неопределенно.

Типовой скафандр, в котором я нахожусь в данное время, прекрасно обеспечивает невидимость, но недостаточно проницаем для тонкого пси-тестирования и, к сожалению, всегда оставляет возможность чисто тактильного обнаружения. Так что пора мне подумать об индивидуальном скафандре с андроидной имитацией».

Подтаявшая весна рухнула на окраины города, так что только брызнула из домов и подворотен пронзительная маята всего, не сбывшегося за зиму. Она гнала окраинный люд по каньонам переулков и звериными тропами проходных дворов, отливая драгоценное смятение человеческой души в единственно доступную форму тупого бешенства перед еще закрытой дверью вожделенного магазина или окошечка припозднившегося ларечника. Двое из этого растревоженного муравейника, подгоняемые не в меру распалившимся солнышком и мизерностью порции утрешней опохмелки, с насекомой целеустремленностью петляли по трущобному лабиринту кладбищенского захолустья, безошибочно пересчитывая ступеньки, ныряя под арки, отираясь о косяки, поскребываясь в дверцы и барабаня в еще заклеенные на зиму рамы. Но что-то у них не заладилось — долгожданная тля, истекающая хмельным молочком, маячила в перспективе, но в руки не давалась. Гон продолжался, выводя их на финишную прямую, нацеленную прямо в церковные ворота.

И тут прямо перед ними возникла искомая тля.

Дальнейшее диктовалось уже не волей и разумом, а первобытным охотничьим инстинктом. Невзрачный, едва видимый мужичонка — блеклый штришок на сером асфальте — был как бы невзначай взят в классические «клещи» и оттеснен к бетонному забору; за сим последовал риторический вопрос: не жалко ли, мол, пары рваненьких, а то самое время пропустить?.. Вопрос был абсолютно однозначен, тем не менее вопрошавшие как-то автоматически сопроводили его глотательными движениями и произвольно очерченной траекторией следования выпитого вдоль пищеварительного тракта. Все было ясно, как чищеная репка.

И тем не менее мужичонка замер в необъяснимом оцепенении. Томительная пауза затягивалась; но распивочная этика не позволяла взять и за здорово живешь вывернуть карманы потенциального собутыльника — он сам должен был обнародовать наличность, а дальше уже было вопросом престижа эту наличность у него выцыганить. Кроме престижа еще и очень хотелось.

Но притиснутый к стене и не думал разрешать сомнения страждущих. Старенькое, но до удивления гладкое, не тронутое ни единой алкогольной морщинкой лицо не выражало ни готовности тупо подчиняться, ни страха перед численным перевесом мздоимцев, ни восторга от соучастия в тройном соитии; взгляд его уперся в изумрудную церковную маковку, а тело точно одеревенело.

— Давай, браток, телись! — неуверенно предложил первый.

И снова пауза. Нет, чтобы сказать: так, мол, и так, кореша хорошие, гол я нынче, как сокол… Идол шелудивый!

— Да чё с ним разговаривать! — рявкнул, не выдержав, второй. — Скварыга беспорточный! Рвань! По стенке бы его размазать, да руки марать… С таким с гулькин нос выпьешь, а потом он тебя с потрохами продаст! Пошли.

И тут впервые за все время пленник шевельнулся. И не то чтобы всем телом — нет, повернулась одна голова, легко и стремительно крутанулась на сто восемьдесят градусов туда и обратно, словно проверяя сзади наличие стены, по которой его обещали размазать. Стена была еще та, метра три с четвертью. Тем не менее мужичонка подпрыгнул, и тоже как-то не по-людски, даже не присев, и взмыл вверх. На ребре стены он неожиданно сложился пополам и плавно перелился туда, на складскую территорию.

Двое оставшихся потерянно молчали. Опять же не разум, а свербящий инстинкт подсказывал им, что признать происшедшее чудом значило бы неминуемо задержаться для его осмысления; посему, не сговариваясь, оба сделали вид, что все путем, а ежели что и не так — нам что, больше других надо или в «Очевидное — невероятное» захотели?

— Во сиганул, — примирительно проговорил один.

— Врумель, — констатировал другой, осененный дуновением еще безалкогольного детства.

И они продолжали свой бег вдоль еще не прогревшейся, по-зимнему насупленной стены.

«Мог ли я предположить, что первый же непосредственный контакт принесет мне такую лавину информации и, увы, подтвердит худшие опасения моих коллег? Мог ли я…

Стоп. Хотя это и не бортовой журнал, а всего лишь дневник, в котором я волен как угодно отступать от последовательного течения событий, тем не менее надлежит быть пунктуальным, иначе я опущу логику своих поступков и чередование эмоциональных оттенков.

Итак, я решил от пассивного наблюдения перейти к непосредственному контакту. Энергомеханический каркас моего индивидуального скафандр был уже готов, оставалось подыскать только достаточно надежное камуфлирующее покрытие. На этот счет существовали четкие рекомендации: внешний вид контактера должен быть максимально обобщенным, не запоминающимся и не вызывающим агрессивных тенденций. Здесь мне не пришлось даже выбирать — мой корабельный компьютер рассчитывал все параметры и передал программу на синтезатор, который воспроизвел кожистый и волосяной покров, костяныe и роговые фрагменты, а также съемную шкуру аборигенов, называемую здесь «экипировка» (костюм, платье, наряд, туалет, убранство, одеяние, гардероб, шмотки), — все это на на молекулярном уровне.

За мной остался только выбор пола. Этот простой на первый взгляд вопрос чуть было не поставил меня в тупик. Дело в том, что все особи на Кынуэ-4 сексоперманенты, как это бывает только в цивилизациях, стоящих на низших стадиях развития. Кынуиты, по-видимому, еще до рождения строго дифференцированы по половому признаку, хотя ни в детстве, ни в старости им это абсолютно не нужно — впрочем, отсталые цивилизации всегда наделяют своих членов уймой ненужных качеств (взять хотя бы такой абсурд, как религиозность!). Когда же дело доходит до отбора, нередко лучшие свойства купируются, а худшие начинают превалировать; в итоге цивилизация оказывается не допущенной в Содружество Разумных Миров. Ну да это очевидно.

Я сам еще не задумывался над выбором собственного пола — мне как то казалось, что прежде, чем обзаводиться семьей, я должен занять достойное положение в Совете. И вообще ранние браки были не в традициях нашего рода. Так что я, подобно большинству своих сверстников, нахожусь пока в интерполовой фазе. Конечно, если бы я встретил в том же Совете подходящую мне по всем параметрам особь уже определившегося мужского или женского пола, я тут же сделал бы противоположный выбор, и никакие обычаи предков меня не остановили бы. Но — не повезло.

А тут я должен был выбрать пол не себе, а своему скафандру. То есть почти себе, потому что это была маска, под которой мне пришлось бы некоторое время выступать. Не имея опыта полового поведения, я был просто в смятении и запросил совет у компьютера; но на сей раз он мне не помог— варианты были равнозначны. Дело принимало затяжной оборот. Тогда я поставил перед собой строго функциональный вопрос: а чем бы я хотел ограничить свои контакты? Пусть это будет пока лишь прогулка в ареале обитания уже наблюдаемых мною особей, исключающая тактильные ощущения. Визуальное и в какой-то степени аудиовосприятие поможет мне сохранять видимую естественность поведения.

Итак, при выбранных мной граничных условиях я должен предпочесть тот пол, который с максимальной вероятностью убережет меня от уличного разговора с присущими кынуитам рукопожатиями, поцелуями и объятиями.

Я включил видеозапись с максимальным числом аборигенов в одном кадре. Это, кстати, происходило как раз у входного отверстия того нелепого архитектурного сооружения с немотивированно усложненным верхним перекрытием, на котором расположилась моя десантная капсула. Немногочисленная толпа вливалась в дверь, и беглого взгляда было достаточно, чтобы определить значительное превышение числа женских особей над мужскими. И если вторые вели себя сдержанно и неконтактно, то первые с традиционной легкостью тут же вступали в аудиоконтакты, объединяясь в нестабильные группы.

Вывод был однозначен: моя маска должна была носить признаки мужского пола. Как это воплотить, меня уже не интересовало — эскизом, деталировкой и моделированием занялся мой многоманипуляторный компьютер. И успешно.

Скафандр был готов даже быстрее, чем я предполагал. Среднестатистический кынуит крупнее меня раза в два, поэтому я не только удобно устроился внутри каркаса, но и разместил там достаточно много силовых аккумуляторов и баллончиков с питательными газовыми смесями. Кстати, у кынуитов на лицевой поверхности имеется три раздельных отверстия: одно для приема твердой и жидкой пищи и два для дыхания. А раз они действительно употребляют твердую пищу, то, следовательно, они потенциально способны… Но я опять забегаю вперед.

И вот, наконец, я без страха быть опознанным двигался по широкому пространству между двумя рядами обиталищ кынуитов. Против ожидания, аборигены, попадавшиеся мне, были по большей части мужского пола. Пока готовился мой скафандр, я с высоты моего наблюдательного пункта нередко приходил в полнейшее недоумение по поводу того, сколько сил и времени приходится затрачивать им в поисках пропитания. Общеизвестно, что ни одно высшее животное не затратит на поиски пищи больше энергии, чем будет восполнено при поглощении добытого. Исключением являются только разумные существа. Так вот, кынуиты — по крайней мере некоторые из тех, за которыми я наблюдал, — подтверждали это исключение, как никто из всех известных мне во Вселенной мыслящих или, как их называют, «хомо сапиенсов». И самое удивительное — эти биоэнергетические феномены стояли здесь, судя по внешним признакам, на низшей социальной ступени. Удивительная планета!

Итак, я спокойно наблюдал за немногочисленными аборигенами, делая предварительные выводы и прикидывал, на какую дистанцию придется сблизиться, чтобы полностью воспринять все оттенки пси-спектра отдельного индивидуума, как вдруг странное и неожиданное ощущение заставило меня насторожиться: за мной следили!

Я сам стал объектом наблюдения.

Мне не нужно было ни подстраиваться, ни концентрировать внимание — на меня прямо-таки обрушились потоки самых примитивных, незамутненных эмоций. Из прочитанного в детстве я довольно ярко представлял себе, как можно стать предметом агрессии какого-нибудь крупного хищника на нецивилизованной планете. Но здесь было другое… Охота одного разумного существа за другим!

Поверят ли мне, когда я буду описывать все это после своего возвращении на родину? Что касается членов Совета — конечно, поверят: ведь они предполагали и худшее…

Между тем я автоматически анализировал воспринимаемые мною пси-волны: к вожделению охотника, несомненно, примешивались самые неожиданные эмоциональные компоненты: вибрирующая надежда, неутолимая перманентная жажда, готовность к мошенничеству в какой-то неведомой мне психологической игре и желание помочиться (кынуиты иногда метят свои охотничьи участки — это также привело меня в недоумение, так как подобные анималистические функции известным нам низшим цивилизациям не свойственны).

Двое приближались. Контакт мне был навязан, и я все размышлял, как бы сохранить желательную дистанцию. Но мои преследователи стремились явно к противоположному. Скорость их передвижения вдруг резко возросла, и передние конечности кынуитов вошли в соприкосновение с моим скафандром (в последний момент я догадался включить подогрев псевдокожистого покрытия). И тут мой хеморецептор уловил значительную концентрацию паров этила… Легочное питание? А я этого и не предусмотрел. Органическая химия всегда была далека от сферы моих интересов, так что я на какое-то время попросту отключился, рыская по закоулкам своей памяти в погоне за гидроксильными группами и алифатическими соединениями. Один из первичных инстинктов, обгоняя разум подсказал мне, что эти пары вполне пригодны и для моего питания, найдя их источник, я могу не опасаться голода вдали от моего корабля даже в том случае, если я опорожню все свои баллончики. Правда, их содержимое много калорийнее и представляет собой сложнейшую концентрированную смесь — на здешнем языке я назвал бы ее питательным туманом. Но за неимением лучшего достаточно долгое время можно продержаться и на этилене. Кыиуиты, следовательно, не так примитивны как показалось мне с первого взгляда. И питание у них явно комбинированное, а меня-то пугали…

Между тем ко мне, оказывается, обращались на звуковых частотах. А я, поглощенный биохимическими экскурсами, даже не сразу сообразил, чего от меня хотят. Оправданием моей кажущейся медлительности может служить и то обстоятельство, что вербальная составляющая нашего контакта сразу же загнала меня в тупик и я должен был еще некоторое время держать на связи большой корабельный компьютер, чтобы получить мало-мальски адекватный перевод. Изъяснялись, к моему огорчению, на сленге. Верхний смысловой пласт — не буду ли я испытывать сочувствие к кому-то (или чему-то) драному; возможны варианты: рваному, в лохмотьях, бывшему в употреблении, истасканному, потертому, потрепанному, изношенному, убогому, некондиционному, находящемуся вне сферы обращения…

Моторный семантический ряд: акт приема твердой (жидкой?) пищи, продемонстрированный с помощью жестов.

Экстрасенсорный семантический компонент: воспроизведение острых положительных эмоций от совместного употребления жидкой пищевой субстанции, сопровождаемый ожогом слизистой пищевода(?).

Пока я осмысливал полученную информацию, настроение обоих кынуитов резко и, с моей точки зрения, совершенно немотивированно, изменилось. Пси-компоненты приобрели остро выраженную негативную тональность, вербальное выражение которой также не поддавалось однозначнее интерпретации. Я все еще не мог понять, к кому же относится весь перечень приведенных компьютером определений — кого и по какому поводу я должен был жалеть? А на меня уже снова обрушился поток словосочетаний, сопровождаемых цепочкой мысленных образов — я, существо им абсолютно неизвестное и принимаемое за впервые виденного ими человека, оказывается, воспринимался ими, как неспособное разрешиться от бремени крупное рогатое животное; как бережливый индивидуум с деформированным позвоночником и отсутствием нижней части одеяния; как лишенная оперения хищная птица средних размеров; как культовое изображение с деградирующим поверхностным слоем, и, наконец…

Рвань.

Термин, совпадающий с тем, что был употреблен в первой фразе.

Теперь не оставалось сомнений в том, что он означал ЧЕЛОВЕКА — существо, равное им самим.

Теперь смысл их обращения ко мне дошел до меня во сей его чудовищной полноте и однозначности: меня спрашивали, не испытаю ли я сожаления, если мы объединимся, чтобы пару рваных — то есть людей поплоше — употребить в качестве…

Тут вся газовая смесь, которой я позавтракал, уплотненным фонтаном рванула из меня, мгновенно создав перепад давления во внутреннем пространстве скафандра. До меня еще долетали жуткие подробности типа продажи с потрохами, но я, уже совершенно потеряв голову, включил левитр, кое как преодолел стену и под ее прикрытием обрел невидимость, чтобы на предельной скорости ринуться к кораблю.

Задраив люк и выбравшись из загаженного скафандра, я был готов стартовать в тот же миг. Мальчишка, самонадеянный мальчишка! Противопоставить себя всему Совету Звездного Каталога — и зачем? Для того лишь, чтобы быть приглашенным на каннибальское пиршество! Вероятно, справиться г парой слабых собратьев было им не под силу, и вот я, метапсихолог Содружества Миров, стоящих выше этой убогой планетенки настолько же, насколько этот, с позволения сказать, «хомо» превосходит инфузорию, именно я показался им пригодным для соучастия в кровавой расправе… Нет. Бежать, и бежать немедленно Найти в себе мужество явиться в Совет и заявить: «Я был не прав. Человечество Кынуэ-4 НИКОГДА не будет способно подняться до сотpyдничества с нами. Ограниченное в природных ресурсах, истощенное ничем не сдерживаемой плодовитостью, задыхающееся в чаду отработанных выбросов примитивнейших машин, это человечество не имеет права даже на собственное название. Кынуитам нет места в Содружестве!»

Итак, я признаю свою неправоту, и меня извинят, приняв во внимание мою неопытность. Что поделаешь — мальчишка… У меня не потребуют даже доказательств в том, что мой конфуз правомерен. И потом долгие годы будут только терпеть мое присутствие, не видя во мне равного…

А ведь я и вправду мальчишка. Недоросль. Мне предоставлен превосходный корабль, уникальная аппаратура, неограниченное время — и для чего? Только для того, чтобы я удостоверился в собственном щенячестве?

Не слишком ли дорого?

Нет. Все будет не так. Я действительно приду в Совет и скажу: «Я был не прав». Но затем я представлю полнейший, удовлетворяющий самым придирчивым инструкциям отчет о моем пребывании на неисследованной планете. То, что я признаю свою неправоту, не будет главным. Потому что вслед за этим я скажу: «… и вот доказательства», и положу на стол коробки с микрофильмами, обоймами проб, таблицами семантических построений. Бортовой журнал будет только приложением ко всему этому. Я сделаю это, потому что я уже не мальчишка.

А теперь за дело. Выбранный мною образ никуда не годен — сменить, и не теряя ни минуты. Защита достаточна (впрочем, большей и не бывает) — прекрасно. Контакт, на который меня вынудили, был, в сущности, односторонним; но в следующий раз я такой контакт не только поддержу но и разовью до возможных и невозможных пределов, ведь теперь я знаю, на что способны кынуиты, и даже самые чудовищные сюрпризы не повернут меня в замешательство. До сего момента мои наблюдения ограничивались, так сказать территорией общего пользования — я проникну внутрь их жилищ.

Собранные мною сведения будут полны и достаточны. Меня послали, чтобы по возвращении увидеть перед собой отшлепанного мальчишку, — я вернусь как полноправный член Совета.

Итак, первоочередная задача — скафандр. Совершенно очевидно, что придется сменить пол».

Ступени были гранитные, добротно отполированные и, несомненно, кладбищенского происхождения; но мартовская капель расцветила их таким праздничным блеском, что ступать по ним казалось просто кощунством. Светло восставали в непрогретое небо и травянисто-зеленые луковки малых куполов, точно первые проростки весны; и даже гроб, обитый совершенно не подходящим для того желтеньким коленкором, казался уже совсем не страшным, обратившись в сверкающую золотую дароносицу. Шестеро равнодушных мужиков, оскальзываясь, занесли его в церквушку, водрузили на заготовленные козлы и неловко завозились, отдирая прибитую одним гвоздем крышку. Открывшееся блеклое личико на мгновение заворожило их неминучей предопределенностью собственной смерти, заставив, как это всегда бывает, замереть по-птичьи; но вот кто-то первый шумно вздохнул, и все, стряхивая оцепенение, начали трусцой подвигаться к выходу, разом ощутив непреодолимое желание покурить… Внутри осталось не более десятка скорбных фигур — родственники, знакомые, не знакомые вовсе. В сумеречном пространстве потянуло разожженным ладаном, и служба началась. Чуткие язычки по-новогоднему разноцветных лампад заметались, подчиненные ритму побрякивающего кадила; скороговорка странным образом сочетаемых слов, полуузнаваемых в своей староцерковной замшелости, завораживала и притупляла боль.

Еще одна фигура столь бесшумно возникла на пороге, что явление ее было заметно не более чем трепет свечи, Действительно, вошедшая была скорее тенью, нежели светом: темное лицо — не смуглое, а навечно посеревшее от смертной болести или неизлечимой тоски: вороний очерк жесткого платка и немнущегося платья; окостеневший в неестественной прямизне все еще девичий стан. Если бы этого лица мог коснуться хотя бы отблеск святости, ее можно было бы назвать богомолкой-вековушей. Кладбищенский батюшка, к которому возили на отпевание по пути к Ново-Ручьеву кладбищу, бездумно поднял глаза на вновь прибывшую — и поперхнулся.

Немногочисленные прихожане любили отца Прокопия за истовость и проникновенность. Глубокие паузы, коими перемежал он канонические тексты, не были знаком бессилия или беззвучно перебарываемой горловой сухотки; десятилетие за десятилетьями постигая открывающиеся перед ним души, он научился доносить до каждой всю благостыню умиротворения творимого им обряда. Но существо, застывшее перед ним, было наглухо затворено, и пытливый сострадающий взгляд отца Прокопия не углядел ни щелки, через которую можно было бы проникнуть за серую завесу смертного лика — в глубину бессмертной души. Поколебавшись, батюшка глянул в другой раз, уже пристальнее, и усумнился: да полно, была ли там вообще душа?

Ни скорби, ни отчаяния, ни сострадания к близким, ни тихо теплящихся воспоминаний — ни одного из чувств, побуждающих переступить скорбный порог, за которым вершится последняя служба. Ничего. Непрошеная гостья стояла так, словно ее приговорили к тому, чтобы прослушать панихиду от начала до конца. Наследства ждет, что ли? Хотя что тут может перепасть — и гроб самый убогонький, и родня вся в возрасте, да не при деньгах — не скопили, выходит. Сейчас на Ручьево свезут, поплачут для порядка, дотемна как раз и управятся, а там — немудреные поминки, студень с хренком и прочим незатейливым прикладом, и неистребимый первач — а что же еще, на столичную-пшеничную, а тем паче заморскую стариковских достатков не напасешься.

Между тем служба шла чередом, и размышления отца Прокопия не мешали ему выговаривать что положено с проникновением и приличествующими жестами. Похрустывала небогатая саржа облачения, быстрорастворяющимися диагоналями ложились справа и слева от гроба перистые доpожки благовонного дыма, и двухтысячелетние сказки о гласе Архангела трубе Божией даровали твердую уверенность в грядущем воскрешении и суде праведном.

Но эта напевная скороговорка, казалось, проходила мимо ушей непрошеной гостьи. Голова ее медленно поворачивалась по мере того, как взгляд скользил от одного образа к другому. Ишь, в иконостас вперилась, а лба не перекрестит. Не гоже Не театры тут. Хотя стоит степенно, не то как туристки, прости Господи, с босой головой во храм — у этой плат чин чином… Сомнения, одолевавшие отца Прокопия, начали понемногу его раздражать, и цепочка кадильницы зазвенела не в лад. Служба, однако, шла к концу, и две бабки бесшумно заскользили вдоль стен, торопливо притушивая недогоревшие свечки. Мужики, курившие на паперти, потянулись вовнутрь, обрывая на пороге праздные беседы. Кто-то из них бесцеремонно повел плечом, отодвигая богомолку, и она неожиданно легко, словно и не по щербатым плитам, а по вощеному паркету скользнула вбок, прислонившись к стене и продолжая неотрывно глядеть в одну точку. Батюшка, уже отошедший к двери в ризницу, вдруг сочувствовал непреодолимое желание обернуться и поглядеть, как же будет вести себя дальше необыкновенная гостья.

А она никак себя не вела. На образ Скорбящей Божьей Матери уставилась, точно до гроба ей и дела нет никакого. Не попрощалась, выходит. Посторонняя. А ведь когда служба шла, ждала чего-то. Как Бог свят, ждала. Но ведь не к поминкам же же присоседиться? Да нет, на сей момент имеется тут мастер, Котька-обсосок. Как гроб вынесут, он уже на паперти, заговаривает с кем ни попадя, когда гвозди подаст, когда с выносом подмогнет… Приглашают. Бывает. Чаще, правда, не зовут, даже сторонятся, вот и сегодня ему не улыбнулось.

Только эта — не таковская.

Батюшка сердито встряхнулся, пригладил апостольские кудельки, вставшие нимбом вокруг непроизвольно покачивающейся головы, и исчез в ризнице, крайне недовольный собою.

Незнакомка словно к не слыхала частого стука молотка, столь ужасающего для родных и близких. Внимание ее было поглощено старой, неумело списанной с чего-то иконой, которой по бедности оклада и неуловимой неканоничности рисунка вряд ли нашлось бы место в богатых соборах центра города. Созданная благочестивым, но явно бесталанным богомазом, она была весьма вольной копией с полотна безвестного на Руси итальянского мастера — может быть, Амброджо Лоренцетти, а может, и самого Джотто. Собственно говоря, скопированы были только фигуры Девы Марии и ее только что снятого с креста Сына, а поскольку все остальные действующие лица, по разумению художника, были необязательны, то выходило так, что Божья Матерь единолично и незатруднительно несла на скорбных руках всю тяжесть мертвого тела.

Между тем свечи гасли одна за другой, сберегаемые экономными, нечувствительными к свечному пламени пальцами; нежная нищета штукатурки, обогреваемая доселе медовыми отсветами золоченых окладов, стремительно стыла в преждевременных сумерках. Тяжело, стараясь ступать в лад, понесли гроб. Кто-то со скрежетом поволок к стеке козлы, и точно разбуженная этим звуком, странная гостья снова бесшумно поплыла вдоль стены, испытующе вглядываясь в уже едва различимые лики святых. Огибая брошенные козлы, она вдруг гибко до неестественности изогнулась, что несомненно привлекло бы внимание окружающих, если бы таковые еще в церкви оставались, но смотреть было некому, и она беспрепятственно завершила свое кружение по Божьему Храму, как успокаивается на ночь блеклый барвинковый мотылек.

На пороге она появилась последней, и ослепил ли ее весенний свет, или она решила проводить хотя бы взглядом отъезжающий похоронный автобус непристойного яичного цвета с черной шмелиной перепояской, или была еще какая причина, но она снова замерла, словно ноги приросли к гранитной плите, совершенно очевидно, бывшей когда-то респектабельным надгробьем.

И тогда Котька-обсосок, так и не приглашенный в этот несчастливый для него день на дармовщинку «помянуть», встряхнулся, как селезень, и шагнув к ней, с нарочитой развязностью предложил:

— Ну что, убогая, пойдем со мной, что ли?..

«Я у цели. Осталось увидеть все собственными глазами, составить подробный отчет и признать, что Совет Звездного Каталога был прав. И еще помятуя наставление деда, постараться сохранить здравый рассудок, потому что то, что я ожидаю увидеть, выше сил разумного, рационального человека. Недаром я все время вспоминаю моего наставника и еще — древнее предостережение Архани, тысячу лет назад предвещавшее беду, исходящую от «темного мира». Хотя диковинное слово «преосуществление», так и не разгаданное, могло ведь означать и что-то другое…

Но я должен снова вернуть себя к последовательности изложения. Итак помещение: совершенно очевидно, что не жилое, а ритуальное. Наличие на Кынуэ множества религий даже в одном регионе не позволило мне однозначно атрибутировать принадлежность здания к какой-либо из них. Это можно сделать позднее по зафиксированным изображениям. Выбор его крыши в качестве стоянки в какой-то степени случаен, хотя и удовлетворяет инструкциям. Могу только сказать, что данный культ содержит поклонение богу, умирающему насильственной смертью. Несмотря на последующую реанимацию и вознесение на небо (мотив космического путешествия?), тело божества становится объектом ритуального каннибализма — в течение двух тысяч местных лет (!) имитируется его поглощение, причем в специально изготовляемых муляжах строго дозированных останков этого бога растительный белок заменяет собой животный. Эти данные предоставлены многочисленными зондами, наблюдавшими церемонию ритуального поедания зерновых производных, объявляемых частицами богочеловеческого тела.

(Снимки делались в тех случаях (редких!), когда кормление происходило вне культовых зданий; проникать внутрь зондам не разрешалось даже в закамуфлированном виде. Я буду первым и, надеюсь, последним кто это сделал. Логично допустить, что, коль скоро здесь проходят акты имитации богопожирания (что типично для планет низшей ступени развития), то здесь же могут происходить и те жуткие плотоядные пиршества, на каковое меня пытались пригласить вчерашние контактеры.

Я должен это видеть собственными глазами. Я должен это зафиксировать. Я должен предоставить Совету неопровержимые документы.

Мой индивидуальный скафандр (второй вариант, поправка на противоположный пол) позволит мне не привлекать внимания аборигенов. Ситуация максимально благоприятная — к культовому зданию, на котором законсервирована моя транспортная капсула, только что доставлен контейнер с телом (живой или мертвой особи — пока не ясно). Контейнер внесен внутрь здания. Наиболее активные индивиды мужского пола остаются снаружи — вероятно, на страже.

Мне никто не препятствует, и я вхожу.

Контейнер открыт и размещен на примитивном сооружении из твердого растительного материала, на котором аборигены обычно принимают пищу (отдаленный аналог наших столов). Все пришедшие располагаются вокруг. Включаю фиксирующую аппаратуру. Сейчас ЭТО начнется. Сейчас. Пока я еще контролирую собственное эмоциональное состояние, нужно снять суммарный пси-спектр. Итак, компоненты по интенсивности скорбь, сострадание, ожидание одиночества, страх перед собственным концом (сплошной атавизм). Но ни малейшего намека на предполагаемое удовлетворение пищевого инстинкта. Один раз мне почудилось что-то похожее, но это был слабый сигнал откуда-то извне. Пока данный пси-спектр с ожидаемой мною ситуацией не согласуется.

Начинается ритуал. Лидирующий индивид — по внешнему виду существо двуполое — в ускоренном темпе произносит монолог. В чем дело? Несмотря на то что все слова воспринимаются мной в однозначном, качественном переводе никогда и никого не подводившего лингвана, смысл речи полностью утрачен. «И изыдут творившие добро в воскресение жизни, а делавшие зло в воскресение осуждения…» Семантический пакет: вечная жизнь + звуковой сигнал из космоса + массовая реанимация мертвых + последующее судебное разбирательство. Общий пси-спектр: полное невосприятие смысла монолога.

Катастрофическое рассогласование аудио- и пси-компонента.

Резкое насыщение атмосферы продуктом сгорания сложного высокомолекулярного соединения. Переход на дыхательное питание? Пси-зондированием не подтверждается. На мой вкус, кормовая взвесь по качеству просто экстраординарна!

Звучит упоминание о верховном божестве. Пытаюсь его идентифицировать. Ни один из присутствующих аборигенов не дает необходимого вектора. Почему никто из них не воспринимает произносимое в его номинальном смысле, включая и самого говорящего? Он мне все более любопытен: одежда, волосяной покров на голове и т. д. указывают на принадлежность как к мужскому, так и к женскому полу. Голос низкий, мужской, манера говорить скороговоркой — чисто женская. С данными о четком разделении полов на Кынуэ это не согласуется.

Я все-таки стараюсь вычленить из произносимого наспех текста смысловую доминанту… Пожалуй, это суд. Предстоящее абсолютно объективное и тем не менее представляющееся чем-то ужасающим для кынуитов последнее судилище. Я с трудом подавляю очередной приступ отчаяния — ну какое отношение имеет это мероприятие к тому акту естественного и, следовательно, ненаказуемого каннибализма, который я ожидал здесь увидеть? Почему, почему я ошибаюсь на каждом шагу?..

Спокойствие. Не исключено, что принесенное тело просто не пригодно к употреблению по каким-либо параметрам. Может быть и другой вариант объяснения: владелец данного культового сооружения (пастор, священнослужитель, шаман, жрец, батюшка, м’ганга, поп, друид, раввин, мулла, брамин, папа римский) по каким-то, не замеченным мною обстоятельствам наложил табу на начавшийся было акт. Не исключено, что препятствием послужило мое присутствие — может быть, потому что я посторонний, а может быть, в силу вступила неизвестная мне магия чисел (похоже, что ритуал каннибализма требует, чтобы число участников было кратно трем, а в помещении вместе со мной оказалось шестнадцать особей). Но если мое появление так повлияло на происходящее, то почему корабельный компьютер выбрал для меня такую внешность, которая все-таки не обеспечила мне полную неприметность? Нонсенс.

Тем не менее за мной ведется самое пристальное, уже не скрываемое наблюдение. На этот раз я не ищу наблюдателя — это двуполый жрец, и он не скрывает своего сверлящего взгляда. Но то, что он произносит вслух, не имеет ни малейшего отношения ко мне: «И дал Ему власть производить суд, потому что Он есть Сын человеческий…» Мой индивидуальный скафандр имитирует особь женского пола. Обо мне он сказал бы: дочь. И тем не менее, бормоча фразы, не поддающиеся логическому осмыслению, этот длинноволосый и бородатый индивид все время пытается понять, кто я такой.

Странно, почему при гарантированной стопроцентной неприметности я все время… есть такой точный термин на кынуитском языке… Почему я ЗАСВЕЧИВАЮСЬ?

Перехожу на ситуационный анализ путем выведения себя на точку стороннего наблюдателя (спасибо деду — натренировал). Представляю себя одним из настенных изображений и наблюдаю пару: жрец — незнакомка. А, вот оно что: разумные особи, стоящие на низшей ступени развития, равно как и высшие животные, не терпят, когда им смотрят прямо в глаза. Это на редкость распространенное правило. Я слишком откровенно наблюдал за жрецом и вызвал ответную реакцию.

Чтобы замаскировать свое внимание, я немедленно переключаюсь на видеоряд, представленный на внутренних стенах помещения значительным числом мужских, женских и детских изображений, а также схематично выполненных жанровых сцен. Кстати, первая же из них достаточно любопытна: женщина неопределенного возраста в серой одежде свободного покроя, на фоне крестообразного деревянного сооружения, функции которого не поддаются логической интерпретации, держит на руках тело обнаженного взрослого мужчины со следами глубоких проникающих ранений, нанесенных колющим оружием.

Несоответствие: лица женского пола имеют менее развитую мускулатуру, нежели мужчины, следовательно, удержать на весу тело, по массе равное собственному, женщина просто не в состоянии Это возможно только в единственном случае: если предварительно тело подвергнуть вакуумной дегидратации — простейший способ получения таксидермических экспонатов, при котором они теряют до семидесяти процентов живого веса. Мне, кстати, еще придется прибегнуть к нему, когда я начну отбирать образцы кынуитской фауны. Если только я в очередной раз не…

И тут я вдруг понял с какой-то беспощадной ясностью: да, я и на этот раз ошибаюсь. И ошибусь в следующий. И еще. И еще. И так до конца моего пребывания на Кынуэ. Потому что меня и послали сюда только для того, ЧТОБЫ ОШИБАТЬСЯ! И, что немаловажно, послали в одиночку, чтобы никто меня не поправлял, а мне самому не было бы стыдно на каждом шагу за собственные промахи. И, вероятно, не существует лучшей школы для новичков Совета, чем неизвестная, но абсолютно ненужная Содружеству неизвестная планета, где самодовольный неофит будет спотыкаться без конца, пока не нахлебается первобытной грязи, которая и вытеснит из него весь щенячий апломб. Вот меня и отправили сюда, в этот страшноватый, почти первобытный мирок, не грозящий мне ничем, кроме крайней степени омерзения. Они все уже поставили крест на Кынуэ, и у меня не возникает никакого другого желания, как присоединиться к ним.

Ну что ж, остается зафиксировать настенные изображения, затем собрать образцы флоры и фауны — обязательный экспедиционный минимум — и домой…

Я настраиваю видеофиксатор на изображение женщины, удерживающей на руках мужское тело. Почему меня так привлекает именно этот образ? Какие воспоминания — детские, глубоко запрятанные — будит он во мне? Светло-серое скорбное лицо, вневозрастное, замкнутое на собственных думах. Я никогда не видел его — люди этой планеты удивительно похожи на нас (правда, значительно крупнее), но в реальной жизни я просто не мог встретить никого подобного — мы давным-давно утратили рудиментарную растительность на теле; и все-таки…

И тут меня осенило: Архань! Ну, конечно же, Архань. Я думаю, каждым, кто впервые узнавал о ней, вольно или невольно создавал в своем изображении образ этой легендарной личности. Только в одном источнике сохранилось единственное слово, относящееся к ее внешности: непримечательная. О ее жизни известно немногим более. Отшельница в эпоху интенсивного становления современного общества, она появилась неизвестно откуда на маленьком островке, где жило всего несколько семей. Государственных субсидий она не получала, так как заниматься рациональным трудом не желала — она выращивала неперспективные растения, которые называла архаичным словом «прекрасные». Возможно, Архань — не настоящее имя, а прозвище. Умерла она рано и скорее всего — от истощения. В последний год жизни вырезала на деревянной доске четыре строчки зловещего предсказания, которую и водрузили на ее могиле (позднее дерево покрыли консервирующим составом, так что любой теперь еще может ознакомиться с текстом, который, впрочем, и так известен любому из нас). В скудных воспоминаниях, которые удалось собрать через десять лет после ее смерти, отмечалось, что она употребляла странные, уже забытые за ненадобностью слова; некоторые, похоже, были придуманы ею самой. Самым странным было предсказанное «преосуществление». его просто сочли бы ошибкой, если бы в ее лексикон не входили еще и такие курьезы, как то: соядение, етапный, некосновение, желтый, приочара, сокроумно, розовый, прекрасномертвие, пурпурный… Вероятно, эти слова очень раздражали ее соседей, если их припомнили спустя столько лет.

Возможно, сровненная с землей могила была бы просто забыта, но по странному совпадению точно через год после смерти этой женщины произошла катастрофа, едва ли не крупнейшая в истории нашей цивилизации: за несколько минут ужасающего землетрясения столица планеты превратилась в руины.

«Столица рухнет…»

Островитяне сообщили в органы всепланетной информации о том, что катастрофа была предсказана заранее, и нужно ожидать следующую. Oт них отмахнулись. Разумные Миры, так недавно объединившиеся под девизом: «Существует то, что рационально, а то, что не рационально, существовать не должно», принялись возводить новый мегаполис на сейсмоустойчивом плато.

Прошло десять лет. «… и погибнет скот». Планета лишилась всего поголовья в считанные месяцы — ураганная пандемия грозила голодом, и спасли положение только опять же соседи по Содружеству.

Но теперь о предсказании Архани заговорили все. С недоумением и ужасом. Ждали вселенского пожара. Десятилетие, другое… Понемногу страхи утихли, об Архани снова позабыли.

Это произошло через сто лет — громадный раскаленный метеорит врезался в засушливые леса экваториальной зоны, оставив гигантский кратер, опоясанный пламенем, из которого не успевали вырваться ни люди, ни животные. «Огонь, тяжелый, как секира» убедил последних скептиков — все лихорадочно стали готовиться к четвертой беде, самой таинственной, приход которой следовало ожидать из глубин космоса. Впрочем, а почему обязательно — беда? Ведь загадочное «преосуществление» могло оказаться и благом… Но тех, кто посмел высказывать такие мысли, объявили еретиками со всеми вытекающими из этого последствиями. Из «темного, неведомого мира» могло обрушиться только зло. Так Содружество Разумных Миров оказалось в добровольной изоляции от множества планет, где уже существовала жизнь, но уровень ее значительно отставал от нашего — как на Кынуэ-4. И потянулись десятилетия, столетия… Прошло около тысячи лет. Страх перед инопланетной опасностью уступил место презрительному высокомерию — Разумные Миры, подпитывающие друг друга, сделали такой рывок в своем развитии, что могли уже ничего не опасаться во всей Вселенной. Страх прошел. Отчуждение осталось. И я понял, что оно оправдано, побывав на Кынуэ…

Между тем я и не заметил, как контейнер с телом вынесли из помещения; стража у входа была уже снята. Так. Круговой видеообзор, пробы воздуха, микрочастицы пыли с подстилающих плит. Все. Выхожу.

Снова ошибка: стража снята не полностью, один оставлен для наблюдения за мной. Подходит. Внешний вид: из всех наблюдаемых мною особей этот стоит на низшей ступени. Пси-спектр: сильнейший пик в области удовлетворения потребностей… каких? Трудно вычленить доминанту — размывающие наслоения. Максимальные: жажда, голод, влечение к совокуплению, тоска по общению. Что-то еще, абсолютно не поддающееся определению — вероятно, у нас таких потребностей просто не существует. Эмоциональный вектор решительно направлен на меня. Что ему надо? Неужели?..

До чего же я неопытен! Догадаться о его намерениях я мог бы по одному обращению — «убогая». Мой лингвам ведь уже строил этот ряд: убогий, рваный, бывший в употреблении. Значит, если в прошлый раз меня приглашали в качестве соучастника охоты, то теперь мне однозначно и неприкрыто отводится роль жертвы — «убогой». Теперь понятно: тело, находящееся в контейнере, оказалось непригодным к употреблению, и все присутствовавшие при начале ритуала отбыли туда, где будет проводиться новый обряд — уже со мной в качестве пассивного участника. Что ж, это будет моим последним наблюдением на Кынуэ. Эти дикари не могут подозревать, что я защищен неуязвимым скафандром. Так что я смогу зафиксировать всю процедуру поэтапно, вплоть до того момента, когда моих контактеров постигнет глубокое разочарование.

Стоп. Я теряю беспристрастность — кажется, я опустился до эмоции, напоминающей ненависть. К дикарям-то! Это недопустимо. Вернуться к состоянию внимательной беспристрастности. Вот так. Тем более что мы продолжаем двигаться по открытому пространству, направляясь к хаотичному скоплению кынуитских жилищ.

Эмоциональная гамма моего проводника между тем только усиливается. Почему я не могу до конца идентифицировать ее компоненты? Предвкушение сытости, полового удовлетворения, какого-то наркотического состояния — все это естественно и предсказуемо для существа такого уровня. Но вот вектор, обращенный на меня…

М-да. Всего мог ожидать. Любой патологии.

Но этот недоразвитый абориген совершенно искренне собирался МЕНЯ ОСЧАСТЛИВИТЬ!»

Котька так никогда и не смог понять, почему не зарядилась его городская жизнь. Задумывалось все складно, да и в армии вроде все было путем. Играл на своей трехрядке, приплясывал, частушки, необидные для начальства, складывал — не слишком похабные. В ансамбле, правда, старлей, послушав его козлетон, велел на сцене варежку отвешивать, а сигнала не подавать. Котька не обиделся, знал, что голосок у него подстать фигуре. Дальше округа, пробиться не удалось, смотр в столице тоже улыбнулся, но Котьку вовремя заметил сам генерал за рыжий чуб и носик конопатый; обозвал Васей Теркиным — говорят, потом на генеральском своем закусоне добавил: «недоделанный». Но после генеральского кивка Котька был надежно застрахован от губы, хотя петь вслух ему старлей так и не разрешил. Так и промчались три благополучных солдатских года; все дембелюшники подались в город с шоферскими правами, а Котька — с трехрядкой своей безотказной. На том Котькино везение и кончилось. Устроился вроде. И в получку приносил вроде прилично, только утекало все невесть куда. Армейские его братки, а ныне — кореша общежитские, что ни день приходили с бутыльком; Котька, по старинной деревенской привычке, что-де гармонисту ставится, а не то что с него берется — как-то раз решил возместить нехватку финансов тальяношным перебором. Кореша минут десять внимали в ледяном молчании и даже некотором изумлении, как ежели предстал бы перед ними Константин в стрелецком кафтане и с бородою до причинного места. Затем, дождавшись паузы, один из слушателей задумчиво осведомился, а не прихватил ли Котька из родимой деревни и дедовскую берданку?

Котька простодушно ответил, что берданкой не обзавелся, и естественно поинтересовался, а на кой она сдалась? «А вот мы б твою гармошку да из твоей же поганой берданки», — ласково пообещали ему, и с тех пор Котька, когда наличность не позволяла соответствовать, стал исчезать из помещения. Идея была в корне неверна, потому что кореша начали заявляться не токмо с бутылками, но и с девицами без всяких принципов, но в боевой раскраске; к Котьке обращались уже традиционно: «А ты, недоделок, выметывайся!»

Котька практически остался без угла.

Где заночевать он, конечно, находил, мир не без добрых людей, но это были чужие углы. И не приходило Котьке в его рыжую бесталанную голову, что все беды его — от того лучшего, что еще сохранилось кое-где в отдаленных русских деревеньках и было заложено в его детскую душу так же просто и естественно, как складывается в заветный сундучок чистая рубаха и пара исподнего — «на умирало».

Котька органически не мог красть.

Ненадолго хватило беззлобного котькиного характера и оптимизма, сопутствующего деревенскому солнечному чубчику, когда удавалось уговорить себя, что-де образуется, соседи по комнатушке переменятся, из подсобки в цех переведут и все будет трали-вали; по незримая трещина между ним и миром ежевечерних полубанок, ларешных бабонек и их небрежных кошелок, из которых ласточками порхали на стол бельгийские колбаски, чилийская консервь и прочая неупотребимая на собственной родине снедь, да уже ке трещина, а самая что ни есть глубокая теснина Дарьяла вое ширилась, оставляя Котьку на скудном берегу праведных заработков, скорбного недоумения и невыносимого для простой души одиночества.

Награда за праведность, как и водится, свалилась нежданно. Снизошла она на Катьку в виде комендантши общежития, лютой лимитчицы неопределенного возраста, внезапно возымевшей страсть переквалифироватъея в челночницы. Для будущего товара требовался сторож, а наметанный глаз комендантши давно отметил несовременную, чуть ли не патологическую честность парня. Неистребимая комендантская привычка к «оформлению» обошлась Котьке в лиловый штамп на соответствующей странице паспорта, и он обрел законные права на шестиметровый забуток в приобщежитской квартирке; супружеские же права были раз и навсегда определены хриплым «ни-ни!».

Полновластная хозяйка оказалась покладистой, чем можно было опасаться, тем более что едва ли не ежемесячно она отбывала в юго-восточном направлении и возвращалась не раньше, чем через двенадцать дней, наполняя квартиру клейкими клетчатыми сумками, неженским матом в адрес таможенников и трупным душком самогона.

И эти дни всецело принадлежали Котьке.

Казалось бы, вот тут-то и побахвалиться ему перед старыми корешами, тут-то и распустить перед ними хвост — и жилплощадь с оборудованной кухонькой, и запасы зелья, которое с хозяйкой гнали посменно и потому не считались… Так нет же. Его давнишняя мечта — чтобы перестали величать его «Котькой-обсоском», вдруг утратила свою первостепенность. И секретом самоутверждения этого незадачливого бедолаги, его сокровенной тайной было открытие, сделанное им одновременно и случайно, и закономерно, ибо только истинно простой и чистой душе, которой, как известно, уготовано местечко в царствии небесном, мог открыться такой неиссякаемый источник бескорыстной и светлой радости. Никто из давнишних котькиных собутыльников этого света просто-напросто не разглядел бы; Котька же изумился — и жизнь его приобрела новый смысл.

С той поры каждый раз, когда его квартировладелица отпиавлялась на подножные турецко-эмиратские корма, Котька заходился от сладкого предчувствия. Едва дождавшись субботы, он прибирался, то есть выгребал двухнедельный мусор, надевал чистое исподнее, закупал в кулинарии, где подешевле, пяток пирожных и чистил селедку; совершив эти великие приготовления, он отправлялся в свободный поиск.

Он не шел к шикарным магазинам, театрам и тем паче казино — там водились исключительно крашеные и наглые, сами ищущие мужика и полагающие обязательной хрусткую блекло-зеленую мзду. Нет, Котька-обсосок искал совсем, совсем иного. На стылых папертях, на горьких поминках, куда ему порой удавалось затеяться под осуждающим взглядом отца Прокопия— в безрадостной, бессчастной тени он точным и цепким взглядом отыскивал самую безнадежную вековуху, бледную немочь, раз и навсегда отлученную судьбой от надежды на мужскую ласку. Инстинктивно выбрав нужный тон, он бывал то деликатно сдержан, то витиевато многословен, но обязательно — искренен, и пока он вел свою избранницу в невзрачную конурку, вспоминал обычно родное село с речными кисельными туманами, подкаменными бычками-агахами и весенней черемуховой ворожбой. Тут осечки не бывало. Котькину воркотню можно было бы определить как «народная песня в прозе», и пленницы его красноречия, давно отвыкшие от разговоров, выходящих за черту современного нулевого уровня адских кругов «съездил-купил-продал-погорел», неощутимо для себя оставляли у подножия щербатой, сейсмонеустойчивой котькиной лестницы все картонные доспехи российских предрассудков, слагающих броню их девичьей неприкасаемости.

Но не то, не то и не так было нужно Константину. Он усаживал онемевшую гостью ка плешивый диванчик, наливал крепчайшего, заваренного прямо в чашке грузинского чаю и, потчуя ее сластями и сельдем попеременно (а когда обстоятельства требовали, то и собственным зельем, подслащенным импортным сиропчиком), незаметно переводил разговор на главную тему, как бы случайно открывая в своей собеседнице неброскую, скрытую от равнодушного взгляда пригожесть. Он безошибочно находил те немногие черты, которые можно было похвалить, и от немудреных слов восхищения — и ручки-то махонькие, как воробушки, и глазки-то ясненькие, как барвиночки, — переходил к суровому заклеймению всего рода мужского: ну, мужики, ну, козлы бельмястые, такую девку не приметили!

Но и это было не главным. Ибо квинтэссенцией котькиных речей была надежда — все сбудется, и разомкнет судьба свои ладошки скаредные, и бросит полными горстями и желанность, и нежданность, и сердца успокоение. И в благодарность за праведную ложь этих слов лился на Котьку-обсоска невиданный свет такого похорошевшего, ожившего лица, и на глазах выгибались горделивые брови, и покрывались жаркими трещинками холодные, нецелованные губы… И тогда, не допуская, чтобы по этому просветленному лику пробежала гаденькая трусоватая рябь — ой, Господи, а что потом-то? — Котька отечески усмехался и переворачивал свою чашку донышком кверху:

— Ну что, птаха весенняя (осенняя, летняя — смотря по сезону), отогрел я тебя? А теперича давай, провожу — скоро ночь на дворе.

И если птаха порхала за порог, он отпускал ей беспрекословно и, пожалуй, даже без сожаления.

Но почти все оставались по доброй воле.

А потом наступали будни, и стирались в памяти черты невзрачного личика, но отсвет счастья сохранялся как бы сам по себе, точно улыбка Чеширского Кота, о котором Котька, естественно, слыхом не слыхал; и еще нет-нет, да и возникало великое изумление: неужто это он, недоделок, всеми изгоняемый и презираемый, смог подарить другому человеку такую неохватную радость?

И вот сегодня он впервые усомнился: а ту ли он выбрал? Хотя все сходилось: и годков за третий десяток, и с лица мымра-мымрой, и пошла не кобенясь, вот только слушала как-то странно. Котька веселил ее как мог, сыпал деревенскими да солдатскими прибаутками, а она вдруг на самом неподходящем месте останавливалась как вкопанная и уставлялась на Котьку безразличным рыбьим взглядом. Может, думала пятки намылить? Так он бы, ей-богу, не возражал. Но она снова двигалась вперед каким-то неестественным скользящим шагом — ну прямо как Чингачгук, Большой Змей. Так они в конце концов и добрались.

По тому, как одеревенело застыла гостья на счастливом диванчике, не скинув даже наглухо застегнутого плюшевого пальтеца, Котька понял, что дело совсем швах, и вместо чашей выставил граненые стаканы. Проворно разлив, он с демонстративной лихостью опрокинул «первый — со свиданьицем», лихорадочно соображая, как же уговорить эту куклу деревянную хотя бы пригубить. Но «кукла» без тени смущения повторила котькино действо, на долю секунды разомкнув пепельные губы и тут же снова сжав их в одну полоску. Котька подивился — она вроде бы и не сглотнула, точно и не в себя. Не во рту же держит, первач-то крепенек, двойной очистки…

Он беззастенчиво смотрел ей прямо в лицо (его простодушной деликатности не хватило на то, чтобы понять: на некрасивых женщин так пристально не смотрят), и опять — впервые в своей практике — не мог найти ни одной черты, которую можно было бы назвать недурной. Конечно, Котька не дурак был и соврать, но безошибочная интуиция подсказала, что она выслушает, и не поверит. А весь смысл котькииых стараний и заключался в том, чтобы родить и выпестовать эту веру.

Он опечалился и налил еще по одной. Привычные заклинания «и сбудется, и слюбится» не приносили ни малейшего результата. Котька подливал, втихомолку радуясь, что на кухоньке еще несколько трехлитровых балок, да и аппарат побулькивает — успел, проходя мимо, наладить одной левой. Умелец. Только не в коня корм. Скорее он сам с копыт слетит, чем эта черносливина сушеная. Вот это точно! Сушеная и есть. Только с чего ты так посохлась, девонька? Обидели? Обделили? Нет, была бы злость. А тут только тоска смертная. Знать, сама отпела ты себя на веки вечные, горемыка неневестная, положила крест на своей жизни, и один Господь ведает, чем тебя пронять-одарить…

Одарить! Котька аж расплылся в пьяной, счастливой улыбке. И как это он до сих пор не допер?..

Он поднялся, тяжело опираясь о цветастую замызганную клеенку. Погрозил пальцем:

— А ты — ни-ни! Ни с места. Жди, я ща… Порушу я твою тоску подлую. Расцветешь ты у меня алым цветиком…

Приговаривая так, добрался — по стеночке, по стеночке — до хозяйкиной двери. Нашарил в заветном уголке ключ. Долге возился, отмыкая. Запретная для него комната пахнула помадными бабьими красками, недовыделанной кожей и вонючим жучком. Котика поматывая головой, чтобы хоть немного очухаться, уставился на груду заморского барахла, сваленную на двухспальной кровати Это было чужое, и мысль об этом охолодила его.

— С получки сквитаемся, — пробормотал ок, твердея в своем намерении. — Отдам. Вотрое. Не для себя ж…

Он попытался сосредоточиться, соображая, чем бы горькой гостьюшке своей подфартить. Но перед ним в прозрачных пакетиках поблескивали, как карамельки, разноцветные турецкие футболки, топорщились несгибаемые синие портки, ластились пастельные одноразовые трусишки; глазасто пялились коробочки с кругляшками теней, чопорно хоронились чернолаковые раковинки шанельной пудры; навзничь, шпильками кверху, шлялись парчовые лодочки гвардейского калибра… Не то. Все это было не то. И вообще не то…

Не то? Он попытался сообразить, что же его всполошило, словно толкнув в спину. Что-то произошло. Он безнадежно махнул рукой на весь этот заморский хлам и, подцепив наугад какой-то желто-зелено-лиловый платок, потащился назад, в тесную свою конуру.

Гостьи за столом не было.

«Скверно, очень скверно. Сказывается, я даже не научился полностью владеть собой. Когда я принял суммарную пси-гамму моего кынуита, с его намерением меня осчастливить, мною овладел просто истерический хохот. Пришлось несколько раз останавливаться. Хорошо еще, что лицевая маска скафандра не передает моего истинного эмоционального состояния. Сколько же мне еще придется тренироваться? Скорее бы домой!..

Мы двигаемся дальше. Кынуит беспрестанно говорит, но его пси-спектр свидетельствует, что это — лишь отвлекающий маневр, который должен позволить ему завлечь меня в западню. Следовательно, аудиоинформацией можно временно пренебречь. Да, ни от чего другого я так не заходил в тупик, как от способности аборигенов говорить одно, а думать совсем другое. Кстати, непревзойденным в этой области оказался тот массивный кынуит с признаками как мужского, так и женского пола, которому я присвоил условное обозначение «жрец». Жрецы существовали на многих отсталых планетах, о которых рассказывал мне дед; как правило, они являлись носителями культуры, хранителями эпического пласта дописьменного периода литературы и в значительной степени — прогностиками. Но о какой культуре может идти речь в обществе, где каждый озабочен удовлетворением чисто животных потребностей, на что годится даже кусок плоти ближнего своего?

Тем не менее в словах жреца была даже какая-то завораживающая ритмика. «И дал Ему власть производить суд, потому что Он есть Сын человеческий…» Во время обратного перелета все это нужно будет детальнейшим образом проанализировать. Уже одно выражение «царствие небесное» навело меня на мысль о том, не является ли это зашифровкой предполагаемого союза цивилизаций, каким в действительности стало наше Содружество Разумных Миров? Тогда, в ритуальном помещении, возле тела, подготовленного к изуверскому пиршеству, я не мог интерпретировать с помощью лингвана каждый закладываемый в мою память термин — слишком плотен был поток информации. Но уже сейчас цепкое внимание ко мне со стороны жреца, как и ряд его выражений, настойчиво требует объяснений. «Суд небесный». Это понятно— суд, творимый представителями инопланетных цивилизаций (вопрос: откуда о них известно жрецу?). «И дал Ему власть…» Власть дает только Совет Звездного Каталога. Но кому же это — ЕМУ?

И тут приходит догадка, столь ошеломляющая, что я снова замираю на месте.

Да ведь глядя на меня, намекая на что-то, известное только нам двоим, жрец и не мог говорить ни о ком другом. Следовательно, речь идет обо МНЕ!

Это я, облаченный доверием Совета, прибыл на Кынуэ, чтобы определить судьбу ее человечества. Это мне доверено решать, достойна ли эта планета войти в наше Содружество, или ее уделом станет прозябание за неощутимой, но абсолютно непроницаемой информационной стеной. И только я…

— Ну, чего замешкалась, птаха болезная? Упорхнуть примеривавши Так не неволю!

Мы двигаемся дальше. Птаха… Существо женского рода. Тогда почему же — сын?

А, вот оно что. Жрецы — как правило, особи, в сенситивном отношении превосходящие рядовых обитателей планеты. Раз уж мой противник обладал способностью распознать под оболочкой скафандра существо из другого мира, да еще и определить цель моего появления на Кынуэ, то можно предположить, что он обратил на меня внимание еще тогда, когда я знакомился с окрестностями моего убежища. Считывая мою пси-конфигурацию, он запомнил, что ей первоначально соответствовала маска мужского рода. Следовательно, обращение «сын» должно означать, что он опознал меня сегодня, но не хочет делать свое открытие достоянием окружающих. И его прямой, неотрывный взгляд — «я знаю, кто ты и зачем пришел, но не выдам твою тайну».

Но почему «сын человеческий»? Попробую размотать и этот логический клубочек. Я — существо с другой планеты, но мой облик неотличим от облика людей, а мой разум открыт для того, кто способен считывать пси-информацию другого мыслящего существа. Следовательно, и телом, и духом я адекватен кынуиту. Эту конструкцию нужно дополнить императивной тональностью. Что же в итоге?

«Я знаю, кто ты и зачем пришел, и не выдам тебя; но и ты должен судить о нас так, как если бы ты был сыном человека».

Я снова замираю. Никогда еще я с такой полнотой не чувствовал себя абсолютно не пригодным к той роли, в которой здесь очутился! Я собрал достаточно информации. Я проанализировал ее с максимальной логичностью и получил удовлетворительные выводы, подтверждающие априорное мнение Совета. Сейчас я завершу свой последний контакт и доставлю собранные материалы на свою планету с предельной скоростью и бережливостью.

Но судить я не способен!..

— Темненько-то на лесенке? Это ничего, я счас спичечку, да… Брысь вы, линявые! Пришли.

Помещение минимальной кубатуры. И здесь живут! Освещение неудовлетворительное. На полу предметы, затрудняющие передвижение. Сооружение на четырех (шатких) опорах для принятия пищи в твердом и жидком виде. Газообразная компонента также присутствует, причем и значительной концентрации. Если мои предположения верны и я являюсь гипотетической жертвой, то сейчас следует ожидать нападения. Или с моей стороны нужна добровольность?

Кстати, где еще двое, требуемые для ритуала?

Какая-то пауза. Меня усаживают. Пока никакой агрессивной составляющей пси-спектра. И похоже, мы одни. Посторонних пси-излучений не наблюдается. Мне предлагается жидкость. Ей сопутствует газообразная компонента. Гидроксильные группы, с которыми я уже знаком. Продукт высококалорийный. Помещаю в подшейный резервуар для последующего молекулярного анализа. Мне сразу же доливают еще. Ожидание становится утомительным. Скорее бы мой кынуит (кажется, я должен называть его «хозяином») приступил к той фазе действий, которая четко определит цель моего нахождения в данном месте. Мне снова наливают. Если так будет продолжаться без последующего развития событий, я не смогу аргументированно подтвердить или опровергнуть мнение Совета о том, что на Кынуа распространен каннибализм. Одного поедания частиц «тела бога», не являющихся таковыми в действительности, еще недостаточно.

Это — неудовлетворительная работа. Даже для новичка. Но какую инициативу логичнее применить в данном случае?

Я разглядываю моего «хозяина». Одного из тех, кого я должен судить так, как если бы сам был человеком. Предположим, что гипотеза Совета ошибочна. Что же из этого следует? А из этого следует, что тогда я должен буду заключить, что это недоразвитое примитивное существо, не способное выйти за рамки убогих эгоистических потребностей, начисто лишение аналитических способностей и сложных поведенческих комплексов, не говоря ужо о богатстве эмоций — вот это ничтожество, это полуживотное, в таком случае, равно мне?

И я должен отстаивать его право быть новоявленным членом Содружества Разумных Миров? Нет, надо кончать этот затянувшийся эксперимент. А мне снова наливают…

Я в последний раз настраиваюсь на пси-волну моего «хозяина». Он почему-то преисполнен ко мне глубочайшего сострадания. Хочет… Хочет сделать мне подарок. Хм. Мне — подарок. С трудом поднимается, выходит в соседнее помещение. Что-то случилось с его вестибулярным аппаратом — передвижение затруднено.

Я использую одиночество, чтобы приоткрыть максимум заборных отверстий и взять пробы воздуха, пыли и микрососкобов со всех предметов, находящихся в зоне досягаемости. Я уже давно отмечаю присутствие едва уловимого, но опьяняюще прекрасного запаха. Не могу представить себе его источник; похоже, он расположен в соседнем помещении. «Хозяин» все не идет. Вероятно, не будет слишком значительным нарушением здешних правил, если я обследую еще одну комнату. Выхожу.

Запах идет отсюда. Полумрак. Четырехугольный иллюминатор задраен наглухо. Углеродно-пылевое покрытие снаружи почти не пропускает света.

Перехожу на инфракрасное виденье. Множество металлических емкостей. Вспомогательное лабораторное приспособление — четыре вентиля, четыре распылителя, тонкие трубопроводы. Бездействующий фонтанчик для увлажнения воздуха? На нем еще более непонятный агрегат, источник гидроксильных соединений — емкость и спиралевидная трубка. Технические конструкции — нс мой профиль. Делаю снимки, беру пробы воздуха. Специалисты Совета разберутся. Но где же источник запаха, приведшего меня сюда?

Наугад приоткрываю один из вентилей. Специфический звук. Концентрация запаха стремительно растет. Из маленьких сопел, на которые я в темноте не обратил внимания, тугими струйками бьет восхитительная газовая смесь. Не удержавшись, открываю остальные три вентиля. Судя по диаметру подводящей трубы, запасы газообразной пищи не ограничены! Какое богатство… Кынуиты в нем просто купаются. У меня тоже возникает естественное желание включить левитр и поплавать, понежиться в этом густом, сладковатом аромате…

Эйфория чрезмерной сытости. Но это не опасно.

Странно только, что мой «хозяин» не предложил мне этого угощения с самого начала. Да, кстати, где же он? Шаркающие звуки — бредет сюда, придерживаясь за стенку. Останавливается на пороге, вероятно, пытаясь разглядеть, что я делаю. Не успеваю проанализировать обстановку и решить, следует ли мне скрыть тот факт, что я нашел дополнительный источник питания.

— Ты чего? — кричит он, вглядываясь в полумрак. — Ты чего это?

Похоже, он сумел разглядеть, что я, наклонившись над форсункой, ловлю губами невидимые струйки газа.

— Дура! — орет он, делая рывок ко мне. — Жить надоело?

Отсутствие логики, характерное для кынуитов. Я питаюсь, следовательно, демонстрирую жажду жизни.

— Идиотка! — Вцепившись в скафандр, он пытается сдвинуть меня места. Он не способен представить, насколько технически невыполнима эта задача. — Колода каменная!

Имитация одежды, за которую он тянет, тоже не поддается на разрыв. Экспедиционное снаряжение высшего качества. «Хозяин» пытается в темноте нашарить вентили, что-то мелкое с дробным стуком валится на пол. Тон меняется:

— Да ты что, горемычная? Окстись, бабонька! У тебя еще полжизни впереди, да сдвинься хоть с места, во беда-то!..

Он внезапно отпускает меня и начинает судорожно бить ладонью по стене, где на скрученном шнуре подвешена коробочка с клавишей. С шестого удара попадает по клавише, вспыхивает свет…

Взрыв. Помещение наполняется огненной плазмой. Что с температурой? Не сразу вспоминаю, что внутри скафандра — датчики. Ничего страшного. Мне грозит только плавление внешнего, камуфлирующего покрытия. Но «хозяин»…

— А-а-а!. беги отседова! Беги, ты, окаянная! — Он снова хватает меня за руки, делая отчаянные рывки. — Сгорим ведь, как пить дать!

Что-то валится сверху, разбивается, нас окатывает какой-то кислой тягучей смесью, состав которой я уже определить не успеваю, — к снова два взрыва.

— У-У-У— мамммм… ред…нень… — Он падает на пол и начинает кататься, пытаясь погасить вспыхнувшую одежду. Почему он не покидает горящего помещения? На мне начинает плавиться поверхностный слой. Сейчас обнажится каркас скафандра, а этого кынуиту видеть не следует. Я тщательно перепроверяю точность словосочетания к насколько возможно громко подаю ему команду:

— Иди ты! Иди ты! Иди ты!!!

Несмотря на экстраординарность обстановки, не теряю настройки на его пси-волну. Доминанта — болевой шок, сквозь который явственно пробивается вектор, направленный на меня. Он пытается меня спасти! Почему?

— Иди!!! — Но я чувствую, что мои слова уже не воспринимаются. Где же инстинкт самосохранения, соответствующий уровню развития?

— Уy-yy!.. — несется прерывистый вой. Нарушение речи.

Почему он не бросает меня и не спасается?

Придется мне помочь ему покинуть высокотемпературную зону, а это — опасность быть опознанным. Кынуиты, чьи голоса уже доносятся снаружи, заметят дефекты скафандра. Но другого выхода нет. Я пытаюсь сделать шаг по направлению к выходу… и обнаруживаю, что расплавившийся верхний покров залил шарнирные полости. В таком состоянии я уже не смогу передвигаться, имитируя походку аборигенов. Делаю несколько шагов — и с грохотом валюсь на пол. Подо мной что-то бесформенное, температура выше… А, да ведь это «хозяин». Звуки прекратились. Пси-волну зафиксировать не могу. Надо исчезать. Но что-то словно подталкивает меня, и я обхватываю неподвижное тело. Он по меньшей мере в бессознательном состоянии, так что я могу включить левитр.

Впереди грохот. Разбивают дверь. Срочно включить аварийную систему невидимости — только подействует ли она на расплавившийся слой? Подействовала. Отпускаю тело в тлеющей одежде — ему я уже ничем помочь не могу, — взмываю вверх и прижимаюсь к потолку. Дверь падает. Врываются кынуиты в коробчатых (вероятно, защитных) одеждах. Буквально вышвыривают «хозяина» на лестничную площадку. Что-то с натужным звуком разбивается. Звон. Шум мощной водяной струи. Пора выбираться отсюда. Что бы здесь дальше ни происходило, меня это больше не интересует.

Клубы дыма вперемешку с горячим паром. Даже если бы я и не включил генератор искривления световых лучей, обеспечивающий мою невидимость, я смог бы сейчас беспрепятственно выбраться отсюда под прикрытием этой дымовой завесы. Перевожу левитр на горизонтальное движение и осторожно, едва касаясь потолка, выплываю на лестницу. Здесь светлее — дым вытягивает через распахнутый четырехугольный проем. Превосходно, отсюда прямой путь — на мой кораблик, и домой! Домой…

Вместо этого я поднимаюсь на несколько ступенек и застываю, прижавшись к заколоченной досками дверце. Я улечу домой, представлю Совету все свои наблюдения, предположения, заключения. А за моей спиной останется другой дом — горящий дом маленького кынуита, который мог бросить меня и бежать, а вместо этого остался, чтобы с редкостным и бесполезным упорством спасать совершенно незнакомое, случайно встреченное существо, об истинной природе которого ему не дано было знать. Ты должен судить нас так, как если бы ты сам был человеком».

Но ведь и с точки зрения так называемого человека это поведение просто абсурдно!

И вот теперь он лежит на лестничной площадке, покрытый сплошной черной коркой, и я не могу вспомнить, какое же у него прежде было лицо. Двое в белом, издавая какие-то бессмысленные восклицания, бегут снизу, наклоняются над лежащим и начинают производить непонятные манипуляции, но разом останавливаются.

— Готов алкашонок, — говорит один.

— Оформим в машине. — Машет рукой второй, и оба бросаются вниз, издавая перхающие звуки.

Из горящего помещения выскакивает кто-то, покрытый гаревым налетом.

— Труповозка за вами! — кричит он, перегибаясь через металлическое ограждение лестницы.

— Будь спок! — доносится снизу. — Обеспечим.

Он кивает, исчезает в дыму и через некоторое время появляется снова с каким-то полотнищем в руках. Укрывает им моего кынуита. Некоторое время стоит, рассовывая по карманам мелкие предметы. Дым peдеет.

Я автоматически фиксирую услышанное: «Готов — алкашонок — оформим — в машине — труповозка…» Звукоряд, как всегда, ни в коей мере не коррелировал с цепочкой мысленных образов. Все трое кынуитов думали о конкретных особях женского пола.

Ощущение утонченного наслаждения, воспитанное дедом, которое я получал при анализе психоаудиовизуального контакта с аборигенами, оказывается, необъяснимо и безвозвратно улетучилось. Пропало желание строить изящные логические цепочки альтернативных конструкций, докапываясь до истинного смысла всех зафиксированных слов. Все это я проделывал здесь десятки раз и, наверное, столько же раз ошибался. Последнее меня смущает менее всего — после того как я понял, что и послан-то был сюда для того, чтобы бессчетное число раз ошибиться.

Но сейчас я стою перед фактом, который ужасающе однозначен и не требует никаких интерпретаций. Факт этот заключается в том, что мертвый кынуит мог спастись, но предпочел сгореть заживо, спасая меня.

И вот теперь мне нужно улетать. Я должен улететь. Я не имею права не улететь.

Но вместо этого я стою над телом маленького кынуита, которого по очередной своей ошибке назвал «хозяином», что, по уточненным данным, значит владелец, господин, повелитель, обладатель, собственник — а ведь это существо было едва ли не последним в ряду себе подобных; он был нищ и достатком, и умом — и все-таки, и все-таки… Не колеблясь ни секунды, он поделился со мной единственным, чем владел в полной мере — собственной жизнью.

И я не знал, какие слова найти для того, чтобы убедить мой высоким Совет в истине, которая вошла в меня, как огонь в этот убогий дом: да, кынуиты невежественны, агрессивны, нелогичны, они размножаются бездумно, подобно низшим животным, они поклоняются своим жрецам, но не верят в пришельцев из других звездных систем… И все-таки они равны нам.

Выходит, я был прав, когда оказался один против всех; но что же мне теперь делать, чтобы убедить их?..»

Из рапорта сержанта Худякова Ф.Я.: «Неотлучно находясь в парадной номер при дома шестнадцать по Сорокалетия Комсомола до прибытия спецтранспорта путем проверки было установлено что двери квартир номер три и пять кроме потерпевшей на пожаре наглухо заколочены, а также окна первого и второго этажа включая чердак. Окно третьего этажа открыто путем вентиляции, но проникновение туда и обратно в окно исключается вследствие присутствия меня и отсутствия следов.

Прибывший в 23 часа 11 минут спецтранспорт наличия трупа пострадавшего не обнаружил.

Собака работать отказалась»

Совет Звездного Каталога, собравшийся в полном составе, ждал терпеливо и снисходительно: как-никак новички (явление, уже само по себе редкостное) не так уж часто возвращались из своей первой экспедиции. А этот, к тому же, был еще и строптивцем. Это ему простили, предоставив все мыслимые возможности убедиться в собственной неправоте. Конечно, в этом полете он должен был наделать уйму ошибок, но и они были благосклонно прощены авансом. Здесь ценились не ум и инициатива, а принадлежность к династии членов Совета.

И вот створки дверей раздвинулись, и непокорный неофит вступил в зал.

На помосте, где возлежала элита Разумных Миров, разом воцарилась стылая, неприязненная тишина. Мало того что в нарушение всех традиции новичок был без мантии, он даже не потрудился снять грязный скафандр. Тишина сменилась ропотом, ропот перешел в возмущенный гул. Потому что нарушитель этикета двинулся к помосту, держа на вытянутых руках что-то омерзительное, обугленное.

Члены Совета, которым все-таки не чужд был профессиональный интерес, невольно подались вперед. За это время большинство присутствующих просмотрели атлас живых форм Кынуэ, и сейчас им не трудно было понять, что обезображенная огнем маска скафандра копировала какую-то кынуитскую женщину, сочетающую в себе смиренное достоинство и безутешную скорбь. Тело, которое она несла, на первый взгляд было непомерно тяжелым для слабых пергаментных рук, но члены Совета знали, что немощность эта иллюзорна, а несомое тело, как и все экспедиционные экспонаты, дегидротировано в глубоком вакууме и, следовательно, вшестеро уменьшило свой вес. Это было очевидно; приводило в недоумение другое: зачем это все?

— Зачем это? — невольно произнес вслух председатель Совета.

Новичок вдруг запнулся на полушаге — из глубин его памяти всплыла странная фраза на языке кынуитов, хотя он и не мог припомнить, чья же это была речь — или мысль. Впрочем, то и другое были для него совершенно равнозначны. Он медлил, и воспоминание мягко, но властно опутывало его липшими, паутинными тенетами: «Не судите, да не судимы будете…»

Но если не он, то кто? Вот эти самые?..

Он тряхнул с себя оцепенение древней мудрости и сделал еще несколько шагов по направлению к серому с серебром помосту, на котором насторожено застыли члены Совета — все в черно-белых клетчатых мантиях. Манипуляторы скафандра — продолжение его рук — разогнулись и опустили на пол обугленное тело. Как ни странно, ему и в голову не пришло, что он со стороны должен быть до странности похож на изображение скорбной женщины там, в маленьком храме на Кынуэ. Не вспомнил он и об Архани. И о ее странном предостережении — тоже. Он даже совершенно забыл ту несколько высокопарную, торжественную речь, с которой собирался выступить здесь в защиту маленькой несчастной планеты…

Его охватило непомерное удивление — он не мог понять, что же творится с ним самим. Откуда взялось это спокойствие, и главное — это абсолютнoe бесстрашие? Казалось, незримое крыло вековечной тайны коснулось его и, пока еще не открывшись, просто вернуло ему частицу какой-то утраченной силы… И еще — заболели глаза.

— Я остаюсь при своем мнении, — лаконично доложил он — Прошу проверить мой отчет и принять как доказательство вот это. На своей родине он был последним, едва ли не изгоем; и тем не менее он, не колеблясь отдал жизнь за то, чтобы спасти меня, незнакомого ему первого встречного. Кынуиты равны нам…

Он внезапно запнулся. Нет. Они не были равны его соплеменникам. Никто из них не сделал бы то, что сделал он.

И еще одно слово всплыло в его памяти, слово, не имевшее аналогов в его родном языке, о смысле которого он только смутно догадывался: «причащечие». Выходит, он причастился древней силе кынуитов. И эта сила всегда будет с ним. И с его потомками. Потому что каждому человечеству, как бы разумно и рационально оно ни было, иногда необходимо сделать маленький шаг назад.

Обретенная мудрость подсказала ему, что это открытие ему следует держать при себе.

— У меня единственная просьба, — так же сдержанно проговорил он Я прошу похоронить этого кынуита, как одного из нас.

Он повернулся и пошел прочь, ощущая за своей спиной ледяную стену нарастающего отчуждения. Члены Совета за долгие годы научились экранировать собственные пси-волны, и тем не менее он подумал, что скафандр, делавший его неуязвимым, пожалуй, сейчас не лишний. Двери, как непроницаемые створки сейфа, с лязгом затворялись за ним — одна, другая, последняя. Ступени, бегущие прямо к гигантскому водохранилищу, и первые осенние листья, с едва уловимым шелестом скользящие по полированному камню. Светло-серые листья на темно-сером граните. Нет…

Глаза снова защипало, так что навернулись слезы, и он невольно нащупал крошечный пультик, спрятанный под поясом. Нажал клавишу, и ненужный более шлем скафандра, тупо тукая, покатился вниз по ступеням. Все поплыло у него перед глазами, подергиваясь стремительно скользящими размывами, и сквозь эту пульсирующую, вихрящуюся пелену начало пробиваться нечто, ни разу в жизни им не виданное… То, что ранее было белым, черным и серым, распадалось, расслаивалось, приобретая непостижимое качество, которое было сродни разве что звучанию — пронзительному, глуховатому, ласкающему… Предвечернее небо вдруг слилось с умиротворенной поверхностью теплой воды в каком-то необъяснимом тождестве, равно как и осенние листья оказались созвучными кромке закатного облака, подсвеченного низким солнцем. Он, нащупывая каждую ступеньку, осторожно спустился вниз и окунул ладонь в воду — нет, растекшиеся капли были совершенно прозрачны, как и раньше, но почему-то напомнили глаза маленького кынуита — теплой доверчивостью, что ли? Или незамутненной ясностью? И уже зарываясь еще глубже, память вывела его к странным словам Арханн: «пурпурный… васильковый цвет… красота…» Все это означало что-то, утраченное за ненадобностью в новом рациональном мире подобно атавистическим традициям или рудиментарным органам. Он шевельнул губами, невольно повторяя эти слова вслух и дивясь их непривычному звучанию, а они все вспоминались, рождаясь заново, и только одно слово — «преосуществление» — он произносить не стал, ибо инстинктивно пришел к древней мудрости: если судьба подарила тебе чудо, береги его так, как если бы оно было тайной даже для тебя самого…

МОЛОДЫЕ ДАРОВАНИЯ

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

Журнал открывает новую рубрику «Молодые дарования». И первых авторов представляет Кир Булычев

Во-первых, хорошо, что «Искатель», первый журнал, который много лет назад рискнул напечатать мой первый рассказ, не только жив, но и стал с этого года выходить вдвое чаще, чем делал это тридцать пять лет подряд.

Во-вторых, хорошо, что «Искатель» желает и может при том изменяться и искать новые формы и свежие пути к читательским сердцам.

Доказательством тому несколько рассказов, отобранных редакцией из «самотека», написанных людьми пока в фантастике неизвестными.

Я знаю по себе, как мне важно было увидеть свой рассказ напечатанным в настоящем, авторитетном журнале. Пускай сегодня этот рассказ кажется слабым и, пожалуй, лишь доброта редактора и его стремление открыть дорогу новым именам, помогли ему увидеть свет.

Не могу сказать, что среди авторов я увидел уже сложившихся Стругацких или Азимова. Это все в будущем.

Мне кажется, рассказ Алексея Лапина «Жди гостей» выиграл бы, будь он короче и не потрать автор так много места и времени, пугая подземными страшилками читателя, которому не очень страшно. Но в рассказе есть парадоксальная мысль, ради которой его стоило писать.

Рассказы Андрея Кругова лаконичны (реальное достоинство), но мне бы хотелось, чтобы они не носили анекдотичный характер и приблизились к литературе.

Более других мне был мил рассказ «Дары богов» Андрея Бердзенишвили — в нем помимо умного решения сюжета есть настоящее, сдержанное чувство юмора.

И дай Бог, через сколько-то лет один из новых авторов «Искателя», представленных здесь сегодня, став немолодым профессионалом, напишет напутственные слова следующему поколению своих коллег…

Кир БУЛЫЧЕВ

Андрей Кругов

Андрей Кругов родился в 1968 году. По гороскопу обезьяна, рак. Окончил курс Московского экономико-статистического института. После службы в армии открыл маленькую фирму. Женат, детей пока не имеет, любит природу, музыку, животных.

Любимый писатель — Шекли, любимая книга — «Сирены титана».

ПРИШЕСТВИЕ

Я сидел на даче за столом и приводил в порядок счета за воду и свет.

— Послушай, все эта ваши рассказы о роботах, это такая чушь! — раздался неожиданно голос откуда-то сзади и чуть слева.

Я медленно повернул голову и увидел здоровенного кролика, нагло развалившегося прямо на диване. Одно ухо его торчало почти прямо, другое как бы сложилось пополам. Большой живот свисал на задние лапы, полностью закрывая их. В довершение картины под мышкой торчала крупная морковь. Целый ворох вопросов закружился у меня в голове и кружился довольно долго, пока наконец не выстроился в длинную очередь. Вопрос первый: кто это?

— Не видишь, что ли? Кролик. Последний из разумных. Остальных вы съели. Осталось только наше подобие, вроде ваших человекообразных обезьян.

Я обратил внимание, что вслух ничего не спрашивал.

— Не волнуйся, я — телепат

Это все равно, что сказать: не бойся, сейчас тебя будут убивать.

— Вопрос второй, немножко глупый..

— Задавай, не бойся, я от тебя других и не жду.

Эта тварь потихоньку начала меня раздражать, и я обернулся в поисках чего-нибудь тяжелого.

— Но-но, полегче. Я у вас последний, а, стало быть, в Красной книге. И насчет твари ты погорячился. Аз есмь твой создатель, бог, значит. А ты, значит, и есть тварь божья. Одна только ошибочка в Библии вашей: не по образу и подобию своему создал Вас Отец-Кроль, а для удобства в работе. Две руки — чтобы брать, две ноги — чтобы носить, две руки — чтобы сажать, две ноги — чтобы упираться, когда очень большую выдергивае-е-ешь…

Он закрыл глаза и аж задрожал, причмокивая от наслаждения. Потом снова открыл, смахнул набежавшую слезу и откусит большой кусок от корнеплода.

— Все прахом пошло! Как летели сюда, как везли вас, людей, посадочный материал, — все помню. Мы ведь, кроли, вечные. Нам ни болезни, ни старость не страшны, а все от моркови. Нас можно только съесть, что вы с успехом и проделали. Земля тогда была удивительной планетой. Теплое Солнце, обилие влаги, плодородная почва. Совершенные биороботы, то есть вы, возделывали морковные плантации, и вдруг — несчастье. Огромный метеорит сталкивается с планетой. Мгновенно изменилось все: погибли города, разрушилась инфраструктура. Роботы остались без управления, а так как усложнившаяся обстановка ставила все новые и новые задачи, то они стали совершенствоваться. В конце концов, утратив связь с создателями своими, вы начали уничтожать и их. Но близко возмездие Божье, тяжка его карающая длань. И верю я, что летят уже корабли с десантными отрядами кролей-штурмовиков. Вот тогда-то вы…

Мне надоело слушать его болтовню. Я подошел, аккуратно взял за уши, отнес его, барахтающегося, на кухню, шлепнул по умной башке молотком, ободрал и начал готовить. Когда рагу уже издавало свой изумительный запах, я выглянул в окно и увидел удивительную картину: все небо было залито светом падающих звезд. Одна из них упала очень близко и сказалась космическим кораблем. Открылся люк, вереницей оттуда вышел отряд вооруженных кроликов и бодро направился в мою сторону.

ПАЦИЕНТКА

— Рассказывайте, — улыбнулся доктор. — Не стесняйтесь, я постараюсь вам помочь.

Пациентка подвинулась поближе.

— Представьте себе, доктор, что в одной соседней галактике есть цивилизация, и люди там очень похожи на нас с одним только маленьким отличием: у них нет женщин. Дети там рождаются в пробирках, а мужикам в смысле развлечения некуда себя девать. И вдруг они натыкаются на нашу планету. Рассказы первых исследователей о наших женщинах создают целую сенсацию. Вся их планета хочет попасть к нам и дорваться до женщин. Но, поскольку они все-таки гуманоиды, то их правительство решает не влиять на судьбу нашей цивилизации и взять это дело под жесткий контроль.

И смотрите, что они придумали: где-нибудь на пляже некий весьма приличный, предположим, Джон подходит к некой Мери, заводите ней знакомство и даже через некоторое время женится. Дальше — дело техники, а она у них на высоком уровне. Встает, предположим, утром Джон, идет умываться, а из ванной выходит уже не Джон, а Макс, но по внешнему виду это совершенно не заметно. Пошел Макс в магазин, из магазина вернулся уже Питер. Поставили они это дето на поток. Приводят своих мужиков в надлежащий вид, записывают им в память необходимые сведения, чтобы по ошибке Мери не назвал Линдой, и подсаживают его на день или на два к ничего не подозревающей Мери.

— Ну а вы-то какое отношение ко всему этому имеете?

- Я и есть такая вот Мери.

- Но, простите, в личной карточке написано, что вас зовут Элен.

— Да бросьте вы, Мери — это обобщение, таких Мери вокруг нас тысячи, и я — одна из них. Я познакомилась со своим Филиппом в ресторане, а уже через две недели он сделал мне предложение, и я согласилась. За три года нашей совместной жизни через меня прошло семьсот этих инопланетян, а я даже ничего не заметила. Они сделали из меня шлюху, доктор, и я им этого не прощу

— Но как же вы узнали обо всем этом?

— Дело в том, доктор, что их фирма ввела новую услугу, и теперь Джон за отдельную огромную плату может сообщить Мери кто он такой и сколько их через нее прошло. Надеюсь, теперь вы понимаете за что я кинула в своего мужа утюгом.

— Послушайте, но ведь их совсем нельзя отличить от обычных людей?

— На самом деле одно отличие есть. Всем им вставляют за правым ухом антенну, и на этом месте остается маленький бугорок.

— Антенны, шлюхи, инопланетяне, вы сильно переутомились миссис Свинг, вам надо отдохнуть.

— Вы что же не верите мне? — ее лицо мгновенно покраснело. — Вы хотите сказать, что я все это придумала? — она выставила вперед пальцы и прыгнула на доктора, намереваясь выцарапать ему глаза.

— Санитары, санитары! — громко завопил доктор, неловко отбиваясь от драчливой пациентки.

Подбежавшие санитары скрутили ее и унесли в палату.

Доктор облегченно вздохнул и сел за стол.

— Надо же, чего только не придумают, — вздохнул он и почесал бугорок ка правым ухом.

Алексей Лапин

ЖДИ ГОСТЕЙ

Алексей Лапин родился в 1974 году Москве. В школе обнаружились склонности к живописи. В 1994 году окончил педагогическое училище и получил специальность преподавателя ИЗО и черчения. Пробовал заниматься различными видами спорта: водный туризм, легкая атлетика, культуризм, стрельба из лука, но окончательный свой выбор остановил на стрельбе из арбалета легкого типа. Выдумки и фантазии всегда сопровождали во всем. И однажды появилось неодолимое желание изложить свои фантазии на бумаге.

Грибы. Откуда они взялись? Никто не знает. Они поражают воображение и разум своим величием. О, как они красивы, огромны и великолепны! Большая тучная шляпка усеяна замысловатыми мелкими бугорками, которые по мере роста гриба сползают вниз, ближе к ножке, опоясанной аккуратной тоненькой каймой. Грибы стремительно растут, достигая невиданных размеров. Белый свет льется отовсюду, со всех сторон. Он настолько ярок, что перекрывает собой мрак подземелья. При этом уже не видно ни стен, ни потолка. Они будто исчезли, убираясь прочь и освобождая место для разросшихся не на шутку грибов-гигантов.

Но несмотря на внешнюю красу этих шампиньонов, они внушают довольно серьезные опасения. Душа отнюдь не наполняется беззаботной радостью, а уж тем более — счастьем. Вместо этого приходит непонятная бездонная чернота. Что это за чувство? Определить трудно. Можно сказать лишь одно — оно отрицательно. Нечто неведомое. И от всего этого вдруг становится жутко и страшно, все тело охватывает дрожь, бьет в конвульсиях.

И это правильно. Так и должно быть. Человек должен смертельно бояться этих грибов, хотя ничего и не знает о них. Ведь они мало похожи на те уродливые маленькие сморчки, что растут на плантациях. К тому же всем известно, что если встретится довольно большой и красивый гриб, он наверняка ядовитый и означает лишь одно — смерть…

Свенс проснулся в холодном поту. Он не мог вынести этого кошмарного сна и проснулся. Да как раз вовремя. Потому что совсем рядом что-то едва уловимо шуршало. А это могло означать лишь одно — опасность. Рука сама непроизвольно потянулась к ближайшему оружию — ножу. Если противник заметит, что его жертва пошевелилась, он не станет медлить и поспешит напасть, чтобы самому не оказаться застигнутым врасплох. Поэтому необходимо двигаться как можно тише и незаметней. Как ни тяжелы здешние порядки, все же ничего не поделаешь, надо быть осторожным, если хочешь выжить.

Большая, величиной с руку, каракатица, очевидно, не почувствовала еще движения своей жертвы и поэтому медленно приближалась, лениво перебирая всеми своими бледными корнеобразными отростками-ногами. Они гораздо опаснее, чем кажется на первый взгляд. Одно лишь прикосновение кончиком такого щупальца к любому живому существу — и того ожидает долгая мучительная смерть от ожога ядовитой кислотой. Конечно, если рядом напарник, который окажет первую помощь, есть шанс выжить. Поэтому исследователи и ходят по двое или по трое. В одиночку никто не решится идти в пещеры.

Если же щупальце не только прикоснется, но и начнет входить внутрь, под кожу, одновременно обжигая и всасывая в себя плоть, то тут уж ничем не поможешь.

Раз! Перед смертью каракатица, наверное, мало что успела уловить в поведении своей предполагаемой жертвы, которая молниеносным движением разрубила каракатицу пополам, а затем отскочила в сторону, чтобы ненароком не замочить свой костюм брызнувшим из уже мертвого тела ядом. Вот теперь все кончено. Опасность миновала. Лишь две мохнатые половинки шевелились и предсмертных судорогах на холодной земле.

Повезло! Не проснись Свенс от измучившего его странного кошмара, он был бы уже на том свете. Ведь напарника, который мог защитить, рядом почему-то не оказалось, Но где же Норд? Неужели заснул? Это непростительно, когда оба одновременно спят в такой дыре. А сейчас должен дежурить как раз Норд.

Подросток Свенс включил химический фонарь и обвел им пространство вокруг себя. Никого не оказалось поблизости. Лишь в дальнем углу застыла, притаившись, удавка, застигнутая врасплох неожиданно появившимся лучом света. Если бы там сказалась каракатица, она мгновение спустя бросилась бы на Свенса. А тот вряд ли успел бы достать из подсумка плазмер, тем более выстрелить. Опятъ пронесло!

Удавка — большой крепкий червь. Любит нападать исподтишка и преимущественно в темноте, незаметно подбираясь к жертве сзади и стараясь подползать по стене. А потом внезапно бросается на шею, если это человек, мгновенно стягивая свои кольца с огромной силой.

Червь, очевидно, понял, что его черед еще не пришел, и хотел было ретироваться. Но Свенс уже успел достать плазмер, благо удавка гораздо медленнее каракатицы, хотя и сильнее.

Подземелье озарила яркая вспышка, и в одно мгновение червь, пораженный короткой струей раскаленной плазмы, вырвавшейся из ствола под большим напором, превратился в угольки.

Все… Но Свенс не трогался с места. «Неужели Норд меня бросил?» недоумевал он, собирая скромные приспособления для ночлега в рюкзак.

Норд считался лучшим исследователем и нередко приносил в город необычные находки, за которые неплохо платили инженеры. Кроме того, он открывал места в диких пещерах пригодные либо под склады, либо под жилье и плантации или же для мастерских. Норда не только уважали, но и побаивались, некоторые даже завидовали. Поэтому врагов у него было не меньше, чем друзей. Несмотря на все это, никто не мог уличить его в подлости.

— Норд, ты где? — крикнул Свенс не очень громко, опасаясь привлечь внимание непрошеных гостей — различных хищников.

Чего он боялся — то и произошло. Из соседнего прохода послышался шорох ползущего навстречу существа. По звуку Свенс догадался, что это корнезмей, молниеносно реагирующий на малейшее движение. Если уж «посчастливилось» встретиться с ним, то будь любезен, застынь и не двигайся — тогда не тронет, хотя может и караулить возле жертвы целые сутки, мучаясь в размышлениях насчет пригодности данной жертвы для еды. Но инстинкт все же не позволит ему тронуть вас, пока вы неподвижны, то есть, по его понятиям, не являетесь живым существом.

Свенс насторожился, наводя ствол в сторону звуков, но его опередили. Из черноты прохода вдруг вырвался сноп света, освещая холодные стены дикой пещеры.

— Я здесь, — послышался голос Норда из злополучного прохода, а затем появился и он сам. — Меня караулил корнезмей, а когда ты начал кричать, он пополз в твою сторону. А зря!

Норд как ни в чем не бывало сунул плазмер в чехол на поясе. Вероятно, он провел долгие изнурительные часы, стоя без движения, но, казалось, это никак не отразилось на его самочувствии. Дыхание и голос с оставались, как всегда ровными, а движения — плавными, даже изящными. Норд вообще старался не показывать вида, когда ему тяжело.

— А ты с кем воевал?

— Сначала с каракатицей, потом с удавкой, — коротко ответил Свенс, — если бы не успел проснуться — мне пришел бы конец.

— Чутко спишь! Каракатицу вообще очень сложно услышать, тем более во сне.

— Нет, проснулся я из-за кошмара, — возразил Свенс.

— Случайно, не грибы снились? — как бы невзначай поинтересовался Норд.

У Свенса от удивления слегка отвисла челюсть:

— Как… Откуда ты узнал?

— Я думал, ты знаешь об этом, — тихо проговорил Норд.

— О чем?

— Это бывает редко и не у всех, но людям иногда снится этот кошмар. Вроде бы с виду ничего особенного, а страх пробирает до костей.

Свенс был еще молод и, разумеется, знал недостаточно об окружающем его мире. Лишь недавно став исследователем, он не переставал удивляться знаниям, которыми владели люди этой профессии.

— А что этот сон означает? — поинтересовался он.

— Не знаю… Правда, ходят слухи, что это плохой признак.

Тяжелый бур Норд поднял с легкостью тренированного атлета. Прикрепил к нему ремень и пристроил за спиной.

— Пора выбираться отсюда. Похоже, кроме смерти, мы ничего тут не найдем.

Исследователи отправились в обратный путь, ориентируясь на нанесенные мелом знаки, которые они сами наставили. Знаки почему-то встречались до опасного редко. Очевидно, поработала землеройка, счистив некоторые из них. Наконец они почти совсем исчезли. Приходилось, в основном, полагаться на память. А еще — стараться выбирать ходы, ведущие вверх.

— Похоже, мы заблудились, — предположил Свенс.

— Ничего, выберемся, не впервой!

Норд посветил в глубь прохода. Луч фонаря уперся в тупик. Однако он все равно прошел до конца, внимательно осматривая стены. Его усилия не пропали даром, так как наверху он обнаружил маленькую лазейку. Но для человека она оказалась явно мала. Тогда Норд снял с плеча бур, отстегнул мешающий его работе ремень и завел двигатель.

После небольших усилий проход наверх достаточно увеличился. Бур был выключен и водружен на место. Норд посветил наверх фонариком.

Там оказалась вертикальная шахта, забавлявшая своими правильными формами.

— Неужели это дело рук человека? — вслух подумал Норд.

— Может, давно кто-то из исследователей рыл ходы? — предположил Свенс. Ничего удивительного в этом он не увидел. Он посветил фонарем вверх, изучая длину шахты и обрадовался, завидев, как луч света хотя и слабо, но все же достал до потолка.

— Попробуем подъемник. — объявил он.

— Очень хорошо, сократим дорогу!

Норд достал из рюкзака хитроумное устройство, похожее на подводное ружье с привязанной к стреле веревкой. На конце стрелы находился миниатюрный выстреливающий вверх бур, который крепко впивался в потолок и оставлял за собой веревочный след для подъема. Напарники решили не утруждать себя трудоемким лазанием по канату при помощи рук. Ведь подниматься с гружеными рюкзаками — дело нелегкое. Норд и Свенс пристроили к мощному двигателю бура катушку.

Оставалось лишь привязать к ней веревку, которая наматывалась на катушку, сокращаясь в длине и поднимая человека наверх…

Им пришлось проделать эту операцию несколько раз, удивляясь тему, сколько здесь оказалось подобного рода странных шахт. Ведь Норд, насколько помнил, не встречал ранее таких. А Свенс — и подавно.

— Теперь мы уже основательно заплутали, — начал беспокоиться Свенс, когда они остановились передохнуть.

— Главное для исследователя — не впадать в панику, — нравоучительно произнес в ответ Норд. — Запаниковал — значит, потерял разум. А если потеряешь разум — пропадешь.

Норд начал разделывать пойманною крысу. Это считалось лакомством, поскольку млекопитающие встречались довольно редко. В земляном мире обитали в основном насекомые. Впрочем, люди уже не так сильно отличались от них.

Хотя исследователи и потеряли дорогу, но зато живность, и особенно хищники, встречались здесь значительно реже. Не было также и зыбучих песков, и болотистой земли под ногами. Весь этот набор смертельно опасных «приятностей» остался внизу.

Норд уже закончил разделывать крысу. Оставалось лишь нарезать мясо на мелкие куски, чтобы они быстрее прожарились на разведенном Свенсом костре. Ведь с топливом, в качестве которого обычно использовался лишайник, было туговато.

— Норд, а почему люди ищут места для жилищ внизу, на глубине, где условия не ахти! Можно сказать, живешь по соседству со смертью. Даже в городах, которые находятся особенно глубоко, то и дело появляются эти гады.

— Почему же? Многие селятся и на средней высоте… — начал было отвечать Норд.

— Да, но вверх никто не идет.

— Наверху — смерть. Это каждый человек должен твердо знать, а уж исследователь — тем более, — Норд постепенно переставал удивляться скудности знаний Свенса.

— Что за смерть? Там что, тоже обитают различные твари? Или раскаленная магма…

— Нет, хуже. Сам подумай, если там даже эти твари не живут, которые к чему угодно могут приспособиться, то куда уж там человеку… Я тебе говорю, там жить нельзя, — настаивал Норд.

— А почему так?

— А вот это уже никому неизвестно, — задумчиво произнес Норд. — Впрочем, некоторые люди, в основном, инженеры, треплются, будто раньше люди жили наверху, но потом загадили тот мир. Он был совсем другой.

— Какой?

— Никто толком не знает об этом, ведь с тех пор сотни поколений сменились. Поговаривают о том, что там животные и растительность были другие, более совершенные, что ли. Когда люди испортили все там, наверху животные эти вроде бы оставались еще живы, а люди начали зарываться глубже в землю.

— А как же они там все испортили? Это же надо было изрядно постараться!

— Не знаю. Тут уже каждый выдумывает, кто во что горазд. Все по-своему, все разное рассказывают. Кто про затопление, кто про болезни, кто про отравление воздуха. Но, я думаю, последнее более правдоподобно. Ведь если бы затопило, то вода проникла бы и сюда, а болезни у нас и у самих имеются. Однако живем пока.

— Кстати, Норд, у нас барометр сломался. И теперь мы не знаем, на какой высоте находимся, — объявил Свенс, аппетитно разжевывая кусочки мяса.

— Да, дела совсем плохи. Ведь в этих местах я никогда не бывал. Мы, наверное, забрели очень далеко. Судя по всему, тут давно никто не ходил. В самую глушь забрели, — Норду пришлось согласиться с тем, что положение действительно незавидное.

— Может, мы тут найдем что-нибудь интересное?

— Может. Но сейчас уже не до этого. Надо думать о том, как выбраться.

Норд затушил костер и начал собирать вещи.

— Пора двигаться дальше, — сказал он и направился в глубь пещеры. Свенсу ничего не оставалось, как следовать за ним.

Порода, окружающая исследователей, становилась все тверже. Чаще и чаще начали появляться каменные стены и даже пещеры, целиком состоящие из различных пород камня. Иногда даже встречались великолепно сияющие и переплетающиеся в лучах фонариков сталактиты. Исследователи будто попали в неведомое сказочное царство.

— А, черт! — внезапно воскликнул Свенс и встряхнул левой рукой. На пол упало насекомое, очень похожее на каракатицу, только в несколько раз меньше. Затем, чтобы сэкономить дорогостоящую плазму, Свенс, терпи боль от ожога, выхватил нож и, нагнувшись, разрубил каракатицу помолам. Норд быстро достал из кармана промывочную сыворотку и осмотрел руку пострадавшего товарища. Как ни странно, на коже остался лишь след от небольшого ожога.

— Странная каракатица, — проговорил Норд, промывая рану.

На этот раз обошлось без серьезных последствий.

— Норд, тебе не кажется, что мы слишком высоко забрались? — от жгучей, тяжкотерпимой боли Свенсу приходилось говорить сквозь зубы.

Но Норд ответить не успел. А если бы и успел, то собеседник все равно не смог бы услышать ни слова, поскольку все вокруг загрохотало, заглушая любые звуки. Казалось, стонет сама земля, будто недовольная вторжением непрошеных гостей. Сверку посыпалась земля и осколки твердой горкой породы, звонко ударяясь о пластиковые каски. Земля под ногами и каменные стены вокруг угрожающе задрожали.

Все это светопреставление начинало все больше походить на ад кромешный. Хотя кто знает, может быть, такая жизнь под землей на самом деле является адом?

Неожиданно от мощного толчка на исследователей обрушился непрерывный поток крупных камней. И этот яростный порыв подземелье извергло как бы напоследок, вложив в него всю свою оставшуюся силу. А затем, окончательно ослабев, успокоилось.

Груда камней и земли, под которой оказались погребенными оба товарища, долго оставалась неподвижной. Но вот молодой и более выносливый Свенс очнулся, приоткрыл глаза и, разумеется, кроме черноты, ничего перед собой не увидел. Затем Свенс попробовал пошевелиться, но безуспешно. Тело сковывала навалившаяся на него груда камней, катастрофически не хватало воздуха. Но приспособленные легкие подземного жителя пока справлялись с этим, не давая своему хозяину задохнуться. Однако надеяться на кого-нибудь было нечего, и Свенс решил попытаться освободиться из каменного плена. В противном случае смерть быстренько приберет его к рукам.

Поднатужив и без того ослабевшие мышцы, Свенс попробовал пошевелиться, и ему удалось немного оттеснить сдавливающие тело камни. А вскоре он уже стоял на ногах.

Теперь необходимо включить фонарь и освободить Норда. Свенс надеялся, что напарника удастся спасти. И надо делать все как можно быстрее. Ведь он там находится без воздуха гораздо дольше.

Немного погодя, освобожденный Свенсом товарищ уже начал дышать и освобождаться сам.

Итак, вскоре друзья достаточно окрепли, приходя потихоньку в себя после такой жестокой встряски, и, немного посовещавшись, решили осмотреться. Надо было узнать, какие изменения повлекло за собой землетрясение.

— Ничего, мы пока еще живы, — взбадривал Норд напарника, при этом мало веря в свой оптимизм. Он направился в обратную сторону, откуда они пришли.

— А черт! Я так и знал, — выругался Норд, когда луч его фонаря уперся в злосчастный тупик. Расщелина, по которой они передвигались еще совсем недавно, была полностью завалена. И теперь путь назад был отрезан. Хорошо еще, что расщелина не сомкнулась, а то бедолаг не только засыпало бы камнями, но и раздавило бы в лепешку стенами пещеры.

— А может, буром попробовать? — подкинул идейку Свенс. — Мне кажется, если мы не повернем обратно, то так и не вернемся в город.

— Придется идти дальше. Бур здесь не поможет. Ты сам видел длину расщелины. Энергии бура не хватит даже на то, чтобы прорубить эту пробку и наполовину.

— Да, плохи наши дела, — вздохнул Свенс. — Ну что же, придется искать другой выход.

Больше всего пугала неизвестность — смогут ли они выбраться из этих смертельных, не знающих и не щадящих человека верхних пещер? Они, будто издеваясь над путниками, вели их все выше и выше, с каждым шагом незаметно поднимая в непригодные для жизни места.

— Смотри, Норд, что это? — Свенс остановил жестом напарника и указал на несколько лежащих у ног предметов цилиндрической формы. По-видимому, они были сделаны из какого-то непрочного металла, потому что коррозия покрыла их целиком, да так, что казалось, будто они вот-вот рассыплются.

— Возможно, раньше в них что-то хранилось. Их наверняка сделали люди, обитавшие тут когда-то.

— Может, те самые, что жили тут еще до того, как верхний мир бы захламлен? — предположил Свенс.

— Не смеши, дурья башка! Это было так давно, что эти предметы превратились бы в прах еще до того, как родился твой прадед.

— Тогда, может, это оставили другие исследователи, из другого города?

Свенс присел и протянул руку, чтобы взять и взглянуть на один из предметов поближе. Но рядом, из ранее незаметной щели, послышалось слабое шипение. Свенс опасливо отдернул руку и всем телом, насколько мог, подался назад. И вовремя! Из щели под камнем стремительно выползало какое-то серое существо, похожее на удавку, но гораздо меньших размеров. Из ее маленькой головки то и дело высовывался юркий, раздвоенный вилочкой язык. Тело же покрывала мелкая чешуя. Почувствовав, что добыча ушла, существо застыло без движения.

Такое животное, совсем не характерное для низких пещерных уровней, исследователи повстречали впервые. И поэтому, из любопытства рассматривали его, даже забыли про оружие. А когда спохватились, то было уже поздно. Существо почти так же быстро, как и выпрыгнуло из своей норы, юркнуло обратно.

— Видимо, оно и не собиралось нападать, а только защищалось, — сообразил Норд. — Пошли дальше!

Но пройдя еще какое-то расстояние, друзья в очередной раз наткнулись на тупик.

— О, черт возьми! Неужели нас ждет такая же участь?! — Свенс указал на лежавший неподалеку в неестественной позе скелет человека. Очевидно, тот умирал в страшных муках. — Надо убираться из этого проклятого места!

— Погоди, — остановил его Норд. — Неужели ты не замечаешь, что он почти вдвое больше обычного человека?

— Да, точно! И как будто руки непропорционально коротки, и грудная клетка шире. Действительно, сильно отличается. Странно!

Норд внимательно осветил пол рядом с останками человека в надежде хоть как-то пролить свет на эту загадку.

— Что-то он не похож на пещерного человека…

Вскоре Норд обнаружил принадлежавшую умершему старую каску. Она была сделана из какой-то странной, до сих пор неизвестной ему пластмассы. Норд положил ее обратно на землю, понимая, что эта вещь не прояснит обстановки.

— Смотри, Норд, что я нашел, — сказал Свенс, поднимая с земли ржавый металлический Т-образный брусок с двумя острыми концами. — Это же кирка. Раньше такими пользовались, чтобы прорубать каменные пещеры, пока не изобрели бур.

— Их и сейчас используют, когда энергии не хватает.

— Надо же, я не знал, — удивился Свенс и протянул кирку напарнику.

Норд взял ее в руку, осмотрел, а затем, будто о чем-то догадавшись, стал осматривать стену пещеры

— Наверное, этот человек пытался прорубить стену, чтобы освободиться из каменного плена. Он знал, в каком месте можно прорваться.

Норд вскоре заметил следы работы этого человека на стене. Тут камень был искрошен человеческим орудием.

— Но у него не хватило сил на это, — мрачно продолжил за товарища Свенс.

Норд включил бур. На этот раз заработала машина, которая сильнее и неутомимее человеческих рук. И вскоре каменная глыба поддалась, образовав небольшую брешь.

Но что это? Из увеличивающегося под напором кромсающей камень машины отверстия в глаза исследователям полился яркий, почти ослепляющий их свет. Что же там такое, за той стеной?!

Подгоняемый любопытством, Норд работал все упорнее. И вскоре он отбросил в сторону выключенный бур и заглянул в сотворенное им отверстие. Свенс последовал его примеру. Они стояли так, остолбенев, наблюдая невиданное никогда раньше зрелище. Они даже и не слыхали о таком. Ведь их взору предстало огромное пространство. И это не являлось пещерой, потому что не было ни стен, ни потолка. Лишь лежащая внизу земля простиралась далеко во все стороны. Справа виднелись горные массивы, покрытые кое-где неизвестной для исследователей зеленью. Горы эти слегка отливали розовым светом, поскольку солнце уже заходило. И в этом им повезло, ибо, увидев солнце внезапно, они могли тут же ослепнуть. Но они не знали, что такое солнце и что такое смена дня и ночи. Они ничего не знали об этом мире и, впервые увидев его, не смогли бы даже найти слова, чтобы описать его своим соотечественникам. Ведь в их языке не было таких понятий, как небо, ветер, облака, звезды, волны, горизонт. Они лишь могли догадываться, что тут сотни, а, может, и тысячи поколений назад жили их предки, погубив впоследствии весь этот прекрасный мир. Но как они могли допустить это? Разве все это великолепие заслужило такое варварское отношение к себе? Но теперь исследователи знали, что поверхность Земли возродилась вновь. Это они поняли сразу, только взглянув на этот мир. Он был живой и красочный.

С левой стороны они увидели воду. Много голубой, чистой воды. Насколько хватало глаз, она простиралась в бесконечность. А вдали, на берегу этого моря, стоял город. И во многих из этих домов мелкими веселыми огоньками светились окна. Там жили люди.

Да, мир возродился, но возродилась и цивилизация! Человеку вновь пришлось пройти свой путь, постепенно отделяясь от животных, и медленно, поколение за поколением, подняться над ними, преображаясь из обезьяны в гомо сапиенс. И даже не подозревая, что более древние их предки до сих пор влачат жалкое существование глубоко в недрах Земли!

Но что это?! Норд и Свенс не поверили своим глазам. Неужели люди прошли по ступеням цивилизации настолько далеко, что построили машины, умеющие летать?!

Недалеко от города, оставляя за собой огненный хвост, стремительно летела ракета. Она направлялась прямо к небоскребам. А в следующий миг все пространство озарила ослепительная вспышка. Что это значит? Зачем люди это делают?!

Тем не менее они, наверное, произвели эту операцию с какой-то целью, имея на то веские причины. Кроме того, этого им показалось мало, потому что вдали, чуть ли не за горизонтом, еще во многих местах, секунду спустя засверкали такие же вспышки, от которых чуть не слепили глаза. А в след за вспышками на тех же местах рождались стремительно растущие гигантские грибы.

Андрей Бердзенишвили

ДАРЫ БОГОВ

Андрей Бердзенишвили родился в 1955 году, в 1977 году закончил физический факультет Тбилисского университета по специальности «Радиофизика». Почти 20 лет работает в области компьютерной техники и электроники. Написал около 100 стихотворений и песен; прозу начал писать в 1994 году. Из написанного опубликован рассказ «Маска» (журнал «Дельфис», 1995 г.). Помимо литературы и музыки любит собак, футбол и пиво «Хольстен» (темное). Не любит мороз, насекомых, компьютерную технику и электронику.

Олень был уже совсем близко. Сын Крокодила дрожал от нетерпения, ноздри его широко раздувались, вдыхая запах ничего не подозревающей жертвы. Кровь боевым барабаном стучала в висках, каждый четвертый удар почему-то отдавался в гениталиях. Это приятно будоражило, но отвлекало.

Олень медлил, осторожно оглядываясь. Шаг… еще шаг… Пора! Бросок, короткое рычание, несколько сильных ударов заостренным обломком камня — и вот уже горячая кровь толчками бьет из перепиленной сонной артерии в жадно распахнутый рот победителя. Даже сейчас его по-рысьи быстрые глаза не перестали цепко ощупывать окружающие заросли. Никого. Ничего опасного. Можно нести добычу домой. В пещеру. Там хорошо. Там огонь. Там Ахуна. Она зажарит мясо на огне, и мясо станет лучше. Сын Крокодила сглотнул и утерся, размазав кровь по заросшему лицу. Ахуна… Он вспомнил ее блестящие, густо смазанные кабаньим жиром волосы, сильные узловатые плечи, большой круглый живот, терпко пахнущие ноги и заторопился.

Звать соплеменников на помощь Сын Крокодила не хотел — соплеменники все, как один, были грубые, прожорливые и очень любили делить чужое добро поровну. Поэтому, натужно хакнув, он взвалил обмякшую тушу на плечи, распихал ногами невесть откуда набежавших шакалов и попер напрямую, с хрустом ломая хвощи и папоротники.

Охотник не заметил, да и не мог заметить парящую высоко в утреннем небе странную, никогда не виданную в этих местах блестящую птицу. И уж тем более не мог видеть двух отдаленно похожих на него двуногих существ, уютно разместившихся внутри этой птицы. Существа сосредоточенно всматривались в зависший посреди отсека мерцающий шар, в котором появлялся то Сын Крокодила с оленем на плечах, то Ахуна, сидящая на корточках перед костром в пещере, а то и вовсе проплывали какие-то непонятные значки и закорючки. Внезапно внутри шара возникли еще фигуры, как две капли воды похожие на Сына Крокодила. Послышалась туземная брань, замелькали руки, ноги, дубины — судя по всему, спор был принципиальный.

— Ну что, убедился, что цивилизацией здесь и не пахнет? — Велиал манерно изогнул хвост, изображая традиционный жест презрения. — Нет, ты только посмотри на них, ну стоит ли церемониться с этими вахлаками?

— Да, конечно, они крайне примитивны, — плавные движения ушных раковин Мама-Джумбо выражали задумчивую осторожность — но, все-таки, знаешь ли… огонь в пещере… орудия труда… это, знаешь ли… Я все-таки настаиваю на на Детальном Эвристическом Анализе.

— Ну и черт с тобой, возись с ними, коли охота. — Раздражаясь, Велиал забывал всякие приличия. — Только помни, клиент долго ждать не будет.

— Эээ… я полагаю, что и этот, и любой другой покупатель будет ждать ровно столько, сколько отводится по контракту на подготовку планеты к продаже. И, кстати, по поводу контракта, ты не забыл, что там написано на самой первой странице?

Велиал помрачнел. Конечно же, он прекрасно помнил стандартный первый абзац, где черным по белому было записано, что контракт составлен с учетом интересов всех сторон, включая местную цивилизацию, если таковая на планете имеется. Собственно, именно поэтому он и пытался представить расу аборигенов чем-то вроде колонии чесоточных клещей, уничтожение которых ни в коей мере не будет нарушением Галактического кодекса. Кстати, поскольку клиент требовал поднять температуру воды в океанах планеты до точки кипения, уничтожение туземцев в случае заключения сделки было бы делом неизбежным.

— У, шакалы поганые… — Сын Крокодила, тихо поскуливая, поднялся на четвереньки, ощупывая побитое тело. Да, родственнички постарались на славу. Оглядев для начала поле боя правым глазом (левый заплыл так, что просто не открывался) он потом долго и старательно шарил руками в траве. Нет оленя. И здесь нет. И здесь тоже нет. Нигде нет. Ни кусочка. Все, все унесли, гиены кусливые.

Сын Крокодила так увлекся поисками, что не сразу почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, а когда почувствовал и поднял глаза, было уже поздно — стоящий перед ним Чужой Человек поднял руку, голову Сына Крокодила окутало фиолетовое облачко и он, едва успев напоследок угрожающе оскалиться, ткнулся лицом в траву.

— Доигрался все-таки, чистоплюй! — Велиал в отчаянии сорвал со лба присоски анализатора и принялся раздраженно летать по рабочему отсеку, задевая аппаратуру. — Силы Хаоса, зачем я только послушал тебя, зачем я вообще с тобой связался? Ты хоть представляешь себе, какую кучу денег мы потеряли? — Окончательно перестав владеть собой, Велиал непристойно комбинировал хвостом и руками, ломаная траектория его полетов светилась отвратительным ярко-голубым светом, потрескивала и рассыпалась, оставляя облачка дурно пахнущего дыма.

Мама-Джумбо подавленно молчал, теребя в руках ментальный щуп. Время от времени он с виноватым видом вводил его в череп аборигена, смотрел на зашкаливающие приборы и с хлюпанием вытаскивал щуп обратно. Да, денежки и в самом деле уплывали в никуда: сейчас, когда анализы уже проведены, а их результаты автоматически переданы в Центральную Инспекцию, пустить население планеты в расход означало нажить большие неприятности. Тем более, что результаты анализов были весьма необычными. Нет, уровень интеллекта туземца, как и ожидалось, плескался где-то у нулевой отметки, но вот возможности расы, ее потенциал, скорость развития…

Если анализатор не врал (а он, скорее всего, не врал) — к моменту прибытия покупателя (а с ним и нотариуса, и инспектора по недвижимости, а также прочих въедливых паразитов), эти полузвери уже овладели бы телепатией, левитацией и победили бы все болезни на своей планете. А еще чуть-чуть погодя любой из них мог бы передвигаться в космосе со скоростью света (без космолета и скафандра), взглядом просверлить сквозную дыру в планете средней величины, усилием воли регулировать яркость свечения не слишком удаленных звезд… Дальше анализатор показывал неопределенность, путался в показаниях, и пожалуй, это было к лучшему — у Мама-Джумбо уже начал развиваться комплекс неполноценности.

…Сын Крокодила пришел в себя уже давно, но лежал неподвижно, исподтишка наблюдая за двумя Чужими. Вели себя Чужие как-то странно. Даже, пожалуй, придурковато. А вот если вдруг вскочить и накидать им… Да нет, их все-таки двое. И пещера эта непонятная — нигде выхода не видно. Пожалуй, лучше еще подождать. А ждать Сын Крокодила умеет…

Да… Плохой сегодня день. Неудачный. Оленя отобрали. Глаз подбили. Теперь вот эти двое. И чего им надо? Ну точно, придурки. А ведь пока он лежит здесь, как бревно, кто-нибудь из родственничков обязательно опять утащит Ахуну в свою пещеру… Кабаны похотливые… Нет. Ждать плохо. Надо вскочить и накидать. Сперва этому, хвостатому. Между рогов. Вон той блестящей палкой. А второй и сам сломается. Сморчок ушастый. А не сломается — ему же хуже.

Издав боевой клич Народа пещер, Сын Крокодила бросился в атаку на чужеземных придурков…

— Властелин Вселенной, говоришь… — острый коготок на кончике хвоста Велиала описывал задумчивые кренделя в направлении туземца, остервенело бившегося в непроницаемую стену силового поля. — И что теперь прикажешь с ним делать?

— Да, вообще-то, есть одна мыслишка… Если только все пойдет, как задумано, мы и планету продадим, и ни одного закона не нарушим.

— Ну да, конечно. И сияние над ушами заработаем…

— Нет, ты послушай — возбужденно зачастил Мама-Джумбо — раз они такие необыкновенные — ну и пускай себе живут, ну и пускай себе развиваются. И чем скорее, тем лучше. Потому что развиваться они будут туда, куда я их направлю. А уж я их направлю, будь спокоен… — Мама-Джумбо окончательно сбросил маску ботана, взлетел на лабораторный стол, величественно простер щупальце и загремел неожиданным басом: — И увидел я, сколь слабы они и беспомощны, как блуждают во мраке невежества и спотыкаются по буеракам, и подарил им фонарь и кучку костылей. Но не во благо, не во благо себе употребят они мои дары! Ибо вместо того, чтобы совершенствовать свое тело, свои чувства, свой разум, они будут возиться с этими подпорками, и будут изобретать все новые и новые уродливые механизмы, слепые приборы и безмозглые счетные машины. И мир, придуманный ими, суетливый и нелепый, окажется чужим для всей остальной планеты, и тогда начнут они переделывать планету, потому что не в силах будут выбросить свои дурацкие игрушки.

Мама-Джумбо спрыгнул со стола, подмигнул Велиалу третьим глазом и продолжал уже своим обычным голосом: — Короче, к приезду комиссии эту планету будет населять Раса Абсолютных Дегенератов. С нулевым потенциалом и таким же будущим. Вот увидишь, через каких-нибудь десять-двадцать тысяч здешних лет эти уроды будут неспособны поднять вес собственного тела, сложить в уме пару двузначных чисел и обойтись порядочно хотя бы с партнером по сексу. И кстати, они и в самом деле так загадят свою планету, что когда мы сунем кипятильники в океан, вымирать уже будет некому.

Сын Крокодила сидел в своей пещере у костра и завороженно гладил руками подарки. Хорошие все-таки мужики — его новые друзья. Он-то думал, что они придурки, а они совсем даже наоборот — боги всемогущие. По небу с ним, как птицы, летали, до пещеры подбросили. Подарки такие хорошие подарили. Нужные. Вот эти палки, например. Это — лук, а это — стрелы. С ними даже полоумный Сын Козла сможет на оленя охотиться. А вот еще круги такие — колеса называются. Их если вот к этим палкам приделать, такая хреновина получится — малый ребенок того оленя на этой хреновине довезет. Аж до самых пещер довезет и не вспотеет даже. А вот эти ракушки на нитках — они интереснее всего будут. Боги сказали, что если много таких ракушек набрать, можно и на оленя не охотиться, и ягоды не собирать, а все за эти ракушки покупать. Как это — покупать — Сын Крокодила пока не совсем понимал, но мысль не таскаться в сырой и темный лес ему определенно нравилась.

Родичи потолкались у входа в пещеру, пошушукались, а потом с боевым кличем вломились в гости. Как ни странно, Сын Крокодила не стал, как обычно, махать дубиной, а оперся на нее и произнес речь, непонятную, но историческую.

— А че, мужики, — Сын Крокодила слегка покачивался, глаза его блестели. — Зззаходите. Общаться будем. Тут меня кореша научили одну штуку варить. Пиво называется. Ну такой ништяк, мужики…

Николай Непомнящий

«ТУНГУССКАЯ ЗАГАДКА»

Окончание. Начало см. в № 4.

6. МЕТЕОРИТ?

15 миллионов лет назад

Приблизительно именно в то время мчался один метеорит навстречу Земле. Он летел со скоростью 15 километров в секунду и вошел в свою невольную цель под углом около 30 градусов. Тот, кто бывал в Германии и видел Швабскую Юру и Франконскую Юру, тот наблюдал итог этого космического визита. Это та самая круглая долина, поперечником от 20 до 25 километров, которая находится между этими двумя волнистыми плоскогорьями.

Собственно говоря, этой долины вообще не должно было быть. Конечно, там должны бы возвышаться обычные альпийские горы высотою 700–900 метров. «Нердлингер Рис» — так называют эту равнину — считается результатом вулканического извержения. Геологи приводят на это убедительные доводы: породы, напоминающие лаву, застывшие, стеклоподобные «реки». И не только это.

На расстояниях до 60 километров рассеяны осколки и обломки камней, которые, очевидно, были вышвырнуты из предполагаемого гигантского кратера (ибо «Нердлингер Рис» был якобы дном предполагаемого древнейшего ствола вулканического извержения).

И эта теория, которая вдалбливалась студентам-геологам сто лет, оказалась ложной! Круглая долина в самом деле образовалась от упомянутого выше огромного метеорита, вспоровшего земную кору миллионы лет назад.

Но поборники вулканической теории не сразу сдались. Они указывали на отсутствие остатков метеорита, железного или каменного. Кроме того, подобные метеориты-великаны раскалываются при входе в земную атмосферу, а таких осколков не было.

Но эти контрдоводы оказались недостаточными, и та древняя катастрофа была мысленно, однако весьма убедительно, восстановлена. Предположение о роде столкновения может быть трояким: либо кусок из космоса ударился о землю, либо он испарился перед падением, либо он гнал перед собой слой сжатого — до твердости металла — воздуха, который и вызвал все разрушения.

При этом было выброшено до 15 кубокилометров скалистых пород, возник кратер глубиной в 1000 метров, куски соседних гор были разметаны обломками метеорита на расстояние до шести километров. Возникший при этом чудовищный жар расплавил породу, превратив ее в «лаву».

Подобно лунным кратерам, в середине этого углубления образовался конус — каменная гора высотой 496 метров. Большие, темные, тягучие, застывшие, остекленевшие «капли» были разбрызганы на расстояние до 400 километров, вплоть до города Брно.

По сравнению с таким взрывом космических сил даже современная водородная бомба кажется явлением безобидным. Подсчитано, что мощность взрыва в «Нердлингер Рис» составила 100 000 мегатонн тротила.

Прогулка по музею метеоритов

Те метеориты, которые искали нашу планету в течение миллионов лет, чтобы «поранить» ее, бывали необыкновенной величины: и в 100 000, может быть, в несколько миллионов тонн. Однако найти удалось лишь несколько кусков таких великанов.

Самый большой найден в 1920 году вблизи фермы Гоба в Юго-Западной Африке. Этот кусок железа весил 60 тонн. От Сихотэ-алинского метеорита осталось около 40 тонн, а самый большой кусок из тысячи найденных там весил 1,7 тонны. Состав их был — никелистое железо.

1000 килограммов весил метеорит, упавший в Канзасе (США) в 1948 году, а другой космический гость, навестивший китайскую провинцию Гирин в 1976 году, выдал серию кусков, самый большой из которых имел вес 1770 килограммов. Ни один человек не стал жертвой этих пришельцев из Вселенной.

Сихотэ-алинский железный великан вошел в воздух со скоростью 14,5 километра в секунду, а значит, его кинетическая энергия была несравненно меньше, чем энергия Тунгусского тела. Предположительно Сихотэ-алинский метеорит был первоначально астероидом (поперечником около 10 метров) до того, как попал в поле притяжения Земли.

Ни в коем случае нельзя забыть и о самом объемном космическом разрушителе, который, бесспорно, изувечил наш земной шар. Это — Аризонский кратер, или Каньон дьявола в США, глубиной в 174 метра и поперечником в 1295 метров. Расчеты показывают, что этот метеорит имел массу порядка 10 миллионов тонн, а диаметр — около 150 метров. Вероятно, обрушился он в доисторическое время. Остатков метеоритного вещества здесь тоже не оказалось. Предполагается, что метеориты массой свыше ста тонн при ударе о землю полностью испаряются.

Сходство с тунгусским явлением? А теперь вернемся к нашему загадочному предмету. В середине 20х годов А. В. Вознесенский, руководитель Иркутской обсерватории, провел расчет направления пролета и координаты места падения Тунгусского космического тела, а также последовавшие затем взрыв и выбросы.

Он исходил из того, что это был метеорит. Но его выводы отличались от мнений Кулика и Обручева: он считал, что это были взрывы нескольких космических обломков, мчавшихся одним курсом, разрушение же метеорита произошло-де под давлением мощных воздушных волн.

Эта статья была опубликована еще до экспедиции Кулика 1927 года. Однако выводы Вознесенского и его сотоварищей не получили признания.

Впрочем, сторонник «метеоритной теории» академик Фесенков в 1958 году выдвинул уже «кометную гипотезу», в августе 1960 года в журнале «Природа» он писал:

«Движение Тунгусского тела для типичного метеорита — необычно. Сейчас принято, что метеориты — это продукты разлома астероидов и поэтому они движутся в той же плоскости — эклиптике — или же под малым углом к ней.

Отсюда следует, что при встрече с Землей он как бы попутчик ее, а значит, скорость его относительно невелика. Таким был Сихотэ-алинский метеорит…

Но Тунгусский метеорит и по направлению движения, и по виду траектории был совсем другим… Скорость его была велика, так как еще в верхних слоях атмосферы энергии выделилось столько, что его сияние сравнилось с сиянием солнца. Очевидцы, находившиеся впереди светила по линии его движения, говорили позже: «Мы видели, как от солнца оторвался кусок». Так что наиболее правдоподобно, что метеорит шел навстречу движению Земли вокруг Солнца или, по крайней мере, под очень большим углом к эклиптике. Такой вид движения наблюдается только у комет!» А между тем 30 апреля 1960 года ТАСС сообщил: «Академия наук СССР установила: это был не космический корабль. Предмет из космоса, упавший в 1908 году в тундру, был, безусловно, метеоритом. Доказательством стал факт, что две 104-летние лиственницы, растущие в «зоне нуль», — совершенно здоровы и не имеют следов ожогов.

Если бы тогда был атомный взрыв, то деревья не вынесли бы этого, многочисленные воронки, в большинстве круглой формы, несомненно — метеоритного происхождения.

Вывод о ядерном взрыве сделали двое советских ученых, геофизик Алексей Молотов и вице-президент АН СССР Борис Константинов, на основании того, что не были найдены осколки самого метеорита, а также кратер, и что при взрыве из огненного столба возник огненный шар, что похоже на атомную бомбу. Сейчас, однако, объясняют это тем, что при вхождении в атмосферу метеорит сгорел от огромного излучения тепла».

При внимательном чтении этого сообщения становится ясно, что никакого «доказательства» нет. Начинается заметка с этого слова, а заканчивается — маловразумительным «объясняют». То есть заставляют поверить.

Огненный мяч над Флоридой

В июле 1974 года многие очевидцы наблюдали падение светящегося огненного мяча в озеро Окичоуб во Флориде (США). Все говорили о настоящем взрыве, когда предмет коснулся водной поверхности. Сотрудники НАСА выяснили, что это не обломок какого-нибудь спутника Земли. Но метеорит ли это — осталось непонятным.

В общем, выражение «Тунгусский метеорит» потеряло какой-либо точный смысл. Тождественность Тунгусского тела понятию «метеорит» так и осталась недоказанной.

7. АНТИВЕЩЕСТВО?

«Я смертью стал:»

Еще в возрасте 26 лет гениальный Альберт Эйнштейн открыл ту самую, магическую формулу «Е=mс^2», которая утверждает, что материя — это «замороженная, сжатая энергия».

Эйнштейн работал тогда на незавидной должности «технического эксперта 3-го класса» в Государственной службе интеллектуальной собственности в Берне. Однако мыслями он пребывал совсем в другом месте.

Правоту формулы Эйнштейна подтвердила — самым жестоким образом — американская атомная бомба, сброшенная на Хиросиму. «Я смертью стал, чтобы весь мир дрожал…» — продекламировал Роберт Оппенгеймер древнеиндийский стих, когда узнал о полном уничтожении Хиросимы и Нагасаки. Он был верховным руководителем производства атомных бомб.

Лишь один грамм урана из тысячи превращался при этом в энергию, но этого было достаточно, чтобы вызвать такие чудовищные разрушения. Выработка ядерной энергии в недрах Солнца тоже составляет менее 1 % от массы участвующих веществ. Наука пытается овладеть этими таинственными силами, но вдруг они, силы, выйдут из-под контроля?

Представлял ли Эйнштейн такой поворот событий? Не сделал ли он в конце жизни еще одно подобное же открытие? Ведь говорил же он перед смертью, что важнейшую физическую тайну он не доверит никому из людей и унесете собой в могилу…

Что это за тайна? Некоторые уверяют: он напал на след «антивещества»! Впрочем, еще при жизни Эйнштейна нашлись люди, поставившие вопрос: мыслим ли такой способ превращения, когда материя полностью переходит в энергию? Это было бы «наивзрывчатое» вещество. Эта тема изучалась в разных странах, а в государственной лаборатории в Брукхейвене (США), под руководством профессора Ледермана было создано и сфотографировано атомное ядро из антивещества. (А античастица — «позитрон» — была получена еще до войны.) Правда, на небольшое время: миллионную долю секунды.

Вот тут появилась мысль: не упал ли в Сибири в 1908 году кусок антивещества? Трое известных американских физиков — Либби, Коуэн (оба — лауреаты Нобелевской премии) и Этлури — опубликовали в 1965 году в журнале «Нейчур» статью «Тунгусский метеорит 1908 года как кусок антивещества».

Обломок «антимира»?

Еще в 1928 году известный физик Поль Дирак (впоследствии — тоже «нобелист») теоретически вывел, что должны существовать положительно заряженные электроны («позитроны»), отрицательно заряженные протоны и другие составляющие атома, «зеркально отражающие» частицы нашего мира, другими словами — «античастицы». Отсюда Дирак сделал вывод об «антиатомах», «антимолекулах», «антипланетах», «антизвездах», «античеловеках» и т. п. дав пищу многочисленным научным фантастам. Когда эти «антимиры» сталкиваются с «нашим миром», тот и другой уничтожаются без остатка. Вот где «конец света»…

Физики рассчитали, что полграмма «антижелеза», столкнувшись с таким же количеством железа, выделило бы столько же энергии, сколько хиросимская бомба.

Либби, Коуэн и Этлури именно так и считали в отношении тунгусского происшествия. Почти так же думал и Уайат из Флоридского университета, за 7 лет до этой троицы опубликовавший статью в том же ежемесячнике «Нейчур»:

«В кратерах некоторых метеоритов так и не найдены остатки этих космических снарядов, хотя они оставили многие выбоины в слое земли. На основании этого можно предположить, что такие метеориты состояли из материала, взрывающегося при встрече с Землей, не оставляя остатков. Такой материал принято называть «антиматерией».

Слово берут знатоки

Но и Уайат не был первым. Сразу после второй мировой войны американец Ла Пас опубликовал в журнале «Записки Общества по изучению метеоритов» статью с предположением о том, что Тунгусское тело либо состояло из антивещества, либо стало источником термоядерного взрыва.

Либби в своей статье рассчитал, что в случае взрыва антивещества в воздухе по всей планете должно повыситься содержание радиоактивного углерода, и тут-то он и привел свой «коронный» довод, а именно: деревья, росшие в штате Аризона, возрастом до 300 лет, обнаружили интересную особенность: на срезах их годовые кольца 1908 года имели возросшую радиоактивность! Но на это А. Л. Явнель в СССР возразил: «Такой состав изотопов время от времени волнообразно возникает в атмосфере естественным образом. Это нельзя считать ненормальным явлением».

Сторонником Либби оказался француз Ш. Ноэль. А. Казанцев в знаменитом рассказе «Взрыв» утверждал, что «марсиане», ехавшие в своем космолете к Земле, «топили» его антивеществом, хотя полагаем, что изготовить такое топливо в лаборатории невозможно.

Вообще в Советском Союзе к предположению об антивеществе отнеслись болезненно. У нас выразились так: по виду ожога, опаленности стволов можно приблизительно оценить силу светового излучения и сделать вывод о том, что большая часть энергии взрыва выделилась в виде световой энергии.

Конечно, сейчас говорить о получении «антивещественного» топлива не приходится по двум причинам: — неизвестно, как его хранить в «нашем мире»; — полученные пока античастицы могли существовать только доли секунды.

Впрочем, некоторые физики уверяют, что в будущем это будет возможно и антивещество будет использоваться и как топливо, и как бомба. В журнале «Шпигель» было приведено мнение Дж. Толла, профессора университета Мериленд (США):

«Мы можем изготовить антивещество и удерживать его магнитными силами в вакууме, «в подвешенном состоянии». Мы можем подавать его в топку «магнитными клещами». Пока, однако, едва ли стоит об этом всерьез говорить, при нынешних возможностях 30 граммов антивещества обошлись бы в миллиард миллиардов долларов».

Быстрее света?

Как обстоит дело с так называемыми «тахионами», частицами, которые были открыты молодыми физиками Клэем и Кроучем, когда те облучали космическими лучами атомы кислорода и азота? Ведь тахионами были названы гипотетические частицы, которые якобы могут двигаться со скоростью выше скорости света — 300 000 километров в секунду.

И это была любимая идея научных фантастов, которая позволяла их космическим героям пересекать по всем направлениям Вселенную, даже не утруждая себя согласованием с эйнштейновской теорией относительности.

Если подтвердятся результаты опытов Клэя и Кроуча в Аделаидском университете (Австралия), то это станет еще одним камнем в основание учения об антивеществе.

8. ЧЕРНАЯ ДЫРА?

Суждение, вызвавшее переполох

14 сентября 1973 года британский журнал «Нейчур» опубликовал потрясающую статью. Два американца — А. А. Джексон и М. П. Райан из Техасского университета — в статье «Не была ли «черная дыра» причиной тунгусского взрыва?» подошли к проблеме совершенно неожиданным образом.

Что такое «черные дыры», мы можем узнать из книги Джона Тейлора, профессора Лондонского университета, «Черные солнца».

«Предмет черен, если он поглощает все лучи, падающие на него. Предмет невидим, если он никаким образом не испускает свет и в то же время лучи света проходят сквозь него беспрепятственно, как сквозь чистое стекло. Итак, мы принимаем, что «черная дыра» засасывает в себя весь свет, который в нее попадает. Это — совсем не то, что представляет собой невидимая звезда. Но каким образом погибшая звезда становится невидимой?»

Он объясняет это так. У каждой звезды и вообще небесного тела есть свой «радиус Шварцшильда». У Земли этот радиус равен 1 сантиметру. Если небесное тело под воздействием каких-то сил сжимается, то при переходе через «радиус Шварцшильда» оно «погибает», превращается в «черную дыру» и остается навечно в таком состоянии. Оно засасывает в себя все предметы, приближающиеся к нему, и даже свет.

«Если это произойдет, допустим, с галактикой, состоящей из 100 миллиардов звезд, то радиус Шварцшильда составит величину, всего лишь в 50 раз большую радиуса Солнечной системы, и вся галактика внезапно исчезнет!»

Если же в такой «черной дыре» исчезнет, например, космический корабль, то никто об этом не узнает, ибо электромагнитные волны оттуда назад вернуться не могут, и значит, связь невозможна.

Людоеды Вселенной

В связи с этим возникает предположение о сходстве свойств «черных дыр» и некоторых знаменитых, таинственных мест на нашей планете: Бермудского треугольника и японского «черного озера».

Эти «зоны смерти» расположены по разные стороны земного шара и наводят на сравнение, что их жертвы являются как бы рыбками, выловленными из аквариума.

Так сказал Ф. Гудевадж, бывший газетчик и сочинитель многих книг. Он предполагает, что в этих «зонах» могут существовать бесконечно малые гравитационные отклонения, типа малых «черных дыр». Вероятно, они похожи на воронки, конусом в глубь Земли. Кто туда попадает, того втягивает, словно в водоворот, и он оказывается в какой-то другой части Вселенной или даже в каком-то другом измерении.

То же самое предполагает Чарльз Берлиц в своих книгах о неведомом.

Итак, Гудевадж считает возможным, что «черные дыры,», возникающие, правда, лишь в пространствах с колоссальными силами тяжести, являются путями в какой-то чуждый, неизвестный мир. Тейлор:

«Допустим, человек, летящий в «черную дыру», подает сигналы неподвижному наблюдателю в начале пути. «Летчик» подает сигналы через равные отрезки времени, но наблюдатель отмечает, что сигналы приходят все реже и реже, «летчик» летит все медленнее и медленнее, пока, наконец, он не останавливается и сигналы не прекращаются. В действительности «летчик» летит с той же скоростью и сигналы посылает так же равномерно, хотя следующий сигнал, может быть, получит только потомок наблюдателя и он же заметит, что «летчик» все же движется». Это и есть сдвиг времени.

«Черная дыра» в малом масштабе

Американцы Джексон и Райан предполагали, что воображаемая «черная дыра» в миниатюре в 1908 году со взрывом вошла в сибирскую землю, «прошила» планету насквозь и вышла наружу в Северной Атлантике.

Они считали, что эта малюсенькая «черная дыра» должна была наблюдаться с земли именно как «ярко-голубая труба», о чем и говорили свидетели, увидевшие-де «столб плазмы голубого цвета», сопровождавший «дыру» при вхождении в атмосферу.

Они утверждали также, что температура взрыва, подсчитанная по виду ожога деревьев, соответствует той, что была бы при спуске «дыры», а наклон траектории взорвавшегося Тунгусского тела, рассчитанный советскими исследователями И. Зоткиным и М. Никулиным, — 3 °C- тоже как раз соответствует наклону возможного спуска «дыры».

Очевидно, заявляют авторы, «черная дыра» не оставляет после себя ни кратеров, ни остатков какого-либо вещества. Что касается «выхода» «дыры» из планеты в Северной Атлантике — самое слабое место в гипотезе, по мнению самих же авторов, — то это можно было бы засечь только посредством микросейсмических, точных измерений в те дни. Но таких данных нет.

Специалист по метеоритам А. Л. Явнель поставил следующие вопросы, чтобы «закрыть» эту тему:

— нужно выяснить прежде всего, возможно ли в принципе существование «черных дыр» малой массы;

— надо узнать каким-то образом о точной картине последствий вхождения «черной Дыры» в атмосферу Земли и проникновения в ее глубь.

Явнель отметил также, что очевидцы взрыва сравнивали его со «стрелой», с «копьем», называли «полосой». Согласно теории, продолжал он, «черная дыра» дает ударную волну, похожую на кильватерную, а это расходится с расчетами Зоткина и Цикулина; кроме того, все очевидцы подтверждают, что произошло распыление Тунгусского тела при взрыве, а это совсем не вписывается в гипотезу о «черной дыре».

Мнение против мнения

Итак, столкнулись два мнения. Однако не доказано ни то, ни другое. Так что не исключено, что подобный «пожиратель Вселенной» может когда-нибудь попасть в пространство Солнечной системы. Согласно астрономическим наблюдениям, такая «дыра» к нашему участку Вселенной приближается, но, прежде чем произойдет из-за нее какое-либо несчастье, может Пройти много тысяч или десятков тысяч лет. Знатоки оценивают количество «черных дыр» во Вселенной приблизительно в миллиард. Есть величиной с Солнце, есть — величиной с пылинку, общее, однако, у них то, что они все преклонного возраста, предполагают, что они возникли во времена «Первичного Толчка», момента начала жизни Вселенной.

Французский философ Тейяр де Шарден высказался в 1955 году в своей книге так: «Во Вселенной только фантастика имеет шанс стать истиной…»

9. КОМЕТА?

Когда Солнце не заходило

Мы открываем священную книгу «Пополь Вух» народа киче и читаем о страшном наводнении и о гибели народа Мексики. Мы знаем эту историю. Мы находим ее в Библии почти во всех подробностях. Там тоже говорилось об ужасном наводнении.

Древнеегипетский мудрец Ипувер писал о том же и привел дату: 1500 лет до нашей эры. То же мы обнаруживаем в буддистских текстах «Висудхи-Магга». Из Второй книги Моисея «Исход» узнаем и о других бедствиях и странностях того времени; о покраснении Нила, о гибели рыбы в нем…

Американец Иммануил Великовский в своей книге «Столкновение миров» в 1950 году утверждал, что наводнение не было «наказанием божьим», как внушает Библия. Скорее всего, Землю задела какая-то гигантская комета.

В это время и появилась в воздухе мельчайшая красная пыль, которая сыпалась с неба и покрыла моря и материки. Все казалось залитым кровью. После этого, по мнению автора, в воздухе образовалась сажа, а затем выпал метеоритный дождь — наша планета попала в хвост кометы.

Другие старинные тексты сообщают, что тогда на Египет пролилась «нафта» вместе с горячими камнями. «Нафта» вызывала у людей ожоги, пузыри и желваки. Само слово «нафта» на древнееврейском и арамейском означает «нефть»! Великовский пишет:

«Хвост комет состоит в основном из газообразных водорода и углерода. В отсутствие кислорода они не горят, но, попав в земную атмосферу, вспыхивают».

Возможно, считает автор, эти-то газы в хвосте кометы и соединяются в нефть, которая может пролиться на землю. Вторгшиеся в воздух Земли кометные массы газа, пыли, сажи способны вызвать бури и ураганы на планете.

Кометная теория Великовского

Эта книга возбудила много споров и была даже проклята, как «непристойная». Однако позже многое из нее подтвердилось.

Известное место из Пятикнижия Моисеева об исходе людей Израиля из Египта «Господь Бог вел их за собой, указывая дорогу, — днем осененный облачным столбом, ночью — огненным столбом…». Великовский объясняет так: «…головная часть кометы была раскалена. Она излучала великолепное сияние и указывала людям путь — они шли на нее: ночью это был огненный столб, днем — облако…»

Автор убеждает читателей, что комета, «голова» которой была равна нашей планете по величине, вызвала такие приливы, возмущения и перемещения водных масс на земле, что этим можно объяснить любые необычные явления, а людям казалось все это «концом света».

Древние рукописи свидетельствуют о том, что такие события бывали в истории человечества неоднократно.

Может быть, комета Понса-Винеке?

В минуты сомнений даже сам Леонид Кулик подумывал о комете Понса-Винеке, которая пересекла орбиту Земли на расстоянии 5 миллионов километров — расстоянии малом в космических масштабах.

Кометной точки зрения придерживались в то время также британец Ф. Випл, который утверждал, что комета была из замерзшего газа и потому не оставила следов и остатков, а также советский астроном Астапович, указавший на то, что ночное свечение в те дни можно объяснить тем, что пылеобразный хвост кометы попал в атмосферу Земли.

В 1960 году эту точку зрения поддержал В. Фесенков, председатель Комитета по метеоритам, в своей статье в журнале «Природа». За три года до этого сотрудник Комитета по метеоритам Явнель открыл в пробах почвы, привезенных Куликом, маленькие, до двух миллиметров, шарики, похожие на капельки или пузырьки, состоявшие либо из силикатов, либо из магнетитов, иногда в виде гроздьев.

Тут мнения разделились. Сам Явнель считал, что это свойственно только Тунгусскому метеориту, но другие уверяли, что это было найдено и в остатках Сихотэ-алинского метеорита, а также при ядерных взрывах в Аламогордо, в Хиросиме и Нагасаки.

В 1958 году новая экспедиция нашла много таких пузырьков, особенно северо-западнее места взрыва.

Знатоки в замешательстве

Книга А. Казанцева «Гость из Космоса» в 1958 году вызвала большой отклик, а также и поток туристов к месту события. Но Комитет по метеоритам оставался при своем мнении.

Вопросов становилось вся больше и больше. Доктор Зоткин подчеркивает, что световые явления 1908 года продолжались с 30 июня по 3 июля, но связать это с тунгусским явлением он не берется. Впрочем, теорию «северного сияния» он тоже отвергает. 1 мая 1908 года, считает он, к Солнцу подошла комета Энке, но ее нет смысла связывать с тунгусским происшествием. А другая какая-либо комета не была замечена в это время; впрочем, это трудно сделать, когда комета идет от Солнца и «засвечена» им.

Профессор Г. Петров был противником тех, кто рассуждал о космическом корабле. Он преподавал в Московском университете математику, аэродинамику и при подготовке к очередной лекции задался вопросом: а нельзя ли математически рассчитать вещество небесного тела, взорвавшегося в 1908 году? Оказалось, можно!

Тело пришло из глубин Солнечной системы, весило, самое меньшее, миллион тонн, имело диаметр 800 метров. Это кометное тело было захвачено Землей в 1908 году и 30 июня со скоростью 40 000 км в час ворвалось в земную атмосферу. На высоте 50 км передний край ядра кометы в результате торможения, то есть трения о воздух, превратился в перегретый газ, который и создал чудовищную ударную волну. Плотность тела была около 0,01 г/см^3. Оно полностью разрушилось на высоте 15 км…

Он указал также на то, что у Кулика не было собственной теории взрыва; он просто искал кратер и остатки метеоритного вещества.

Петров отверг предположения об антивеществе и «черной дыре», а на вопрос о ядерном взрыве ответил: почему же критическая масса ядерного взрыва возникла вдруг на такой большой высоте?

Но как тогда быть с наблюдениями геофизика А. Золотова над усиленным ростом растений в районе взрыва и увеличением годовых колец деревьев после 1908 года? Ведь это можно объяснить появившейся на местности радиоактивностью…

На это Петров ответил просто: так всегда бывает после пожаров, а найденная там радиоактивность объясняется не взрывом, а особенностями почвы.

А как оценить тот факт, что небесный гость, пока летел, произвел изменение курса с северо-северовосточного на западное, что доказано по вееру срезанных взрывом деревьев? Петров и на это нашел ответ: Зоткин и Цикулин ясно показали, что ядро кометы шло с востока, а другим очевидцам не обязательно доверять, тем более что их опрашивали через 20 лет после события — могли и перепутать.

Еще один факт: эвенки, которые побывали тогда в месте взрыва, вскоре умерли от странной болезни, может быть, той же, что и жители Хиросимы. По рассказам самих эвенков, бог Огды «жег людей невидимым огнем».

И на это у Петрова был ответ: очевидцы — люди разные; им, их показаниям особо доверять нельзя; кроме того, при каждом таком космическом столкновении с атмосферой планеты всегда испускается мягкое рентгеновское излучение, которое тоже действует на организм.

Предположение Золотова о космическом корабле Петров тоже отверг: угол приземления Тунгусского тела не был очень острым, как было бы в случае приземления космолета; утверждения Золотова о якобы сильном радиоактивном заражении, как после атомного взрыва, опровергаются многочисленными данными измерений, проведенных на месте.

Зигель тоже попал в «список»

Зигель давно и плотно занимался темой НЛО. Официальная наука это не одобряла, а то, что тот верил даже в разумную жизнь на Марсе, полностью дисквалифицировало его как работника науки, считал тот же Явнель.

Однако открытие загадочного марсианского «сфинкса» (тем временем были выявлены еще одиннадцать), а также странные пирамидообразные образования, обнаруженные американским космическим разведчиком «Викинг», заставили задуматься многих специалистов.

Как показал И. фон Бутлар в своей книге «Жизнь на Марсе», американские специалисты смогли компьютерными способами выделить детали этого марсианского «лица»: оба глаза, зрачки, линия волос на каменной голове, а также нос, рот, подбородок — в том числе и те части «лица», которые оказались в тени солнца. Впрочем, многие знатоки, активно занимающиеся космосом в США, поспешили отказаться от своих первоначальных высказываний на эту тему, ограничившись замечаниями типа «это — причуды природы». Некоторые, однако, считают, что найденные в марсианской области Сидония объекты представляют собой искусственные сооружения некой расы внеземных разумных существ (может быть, еще существующих?).

Так вот, Зигель считал тунгусский феномен тоже НЛО. Неудачный «маневр» одного-единственного объекта — и в результате катастрофа, говорил Феликс Юрьевич.

«Многие рассуждали так: если взрыв обладал мощью, значит, скорость движения была большой, а так как скорость движения была большой, то взрыв, безусловно, был мощный. Это логическая ошибка. Логического тупика можно избежать, только отбросив предположение о переходе энергии движения (кинетической) в энергию взрыва, то есть предположение о метеорите.

Определить истинную скорость можно, рассчитав ударную (от взрыва) и баллистическую (от движения тела) волны и сравнив их. Они по-разному действуют на предметы, на местности, например на деревья». Зигель подсчитал, что баллистическая волна была гораздо слабее, а значит, скорость движения должна быть относительно малой.

По Золотову, скорость составляла 3 км в секунду, по Зигелю — не более 4 км в секунду. Однако тело не могло двигаться быстрее скорости звука -3 км в секунду, так как очевидцы видели и слышали его одновременно, описали его форму. А при таких скоростях и взрыв бы получился относительно слабый…

Никакого ядерного взрыва!..

Итак, какова современная картина тунгусского взрыва? Явнель приводит данные профессора Н. Васильева:

«Космическое тело появилось с востока, со стороны верховьев реки Нижняя Тунгуска, и взорвалось в 65 км к северо-востоку от Ванавары… Взрыв длился 0,2 секунды… Основная энергия выделилась на высоте 5 км… Взрыв вызвал серию ударных волн.

Сейсмическая волна была засечена по всей планете. Ударная волна сопровождалась вспышками, которые вызвали пожары. Световые явления в атмосфере наблюдались по всей планете начиная с 25 июня, с высшей точкой 1 июля, и продолжались до августа».

«Что сделано в самое последнее время, — продолжал Явнель, — это окончательное выявление рисунка развала леса в результате взрыва. Экспедиции Флоренского в 1958-м, 1961-м, 1962 годах установили эллиптическую форму его, а точнее — форму бабочки…

Вообще наука шла разными путями, например, путем математического моделирования. Это было осуществлено в Математическом институте Академии наук СССР учеными под руководством профессора Коробейникова. Они рассчитали, что Тунгусское тело спускалось под углом 30 к плоскости горизонта; тело полностью разрушилось, пролетев от 5 до 10 км в воздухе».

Явнель не сомневался, что взрыв был не точечным, а значит, не ядерным, это была комета, и она взорвалась «на ходу». Он, разумеется, знал, что среди сторонников кометной гипотезы есть разногласия. Фесенков и Зоткин думали, что комета при спуске в воздухе распалась на несколько кусков; Станюкович предполагал, что «тело» мгновенно испарилось, то есть произошел термический взрыв; Г. Петров был убежден, что «объект» имел очень малую плотность, был подобен тонкому листу и при столкновении с атмосферой Земли распылился.

10. МНЕНИЕ КАЗАНЦЕВА

За десятилетия, прошедшие со времени его первых гипотез, писатель-фантаст, Казанцев своим убеждениям не изменил. Он часто демонстрирует свою коллекцию, посвященную теме «пришельцев». Надо сказать, она заметно пополняется, появились две бронзовые статуэтки, присланные из Японии его друзьями. Эти фигурки — их называют «догусы» — изображают людей со шлемоподобным головным убором, с какими-то приспособлениями над глазами, похожими на снежные очки. Одежда на них тоже странная, с какими-то карманами, может быть, для какого-то оборудования или приборов, а вместо рук — что-то вроде хватательных рычагов, как у роботов. Откуда эти статуэтки? Загадка. «Да, — говорит Александр Петрович, — я по-прежнему думаю, что это был ядерный взрыв. А то, что не нашли на месте падения уран-двести тридцать пять и плутоний, так ведь это очень редкие элементы, плутоний в природе вообще не встречается. Здесь не было перехода кинетической энергии движущегося тела в тепло, как это бывает при вторжении космических тел, а был взрыв. Едва ли там взорвался уран, скорее всего, это было другое искусственное вещество. На Земле в то время никто не мог бы взорвать ядерную бомбу…»

Конечно, взорвалась не бомба, а просто произошла авария в летательном аппарате с экипажем, в результате чего ядерное горючее взорвалось на определенной высоте. Экипаж был внеземного происхождения.

С 1959 года тунгусской загадкой стали заниматься совсем молодые люди; группа Г. Плеханова из Томска, считавшая, что Тунгусское тело было не более чем комком космической слипшейся пыли; группа Золотова от Академии наук, предполагавшая атомный взрыв; группа молодых инженеров, поддержанная ЦК комсомола…

Расчеты Золотова показывали, что Тунгусское тело шло со скоростью 4 или 5 км в секунду, а не 40, как сообщалось ранее. А это уже больше напоминает полет искусственного тела. Любопытным образом результаты группы Золотова совпали с данными известного советского знатока авиации Молозкова. Тот, опросив свидетелей, пришел к выводу, что так называемый «метеорит» во время спуска тормозил и скорость свою уменьшал по мере приближения к месту приземления. В последний момент скорость якобы составляла 0,7 км в секунду!

Специалисты дружно отвергали все это. Только метеорит весом в миллиард тонн мог бы падать так медленно. Молозков же утверждал, что разрушения в тайге не могли быть просто результатом выделения тепла от столкновения космического тела с Землей, а были именно энергией ядерного взрыва.

Повышенная радиоактивность

Группа Плеханова, а затем и группа Золотова обнаружили повышенную радиоактивность в том месте, где теперь лесоповал. А Золотев, распилив 300-летнюю лиственницу и изучив ее кольца, выяснил, что кольца с 1908 года стали толще! То есть дерево — помолодело! Некоторые возражали: во время взрыва полегло-де много травы и это послужило большой добавкой удобрений в почву, но Золотов провел такие же исследования и на тех участках, где деревья и кустарник не полегли, — итог тот же.

Золотев показал, что до 1908 года толщина колец составляла от 0,4 мм до 2 мм, а после взрыва она увеличилась до 5 мм, а иногда — до 10 мм!

Это значит, что появились вещества, ускоряющие рост. Радиоактивные вещества! Более того, Золотев попытался провести измерения по отдельным годам, и полученные данные явно указывали на присутствие стронция-90, а этот изотоп может возникнуть только в результате ядерного взрыва.

Еще Кулик и Кринов обратили внимание на необычную — овальную — форму площади погибшего леса. Золотов и это объясняет тем, что взрывчатое вещество находилось в каком-то корпусе, в оболочке.

Неoбъяcнимоe

Зона разрушения от метеорита всегда достаточно округла. Другой она не бывает. А здесь форма — иная. Как это объяснить?

Золотов показал, что радиоактивность в районе взрыва есть, а значит, отрицать возможность ядерного взрыва нельзя. Более того, предположительно можно было вести речь о цезии-137, а это уже напоминало «послеатомное» заражение.

Золотов в своих работах утверждал, что область усиленного роста деревьев не совпадает с зоной вывала леса, по площади она меньше зоны и находится внутри нее, то есть ближе к эпицентру взрыва, но на северо-западе выходит за пределы зоны. Притом степень выроста деревьев — наибольшая в «эпицентре» взрыва, а по мере удаления от нее — уменьшается. С течением времени эта степень выроста также уменьшается.

Откуда и куда

Известный ракетчик академик Борис Ляпунов сделал вывод в соответствии со своими расчетами, что Тунгусское тело должно было передвигаться, как сверхзвуковой самолет, а не как метеорит или комета. Показания свидетелей ясно указывают на то, что Тунгусский «самолет» менял направление полета — с северо-северовосточного на западно-северо-западное.

Гость из Вселенной сменил курс! А такого не может быть ни у метеорита, ни у кометы.

Показания очевидцев, разумеется, не вызывают доверия у академиков-метеоритчиков, которые именуют их «сказками». А ведь интересно, что жители Ванавары, например, слышали взрыв, но не видели прилета, посадки «машины». Напротив, в деревне Преображенка, в 350 км к востоку от Ванавары, многие видели светящееся летящее тело!

С некоторых точек свидетели наблюдали взрыв в виде вертикально поднимающегося фонтана. Все в один голос говорят, что «поднималось плотное облако» или «большое облако из черного дыма». Не надо забывать при этом, что свидетелей разделяло расстояние в сотни километров.

Некоторые говорили «столб как копье», другие — «огненный столб, который снова исчез». Местный житель Брюханов, проживавший в 6 км западнее Кежмы (в 210 км юго-юго-западнее эпицентра), сказал Кулику, что, ощутив взрыв, увидел, как к северу поднималось в небо пламя, а пихтовый лес весь гнулся, словно от урагана; ураган поднял стену воды на Ангаре.

Крестьянин Ширянов из деревни Сосино, возле Преображенки, рассказал, что под облаками летел, а точнее, плыл брус ярче солнца, с хвостом из искр. Свидетельница Баракова охарактеризовала летящий предмет как «бочку, по краям — узкую, а в середине — толстую». И все называли облако грибообразным.

Наблюдения достаточно любопытные, имеющие под собой серьезную основу, и многие ученые слишком облегчили себе жизнь, отбросив их.

Зигель настаивал на уважительном отношении к каждой гипотезе: «Они утверждают, что предмет пролетел 800 км прямо с юга на север… а упал, появившись с востока. Значит, он сделал маневр».

Он обратил внимание на то, что никто не видел, чтобы светящееся тело летело севернее Кежмы, а значит, там ничего не летело: «Метеорит менял направление, по меньшей мере, два раза. Он летел до Кежмы на северо-восток, а затем от Преображенки — на запад. Оба направления определены точно, и нельзя какое-либо из них считать ошибкой. Поскольку в Витиме и Бодайбо летящий предмет не видели, а только слышали взрыв, то, видимо, он повернул в окрестностях Преображенки».

Теперь остался вопрос — как быть с магнетитовыми шариками?

Остатки звездолета?

Эти шарики, вероятно, образуются, когда любое космическое тело вторгается в атмосферу Земли, а его вещество начинает взаимодействовать с атомами элементов воздуха. К. П. Флоренский, обследовавший в 1962 году место взрыва, обнаружил, что шарики распределены там эллиптически, то есть так же, как и срезанные неведомым ударом деревья.

Химический анализ показал, что в шариках содержатся кобальт, никель, следы меди и германия, то есть такие металлы, которые, по мнению Золотова и Казанцева, могут использоваться в корпусе или оборудовании руководимой машины. Казанцев объяснял просто: от медного кабеля осталась медь, от полупроводников — германий и т. д.

Исследование магнетитовых шариков, проводившееся доктором наук К). Дагловым (итоги его опубликованы в «Докладах Академии наук» в 1971 году), не привело к какому-либо выводу об их происхождении, а о германии вообще не упоминалось. Не был найден этот элемент или же в таких «Докладах» не все публикуется?

Что касается «светлых ночей» после тунгусского взрыва, то Казанцев считал это последствиями ядерного взрыва; такие же ночи были после Хиросимы и Нагасаки. Некоторые приписывали явление комете, а Зигель на это отвечал:

«Известно, что кометные хвосты нередко попадали в атмосферу Земли, например, в 1861-м, 1882-м, 1910 годах, но тогда нигде не отмечались необычные магнитные явления. Столкновение с тонким веществом хвоста кометы не приводит ни к ночному свечению, ни к магнитным помехам. Вулкан Кракатау взорвался в 1883 году, пыль, вылетевшая из его жерла, вызвала «светлые ночи» по всему миру в течение месяца. Это похоже на тунгусское явление, но в 1908 году ночное свечение прекратилось за три дня, так что не может быть и речи о том, что в 1908 году была комета… И самое главное, комета видна на небе долго до подхода к Земле, однако в 1908 году никаких комет не было».

Что касается радиоактивности, то в британском журнале «Нейчур» промелькнуло сообщение, что даже на Аляске (!) было обнаружено появление радиоактивности у деревьев после 1908 года, так же, как это стало наблюдаться уже в атомную эпоху.

Итак, был ли космический корабль? Еще 50 лет назад Казанцев заявил, что человечество в 1908 году прошло мимо внеземной культуры, чуть не задев ее плечом.

11. ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ, ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ…

Трудно представить здесь все 100 теорий и объяснений тунгусского события. Только пятнадцать из них кажутся более или менее пригодными для обсуждения. Пять гипотез, получивших отклик в научных кругах, мы уже проанализировали выше. Переходим к другим.

Посольство из созвездия «Лебедь»

В 1964 году в мартовском номере журнала «Звезда» советские авторы Альтов и Журавлева опубликовали статью, утверждавшую, что обитатели одной из планет созвездия «Лебедь», находящейся на расстоянии 13 световых лет от Земли, засекли радиоволны с нашей планеты, возникшие в связи с извержением в 1883 году вулкана Кракатау, и истолковали их как послание от землян.

В ответ они решили послать нам свое приветствие в виде особого лазерного луча, который и попал к нам в Сибирь в 1908 году.

Возникает еще один вопрос: был ли сибирский взрыв единственным, не повторялись ли такие явления? Не похожи ли на этот взрыв извержение, а может быть, взрыв вулкана Кракатау в 1863 году, а также вулкана Кванизадаг в Азербайджане в 1950 году? Ведь там почти не было лавы, но вылетали огненные шары. Если вспомнить первые описания Куликом зоны тунгусского взрыва, то можно найти похожие признаки и в истории с Кракатау. И там и там не осталось основного кратера, но именно в этих местах наблюдались определенные опускания почвы.

А одна группа молодых советских исследователей, побывавших в тайге в 1968 году, даже высказала предположение, что тунгусский взрыв похож на вулканическое извержение газа и земли (без лавы).

Сегодня достоверно известно, что эти земли содержат большое количество газа и нефти. К тому же некоторые очевидцы взрыва незадолго до него наблюдали кое-где мощные фонтаны, возможно нефтяные. А что, если те грязные лужи, которые встретил Кулик на месте взрыва, и были как раз загрязнены нефтью?

Ночное свечение

В 1908 году «светлые ночи» вызвали много споров. Некоторые называли их «северным сиянием», но это было опровергнуто тем фактом, что «сияние» не сопровождалось магнитными возмущениями.

Сравнивая это явление с тем, что было при взрыве Кракатау, один британец в весьма уважаемой газете «Тайме» 4 июля писал, что все это очень похоже, но так как не появилось сообщений о каком-либо извержении, то, скорее всего, произошел никем не замеченный выброс где-нибудь в Тихом океане, который и мог быть виновником этих явлений.

P. Э. фон Фестенбург в своей книге «Вылазки из космоса» приводит гипотезу Хербигера: «Облака тонкого льда находятся на высоте 80 км. Их и имеют в виду, когда говорят о «светящихся ночных облаках». Они усиливаются, когда на Солнце появляются пятна… Тонкий лед под давлением солнечного света уже через 14–16 часов попадает в оболочку Земли. По этой причине понижается давление воздуха, что вызывает ухудшение погоды, возникают магнитные отклонения, радиопомехи, наблюдаются зори, северное сияние, светящиеся ночные облака и многие другие явления, которые метеослужба погоды объяснить не может».

Профессор Бэлами, последователь Хербигера, предположил, что в 1908 году в Сибири взорвалась какая-то ледяная луна или астероид, поэтому-де никаких остатков не осталось. В доказательство он привел несколько случаев стихийных бедствий из-за мощного града.

Собственно говоря, это похоже на теорию московского профессора Петрова о «комете изо льда».

Золотой шар

Престарелая Леопольдина Кунц, которая в 1908 году восьмилетним ребенком жила в чехословацком местечке Егерндорф, 30 июня около 10 часов вечера увидела из сада, как в просвете между соседними домами вдалеке пролетел золотистый шар величиной с луну. Шар поднимался отвесно и летел на северо-восток.

Тут невольно вспоминается гипотеза о «черной дыре». Кстати, журнал «Нейчур» опубликовал и опровержение обнародованной им же теории Джексона и Райана. Ст. Докинг дал следующие доводы. «Черные дыры» с большой продолжительностью существования должны иметь массу не менее половины массы Земли, а такой «черный хищник» уничтожил бы всю Землю без остатка. «Черные дыры» с меньшей массой существуют недолго по меркам Вселенной — не более миллиона лет.

Шаровая молния?

Кое-кому пришла в голову интереснейшая мысль представить огненный шар как шаровую молнию.

Вот что сообщил «Нейчур» в апреле 1976 года. В Стаффордшире одна женщина готовила на кухне обед. Вдруг над газовой плитой возник пурпурный шар, окутанный каким-то странным огненным свечением. Он был величиной с теннисный шарик и издавал к тому же странный шорох.

В кухне запахло горелым. С ужасом женщина заметила, что шарик начал двигаться к ней, и вытянула руки перед собой. Раздался хлопок — шарик взорвался, женщина получила ожог. Обследование показало, что по краю дыры, образовавшейся на платье, материал побелел и сморщился.

Что мы знаем о природе возникновения таких явлений? Почти ничего. Хотя сообщений поступает много. Так, известно, что в одном самолете, в салоне, появилась шаровая молния, напугавшая всех пассажиров. Шар повисел, покачался в главном проходе, а затем вдруг прошел без всяких преград сквозь корпус самолета наружу, как будто стенка была из воздуха.

В Британии наблюдалась шаровая молния диаметром около 70 см, которая при взрыве на берегу реки оставила яму 9 метров длиной и метр глубиной. Ученые задались вопросом: а не являются ли шаровые молнии своеобразными «родственниками» частиц антивещества? Возможно, именно последние образуются и блуждают где-то во Вселенной, оставаясь довольно устойчивыми, а сталкиваясь с. молекулами воздуха или предметами Земли, разряжаются, превращаясь в шаровые молнии, причем набирают энергию главным образом во время гроз, то есть при большой электрической насыщенности атмосферы. Сейчас даже как будто известны наблюдения прерывистого гамма-излучения из шаровых молний. Может, тунгусский взрыв — того же происхождения?

Стоунли и Лоутон в своей книге «Тунгуска — исчадие ада» напоминают, что в Советском Союзе частенько пропадали без вести самолеты на направлении Москва — Владивосток, причем последними словами летчиков всегда были: «Яркие светящиеся шары». Каковы причины этих происшествий? Не шаровые ли это молнии?

Шаровые молнии изучал в Москве и академик Петр Капица и однажды даже сделал короткое замыкание всей городской электросети на несколько миллионных секунды, чтобы получить искусственную шаровую молнию, которая оказалась на редкость малой по размерам.

Общие признаки шаровых молний следующие: существуют они в среднем до минуты; иногда вращаются вокруг оси; «любят» двигаться вдоль металлических предметов; нередко проходят сквозь металл и другие материалы; их привлекают печи и очаги; исчезают со взрывом или тихо; оставляют запах озона, серы или окислов азота.

Поразительно, но есть общие признаки у шаровых молний и НЛО, в частности, «летающих тарелок». Так что не исключено, что те и другие имеют общий «знаменатель».

Неудачная попытка

Жак Бержье, французский физик и писатель, в своей книге «Тайны Земли» высказал мысль, что тунгусский взрыв был ядерным, а бомбу создали политические заключенные в Сибири, среди которых находились достаточно образованные люди, но все они, вероятно, погибли при взрыве.

Переводчица М. Шнайдер из Бонна высказала мнение, что если над Тунгуской и был космический корабль, то, скорей всего, он был из Китая. Работая в посольстве ФРГ в Пекине, она, дескать, познакомилась с китайским словарем 1912 года, где обнаружила уже достаточно много ядерных терминов…

Россияне Дмитриев и Шуралев в таком серьезном журнале, как «Геология и геофизика», предположили, что тунгусское происшествие было вызвано облаком плазмы, вырвавшимся из Солнца и долетевшим до Земли…

Российский физик Александр Невский в журнале «Техника — молодежи» писал, что взрыв, возможно, вызван метеоритом, но не вследствие его падения, а по причине разряда очень высокого электрического потенциала (заряда), якобы возникшего между ним и поверхностью планеты. При этом должно возникнуть сильное временное магнитное поле. И действительно, как пишет журнал, в зоне взрыва было найдено много намагниченных минералов.

Впрочем, все эти предположения, как представляется, не имеют убедительных доказательств.

Вторая зона вывала леса

В 1991 году охотник Виталий Воронов обнаружил в 150 км юго-восточней зоны взрыва, в верховьях двух малых рек, вторую площадку поваленных деревьев. Затем это было документально подтверждено снимками со спутника.

Специалисты были поражены, насколько все меняло исходные данные, хотя давно известно, что некоторые очевидцы говорили о «двух взрывах». Но, спрашивается, почему же деревья вначале были срезаны только в одном месте? Впрочем, как правило, крупные небесные «гости», влетая в атмосферу, раскалываются.

Новый факт подтверждает, что «пришелец» действительно обладал огромной массой, оценочно — от 70 до 250 миллионов тонн, поперечником свыше 100 километров, а взрывная сила достигала, видимо, уровня водородной бомбы.

Новый свет был теперь пролит и на «закавыку» с сейсмограммами 1908 года. Ведь они зафиксировали самые настоящие толчки на поверхности Земли, а этого не могло произойти, если бы взрыв случился в воздухе. Вероятно, мощный толчок — падение на землю — все-таки был, что и отметили «ударописцы».

Не искал ли сознательно Воронов именно эту вторую зону? Возможно. Он обнаружил также воронку диаметром до 200 метров и до 20 метров глубиной. Однако с тех пор вокруг этого открытия сохраняется полное молчание. Никаких экспедиций не последовало. Почему?

А ведь здесь сразу можно предположить, что небесное тело дважды коснулось земли, как теннисный мячик…

Биофизическая энергия?

Алексей Золотов высказал, кроме всего прочего, также мнение, что «звездолет», прилетевший в Сибирь, испустил в зоне падения какую-то биофизическую энергию. Поэтому-де точные часы, находившиеся в 1500 метрах от эпицентра взрыва, стали отставать на 1,5 секунды, а в самом эпицентре — даже ровно на полных две секунды! Сам Золотов считал эту биофизическую энергию частью всей энергии «звездолета», служившей для него приводом.

Таинственный сплав? Нет ответа и на находку, сделанную в 1970 году в Коми АССР двумя рыбаками на реке Вашка. Они заметили на обрывистом берегу реки какой-то необычный металлический предмет, а когда попробовали его поднять, он выскользнул из рук и, ударившись о камень, выпустил сноп искр. Рыбаки изумились, а затем спешно отправили предмет в Москву, в Академию наук. Там его распилили на три куска, по полтора килограмма каждый, и отправили в разные институты для анализа. Выяснилось, что сплав состоял на 67 % из церия, на 10 % — из чистого лантана (который в природе встречается только в виде химических соединений), на 8 % из неодима, на 0,4 % из чистого железа. 14,0 % составляли другие редкие металлы. Таким образом, был сделан вывод, что предмет — продукт необычной, неизвестной на Земле технологии.

Через 10 лет Валерий Фоменко, член Комиссии по аномальным явлениям, так прокомментировал этот факт: «…это — часть конструкции цилиндрической или сферической формы, величиной в 1,2 метра. В настоящее время нет такого оборудования, которое бы могло штамповать под давлением в десятки тысяч атмосфер узлы подобного размера… возможно, оно играло роль добавки к какому-то горючему веществу. Какую-то роль, видимо, играли и необычные магнитные свойства этого предмета».

Так что это не был обычный болид, это — конструкция, искусственно изготовленная. Не связана ли она с Тунгусским «пришельцем»?

Пoследние вопросы

Итак, в теоретическом смысле тунгусская проблема топчется на месте. Американский астроном 3. Сэканина подчеркнул, что академическая наука, особенно в России, остановилась на «кометной» теории, хотя та не может объяснить некоторые детали, например, что при таких перегрузках ядро кометы вообще не могло бы достичь околоземного слоя, оно разрушилось бы гораздо выше. Но академики при этом ссылаются на «компьютерные модели», которые якобы приводят к выводу, что это был даже просто каменный метеорит.

Но вот появился еще один взгляд: тунгусское событие отнюдь не было единственным. Говорят об еще двух таких же фактах. Метеорит, упавший 13 авгура 1930 года в бассейне Амазонки в Бразилии, остался, правда, неисследованным.

Однако метеорит в Италии от 19 января 1993 года изучается очень внимательно. Это — силикатная (значит, неметаллическая) масса в 50 тонн. Разрушилось тело на высоте от 10 до 25 километров и летело несколько секунд как «шар плазмы». Кратера оно тоже не оставило, но ударная волна была и тряхнула окна и стены ближайших домов.

…Недавно газеты сообщили о находке инженера из Красноярска Юрия Лавбина, обнаружившего пятитонный скалистый «кусок Тунгусского метеорита». К сожалению, известно только то, что осколки найдены в 600 км от Ванавары, на реке Малый Немчуг, а большая глыба — в тайге под Канском.

Специалисты по метеоритам утверждают, что астероиды с энергией порядка 20 килотонн тротила могут падать на Землю каждый год, а с энергией, например, 700 килотонн — раз в 21 год. Вот откуда берутся метеориты. Наиболее опасными астероидами считаются железно-никелистые, составляющие 6 % от общего числа. Именно такие тела легче преодолевают воздушные слои и достигают земной поверхности, всегда оставляя после себя кратеры.

Впрочем, и это мало что дает нам для разрешения тунгусской загадки. Ведь подобного события, к счастью, вообще больше не было!

12. АТОМНЫЙ ВЗРЫВ?!

Какие «за»?

Да, в 1908 году в Сибири произошел атомный взрыв! Имеются ли для этого серьезные доводы? Да, имеются. Во-первых, природа сама иногда создает, «изготавливает» водородные бомбы. Определенные вещества могут оказаться в ядре кометы (ведь комета может быть «брызгами» какой-нибудь звезды, где присутствуют водород и гелий).

Если, например, в ядре кометы содержится замерзший водород или аммиак, смешанный с жидким гелием, а температура спускающегося в атмосфере болида от трения с воздухом поднялась до 40 000 Цельсия, то все вещества переходят в газообразное состояние. А если давление внутри болида увеличилось до 125 атмосфер, то температура может достигать 5 миллионов градусов — этого вполне достаточно, чтобы тяжелый водород взорвался. При давлении в 250 атмосфер гелий и водород переходят в возбужденное состояние и вступают в реакцию, после чего следует взрыв. Так что Тунгусский метеорит действительно мог оказаться огромной термоядерной бомбой.

Другая возможность взрыва — крупная шаровая молния. Британец Лоутон подсчитал, что если над Тунгуской пронеслась шаровая молния, то диаметр ее должен быть целый километр. При атомных испытаниях, утверждал он же, всегда появлялись шаровые молнии.

Что такое НЛО?

Тунгусский метеорит — это неопознанный летающий объект (НЛО), в буквальном смысле слова, разумеется, НЛО — вовсе не обязательно «летающие тарелки»: более того, тунгусский «гость» ни в коем случае не был «летающей тарелкой».

Израильский математик Ари Бей-Менахем исследовал математические свойства сейсмограмм тунгусского взрыва и сравнил их с таковыми советских ядерных испытаний на Новой Земле и Лоб-Норе в атомном центре Китая. В работе, опубликованной в 1975 году, этот сотрудник Института Вейцмана сделал вывод, что вид сейсмограмм свидетельствует о схожести тунгусского взрыва с ядерным взрывом мощностью в 12,5 мегатонн. Этот заряд мог быть доставлен внеземной космической ракетой. Он при этом вовсе не утверждает, что какие-то неземные силы бомбардировали нашу планету. Он говорит лишь о характере воздействия.

Математик подчеркнул при этом, что пока не существует теории, объяснившей все особенности подобного взрыва, и в первую очередь источники столь огромной энергии, возникающей при этом.

Начальник Иркутской обсерватории Вознесенский в 1925 году обнародовал сейсмические данные по взрыву. Он подсчитал расстояние до эпицентра взрыва — 893 км. Израильтянин выяснил, что момент взрыва, рассчитанный Вознесенским, не соответствует числам, полученным из других обсерваторий, и тогда пришел к выводу, что Вознесенский, видимо, неточно все подсчитал и не учел побочные составляющие сейсмограмм звуковых волн, которые зависят от погоды во время их прохождения. Сделав соответствующие подсчеты (воспользовавшись при этом известными данными по результатам ядерных испытаний), Бен-Менахем заявил, что расстояние было не 893 км, а 973 км. У него получается также, что НЛО вошел в атмосферу со скоростью 40 км в секунду, а наклон траектории к плоскости земной поверхности был не более 30, скорей всего, от 15 до 17. Разрушительная сила сложилась из ударной волны воздушного взрыва на высоте 5-10 км и баллистической волны движения НЛО.

На вопрос о причинах такого события он дал уклончивый ответ: «Мы все узнаем только в том случае, если такое происшествие повторится. Однако я лично не пожелал бы этого, особенно для густонаселенных районов планеты».

Световые явления и прочее

«Светлые ночи» 1908 года, продолжавшиеся три дня, были не слишком похожи на таковые, случившиеся в 1883 году после взрыва Кракатау, те длились почти весь год, но больше напоминали зарницы после ядерных испытаний, длящиеся тоже по нескольку дней. Были отмечены и магнитные возмущения. А «хвост кометы», которой никто на небе не видел, но о которой Явнель и другие советские ученые заявили, может вызвать световые явления, но без магнитных возмущений.

В месте тунгусского взрыва был не лесной пожар, который спалил бы деревья полностью, а вспышка, лишь сжегшая деревья. Наблюдались также «тени» от вспышки, присущие ядерным взрывам.

А о чем говорит повышенная радиоактивность колец деревьев после 1908 года? Ведь там был найден даже цезий-137…

Необычайный рост некоторых животных и растений — тоже явление, свойственное местностям с несколько повышенной радиоактивностью.

Так, стрекоза длиной 25 см, трава высотой 2,5 м, все это необычно для Сибири… И свидетельствует, вероятно, об определенных генетических изменениях, вызванных, возможно, радиоактивным заражением местности.

Что касается магнетитовых шариков, открытых Явнелем, то с началом ядерных испытаний их стали обнаруживать в местах взрывов. В Аламогордо — ядерном полигоне США — их называли «тринититы». Это то, во что превращаются предметы, попавшие в ядерный сверхжар, испарившиеся там, а затем снова конденсировавшиеся в виде таких капелек.

Странные недуги. В 100 км от Аламогордо после первых же ядерных испытаний местный скот стал болеть и исходить какими-то пятнами. Такими же «серыми пятнами», по рассказам эвенков, болел скот и в районе Тунгуски. Сами эвенки тоже страдали от «невидимого огня бога Огды». Были показания о незаживающих ранах, об уродливых детях, то есть испорченной наследственности, и т. п.

Каков расклад?

Каковы перспективы разгадывания тунгусской загадки?

Золотев считает, что это был несчастный случай, «транспортное происшествие» корабля из Вселенной.

Зигель более осторожен: многое выяснится, только когда мы узнаем больше о способах выделения ядерной энергии и более полные данные о тунгусском случае.

Томас Менер, член Общества по исследованию Вселенной из ФРГ, полагает, что если на эту загадку дано 100 ответов, значит, это нечто своеобычное и достойное внимания. Однако имеющиеся данные весьма противоречивы. Оставшиеся от 1908 года в почве изотопы сейчас трудно отделить от тех, что попали туда в наш век ядерных испытаний. Шансы ответить на вопрос равны нулю. Кроме того, все это говорит об ограниченности нашей земной науки. Ограниченность Кулика, у которого была только одна идея — метеорит; ограниченность Явнеля — «комета»; ограниченность других — «астероид» и т. д. Кто прав?

МИР КУРЬЕЗОВ

Успех гарантирован

Канадский почтальон Дик Маккоун никогда не изучал этологию. Он даже не знал, что так называемся наука о поведении животных. Но, оказавшись в экстремальной ситуации, интуитивно поступил согласно ее законам. На дороге между двумя отдаленными поселками в глухой провинции Маккоун подвергся нападению стаи одичавших собак. Кроме сумки с письмами у него ничего не было. Сначала он отбивался ею. Потом, видя что это не помогает, встал на четвереньки, оскалил зубы и грозно зарычал. Озадаченные собаки замерли, когда почтальон яростно сверкая главами и злобно рыча бросился на вожака. Тот отпрыгнул назад. Стая же бросилась прочь, а за ней последовал и вожак. Сработал этологический механизм: для зверей угрожающая поза и агрессивное поведение порой важнее истинной силы.

Страшная месть

С тех пор как в 1895 году американский механик Чарлз Фей сделал первый игровой автомат, конструкция «одноруких бандитов» стала неизмеримо сложнее и совершеннее. Неизменным остался лишь главный принцип: игровой автомат должен возвращать меньше монет, чем в него опущено. Программы, которые сегодня в них закладываются, предусматривают выплату игрокам от 82 до 94 процентов общей суммы ставок. Иначе, как показал опыт, люди теряют к ним интерес. Такой принцип гарантирует, что, если человек достаточно долго ведет поединок с «одноруким бандитом», несмотря на отдельные удачи, в итоге он все равно окажется в проигрыше. Ведь в компаниях, изготавливающих игровые автоматы, есть специалисты, которые заняты поисками различных способов, как обыграть «одноруких бандитов». И как не допустить этого. Над первым ломают головы и миллионы игроков по всему миру. Свои успехи, если такие есть, они стараются держать в тайне, но рано или поздно все тайное становится явным.

К числу таких «везунчиков» относится француз Мишель Дебро. Вопреки всем законам математики и электроники он ухитрился зарабатывать на жизнь, обыгрывая «одноруких бандитов». Владеющие ими компании даже провели специальное расследование, но ничего криминального в его действиях не обнаружили. Чего нельзя сказать о налоговой службе. Долгое время она безрезультатно требовала, чтобы Дебре платил подоходный налог со своих выигрышей. Но он категорически отказывался, утверждая, что проигрывает еще больше. В конце концов терпение налоговой службы лопнуло. К удачливому игроку приставили персонального инспектора, который сопровождает его при посещении залов игровых автоматов и записывает все проигрыши и выигрыши. Когда сумма последних составила цифру со многими нолями, Дебре предъявили ультиматум: или он уплатит подоходный налог в размере 3,7 миллиона франков, или отправится в тюрьму.

Удачливый игрок сдался. Правда, в налоговую службу он прибыл во главе колонны из трех бронированных грузовиков, доверху нагруженных 920 мешками с однофранковыми монетами общим весом в 22 тонны. Чиновникам ничего не оставалось, как принять привезенные им 3 730 606 монеты, поскольку именно ими выплачивают выигрыш «однорукие бандиты».

Примечания

1

Карточная игра. (Здесь и далее прим перев.).

2

Захолустная деревенька.

3

Joseph Corelli

4

Список фамилий, названий городов, фирм, спортивных команд и так далее, упомянутых в газете с ссылкой на номер.

5

Имеется в виду следующая часть Пятой поправки: «…никто не должен принуждаться свидетельствовать против самого себя в уголовном деле…».

6

Штаб-квартира республиканской партии.

7

В США телефоны-автоматы обеспечивают двустороннюю связь

8

Даго — прозвище. В Америке так пренебрежительно называют итальянцев, испанцев, португальцев.

Content

Блок Лоуренс и др Искатель. 1997. Выпуск №5

Искатель. 1997 Выпуск № 5

Лоуренс Блок СМЕРТЬ В МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

Ольга Ларионова НЕ КРИЧИ: ЛЮДИ!

МОЛОДЫЕ ДАРОВАНИЯ

Андрей Кругов

ПРИШЕСТВИЕ

ПАЦИЕНТКА

Алексей Лапин ЖДИ ГОСТЕЙ

Андрей Бердзенишвили ДАРЫ БОГОВ

Николай Непомнящий «ТУНГУССКАЯ ЗАГАДКА»

МИР КУРЬЕЗОВ

Примечания