Токвиль Алексис

Старый порядок и революция

Предисловие

Публикуемая мною ныне книга — вовсе не история Революции. Моя книга — это исследование Революции.

В 1789 году французы совершили деяние, на которое не решился никакой другой народ; тем самым они разделили надвое свою судьбу, создав пропасть между тем, чем они были до сих пор, и тем, чем они желают быть отныне. Имея перед собою эту цель, они предприняли всякого рода предосторожности, дабы ничего не перенести из прошлого в новые условия своей жизни. Они всячески понуждали себя жить иначе, чем жили их отцы. Они ничего не упустили из виду, чтобы обрести неузнаваемый облик.

Я всегда считал, что французы гораздо менее преуспели в этом своеобразном предприятии, чем это казалось со стороны и чем это считали они сами. Я был убежден, что, сами того не сознавая, они заимствовали у Старого порядка большинство чувств, привычек, даже идей, с помощью которых и совершили Революцию, разрушившую Старый порядок. Я уверен, что для возведения нового здания они неосознанно воспользовались обломками Старого режима. Итак, чтобы понять Революцию и ее последствия должным образом, нужно на некоторое время забыть Францию, каковою мы ее видим, и воскресить Францию иную — ту, которой более не существует. Именно это я и попытался сделать в предлагаемой книге. Но моя задача оказалась гораздо труднее, чем я предполагал ранее.

Первые столетия монархического правления, Средние века, эпоха Возрождения дали пищу для целого ряда значительных трудов и были объектом очень глубоких исследований, которые донесли до нас не только имевшие место факты, но и законы, обычаи, дух правления нации в различные эпохи ее истории. Но никто еще до сих пор не взял на себя труд рассмотреть таким же образом восемнадцатое столетие и ознакомиться с ним поближе. Мы считаем, что очень хорошо знаем французское общество того периода, потому что видим все то, что отчетливо блестит на его поверхности, ибо до мельчайших деталей помним историю наиболее известных из живших тогда персонажей, а также вследствие того, что искусные и красноречивые критики в конце концов сделали для нас привычными произведения великих писателей, прославивших свое время. Но относительно способа ведения дел, практики существовавших в то время институтов, точного положения различных общественных классов и их взаимных отношений; относительно условий жизни и чувств тех слоев, которых еще не было ни видно, ни слышно, относительно самой сути мнений и нравов мы имеем лишь смутные и зачастую ошибочные представления.

Я предпринял попытку проникнуть в самое сердце Старого порядка — очень близкого для нас во времени, но заслоненного Революцией.

Для достижения названной цели я не просто перечел наиболее прославленные книги восемнадцатого столетия, — я стремился изучить и множество трудов менее известных и менее достойных известности, но которые, быть может, именно в силу своей безыскусности лучше всего обнаруживают подлинный нерв своего времени. Со всей прилежностью я исследовал общественные акты, в которых французы накануне Революции могли выказывать свои мнения и вкусы. Много света для меня пролили протоколы собраний штатов, а позднее — провинциальных собраний. Особенно много пользы извлек я из наказов, составленных в 1789 г. всеми тремя сословиями. Наказы эти, оригиналы которых являют собой череду рукописных томов, останутся своеобразным завещанием исчезнувшего французского общества, высшим выражением его желаний, подлинным проявлением его последней воли.

В странах, где государственная мощь набрала уже достаточную силу, рождается мало идей, стремлений, страданий, встречается мало интересов и страстей, которые рано или поздно не обнаружили бы себя в полной мере перед государственною машиною. Посещая архивы таких стран, можно получить не только очень точное представление об используемых методах правления — вся страна открывается вашему взору. И чужестранец, изучивший всю конфиденциальную переписку, накопленную в папках министерства внутренних дел или префектур, вскоре станет более осведомленным в наших делах, нежели мы сами. Из настоящей книги вы узнаете, что в XVIII веке управление обществом было уже очень цивилизованным, всемогущим, необычайно деятельным. Администрация непрерывно кому-то помогает, кому-то мешает, что-то позволяет. Она многое могла пообещать и многое дать. Множеством различных способов она влияла не только на общее положение дел, но и на судьбы отдельных семей и личную жизнь каждого человека. Кроме того, она действовала негласно, поэтому люди не боялись поведать ей о своих самых затаенных затруднениях. Я употребил очень много времени, чтобы изучить все, что осталось нам от Старого порядка как в Париже, так и в провинциях.

Как я и ожидал, Старый порядок предстал передо мною во всей живости, со всеми своими идеями, страстями, предрассудками, обычаями. Каждый человек свободно говорил на своем языке и поверял самые затаенные свои мысли. В конце концов я обрел понимание старого общества, коим не обладали люди, жившие в эту эпоху, поскольку я имел перед глазами то, что никогда не открывалось их взору.

По мере углубления в мое исследование я поражался, постоянно подмечая в жизни Франции тех времен черты, удивляющие нас в жизни сегодняшней. Я находил там во множестве чувствования, которые, как я думал, порождены Революцией; я находил там во множестве идеи, которые, как я до сих пор считал, также происходят из эпохи Революции; я находил там тысячи привычек, полагая, что и они также привнесены Революцией. Повсюду находил я корни современного общества, глубоко вросшие в ту старую почву. Чем ближе приближался я к 1789 г., тем отчетливее понимал, как формировался, рождался и креп дух Революции. Мало-помалу моему взору открылась вся физиономия Революции. Возникшие очертания уже предвещали ее бурный темперамент, гениальность; да это и была самая революция. Я обнаруживал не только причины первых ее усилий и порывов, но в большей степени даже предвестники отдаленных ее действий, поскольку Революция имела в своем развитии две отчетливо разнящиеся фазы. Первая из них — когда французы, казалось, стремились полностью уничтожить свое прошлое; вторая же — когда они попытаются частично заимствовать из этого прошлого. Таким образом, имеется множество свойственных Старому режиму законов и политических привычек, которые в 1789 г. разом исчезли, а несколькими годами позже появились вновь подобно некоторым рекам, уходящим под землю, чтобы немного далее вновь вырваться из-под земли, блистая прежней гладью вод меж новых берегов.

Собственно, цель книги, предлагаемой мною вниманию читателя, — попытаться понять, почему великая революция, зревшая в то время почти на всем континенте, разразилась у нас раньше, чем в иных странах; почему она как бы сама собой вышла из общества, которое ей предстояло тотчас же разрушить; и как, наконец, старая монархия могла потерпеть столь полное и внезапное поражение.

По моему замыслу предпринятое исследование не должно было ограничиваться этим. Если время и силы не иссякнут, я намериваюсь проследить сквозь перипетии этой долгой Революции судьбы французов, с которыми мне в жизни довелось близко сталкиваться при Старом порядке и которые были им воспитаны. Я хотел бы показать, как судьбы этих людей изменяются и преображаются в зависимости от событий, но вместе с тем сохраняют свою природу, то есть беспрестанно являются в облике, несколько отличном от прежнего, но всегда узнаваемого. Я прошел бы вместе с ними первые дни Революции 1789 г., когда любовь к равенству и любовь к свободе наполняли их сердца, когда они жаждали создать не просто демократические институты, но институты подлинно свободные; не только уничтожить привилегии, но признать и права и сделать их священными для каждого. То было время молодости, энтузиазма, гордости, благородных и искренних страстей, время, которое, несмотря на все его ошибки, люди навечно сохранят в своей памяти и которое долго еще будет смущать покой и сон всякого, кто захочет очернить или поработить эти благородные порывы.

Прослеживая быстрым взором путь нашей революции, я попытаюсь показать, какие ошибки, какие неверные оценки привели к тому, что те же французы отказались от своих первоначальных целей и, забыв о свободе, возжелали сделаться лишь равными во всем служителями господина мира. Я покажу, как правительство гораздо более сильное и более абсолютистское, чем опрокинутое Революцией, захватило и сконцентрировало в себе всю власть, уничтожило все свободы, купленные столь высокой ценой, и на их место воздвигло пустые образы. Я прослежу, как это правительство назвало суверенитетом народа голосование выборщиков, которые не способны были ни научиться чему бы то ни было, ни общаться меж собою, ни выбирать; как оно назвало свободным голосованием за налог согласие рабски покорных и молчаливых собраний; и как, полностью лишив нацию способности к самоуправлению, основных гарантий права, свободы мыслить, писать и говорить, т. е. всего самого ценного и благородного из завоеваний 1789-го года, оно еще и пыталось прикрыться этими словами.

Я остановлюсь на том моменте, когда, как мне представляется, Революция почти заканчивает начатое ею дело и дает рождение новому обществу. Я сосредоточу затем свое внимание на этом самом обществе. Я попытаюсь различить, чем оно походит на предшествующее ему и чем отлично от него; выявить то, что мы утратили в гигантской всеобщей смуте, равно как и то, что мы создали нового; наконец, я попытаюсь заглянуть в будущее.

Вторая часть моего труда уже сделана вчерне, но она еще не достойна, чтобы предложить ее вниманию публики. Удастся ли мне его закончить? Кто может дать ответ? Судьба человека имеет еще более смутные очертания, чем судьба народов.

Я надеюсь, что написал настоящую книгу без предрассудков, но не претендую на беспристрастность. Вряд ли французу позволительно быть бесстрастным, когда он говорит о своей стране и размышляет о своем времени. Сознаюсь, что в ходе изучения мною Старого общества в каждой из его частей я никогда не упускал из виду новое общество. Я не только хотел узнать, какой болезнью заболел больной, но и то, как ему удалось избежать смертельного исхода. Я поступал подобно медикам, в каждом угасшем органе ищущим законы жизни. Моей целью было создать картину, которая, будучи исключительно точной, могла бы еще и поучать. Таким образом, всякий раз, как я находил в наших отцах мужественную добропорядочность, столь необходимую нам сегодня, но почти утраченную, всякий раз как я обнаруживал в них подлинный дух независимости, стремление к великому, веру в себя и в высшую причину, — я всячески подчеркивал эти черты. Равно как и тогда, когда я обнаруживал в законах, идеях и нравах того времени следы каких-либо пороков, подточивших старое общество и еще живущих в нас, я со всей старательностью освещал их, чтобы люди, видя уже принесенные этими пороками беды, поняли, что они чреваты еще большим злом.

Сознаюсь, что во имя достижения названной цели я не боялся оскорбить ни ту или иную личность, ни классы, ни мнения, ни воспоминания, сколь бы почтенными они ни были. Я часто шел на это с сожалением, но всегда без угрызений совести. И пусть все, кому я хоть как-то могу быть неприятным, простят меня, принимая во внимание бескорыстную и честную цель, преследуемую мною.

Возможно, многие поставят мне в вину, что в своей книге я показал неуместное стремление к свободе, которая, как меня убеждают, никого не заботит во Франции.

Я бы только попросил бросающих мне этот упрек учесть, что названная моя склонность имеет давнее происхождение. Уже более двадцати лет назад, высказываясь о другом обществе, я почти дословно писал то, что вы сейчас прочтете.

В сумеречном будущем уже сегодня можно открыть три очевидные истины. Первая из них состоит в том, что все наши современники влекомы неведомой силой, действие которой можно как-то урегулировать или замедлить, но не победить и которая то слегка подталкивает людей, то со всей мощью влечет их к разрушению аристократии. Вторая истина заключается в том, что из всех мировых обществ труднее всего оказывать длительное сопротивление абсолютистскому правлению там, где аристократии уже нет и быть не может. Наконец, третья истина состоит в том, что нигде более деспотизм не ведет более к столь губительным последствиям, как в подобных обществах, поскольку более иных форм проявления он способствует развитию пороков, коим названные общества особенно подвержены. Тем самым деспотизм подталкивает их к пути, к которому они уже сами склонялись в силу естественных причин. Люди в этих обществах, не связанные более друг с другом ни кастовыми, ни классовыми, ни корпоративными, ни семейными узами, слишком склонны к занятию лишь своими личными интересами, они всегда заняты лишь самими собой и замкнуты в узком индивидуализме, удушающем любую общественную добродетель. Деспотизм не только не борется с данной тенденцией — он делает ее неукротимой, поскольку лишает граждан общих страстей, любых взаимных потребностей, всякой необходимости взаимопонимания, всякой возможности совместного действия; он, так сказать, замуровывает людей в их частной жизни. Они и так уже стремились к разобщенности — деспотизм окончательно их изолирует; они и так уже практически охладели друг к другу — он их превращает в лед.

В такого рода обществах, где нет ничего прочного, каждый снедаем страхом падения или жаждой взлета. Поскольку деньги здесь стали мерой достоинства всех людей и одновременно обрели необычайную мобильность, беспрестанно переходя из рук в руки, изменяя условия жизни, то поднимая до общественных высот, то повергая в нищету целые семейства, постольку не существует практически ни одного человека, который ни был бы принужден путем постоянных и длительных усилий добывать и сохранять деньги. Таким образом, желание обогатиться любой ценой, вкус к деловым операциям, стремление к получению барыша, беспрестанная погоня за благополучием и наслаждением являются здесь самыми обычными страстями. Они с легкостью распространяются во всех классах, проникая даже в те сферы, которым были ранее совершенно чужды, и, если их ничего не остановит, в скором времени могут привести к полной деградации всей нации. Итак, самой природе деспотизма свойственно как разжигать, так и заглушать эти страсти. Расслабляющие страсти помогают деспотизму: они занимают внимание людей и отвращают их от общественных дел, заставляют трепетать от одной идеи революции. Один только деспотизм способен создать покров тайны, дающий простор алчности и позволяющий извлекать бессчетные барыши, бравируя своей бесчестностью. В отсутствие деспотизма эти пороки сильны: при деспотизме же они правят миром.

Одна только свобода в такого рода обществах способна бороться с пороками и удерживать общество от скольжения по наклонной плоскости. Только свобода способна извлечь граждан из состояния изоляции, в которой они принуждены жить в силу независимости жизненных условий, способна заставить людей сблизиться друг с другом; только свобода согревает их и постоянно объединяет необходимостью взаимопонимания, взаимного убеждения и симпатии при выполнении общих дел. Одна свобода может отринуть человека от поклонения барышу и сутолоки будничных мелочей, может привить ему чувство постоянной связи с отечеством. Только свобода время от времени подменяет стремление к благополучию более высокими и деятельными страстями, удовлетворяет тщеславие предметами более великими, нежели роскошь, — только свобода озаряет все светом, позволяющим различать и судить пороки и добродетели человеческие.

Демократические общества, лишенные свободы, могут быть богатыми, утонченными, блестящими, даже великолепными и могущественными благодаря своей монолитности; в них можно отыскать отдельные добропорядочные качества, прекрасных отцов семейств, честных коммерсантов и почтенных собственников. Мы найдем в них даже праведных христиан, ибо их отечество не принадлежит миру земному и слава их религии состоит в смягчении нравов даже среди всеобщей испорченности и при самом худшем правительстве: даже в эпоху крайнего упадка в Римской империи было предостаточно истинных христиан. Но, осмелюсь заметить, в подобных обществах мы никогда не увидим великих граждан и в особенности великого народа; и — я говорю смело — общий уровень чувств и умов здесь будет постоянно понижаться до тех пор, пока равенство и деспотизм в них будут неразделимы.

Вот о чем я думал и о чем говорил двадцать лет назад. Признаюсь, что с тех пор в мире не произошло ничего, что принудило бы меня мыслить и говорить иначе. Никому не покажется предосудительным, что после того, как я прославлял свободу, покуда она была в милости, я и теперь, когда все от нее отвернулись, упорствую в своем мнении.

Следует принять во внимание также, что в этом я гораздо менее расхожусь во мнении с моими противниками, нежели они полагают. Сыщется ли человек, имеющий от природы столь низкую душу, что, считая нацию обладающей достаточными добродетелями для достойного употребления своей свободы, предпочел бы зависимость по отношению к себе подобному законам, установлению которых сам же способствовал? Думаю, такового нам не сыскать. Сами деспоты не отрицают прелести свободы, только они желают ее лишь для самих себя, утверждая, что все прочие свободы недостойны. Таким образом, суть расхождений состоит не во мнении о свободе, а в большем или меньшем уважении людей; и следовательно, строго говоря, склонность к абсолютистскому правлению состоит в прямой зависимости от презрения к своей стране. Прошу лишь некоторой отсрочки, чтобы я мог проникнуться этим чувством.

Мне кажется, что без хвастовства я могу сказать, что публикуемая мною книга является результатом огромной работы. В ней есть одна очень хорошая короткая глава, стоившая мне более года напряженных поисков. Я мог бы наводнить примечаниями каждую страницу, но я свел их лишь к самому малому числу и вынес в конец тома со ссылкой на соответствующие страницы текста. Здесь вы обнаружите примеры и доказательства. Я мог бы привести и другие, если данная книга покажется кому-то достойной того, чтобы их потребовать.

Книга первая

Глава I

Противоречивые суждения, вынесенные о Революции в самом ее начале

Ничто лучше истории нашей Революции не напоминает о скромности философам и государственным деятелям, поскольку не было еще событий столь же великих, долго вызревавших, лучше подготовленных и наименее предвиденных.

Сам Фридрих Великий вопреки своей гениальности не смог предчувствовать ее; он прикоснулся к Революции, но не увидел ее. Более того: он уже действует, руководствуясь ее духом; он — ее предвестник и, можно сказать, ее агент, но он не узнает ее приближения и, когда, наконец, она разражается, новые и необычные черты, выделяющие ее физиономию среди бесчисленного числа прочих революций, ускользают от его взгляда.

За пределами Франции революция представляет собой предмет всеобщего любопытства. Повсюду она зароняет в сознание народов своего рода смутное понятие о готовящихся новых временах, неясные надежды на перемены и реформы. Но никто еще не подозревает о том, чем должна быть Революция. Государи же и их министры лишены даже и смутного предчувствия приближения Революции, коим томимы народы. Правители видят в ней первоначально лишь одну из болезней, которым время от времени подвержены все народы, и единственным следствием которых является открытие нового политического поприща для их соседей. И если они случайно и высказывают правду о революции, то делают это бессознательно. Хотя главные правители Германии, собравшиеся в 1791 году в Пильнице, провозгласили, что опасность, угрожающая королевскому трону во Франции, является общей опасностью для всех правителей Европы, но, в сущности, этому никто не верил. Секретные документы того времени показывают, что приведенные высказывания были в глазах властителей лишь ловким предлогом, скрывающим подлинные намерения или приукрашивающим их в глазах толпы.

Правители твердо уверены, что французская революция есть явление местное и преходящее, из которого нужно только извлечь пользу. С этой мыслью они и вынашивают планы, осуществляют приготовления, заключают секретные альянсы; предвидя близкую добычу, они спорят, расходятся или, напротив, сближаются во мнениях; они готовятся буквально ко всему, исключая то, что вот-вот произойдет.

Англичане, благодаря памяти о своей истории и длительному пользованию политической свободой обладающие большей ясностью мышления и большим опытом, за густой завесой отчетливо ощущают поступь великой Революции. Но они не способны различить ее форму и предугадать воздействие, которое она окажет в ближайшем будущем на судьбу мира и на их собственную судьбу, скрытую пока что от их глаз. Артур Юнг, путешествовавший по Франции перед началом революции и считающий революцию неизбежной, настолько не понимает ее значения, что задается вопросом, не приведет ли она к усилению привилегий. «Что касается дворянства, — говорит он, — я считаю, что если революция еще более укрепит его силу, она принесет больше вреда, чем пользы».

Даже Берк, чей ум был воспитан ненавистью к Революции с самого ее начала, сам Берк некоторое время оставался в нерешительности. В начале он предсказывает, что Франция будет подвержена волнениям и как бы даже уничтожена. «Надо думать, — говорит он, — военные способности Франции угасли надолго, быть может, навсегда: следующее поколение французов будет повторять древнее изречение: Gallos quoque in bellis florisse audivirnus[*]».

Любое событие лучше видится издалека, нежели с близкого расстояния. Во Франции перед началом Революции ни у кого не было ни малейшей мысли о том, что ей надлежит свершить. Среди множества наказов я нахожу лишь два, в которых заметен некоторый страх перед народом. Больше всего опасаются, что королевская власть, двор, как еще говорят, сохранит свое возвышенное положение. Слабость и недолговечность Генеральных Штатов вызывают беспокойство. Люди боятся насилия. Особенно подвержено этому страху дворянство. «Швейцарские войска, — говорят многие наказы, — дадут клятву никогда не поднимать оружия против граждан, даже в случае восстания или бунта». Только бы Генеральные Штаты получили свободу, все препятствия разом будут преодолены; предстоящая реформа огромна, но осуществить ее будет легко.

Между тем Революция идет своим путем. По мере того, как появляется голова чудовища и открывается его невообразимая жуткая физиономия; по мере того, как разрушаются политические институты и вслед за ними институты гражданские, а вслед за изменением законов меняются и нравы, и обычаи, и даже язык; по мере того, как, разрушив правительственную машину, революция расшатывает основы общества и, кажется, принимается уже и за Бога; по мере того, как революция выплескивается за пределы Франции, неся в себе невиданные ранее приемы, новую тактику, убийственные максимы, вооруженные мнения, как говорил Питт, неслыханную мощь, сметающую границы империй; по мере того, как она срывает короны, попирая народы и — странное дело! — располагая их в свою пользу, — по мере того, как становятся очевидными все эти вещи, точка зрения на революцию меняется. То, что первоначально казалось европейским государям и политическим деятелям обычным случаем в жизни народов, осознается теперь как новый факт, столь отличный от всего, что происходило ранее в мире, и в то же время такой универсальный, такой чудовищный, такой непостижимый, что от соприкосновения с ним разум человеческий совершенно теряется. Одни считают, что невиданная сила, которую, кажется, ничто не питает и ничто не ослабляет, которую никто не способен остановить и которая сама не в состоянии остановиться, приведет общество к полному краху. Многие рассматривают революцию как осязаемое проявление дьявола на земле. «Французская революция обладает сатанинским характером», — говорил де Местр уже в 1797 г. Другие, напротив, обнаруживают в ней благодетельный промысел Божий, направленный на обновление лица Франции и всего мира и на создание своего рода нового человечества. У многих писателей того времени мы находим нечто сходное с религиозным ужасом, испытываемым Сальвианом при виде варваров. Продолжая свою мысль, Берк восклицал: «Лишенная своего старого правительства или, вернее, всякого правительства, Франция, казалось бы, должна была стать скорее предметом хулы и жалости, чем быть бичом, устрашающим весь род человеческий. Но из могилы убиенной монархии вышло бесформенное огромное существо, куда страшнее тех, что когда-либо угнетали воображение людей. Это отвратительное и странное существо прямо продвигается к своей цели, не испытывая ни страха перед опасностью, ни угрызений совести; с презрением отвергая накопленный опыт и общепринятые средства, оно наводит ужас на людей, неспособных даже понять, каким образом оно существует».

Действительно ли это событие столь необыкновенно, как оно казалось его современникам? Настолько ли оно неслыханно, настолько ли возмущало общественное спокойствие и было настолько обновляющим, как они предполагали? Каков его подлинный смысл, истинный его характер, каковы устойчивые последствия этой странной и ужасной революции? Что же именно она разрушила? И что создала?

Мне кажется, что настало время, когда исследователь должен дать ответ на поставленные вопросы, и что сегодня мы как раз находимся в той точке, откуда можно наилучшим образом наблюдать и судить об этом великом предмете. Мы достаточно отдалены от Революции, чтобы лишь в слабой степени испытывать волнение тех страстей, что будоражили ее непосредственных участников, но мы и достаточно близки к ней, чтобы проникнуться ее духом и понять его. Вскоре сделать это будет уже сложно, ибо великие революции, увенчанные победой, укрывая причины, породившие их, становятся таким образом абсолютно недоступными пониманию именно благодаря своему успеху.

Глава II

О том, что основной причиной и конечной целью Революции не было, как это считали, разрушение власти религиозной и ослабление власти политической

Одним из первых шагов французской революции была атака на церковь, а из всех порожденных революцией страстей страсть антирелигиозная первой была воспламенена и последней угасла. Уже после того, как иссяк энтузиазм свободы, уже после того, как люди были принуждены покупать свое спокойствие ценой рабского смирения, бунт против религиозных авторитетов еще не успокоился. Наполеон, сумевший победить либеральный гений французской революции, предпринимал напрасные усилия, чтобы укротить ее антихристианский гений. И в наши дни мы встречаем немало людей, полагающих, что могут искупить свое раболепие перед ничтожнейшими агентами политической власти своею дерзостью по отношению к Богу, и отбрасывающие все свободное, благородное и гордое из присущего Революции, похваляясь при этом своей верностью ее духу, только потому, что пребывают в безбожии.

Тем не менее сегодня легко убедиться в том, что война с религией была лишь случайным эпизодом великой революции, выдающейся, но преходящей чертою ее облика, временным порождением идей, страстей, специфических явлений, которые ее предваряли и подготавливали, но ни в коем случае не ее сутью.

Философию XVIII века не без основания рассматривают в качестве одной из основных причин Революции. Столь же верно, что философия эта в своей основе антирелигиозна. Но кропотливый исследователь увидит в ней две отличные и отделимые друг от друга части.

К одной части относятся все новые воззрения, связанные с условиями существования общества и принципами гражданских и политических законов таких, например, как естественное равенство людей и следующее из него уничтожение всех кастовых, классовых и профессиональных привилегий, суверенитет народа, всемогущество власти, единообразие законов. Названные доктрины составляют не только причины французской революции — они являются своего рода ее субстанцией; они питают наиболее фундаментальные, долговечные и истинные из всех творений революции.

В другой части своих доктрин философы направили весь свой пыл против Церкви. Они обрушили удар на духовенство, церковные институты, иерархические структуры и догмы, и чтобы окончательно их разрушить, они возжелали искоренить самые основы христианства. Но этой части философии XVIII века, основания и начала которой были разрушены самой же революцией, суждено было исчезнуть вслед за началами и быть погребенной триумфаторами. К сему важному предмету я намерен еще вернуться в другом месте, поэтому хотел бы добавить к сказанному еще лишь пару слов, чтобы быть лучше понятым.

Столь горячую ненависть к себе христианство возбудило не столько как религиозная доктрина, сколько как политический институт; не столько потому, что священнослужители высказывали притязания на регламентацию жизни в мире ином, сколько потому, что в этом мире они оказывались собственниками, сеньорами, получателями налогов, управляющими; не столько потому, что Церкви не нашлось бы места в новом обществе, чьи основания как раз закладывались, сколько потому, что она занимала наиболее привилегированное и прочное положение в прежнем обществе, которое и предстояло обратить в прах.

Взгляните, как неумолимый ход времени высвечивает эту истину и с каждым днем делает ее все более очевидной — по мере укрепления политической деятельности Революции религиозная деятельность разрушалась; по мере разрушения всех прежних политических институтов, на которые был обращен революционный гнев, по мере того, как окончательно были побеждены особо ненавистные революции силы, влияния и классы, когда в знак их полного поражения улеглась даже вызываемая ими ненависть; наконец, по мере того, как духовенство все более отстранялось от всего того, что пало вместе с ним, могущество Церкви постепенно начинало восстанавливаться и крепнуть в умах.

Однако неверно было бы полагать, что описанная картина характерна для одной только Франции. Во всей Европе не нашлось бы такой христианской церкви, которая не обновилась бы со времен французской революции.

Ошибочно думать, будто бы демократические общества враждебно настроены по отношению к религии: ничто в характере христианства и даже в католичестве не противоречит духу таких обществ, а многие положения благоприятно сказываются на их развитии. Впрочем, многовековой опыт показал, что жизненный корень религиозного инстинкта — в сердце народа. Это — последнее прибежище всех исчезающих религий, и было бы чудовищно, если бы институты, призванные возвеличивать идеи и чувства народа, постоянно и неотвратимо подталкивали бы человеческий разум к безбожию.

Все, что здесь сказано мною о власти религиозной, я с еще большим правом могу отнести к власти общественной. При виде того, как Революция опрокинула одновременно все институты и привычки, до сих пор поддерживавшие иерархию и порядок в обществе, можно было подумать, что ею будет разрушен не только общественный строй определенного общества, но и всякий общественный порядок вообще, не только определенное правительство, но и самая государственная власть. В самом деле, мы можем утверждать, что перед нами — только кажущаяся сторона дела.

Менее чем через год после начала Революции Мирабо тайно писал королю: «Сравнительно новое положение дел с прежним порядком — вот откуда можно почерпнуть утешение и надежду. Часть актов национального собрания — и наиболее значительная их часть — благосклонна к монархическому правлению. Разве это пустяки — освободиться от парламента, от штатов, от духовенства, от привилегированных лиц, от дворянства? Идея создать общество, состоящее из одного класса, пришлась бы по вкусу и Ришелье: однородное общество упрощает дело управления. Целая череда царственных особ при абсолютистском правлении не смогла бы сделать большего для укрепления королевской власти, чем этот единственный год Революции». Так мог говорить только человек, способный понимать Революцию и руководить ею.

Поскольку французская революция имела своей целью не только изменение прежнего правления, но и уничтожение старой формы общества, она вынуждена была одновременно обратить свое оружие против существующих установлений власти, разрушить признанные авторитеты, стереть из памяти людей традиции, обновить нравы, обычаи и в некотором роде очистить разум человеческий от всех идей, на которых основывались доселе уважение и повиновение. Отсюда проистекает и своеобразный анархический характер революции.

Но удалите эти обломки — и вы увидите всесильную центральную власть, привлекшую к себе и поглотившую в своем единстве все частицы власти и могущества, рассеянные ранее в массе второстепенных властей, сословий, классов, профессий, семей или индивидов, как бы рассыпанные по всему социальному организму. Мир не видел подобного со времен падения Римской империи. Революция породила новую власть, точнее, эта последняя как бы сама собою вышла из руин, нагроможденных Революцией. Правда, созданные ею правительства более хрупки, но в сотни раз могущественнее тех, что она разрушила. Одни и те же причины делают их одновременно хрупкими и могущественными, по речь об этом пойдет в ином месте.

Сквозь пыль и обломки прежних полуразрушенных институтов Мирабо уже неясно виделась простая, правильная и величественная картина. Несмотря на свою внушительность, она была еще сокрыта от глаз толпы; лишь мало-помалу время открыло ее на всеобщее обозрение. В настоящее время она занимает главным образом внимание государей. С восторгом и завистью ее созерцают не только те из них, кто обязан Революции троном, но также и те, кто наиболее чужд и враждебен ей. Каждый из них пытается в своей области разрушить льготы, уничтожить привилегии. Они перемешивают чины, уравнивают сословия, подменяют аристократов чиновниками, местные вольности — единообразием законов, разнородные власти — единством правительства. Они предаются революционному делу с неослабеваемой энергией, а если и встречают на своем пути какие-либо препятствия, то заимствуют у Революции ее приемы и принципы. В случае нужды они поднимут бедного против богатого, крестьянина против его сеньора. Французская революция была для них одновременно и бичом, и наставницей.

Глава III

Каким образом и почему Французская революция, будучи революцией политической, происходила по образу религиозной

Все революции — как гражданские, так и политические — имели свое отечество и ограничивались им. У французской революции не было определенной территории. Более того, в известном смысле в результате ее были стерты старые границы на карте. Она сближала и разводила людей, невзирая на законы, традиции, характеры, язык, превращая порой во врагов соотечественников, а чужеземцев делая братьями. Точнее сказать, поверх всех национальностей она создала единое интеллектуальное отечество, гражданами которого могли сделаться люди любого государства.

В анналах истории вы не найдете ни одной политической революции, сходной в этом отношении с французской — подобный характер можно обнаружить только в некоторых религиозных революциях. Таким образом, если мы хотим проникнуть в смысл французской революции при помощи каких-либо аналогий, нам нужно сравнивать ее именно с революциями религиозными.

В своей «Истории тридцатилетней войны» Шиллер справедливо замечает, что великая реформа XVI века внезапно сблизила народы, едва знавшие друг друга, и тесно связала их новыми симпатиями. И действительно, в те времена французы сражались против французов, а англичане принимали в этом участие; рожденные на берегах Балтики проникали в самое сердце Германии, чтобы защитить немцев, о которых ранее никогда не слыхивали. Все внешние войны приобрели некоторые черты междоусобных войн, а во всех междоусобных войнах сражались чужеземцы. Прежние интересы каждой нации были забыты ради новых интересов; территориальные вопросы уступили место вопросам о принципах. К великому изумлению и сожалению политиков того времени все правила дипломатии оказались смешанными и перепутанными. Совершенно то же случилось в Европе и после 1789 г.

Таким образом, французская революция представляет собой политическую революцию, в некотором отношении принявшую вид революции религиозной и действовавшую ее приемами. Вот специфические черты, довершающие сходство: как и революции религиозные, французская революция выходит далеко за пределы своей страны и делает это при помощи проповеди и пропаганды. Взгляните на это новое зрелище: политическая революция, вдохновляющая прозелитизм, столь же страстно проповедуемая иностранцами, сколь ревностно проводимая у себя. Среди всех диковинок, что французская революция продемонстрировала миру, это явление, без сомнения, самое новое. Но не будем на нем останавливаться, продвинемся немного вперед и посмотрим, не стоит ли за сходством в последствиях какое-либо скрытое сходство в причинах, их порождающих.

Как правило, религия рассматривает человека самого по себе, не обращая внимания на особенности, накладываемые на общую основу законами, привычками и традициями какой-либо страны. Основная цель религии — урегулирование отношений между человеком и Богом, права и основные обязанности людей вне всякой зависимости от формы общества. Предписываемые религией правила поведения относятся не столько к гражданину определенной страны и эпохи, сколько к сыну, к отцу, к рабу, к господину, к ближнему. Обращаясь к самим основам человеческой природы, религия может быть одинаково воспринята всеми людьми без исключения и применена повсеместно. Отсюда становится понятным, почему религиозные революции имеют столь обширный театр действий и в отличие от политических революций редко ограничиваются территорией проживания одного народа или даже одной расы. И если мы рассмотрим этот предмет еще ближе, мы обнаружим, что чем более абстрактный и общий характер носит религия, тем более широко она распространена вопреки различиям в законах, климате или характере людей.

Все языческие религии античности были более или менее связаны с политическим или социальным устройством каждого народа и даже в своих догмах сохраняли определенные национальное, а часто и местное лицо, и в силу этого обычно замыкались в определенных границах, за которые не распространялись обычно никуда. Они порождали иногда нетерпимость и преследования, но прозелитизм был им совершенно незнаком. Вот почему у нас на Западе до появления христианства не было значительных религиозных революций. Легко преодолев все барьеры, остановившие в свое время язычество, христианство быстро покорило значительную часть человечества. Я полагаю, что эту святую религию ни в коем случае не оскорбит признание того факта, что частично своим триумфом она более, чем какая-либо другая религия обязана освобождению от всего специфически присущего тому или иному конкретному народу, той или иной конкретной форме правления, общественному состоянию, эпохе, расе.

Французская революция преобразовывала современный ей мир точно таким же образом, каким религиозная революция преобразовывала свой. Она рассматривала гражданина с абстрактной точки зрения, вне конкретного общества, подобно тому как религиозные революции имели дело с человеком вообще, независимо от страны и эпохи. Ее занимал вопрос не только об особых правах французского гражданина, но и об общих правах и обязанностях людей в области политики.

Именно так — восходя к менее частым и, так сказать, более естественным началам общественного строя и правления, — она и смогла стать всем понятной и повсеместно доступной подражанию.

Поскольку внешне французская революция стремилась более к возрождению всего человечества, нежели к реформированию Франции, она разожгла страсти, доселе неведомые самым яростным политическим революциям. Она вдохновила прозелитизм и породила пропаганду. Именно в силу этого она и приобрела вид религиозной революции, столь ужасавший ее современников; точнее, она сама стала чем-то вроде новой религии — хотя и несовершенной, лишенной Бога, культа загробной жизни, но тем не менее подобно исламу наводнившей землю своими солдатами, апостолами и мучениками.

Впрочем, не следует полагать, что используемые французской революцией методы были абсолютно беспрецедентными, а рожденные ею идеи — совершенно новыми. Во все века, включая и средневековье, существовали проповедники, которые пытались изменить устоявшиеся обычаи, и с этой целью обращались к всеобщим законам человеческого общества и противопоставляли устройству их собственной страны естественные права человека. Но все эти попытки провалились: факел, от пламени которого в XVIII столетии загорелась вся Европа, в XV веке был легко потушен. Ведь для того, чтобы аргументы подобного рода возымели успех и привели к революции, в условиях жизни, привычках, нравах должны произойти определенные сдвиги, способные подготовить разум человека к восприятию этих идей.

Существуют эпохи, когда люди настолько разнятся меж собой, что идея единого закона, действительного для всех, им совершенно непонятна. В другие же периоды достаточно, чтобы образ подобного закона лишь смутно замаячил, чтобы сам закон был сразу же признан и люди устремились бы к нему.

Всего необычнее не то, что французская революция воплотила в жизнь выработанные ею приемы и методы — величие и новизна ее прежде всего в том, что одновременно множество народов подошли к такой точке развития, когда подобные методы и принципы с успехом и легкостью могли быть допущены и применены.

Глава IV

Почему почти вся Европа имела совершенно одинаковые институты власти и почему эти институты повсеместно пали

Народы, которые ниспровергли Римскую империю и из которых в конечном счете сложились современные нации, различались расой, происхождением, языком; они были схожи лишь своим варварством. Осев на территории империй, они еще длительное время воевали между собой среди всеобщих смут и неурядиц, а когда же, наконец, наступила некоторая стабильность, они оказались отделенными друг от друга руинами, ими же самими созданными. Цивилизация почти угасла, общественный порядок был почти разрушен, поэтому отношения между людьми стали напряженными и трудными, а великое европейское сообщество разделилось на множество мелких, разнородных и враждебных обществ. Каждое из них жило обособленно от других. Между тем из недр именно этой разнородной массы внезапно возникли единообразные законы.

Созданные институты не были подражанием римскому законодательству[1]; они настолько противоположны ему, что именно римское право послужило позднее средством для их преобразования и отмены. Они весьма своеобразны и отличны от всех законов, созданных когда-либо людьми. Они симметрично соответствуют друг другу и все вместе создают свод, составляющие части коего соединены столь тесно, что статьи наших современных законодательств не соединены прочнее. То были мудрые законы на службе полуневежественного общества.

Каким образом подобное законодательство могло возникнуть, распространиться и, наконец, сделаться господствующим в Европе? Я не ставлю себе целью исследовать этот вопрос. Со всей определенностью могу лишь утверждать, что в Средние века это законодательство встречается в Европе почти повсеместно и во многих странах оно занимает господствующее положение.

Я имел возможность изучать средневековые политические институты во Франции, в Англии, в Германии, по мере продвижения работы росло мое удивление при обнаружении поразительного сходства в законодательствах. Я восхищался тем, что столь разные народы, столь мало связанные между собой, могли установить до такой степени схожие законы. Конечно, эти законы бесконечно разнятся в деталях в зависимости от страны, которой они принадлежат, но основа их везде неизменна. Обнаруживая в старом германском законодательстве тот или иной институт, правило или закон, я заранее знал, что поискав хорошенько, я найду что-нибудь в сути своей сходное во Франции или в Англии, и действительно, не было такого случая, чтобы я не нашел того, что искал. Каждый из трех народов помогал мне лучше понять два другие.

У всех трех народов управление построено на одних и тех же принципах, политические ассамблеи имеют одинаковое строение и наделены сходными полномочиями. Общество у них также имеет одну и ту же структуру: те же иерархические взаимоотношения между классами, то же привилегированное положение дворянства, та же его сущность и характер. Словом, речь будто бы идет не о разных народах, но о совершенно одинаковых, во всем друг с другом схожих.

У всех трех народов города управляются схожим образом, и сельская жизнь также построена по одному образцу. Мало различается и положение крестьян: владелец, обработка, пользование землею повсюду одинаковы, земледелец везде несет одни и те же повинности. От границ Польши до Ирландского моря мы во всем видим одни и те же черты — и в сеньории, и в вотчинном суде, и в правах ленного владельца, и в оброчном праве, и в феодальном праве, и в повинностях, и в корпорациях. Часто встречаются даже одни и те же названия и, что еще более замечательно, все эти аналогичные институты проникнуты одним и тем же духом. Я считаю возможным предположить, что в XIV столетии в Европе социальные, политические, административные, судебные, экономические и литературные институты, быть может, имели между собой гораздо больше сходства, чем в наши дни, когда цивилизация, казалось бы, проторила все пути и стерла все преграды.

В мою задачу не входит рассказывать о том, каким образом Старый порядок в Европе мало-помалу ослабел и пришел в упадок; ограничусь лишь констатацией того факта, что к XVIII веку он везде был наполовину разрушен[2]. Общее отмирание старого порядка было выражено менее явно на востоке континента и более на западе, но ветхость и часто полная дряхлость обнаруживались повсеместно. Постепенный распад средневековых институтов прекрасно прослеживается по архивным документам. Хорошо известно, что в каждой сеньории существовали записи, именуемые поземельными списками, в которые из века в век заносились границы поместья и размеры податей, долги, повинности, местные обычаи. Мне попадались поземельные списки XIV века, бывшие в своем роде шедеврами порядка, ясности, четкости и разумности. Но по мере приближения к нашему времени они становятся все более темными, неудобочитаемыми, неполными и невнятными, несмотря на общий прогресс просвещения. Создается впечатление, что в то время, как гражданское общество завершает процесс просвещения, политическое общество впадает в варварство.

Даже в Германии, где старый европейский порядок сохранил свои первоначальные черты гораздо лучше, чем во Франции, созданные им институты повсеместно были почти разрушены. Но об опустошениях, произведенных временем, лучше судить не по тому, чего мы лишились, а по тому состоянию, в котором пребывает все оставшееся нам от старого строя.

Муниципальные политические институты, благодаря которым в XIII и XIV веках главные немецкие города превратились в небольшие республики, процветающие и просвещенные, существовали еще и в XVIII столетии, но являли собой лишь жалкое подобие прошлого[3]. Предписания властей как будто бы сохраняют силу; установленные ими должности носят прежние названия и исполняют те же функции, но исчезли их действенность, энергия, общинный патриотизм, мужественные добродетели. Прежние институты как бы сами собой одряхлели, не изменив при этом своей формы.

Все органы власти, сохранившиеся со средневековья, поражены той же болезнью, отмечены вялостью и упадком. Более того, все, что хотя и непосредственно не принадлежало политическому устройству того времени, но так или иначе было связано с ним, несло в себе отпечаток его жизненной силы, в скором времени утратило свою жизнеспособность. От соприкосновения со старыми политическими структурами дворянство впадает в старческую немощь. Даже политическая свобода, так богато представленная в Средние века, повсюду, где она еще сохранила средневековые черты, кажется пораженной бесплодием. Там, где провинциальные собрания не изменили прежнего устройства, они не способствуют более прогрессу цивилизации, но, напротив, лишь тормозят его и кажутся чуждыми и непроницаемыми для новейших веяний. Поэтому любовь народа отворачивается от них и обращается к государям. Древнее происхождение этих учреждений не внушает почтения к ним; напротив, дряхлея, они с каждым днем роняют себя в глазах людей. И — странное дело! — они вызывают к себе тем большую ненависть, чем безвреднее становятся в силу своего разрушения. «Существующий порядок вещей, — говорит один немецкий писатель, современник и сторонник Старого порядка, — стал, кажется, оскорбительным для всех, а иногда даже вызывает презрение. Странно видеть, как немилостиво судят сегодня обо всем, что имеет древнее происхождение. Новые впечатления проникают даже в недра наших семей и смущают их покой. Даже наши домохозяйки не желают более терпеть старую мебель». А ведь в то время в Германии, как и во Франции, общество было деятельным и процветающим. Но обратите внимание на черту, дополняющую эту картину: все, что живет, действует и производит, в основе своей ново, более того — оно противоречит старому.

Например, королевская власть уже не имеет ничего общего с королевской властью средневековья, она занимает иное место в обществе, обладает иными правами, проникнута иным духом, внушает иные чувства. Точно так же государственная администрация утверждается повсюду на обломках местных властей, а иерархия чиновников все более и более подменяет собою дворянское правление. Новые власти употребляют приемы и следуют принципам, неизвестным средневековым людям или отвергаемым ими, и присущим такому общественному строю, о котором те и не помышляли.

Даже в Англии, где, на первый взгляд, старый европейский порядок сохранил свою силу, происходят те же процессы. И если не принимать всерьез старые названия и обветшалые формы, то мы обнаружим, что здесь уже начиная с XVII века феодальность была уничтожена в своей основе: классы начинают смешиваться, дворянство слабеет, аристократия утрачивает свою значимость, богатство становится всесильным, появляется равенство всех перед законом и налогом, зарождается свобода прессы, публичность прений, т. е. возникают все те принципы, что были неизвестны средневековому обществу. Итак, именно новые начала, постепенно и с осторожностью вводимые в жизнь старого общества, оживляют его, не уничтожая все старое полностью, и наполняют свежими силами, сохраняя старые формы. Англия XVII века представляет собою уже современную нацию, сохранившую и как бы забальзамировавшую несколько обломков средневекового общества.

Нам был необходим этот беглый взгляд за пределы Франции, чтобы облегчить понимание следующего ниже изложения, поскольку, осмелюсь утверждать, человек, изучающий только Францию, никогда ничего не поймет во французской революции.

Глава V

В чем, собственно, состоит значение Французской революции

Все предшествующее изложение имеет своею целью прояснить предмет и облегчить разрешение поставленного мною в самом начале вопроса: какова была подлинная цель Революции? В чем особенности ее характера? Зачем, собственно, она была совершена? Что было ею сделано?

Революция свершалась отнюдь не в целях низвержения господствующих религиозных верований, как это полагали. Вопреки видимости, по сути своей она была революцией социальной и политической, и именно в области социальной и политической она меньше всего стремилась привнести хаос, сделать его в некотором смысле постоянным, упорядочить анархию, как говорил один из противников преобразований. Скорее целью ее было усиление могущества и прав государственной власти. Революция не должна была изменить характера нашей цивилизации, как считали иные, остановить ее прогрессивное развитие, изменить суть фундаментальных законов, лежащих в основе человеческих обществ у нас на Западе. Если мы будем рассматривать Революцию саму по себе, очистив от случайных наслоений, видоизменявших ее образ в различные периоды и в различных странах, то увидим, что единственным ее результатом было уничтожение политических институтов, на протяжении многих веков безраздельно господствовавших над большинством европейских народов и обычно называемых феодальными, и замена их более единообразным и простым политическим строем, основанием которого является равенство условий.

Одного этого было достаточно для совершения громадного переворота, поскольку, помимо того, что старые институты были как бы переплетены со всеми религиозными и политическими законами Европы, они еще внушили множество идей, чувств, привычек, нравов, как бы сросшихся с ними. Потребовалось ужасающей силы волнение, чтобы разрушить прежний общественный организм и сразу же извлечь из него часть, теснейшим образом связанную со всеми его органами. Это сделало Революцию в глазах ее современников еще более значительной, чем она была в действительности. Казалось, она все разрушает, либо разрушаемое ею в действительности соприкасалось со всем остальным и составляло с ним единый организм.

Какой бы радикальной ни была революция, она ввела гораздо меньше новшеств, чем это обычно полагают. Я покажу это позднее. Справедливо лишь то, что она полностью разрушила или еще разрушает (поскольку революция еще продолжается) все, что в старом обществе было обусловлено аристократией и феодальными институтами, так или иначе было связано с ними, все, что хоть в какой-то степени несло на себе малейший их отпечаток.

От старого мира революция сохранила лишь то, что всегда было чуждо этим институтам или могло существовать независимо от них. Революция менее всего была событием случайным. И хотя она застигла мир врасплох, она однако была завершением длительной работы, стремительным и бурным окончанием дела, над которым трудились десять поколений. Не будь революции, старое общественное здание все равно повсеместно обрушилось бы, где раньше, где позднее. Только оно разрушалось бы постепенно, камень за камнем, а не обвалилось бы все разом. Внезапно, болезненным резким усилием, без перехода, без предосторожностей и без пощады, Революция завершила дело, которое мало-помалу завершалось само собой. Вот в чем ее значение.

Поразительно, что кажущееся сегодня столь ясным так долго оставалось запутанным и темным для самых проницательных умов.

«Вы желали бы исправить злоупотребления вашего правительства, — обращается тот же Берк к французам, — но к чему искать новое? Почему бы вам не вернуться к давним традициям? Почему бы вам не ограничиться восстановлением былых вольностей? И если вам кажется невозможным восстановить стертые черты общественного устройства ваших предков, почему бы вам не обратить взор в нашу сторону? Здесь вы смогли бы найти старый закон, общий всей Европе». При этом Берк не замечает, что сам имеет дело с Революцией, которая и призвана уничтожить этот самый старый закон, общий для всей Европы; он не осознает вовсе, что речь может идти только об этом и ни о чем более.

Но почему революция, повсюду назревавшая, повсеместно угрожавшая, разразилась именно во Франции? Почему именно у нас получила она известные черты, которые нигде более не встречаются или проявляются неполно? Второй вопрос, несомненно заслуживает особого внимания. Его рассмотрение составит предмет последующих глав.

Книга вторая

Глава I

Почему феодальные права сделались ненавистны народу Франции гораздо более, чем в других странах

Одно обстоятельство поражает нас прежде всего: Революция, целью которой было повсеместное уничтожение остатков средневековых институтов, разразилась не в тех странах, где институты сохранились гораздо лучше и где народы в большей степени ощущали на себе их давление и строгость, но, напротив, в тех странах, где тяготы эти ощущались слабее. Таким образом, бремя феодализма казалось совершенно непереносимым именно там, где в действительности оно было наименее тяжелым.

В конце XVIII века почти по всей Германии[4] крепостничество еще не было полностью уничтожено, и в большинстве случаев народ оставался прикрепленным к земле. Почти все солдаты армий Фридриха II и Марии-Терезии были настоящими крепостными.

В большинстве немецких государств в 1788 году крестьянин не мог оставить господское поместье, а если он его и покидал, то подлежал повсеместному преследованию и возвращению обратно силой. Крестьянин здесь подчинен суду господина, следящего за его частной жизнью, наказывающего за невоздержанность и леность. Крестьянин был не вправе ни возвыситься в своем положении, ни изменить рода занятий, ни жениться без согласия господина. Лучшие молодые годы отдавались дворовой службе. Барщина существует во всей своей полноте и в некоторых районах отнимает до трех дней в неделю. Крестьяне ремонтировали и поддерживали порядок в господских сооружениях, доставляли на рынок продукцию хозяйства, возили своего хозяина и исполняли его поручения. Тем не менее крепостной может стать собственником, но его право собственности всегда будет очень несовершенным. Он будет обязан обрабатывать свой надел определенным образом и под надзором сеньора; он не может ни продать, ни заложить надел по своему усмотрению. Его то заставляют продавать получаемые со своей земли продукты, то, напротив, запрещают их продавать, но крестьянин был обязан заниматься обработкой своего клочка земли, он даже не мог передать свою землю по наследству детям — обычно часть ее удерживалась сеньором.

Я обнаружил упомянутые уложения не в древних законах — я сталкивался с ними повсюду, вплоть до кодекса, подготовленного Фридрихом Великим и опубликованным его преемником в самый момент начала французской революции[5].

Во Франции уже давно не существовало ничего подобного: крестьянин здесь приходил к сеньору, уходил от него, продавал, покупал, заключал сделки, работал по своему усмотрению. Последние остатки крепостного права здесь обнаруживались лишь в одной или в двух восточных провинциях, перешедших Франции вследствие завоевания. Во всех прочих провинциях крепостничество исчезло, более того — отмена его восходит к столь давним временам, что самая дата отмены давно позабыта. Научные изыскания, проведенные в наши дни, доказывают, что с XIII века оно уже более не встречается в Нормандии.

Но в условиях жизни французского народа был и другой переворот: крестьянин не просто перестал быть крепостным, он стал собственником земли. Факт этот, еще и сегодня недостаточно изученный, как мы увидим в дальнейшем, возымеет столь серьезные последствия, что я позволю себе остановиться на его рассмотрении подробнее.

Долгое время считалось, что начало разделу земельной собственности положила Революция. Однако различного рода свидетельства доказывают противоположное.

По меньшей мере за двадцать лет до революции мы обнаруживаем разного рода сельскохозяйственные общества, уже сожалевшие о чрезмерной раздробленности земли. «Раздел наследства, — говорит Тюрго примерно в это же время, — происходил таким образом, что надел достаточный, чтобы прокормить одну семью, делится между пятью, или шестью детьми. Вследствие этого дети и их семьи теперь уже не могут прокормиться одною землею». Несколькими годами позже Неккер скажет, что во Франции существовало великое множество мелких земельных собственников.

В одном донесении, направленном интенданту за несколько лет до Революции, я читаю следующие строки: «Передаваемое по наследству имущество делится поровну между наследниками, и сей факт не может не настораживать, ибо каждый хочет иметь свою долю от целого, в силу чего клочки земли беспрерывно делятся и дробятся до бесконечности». Не правда ли, можно подумать, что сии строки написаны в наши дни?

С неимоверными трудностями я попытался воссоздать в некотором роде кадастр Старого порядка и преуспел в этом. В соответствии с законом 1790 г., устанавливавшим поземельную подать, каждый приход обязан был составить описи имений, расположенных на его территории. Описи эти большей частью исчезли. Тем не менее мне удалось раздобыть такие описи в некоторых деревнях и, сравнивая их с сегодняшними, я убедился, что в этих самых деревнях число собственников превышало наполовину, а часто и на две трети количество сегодняшних владельцев земли. Сей факт кажется особенно примечательным, если учесть, что общая численность населения во Франции возросла с того времени на четверть.

Уже в те времена, как и ныне, крестьянин отличался исключительной любовью к земле, в нем возгорались все страсти, связанные с владением землею. «Земля всегда продается выше своей стоимости, — отмечает замечательный современный обозреватель, — что связано со всеобщим стремлением стать собственниками. Во Франции все сбережения низших классов, что в иных странах обычно помещаются под проценты у частных лиц и в государственных фондах, предназначены для приобретения земли».

Артур Юнг во время своего первого визита в нашу страну был поражен именно большой раздробленностью земли среди крестьян. Он утверждал, что половина всех земель Франции отдана в крестьянскую собственность. «Я и не представлял себе подобного положения дел», — повторял он. И действительно, такое положение дел можно встретить только во Франции или в сопредельных с нею странах.

В Англии также существуют крестьяне-собственники, но численность их все уменьшается. В Германии во все времена и почти повсеместно можно было обнаружить свободных крестьян, имевших в полной собственности земельные наделы[6]. В самых древних германских обычаях отражаются особые и подчас довольно необычные законы, управлявшие собственностью крестьянина. Но такого рода собственность всегда считалась явлением исключительным, и количество мелких собственников было крайне невелико.

Германские земли, в которых в конце XVIII столетия крестьянин имел собственность и был почти таким же свободным, как и во Франции, расположены большей частью вдоль Рейна[7]. Именно в этих районах быстрее всего распространялись революционные настроения Франции, проявившиеся здесь с наибольшей силой. Напротив, в землях, долее прочих сопротивлявшихся проникновению революционного духа, ничего подобного не наблюдалось. Этот факт достоин внимания.

Таким образом, не следует разделять общее для многих заблуждение и полагать, что раздробление земельной собственности во Франции берет свое начало в Революции, — это явление гораздо более древнее. Революция и в самом деле распродала все земли духовенства и большей части дворянства. Но если вы обратитесь к протоколам торгов, что я имел терпение проделать несколько раз, то вы заметите, что земли в большинстве своем приобретались людьми, уже владевшими землею. Таким образом, если собственность и перешла в другие руки, то число собственников возросло в гораздо меньшей степени, чем это полагают многие. По высокопарному, но на сей раз довольно точному выражению г-на Неккера, во Франции еще и до Революции собственников было великое множество[8].

Следствием Революции было не раздробление земли, но ее временное высвобождение. В действительности все мелкие собственники были страшно стеснены в пользовании своими землями и терпели множество повинностей, от которых не имели возможности освободиться.

Без сомнения, повинности эти были тяжелы, но непереносимыми в глазах крестьян их делало обстоятельство, которое, казалось бы, как раз и должно было смягчить их тяготы: только во Франции и нигде более в Европе крестьяне были свободны от управления своих господ. Иная, не менее значимая революция сделала их собственниками.

Хотя Старый порядок еще очень близок нам, поскольку ежедневно мы сталкиваемся с людьми, рожденными при его господстве, он кажется нам уже канувшим в пучину времен. Разделяющая нас с ним радикальная революция имеет весьма специфическое следствие: она как бы обволакивает туманом все то, что не умеет разрушить. Поэтому сегодня лишь очень немногие способны дать точный ответ на простой вопрос: каким образом управлялись деревни до 1789 года? И действительно, узнать это со всей определенностью можно, изучив не столько книги, сколько административные архивы того времени.

Мне часто доводилось слышать, будто бы дворянство, давно уже оставившее участие в управлении государством, до конца сохраняло свою власть в имениях и селах, будто бы сеньор имел власть над своими крестьянами. Это очень похоже на заблуждение.

В XVIII веке все дела прихода велись известным числом должностных лиц, которые не были непосредственными чиновниками сеньора и не им назначались. Частью они назначались интендантом провинции, частью же избирались самими крестьянами. Ведению именно этих властей принадлежит раскладка податей, починка церквей, открытие школ, созыв и проведение собрания прихода. Они заведовали имуществом общины и наблюдали за его использованием, от имени общины они вчиняли и поддерживали тяжбы. Сеньор не только не руководил более всеми мелкими делами, но и вообще не вмешивался в них. Как мы покажем в следующей главе, все должностные лица прихода находились под управлением и контролем центральных властей. Более того, мы не увидим уже, чтобы сеньор действовал в качестве представителя короля в своем приходе, выступая посредником между королем и прихожанами. Уже не он уполномочен проводить в жизнь прихода общегосударственные законы, созывать ополчение, собирать подати, объявлять веления государя, распределять королевские вспомоществования. Сеньор на самом деле является лишь простым обывателем, коего льготы и привилегии выделяют среди прочих; он отличается лишь своим положением, но не своей властью. Сеньор — не более чем первый обыватель, как заботливо и услужливо отмечают интенданты в письмах королевским наместникам.

Ту же картину вы увидите и за пределами прихода — в округе. Дворянство нигде уже не управляет ни как таковое, в целом, ни по одиночке, и это отличительная черта Франции. В других же странах отчасти сохранились еще особенности старого феодального общества, то есть владения землей и управление людьми в них неразделены. В Англии все высшее управление, равно как и администрация, были сосредоточены в руках крупных землевладельцев. Даже в тех частях Германии, где государям удалось почти полностью освободиться из-под опеки дворянства в общегосударственных делах, даже в Пруссии и Австрии государи оставили в руках землевладельцев власть над селами; и если они кое-где даже и контролировали помещика, то полностью подменять его не позволяли себе нигде.

По совести говоря, французские дворяне из всего общественного делопроизводства давно уже сохранили за собой лишь один момент судопроизводство. Наиболее знатные дворяне назначали еще судей, ведших дела от их имени, и время от времени издавали полицейские уложения, действовавшие в пределах их владений. Но королевская власть постепенно урезала и ограничивала сеньоральное судопроизводство и до такой степени его себе подчинила, что сеньоры, ведавшие судебными делами, рассматривали свое занятие не столько как власть, сколько как постоянный источник доходов.

То же самое происходило и с прочими отличительными правами дворянства: политическая часть их вовсе исчезла, осталось лишь ее денежное выражение, заметно усилившее свое значение.

Я намерен коснуться сейчас той части доходных привилегий, которая по преимуществу носила название феодальных прав, поскольку именно они особенно тесно затрагивали интересы народа. Сегодня уже трудно сказать, в чем состояли эти права в 1789 году, так как они были крайне многочисленны и удивительно разнообразны; многие из них к тому времени уже исчезли или изменили свой вид так, что смысл их, достаточно неясный и для современников, от нас совсем ускользает. Тем не менее, если обратиться к книгам знатоков ленного права XVIII века и внимательно изучить местные обычаи, то можно заметить, что все сохранившиеся еще права сводимы к немногим главным; существуют, конечно, и иные права, но они составляют единичные исключения.

Следы барщины почти повсюду стираются. Большинство дорожных пошлин отменены или очень умеренны. Тем не менее они еще встречаются в большинстве провинций. Во всех провинциях сеньоры взимают пошлины за ярмарки и рынки. Известно, что во всей Франции дворянство пользуется исключительным правом охоты. Как правило, сеньоры содержат голубятни и голубей. Почти повсеместно они заставляют крестьянина молоть зерно на господской мельнице и давить виноград на господском прессе. Повсюду распространено очень обременительное право пошлины, взимавшейся в пользу владельца с продажи наследства в его владениях. Наконец, с собственника в пользу сеньора взимаются оброк, земельные ренты, денежные и натуральные ренты, причем собственник не может от них откупиться. Во всем этом многообразии отчетливо проявляется одна общая черта: все перечисленные выше права так или иначе связаны с землей и ее продуктами и все они взимаются с того, кто ее обрабатывает.

Известно, что владеющее землей духовенство пользуется теми же привилегиями, поскольку хотя Церковь и отличалась от феодального дворянства происхождением и предназначением, в конечном итоге она оказалась теснейшим образом с ним переплетена, и, не будучи никогда включенной в эту чужеродную для нее субстанцию, тем не менее глубоко проникла в ее структуры и оставалась как бы сросшейся с ней.

Епископы, каноники, аббаты владели таким образом ленами и оброчными землями в силу своей принадлежности к Церкви[9]. Монастырю обычно принадлежала вотчинная власть над деревней, на территории которой он располагался[10]. Он имел крепостных на той единственной части территории Франции, где они еще оставались. Он пользовался барщиной, брал пошлины за рынки и ярмарки, имел свою печь, свою мельницу, свой пресс, своего быка, приносившие доход за обязательное пользование ими. Кроме того, во Франции, как и во всем христианском мире, Церковь брала десятину[11].

Но я считаю необходимым отметить здесь, что совершенно те же самые феодальные права встречались по всей Европе и что в большинстве стран континента они были куда более тяжелыми, Упомяну только барщину. Во Франции она встречалась повсеместно и была сурова.

Более того, множество прав феодального происхождения, немало возмущавших наших предков, считавших их противоречащими не только справедливости, но и цивилизации, как-то — десятина, неотчуждаемые земельные ренты, постоянные повинности, сбор с продажи имений, — то есть все то, что в XVIII веке несколько высокопарно называлось порабощением земли, отчасти встречалось и у англичан; многое из этого сохранилось там и поныне. Но все права и повинности не мешают английскому земледелию быть самым совершенным и богатым в мире, и английские крестьяне едва замечают их существование.

Почему те же самые феодальные повинности воспламенили в душе французского народа столь сильную ненависть, что она пережила породившую ее причину и кажется неискоренимой? Причина данного явления состоит, с одной стороны, в том, что крестьянин стал собственником земли, а с другой — в том, что он полностью вышел из-под контроля своего сеньора. Без сомнения, есть и иные причины, но данные две я считаю основными.

Если бы крестьянин не был собственником земли, он не ощущал бы до такой степени остро многочисленные тяготы, накладываемые феодальной системой на земельную собственность. Какое дело арендатору до десятины? Он вычтет ее из арендной платы. Что значит поземельная рента для того, кто не владеет землею? Какое дело до препятствий в обработке земли тому, кто обрабатывает ее для других?

С другой стороны, если бы французский крестьянин находился под управлением своего сеньора, феодальные повинности не показались бы ему столь непереносимыми, ибо он видел бы в них только естественное следствие общего государственного устройства.

Когда дворянство обладает не только привилегиями, но и властью и когда в его руках сосредоточено все управление, его особые права могут быть одновременно более значимыми и менее заметными. Во времена феодализма на дворянство смотрели примерно так же, как сегодня смотрят на правительство: налагаемые дворянством тяготы терпели из-за гарантий безопасности и сохранности интересов. Дворяне обладали притесняющими всех привилегиями и обременительными для всех правами, но они обеспечивали общественный порядок, отправляли суд, способствовали исполнению закона, помогали слабому, вели общественные дела. По мере того, как дворянство отходит от всех этих дел, бремя его привилегий кажется более тяжелым, да и само его существование в конце концов представляется все менее оправданным.

Представьте себе французского крестьянина XVIII века или, лучше, крестьянина сегодняшнего, поскольку он остался таковым, каким и был ранее, изменились только условия его жизни, но не его настроения. Взгляните на него, каким описывают его найденные мною документы: страстно любящего землю и приобретающего ее на все свои сбережения и за любую цену. Чтобы купить землю, крестьянину нужно прежде всего заплатить налог, но не правительству, а своим соседям-собственникам, столь же чуждым управлению общественными делами, как и он сам, и почти такими же бесправными. Наконец он становится владельцем земли. Он вкладывает в нее вместе с семенами и свое сердце. Небольшой клочок земли, принадлежавший ему в бескрайнем мире, наполняет его чувством гордости и независимости. Меж тем являются соседи, отрывают его от поля и заставляют работать в другом месте и без вознаграждения. Он хочет защитить свои посевы от их скота — ему этого не позволяют. Те же соседи поджидают его и при переправе через реку, чтобы истребовать подорожную пошлину. Встречаются они с ним и на рынке, где берут деньги за право торговать его же собственным товаром. Когда же, вернувшись домой, крестьянин пытается по собственному усмотрению распорядиться остатками зерна, выросшего у него на глазах и взращенного собственными руками, то оказывается, что смолотить его можно только на мельнице, принадлежащей этим людям, а испечь хлеб возможно только в их печи. На выплату рент уходит значительная часть доходов маленького имения, причем ренты эти неотъемлемы и невыкупаемы.

Что бы ни делал наш крестьянин, повсюду он встречает на своем пути докучливых соседей, всегда готовых испортить его удовольствие, помешать работе, съесть припасы. И стоит покончить с одними, как тут же возникают другие, облаченные в черное, которые, в свою очередь, забирают лучшую часть урожая. Представьте себе теперь условия жизни, потребности, характер, настроения этого человека и попробуйте измерить, сколько ненависти и зависти накопилось в его сердце[12].

Феодальные отношения представляли собой наиболее значительный гражданский институт, даже утратив свое значение в качестве института политического. В таком урезанном виде они вызывали еще больше ненависти, и мы не погрешим против истины, утверждая, что разрушение части средневековых институтов в сотни раз усилило ненависть к оставшимся.

Глава II

О том, что административная централизация является институтом Старого порядка, а не порождением Революции или империи, как это утверждается

Во времена политических собраний во Франции я слышал, как один из ораторов назвал административную централизацию «прекрасным завоеванием Революции, которому завидует вся Европа».

Я очень хотел бы, чтобы централизация была прекрасным завоеванием и чтобы вся Европа нам завидовала, но я утверждаю, что централизация вовсе не является завоеванием Революции. Напротив, она есть продукт Старого порядка и, добавлю, является единственной частью прежнего политического устройства, которая пережила Революцию, поскольку лишь она одна смогла приспособиться к новому общественному строю, порожденному Революцией. Читатель, набравшийся терпения внимательно прочесть настоящую главу, сочтет, быть может, что я представил излишне подробные аргументы для доказательства своего тезиса.

Прежде всего позвольте мне выделить так называемые провинции со штатами (pays d'etat), то есть провинции, отчасти управлявшиеся самостоятельно или имевшие видимость самоуправления. В провинциях со штатами, расположенных на окраинах королевства, проживало не более четверти всего населения Франции, да и из этих провинций лишь в двух подлинная свобода была действительно жива. Позднее я вернусь к провинциям со штатами и покажу, до какой степени даже они подчинены общим законам центральной власти (см. приложение).

Здесь же я хотел бы преимущественно заняться тем, что на административном языке того времени называлось провинциями с избирательным правом (pays d'election), хотя избирательного права в них было меньше, чем где бы то ни было. Такого рода провинции со всех сторон окружали Париж, они были сосредоточены все вместе и составляли как бы лучшую часть Франции.

При первом взгляде на старую администрацию королевства в ней все предстает смесью разнообразных правил и путаницей властей. Вся Франция покрыта сетью административных коллегий, наводнена отдельными чиновниками, независимыми друг от друга и участвующими в управлении страной в силу права, которое они купили и которое не может быть у них изъято. Часто ведомства настолько близко соприкасаются между собою, что теснятся и сталкиваются при выполнении одних и тех же обязанностей.

Судебные учреждения косвенно участвуют в отправлении законодательной власти: они имеют право издавать административные уложения, обязательные для исполнения в пределах их ведомства. Часто они идут наперекор собственно администрации, открыто осуждают ее меры и налагают арест на ее агентов. Простые судьи издают указы относительно гражданских порядков в подвластных им городах и местечках. Конституции городов крайне разнообразны. В различных городах должностные лица имеют различные наименования и черпают свою власть из различных источников; здесь — это мэр, там — консул, в ином месте — старшина. Кто-то назначается королем, кто-то родовитым сеньором или удельным князем; существуют и такие чиновники, что избираются на один год своими согражданами; третьи купили постоянное право управлять себе подобными.

Все это — обломки старой власти, но мало-помалу из них возникло нечто сравнительно новое или видоизмененное, о чем мне и остается поведать.

В самом сердце королевской власти, вокруг трона сложилось административное сословие, обладающее невероятным могуществом, совершенно по-новому объединяющее в себе все виды власти и называемое королевским советом.

Королевский совет возник в глубокой древности, но большинство его функций имеют более недавнее происхождение. В нем соединяется все: он — высшая судебная палата, он — высший административный трибунал, поскольку все специальные судебные ведомства в конечном итоге подчиняются ему. Кроме того, являясь правительственным советом, с благоволения короля он обладает еще и законодательной властью, обсуждает и предлагает большинство законов, устанавливает и распределяет налоги. Будучи административным советом, королевский совет уполномочен устанавливать общие правила, регулирующие деятельность правительственных чиновников. Он же решает все важнейшие дела и наблюдает за деятельностью второстепенных служб. Все в конечном счете приходит к нему и от него же исходит движение, передающееся всем и вся. Тем не менее он нe имеет собственной юрисдикции. Решения принимает только король, тогда как совет, по всей видимости, только выносит приговор. Даже имея вид судебной инстанции, королевский совет состоит из простых выразителей мнения, как утверждает Парламент в одном из своих заявлений о злоупотреблениях в порядке управления.

Королевский совет состоит вовсе не из вельмож, но из людей среднего и даже низкого происхождения, из интендантов и прочих преуспевших в деловой практике. Любой из членов совета может быть отстранен от должности.

Как правило, совет действует осторожно и без шума, выказывая всегда меньше притязаний, чем могущества. Таким образом, деятельность его лишена всякого блеска. Точнее, она мало заметна на фоне величия Трона, к которому совет столь близок. Совет настолько могущественен, что имеет отношение ко всему, и в то же время настолько невзрачен, что История едва замечает его.

Подобно тому, как администрацией страны руководит коллегия, почти все управление внутренними делами вверено попечению одного чиновника — генерального контролера.

Раскрыв какой-нибудь альманах времен Старого порядка, вы прочтете, что каждая провинция имеет своего особого министра. Но тот, кто изучает деятельность администрации по архивным документам, заметит вскоре, что круг полномочий и возможностей министра провинции был крайне узок. Ход дел обычно направлялся генеральным контролером, постепенно сосредотачивавшим в своих руках все, имеющее хоть какое-то касательство к вопросу о деньгах, иными словами, почти все государственное управление. Мы видим, что он успешно действует и как министр общественных работ, и как министр коммерции.

Собственно говоря, центральная администрация имеет только одного чиновника в Париже и по одному в каждой из провинций. В XVIII веке еще можно обнаружить вельмож, носивших титул губернаторов провинций. Ими были родовитые, часто наследные представители феодальной королевской власти. Губернаторам все еще воздают почести, но они полностью лишены власти. В действительности же управление сосредоточено в руках интенданта.

Интендантом обычно был человек незнатного происхождения, молодой, стремящийся сделать карьеру, всегда чужой в управляемой им провинции. Он исполняет свои полномочия не но праву избрания или рождения и не благодаря покупке должности — его назначает правительство из числа низших чинов государственного совета, и оно же всегда может отозвать его. Интендант отделен от совета, который он представляет, и именно в силу этого на административном языке того времени его именуют разъездным комиссаром (le commissaire departi). В его руках сосредоточены почти все полномочия, коими обладает сам совет, и он осуществляет все эти полномочия в первой инстанции. Как и сам совет, интендант — и администратор, и судья. Он сообщается со всеми министрами; в провинции он — единственный проводник правительственных волеизъявлении.

Более низкое положение занимает назначаемый интендантом в каждом округе и по его же усмотрению подлежащий отстранению от должности субделегат (le subdelegue). Как правило, интендантом является новопожалованный дворянин, субделегат же всегда из простонародья. Тем не менее субделегат представляет все правительство в небольшом вверенном ему округе подобно тому, как интендант представляет правительство в целой провинции. Субделегат подчинен интенданту так же, как интендант подчинен министру.

Маркиз д'Аржансон рассказывает в своих мемуарах, как однажды Лоу ему сказал: «Никогда бы не поверил тому, что мне довелось увидеть в бытность мою контролером финансов. Знайте, что французское королевство управляется тридцатью интендантами. У нас нет ни парламента, ни штатов, ни губернаторов; счастье или несчастье провинций, их процветание или нищета зависят от тридцати сборщиков податей, направляемых в провинции».

Тем не менее и эти столь могущественные чиновники затмевались остатками старой феодальной аристократии и как бы делались незаметными в отблесках еще отбрасываемого ею сияния. Поэтому-то даже в старые времена интенданты были едва заметны, хотя их крепкая рука ощущалась уже повсюду. В светских кругах дворянство всегда имело перед ними преимущество знатности, богатства и всегда связываемого с древней традицией уважения. В правительстве дворянство окружало государя и составляло его двор, дворяне командовали флотами и управляли армиями. Одним словом, дворянство всегда занималось тем, что более всего бросается в глаза современникам и удерживает на себе взоры потомков. Предложение места интенданта вельможа счел бы оскорблением, и даже самый бедный родовитый дворянин в большинстве случаев пренебрег бы этой должностью. В глазах дворянства интенданты были новыми людьми, хитростью проникшими к власти, выскочками, поставленными управлять мещанами и крестьянами, да, впрочем, и во всем остальном — мелкими людишками. Тем не менее именно интенданты управляли Францией, как утверждал Лоу и как мы увидим в дальнейшем.

Начнем с налогового права, в известном смысле включавшего в себя все прочие виды права.

Как известно, часть налогов отдавалась на откуп: относительно этой части королевский совет вступал в соглашение с финансовыми компаниями, устанавливая условия контракта и определяя способ взимания налога. Все остальные налоги — талья, подушная подать, двадцатина (5%-й налог) — устанавливались и взимались непосредственно чиновниками администрации, либо под ее неусыпным контролем.

Именно королевский совет ежегодно секретным постановлением устанавливал размер тальи и сопутствующих ей многочисленных сборов, равно как и их распределение между провинциями. Талья из года в год возрастала безо всяких предуведомлений.

Поскольку талья была налогом старым и ее раскладка и взимание были некогда вверены местным чиновникам, более или менее независимым от правительства, постольку они осуществляли свои полномочия по праву рождения, избрания, либо благодаря покупке должности. К числу этих чиновников относились сеньор, приходской сборщик, казначей Франции, выборные. Эти должностные лица еще существовали в XVIII веке, но одни из них совершенно перестали заниматься сбором тальи, для других это стало второстепенным и побочным делом. Даже здесь вся власть была сосредоточена в руках интенданта и его чиновников: в действительности же один интендант распределял размер тальи между приходами, направлял и контролировал сборщиков, разрешал отсрочки в уплате, давал различные послабления.

Другие налоги, как, например, подушная подать, имели более недавнее происхождение, поэтому по отношению к ним правительство уже не было стеснено остатками старых властей — оно действовало здесь самостоятельно, безо всякого вмешательства со стороны управляемых. Генеральный контролер, интендант и королевский совет определяли денежное выражение доли налога для каждой провинции.

От денежной стороны вопроса перейдем к людям. Некоторые недоумевают, почему французы столь покорно сносили бремя рекрутских наборов во время Революции и в более поздние времена. Но нужно учитывать, что они были к этому приучены издавна. Рекрутским наборам предшествовало ополчение — повинность более тягостная, хотя и набираемый контингент в последнем случае был численно меньшим. Время от времени из числа сельской молодежи по жребию выбирали несколько человек для службы солдатами в ополченческих полках, где служили шесть лет.

Поскольку ополчение было сравнительно современным институтом, ни одна из прежних феодальных властей им не занималась, все дело было вверено чиновникам центрального правительства. Королевский совет устанавливал общую численность контингента и долю ополченцев, посылаемых каждой провинцией. Интендант определял количество людей, призываемых из прихода: его субделегат руководил жеребьевкой, решал случаи освобождения от повинности, определял, кто из ополченцев может проживать дома, а кто должен быть отправлен в иное место и передан в руки военных властей. Жалобу можно было подать на имя интенданта или совета.

Равным образом можно сказать, что вне государственных провинций все общественные работы, даже имевшие исключительно местное значение, назначались и велись одними только чиновниками центральной власти.

Существовали и иные местные и независимые формы власти, например, сеньор, финансовое бюро, главные смотрители, которые могли содействовать этой ветви государственной администрации. Как показывает самый поверхностный анализ документов того времени, почти повсеместно старые власти полностью бездействовали, либо действовали крайне недостаточно. Все крупные дороги и даже дороги между городами прокладывались и содержались из денег, доставляемых общими налогами. Королевский совет утверждал план и отдавал работы с торгов. Интендант руководил работами инженеров, субделегат созывал народ для выполнения работ. На попечении старых властей оставались только проселочные дороги, бывшие в силу этого совершенно непроходимыми.

Как и в наши дни, главным учреждением центральной власти в области общественных работ было ведомство путей сообщения. Здесь все поразительно похоже, несмотря на разницу во времени. Администрация путей сообщения имеет свой совет и училище, инспекторов, ежегодно объезжающих всю Францию, инженеров, живущих на местах и обязанных по указанию интенданта руководить там всеми работами. Как правило, сохранившиеся в гораздо большем количестве, чем это предполагают, институты старого порядка при их перенесении в новое общество утрачивали свои названия, сохраняя прежние формы. Но — редкий факт! — данное учреждение сохранило и то, и другое.

Центральное правительство взяло на себя бремя поддержания общественного порядка в провинциях и несло эту обязанность одно, опираясь на своих чиновников. Жандармерия была распределена небольшими бригадами по всей территории королевства. При помощи жандармов, а в случае надобности и армии, интендант отражал все непредвиденные опасности, задерживал бродяг, преследовал побирушек, подавлял бунты, постоянно вспыхивавшие из-за цен на зерно. И никогда уже подданные не привлекались, как в старину, для помощи при выполнения этих обязанностей. Исключение составляли только города, где, как правило, существовала городская гвардия, солдаты которой избирались, а офицеры назначались интендантом.

Судебные коллегии сохранили за собой право издавать указания относительно охраны общественного порядка и часто этим правом пользовались. Но издаваемые ими правила касались обычно лишь части территории, чаще всего — определенной местности. Королевский совет всегда мог их нарушить и нарушал постоянно, когда речь шла о низших инстанциях и ведомствах. Со своей стороны совет ежедневно издавал общие постановления, предназначенные для всего королевства как по предметам, отличным от определяемых судебными властями, так и по тем же самым, но рассматриваемым советом иначе. Число подобных правил — или, как их тогда называли, постановлений совета — огромно, и оно постоянно росло по мере приближения Революции. В общественной экономии и в политической организации нет почти что ни одной области, которой бы не коснулись постановления совета в течение предшествующих Революции сорока лет.

Если в старом феодальном обществе сеньор имел большие права, то на него возлагались и столь же большие обязанности. На нем лежала забота о неимущих в пределах его владений. Последние следы старого европейского законодательства мы находим в прусском своде законов 1795 года, где говорится: «Господин должен следить за тем, чтобы бедные крестьяне получали образование. По мере возможности, он должен обеспечить средствами к жизни тех из своих вассалов, кои не имеют земли. Тем из них, кто впадет в нужду, он обязан прийти на помощь».

Во Франции уже давно не существовало ни одного подобного закона. Когда сеньора лишили его былой власти, он отстранился и от старых обязанностей. И место его не было занято никакой властью, никаким советом, никаким объединением провинции или прихода. Ни на ком более не лежала обязанность в законодательном порядке заботиться о сельских бедняках. Центральное правительство смело взяло на себя заботу об удовлетворении их нужд.

Совет ежегодно ассигновал из общих сумм налогов определенные фонды, которые интендант распределял на пособия в приходах. К нему и должен был обращаться нуждающийся земледелец. В неурожайные годы по поручению интенданта народу раздавали хлеб или рис. Совет ежегодно издавал постановления, предписывающие открывать в установленных им же самим местах благотворительные мастерские, где наиболее бедные крестьяне могли бы работать за небольшую плату. Легко догадаться, что благотворительность, оказываемая с такого большого расстояния, часто была слепа и своенравна и всегда очень недейственна[13].

Центральное правительство не ограничивалось помощью крестьянам в их нуждах; оно пыталось указывать им пути к обогащению, а в случае необходимости и понуждать к этому. В этих целях время от времени оно поручало своим интендантам и субделегатам распространять небольшие записки об искусстве земледелия, основывало сельскохозяйственные общества, назначало премии, тратило большие деньги на содержание питомников, плоды деятельности которых раздавались крестьянам. Казалось бы, более целесообразным было облегчить бремя повинностей и устранить неравенство в их распределении. Но правительство об этом, похоже, никогда не догадывалось.

Несколько раз совет намеривался во что бы то ни стало принудить обывателей к процветанию. Бесчисленны постановления совета, обязывающие ремесленников использовать определенные методы и изготавливать определенные товары. А поскольку одних интендантов было недостаточно, чтобы наблюдать за исполнением всех этих постановлений, существовали также генеральные инспекторы промышленности, объезжавшие провинции для поддержания там надлежащего порядка[14].

Существовали и такие постановления совета, в которых возбранялось возделывать земли, объявленные советом малоудобными для земледелия. Мне приходилось читать уложения, предписывающие выкорчевывать виноградники, посаженные, по мнению совета, в дурную почву. Вот насколько правительство перешло от роли правителя к роли опекуна.

Глава III

Так называемая административная опека есть институт Старого порядка

Во Франции муниципальная свобода пережила феодализм. Города сумели сохранить право самоуправления даже тогда, когда сеньоры не управляли более своими селами. Еще и в конце XVII века можно встретить города, где подобно демократическим республикам должностные лица избирались всем народом и несли перед ним ответственность; где муниципальная жизнь носила общественный и деятельный характер; где община еще очень гордилась своими правами и ревниво оберегала свою независимость.

Выборы впервые повсеместно были отменены только в 1692 г. Муниципальные обязанности были тогда обращены в должности, иными словами, в каждом городе король продавал известному числу жителей право управлять себе подобными на вечные времена. Это означало, что вместе со свободой в жертву было принесено и благополучие городов, так как если превращение общественных функций в должности и имело часто благоприятные последствия, особенно если речь шла о судах, ибо первое условие справедливого правосудия есть абсолютная независимость судьи, то во всех остальных случаях, когда дело касалось собственно управления, где особенно необходимы ответственность, повиновение и усердие, эта реформа была пагубной. Старая монархия не заблуждалась на сей счет: она заботилась о том, чтобы порядок, заведенный в городах, не имел бы распространения на правительство, поэтому должности интендантов и субделегатов продавать остерегались.

Означенный переворот не имел никаких политических мотивов, что особенно достойно презрения истории. Людовик XI ограничил муниципальные свободы из страха перед их демократическим характером[15]. Людовик XIV их уничтожил, вовсе не испытывая боязни по отношению к ним, что подтверждается фактом возвращения вольностей всем городам, которые были способны их выкупить. В действительности же он стремился не столько к уничтожению муниципальных свобод, сколько к тому, чтобы пустить их в одный оборот; и если он их действительно уничтожил, то сделал это как бы неосознанно, из чисто финансовой необходимости. И странное дело! — игры эти растянулись на двадцать четыре года. На протяжении всего периода городам семь раз продавалось право избирать своих правителей и, едва они успевали вкусить сладость плода свободы, право избрания у них отнималось, чтобы вновь быть проданным через какое-то время. Мотивы принимаемых мер оставались неизменными, часто открыто провозглашались. «Нужды наших финансов, — говорится в преамбуле к эдикту 1722 г., — заставляют нас искать наиболее верные средства к облегчению положения дел». Средство было надежным, но разорительным для тех, на чьи плечи ложился сей странный налог. «Я был поражен величиною средств, выплаченных во все времена для выкупа муниципальных должностей», — писал интендант генеральному контролеру в 1764 г. «Эти суммы, употребленные на благие предприятия, принесли бы городу много выгоды. Вместо того город ощутил лишь тяготы чужой власти и привилегий, связанных с муниципальными должностями».

В наши дни представляется затруднительным сказать со всей определенностью, каким образом управлялись города в XVIII веке, поскольку, как мы только что указали, источник муниципальной власти беспрерывно изменялся, и, кроме того, каждый город сохранял еще некоторые обломки своего прежнего устройства и собственные обычаи[16]. Во всей Франции не было, быть может, и двух городов, характер правления в которых бы в точности совпадал. Но такое разнообразие обманчиво — за ним скрывается сходство.

В 1764 г. правительство предприняло попытку издания общего закона об управлении городами. Оно потребовало от своих интендантов представить записки о том, как обстояли дела в каждом из поименованных городов. Мне удалось найти часть этого исследования и, читая его, я окончательно убедился, что муниципальные дела повсюду велись примерно одинаково. Различия поверхностны, суть везде одна.

Чаще всего управление городом было вверено двум ассамблеям. Это относится ко всем крупным городам и к большинству мелких.

Первая ассамблея составлялась из муниципальных должностных лиц, численность которых зависела от размеров города. Это была исполнительная власть общины — городская коллегия, как говорили в те времена. Члены городской коллегии избирались на определенный срок, если король дозволял избрание должностных лиц или город мог выкупить это право. Но они исполняли свои обязанности бессрочно, должности выкупали в том случае, когда король восстанавливал оффиции или ему удавалось продать городу право их избрания, что случалось не часто. Ведь товар этот терял в цене по мере того, как муниципальная власть попадала во все большую зависимость от центральной власти. Как бы то ни было, муниципальные чины жалованья не получают, но всегда пользуются податными изъятиями и привилегиями. Среди них нет никакой иерархии, управление осуществляется коллективно. Не существовало должностного лица, особо руководившего управлением города и несшего за это ответственность. Мэр являлся только председателем городской коллегии, но не руководителем всей городской общины.

Вторая ассамблея, именуемая генеральной ассамблеей, избирала городскую коллегию в тех городах, где выборы еще имели место, но повсеместно принимала участие в решении самых важных дел.

В XV веке генеральная ассамблея часто включала в себя весь народ. Обычай этот — говорится в одной из записок правительственного расследования — находился в соответствии с демократическим духом наших предков. В те времена весь народ избирал своих муниципальных чиновников, с народом иногда советовались, перед ним держали отчет. Такой порядок встречается еще иногда и в конце XVII века.

В конце XVIII века генеральную ассамблею образует уже не народ, собранный воедино. Генеральная ассамблея почти всегда носит представительный характер. Но особо следует отметить, что нигде уже она не избирается всенародно и не несет в себе более дух народа. Повсеместно она состоит из нотаблей. Некоторые из них входят в состав генеральной ассамблеи по принадлежащему им личному праву, другие же делегируются корпорациями или компаниями, и каждый из них действует по наказу, данному этим маленьким сообществом и являющимся для нотабля обязательным.

Чем дальше от начала столетия, тем более возрастает число нотаблей, входящих в генеральную ассамблею по принадлежащему им праву. Депутаты промышленных корпораций становятся все малочисленнее и в конце концов исчезают вовсе. В составе ассамблеи встречаются только депутаты от коллегий. Иными словами, ассамблея включает в себя только буржуа и почти не имеет в своем составе ремесленников. После этого народ, которого не столь легко обмануть пустыми призраками свободы, как это иногда полагают, вовсе перестает интересоваться делами общины и живет в стенах собственного города подобно чужестранцу. Напрасно магистрат пытается время от времени разбудить в нем патриотизм горожанина, творивший чудеса в Средние века, — народ остается глух к его призывам. Важнейшие интересы города, по-видимому, не волнуют его более. В тех городах, где магистрат еще считает необходимым соблюсти пустую видимость свободных выборов, он пытается заставить народ идти голосовать, но тот упрямится и отказывается. Какое заурядное зрелище в истории! Почти все государи, разрушившие свободу, сначала пытаются кое-как сохранить хотя бы внешние ее формы: примеры тому мы встречаем от Августа и до наших дней. Правители надеялись таким образом совместить с моральной силой всенародного одобрения удобства, доставляемые одной только абсолютной властью. Почти все они провалились на этом пути, осознав вскоре невозможность долго поддерживать ложь там, где действительные отношения уже исчезли.

Таким образом, в XVIII веке муниципальное управление городами почти повсеместно выродилось в маленькую олигархию. По всей Франции городская администрация была поражена одной болезнью: все дела в городе велись несколькими семьями сообразно их частным интересам независимо от общества и не имея никакой ответственности перед ним. Сей факт отмечают все интенданты, но единственным предлагаемым ими лекарством является все большее подчинение местных властей центральному правительству.

Между тем трудно было сделать здесь что-либо лучшее, чем уже было сделано. Помимо эдиктов, постепенно изменявших администрацию всех городов, местные законы каждого из них зачастую подрываются никем не утвержденными уложениями королевского совета, составленными по предложениям интендантов, без предварительного расследования, и часто без ведома самих жителей города[17].

«Эти меры, — говорили жители одного из городов, испытавшего на себе действие подобного уложения, — поразили все сословия, не ожидавшие ничего подобного».

Города не могут ни установить пошлину на ввоз съестных припасов, ни взимать налоги, ни закладывать или продавать имущество, ни вести тяжбу, ни сдавать на откуп, ни расходовать излишки от своих поступлений без постановления королевского совета по представлению интенданта. Все работы утверждались по плану и согласно смете, утвержденной постановлением того же совета. Право на исполнение работ отдавалось в присутствии интенданта или субделегатов, а проводились они обычно правительственным инженером или архитектором. Это обстоятельство сильно поразит тех, кто считает совершенно новыми все события, происходящие ныне во Франции.

Однако центральное правительство гораздо больше вмешивается в управление городами, чем это даже предписывается указом. Власть его гораздо шире его прав. В одном циркуляре середины века, адресованном генеральным контролером всем интендантам, мы читаем следующие строки: «Уделите особое внимание всему, что происходит в муниципальных собраниях. Потребуйте, чтобы вам был предоставлен самый подробный отчет о всех принятых решениях и пришлите мне его немедленно с изложением вашей точки зрения».

И действительно, из переписки интенданта с его субделегатами мы видим, что правительство наложило руку на все городские дела — от ничтожнейших до наиважнейших. С правительством консультируются по всем вопросам, и его мнение всегда является решающим: оно управляет всем, даже праздничными ритуалами. Именно правительство предписывает в определенных случаях проявление всеобщей радости; правительство заставляет устраивать фейерверк и иллюминировать дома. Я прочел об интенданте, наложившем штраф в 20 ливров на членов городской гвардии, отлучившихся с молебна.

Муниципальные чиновники имеют и соответствующее сознание, отражающее их ничтожное положение в обществе. «Нижайше просим Вас, Монсеньор, — пишут одни из них интенданту, — даровать нам Ваше благоволение и покровительство. Мы постараемся быть достойными их, подчиняясь всем приказам Вашего Величества». «Мы никогда не перечим Вашей воле, Монсеньор», — вторят им другие, величающие себя к тому же пэрами города.

Таким образом, класс буржуазии готовится к правлению, а народ — к свободе.

И если бы столь тесная зависимость городов от центральных властей помогла хотя бы сохранить городские финансы! Но не было и этого. Существует мнение, что без централизации города тотчас же разорились бы. Этого я не знаю, но мне в точности известно лишь, что в XVIII веке централизация не мешала им разоряться. Вся административная история того времени свидетельствует о беспорядках в городских делах[18].

И если мы перейдем от городов к селам, то столкнемся с другими формами власти, но зависимость будет та же самая[19].

Я прекрасно вижу признаки, указывающие, что в Средние века жители каждого села образуют общину, независимую от сеньора. Сеньор пользовался плодами ее труда, надзирал за нею, управлял ею. Но существовало известное имущество, находившееся во владении членов общины, и право собственности на него принадлежало общине. Она избирала своих старшин и сама собою демократически управляла.

Такое устаревшее устройство прихода встречается у всех народов, прошедших через феодализм, и во всех странах, куда были занесены обломки феодального законодательства. Следы такого устройства мы повсеместно встречаем в Англии, 60 лет назад оно еще было живо и в Германии, как мы могли убедиться, читая кодекс Фридриха Великого. Даже во Франции XVIII века имеются еще некоторые его следы.

Я помню, что когда в архивах интендантства я впервые обратился к изучению прихода времен Старого порядка, то был удивлен, обнаружив в бедной порабощенной общине множество черт, которые некогда поразили меня в сельских общинах Америки и которые я в то время несправедливо считал специфической особенностью Нового Света. Ни та, ни другая община не имели постоянного представительства, муниципальной коллегии в собственном смысле; и та и другая управлялись чиновниками, действующими несогласованно, под руководством всей общины. И в той и в другой время от времени собирают общий сход, на котором все жители, составляющие единое целое, избирают магистрат и решают важнейшие дела. Одним словом, обе общины схожи между собой настолько, насколько живой человек может походить на мертвеца.

Оба эти создания, столь различные по судьбам, имели в действительности одинаковое происхождение.

Средневековый сельский приход, мгновенно перенесенный из феодализма и ставший полным хозяином своей судьбы, превратился в township Новой Англии. В то же время, будучи оторванным от сеньора, но задавленный мощной рукой государства, во Франции сельский приход превратился в особое явление, о котором сейчас и пойдет речь.

Число и название должностей чиновников прихода в XVIII веке изменяются в зависимости от провинций. Из старинных документов мы узнаем, что чиновники были более могущественны там, где местная общественная жизнь была более активной, и их численность уменьшается по мере затухания общественной активности. В большинстве приходов XVIII века чиновников было двое: один из них назывался сборщиком, другой чаще всего синдиком. Обычно должностные лица являются выборными или почитаются таковыми. Однако повсюду они превратились уже скорее в орудие государства, чем в представителей общины. Сборщик собирает талью по прямому указанию интенданта. Синдик, находящийся в постоянном распоряжении субделегата, представляет его во всех делах, касающихся общественного порядка и управления. Он выступает в качестве его полномочного представителя и когда речь идет об ополчении, о государственных работах, об исполнении всех общих законов.

Как мы уже могли убедиться, сеньор не входит во все детали управления. Он даже не надзирает за осуществлением управления и не способствует ему. Более того, по мере разрушения могущества сеньора прежние заботы, некогда поддерживавшие его авторитет и власть, кажутся ему уже недостойными, а предложение принять в них участие воспринимается им как оскорбляющее его гордость. Сеньор не участвует более в управлении, но его привилегии и самое его присутствие в приходе препятствуют установлению нормального нового приходского управления на месте прежнего. Будучи частным лицом, столь отличным от всех прочих, столь независимым и пользующимся сильным покровительством, сеньор разрушает или ослабляет в приходе власть всех действующих установлений.

Поскольку, как я покажу в дальнейшем, столкновения с сеньором заставляли бежать в город одного за другим почти всех жителей, хоть сколько-либо зажиточных или просвещенных, в его окружении в конце концов остается лишь толпа невежественных и грубых крестьян, не способных управлять общими делами. «Приход представляет собой скопление хижин и не более деятельных, чем эти хижины, жителей», — резонно замечал Тюрго.

Административные документы XVIII века исполнены жалоб, вызванных к жизни неопытностью, невежественностью и инерцией сборщиков и синдиков. На них беспрестанно жалуются — министры, интенданты, субделегаты, но никто не пытается отыскать причины такого положения дел.

Вплоть до самой Революции сельский приход Франции сохраняет еще в управлении некоторые демократические черты, которые мы отмечали еще в Средние века. Идет ли речь об избрании должностных лиц или об обсуждении общих дел, деревенский колокол созывает крестьян на церковную паперть, где богач и бедняк имеют равное право представительства. Правда, когда сход наконец собирался, не было ни настоящего обсуждения вопроса, ни голосования, но каждый мог высказать свое мнение, и специально приглашенный нотариус, ведущий свои записи под открытым небом, выслушивал все высказывания и заносил их в протокол.

Сопоставляя жалкую видимость свободы со связанным с ней действительным бессилием, мы постепенно начинаем понимать, каким образом жесткое абсолютное правление может сочетаться с самыми крайними демократическими формами, причем угнетаемые в данном случае выглядят еще и смешными, потому что как бы не замечают своего положения. Демократический приходской сход мог высказывать свои пожелания, однако прав осуществить свою волю у него было не больше, чем у городского муниципального совета. Да и высказывать свое мнение он мог лишь тогда, когда дозволялось открыть рот, потому что собраться он мог только после положительного решения интенданта и с его соизволения, как говорили в те времена, называя вещи своими именами. Даже будучи единодушным в своем решении, приходской сход не мог ни облагать податью, ни продавать, ни заключать договор о найме, ни обратиться в суд без позволения королевского совета. Получить повеление совета нужно было и для того, чтобы починить разрушенную ветром церковную крышу или разваливающуюся стену в доме священника. Этому правилу подчинялись все сельские приходы, как наиболее удаленные от Парижа, так и близлежащие. Я встречал приходы, спрашивавшие у совета право израсходовать 25 ливров.

Правда, по обыкновению жители сохранили за собой право всем приходом избирать своих должностных лиц. Но часто случалось так, что интендант указывал этой маленькой коллегии избирателей кандидата, который неизбежно оказывался единодушно избранным. В иных случаях интендант отменял самовольно проведенные выборы, сам назначал сборщика и синдика и впредь приостанавливал навсегда всякие новые выборы. Я видел сотни подобных примеров.

Вы не можете вообразить, сколь жестокой была судьба общинных чиновников. Последний агент центральной власти — субделегат — заставлял их подчиняться малейшим своим капризам. Часто он принуждал их выплачивать штраф, иногда сажал под стражу, поскольку гарантий, еще защищавших прочих граждан от произвола, здесь не существовало. «Я посадил в тюрьму несколько роптавших синдиков в общинах, — говорил один из интендантов в 1750 г., — и я заставил эти общины оплатить расходы на проезд дозорной команды. Этими мерами я их легко обуздал». Вот почему занятие приходских должностей рассматривалось не столько как почесть, сколько как тяжкое бремя, от которого путем всяческих уловок пытались избавиться.

И тем не менее последние обломки старого управления приходом еще дороги крестьянам, и даже в наши дни из всех общественных свобод единственной ими хорошо понимаемой остается независимость приходов. И это — единственное общественное по своей природе дело, которое их действительно интересует. Человек, вверяющий управление всей нацией одному властителю, противится идее не иметь голоса в управлении собственной деревней — сколь сильны еще самые пустые формы!

Все сказанное мною о городах и сельских приходах можно распространить и почти на все корпорации, обладающие независимым существованием и коллективной собственностью.

При Старом порядке, как и в наши дни, во Франции не было города, местечка, села, самой маленькой деревушки, больницы, фабрики, монастыря или школы, которые смели бы иметь независимую волю в своих частных делах или располагать имуществом по своему усмотрению[20]. Таким образом, тогда, как и сегодня, администрация держала всех французов под своею опекою; и если дерзкое слово еще не было произнесено, то соответствующий факт уже имел место.

Глава IV

О том, что административная юстиция и судебные изъятия в пользу чиновников суть порождения Старого порядка

Ни в одной из европейских стран обычные суды не были столь мало зависимы от правительства, как во Франции, но в то же время ни в какой другой стране чрезвычайные трибуналы не были в большем употреблении. Оба этих явления связаны в гораздо большей степени, чем это обыкновенно представляют. Поскольку король никоим образом не мог оказывать влияния на судей; поскольку не в его власти было ни отозвать их, ни перевести в иное место, ни даже повысить их в должности в большинстве случаев; одним словом, поскольку король не мог воздействовать на них ни честолюбием, ни страхом, он в скором времени почувствовал себя уязвленным от такой их независимости. Данное обстоятельство более, чем что-либо иное, побудило его изъять из ведения судей дела, имеющие непосредственное касательство к королевской власти и создать наряду с обычными судами своеобразный зависимый суд для собственного употребления, суд, который бы представлял для подданных некую видимость правосудия и в то же время не внушал бы страха королю.

В странах, подобных некоторым землям Германии, где обычные суды никогда не пользовались такой самостоятельностью по отношению к правительству, как французские суды того времени, подобная предосторожность не принималась, и административное правосудие никогда не существовало. Государь здесь был в такой степени господином над судьями, что не имел необходимости в комиссарах.

Кто пожелает внимательно прочесть эдикты и декларации короля, опубликованные в последнее столетие существования монархии, равно как и постановления королевского совета, изданные в то же время, тот обнаружит, что лишь в немногих из них правительство, предприняв меры, забыло бы прибавить, что рассматриваемые споры и тяжбы должны быть вынесены на рассмотрение интенданта и королевского совета. «Его Величество сверх того повелевает, что все споры, могущие возникнуть во исполнение настоящего указа, все обстоятельства и принадлежности дела должны быть представлены на рассмотрение интенданта для вынесения им приговора, коий может быть обжалован перед королевским советом. Воспрещается нашим судам и трибуналам принимать к рассмотрению такого рода дела». Вот обычная формула.

В тех случаях, когда указанные предосторожности не предпринимались, королевский совет беспрестанно вторгается в ведение дел, регулируемое старыми законами или обычаями при помощи процедуры эвокации, т. е. передачи дела, в коем заинтересована администрация, из рук обычных судей в ее собственные руки. Протоколы совета переполнены такого рода постановлениями об эвокации. Мало-помалу исключения становятся общим правилом, факт преобразуется в теорию. Не столько в законах, сколько в разуме тех, кто их применяет, в качестве государственного принципа упрочается положение, согласно которому все тяжбы, затрагивающие общественный интерес или возникающие из-за толкования какого-либо административного акта, не входят в компетенцию обычных судей, коим единственно отводится роль разбирательства частных интересов. И здесь мы нашли только формулу — основная же идея принадлежит Старому порядку.

С той поры большинство спорных вопросов по поводу взимания налогов относится исключительно к компетенции интенданта и королевского совета. То же касается и всех дел, находящихся в ведении полиции, занимающейся средствами передвижения и общественными экипажами, а также высшего полицейского надзора за путями сообщения, речным судоходством и т. д.; вообще все процессы, в которых заинтересована государственная власть, ведутся в административных судах.

Интенданты тщательно следят, чтобы исключительная юрисдикция непрерывно расширялась; они уведомляют генерального контролера и побуждают к этому совет. Приводимый одним из чиновников довод заслуживает того, чтобы мы довели его до вашего внимания: «Обычный судья, — говорит он, — подчинен установленным правилам, понуждающим его подавлять действия, противные закону, совет же всегда может нарушить правила ради полезной цели».

И мы часто видим, как в соответствии с этим принципом интендант или совет принимают к своему рассмотрению тяжбы, лишь невидимой нитью связанные с государственным управлением или даже внешне и вовсе с ним не связанные. Дворянин, находящийся в ссоре со своим соседом и недовольный приговором судей, требует у совета эвокации этого дела. На сделанный ему запрос интендант отвечает: «Хотя речь здесь идет о частных правах, ведение которых принадлежит судам, Его Величество всегда, когда пожелает, может взять на свое рассмотрение всякого рода дела, никому не давая отчета в своих мотивах».

Как правило, всякий простолюдин, которому случилось нарушить общественный порядок каким-либо насильственным действием, в порядке эвокации отдается на суд интенданта или начальника дозорной команды. Большая часть возмущений, возникающих вследствие дороговизны зерна, дает повод к эвокациям подобного рода. В таких случаях интендант назначает себе в помощь известное число дипломированных юристов, образуя тем самым своего рода избираемый им самим импровизированный совет префектуры, и судит в соответствии с уголовным законодательством. Мне встречались составленные подобным образом постановления, осуждающие людей на каторгу или даже на смерть. Проводимые интендантом уголовные суды представляют собой частое явление еще и в конце XVII века.

Нынешние легисты, специализирующиеся в области административного права, убеждают нас, что со времен Революции мы продвинулись далеко вперед. «Прежде судебная и административная власти были смешаны, — говорят они, — но с тех пор их разделили и каждой определили свое место». Чтобы оценить должным образом упомянутый выше достигнутый прогресс, нельзя забывать, что, с одной стороны, судебная власть при Старом порядке бесконечно простиралась за естественные для нее границы, но, с другой стороны, она никогда не выполняла до конца своих обязанностей. Поэтому тот, кто берет одну сторону предмета независимо от другой, составляет себе неполное и ложное мнение о предмете в целом. В одних случаях судам дозволялось издавать постановления касательно общественного управления, что явно выходило за сферу их компетенции. В иных случаях им воспрещалось по-настоящему вести процесс, что означало сокращение их собственной сферы деятельности. Мы же в действительности устранили суд из административной области, куда Старый порядок дозволял ей совершенно незаконно вмешиваться. Но в то же время, как мы видим, правительство беспрестанно и с нашего дозволения вторгалось в свойственные суду полномочия, будто бы смешение властей с этой стороны менее опасно, чем с какой-либо другой. В действительности же, такое смешение даже более опасно, поскольку вмешательство суда в управление государством вредит только делам, тогда как вмешательство администрации в судебную область развращает людей, развивая в них одновременно раболепство и склонность к переворотам.

Из девяти или десяти конституций, принятых во Франции за последние 60 лет, только в одной содержится указание на то, что ни один административный чиновник не может предстать перед обычным судом без предварительного разрешения. Эта статья была настолько удачно придумана, что даже после уничтожения конституции, частью которой она являлась, статью заботливо извлекли из-под обломков и с тех пор тщательно оберегали от революционных бурь. Чиновники же все еще имеют обыкновение называть дарованную им данной статьей привилегию одним из величайших завоеваний 89-го года. Но и здесь они заблуждаются, поскольку при старой монархии правительство не менее нынешнего заботилось о том, чтобы оградить своих чиновников от неприятной необходимости общения с правосудием подобно простым гражданам. Единственное существенное различие между двумя эпохами состоит в том, что до Революции правительство могло покрыть своих чиновников, лишь прибегнув к незаконным и произвольным мерам, тогда как нынче оно на легальных основаниях позволяет им нарушать законы.

Когда при Старом порядке суды возбуждали преследование против какого-нибудь чиновника центральной власти, обыкновенно сразу же поступало постановление совета, освобождающее обвиняемого из рук судей и передававшее его комиссарам, назначаемым тем же советом, потому что, как пишет государственный советник того времени, чиновник, подвергшийся таким мерам, встретил бы предубеждение со стороны обычных судей, вследствие чего пострадал бы авторитет короля. Такого рода эвокации встречались не от случая к случаю, но ежедневно и не только по отношению к крупным чиновникам, но и в отношении самых ничтожнейших. Достаточно было быть связанным с администрацией самою тонкою нитью, чтобы не страшиться уже ничего, кроме самой администрации. Дорожный мастер, надзиравший за ходом работ, привлекается к суду по жалобе обиженного им крестьянина. Совет эвокирует дело, и главный инженер в конфиденциальном письме сообщает интенданту: «Собственно говоря, дорожный мастер в значительной степени заслуживает наказания, но это не основание, чтобы предоставить делу обычный ход, ибо для управления мостами и дорогами крайне важно, чтобы обычные суды не разбирали и не принимали бы жалоб против дорожных мастеров. Если такой пример найдет подражание, работы будут задерживаться тяжбами, порожденными враждебностью общества к этим чиновникам».

В другом случае сам интендант докладывает генеральному контролеру по поводу казенного подрядчика, воспользовавшегося нужными ему материалами с поля своего соседа: «Я не могу в достаточной степени объяснить вам, насколько вредно для интересов правительства было бы передавать подобных подрядчиков в руки обычных судов, ибо принципы, коими руководствуются эти суды, никогда не могут быть согласованы с принципами правительства». Сии строки написаны сто лет назад, но кажется, что писавшие их чиновники являются нашими современниками.

Глава V

О том, каким образом администрация смогла утвердиться среди старых властей и занять их место, не разрушая их

Повторим теперь вкратце все сказанное нами в трех предыдущих главах: в центре королевства — одна коллегия, которая направляет деятельность государственной администрации во всей стране; один министр, управляющий практически всеми внутренними делами; в каждой провинции — единственный чиновник, входящий во все подробности здешних дел. Не существует никаких побочных административных коллегий или, если таковые коллегии и существуют, то они способны действовать лишь с предварительного разрешения высшей власти; исключительные суды, разбирающие дела, в которых заинтересована администрация, и покрывающие ее агентов. Что это, если не хорошо известная нам централизация? Формы ее менее резко выражены, чем в наши дни, ее поступки менее упорядочены, ее существование более тревожно; но по существу это то же самое. В основах централизации нечего было уже переделывать — ни добавлять, ни убавлять; достаточно было только сокрушить все, что ее окружало, чтобы она предстала таковой, каковой мы ее видим[21].

Большинство описанных мною институтов послужили предметом для многочисленных подражаний. При Старом порядке они составляли особенность Франции, и мы вскоре увидим, какое огромное влияние они оказали на французскую революцию и ее последствия.

Но каким образом наши сегодняшние институты могли утвердиться во Франции среди обломков старого общества?

Это дело требовало не столько силы и полноты власти, сколько терпения, ловкости и времени. К моменту начала Революции из старого административного здания Франции почти ничего не было разрушено; под него, так сказать, просто подвели новый фундамент.

Ничто не указывает нам на то, что при проведении сей трудной работы правительство Старого порядка использовало заранее и глубоко продуманный план; оно лишь поддалось инстинкту, толкающему любое правительство к самостоятельному ведению дел и остающемуся неизменным у всех многочисленных чиновников. Правительство оставило прежним властям их старинные названия и почести, но мало-помалу отобрало у них власть. Оно не прогнало их, но вежливо оттеснило из сферы их влияния. Чтобы занять место старых местных властей, правительство воспользовалось в одном случае их бездеятельностью, в другом их эгоизмом. Используя все пороки и не предпринимая никаких попыток к их исправлению, оно стремилось только всячески притеснять эти власти и в конце концов действительно почти полностью заменило их одним-единственным чиновником — интендантом, абсолютно неизвестным при рождении старых властей.

В этом обширном предприятии одна лишь судебная власть стесняла правительство, но даже и здесь оно успело взять в свои руки всю полноту власти, оставив своим противникам лишь тень последней[22]. Правительство не исключило парламенты из административной сферы, но оно само постепенно распространилось в ней таким образом, что полностью ее заполнило. В некоторых чрезвычайных временных условиях — в случае голода, например, когда честолюбие магистратов подпитывалось народными страстями, центральная власть на некоторое время позволяла парламентам управлять по их усмотрению и оставлять свой след в истории. Но вскоре оно снова молча занимало свое место, осторожно накладывая руку на всех и вся.

Если вы обратите особое внимание на борьбу парламентов против королевской власти, то заметите, что столкновения между ними происходят всегда на политической, а не на административной почве. Чаще всего ссоры вспыхивали из-за нового налога; иными словами, противники оспаривают друг у друга не административную, а законодательную власть, на которую обе стороны имели одинаково мало прав.

С приближением Революции эти тенденции проявляются все более отчетливо. По мере того, как воспламеняются народные страсти, парламент оказывается все больше втянут в политику, и поскольку в то же время центральная власть и ее чиновники становятся все более опытными и изворотливыми, парламент все меньше времени уделяет собственно управлению. С каждым днем он становится все менее администратором и все более трибуном.

Кроме того, время беспрестанно открывает центральному правительству новые области, в которые суды, не обладая нужной изворотливостью, не способны проникнуть, поскольку речь идет о делах нового рода, не имеющих прецедентов и чуждых обычной судебной рутине. Быстро развиваясь, общество поминутно рождает новые потребности, каждая из которых предстает для правительства новым источником власти, поскольку только оно и способно удовлетворить новые нужды. В то время как административная сфера деятельности судов остается неизменною, деятельность правительства расширяется вместе с прогрессом цивилизации.

Приближающаяся Революция начинает волновать умы всех французов, внушая им множество новых идей, воплотить которые может только правительство. Прежде чем его низвергнуть, Революция его всячески укрепляет. Правительство совершенствуется, равно как и все остальное общество. Данное обстоятельство особенно поражает при изучении архивов. Администрация меняет свой облик: генеральный контролер и интендант 1780 года совершенно не походят на генерального контролера и интенданта 1740 года. Правительственные чиновники остаются прежними, но они движимы иным духом. По мере того, как администрация расширяет сферу своего действия, проникая во все области общественной жизни, она становится более упорядоченной и более знающей. Завладев всем, она делается более умеренной; она уже меньше угнетает и больше управляет.

Первые же усилия Революции разрушили великое здание монархии; она была восстановлена в 1850 г. В этот период и в более поздние годы в области общественного управления восторжествовали не принципы 1789 года, как это часто говорят, но, напротив, были восстановлены принципы Старого порядка, которые остаются в силе и в наши дни.

Если бы мне задали вопрос, каким образом часть Старого порядка могла быть перенесена в новое общество и как она могла в нем укорениться, я бы ответил, что централизация вовсе не погибла во время Революции, поскольку была ее началом и даже символом. И я бы добавил, что раз народ уничтожил аристократию, он как бы сам устремился к централизации. И в этом случае нужно употребить гораздо меньше усилий, чтобы подтолкнуть его к падению по этой наклонной плоскости, чем для того, чтобы удержать его от падения. В таких условиях все виды власти естественно стремятся к объединению, и требуется большое искусство, чтобы поддерживать их разделение.

Демократическая революция, разрушив столько институтов Старого порядка, должна была только упрочить централизацию, которая столь естественно нашла свое место в обществе, созданном революцией, что ее можно принять за одно из творений последней.

Глава VI

Об административных нравах при Старом порядке

Читая относящуюся к эпохе Старого порядка переписку интенданта с его начальством и подчиненными, нельзя не восхищаться тем, насколько сходство учреждений делало их чиновников того времени похожими на наших. Они как будто бы протягивают друг другу руку над бездной разделяющей их Революции. То же самоё я могу сказать и о подданных. Никогда ранее влияние законодательства на умы людей не обнаруживалось яснее.

Министр уже возымел желание собственными глазами проникнуть в детали всех дел и все уладить непосредственно из Парижа. И эта его страсть возрастает по мере того, как с течением времени совершенствуется централизация. К концу XVIII века в глубинке, в самой отдаленной провинции невозможно было создать благотворительные мастерские без того, чтобы генеральный контролер не пожелал бы лично проверить их расходы, определить устав и местонахождение. Строится приют для нищих — ему обязательно нужно знать имена получивших в нем прибежище, а также в точности дату их поступления в приют и выхода из него. Почти в середине века (1733 г.) г-н д'Аржансон писал: «Несть числа подробностям, сообщаемым министрам. Без ведома министров не делается ничего, и если полученные ими сведения оказываются более обширными, чем их силы, они по необходимости передают дело подчиненным, которые и становятся подлинными хозяевами положения».

Генеральный контролер требует не только отчетов о делах, ио и некоторых сведений о личностях. Интендант обращается в свою очередь к субделегатам и не упускает случая слово в слово повторить их сообщения, как будто бы лично знает дело.

Для того, чтобы из Парижа успешно руководить и иметь сведения обо всем, требовалось изобрести множество способов контроля. Размеры переписки столь огромны, а медлительность административной процедуры столь велика, что я не припомню случая, когда бы, например, приходу удалось добиться разрешения восстановить свою колокольню или починить дом священника менее, чем за год; чаще всего проходят два-три года, прежде чем подобное разрешение будет получено.

Сам совет в одном из своих указов (29 марта 1773 г.) отмечает, что: «административные формальности влекут за собой бесконечные промедления в делах и часто вызывают самые справедливые жалобы. Тем не менее все эти формальности необходимы», — добавляется в конце.

Я полагал, что любовь к статистике составляет характерную черту наших нынешних администраторов, но я ошибался. На закате эпохи Старого порядка интенданту часто посылались небольшие печатные таблицы, которые ему оставалось только дать заполнить своим субделегатам или приходским синдикам. Генеральный контролер требует отчета о характере земель, о засеваемых культурах, о виде и количестве производимой продукции, о поголовье скота, о промышленности и нравах жителей. Полученные таким образом сведения не менее подробны и не более достоверны, чем данные, доставляемые ныне в подобных случаях супрефектами и мэрами. Выносимые на этой основе суждения субделегата о характере их поданных вообще малоблагоприятны. Они часто повторяют известное мнение, что «крестьянин по природе ленив и никогда бы не работал, если бы его не заставляла нужда». Такого рода экономическая доктрина, по-видимому, была очень распространена среди чиновников.

Обе эпохи во всем разительно схожи между собою, в том числе и в используемом административном языке. В обоих случаях чиновничий стиль одинаково бесцветен, гладок, неясен и вял; характерная физиономия пишущего сглаживается и теряется во всеобщей посредственности. Прочитавший документы, написанные префектом, может считать, что он прочел бумагу, составленную интендантом.

Только в конце века, когда своеобразный язык Дидро и Руссо успел распространиться и раствориться в разговорной речи, ложная чувственность, коей исполнены книги этих писателей, овладевает и чиновниками, проникая даже в финансовое ведомство. Административный слог, обыкновенно очень сухой, становится умилительным и почти нежным. Некий субделегат жалуется парижскому интенданту, что при исполнении своих обязанностей он «испытывает страдание, очень чувствительное для нежной души».

Как и в наши дни, в те времена правительство распределяло среди приходов благотворительную помощь при условии, чтобы и состоятельные жители со своей стороны делали определенные пожертвования. Когда пожертвованная таким образом сумма оказывалась значительной, генеральный контролер писал на полях ведомости по распределению вспомоществований: «Утверждаю. Выразить удовлетворение». Когда же сумма оказывалась весьма значительной, он писал: «Утверждаю. Выразить чувственное удовлетворение».

Административные чиновники, почти все принадлежащие буржуазии, образуют уже класс, наделенный особым духом, своими традициями, своими добродетелями, честью, своим собственным достоинством. Это — аристократия уже сформировавшегося и живого нового общества — она ждет только, чтобы Революция расчистила для нее место.

Уже в те времена характерной чертой администрации во Франции была жгучая ненависть ко всем тем, кто стремится к занятию государственными делами без ее ведома — будь то дворянин или буржуа. Ей в тягость даже самая крохотная свободная ассоциация, какова бы ни была ее основа: она допускает существование только тех сообществ и ассоциаций, которые созданы по ее собственному произволу и ею же управляются. Даже крупные промышленные компании ее мало устраивают. Иными словами, ей не правится, что граждане так или иначе занимаются устройством своих собственных дел, — она предпочитает полное оскудение и застой в общественной жизни. Но поскольку французам всегда нужно дать немного почувствовать сладость свободы, чтобы утешить их в рабстве, государство дозволяет им свободно обсуждать всякого рода общие теории в области религии, философии, морали и даже политики. Правительство охотно разрешает нападки на фундаментальные принципы и основы общества и даже на самого Бога — лишь бы не хулили его чиновников, пусть даже самых мелких. Правительство считает, что все остальное его не касается.

Хотя газеты XVIII века содержат больше четверостиший, чем полемики, правительство бросает уже довольно ревнивые взгляды в сторону этой небольшой власти. Оно снисходительно относится к книгам, но уже весьма сурово — к газетам; будучи не в состоянии уничтожить их полностью, правительство предпринимает попытку использовать их для собственных целей. Я нашел помеченный 1761-м годом циркуляр, адресованный всем интендантам королевства, в котором сообщается, что король (а им был Людовик XV) решил, что отныне «Газетт де Франс» будет составляться под присмотром самого правительства: «Его Величество желает, — говорит циркуляр, — сделать сей листок интересным и обеспечить ему превосходство над всеми прочими. Вследствие этого, — добавляет министр, — соблаговолите прислать мне бюллетень всего того, что в нашем сообществе может заинтересовать публику, особенно касательно физики, естественной истории, интересных и необыкновенных происшествий». К циркуляру приложено объявление, гласящее, что, хотя новая газета будет выходить чаще и содержать больше материала, чем заменяемое ею издание, она обойдется подписчикам гораздо дешевле.

Вооруженный этими документами интендант пишет своим субделегатам, приказывая взяться за дело. Но субделегаты на первых порах отвечают, что ничего примечательного им не известно. Затем следует новое письмо министра, горько сетующего на полную бесплодность провинции. «Его Величество повелевает мне объявить вам его желание, чтобы вы крайне серьезно отнеслись к сему делу и отдали своим агентам самые точные приказания». Тогда субделегаты покоряются: один из них сообщает о контрабандисте, промышлявшим солью, который при повешении проявил большое мужество; другой — о том, что в его округе одна женщина разрешилась от бремени тремя дочерьми; третий — о страшной грозе, которая, впрочем, не принесла большого вреда. Еще один субделегат сообщает, что вопреки его стараниям ему не удалось найти ничего примечательного, но что он лично подписывается на столь полезную газету и призывает всех порядочных людей последовать его примеру. Однако же все усилия кажутся напрасными, ибо из нового письма министра мы узнаем, что король, «настолько милостивый, что самолично входит во все подробности мероприятий касательно улучшения газеты и желает придать ей заслуженное превосходство и известность, выразил сильное недовольство при виде того, как его замыслы были дурно осуществлены».

Как видим, история являет собой картинную галерею, в которой мало оригиналов и много копий.

Впрочем, следует признать, что во Франции центральное правительство никогда не подражало правительствам южной Европы, которые завладели всей полнотой власти, по-видимому, лишь затем, чтобы все оставить в запустении и неподвижности. Оно всегда демонстрировало большое понимание своей задачи и чудовищную деятельность. Но деятельность его оказывалась часто непродуктивной и даже вредной, так как порой оно стремилось сделать то, что было выше его сил, или делало то, в чем его никто не контролировал.

Самые необходимые преобразования, требующие для своего успешного проведения постоянного притока сил, правительство вовсе не предпринимает или, начав, вскоре бросает; но оно без конца переделывает те или иные постановления и законы. В сфере правительственной деятельности ничто ни на минуту не остается в покое. Новые указы следуют друг за другом с такой необычайной быстротой, что чиновники от обилия с трудом могут разобрать, как и кому им следует подчиняться. Муниципальные должностные лица жалуются самому генеральному контролеру на исключительную подвижность второстепенного законодательства. «Перемены в одних только финансовых учреждениях столь часты, — говорят они, — что муниципальный чиновник, если он не сменяем, должен только изучать новые постановления по мере их появления и оказывается вынужден таким образом пренебречь своими прямыми обязанностями».

Даже в тех случаях, когда закон остается неизменным, способ его применения ежедневно меняется. Кто не видел администрацию Старого порядка в действии, не читал оставленных ее документов, тот не может представить себе презрения к закону, зародившегося в конце концов даже у тех, кто его применяет, когда не существует более ни политических собраний, ни газет, способных умерить прихоти и ограничить произвол и изменчивый характер министров и их канцелярий.

Едва ли найдем мы постановления совета, не походящие на предыдущие, совсем недавние, постановления, которые были изданы, но не исполнены. И действительно, не существует такого королевского эдикта или декларации, торжественно зарегистрированной жалованной грамоты, которые не претерпели бы на практике множества изменений. Из писем генеральных контролеров и интендантов явствует, что правительство беспрестанно в виде исключения позволяет поступать противно своим же собственным приказаниям. Оно редко нарушает закон, но ежедневно заставляет приноравливать его к частным обстоятельствам ради большей простоты во введении дел.

Интендант пишет министру по поводу взимаемой городами пошлины, от уплаты которой хотел устраниться один подрядчик государственных работ: «Несомненно, что если со всей строгостью отнестись к указанным мною эдиктам и уложениям, в королевстве не должно существовать никакого изъятия в уплате пошлин: но искушенные в делах люди знают, что значение сих грозных постановлений невелико, равно как и значение налагаемых наказаний, и что хотя такого рода распоряжения содержатся почти во всех эдиктах, декларациях и постановлениях, касающихся установления налогов, они никогда не препятствовали исключениям». В этом — весь Старый порядок: закон суров, а практика снисходительна. Таков характер Старого порядка.

Если судить о правительстве по сборнику изданных им законов, можно совершить самую забавную ошибку. Я обнаружил датированную 1757-м годом королевскую декларацию, предписывающую смертную казнь всем тем, кто будет сочинять или издавать труды, противные религии или установленному порядку. То же наказание ожидает и книгопродавца или разносчика, торгующего подобными книгами. Что это? Вернулись времена св. Доминика? Напротив, это как раз то время, когда царил Вольтер.

Часто приходилось выслушивать жалобы, будто бы французы презирают закон. Увы! Когда они могли научиться уважению законов? Можно сказать, что при Старом порядке у людей место, обычно занимаемое в сознании понятием закона, было вакантным. Каждый проситель с такой настойчивостью и властностью требует, чтобы установленное правило было нарушено в его пользу, как будто бы он добивается его исполнения. И действительно, выполнению его просьбы всегда противятся за исключением тех случаев, когда желают иметь предлог для вежливого отказа. Народ еще полностью покорен властям, но послушание его скорее результат привычки, чем желания, поскольку, если ему и приходится восстать, малейшее недовольство приводит вскоре к насилию и подавляется также почти всегда силой и произволом, а не законом.

В XVIII веке центральная власть во Франции не приобрела еще здравого и полного силы устройства, которое мы обнаружим впоследствии. Тем не менее поскольку ей уже удалось разрушить все промежуточные формы власти и поскольку между нею и частными лицами теперь существует огромное пустое пространство, то издалека она представляется каждому человеку единственной пружиной социального механизма и необходимым двигателем общественной жизни.

Лучше всего это обнаруживается в сочинениях самих хулителей центральной власти. Как только начинает ощущаться предшествующее Революции продолжительное беспокойство, расцветают всякого рода новые прожекты устройства общества и правительства. Подобные реформаторы преследуют разные цели, но всегда пользуются одним средством. Они хотят воспользоваться могуществом центральной власти, чтобы все разрушить и переделать в соответствии с новым, составленным ими самими планом, и одно только центральное правительство кажется им способным выполнить подобную задачу. Власть государства должна быть безграничной, как и его права, утверждают они; речь может идти только о том, чтобы убедить правительство употребить свое могущество надлежащим образом. Мирабо-отец, сей дворянин, настолько зараженный идеями о правах дворянства, что прямо называет интендантов «самозванцами» и заявляет, что если предоставить право замещения должностей одному правительству, то суды в скором времени превратятся в «банды комиссаров», — даже Мирабо считает, что реализацию его химерических планов можно доверить только центральному правительству.

Идеи живут не только на страницах книг — они проникают во все умы, сливаются с нравами, пронизывают привычки, распространяются повсюду даже в повседневной жизни.

Никто не считает себя способным удачно провести серьезное дело без помощи со стороны государства. Даже земледельцы, люди обыкновенно враждебные ко всякого рода предписаниям, склонны полагать, что если сельское хозяйство пребывает в состоянии застоя, то в этом главным образом повинно правительство, не дающее им в достаточном количестве ни помощи, ни советов. Один из них пишет интенданту в крайне раздраженном тоне, в котором уже слышится Революция: «Почему бы правительству не назначить инспекторов, которые бы раз в год отправлялись в провинции исследовать состояние высеваемых культур, объяснять хозяевам принципы их сменяемости, учить их ухаживать за скотом, кормить его, выращивать молодняк, как продавать его и на какие рынки везти? А земледельцы, представившие лучшие образцы культур, получали бы почетные награды».

Инспекторы и награды! — способ, который никогда бы не пришел в голову фермеру из графства Саффолк!

Большинство людей полагают, что только государство способно обеспечить общественный порядок: народ страшится лишь жандармов, а собственники лишь им и доверяют. Как для одних, так и для других конный жандарм представляется не просто защитником порядка — он есть самое воплощение порядка. «Для всех очевидно, — заявляет Гиенское провинциальное собрание, — что один только вид солдата дозорной команды способен сдержать даже самых заклятых врагов всякой дисциплины»[23]. Вот почему каждый желает иметь у своих ворот небольшой отряд. Архивы интендантства исполнены такого рода просьб; по-видимому, никто не подозревает, что под видом защитника может скрываться тиран.

Прибывающих в Англию эмигрантов более всего поражает отсутствие там подобного рода милиции. Оно наполняет их душу удивлением, а иногда и презрением к англичанам. Один из эмигрантов, человек вполне почтенный, но своим воспитанием не подготовленный к тому, что ему довелось увидеть, пишет: «Рассказ некоего обкраденного англичанина, хвастающего, что в его стране, по крайней мере, нет дозорной команды, вполне достоверен. Иной бывает недоволен причиненным ему ущербом, но когда он видит возвращающихся в лоно общества бунтовщиков, то утешает себя мыслью, что закон сильнее всяких соображений удобства. Однако же, — прибавляет он, — подобные ложные идеи господствуют не во всех умах — есть и вполне разумные люди, придерживающиеся противоположных взглядов, и благоразумие должно в конце концов победить». Ему и в голову не приходит, что странности англичан могут иметь какое-то отношение к свободам. Ему более удобно объяснять сей феномен соображениями научного свойства. «В стране, где влажность климата и недостаток циркулирующего воздуха, — говорит он, — сообщают характеру жителей мрачную окраску, народ склонен заниматься важными предметами. Таким образом, английский народ по своей природе привержен государственным вопросам, французский же народ далек от них».

Поскольку правительство таким образом заняло место Провидения, то естественно, что каждый взывает к нему в своих личных нуждах. Так, мы находим огромное количество прошений, которые, ссылаясь на общественную пользу, касаются тем не менее только частных интересов[24]. Картоны, хранящие эти прошения, являются, быть может, единственным местом, где оказываются перемешанными все классы, составлявшие общество при Старом порядке. Чтение прошений наводит уныние: крестьяне просят, чтобы им возместили потерю скота или дома; зажиточные собственники — чтобы им помогли извлечь больший доход из принадлежащих им земель; промышленники просят у интенданта привилегий, которые бы оградили их от неугодной конкуренции. Очень часто встречаются прошения владельцев мануфактур, в которых сообщается о плохом состоянии дела и высказывается просьба испросить у генерального контролера пособие или ссуду. Для этих целей, по-видимому, был открыт особый фонд.

Да и сами дворяне являются подчас надоедливыми просителями; причем их принадлежность к дворянскому сословию обнаруживается лишь в том, что попрошайничают они уж больно надменно. Главным звеном зависимости для них является двадцатина. Поскольку доля их участия в выплате данного налога ежегодно определялась советом на основании доклада интенданта, то именно к последнему они и обращаются для получения отсрочки или облегчения платежей. Я читал множество такого рода просьб, поступивших от дворян, — почти всегда титулованных, а часто и от больших вельмож, — составленных, как они утверждают, из-за недостаточности их доходов или тяжелого состояния дел. Вообще, дворяне, обращаясь к интенданту, называют его «господин», но я заметил, что в данных обстоятельствах они именуют его «монсеньор», как и буржуа.

Подчас в дворянских прошениях забавным образом смешиваются нищета и гордость. В одном из них дворянин обращается к интенданту: «Ваше чувствительное сердце никогда не допустит, чтобы отец семейства в моем положении был бы обложен двадцатиной наравне с отцом семейства из простонародья».

В голодные годы, столь часто выпадавшие в XVIII веке, население каждого округа поголовно обращалось к интенданту и, по-видимому, только от него и ждало пропитания. Правда и то, что уже тогда всякий сваливает свои несчастья на правительство: оно виновно в самых неизбежных бедах, его упрекают во всем, вплоть до суровости погоды[25].

Не будем же более удивляться той поразительной легкости, с какой в начале нашего века была восстановлена централизация. В 89-м люди разрушили здание, но фундамент его остался целым даже в душах самих разрушителей, и на этих основах оказалось возможным вновь воздвигнуть его и придать ему такую прочность, каковой оно и ранее не обладало.

Глава VII

Каким образом во Франции, как нигде более в Европе, уже при Старом порядке столица обрела преобладающее значение и поглощала все силы государства

Политическое преобладание столицы над остальной частью государства обусловлено ни ее положением, ни величиной, ни богатством, но единственно природой государственного правления.

Лондон, по численности населения не уступающий иному королевству, до сих пор не оказывал господствующего влияния на судьбы Великобритании.

Ни один гражданин Соединенных Штатов и представить себе не может, чтобы Нью-Йорк мог распоряжаться судьбою американского союза. Более того, даже в самом штате Нью-Йорк никто и не помышляет о том, чтобы особая воля этого города могла управлять делами. Однако в Нью-Йорке в настоящий момент проживает столько же жителей, сколько проживало в Париже в момент начала Революции.

Сам Париж даже в эпоху религиозных войн по сравнению с остальным королевством был менее населен, чем в 1789 г. Тем не менее роль его была решающей. Во времена Фронды Париж был только лишь самым крупным городом Франции. В 1789 г. он уже — сама Франция.

В 1740 г. Монтескье писал одному из своих друзей: во Франции существует только Париж и отдаленные провинции, которые Париж еще не успел поглотить. В 1750 г. маркиз де Мирабо, наделенный не только богатой фантазией, но и глубоким умом, говорит о Париже, не называя его: «Столицы необходимы, но если голова становится чрезмерно большой, тело охватывает паралич, и оно все гибнет. Что же выйдет, если оставить провинции в своего рода прямой зависимости и видеть в их жителях, так сказать, туземцев; если не давать им никакого средства ни для повышения своего общественного положения, ни для карьеры, способной удовлетворить их честолюбие; если столица будет притягивать к себе любое дарование, имеющее хоть какое-либо значение?» Мирабо говорит о своего рода глухой революции, лишающей провинции их именитых граждан, деловых людей, интеллектуалов,

Читатель, внимательно прочитавший предыдущие главы, уже знает причины этого явления; я бы злоупотребил его терпением, если бы принялся их вновь перечислять.

Эта революция не ускользнула от внимания правительства, но его волновала лишь одна ее материальная сторона — рост городов. Правительство отмечало, что Париж разрастается день ото дня, и боялось, что столь крупным городом будет трудно управлять. Существует огромное количество королевских ордонансов, относящихся главным образом к XVII и XVIII векам и имеющих целью приостановить рост города. Государи все более сосредотачивали в Париже и его окрестностях всю общественную жизнь Франции и при этом еще хотели, чтобы он оставался малонаселенным городом. Новые дома либо вовсе запрещалось строить, либо постройка их разрешалась самым дорогостоящим образом, в наиболее привлекательных местах, оговоренных заранее. Правда, каждый из ордонансов констатирует, что несмотря на принятые меры Париж не прекращает расширяться. Шесть раз на протяжении своего царствования Людовик XIV всем своим могуществом пытается приостановить рост Парижа и терпит неудачу: вопреки его эдиктам город непрерывно растет. Но значимость Парижа растет гораздо быстрее, чем его стены, и превосходство его обеспечивается не столько тем, что происходит в черте города, сколько тем, что совершается за его пределами.

Действительно, местные вольности в то же самое время повсеместно почти исчезают. Симптомы независимой жизни пропадают, характерные черты облика различных провинций стираются. Явления эти, однако, не были следствием общего застоя нации: напротив, повсюду все пребывало в движении, только источник его находился исключительно в Париже. Приведу лишь один из многочисленных примеров. В составленных для министра донесениях о состоянии книжного дела в конце XVI–начале XVII веков я нахожу сведения о том, что в провинциальных городах были крупные типографии, в которых не было наборщиков или наборщикам там нечего было делать. Между тем, несомненно, в конце XVIII века печаталось несравненно больше разного рода сочинений, чем в XVII веке, но движение мысли теперь происходило только в центре. Париж окончательно поглотил провинции.

В тот момент, когда разразилась французская революция, этот первый переворот был вполне завершен.

Знаменитый путешественник Артур Юнг покидает Париж вскоре после созыва Генеральных Штатов и за несколько дней до взятия Бастилии. Он поражен контрастом между тем, что ему довелось увидеть в городе и за его пределами. В Париже все было шум и движение; ежеминутно рождались политические памфлеты их появлялось до 92 штук в неделю. Даже в Лондоне никогда не видел я подобного пробуждения гласности, говорит Юнг. Вне Парижа ему все кажется погруженным в бездеятельность и молчание; брошюр печатают мало, а газет не издают вовсе. Тем не менее провинции взбудоражены и готовы восстать, но они остаются без движения; если граждане иногда и собираются, то только для того, чтобы услышать ожидаемые из Парижа новости. В каждом городе Юнг спрашивал у жителей, что те собираются предпринять. «Повсюду следовал один и тот же ответ, — говорит он. — Мы только провинциальный городок, нужно поглядеть, как пойдут дела в Париже».

Многие удивляются чрезвычайной легкости, с которой Учредительное собрание смогло одним ударом разрушить старые французские провинции, в большинстве своем более древние, чем самая монархия, и методически разделить королевство на восемьдесят три отдельные части, как будто бы речь шла о девственной почве Нового Света. Сей факт в высшей степени поразил и даже ужаснул Европу, не готовую к подобному зрелищу. «Мы впервые видим, — говорит Берк, — чтобы люди таким варварским образом растерзали на куски свое отечество». И действительно, казалось, что расчленяли живое тело, но на деле речь шла только о препарировании трупа.

Пока Париж таким образом окончательно завоевывал господство над провинциями, в его собственном лоне мы отмечаем и другие изменения, не менее заслуживающие внимания истории. Париж стал не просто центром обмена, сделок, потребления и удовольствий — он превратился в город фабрик и мануфактур, что придавало первому отмеченному моменту совершенно новый и необычайный характер.

Начало этого события относится к отдаленным временам: мне представляется, что уже в Средние века Париж был не только самым крупным, но и самым развитым в индустриальном отношении городом, что становится совершенно очевидным с приближением к Новому времени. По мере того, как к Парижу стягивалась вся административная деятельность, в нем сосредотачивалось и промышленное производство. Париж все более и более делается образцом и главным судьей, единственным центром власти и искусств, главным очагом национального творчества; и вместе с тем к нему подтягивается и в нем концентрируется промышленная жизнь нации.

И хотя статистические документы времен Старого порядка чаще всего мало заслуживают доверия, я считаю возможным безбоязненно утверждать, что за 60 лет, предшествовавших Революции, численность рабочих в Париже более чем удвоилась, тогда как за тот же период общее население города выросло лишь на треть.

Помимо общих причин, о которых я только что говорил, существовали и особые обстоятельства, со всех сторон привлекавшие рабочих к Парижу и заставлявшие их концентрироваться в определенных кварталах, которые в конце концов оказались заселенными одними мастеровыми. Оковы финансового законодательства, бытийствовавшие в то время в промышленности, в Париже были менее стеснительными, чем где бы то ни было во Франции; нигде более нельзя было и столь же легко избежать ига цеховых мастеров. Некоторые предместья, как, например, Сент-Антуан или Тампль, пользовались в этом отношении особо большими привилегиями. Людовик XVI еще более расширил привилегии сент-антуанского предместья и приложил все усилия, чтобы сконцентрировать здесь огромные массы рабочего населения, «стремясь дать рабочим сент-антуанского предместья новый знак Нашего покровительства, — говорил этот несчастный государь в одном из своих эдиктов, — и освободить их от стеснений, столь же вредных для интересов рабочих, как и для свободы торговли».

Накануне Революции в Париже настолько возросло число заводов, мануфактур, доменных печей, что правительство наконец забило тревогу. Сии успехи вызвали у него весьма призрачные опасения. Среди прочих мы находим постановление совета от 1782 г., гласящее, что «Король, опасаясь, как бы быстрое разрастание мануфактур не привело бы к чрезмерному потреблению леса, пагубному для снабжения города, впредь воспрещает создание заведений подобного рода ближе, чем на пятнадцать лье от города». Что же до подлинной опасности, которую могло создать подобное скопление народа, то ее никто не замечал.

Таким образом, Париж стал хозяином Франции и уже окружал себя армией, которой было суждено подчинить себе Париж. В настоящее время, как мне кажется, почти все сходятся во мнении, что административная централизация и всемогущество Парижа во многом явились причиной падения всех правительств, сменявших друг друга на наших глазах в течение последних сорока лет. Я без труда могу доказать, что то же обстоятельство обусловило и внезапную и насильственную гибель монархии и что его необходимо отнести к числу основных причин первой революции, носившей в себе зародыш всех последующих переворотов.

Глава VIII

О том, что Франция была страной, в которой, как нигде более, люди стали похожими друг на друга

Изучая историю Франции времен Старого порядка, любой обнаружит в ней две противоположные тенденции.

Представляется, что все французы, в особенности относящиеся к высшим и средним слоям общества, единственно доступным для наблюдения, совершенно похожи друг на друга.

Однако однородная толпа разделена огромным количеством мелких преград на множество частей, каждая из которых выглядит особым сообществом, занимающимся устройством своих собственных интересов и не принимающим участия в общей жизни.

Размышляя об этой бесконечной раздробленности, я понимаю, что великая революция смогла в один миг потрясти подобное общество до основания именно потому, что нигде более граждане не были так не подготовлены к совместным действиям и к оказанию взаимной поддержки во время кризиса. Я представляю себе, как все преграды были опрокинуты силою переворота, и тотчас же вижу это охладевшее общество сомкнувшим свои ряды и ставшим самым однородным из всех существовавших когда-либо в мире.

Мне уже доводилось рассказывать о том, что почти во всем королевстве самостоятельная жизнь провинций давно угасла. И такое общество в значительной степени способствовало тому, что все французы стали очень похожими друг на друга. Через существующие еще различия отчетливо просвечивало единство нации: на него указывало единство законодательства. На протяжении всего XVIII века возрастает число королевских эдиктов и деклараций, постановлений совета, одинаково применяющих одни и те же законы во всех частях королевства. Идея общего и единообразного законодательства, повсеместно и для всех одинакового, проникает в умы не только правителей, но и управляемых. Она отчетливо видна во всех проектах реформы, следовавших один за другим в последние три предреволюционных десятилетия. Двумя десятилетиями раньше у подобных идей не было, если так можно выразиться, почвы.

Теперь уже не только провинции все более и более походят друг на друга, но и вопреки различиям в условиях жизни усиливается сходство людей, относящихся в каждой провинции к различным классам, но не принадлежащих к народной массе.

Данное обстоятельство лучше всего выявляется при чтении наказов, представленных различными сословиями в 1789 году. Из них явствует, что авторы их глубоко отличны по своим интересам, но во всем остальном они кажутся одинаковыми.

Если вы обратитесь к ходу событий во время заседания первых Генеральных Штатов, то увидите обратную картину: в тот период дворянин и буржуа имели больше интересов и дел, не испытывали друг к другу такой враждебности, и тем не менее кажется, что они принадлежали двум различным расам.

Время, сохранившее, а во многих отношениях и усилившее привилегии, разделявшие дворянина и буржуа, странным образом уравняло их во всем прочем. В течение нескольких столетий французские дворяне непрерывно беднели. «Несмотря на привилегии дворянство с каждым днем беднеет и сходит со сцены, а третье сословие овладевает богатствами», — с грустью писал некий дворянин в 1755 г. Однако ж законы, защищавшие собственность дворян, остались прежними; казалось, ничто не изменилось в их экономическом положении. И тем не менее дворяне повсеместно беднели пропорционально утрате своей власти.

Можно подумать, что в созданных человеком институтах, равно как и в самом человеке помимо органов, выполняющих различные функции, поддерживающие общее существование организма, имеется еще и некая невидимая главная сила, являющаяся жизненным началом. И хотя органы и действуют вроде бы по-прежнему, весь организм чахнет и гибнет, если это живительное пламя угасает. Французские дворяне имели еще и такие субституции, которые носили название «полезных прав»: право первородства, получение доходов от поземельных и вечных повинностей т. д. Берк даже замечает, что в его время льготы во Франции встречались чаще и носили более обязательный характер, чем в Англии. Дворяне были освобождены от тяжкой обязанности нести бремя военных расходов, а между тем податные изъятия были сохранены за дворянством и даже намного расширены. Иными словами, избавившись от повинности, дворяне сохранили вознаграждение за нее. Помимо этого они пользовались многими другими денежными льготами, которые были неведомы их предкам. И тем не менее они постепенно беднели по мере того, как утрачивали навык и самый дух управления. Именно постепенное обеднение дворянства и явилось отчасти причиной чрезмерной раздробленности земельной собственности, о чем шла речь выше. Дворянин по кусочкам уступал свою землю крестьянам, оставляя за собой только сеньоральные ренты, дававшие ему скорее видимость его прежнего положения, чем реальную силу. В иных французских провинциях как, например, в Лимузене, о котором говорил Тюрго, было множество обедневших мелких дворян, почти лишившихся земель и живших только на сеньоральные и поземельные ренты[26].

«В этой области, — говорил один интендант в начале века, — число дворянских семей достигает еще нескольких тысяч, но из них едва ли найдется пятнадцать семей, чья рента достигала бы 20 тыс. ливров». В одной своеобразной инструкции, датированной 1750 г., с которой интендант (из Франс-Конте) обращается к своему преемнику, я читаю следующие строки: «Дворянство здесь люди все порядочные, но бедные; они горды в той же мере, сколь и бедны. Они крайне унижены по сравнению с тем положением, что они занимали прежде. Политика, поддерживающая их в таком бедственном положении и заставляющая служить нам и нуждаться в нас, вовсе недурна. Дворянство образует особое сообщество, — добавляет он, — в которое допускаются только люди, способные доказать свою принадлежность дворянскому сословию на протяжении четырех поколений. Это сообщество никем не утверждено, его только терпят, и оно собирается не чаще одного раз в год в присутствии интенданта. После совместного обеда и прослушивания мессы каждый дворянин возвращается домой — кто на своей кляче, а кто и пешком. Вы увидите, сколь комичны эти собрания». Постепенное обнищание аристократии более или менее отчетливо обнаруживается не только во Франции, но и повсюду на континенте, где, как и во Франции, феодальные отношения разлагались, не будучи заменены новой формой аристократии. У германских народов, населявших берега Рейна, этот упадок выражен особенно резко и заметно. Обратная же картина встречается только у англичан. Здесь древние дворянские роды не только сохранили, но и значительно преумножили свое состояние; они остались первыми не только по своей политической силе, но и по богатству. Новые семьи, возвысившиеся рядом со старыми, могли лишь подражать им в достатке, но не могли превзойти их.

Во Франции одни лишь простолюдины могли наследовать все те блага, что утрачивала аристократия, — можно сказать, что они возвысились за счет дворянства. Между тем не было такого закона, который препятствовал бы разорению буржуазии или способствовал ее обогащению; буржуазия же тем не менее непрерывно богатела. Во многих случаях буржуа был столь же богат, что и дворянин, а иногда и богаче последнего. Более того: состояние буржуазии чаще всего того же рода, что и у дворян — хотя буржуа обыкновенно живет в городе, он часто имеет в своей собственности поля, иногда приобретает и именья.

Образование и образ жизни уже установили между дворянством и буржуазией множество других сходств. Буржуа столь же просвещен, как и дворянин, и, что особенно нужно подчеркнуть, черпает свои знания из того же источника, что и последний. Оба они просвещены одним и тем же светом. И у того, и у другого образование носило в равной степени теоретический и литературный характер. Париж, мало-помалу сделавшийся наставником всей Франции, в конечном счете давал всем умам одинаковую форму и выправку.

Несомненно, в конце XVIII века в манерах буржуазии и дворянства еще можно было заметить различия, ибо ничто не выравнивается столь медленно, как внешняя сторона нравов, именуемая манерами. Но по сути все люди, стоявшие вне народной массы, были очень схожи меж собой: у них были одни и те же привычки, идеи, они следовали одним и тем же вкусам, предавались одним и тем же удовольствиям, говорили на одном языке. Они различались только своими правами.

Я сомневаюсь, чтобы подобное сходство обнаруживалось еще где бы то ни было. Даже в Англии, где различные классы хотя и были крепко связаны общими интересами, они часто разнились духом и нравами, поскольку политическая свобода, обладая замечательной способностью создавать между гражданами необходимые связи и взаимозависимости, в то же время не всегда делает людей похожими друг на друга. Только единоличное правление в конце концов всегда неизбежно делает людей похожими друг на друга и одинаково равнодушными к своей судьбе.

Глава IX

О том, каким образом эти столь похожие люди оказались, как никогда ранее, разделенными на небольшие группы, чуждые и безразличные друг к другу

Посмотрим теперь на дело с другой стороны и выясним, каким образом те же самые французы при всем своем сходстве были, однако ж, разобщены более, чем где бы то ни было, и даже сильнее, чем во Франции былых времен.

Многое подводит нас к выводу, что в эпоху становления в Европе феодальной системы общественный слой, впоследствии получивший название дворянства, не сразу образовал касту, а составлялся первоначально из наиболее значительных людей и таким образом представлял собой на первых порах аристократию.

Я не хочу обсуждать здесь этот вопрос и ограничусь лишь указанием на то, что начиная со Средних веков аристократия превращается в касту, чьим отличительным признаком становится происхождение.

Дворянство сохраняет еще аристократический характер, т. е. остается сообществом правящих граждан, и при этом только происхождение определяет, кто будет возглавлять это сообщество.

Всякий, кто не рожден дворянином, стоит вне сего обособленного и замкнутого класса и занимает в государственной иерархии относительно низкое или высокое, но всегда подчиненное положение.

Повсюду, где феодализм устанавливается на европейском континенте, дворянство превращается в касту, и только в Англии феодализм привел к восстановлению аристократии.

Я всегда удивлялся, что факт, до такой степени выделяющий Англию из всех современных наций и один только и способствующий пониманию ее законов, ее духа и ее истории, не привлек к себе внимания философов и государственных деятелей и что, став привычным, он остался в конце концов незамеченным самими англичанами. Чаще всего он был только частично замечен и также частично описан; мне кажется, он никогда не был представлен полностью и со всей ясностью. Посетив в 1739 г. Великобританию, Монтескье справедливо замечает: «Я нахожусь в стране, которая совсем не похожа на остальную Европу», — но ничего к этому не прибавляет.

Столь непохожей на остальную Европу Англию делает не ее парламент, ее свобода, ее гласность или ее судопроизводство, но нечто еще более своеобразное и более существенное. Англия была единственной страной, где кастовую систему полностью разрушили. Дворяне и простой народ здесь вели сообща одни и те же дела, имели одни и те же профессии и, что еще более значительно, вступали в браки между собой. Здесь не считалось зазорным для дочери самого знатного сеньора выйти замуж за сделавшего карьеру человека простого звания.

Если вы желаете убедиться, действительно ли окончательно уничтожен кастовый строй и порожденные им идеи, привычки, барьеры, взгляните на заключаемые в таком обществе браки. Только в этой области вы найдете решающие признаки, коих вам недостает для создания целостной картины. Искать их во Франции в наши дни после 60 лет демократии было бы напрасным трудом. Здесь старые и новые семьи, смешавшиеся, по-видимому, во всех прочих отношениях, избегают еще вступать в брак между собой.

Часто отмечают, что английское дворянство было более осторожным, более изворотливым и более открытым, чем где бы то ни было. Нужно заметить, что в Англии уже давно не существует более собственно дворянства в старом и ограниченном смысле слова, какой оно сохранило в прочих странах.

Сумрак прошлого скрывает это своеобразное видоизменение, но у нас есть еще его живой свидетель — язык. В Англии на протяжении многих столетий слово «дворянин» совершенно изменило свой смысл, а слово «простолюдин» не существует более. И сегодня уже почти невозможно сделать литературный перевод на английский язык строки из мольеровского «Тартюфа», написанной в 1664 г.: «Et tel que l'on le voit, il est bon gentilhomme» («Каким бы он ни был, он истый дворянин»).

Если пожелаете, можно привести в пример и иное применение науки о языке к науке об истории — проследите во времени и пространстве судьбу слова gentleman, произошедшего от нашего gentilhomme. Вы увидите, как расширяются его значение по мере того, как сословия в Англии сближаются и смешиваются. С каждым веком этим словом обозначают людей, стоящих чуть ниже в общественной иерархии. Наконец, оно вместе с англичанами перебирается в Америку, где им обозначают всех граждан независимо от их происхождения. История этого слова и есть история самой демократии.

Во Франции же слово «дворянин» всегда оставалось тесно замкнутым в границы своего первоначального смысла. После Революции оно мало-помалу вышло из употребления, но смысла своего не изменило. Мы сохранили нетронутым слово, предназначенное для обозначения членов касты, поскольку сохранили саму касту, как никогда ранее отделенную от всех прочих слоев.

Но я иду еще дальше и утверждаю, что она стала еще более замкнутой, чем в момент своего происхождения, и что у нас изменения идут в направлении, обратном направлению изменений, протекающих у англичан.

Если у нас дворянин и буржуа более походили друг на друга, то они в то же время и были более изолированными. Оба эти явления не следует смешивать, поскольку они не только не смягчают, но часто и обостряют друг друга.

В Средние века и на протяжении всего господства феодализма все получавшие от сеньора землю (и называвшиеся на феодальном языке вассалами) в большинстве своем не являлись дворянами и часто привлекались сеньором к управлению его поместьем. Более того — это было основным условием содержания ими своих земель. Вассалы должны были не только сопровождать сеньора на войну, но и проводить известное время при его дворе, т. е. помогать сеньору отправлять суд и управлять жителями. Двор сеньора являл собой важнейшее колесико в феодальной машине управления, он фигурирует во всех старых европейских законах, и еще в наши дни я нашел очень отчетливые его следы во многих частях Германии. Знаток ленного феодального права Эдм де Фреминвиль, за тридцать лет до начала Революции вздумавший написать объемистую книгу о феодальных правах и возобновлении поземельных списков, сообщает нам, что «во множестве поместий вассалы были обязаны каждые две недели являться ко двору господина, где, собравшись, они вместе с сеньором или его постоянным судьей рассматривали дела по поводу всяческих преступлений и споров, возникающих среди жителей». Он прибавляет, что «в отдельных поместьях он находил 80, 150, а порой и до 200 вассалов. Большинство из них были простолюдинами». Я привел эти высказывания не в качестве доказательства (доказательств можно привести еще великое множество), но в качестве примера того, каким образом с самого начала и на протяжении довольно долгого времени класс сельских жителей сближался с дворянами и ежедневно смешивался с ними в ведении одних и тех же дел. То, что двор сеньора делал для мелких сельских собственников, провинциальные сословные собрания, а впоследствии и Генеральные Штаты сделали для городской буржуазии.

Изучая материалы, доставшиеся нам в наследство от Генеральных Штатов XIV века и в особенности от сословных собраний провинций, невозможно не удивляться значимости в этих учреждениях третьего сословия и влиянию, которым оно пользовалось.

Как личность буржуа XIV века несомненно значительно ниже буржуа XVIII века. Но в целом буржуазия занимала в политической жизни того времени более прочное и высокое положение. Ее право на участие в управлении неоспоримо, ее роль в различных политических собраниях всегда значительна, а иногда и является преобладающей. Прочие классы вынуждены постоянно считаться с нею.

Но в особенности поразительно то, что в то время дворянство и третье сословие легче, чем в последующие периоды находили согласие в управлении делами или в оказании отпора кому-либо. Это отмечается не только в документах Генеральных Штатов XIV века, коим бедствия того времени придавали революционный и беспорядочный характер, но также и в материалах сословных собраний провинций, в чьей работе ничто не указывало на изменения обычного и нормального хода дел. Так, например, мы видим, что в Оверни все три сословия сообща принимают важные меры и контролируют их выполнение при помощи комиссаров, избранных также от всех трех сословий. Ту же картину мы видим и в Шампани. Всем известен знаменательный акт, посредством которого дворяне и буржуа многих городов объединились в начале того же века для защиты вольностей и привилегий своих провинций от посягательства королевской власти[27]. В то время многие эпизоды нашей истории кажутся извлеченными из истории Англии. В последующие века подобное более не повторяется.

И действительно, по мере того как расстраивается управление сеньорий и созывы генеральных штатов становятся все более редкими или вовсе прекращаются; по мере того как общие свободы окончательно гибнут, увлекая за собой в пропасть и местные вольности, — всякие контакты между буржуа и дворянином на общественном поприще исчезают. У двух этих сословий нет больше нужды в сближении и взаимопонимании; с каждым днем они становятся не только более независимыми, но и более чуждыми друг другу. Процесс завершается в XVIII веке: буржуа и дворянин отныне могут лишь случайно столкнуться в частной жизни. Оба класса превращаются не просто в соперников — они становятся врагами.

Особенностью Франции представляется то, что одновременно с утратой дворянским сословием политической власти каждый в отдельности дворянин приобретал новые или увеличивал уже имевшиеся ранее льготы. Можно сказать, что отдельный дворянин обогащался за счет останков своего сословия как такового. У дворянства остается все меньше и меньше прав в управлении, но сами дворяне все больше и больше пользуются прерогативой быть первыми слугами короля. Для простолюдина было гораздо проще стать офицером при Людовике XIV, чем при Людовике XVI. В Пруссии подобные примеры встречались часто, тогда как во Франции они оставались единичными. Каждая однажды приобретенная привилегия становится наследственной и неотъемлемой. По мере того, как дворянство перестает быть аристократией, оно превращается в касту.

Возьмем самую одиозную из привилегий — податные изъятия. Легко проследить, что и вплоть до французской революции они беспрестанно возрастали. И росли они за счет быстрого увеличения общественных повинностей. При Карле VII размер тальи не превышал 1.200.000 ливров, и привилегией изъятия тогда пользовались немногие; когда же при Людовике XVI талья достигала 80 млн. ливров, эти льготы были уже широко распространены. Пока талья была единственным налогом, взимавшимся с простонародья, освобождение от нее дворян казалось мало заметным. Но когда подобные налоги множились под тысячами иных названий и форм, когда к талье прибавились четыре других налога, когда неизвестные в Средние века повинности — например, применявшаяся во всех общественных работах королевская барщина, ополчение и др. — были добавлены к талье и ее разветвлениям и также неравномерно распределялись, тогда освобождение дворян от повинностей казалось повальным[28]. Неравенство, хотя и значительное, в действительности же было скорее кажущимся, чем реальным, поскольку налог, от которого был освобожден дворянин, взыскивался с его арендатора. Но в этой области видимое неравенство вредит делу больше, чем то, что ощущалось на самом деле.

Людовик XIV под давлением финансовых затруднений, угнетавших его в конце правления, установил два общих налога: подушную подать и двадцатину. Но при этом правительство позаботилось о том, чтобы даже общий для всех налог по-разному воспринимался разными общественными категориями, как будто бы податные изъятия сами по себе были столь почетной привилегией, что ее следовало закрепить в самом действии, наносящим ей ущерб. Для одних налог оставался жестоким и позорным, для других — снисходительным и почетным[29].

Хотя неравенство в деле податного обложения устанавливалось на всем европейском континенте, однако лишь в очень немногих странах оно было столь явным и постоянно ощущаемым, как во Франции. На большей части Германии преобладали косвенные налоги. Даже в уплате прямого налога привилегия дворянина состояла часто только в меньшей доле общей тяготы, кроме того, существовали и налоги, касавшиеся лишь дворянства и предназначавшиеся для замены бесплатной военной службы, которой от дворян не требовали.

Таким образом, из всех способов различать людей и разграничивать сословия неравномерность в податном обложении является наиболее пагубной и в наибольшей степени способной осложнить неравенство разобщенностью и сделать оба эти общественных недуга в какой-то степени неизлечимыми. И в самом деле, взгляните на последствия такой неравномерности: если буржуа и дворянин не обязаны более платить один и тот же налог, то уровень налога и его распределение ежегодно вновь и вновь решительным и четким образом проводят границы между сословиями.

Из года в год каждый из привилегированных вновь испытывает потребность не быть смешанным с массой и каждый раз предпринимает новые усилия, чтобы остаться в стороне от нее.

Поскольку практически не существовало государственных дел, которые бы не происходили из податей или не подводили бы к ним, с того момента, когда оба класса оказались неодинаково обложены налогом, у них нет более поводов к совместному обсуждению, не остается причин испытывать общие чувства и интересы: их в известной степени лишили возможности и желания к совместному действию.

Берк в сильно приукрашенном портрете старого государственного устройства Франции ставит в заслугу нашему дворянству ту легкость, с которой буржуа могли приобрести дворянское достоинство путем покупки какой-либо должности: в этом он видит аналогию с открытостью английской аристократии. В действительности, Людовик XI сильно увеличил число новопожалованных дворян, видя в этом средство принижения дворянского сословия; его последователи же расточали дворянские титулы ради приобретения денег. Неккер сообщает, что в его время число должностей, дающих дворянский титул, достигало четырех тысяч. Ничего подобного не было нигде в Европе, а аналогия, которую хотел провести между Францией и Англией Берк, более чем ложна.

Если в Англии средние классы не только не враждовали с аристократией, но и оставались тесно с ней связаны, то причиной тому была не столько открытость аристократии, сколько, как это уже говорилось, ее неотчетливая форма и отсутствие видимых границ; не столько легкость войти в ее состав, сколько неосознанная возможность принадлежать дворянству; так что все, приближавшиеся к аристократии, могли считать себя ее частью, участвовать в управлении и приобретать известный блеск или извлекать какие-либо выгоды из ее могущества.

Во Франции граница, отделявшая различные классы, хотя и легко преодолимая, все же была всегда точно определяемой и заметной и для тех, кто стоял вне дворянства, всегда распознаваемой по отчетливым и ненавистным признакам. Раз преодолев эту грань, вы оказывались навсегда отделенными от среды, из которой вы только что вышли, тягостными и унизительными для нее привилегиями.

Система пожалований дворянских титулов не только не смягчала ненависть простолюдина к дворянину, но, напротив, безмерно обостряла ее; эта ненависть ожесточалась завистью, внушаемой новопожалованным дворянином всем, кто раньше был его ровней. Вот почему третье сословие в своих сетованиях выказывает больше озлобления по отношению к новопожалованным, чем по отношению к просто дворянам, и почему вместо того, чтобы требовать расширения прохода, ведущего из простолюдинов, оно без конца требовало его сужения.

Ни в одну из эпох нашей истории дворянство не приобреталось так легко, как в 89-м году и никогда дворяне и буржуа не были так далеки друг от друга. Не только дворяне не желали терпеть в своих избирательных коллегиях ничего, хоть в какой-то степени относящегося к буржуазии, но и сами буржуа с такой же тщательностью удаляли всякого, в ком можно было заподозрить дворянина. В некоторых провинциях новопожалованные дворяне отвергались как одной стороной из-за того, что их считали недостаточно благородными, так и другой стороной в силу того, что они выглядели слишком благородными. Как говорят, в таком положении оказался знаменитый Лавуазье.

И если теперь, оставив в стороне дворянство, мы обратимся к буржуазии, то увидим схожую картину: третье сословие столь же отстранено от народа, как и дворянство от буржуазии.

При Старом порядке средние классы в подавляющем большинстве проживали в городах. К такому положению привели главным образом две причины: привилегии дворянства и талья. Сеньор, пребывающий в своих поместьях, обычно выказывал известное фамильярное добродушие по отношению к своим крестьянам; но его дерзость по отношению к соседям-помещикам была почти безгранична. Она не уменьшалась даже с ослаблением политического влияния дворянства, именно в силу этого факта и возрастала, поскольку, с одной стороны, будучи отлученным от управления, сеньор не испытывал более никакого интереса щадить тех, кто помогал ему ранее в исполнении его обязанностей. А с другой стороны, как часто отмечалось, в неумеренном пользовании своими правами дворянин искал утешения за утрату своего бывшего могущества. Даже отсутствие господина в своих владениях не облегчало, но, напротив, усиливало затруднения соседей. Абсцентизм помещика не приводил ни к чему, ибо привилегии, которыми он пользовался через своего поверенного, становились все более невыносимыми.

Однако мне трудно сказать, не была ли талья и связанные с нею налоги более веской причиной происходивших изменений.

Мне представляется, что я мог бы с достаточной краткостью объяснить, почему талья и ее производные были гораздо тяжелее для сел, нежели для городов. Но читателю это, видимо, покажется излишним. Поэтому я ограничусь лишь указанием того, что объединенные в городах буржуа пользовались множеством способов смягчить талью, а подчас и вовсе избежать ее, чего не смог бы сделать каждый из них в одиночку, проживая в собственном поместье. В особенности же им удавалось таким образом избегать обязанности собирать талью, чего они боялись гораздо больше, чем ее выплаты, и не без причин. Дело в том, что при Старом порядке и даже, я полагаю, вообще при любом порядке, не существовало более тяжелого положения, чем положение приходского сборщика податей. У меня еще будет случай показать это. Однако в деревне никто, за исключением дворян, не мог избежать сей повинности: состоятельный простолюдин предпочитал сдать в аренду все свое добро и перебраться в ближайший город, нежели исполнять эту обязанность. В полном согласии со всеми секретными документами, к которым мне доводилось обращаться, Тюрго говорит, что «сбор тальи превращает почти всех сельских собственников-простолюдинов в городских буржуа». Заметим мимоходом, что это было одной из причин того, что во Франции более, чем в какой-либо иной европейской стране, образовалось множество городов, в особенности мелких.

Оградившись городскими стенами, богатый простолюдин вскоре утрачивал сельский дух и вкус к деревенской жизни и становился совершенно чуждым к делам и трудам оставшихся еще там своих собратьев. Его жизнь имела теперь, так сказать, одну цель: он мечтал сделаться должностным лицом в приютившем его городе.

Было бы большой ошибкой полагать, что свойственная почти всем современным французам и в особенности принадлежащим к средним слоям страсть к занятию должности родилась в эпоху Революции — она возникла несколькими веками раньше и с тех пор беспрестанно усиливалась благодаря множеству заботливо предоставляемых ей источников.

Должности при Старом порядке совсем не походили на наши, но я полагаю, что их было гораздо больше, количество же мелких должностей было практически бесконечно. Подсчитано, что только с 1693 по 1709 гг. их было создано 40 тыс., и почти все они были доступны для самой мелкой буржуазии. В одном провинциальном городе весьма скромных размеров в 1750 г. я насчитал 109 человек, занимавшихся отправлением правосудия, и 126 человек, обязанных исполнять приговоры первых; все они местные жители. Страсть буржуа к занятию должности была поистине ни с чем не сравнимой. Как только кто-нибудь из них оказывался владельцем небольшого состояния, он тут же приобретал на него должность вместо того, чтобы употребить его в дело. Это презренное честолюбие в большей степени, чем цеховой строй и даже талья повредило успехам земледелия и торговли во Франции. Когда должностей не хватало, в дело пускалось воображение искателей, и вскоре оно изобретало новые места. Некий господин Ламбервиль печатает записку с целью доказать, что учреждение должности инспекторов для известной отрасли промышленности совершенно соответствует общественному интересу. Он заключает свое сочинение, предлагая самого себя для занятия указанной должности. Кому из нас не знаком такой г-н Ламбервиль? Человек, располагавший кое-какими знаниями и некоторыми средствами, считал, что умереть, не побывав государственным чиновником, просто неприлично. Как говорил один из современников той эпохи, «каждый в соответствии со своим состоянием желает быть чем-нибудь по королевскому повелению».

Самое существенное, различие в этом отношении между эпохой, о которой я здесь веду речь, и нашим временем состоит в том, что тогда правительство продавало должности, а сейчас оно их раздаст. Чтобы получить должность не платя более денег теперешние искатели за место отдают самих себя в распоряжение правительства.

Буржуа и крестьянина разделяло не только место проживания и еще в большей степени образ жизни, но и различные интересы. Жалобы на привилегии дворянства в области податного обложения были совершенно обоснованными. Но что сказать о привилегиях буржуазии? Существовали тысячи должностей, дававших полное или частичное освобождение от государственных повинностей: одни из них освобождали от ополчения, другие — от барщины, третьи — от тальи. Существует ли такой приход, — говорится в одном из сочинений того времени, — в котором помимо дворян и священнослужителей не было бы еще множества жителей, которым благодаря различным должностям или поручениям удалось получить то или иное податное изъятие. Одной из причин, приводящих время от времени к упразднению известного числа предназначенных для буржуазии мест, было снижение поступлений в казну, обусловленное чрезмерным количеством должностей, освобожденных от тальи. Я не сомневаюсь, что среди буржуазии количество податных изъятий было столь же велико, а может быть, еще большим, чем среди дворянства.

Злополучные привилегии питали ненавистью тех, кто их был лишен, и самой эгоистичной гордостью тех, кто их имел. В течение всего XVIII столетия ничто так не бросается в глаза, как враждебность городской буржуазии по отношению к крестьянам из пригородов и зависть села по отношению к городу. «Каждый город, сосредоточенный на своем частном интересе, склонен принести в угоду этому интересу села и деревни округи, — говорит Тюрго. — Вам приходилось, — продолжает он в другом месте, обращаясь к своим субделегатам, — подавлять узурпаторские, захватнические стремления, отличающие поведение городов по отношению к окрестным селам».

Но даже и народ, живущий вместе с буржуазией под укрытием городских стен, становится ей чуждым, почти враждебным. Большинство местных повинностей устанавливается таким образом, чтобы основная их тяжесть легла на плечи низших классов. У меня было множество случаев убедиться в справедливости слов того же Тюрго, высказанных им в одной из своих работ, по поводу того, что горожане нашли способ регламентировать ввозные пошлины таким образом, чтобы уклониться от их уплаты.

Но что особенно бросается в глаза во всех действиях городской буржуазии, так это ее боязнь смешаться с народом и ее страстное желание любыми средствами избежать контроля с его стороны.

«Если королю угодно, — говорится в послании буржуа одного города генеральному контролеру, — чтобы должность мэра вновь стала выборной, следовало бы принудить избирателей выбирать мэра только из числа главнейших нотаблей или даже из членов городского магистрата».

Мы уже видели, каким образом политика наших королей способствовала ограничению прав городских низов. К этой мысли подводит все законодательство от Людовика XI до Людовика XV.

Нередко городская буржуазия потворствует таким намерениям, а иногда и сама внушает их.

Во время муниципальной реформы 1764 г. один интендант интересуется мнением властей одного маленького города, стоит ли оставить право избирать должностных лиц ремесленникам и прочему простонародью. И чиновники отвечают, что по правде говоря, «народ никогда не злоупотреблял этим правом и несомненно неплохо было бы сохранить ему в утешение право самому выбирать тех, кто должен им управлять; но было бы еще лучше в целях поддержания должного порядка и общественного спокойствия положиться в этом деле на нотаблей». Со своей стороны субделегат сообщает, что он собрал у себя для тайного совещания «шесть лучших граждан города». Эти шесть лучших граждан пришли к единодушному мнению, что выборы было бы лучше доверить даже не собранию нотаблей, как предлагали муниципальные чиновники, но известному числу депутатов, избранных от разных сословий, входящих в собрание нотаблей. Субделегат, более благосклонно относящийся к свободам народа, чем городские буржуа, сообщает их мнение и добавляет, что ремесленникам, не имеющим возможности контролировать расходы, «было бы достаточно тяжело выплачивать сборы, налагаемые теми из сограждан, которые по причине их податных привилегий, возможно, наименее заинтересованы в этом деле».

Завершим, однако, представленную вашему взору картину: рассмотрим буржуазию самое по себе, отдельно от народа, подобно тому, как мы рассматривали дворянство отдельно от буржуазии. Даже и в этой маленькой нации, взятой отдельно от прочих частей, мы замечаем бесконечные подразделения. Французский народ напоминает так называемые простейшие частицы, в которых современная химия различает все новые подразделения по мере их исследования. Среди нотаблей небольшого городка я насчитал не менее 36 различных образований. И образования эти, будучи и так крайне малочисленны, без конца дробятся. С каждым днем они стараются освободиться от чужеродных примесей и свести себя к простым элементам. Среди этих образований встречаются и такие, которые сей прекрасный труд свел к трем–четырем элементам. Но от этого их характер приобретает больше живости, а настроение — большую склонность к склокам. Все ассоциации разобщены какими-либо мелкими привилегиями, наименее честные из которых все еще признаются почетными отличиями. Между ними идет вечная борьба за первенство. Интендант и суды оглушены шумом их споров. «Наконец решено, что святая вода будет посылаться президиальному суду прежде, чем городскому совету. Парламент колебался, но король отозвал дело в свой совет и решил все самолично. И вовремя: дело взбудоражило весь город». Стоит одной из корпораций получить в Генеральной Ассамблее малейшее преимущество перед другой, как последняя перестает являться на заседания и скорее отказывается от ведения общих дел, чем соглашается на то, что она называет унижением собственного достоинства. Корпорация парикмахеров города Флеш решает, что «таким образом она выражает справедливое огорчение, причиняемое ей превосходством, отдаваемым булочникам». Часть городских нотаблей упорно отказывается выполнять свои служебные обязанности, поскольку, как говорит интендант, «в Ассамблею введено несколько ремесленников, чье присутствие унижает именитых граждан». «Если место городской головы (эшевена) будет отдано нотариусу, — говорит интендант другой провинции, — это придется не но вкусу прочим нотаблям, поскольку нотариусы здесь — все бывшие писари». Шесть лучших горожан, о которых я упоминал выше и которые с легкостью лишили народ его политических прав, пребывают в странном недоумении, когда речь заходит о том, чтобы определить, кто именно из нотаблей будет участвовать в выборах и каков порядок установления первенства среди них. В таком деле они выражают лишь скромные сомнения: по их словам, они опасаются «причинить кому-либо из сограждан слишком большое огорчение».

В бесконечных прениях, порожденных самолюбием мелких коллегий, укрепляется и обостряется свойственное французам от природы тщеславие и забывается истинная гордость гражданина. Большая часть корпораций, о которых я только что говорил, существовала уже в XVI веке; но члены их, урегулировав между собою свои частные дела, постоянно объединялись с прочими жителями для решения насущных вопросов всего города. В XVI же веке они почти полностью сосредоточены на самих себе, поскольку проявления муниципальной жизни стали редкими и исполнялись уполномоченными. Каждое из этих мелких сообществ живет только для себя, занимается лишь собою и делами, касающимися его одного.

Наши предки не знали введенного нами в употребление слова «индивидуализм», потому что в их время действительно не было индивида, который бы не принадлежал какой-то группе и мог бы считать себя абсолютно изолированным. Но при этом каждая из группировок, из которых состояло французское общество, думала лишь о самой себе. Это был, если можно так выразиться, своего рода коллективный индивидуализм, подготавливавший души к известному нам подлинному индивидуализму.

Но особенно поражает, что державшиеся обособленно люди стали настолько схожими между собой, что достаточно было только поменять их местами, как они становились вовсе неразличимыми. Более того: если бы представилась возможность проникнуть в их мысли, мы бы узнали, что разделявшие столь схожих людей небольшие преграды им самим казались противными общественному интересу, равно как и здравому смыслу, и что в теории они уже обожали единство. Каждый из них держался частных интересов только потому, что и иные замыкались в своем кругу. Но все были готовы слиться в единую массу, лишь бы никто не стоял отдельно от других и не выделялся бы из общего уровня.

Глава Х

Каким образом уничтожение политической свободы и разобщенность классов обусловили почти все недуги, разрушившие Старый порядок

Я только что описал наиболее разрушительный из всех недугов, поразивших учреждения Старого порядка и обрекших его на гибель. Мне хотелось бы еще раз вернуться к источнику столь странного и пагубного зла, а также показать, сколько еще недугов оно породило.

Если бы англичане подобно нам уже в Средние века полностью утратили политическую свободу, без которой все местные вольности не могут долго существовать, то весьма вероятно, что различные группы, из которых состояла английская аристократия, отделились бы друг от друга, а все вместе оторвались бы от народа, как это имело место во Франции и более или менее на всем остальном континенте. Но свобода принуждала англичан держаться вместе, чтобы в случае необходимости всегда прийти к взаимному соглашению.

Любопытно, что английское дворянство под влиянием собственного же честолюбия могло, когда это казалось необходимым, запросто смешиваться с низшими слоями, делая вид, что считает их равными себе. Уже цитированный мною Артур Юнг, чья книга является одним из самых поучительных сочинений о старой Франции, рассказывает, как, находясь однажды в деревне у герцога де Лианкура, он выразил желание порасспросить кое-кого из наиболее толковых и зажиточных окрестных владельцев. Герцог поручил своему управляющему привести их к Юнгу. По этому поводу англичанин делает следующее замечание: «Английский помещик пригласил бы трех или четырех фермеров, которые отобедали бы со всей семьей среди дам высшего общества. Я сталкивался с этим на наших островах сотни раз. Но напрасно мы будем искать что-либо подобное во Франции от Кале де Байоны!»

Несомненно английское дворянство по природе своей куда более высокомерно, чем французское, и менее расположено к братанию с кем бы то ни было из низших слоев. Но к тому вынуждали потребности его положения. Ради того, чтобы повелевать, дворянство было готово на все. На протяжении веков мы не найдем у англичан иных податных неравенств кроме тех, что были последовательно введены в пользу нуждающихся классов. Вот к чему способны привести различия в политических принципах столь близких народов. В XVIII веке именно бедняк в Англии пользуется послаблением в налогообложении, во Франции же толстосум[30]. Здесь дворянство до конца пыталось удержать за собой свободу от податей, чтобы утешиться за потерю правления.

В XIV веке максима «N'impose qui ne veut» («кто не участвует в установлении налога, тот не платит его») казалась одинаково крепко укорененной как во Франции, так и в Англии. К этому правилу довольно часто прибегали: нарушение его всегда расценивалось как признак тирании, соблюдение — как правомерные действия. Как я уже упоминал выше, в этот период имеется масса аналогий между английскими и французскими политическими институтами, но затем судьбы обоих народов разделяются и с течением времени становятся все менее схожими. Судьбы наций схожи с двумя линиями, выходящими из двух соседних пунктов под несколько разными углами и в дальнейшем по мере удаления друг от друга расходящимися до бесконечности.

Осмелюсь утверждать, что в тот момент, как нация, утомленная беспорядками, сопутствующими пленению короля Иоанна и безумию Карла VI, дозволяет королям без ее ведома устанавливать общий налог; в тот момент, как дворянство трусливо допускает налогообложение третьего сословия, лишь бы самому избавиться от податей, — в тот момент было посеяно семя почти всех пороков и злоупотреблений, подтачивавших Старый порядок всю его оставшуюся жизнь и в конце концов приведших к его смерти. И я поражаюсь замечательной прозорливости де Коммина, утверждавшего, что «Карл VII, которому удалось добиться права облагать своих подданных тальей по своему усмотрению и без соглашения с сословиями, взял большой грех на свою душу и душу своих преемников и нанес своему королевству рану, которая еще долго будет кровоточить».

Посмотрите, как увеличилась рана с течением времени. Давайте шаг за шагом проследим за всеми последствиями содеянного.

В своих мудрых «Изысканиях о финансах Франции» Форбонне резонно замечает, что в Средние века короли жили главным образом за счет доходов от своих доменов, а «поскольку чрезвычайные нужды удовлетворялись чрезвычайными сборами, — добавляет он, — бремя их одинаково ложилось на дворянство, духовенство и народ».

И действительно, в XIV веке большинство общих налогов, принятых всеми тремя сословиями, носило именно такой характер. Почти все установленные в те времена выплаты были «косвенными», т. е. выплачивались одинаково всеми потребителями. Иногда налог носил прямой характер — тогда он взимался не с собственности, но с доходов. Например, дворяне, священнослужители и буржуа должны были отдавать королю десятую часть своих доходов. Все сказанное здесь мною о налогах, принятых с согласия Генеральных Штатов, равно относится и к налогам, устанавливаемым в ту же эпоху на своих территориях сословными собраниями различных провинций.

По правде говоря, в те времена прямой налог, известный под названием тальи, не особенно обременял дворян. От тальи их избавляла обязательная военная служба. Как общий налог талья была тогда в ограниченном употреблении и применялась скорее к сеньорам, чем к служащим короля.

Когда король впервые предпринял попытку взимать налоги собственной властью, он понял, что в первую очередь следовало выбрать налог, не затрагивавший напрямую дворянство, поскольку оно в ту пору являлось для королевской власти опасным соперником. Таким образом, король избрал налог, не распространявшийся на дворянство — он выбрал талью.

Так ко всем существовавшим уже частичным неравенствам добавилось и более общее, усугубившее и поддержавшее все остальные. С тех пор по мере того, как вместе с прерогативами центральной власти растут потребности государственной казны, талья расширяется и принимает самые разнообразные формы[31]. Вскоре она удесятеряется, и всякий новый налог превращается в талью. С каждым годом неравномерность в налогах разделяет классы и разобщает людей все больше и больше. С того момента, когда налогом стали облагаться не столько те, кто был в состоянии его выплачивать, сколько те, кто был не способен от него защититься, мы неизбежно должны были прийти к чудовищному факту обложения податью бедняка и избавлению от него богача.

Уверяют, что Мазарини, имея нужду в деньгах, решил обложить налогом главнейшие дома Парижа, но, встретив некоторое сопротивление среди заинтересованных лиц, ограничился добавлением к общему размеру тальи 5 млн., которых ему не хватало. Он хотел обложить податью богатых граждан, а вышло так, что налог взимался с самых несчастных. Но казна от этого ничего не потеряла.

Выручка от столь плохо распределяемых налогов была ограничена, потребности же государей границ уже не имели. Между тем короли не собирались ни созывать Генеральные Штаты для получения субсидий, ни облагать налогом дворян, чтобы тем самым не спровоцировать их на созыв Штатов.

Сии факты и обусловили чудовищную и вредоносную плодовитость финансового духа, своеобразно характеризующую управление государственной казной в последние три века монархии.

Нужно вникнуть во все детали административной и финансовой истории Старого порядка, чтобы понять, к применению каких насильственных и бесчестных методов может привести потребность в деньгах даже мягкое правительство, лишенное, однако, гласности и контроля, коль скоро время освятило его власть и избавило от страха перед революциями, — этого последнего прибежища народа.

В летописях мы на каждом шагу сталкиваемся со свидетельствами продажи королевского имущества, а затем изъятия его у владельца как не подлежащего продаже. Мы обнаруживаем нарушенные договоры, непризнание приобретенных прав; при каждом кризисе государственные кредиторы приносятся в жертву, а доверие общественного мнения беспрестанно обманывается.

Пожалованные на вечные времена привилегии без конца отнимаются. И если бы можно было сочувствовать досаде, причиняемой глупым тщеславием, мы пожалели бы об участи несчастных новопожалованных дворян, которых на протяжении XVII и XVIII веков заставляли время от времени выкупать пустые почести и несправедливые привилегии, сколько раз уже оплаченные. Так, Людовик XIV аннулировал все дворянские титулы, приобретенные в течение предшествующих 92 лет, большинство из которых было пожаловано им самим. Сохранить их можно было лишь ценой внесения новых средств, поскольку, гласит эдикт, «все эти титулы были дарованы по неосторожности». Примером Людовика XIV не упустил случая воспользоваться спустя восемь лет Людовик XV[32].

Как утверждалось, ополченцу запрещалось выставлять вместо себя замену из опасения повысить цену рекрутских услуг государству. Города, общины, больницы вынуждены были нарушать свои обязательства, чтобы быть в состоянии выплачивать займы королю. Приходам запрещалось проводить необходимые работы из боязни, что они распылят средства и не смогут аккуратно выплатить талью.

Рассказывают, будто бы господа Орри и де Трюдон — генеральный контролер и генеральный управляющий путей сообщения — замыслили проект замены дорожной барщины денежными пожертвованиями, которые должны были выплачивать жители каждого округа для починки дорог. Причина, побудившая сих ловких администраторов отказаться от своего замысла, весьма поучительна: говорят, они побоялись, что нельзя будет помешать государственной казне использовать в своих целях собранные таким образом суммы, так что налогоплательщикам вскоре пришлось бы и отрабатывать барщину, и платить новый налог. И я смею утверждать, что ни одно частное лицо не избежало бы судебного преследования, веди оно свои имущественные дела подобно тому, как великий король во всей своей славе распоряжался общественным имуществом.

Обнаружив какое-либо средневековое учреждение, удержавшееся со всеми своими пороками вопреки духу времени, либо какое-либо губительное новшество, — докопайтесь до корней зла: вы найдете случайную и экстренную финансовую меру, превратившуюся в политический институт; вы увидите, что для уплаты однодневных долгов создавались новые власти, коим было суждено просуществовать века.

В весьма отдаленные времена была введена особая подать, получившая название налога на право владения дворянским имением, им облагались владевшие дворянскими поместьями простолюдины. Данное право порождало между землями разделение, аналогичное разделению, существовавшему между людьми, причем каждое из них усиливалось другим. Возможно, именно налог на право владения более всего способствовал разделению дворян и буржуа, поскольку он препятствовал объединению их интересов на почве, наиболее способствовавшей объединению людей — на почве земельной собственности. Таким образом, время от времени разверзалась пропасть между собственником-дворянином и его соседом, собственником-простолюдином. В Англии же, напротив, ничто так не ускоряло слияние этих групп, как уничтожение уже в XVII веке всех различий между дворянским и недворянским имениями.

В XIV веке феодальный налог на право владения дворянским поместьем еще не очень обременителен и взимается лишь изредка. Но в XVIII веке, когда феодализм уже почти разрушен, его уплаты в размере годового дохода требуют каждые двадцать лет. Как утверждает Турское сельскохозяйственное общество, «эта подать наносит сокрушительный вред развитию сельскохозяйственного искусства. Из всех налогов, выплачиваемых подданными короля, нет более обременительного для сел». Другой современник говорит, что «данные средства, взимаемые раньше единожды в жизни, постепенно превратились в очень жестокий налог»[33]. Само дворянство желало его отмены, поскольку он препятствовал приобретению земель простолюдинами. Однако финансовые потребности вынуждали сохранять и увеличивать его.

Средневековье напрасно обвиняется в том зле, что может исходить от промышленных корпораций. Судя по всему, в основе мастерских и ремесленных гильдий первоначально были заложены только способы объединения людей одной профессии и установление в рамках каждого ремесла небольшого свободного управления, в задачи которого входило оказание помощи рабочим и поддержание порядка в их среде. Едва ли Людовик Святой желал большего.

И только в начале XVI века, уже в эпоху Возрождения, правительству впервые пришло в голову рассматривать право на труд как привилегию, которую король мог продавать. Тогда только каждая признанная государством корпорация превратилась в небольшую замкнутую аристократию, и были установлены, наконец, монополии, нанесшие такой большой вред развитию искусств и столь возмущавшие наших предков. Начиная с правления Генриха III, если и не породившего зло, то по крайней мере сделавшего его всеобщим достоянием, и вплоть до правления Людовика XVI, его искоренившего, злоупотребления системой гильдий беспрестанно возрастали и распространялись, В то же время поступательное развитие общества делало их все более тягостными; и они все отчетливее осознавались общественным разумом. С каждым годом привилегии старых возрастали. Зло никогда не заходило столь далеко, как во времена, считающиеся лучшими годами царствования Людовика XIV, ибо нужда в деньгах не ощущалась столь остро, а решимость взять их у нации становилась тверже.

В 1755 г. Летрон справедливо замечал: «Государство создало промышленные сообщества лишь для того, чтобы черпать из них ресурсы то с помощью королевских привилегий, то с помощью создания новых должностей, которые гильдии поневоле вынуждены выкупать. Эдикт 1673 г. поставил последнюю точку в принципах Генриха III, заставив все гильдии выкупать утвердительные грамоты, а всех не входивших в союзы ремесленников — вступать в них. Эта презренная мера принесла казне 300 тыс. ливров».

Мы уже видели, каким образом было приведено в упадок все городское устройство, причем сделано это было не ввиду каких-то политических целей, а в одной только надежде раздобыть средства для казны.

Той же потребностью в деньгах вкупе с нежеланием просить их у сословных собраний обязана своим существованием и продажа должностей, мало-помалу превращающаяся в совершенно чудовищное дело, равного которому мир никогда не видел. Благодаря этому институту, порожденному фискальным духом, тщеславие третьего сословия в течение трех веков поддерживалось в постоянном напряжении и было направлено исключительно на приобретение публичных должностей. Всеобщая страсть к получению должностей поразила самое сердце нации, сделавшись общим источником революций и рабства.

По мере усиления финансовых затруднений возникали новые должности, связанные с вознаграждениями, податными изъятиями или привилегиями[34]. А поскольку решающее значение здесь имели не административные потребности, а нужды казны, то таким путем было создано невероятное множество совершенно бесполезных и даже вредных должностей[35]. Проведенное Кольбером в 1664 г. расследование обнаружило, что капитал, вложенный в эту презренную собственность, достигал почти 5 млн. ливров. Говорят, Ришелье уничтожил 100 тыс. должностей. Но отменяемые должности появлялись под другими названиями. За небольшую плату правительство снимало с себя обязанность управлять, контролировать и понуждать своих собственных служащих. Таким образом создавалась обширная, сложная и малопроизводительная машина, которую предоставили самой себе и заставили работать вхолостую, а взамен пришлось создать простой и легко управляемый правительственный механизм, в действительности выполнявший то, что эта армия чиновников делала только для вида.

С полным правом можно утверждать, что сии ненавистные учреждения не просуществовали бы и двадцати лет, если бы было дозволено сделать их предметом гласности. И если бы спросили совета сословных собраний, созывавшихся иногда по чистой случайности, или если бы были выслушаны жалобы представителей профессий, ни одно из этих учреждений не смогло бы упрочить свое положение. Редко созывавшиеся в последние столетия Генеральные Штаты постоянно восстают против темных сторон государственного управления. Эти собрания указывают как на источник всех злоупотреблений на присвоенное королем право по собственному усмотрению повышать подати или, пользуясь подлинными словами выразительного языка XV века, «право обогащаться за счет народа без согласия и обсуждения со стороны всех трех сословий». Штаты заняты не только отстаиванием собственных прав: они настойчиво требуют уважения прав провинций или городов и часто добиваются своего. На каждой новой сессии раздаются голоса против неравенства в повинностях. Неоднократно Штаты требуют отказа от системы гильдий и цехов; нападки на разрастающуюся систему продажи должностей становятся все яростнее с каждым веком. «Продающий должность продает и правосудие, а это бесчестное дело», — говорят они. Когда продажа должностей сделалась обычным делом, они неустанно жалуются на злоупотребления в этой области. Они восстают против множества опасных и бесполезных привилегий, но всегда их старания напрасны. Все эти учреждения были направлены против них; они были рождены стремлением не созывать более штаты и необходимостью замаскировать в глазах французов налог, который им не осмеливались представить в его истинном виде.

Заметим, что к подобной практике прибегают как лучшие, так и худшие короли. Людовик XII завершил построение системы продажи должностей: Генрих IV продает право их передачи по наследству — настолько пороки системы сильнее добродетелей людей, стоящих во главе ее.

То же стремление избежать опеки сословных собраний побудило вверить большую часть их политических полномочий парламентам, что крайне предосудительным образом впутало судебную власть в дела управления и нанесло им значительный ущерб. Правительству нужно было сделать вид, будто бы взамен отнимаемых гарантий даются новые, поскольку французы, довольно терпеливо переносящие абсолютную власть пока она непритеснительна, совершенно не выносят ее вида. Поэтому всегда бывает благоразумно возвести вокруг власти некие мнимые преграды, которые способны не столько ее остановить, сколько хоть как-то замаскировать.

Наконец, желание воспрепятствовать тому, чтобы нация, от которой требовали денег, не потребовала бы свободы, побуждало беспрестанно следить, чтобы классы не смешивались друг с другом и не смогли бы найти согласие в общем сопротивлении, а также чтобы правительство имело всегда дело с очень ограниченным числом лиц, также разделенных между собой. На протяжении всей истории перед нашим взором проходит столько замечательных государей, отличающихся часто умом, иногда гениальностью, почти всегда мужеством, но мы никогда не найдем среди них ни одного, который бы предпринял попытку сблизить классы и объединить их иначе, как подчинив равной зависимости. Впрочем, я ошибаюсь: был один государь, желавший этого всем сердцем и приложивший к тому все усилия, но — кому ведомы пути божественного Провидения! — им был Людовик XVI.

Разделение классов было преступлением старой монархии, а впоследствии стало ее оправданием, поскольку люди, составлявшие богатую и просвещенную часть нации, не способны более прийти к взаимопониманию и взаимопомощи в правительстве. Страна утрачивает способность управлять собой, следовательно, появление единственного властителя становится настоятельной необходимостью.

«Нация — это общество, состоящее из различных объединенных сословий и народа, члены которого также имеют между собой мало связей и где, следовательно, каждый занят только своим собственным интересом, — с грустью замечает Тюрго в докладе на имя короля. — Деревни и города, равно как и округа, коим они принадлежат, не имеют более общих связей. Они не способны даже договориться о проведении необходимых общественных работ. В этой постоянной войне притязаний Ваше Величество вынуждено принимать все решения самостоятельно или при помощи своих уполномоченных. Ваших особых приказов ждут, чтобы сделать что-либо во имя общего блага или ради соблюдения чужих прав, а иногда даже для того, чтобы воспользоваться собственными правами».

Не так легко сблизить сограждан, которые веками жили как чужие или даже как враги, научить их сообща вести дела. Разделить их было куда как легче, чем теперь объединить. В этом отношении мы преподали миру памятный урок. Когда же, испытав такое длительное и глубокое разобщение, различные классы, на которые распадалось старое французское общество, шестьдесят лет назад пришли в соприкосновение, они первоначально коснулись друг друга наиболее больными местами и сошлись лишь для того, чтобы возобновить междоусобия. Прежние ненависть и зависть этих классов продолжают жить и в наши дни.

Глава XI

О своеобразии свободы при Старом порядке и ее влиянии на Революцию

Читатель, остановившийся в чтении данной книги на этом месте, смог бы составить лишь очень неполное впечатление о правительстве времен Старого порядка и плохо бы понял перемены, привнесенные в общество Революцией[36].

При виде граждан, живших обособленно и замкнуто в условиях разветвленной и могущественной королевской власти, можно подумать, что дух независимости исчез вместе с общественными вольностями и что все французы были одинаково приучены к покорности. Но ничего подобного не было: хотя правительство самовластно и неограниченно вторгалось во все общественные дела, она было еще далеко от подчинения себе всех индивидов.

Дух свободы еще витал во множестве государственных институтов, но по сути своей уже подготовленных к абсолютной власти. Но это была особая свобода, о которой в наши дни очень трудно составить мнение, поэтому ее нужно проанализировать со всей тщательностью, чтобы понять, какую пользу и какой вред она могла бы нам принести.

Центральное правительство подменяло местные органы, все больше подчиняя себе всю сферу государственной власти. В то же время оставленные или создаваемые им институты, старинные обычаи, древние нравы и даже заблуждения стесняли свободу его действий и поддерживали во многих душах искру сопротивления, помогая сохранить твердость и выразительность характеров.

Централизация уже обрела ту же природу, те же приемы и намерения, какие свойственны ей в наше время, но она не имела еще той же силы. Правительство в своем стремлении все обратить в деньги, пустив в продажу большую часть общественных должностей, само лишило себя возможности раздавать и отбирать их по своему усмотрению. Таким образом, одна из его страстей в значительной степени повредила развитию другой: его алчность явилась мощным противовесом властолюбию. Тем самым в своих действиях оно было вынуждено беспрестанно сталкиваться с ограничением, им же созданным и которое оно не могло подвергнуть разрушению. Правительству часто приходилось видеть, как самые решительные его намерения при исполнении утрачивали энергию и силу. Такой странный и порочный характер государственных должностей выступал своего рода политической гарантией против всемогущества центральной власти. Он был своеобразной беспорядочно построенной плотиной, сдерживающей силу правительства и ослабляющей его натиск.

В те времена правительство не обладало таким бесконечным множеством льгот, пособий, почестей и денег, какие оно может расточать ныне. Иными словами, у него было гораздо меньше средств как для подкупа, так и для принуждения.

Впрочем, само правительство плохо осознавало пределы своей власти. Ни одно из его прав не было ни должным образом признано, ни точно установлено. Сфера его деятельности была огромной, но действовало оно еще неуверенно, словно в темноте и неизвестности. Вместе с тем грозный сумрак, скрывавший пределы всех видов власти и окутавший все права, способствовавший посягательствам государей на свободу своих подданных, часто выступал в качестве защиты последней.

Администрация, хорошо осознавая свое недавнее и незнатное происхождение, в своих поступках всегда была робка, едва только какое-либо препятствие встречалось на ее пути. Поразительное зрелище открывается при чтении переписки министров и интендантов XVIII века: правительство, столь напористое и неограниченное, когда ему безоговорочно подчиняются, утрачивает уверенность при малейшем сопротивлении со стороны населения. Малейшая критика приводит его в смятение, малейший шум повергает в ужас, и оно как бы застывает на месте, колеблется, вступает в переговоры, смягчает свои предписания и часто не доходит до естественных пределов своей власти. Вялый эгоизм Людовика XV и терпимость его преемника легко мирились с таким положением. Впрочем, сии государи и не предполагали, что кто-то вздумает лишить их трона. Они ни в коей мере не обладали тем беспокойным и твердым характером, которым страх наделил позднейших правителей. Эти короли попирали ногами лишь тех людей, которых не видели.

Среди привилегий, предрассудков, ложных идей, более всего противившихся подлинной и благодатной свободе, было немало таких, что у значительного множества людей поддерживали дух независимости и располагали их к упорной борьбе со злоупотреблениями властью.

Дворянство глубоко презирало администрацию, хотя иногда было вынуждено обращаться к ней. Даже утратив свою былую власть, дворяне еще сохранили остатки отличавшей их предков гордости и были враждебно настроены как к раболепию, так и к порядку. Их вовсе не интересовала свобода граждан, и они охотно перенесли бы притеснения правительства по отношению ко всем, кто их окружал, но им вовсе не безразлично давление правительства, оказываемое непосредственно на них. Они готовы были пойти на любой риск, дабы избежать этого. К началу Революции дворянство, которому предстояло уйти в прошлое вместе с престолом, все еще держится по отношению к королю и особенно к его приспешникам несравненно более свободно и высокомерно, чем третье сословие, которое вскоре низвергнет монархию[37]. Дворянство во всеуслышанье требует почти всех тех гарантий против злоупотреблений властью, какие нам принесли 37 лет представительного правления. Вопреки предрассудкам и странностям дворянства, его наказы открывают нам некоторые из великих черт аристократии. И можно лишь сожалеть о том, что дворянство уничтожили и искоренили вместо того, чтобы подчинить его всевластию закона. Поступив подобным образом, Революция лишила нацию необходимых элементов ее существования и нанесла свободе незаживающую рану. Класс, на протяжении стольких веков стоявший во главе общества, в длительном и никем не оспариваемом величии приобрел известное благородство души, естественную уверенность в своих силах, привычку быть предметом общего внимания, т. е. черты, превращавшие дворянство в общественный элемент, наиболее склонный к сопротивлению. Дворяне не только обладали мужественным нравом — они воспитывали мужество в других классах. Уничтожив дворянство, Революция обескровила всех, даже врагов дворянства. Эта утрата невосполнима, дворянство никогда не сможет возродиться. Прежние титулы, имущество еще могут быть восстановлены, но душа предков — никогда.

Духовенство, которое впоследствии в гражданских делах так рабски служило любому земному властителю и расточало самую смелую лесть в ответ на малейшее намерение правительства покровительствовать Церкви, в то время являло собой наиболее независимую часть нации, с особыми привилегиями которой приходилось считаться.

Провинции уже утратили свои вольности, города же сохранили лишь тень былого величия. Без особого разрешения короля десяток дворян не могли собраться для обсуждения какого-либо дела. Французская же Церковь до конца сохраняла право на периодические собрания[38]. В своих кругах церковная власть имела свои пределы, и они строго уважались. Низшее духовенство обладало серьезными гарантиями против тирании высших чинов и не было подготовлено безграничным произволом епископата к слепому послушания государю. Я не собираюсь подвергать оценке старое церковное устройство, но утверждаю лишь, что оно не могло потворствовать политической покорности священнослужителей.

Впрочем, многие священнослужители имели дворянское происхождение и перенесли на Церковь гордость и непокорность людей своего класса. Кроме того, все они занимали высокое положение в государстве и пользовались соответствующими привилегиями. Владение феодальными правами, столь пагубное для морального могущества Церкви в целом, каждого из ее членов в отдельности наделяло духом независимости по отношению к гражданским властям.

Но более прочего развитию у духовенства гражданских идей, потребностей, а часто и страстей способствовала земельная собственность. Я имел терпение прочесть множество текстов, докладов и прений, относящихся к 1779 и 1787 гг., дошедших до нас от бывших провинциальных сословных собраний, в особенности из провинции Лангедок, где духовенство самым тесным образом было связано с государственным управлением. Изучая эти документы с позиций своего времени, я удивлялся, что епископы и аббаты, многие из которых отличались святостью жизни, равно как и своими познаниями, делали доклады о прокладывании дороги или канала с глубоким знанием дела, с большой мудростью и искусством обсуждали средства повышения сельскохозяйственной продукции, обеспечения благосостояния жителей и процветания промышленности. При этом они не уступали, а часто и превосходили светских людей, занимавшихся теми же делами[39].

В противоположность широко распространенному и прочно укоренившемуся мнению я осмелюсь предположить, что народы, лишающие католическое духовенство всякого участия в землевладении и превращающие все церковные доходы в жалованье, оказывают услуги исключительно папскому престолу и светским государям и лишают себя тем самым значительного элемента свободы.

Человек, лучшей частью своего бытия подчиненный чужеземной власти, лишенный права иметь семью, связан, так сказать, с почвой одной только прочной связью — землевладением. Порвите эту связь — и он перестанет принадлежать какой-либо определенной стране. В стране, где ему довелось родиться, такой человек живет подобно чужеземцу. Интересы гражданского общества его практически не затрагивают. В совести своей священнослужитель зависит только от папы, в своем же существовании — только от государя. Единственное его отечество — это Церковь. В каждом политическом событии он подмечает только то, что служит Церкви или способно ей повредить. Только бы Церковь была свободной и процветающей, и что за дело ему до остального? В политике безразличие является единственной естественной позицией духовенства. Священнослужитель — примерный житель града небесного, но посредственный гражданин во всем остальном. В том, что касается государственной жизни, подобные чувства и идеи в сословии, являющимся наставником детей и руководителем нравов, могли только ослаблять душу всей нации.

Чтобы составить ясную идею о революциях в человеческом духе, могущих произойти вследствие изменения положения людей, нужно перечесть наказы духовного сословия, составленные в 1789 г.[40]

Духовенство предстает в них нетерпимым, а зачастую упрямо привязанным к былым своим привилегиям. В остальном оно также враждебно деспотизму и благосклонно к гражданским свободам, как третье сословие и дворянство. Оно также утверждает, что личная свобода должна быть гарантирована не одними обещаниями, а процедурой, аналогичной habeas corpus. Оно требует ликвидации государственных тюрем, уничтожения исключительных судов и эвокаций, требует гласности судебных прений, несменяемости судей, равного для всех граждан права на занятие должности в соответствии с заслугами, менее стеснительной и унизительной для народа процедуры воинской повинности, от которой никто не может быть освобожден; оно требует выкупа сеньоральных прав, которые, как утверждалось, рождены феодальным режимом и потому противны свободе. Духовенство выступает за неограниченное свободное право на труд, за разрушение внутренних таможен, увеличение числа частных школ (по мнению священнослужителей, такая школа, и притом бесплатная, должна быть в каждом приходе), за устройство во всех селах благотворительных учреждений, подобных благотворительным комитетам и мастерским, за введение всякого рода поощрительных мер для развития земледелия.

В собственно политической области духовенство громче других сословий утверждает, что народ имеет незыблемое и неотчуждаемое право собираться, чтобы издавать законы и свободно голосовать за установление налога. Ни один француз, утверждается в наказах духовенства, не может быть принужден к уплате налога, за который он не голосовал бы либо лично, либо через своего представителя. Кроме того, духовенство требует ежегодного собрания избранных Генеральных Штатов, которые бы перед лицом всего народа обсуждали наиболее важные дела; которые бы издавали общие законы, коим нельзя противопоставить никакой прежний обычай либо отдельную привилегию; которые бы составляли бюджет и контролировали все ведомства, включая королевский двор. Оно настаивает, чтобы депутаты были неприкосновенны, а министры всегда им подотчетны. Оно желает также, чтобы во всех провинциях были созданы собрания сословий, а в городах — муниципалитеты. И ни одного слова о божественном праве.

Принимая во внимание все изложенные факты и вопреки вопиющей порочности некоторых священников, можно утверждать, что нигде в мире не существовало столь замечательного духовенства, подобного католическому духовенству Франции. Не было духовенства более просвещенного, более преданного национальным интересам, менее замкнутого в кругу своих частных добродетелей, более одаренного общественного доблестями и в то же время более приверженного вере. Преследования духовенства после Революции показали это в достаточной мере. Я начал свое исследование Старого порядка, исполненный предрассудков против священнослужителей. Я завершаю его, исполненный уважения к ним. Собственно говоря, духовенству были присущи только пороки, свойственные всякой хорошо организованной и отличающейся крепкими связями корпорации, будь то корпорация политическая или религиозная — склонность к расширению своего влияния, мало терпимый нрав, инстинктивная, часто слепая привязанность к особым правам своего сообщества.

Буржуазия при Старом порядке также лучше сегодняшней была подготовлена к выражению духа независимости, чему способствовали и некоторые ее пороки. Мы видим, что занимаемые ею должности при Старом порядке были более многочисленны, чем в наши дни, и что средние классы добивались их с таким же жаром, как и сейчас. Но обратите внимание на различие эпох: в то время большинство должностей не давались и не отбирались правительством и потому возвышали значение их обладателей, не отдавая их на произвол властей. Таким образом, все то, что сегодня усугубляет подчиненное положение стольких людей, в те времена служило могущественным средством добиться уважения.

Всякого рода податные изъятия, к несчастью, отделявшие буржуазию от народа, превращали ее в лжеаристократию, часто демонстрировавшую гордость и дух сопротивления подобно аристократии подлинной. В каждом из небольших сообществ, на которые распадалась буржуазия, очень быстро забывали об общем благе, но всегда были озабочены интересами и правами корпорации, в которой существовали и собственное достоинство, и особые привилегии, которые стоило защищать[41]. В корпорации никто не мог затеряться в толпе или скрыть за спинами товарищей трусливое угодничество. Здесь всякий был словно на сцене, правда, очень маленькой, но ярко освещенной — на глазах одной и той же публики, всегда готовой рукоплескать или, напротив, освистать.

Искусство заглушать шум какого бы то ни было сопротивления было в то время не столь совершенным, как в наши дни. Францию не постигло еще нынешнее запустение. Напротив, вопреки отсутствию здесь политической свободы страна отзывалась на каждое слово, и достаточно было лишь чуть повысить голос, чтобы быть услышанным издалека.

Главным средством, позволяющим в то время угнетенным заставить себя выслушать, была организация правосудия. Наши политические и административные институты превратили Францию в страну абсолютной власти, но в области институтов юридических мы остались свободным народом. При Старом порядке система правосудия была сложной, запутанной, медлительной и дорогостоящей. Она, несомненно, не была лишена больших недостатков, но мы никогда не увидели бы в ней раболепия перед властями, представляющего собой худшую форму продажности. Этот великий порок, не только развращающий судью, но быстро поражающий и народ, был совершенно чужд нашему правосудию. Судебное чиновничество обладало двумя качествами, равно необходимыми для его независимости: оно было несменяемым и не стремилось к повышению. Какая польза от того, что на судью нельзя подействовать принуждением, если есть тысяча способов привлечь его на свою сторону ценою выгод?

Правда, королевская власть сумела изъять из ведения обычных судов почти все дела, в которых был затронут государственный интерес. Но она все еще побаивалась судов, даже ограничивая их полномочия. И если власть еще могла помешать им отправлять правосудие, то она все же не осмеливалась заставить их отказаться от приема жалоб и выражения по ним своего мнения. А поскольку судебный язык того времени сохранил множество оборотов старо-французского языка, в котором вещи назывались своими именами, то судебным чиновникам часто доводилось прямо называть действия правительства деспотизмом и произволом[42]. Беспорядочное вмешательство судов в дела управления, часто нарушавшее заведенный администрацией порядок, иногда служило защитой свободы людей — это было зло, но оно умеряло зло еще большее.

Судебные коллегии и их окружение сохранили старые права, существовавшие здесь наряду с новыми идеями. Парламенты, несомненно, были заняты самими собой больше, чем интересами общества, но нужно признать, что в защите собственной независимости и чести они выказывали бесстрашие и сообщали свободолюбивый дух всему, к чему имели отношение.

В 1770 г. парижский парламент был упразднен, составлявшие его чиновники лишились своего звания и своей власти, но никто из них в отдельности не покорился королевской воле. Более того, коллегии другого рода, как, например, высший податной суд, которым даже не угрожали подобные правительственные меры, добровольно подвергли себя суровому наказанию. Но и это еще не все: адвокаты, ведшие свои дела перед парламентом, также совершенно добровольно присоединились к судьбе наказанных чиновников: они отказались от того, что составляло их славу и богатство, и предпочли скорее обречь себя на молчание, чем появиться перед обесчещенными коллегами. Я не знаю более возвышенных примеров в истории свободных народов, чем приведенные мною факты. А между тем все описанное мною происходило в XVIII веке под боком королевского двора Людовика XV.

Многие судебные обычаи обратились в национальные привычки. Главным образом у судов была заимствована идея, что всякое дело подлежит публичному обсуждению, а всякое решение — обжалованию. Оттуда же вели свое начало такие враждебные раболепию вещи, как обычай гласности и склонность к формалистике. Это единственный момент в воспитании свободного народа, переданный нам Старым порядком. Сама администрация многое заимствовала из языка и обычаев судов. Король считал себя обязанным всегда излагать мотивы своих эдиктов и причины, побудившие его к принятию той или иной меры; королевский совет предпосылал своим указам обширные преамбулы; интендант отдавал свои приказания через судебного исполнителя. Во всех административных коллегиях старого происхождения, как, например, коллегия казначеев Франции или коллегия выборных лиц, дела обсуждались публично, а решения по ним выносились после состязания сторон. Все эти обычаи и формальности служили преградой произволу государя.

И только народ, в особенности сельский люд, никогда не имел иной возможности кроме силы оказывать сопротивление властям.

Большинство из указанных мною средств защиты были для него недоступны. Воспользоваться ими мог только тот, кто занимал определенное место в обществе и имел достаточно сильный голос, чтобы быть услышанным. Помимо народа во Франции не было никого, кто бы, имея на то желание, не мог оспаривать свое послушание или сопротивляться даже в своем повиновении.

Король обращался к нации скорее как вождь, чем как государь. «Мы почитаем за славу для себя управлять свободной и благородной нацией», — говорил в начале своего царствования Людовик XVI в преамбуле к одному эдикту. Ту же идею на старофранцузском языке высказывал и один из его предков. Выражая благодарность Генеральным Штатам за смелость их замечаний, он утверждал: «Мы предпочитаем разговаривать с вольными людьми, а не с рабами».

Людям XVIII столетия неведома еще страсть к благополучию, которая как бы порождает раболепие: страсть изнеженная, но тем не менее упорная и непобедимая, легко соединяющаяся и переплетающаяся со многими добродетелями частной жизни — с любовью к своим близким, строгостью нравов, уважением религиозных верований и даже с умеренным и прилежным отправлением установленного культа, — страсть, благоприятствующая честности и препятствующая героизму, в пределе способная создавать как аккуратных людей, так и трусливых граждан. Люди в то время были и лучше и хуже нынешних.

Французы в ту эпоху любили веселье и обожали развлечения. Возможно, в своих привычках они были безнравственнее, в своих страстях и идеях необузданнее современников, но им была неведома та умеренная и благопристойная чувственность, какую видим мы. Высшие классы больше заботились об украшении своей жизни, чем об удобствах, об известности — больше, чем о богатстве. Даже средние классы не были полностью поглощены заботами о благосостоянии; и в погоне за благами они нередко останавливались, чтобы обратиться к более тонким и возвышенным наслаждениям. Помимо денег повсеместно признавались и иные ценности. «Я знаю свою нацию, — писал в несколько вычурном, но не лишенном чувства гордости стиле один из современников, — ловко умея плавить и расточать металл, она не способна обратить поклонение ему в привычный культ; она всегда готова вернуться к своим древним идеалам — мужеству, славе и, смею сказать, великодушию».

Впрочем, не следует пользоваться ошибочным мерилом и измерять низость людей степенью их подчинения верховной власти. При всем подчинении воле короля людям при Старом порядке один вид повиновения был неведом: они не знали, что значит покоряться незаконной или оспариваемой власти, вызывающей мало уважения, часто презираемой, но, однако же, часто склоняющей людей к подчинению, ибо такого рода власть способна легко возвысить или уничтожить. Такая унизительная форма раболепия была совершенно чужда французам. Король внушал им чувства, какие не смог воспламенить в душах своих подданных ни один из последующих самых тиранических правителей и которые нам совершенно непонятны, поскольку Революция с корнем вырвала их из наших сердец, к королю же люди того времени испытывали одновременно сыновнюю нежность и почтение, которое можно испытывать только по отношению к Богу. В своем подчинении наиболее самовольным приказаниям короля они уступали не столько принуждению внешней силы, сколько любви, и им доводилось сохранять свободу души. Для них наибольшим злом в повиновении была его принудительность; для нас же это наименьшее из зол. Худшее заключается в чувстве раболепия, что заставляет повиноваться. Не будем же презирать отцов наших — у нас нет на это прав. Дай нам Бог обрести вместе с их предрассудками и недостатками хоть частицу их величия![43]

Таким образом, несправедливо полагать, что Старый порядок был эпохой рабства и зависимости[44]. В те времена свободы было гораздо больше, чем в наши дни, но то была беспорядочная и неровная свобода, всегда искаженная классовыми ограничениями, всегда связанная с идеей чьей-либо исключительности и привилегий, позволяющих бросать вызов закону, равно как и произволу. То была свобода, никогда не дававшая всем гражданам наиболее естественных и необходимых гарантий. Но тем не менее даже такая урезанная и искаженная свобода была плодотворной. В те времена, когда централизация усердно старалась выровнять, ослабить и обесцветить всех людей, именно свобода помогала сохранить большинству обывателей их природную оригинальность, их колорит и яркость, наполняя их сердца чувством собственного достоинства. Зачастую именно свобода создавала стремлению к славе преимущества перед всеми прочими склонностями. Благодаря ей были воспитаны сильные души, гордые и отважные умы, появившиеся на наших глазах и превратившие французскую революцию одновременно в предмет поклонения и ужас для всех последующих поколений. Было бы очень странно, если бы столь мужественные доблести могли развиться в среде, лишенной свободы.

Но сей тип беспорядочной и нездоровой свободы, подводя французов к низвержению деспотизма, одновременно лишил их свойственной иным народам способности создавать на месте произвола свободное и мирное владычество законов.

Глава XII

О том, что вопреки прогрессу цивилизации положение французского крестьянина в XVIII веке было иногда хуже, чем в XIII веке

В XVIII веке французский крестьянин не мог уже быть жертвою мелких феодальных деспотов. Лишь изредка он становился мишенью для посягательств со стороны правительства. Он пользовался гражданскими свободами и владел землей, но все прочие классы отдалились от него, и он жил в полном одиночестве, как никто и нигде более в мире. То был новый и своеобразный род угнетения, последствия которого заслуживают отдельного и очень внимательного изучения.

По свидетельству Перефикса, в начале XVII века Генрих IV жаловался, что дворяне покидают деревни. К середине XVIII века запустение сделалось почти всеобщим, о чем говорят все документы того времени[45]. Экономисты пишут об этом в книгах, интенданты упоминают в своей переписке, а земледельческие сообщества — в своих записках[46]. Достоверные доказательства мы находим в реестрах подушной подати, которая взималась по месту действительного проживания налогоплательщика. Так вот, все высшее и часть среднего дворянства платили ее в Париже.

В деревнях оставались лишь те из дворян, кому скромный достаток не позволял никуда выезжать. Я полагаю, что ни один крупный землевладелец никогда не мог оказаться в таком отношении к своим крестьянам, в каком находилась эта категория дворян. Утратив главенствующее положение, эти дворяне потеряли и прежний интерес направлять крестьян, руководить ими, помогать и ухаживать за ними. С другой стороны, будучи освобожденными от повинностей, которые несли крестьяне, дворянин не был способен испытывать живой симпатии к их нищете, им не разделяемой, или сочувствовать совершенно чуждому для него недовольству. Крестьяне уже не были его подданными, но еще не стали согражданами: факт, неведомый доселе истории.

Это явление порождало, если можно так выразиться, своеобразный душевный абсцентизм, более распространенный и более действенный, чем абсцентизм в собственном смысле этого слова. Вследствие его дворянин, проживая на собственных землях, часто выказывал намерения и чувства, кои в его отсутствие проявлял его управляющий. Подобно последнему, дворянин видел в своих арендаторах только кредиторов и со всей строгостью требовал с них все то, что ему причиталось по закону или по обычаю. Эти его действия подчас приводили к ощущению того, что осталось от феодальных прав, как более сурового, чем во времена расцвета абсолютизма.

Нередко обремененный долгами, всегда нуждающийся, дворянин скромно жил в своем замке, помышляя только о том, чтобы накопить денег, которые ему предстояло истратить зимой в городе. Народ, часто умеющий в одном слове схватить самую суть явления, дал такому дворянину имя самой маленькой из хищных птиц — кобчик.

Конечно, для доказательства обратного мне могут привести в пример отдельных лиц. Но я говорю о классах, которые одни только и должны привлекать внимание историка. Кто будет отрицать, что в то время существовало множество богатых землевладельцев, которые без особой необходимости или выгоды для себя заботились о благополучии крестьян? Но и они успешно боролись против закона, управлявшего новыми условиями их жизни, которые неосознанно порождали в них безразличие, равно как в их бывших вассалах — ненависть.

Часто причину оставления дворянами сел приписывали особому влиянию известных министров или королей: кто говорил о Ришелье, кто — о Людовике XIV. И действительно, в течение последних трех веков существования монархии государи почти все время следовали идее отделения дворян от народа, привлечения их ко двору и к королевской службе, особенно это стало заметно в XVII веке, когда дворянство уже представляло собой предмет страха для королевской власти. Среди адресуемых интендантам вопросов можно встретить такой: предпочитает ли дворянин вашей провинции проживать в своем поместье или он стремится покинуть его?

У меня есть письма интенданта, отвечающего на этот вопрос. Он сожалеет, что дворяне его провинции любят жить в деревне со своими крестьянами вместо того, чтобы исполнить свой долг подле короля. И заметьте следующее: речь идет здесь о провинции Анжу, впоследствии — Вандея. А дворяне, про которых говорилось, что они отказываются служить королю, были единственными его защитниками, вставшими с оружием в руках за монархию во Франции, чтобы умереть, сражаясь за нее. Таким славным отличием они были обязаны только тому, что сумели удержать вокруг себя крестьян, в любви к которым их постоянно упрекали.

Тем не менее не нужно усматривать причину оставления сел стоявшим в ту пору во главе нации дворянством в непосредственном влиянии кого-либо из наших монархов. Основной и постоянно действующей причиной этого явления была не воля известных людей, но замедленное и непрерывное действие политических институтов. Доказательство тому — тот факт, что когда в XVIII веке государство вознамерилось побороть зло, ему не удалось даже приостановить его развитие. По мере того, как дворянство окончательно утрачивает свои политические права, не приобретая взамен других, по мере исчезновения местных вольностей, переселение дворянства из сел принимает такие размеры, что нет уже более нужды прилагать каких-либо усилий, дабы отвлечь их от своего поместья. У них нет более желания оставаться в родной вотчине: сельская жизнь представляется им ничтожной.

Все, что я говорю здесь о дворянстве, можно отнести к крупным собственникам и в других странах: повсюду, где сильна централизация, зажиточные и просвещенные жители покидали деревни. Я мог бы добавить: в странах с высокой централизацией земледелие несовершенно и косно. Я могу прокомментировать и уточнить смысл глубокого высказывания Монтескье о том, что «производительность земли зависит не столько от ее плодородия, сколько от свободы живущих на ней людей». Но я бы не хотел отвлекаться от своего предмета.

Мы уже рассмотрели выше, каким образом буржуазия, покидая в свою очередь села, повсеместно искала прибежище в городах. Нет другого такого вопроса, в котором бы лучше согласовывались между собой все документы Старого порядка. Как утверждают эти свидетельства, в деревнях в ту пору можно было видеть не более одного поколения богатых крестьян. Как только земледельцу удается при помощи своего промысла скопить небольшое состояние, он тотчас же заставляет своего сына оставить плуг, посылает его в город и покупает небольшую должность. Именно в эту эпоху и зарождается то особое отвращение, какое еще и в наши дни испытывает французский земледелец к своему занятию, дающему ему пропитание. Следствие оказалось более живучим, чем породившая его причина.

По правде говоря, единственным благовоспитанным человеком или, как говорят англичане, джентльменом, постоянно живущим среди крестьян и находящимся с ними в непосредственном общении, был священник. Потому-то священник и сделался бы, вопреки Вольтеру, подлинным наставником сельского люда, если бы сам не был так тесно и так открыто связан с политической иерархией. Обладая многими из привилегий последней, он также отчасти внушал питаемую ею ненависть[47].

Итак, крестьянин оказался совершенно отделенным от всех сословий. Он отгородился и от тех из своих собратьев, которые могли бы помогать ему и руководить им. Как только последние добиваются благополучия или получают образование, они бегут из села. А бедняк так и остается, отвергнутый всей нацией.

Ни в одном из цивилизованных народов не наблюдалось ничего подобного, и даже во Франции это явление имеет недавнее происхождение. В XIV веке крестьянин был более угнетен, но он получал больше помощи. И хотя дворянство подчас обращалось с ним жестоко, оно никогда не бросало его на произвол судьбы.

В XVIII веке деревня являет собою общину, все члены которой одинаково бедны, невежественны и грубы. Управляющие ею должностные лица столь же необразованны и презираемы, как и прочие члены общины. Синдик не умеет читать, сборщик налогов не способен собственноручно составить счет, от которого зависит имущественное состояние его соседей, да и его собственное. Бывший сеньор не только не имеет более права управлять общиной, но и дошел то того, что считает зазорным для себя принимать участие в ее управлении. Устанавливать размеры тальи, собирать ополчение, определять порядок барщины — всем этим занимается теперь синдик. Общиной интересуется только центральная власть, а поскольку она далека и еще не боится никаких неприятностей со стороны жителей, то заботится о них единственно с целью извлечения выгоды.

Посмотрите теперь, во что обращается покинутый класс, который никто не стремится угнетать, но которому никто не желает ни помогать, ни прививать какие-то знания.

Без сомнения, наиболее тяжкие повинности, коими феодальная система обременяла сельского жителя, отменены или облегчены. Но далеко не всем известно, что они были заменены другими, быть может, еще более тягостными. Крестьянин не страдал теперь от зол, какие пришлось пережить его предкам, но ему приходилось терпеть множество бедствий, неведомых прежним поколениям.

Как известно, за последние двести лет размер тальи вырос в десять раз и единственно за счет крестьян. Здесь нужно сказать несколько слов о способе ее взимания, дабы показать, какие варварские законы могут возникать и сохраняться уже в цивилизованную эпоху, когда в их изменении наиболее просвещенные люди нации лично не заинтересованы.

В одном конфиденциальном письме, адресованном интендантам самим генеральным контролером в 1772 г., я нахожу описание тальи, являющееся шедевром точности и краткости. «Талья, — пишет министр, — произвольна в раскладке, во взимании опирается на круговую поруку и на большей части Франции носит личный, а не реальный характер; она подвержена постоянным колебаниям вследствие изменений, ежегодно имеющих место в имуществе налогоплательщиков». В этой фразе — все, невозможно с большим искусством описать зло, из которого извлекаешь пользу.

Общая сумма, которую должен был выплатить тот или иной приход, определялась ежегодно. Как и говорил министр, она без конца изменялась, так что земледелец не мог заранее предвидеть, сколько ему придется платить в следующем году. В каждом приходе в сборщики тальи ежегодно выбирался крестьянин, которому и предстояло разделить бремя налога между всеми жителями.

Я обещал рассказать о положении этого сборщика. Предоставим слово сословному собранию провинции Берри, проходившему в 1779 г. Его нельзя заподозрить в пристрастности, ибо оно состояло главным образом из привилегированных лиц, избранных королем и не плативших тальи. «Поскольку избежать обязанностей сборщика хотят все, то нужно, чтобы все поочередно брали на себя эти обязанности. Таким образом, взимание тальи каждый год вверяется новому сборщику безотносительно к его способностям и порядочности, и потому в составлении списков всякий раз отражается характер их автора. Сборщик привносит в эти списки свои страхи, свои слабости или свои пороки. А как иначе, впрочем, может он исполнять свою задачу? Ведь он действует впотьмах, потому что кто знает точно размеры богатства своего соседа и его отношение к богатству другого соседа? Тем не менее мнение сборщика тальи имеет решающее значение, и за поступление сборов он несет ответственность своим имуществом и своей головой. Обычно в течение двух лет он тратит половину своего времени на беготню по налогоплательщикам. А если сборщик не умеет читать, то он должен найти среди соседей кого-либо себе в помощь».

Несколько ранее Тюрго говорил о другой провинции: «Сия должность повергает в отчаяние и почти всегда разоряет того, на кого она возлагается. Таким образом, все зажиточные сельские семьи поочередно ввергаются в нищету»[48].

Между тем этот несчастный был наделен громадной властью. Он был тираном в той же мере, в какой был и жертвой. Исполняя разоряющие его полномочия, он был способен разорить и членов общины. Упомянутое выше провинциальное собрание продолжает: «Предпочтение, выказываемое своим родственникам, друзьям и соседям, ненависть и желание отомстить своим врагам, потребность в покровителе, боязнь обидеть зажиточного работодателя подавляют в его душе чувство справедливости». Страх часто делает сборщика безжалостным; в некоторых приходах он появляется только в сопровождении солдат и судебных исполнителей. «Когда он ходит без судебного исполнителя, — пишет интендант министру в 1764 г., — налогоплательщики отказываются ему платить». «В одном только округе Вильфани, — говорит нам гиенское провинциальное собрание, — насчитывается сто шесть служащих и прочив клерков, занятых рассылкой исполнительных листов, и все эти чиновники вечно заняты».

Во избежание насильственного и несправедливого обложения французский крестьянин XVIII века действует подобно средневековому еврею. Он притворяется бедняком даже тогда, когда по воле случая таковым не является. Зажиточность пугает его и не без основания. Веские доказательства тому я нашел в одном документе, исходящем на сей раз не из Гиени, а из местечка, расположенного в сотне лье от нее. Земледельческое общество Мэна в своем докладе заявляет, что оно намерено раздать скот в виде наград и поощрений. «Но, — говорится в докладе, — оно было вынуждено отказаться от своих намерений из-за боязни опасных последствий низменной зависти к получившим награды. Кроме того, вследствие произвольного распределения податей награжденным были бы причинены неприятности и притеснения в последующие годы».

Действительно, при существовавшей в то время системе сбора податей каждый из налогоплательщиков был постоянно и непосредственно заинтересован шпионить за своими соседями и доносить сборщику о приросте их богатства. Эта система всех приучала к зависти, доносительству и ненависти. Можно подумать, что описанные события происходили во владениях какого-нибудь раджи из Индостана.

Но в то же время во Франции существовали области, где налоги взимались надлежащим образом и милостиво. То были провинции со штатами[49]. Правда, этим провинциям было предоставлено право самим взимать налоги. В Лангедоке, например, талью собирали только с земельной собственности, и ее размер не изменялся в зависимости от зажиточности собственника. В качестве твердой и всеми ясно видимой основы талья здесь имеет тщательно выполненный и возобновляемый каждые тридцать лет кадастр, земли в котором распределены по трем разрядам в соответствии с их плодородием. Каждый налогоплательщик заранее точно знает свою долю налога, которую ему предстоит выплатить. В случае неплатежа ответственность несет он один, точнее говоря, его поле. Если он сочтет себя обиженным в определении размеров его податей, то всегда имеет право потребовать сравнения его квоты с квотой любого другого жителя прихода, на которого он сам укажет. Сегодня мы называем это требованием пропорциональной уравнительности.

Как видим, я только что описал правила, каковым мы следуем в наши дни. С тех давних пор мы ничуть не усовершенствовали их, а только распространили на всю территорию. Здесь уместно будет заметить, что хотя мы и заимствовали у правительства Старого порядка форму нашего управления, во всем остальном мы остерегались подражать ему. Наши лучшие методы управления мы унаследовали не от него, а от провинциальных сословных собраний.

Привычная бедность сельского люда дала начало таким принципам, которые вряд ли могли положить ей конец. «Если бы народы жили в довольстве, — писал Ришелье в своем политическом завещании, — их было бы трудно удерживать в повиновении». В XVIII веке крестьянин не стал бы работать, если бы его постоянно не подстегивала нужда: нищета казалась единственным средством против лености. Мне довелось слышать проповедь именно этой теории применительно к неграм в наших колониях. Она настолько широко распространена в правящих кругах, что почти все экономисты считают себя обязанными опровергать ее.

Как известно, первоначально талья предназначалась для того, чтобы позволить королю нанимать солдат, дабы избавить дворян и их вассалов от военной службы. Однако, как мы видели, в XVII веке обязательная воинская повинность была восстановлена под именем ополчения, и на сей раз она легла на плечи одного только народа, причем почти исключительно на плечи крестьян.

Для того, чтобы понять, что ополчение собиралось не без затруднений, достаточно посмотреть многочисленные протоколы дозорной команды, заполняющие папки любого интендантства и относящиеся к преследованию уклоняющихся от воинской повинности ополченцев или дезертиров. И в самом деле, не было, кажется, более тягостной для крестьян повинности. Чтобы избежать ее, они часто укрывались в лесах, куда для их преследования направляли вооруженные отряды. Теперь же, когда в наши дни мы видим, с какой легкостью происходит принудительный набор солдат, это кажется нам удивительным.

Крестьяне при Старом порядке крайне враждебно относились к тому, как закон исполнялся. Закон упрекали главным образом в том, что тех, на кого он был направлен, он держал в состоянии длительной неизвестности (человек мог быть призван до 40 лет за исключением случаев вступления в брак); ему ставили в вину то, что призыв проводился произвольно, практически сводя на нет преимущества высокого номера, доставшегося в жеребьевке; недовольство вызывало и то, что запрещалась замена, а также и неприятности, доставляемые суровым и опасным ремеслом безо всякой надежды на повышение. Но особенно крестьяне были недовольны тем, что сия тяжкая ноша выпадала исключительно на их долю, притом на долю беднейших из них. Унизительность же солдатского положения еще более обостряла все эти страсти.

Я держал в руках множество протоколов жеребьевки по набору ополченцев. Они были составлены в 1769 г. одновременно в значительном числе приходов. В этих протоколах перечисляются лица, получившие освобождение от воинской повинности: тот является слугой у господина, другой — сторожем в аббатстве, третий, правда, представляет собой лишь лакея у мещанина, но сам этот мещанин «живет по-дворянски». Единственным основанием для освобождения от воинской повинности служит богатство. Если фамилия земледельца ежегодно встречается в списке платящих наиболее высокие налоги, то сыновья его получают освобождение от службы в ополчении. Это называется поощрением занятий земледелием. Как ни странно, экономисты, большие любители равенства во всем остальном, не удивляются таким привилегиям. Они только требуют их распространения и на иные случаи, т. е. чтобы повинность наиболее бедных и наименее покровительствуемых крестьян стала еще более тягостной. «Учитывая скудное жалование солдата и его полную зависимость, — говорит один из таких экономистов, — а также то, как солдат питается, во что он одет и как он спит, было бы крайней жестокостью набирать в солдаты кого-либо, кроме простонародья».

Вплоть до конца царствования Людовика XIV большие дороги либо вовсе не ремонтировались, либо содержались за счет тех, кто ими пользовался, т. е. за счет государства и владельцев имений вблизи от дорог. Но уже и в это время их начинают ремонтировать единственно при помощи барщины, т. е. за счет одних только крестьян. Такая уловка, позволяющая иметь хорошие дороги без особых затрат, показалась правительству настолько удачной, что в 1737 г. циркуляром генерального контролера Орри этот обычай был распространен на всю Францию. Интенданты получили право при желании сажать непокорных в тюрьму, либо посылать к ним на постой солдат.

С этого времени по мере развития торговли, а вместе с нею и потребности в хороших путях сообщения барщина распространяется все на новые дороги, и тяжесть ее возрастает[50]. В докладе, представленном в 1779 г. собранию провинции Барри, сообщается, что в этой бедной провинции путем барщины были отремонтированы дороги на сумму 700 тыс. ливров. Приблизительно на ту же сумму были проведены работы в Нижней Нормандии. Эти цифры яснее всего демонстрируют печальную судьбу сельского люда: прогресс в развитии общества, обогащающий все прочие классы, крестьян повергает в отчаяние, цивилизация обращается только против них[51].

В относящейся к тому же периоду переписке интендантов я читаю, что следует отказывать крестьянам в исполнении барщины на мелких дорогах, пролегающих через их деревни, чтобы отрабатывать ее только на крупных или, как говорили тогда, «королевских дорогах»[52]. Несмотря на свою новизну, странная идея о том, что содержание дороги должно оплачиваться бедняками, наименее склонными к путешествиям, столь естественным образом прижилась в умах тех, кто пользовался ее плодами, что очень скоро они и представить себе не могли, что может быть иначе. В 1776 г. барщину попытались заменить местным налогом. Неравенство тотчас же изменяет свой вид и проявляется уже в налоге.

Превратившись из господской в королевскую, барщина постепенно распространяется на все виды общественных работ. И вот уже в 1719 г. барщину используют на постройке казарм[53]. «Приходы должны, выслать своих лучших мастеровых, — гласит ордонанс, — и все прочие работы должны быть оставлены ради этой[54]». При помощи барщины каторжников доставляли в острог, а нищих в приюты; точно также при помощи барщины на подводах перевозят военные принадлежности при перемещении войск. Эта повинность была крайне обременительной, ибо в те времена каждый полк следовал с большим обозом, и чтобы его перевозить, нужно было издалека собирать повозки и быков[55]. Такой род барщины, первоначально не имевший большого значения, становится одним из наиболее тягостных по мере роста численности войск. Я нахожу упоминание о государственных подрядчиках, настойчиво требовавших предоставления им барщинных работников для перевозки строевого леса к морским арсеналам. Эти работники, как правило, получали за свой труд плату, но она устанавливалась произвольно и была крайне низкой. Бремя повинности, столь несправедливо распределяемой, становится настолько тяжелым, что начинает беспокоить сборщиков тальи. «Расходы, требуемые с крестьян на восстановление дорог, — пишет один из них в 1751 г., — скоро лишат их возможности выплачивать талью»[56].

Могли ли упрочиться все эти притеснения, если бы рядом с крестьянами были богатые и просвещенные люди, имевшие намерение и власть если не защитить, то по крайней мере ходатайствовать за крестьян перед общим властителем, в чьих руках уже была судьба как бедняка, так и богача?

Я прочел письмо крупного собственника, датированное 1774 г. и адресованное интенданту провинции, с просьбой проложить новую дорогу. По его словам, эта дорога должна была обеспечить процветание деревни, в пользу чего приводились определенные доводы. Затем автор письма переходит к открытию ярмарки, которая, по его утверждению, должна была удвоить цену на продовольствие. Сей добропорядочный гражданин прибавлял, что с помощью небольшой поддержки можно было бы открыть школу, способную готовить для короля предприимчивых подданных. До сих пор он не задумывался об улучшениях, которые, следовало произвести; соответствующие идеи пришли ему в голову лишь в последние два года, которые он провел в своем замке, получив королевский указ о заточении без суда и следствия. «Двухлетнее заточение в моих владениях, — говорит он со всем простодушием, — убедило меня в исключительной полезности всех этих вещей».

Но особенно в голодные годы было отчетливо заметно, что узы покровительства и зависимости, связывавшие некогда крупного земельного собственника и крестьянина, ослабели или порвались. В кризисные моменты центральная власть крайне опасалась собственной изолированности и слабости и посему хотела бы возродить разрушенные личностные влияния и политические объединения. Она взывает о помощи, но никто не отзывается. И она удивляется, обнаружив мертвыми тех, кого сама же и лишила жизни.

В таком отчаянном положении некоторые интенданты из беднейших провинций, как, например, Тюрго, издают незаконные распоряжения, обязывающие богатых землевладельцев кормить своих арендаторов вплоть до следующего урожая. Я обнаружил датированные 1770 г. письма сельских священников, предлагавших интенданту обложить налогом крупных землевладельцев их приходов как светских, так и из числа духовных лиц, по их словам, «обладающих обширными владениями, в которых они не проживают и огромные доходы от которых они проедают в иных местах».

Даже в обычное время села исполнены нищими. Как утверждает Летрон, городские бедняки еще получают помощь, тогда как в деревне зимой нищенство являет собой для иных безусловную необходимость.

Время от времени с этими несчастными обходятся крайне жестоко. В 1767 г. герцог де Шуазель вознамерился вдруг разом покончить с нищенством во Франции. Из переписки интендантов мы узнаем, с какой суровостью он принялся за дело. Дозорная команда получила приказ немедленно задержать всех нищих, что имелись в королевстве. Как утверждают, что схвачено более 5 тыс. человек. Дееспособных бродяг должны были отправить на галеры; что же до остальных, то для них было открыто более сорока приютов. Но было бы лучше, если бы для них распахнулись сердца богачей.

Правительство Старого порядка, бывшее, как я уже указывал, столь мягкосердечным и иногда столь робким, столь расположенным к формальностям, медлительности и осмотрительности, когда речь шла о высших классах, в то же время было достаточно жестоким и скорым, когда действовало против классов низших, в особенности против крестьянства. Из всего множества прошедших перед моими глазами документов я не нашел ни одного, где бы шла речь о задержании буржуа по приказу интенданта. Крестьяне же задерживались постоянно — по поводу барщины, ополчения, нищенства, нарушения полицейских правил и в тысяче других случаев. Для одних существовали независимые суды, судебная волокита, охранительная гласность; для других же — офицер дозорной команды, наскоро выносивший приговор, не подлежащий обжалованию.

«Громадное расстояние, отделяющее народ от прочих классов, — писал Неккер в 1785 г., — способствует отвлечению внимания от того, каким образом обращается власть с человеком, затерянным в толпе. Не будь французы наделены мягкостью и человечностью, свойственной вообще духу того времени, это обстоятельство было бы предметом вечного сожаления для тех, кто сочувствует тяготам рабства, от которого избавлен сам».

Но тяготы гнета проявлялись даже не столько в том зле, что причинялось этим несчастным, сколько в той пользе, какую они могли сами себе принести и каковой их лишали. Они были свободны и владели землей, но в то же время оставались почти такими же невежественными, а зачастую и еще более бедными, чем их предки-крепостные. Среди чудес искусства они жили просто и безыскусно, в блестящем мире просвещения оставались невежественными. Сохраняя ум и проницательность, свойственные всему крестьянскому племени, французские крестьяне так и не научились ими пользоваться. Они даже не смогли преуспеть в обработке земли, что, собственно, было их единственным занятием. «Перед моими глазами — земледелие Х века», — говорил один известный английский агроном. Французские крестьяне отличались только в военном ремесле; по крайней мере, здесь они естественно и необходимо соприкасались с другими классами.

Таким образом, крестьянин жил в бездне уединения и отчаяния, в своем мирке, непроницаемом для чуждых влияний. Я был удивлен и почти напуган, узнав, каким образом администрация получала сведения о населении кантона менее чем за 20 лет до беспрепятственной отмены католического культа и осквернения церквей. Приходские священники называли число явившихся во время Пасхи к святому причастию; к этому числу прибавляли предположительное количество малых детей и больных — общее число и принималось за количество населения, И тем не менее веяния времени уже проникали со всем сторон и в эти грубые умы — они доходили к ним окольными и потаенными путями и принимали в этих темных и тесных вместилищах самые причудливые формы, но со стороны не было заметно никаких перемен. Нравы крестьянина, его привычки и верования казались прежними; крестьянин был покорен, он был даже весел.

Не следует доверять веселости, которую выказывают французы перед лицом величайших бедствий. Она доказывает лишь то, что, уверовав в неизбежность своей несчастной судьбы, француз пытается отвлечься от нее и не думать о ней, а вовсе не то, что он бесчувственен. Укажите такому человеку выход из нищенского положения, от которого он, казалось бы так мало страдает, и он устремится к этому выходу с такою силою, что не заметит, как перешагнет через вас, если вам доведется оказаться на его пути.

С позиций дня нынешнего мы уже отчетливо различаем все эти факты, но современники и не видели. Люди, принадлежащие высшим классам, всегда с большим трудом доходят до ясного понимания того, что происходит в душе народа, особенно в душах крестьян, чье воспитание и образ жизни открывают в делах человеческих нечто такое, что присуще им одним и совершенно недоступно прочим классам. Когда у богача и бедняка почти нет общих интересов, общих дел и общих тягостей, завеса, разделяющая их мысли и чувства, становится непроницаемой. Такие люди могут всю жизнь прожить рядом, но так и не понять друг друга. Любопытно видеть странное благополучие, в каком жили все, занимавшие верхние и средние этажи общественного здания к началу Революции; забавно слышать их хитроумные рассуждения о добродетелях народа, его кротости, преданности, о его невинных удовольствиях. Ведь дело происходит накануне 1793 года! Зрелище смехотворное и ужасное!

Прежде чем продолжить, остановимся на мгновение: через все приведенные выше факты и фактики мы видим действие одного из величайших божественных законов, управляющих человеческим обществом.

Французское дворянство упорно пытается держаться в стороне от других классов. Дворяне в конце концов освобождаются от большинства тяготивших их общественных повинностей. Они воображают, что сохранить свое величие они смогут, лишь не выплачивая налогов. И вначале все так и происходит. Но вскоре некий внутренний и невидимый недуг начинает подтачивать былое могущество дворянства, которое постепенно разрушается без какого-либо внешнего вмешательства. По мере освобождения от повинностей дворяне беднеют. Напротив, буржуазия, смешаться с которой дворянство так боялось, обогащается и просвещается рядом с дворянством, без него и вопреки ему. Дворяне не пожелали видеть в буржуа ни сограждан, ни союзников. Они вскоре обнаружили в них соперников, затем врагов и наконец — господ. Чуждая сила освободила дворян от забот руководить и покровительствовать своим вассалам. Но поскольку в то же время дворянству были оставлены его денежные права и почетные привилегии, то ему казалось, что оно ничего не потеряло. Поскольку дворяне по-прежнему стояли во главе общества, они верили, что еще управляют им. И действительно, они по-прежнему были окружены людьми, коих в официальных документах именуют своими подданными, прочие именуются их вассалами, их арендаторами, их фермерами. В действительности же дворяне уже никем не управляют, они одиноки. И когда дворянство лицом к лицу сталкивается с реальным миром, ему остается только одно — бежать.

Судьбы дворянства и буржуазии во многом разнились между собой, но были схожи в одном: в конце концов буржуа также отдалились от народа, как и дворяне. Буржуа не только не старались сблизиться с крестьянами, но вовсе избегали какого-либо соприкосновения с их бедствиями. Вместо того, чтобы объединиться с крестьянством и сообща бороться против общего неравенства, буржуа стремились лишь к умножению новых несправедливостей и обращению их себе на пользу. Они столь же яростно боролись за обеспечение новых льгот в налогообложении, как дворяне — за сохранение своих прежних сословных привилегий. Крестьяне, из чьей среды вышли буржуа, последним были не только чужды, но и, так сказать, незнакомы. Только вложив оружие в крестьянские руки, буржуазия заметила, что пробудила в народе чувства, о которых и не подозревала и которые была не в состоянии сдерживать. Вскоре ей пришлось стать жертвою страстей, ею же самою вызванных к жизни.

Людей всегда будет поражать падение знаменитого королевского дома Франции, который должен был распространить свое влияние на всю Европу. Но всмотримся внимательнее в его историю — и мы поймем причины его крушения. Почти все пороки, заблуждения, мрачные предрассудки, которые я описал, обязаны своим происхождением, устойчивостью и развитием искусству наших королей разделять людей, чтобы получить над ними неограниченную власть.

Когда буржуа оказались столь же изолированными, как и дворяне, а крестьянин — отделенным равным образом и от буржуа и от дворянина; когда аналогичные явления происходили внутри каждого сословия, в результате чего образовались небольшие группы людей, почти столь же обособленных друг от друга, как и сами сословия, — тогда выяснилось, что все общество уже отнюдь не представляет собой однородную массу, а распадается на части, не связанные между собой. Не существовало более организации, способной стеснять действия правительства. Но, с другой стороны, не существовало и организации, способной служить ему поддержкой. И таким образом, все величие государей могло рухнуть в один момент, когда служившие ему опорой общество пришло в волнение.

Народ же, который, казалось бы, единственный извлек пользу из ошибок и заблуждений своих господ, этот народ, действительно освободившийся от их владычества, не смог уклониться от ига привитых ему ложных идей, порочных привычек, дурных склонностей. Подчас даже в проявлении своей свободы он привносил склонности раба и был настолько же не способен управлять собою, насколько оказался строг к своим наставникам.

Книга третья

Глава I

О том, каким образом к середине XVIII века литераторы сделались главными государственными деятелями и каковы были последствия этого обстоятельства

Теперь я оставляю в стороне общие и древние факты, породившие Революцию, к описанию которой я приступаю. Я перехожу к изучению более частных и недавних событий, окончательно определивших возникновение, характер и место Революции.

С самых давних пор из всех европейских наций французы были наиболее образованными. Тем не менее литераторы во Франции никогда не занимали того положения, какое они заняли к середине XVIII века. Ничего подобного никогда не наблюдалось ни в нашей стране, ни где бы то ни было еще.

Литераторы у нас никогда не вмешивались в повседневные дела, как в Англии. Напротив, они всегда были очень далеки от всего житейского, не обладали никакой властью и не занимали никаких должностей в обществе, и без того переполненном чиновниками.

Однако они не были совершенно чужды политике подобно большинству своих немецких собратьев и никогда не замыкались в чистой философии и изящной литературе. Французские литераторы постоянно занимались вопросами, имеющими отношение к управлению государством; собственно это и было их главным занятием. Они целыми днями обсуждали проблемы происхождения общества и его примитивных форм, первоначальные права граждан и истоки их власти, естественные и искусственные взаимоотношения людей, ошибочность и законность обычаев, самые основы законов. Таким образом, проникая в самую суть государственного устройства своей эпохи, они внимательно изучали его структуру и критиковали его общий характер. По правде говоря, не все эти крупные проблемы стали предметом особого и углубленного изучения. Большинство исследователей касались их вскользь и как бы играючи, но так или иначе все с ними сталкивались. Такого рода отвлеченная и облаченная в литературную форму политика в равной мере проникала во все произведения того времени — от тяжеловесного трактата до песенки — и каждое из этих произведений содержало хотя бы малую толику политики.

Что касается политических систем этих писателей, то они настолько разнились меж собою, что человек, вознамерившийся примирить все взгляды и составить единую теорию правления, никогда не смог бы полностью выполнить поставленную перед собой задачу. Тем не менее, если бы мы смогли устранить все детали и добраться до основных идей, мы с легкостью обнаружили бы, что авторы различных систем сходятся по меньшей мере в одном — в общих понятиях, которые каждый из них, по-видимому, усвоил и которые как бы предшествовали появлению всех частных идей и были их общим источником. Как бы далеко ни расходились авторы в следовании своим системам, они все исходят из одной общей точки: все они считают, что сложные традиции и обычаи, господствующие в обществе той эпохи, должны быть заменены простыми и ясными правилами, почерпнутыми из разума и естественного закона.

Если присмотреться хорошенько, то можно заметить, что так называемая политическая философия XVIII века, собственно, и заключена в этих положениях.

Эта мысль не нова: на протяжении трех тысячелетий она беспрестанно возникала в воображении людей, но не могла утвердиться надолго. Каким образом на сей раз ей удалось овладеть умами всех писателей? Почему она не задержалась в головах нескольких философов, как это уже нередко случалось, а снизошла до толпы и здесь обрела плоть и кровь политической страсти таким образом, что общие и отвлеченные теории природы общества стали предметом ежедневных праздных разговоров, воспламенили воображение даже женщин и крестьян? Каким образом литераторы и ученые того времени, не обладавшие ни чинами, ни почестями, ни богатствами, ни ответственностью, ни властью, в действительности превратились в главных и притом единственных политических деятелей своей эпохи, поскольку пока другие исполняли функции правительства, они одни пользовались реальным авторитетом? Я хотел бы в нескольких словах остановиться на данных фактах из истории французской литературы и показать, какое исключительное и ужасающее влияние они имели как на Революцию, так и на события наших дней.

Философы XVIII века не случайно усвоили главным образом понятия столь противоречащие идеям, служившим еще основой современного им общества. Эти понятия были естественным образом внушены им самим видом общества, всегда находившегося перед взором исследователя. Один только вид огромного числа вредоносных или до смешного нелепых привилегий, чье иго ощущалось все сильнее и чьи основания делались все менее заметными, подталкивал или, вернее, стремительно увлекал ум каждого образованного человека к идее естественного равенства условий. Философы XVIII века постоянно имели перед глазами порожденные прежними временами странные и нескладные учреждения, которые никто не пытался ни согласовывать между собой, ни приспосабливать их к новым потребностям и которые, казалось бы, стремились увековечить свое существование, утратив добродетельность. Поэтому они с легкостью прониклись отвращением к любым преданиям и традициям и естественным образом пришли к желанию перестроить современное им общество в соответствии с совершенно новым планом, который каждому из них виделся единственно в свете его собственного разума[57].

Сами условия существования писателей развивали в них склонность к общим и отвлеченным теориям в области государственного управления, и этим теориям они слепо предавались. Они были бесконечно удалены от какой бы то ни было практики, и никакой опыт не мог умерить порывы их жаркой натуры. Ничто не предупреждало их о тех препятствиях, какие могли поставить реальные обстоятельства на пути даже самых желательных реформ. Литераторы не имели и малейшего представления об опасностях, постоянно сопутствующих даже неизбежным революционным изменениям. Они не были наделены даже предчувствием этих опасностей, поскольку полное отсутствие политической свободы не просто заслоняло от них деловой мир, но делало его полностью непроницаемым для их взгляда. Они никоим образом не соприкасались с реальными делами и не могли видеть, как ими занимаются другие. Философы, ученые того времени не имели и поверхностного понимания проблем, какое внушает свободное общество даже людям, меньше всего занятым в демократическом государственном управлении. Поэтому-то они проявляли большую смелость в принятии разнообразных новшеств, были более склонны к общим идеям и системам, более созерцательно относились к античной мудрости и больше верили в возможности индивидуального разума, чем авторы, которые обычно пишут умозрительные сочинения о политике.

То же неведение распахивало перед ними умы и сердца толпы. Если бы французы, как и прежде, еще принимали участие в работе Генеральных Штатов или хотя бы продолжали заниматься управлением страной через провинциальные сословные собрания, то можно было бы с уверенностью утверждать, что они никогда не позволили бы себе с такой легкостью увлечься новыми идеями писателей, как это произошло на самом деле. Если бы народ имел некоторый опыт управления, он сумел бы проявить осторожность по отношению к чистой теории.

Быть может, если бы французы, подобно англичанам, смогли, не разрушая старых институтов, постепенно в ходе своей деятельности изменить их дух, они никогда бы с такой охотой не стали изобретать новых. Но каждый француз постоянно ощущал притеснения в отношении своего имущества и личной свободы, терпел ущемления своего благосостояния или своей гордости со стороны какого-либо древнего политического обычая или обломков прежних властей. При этом он не видел никакого лекарства, способного облегчить боль его личной обиды. Поэтому ему казалось, что ему нужно либо проявлять полную покорность, либо полностью разрушить государственное устройство его страны.

Между тем, разрушив все прочие свободы, мы сохранили одну — свободу почти без притеснений рассуждать о происхождении общества, о сущности и природе правления, о первейших правах рода человеческого.

Люди, терпящие ежедневные притеснения в области законодательной практики, очень быстро увлеклись такого рода политикой, облаченной в литературную форму. Склонность к ней пробудилась даже у людей, по своей природе или по своему положению наиболее удаленных от умозрительных и отвлеченных рассуждений. Не было такого налогоплательщика, обиженного несправедливым распределением тальи, которого не увлекла бы идея равенства всех людей. Любой мелкий собственник, чьи угодья понесли урон от зайцев соседа-дворянина, находил удовольствие в разговорах о том, что решительно все привилегии противны разуму. Таким образом, каждая политическая страсть оборачивалась философией. Политическая жизнь была насильственным образом оттеснена в литературу, а писатели, приняв на себя труд управления общественным мнением, внезапно заняли место, какое в свободных странах занимают обычно вожди политических партий.

Теперь уже никто не мог оспаривать у них эту роль. Пока аристократия была в силе, она не только руководила государственными делами, но и направляла общественное мнение, задавала тон писателям, была авторитетом при разработке их идей. В XVIII веке французское дворянство уже полностью утратило эту часть своей империи власти; вслед за властью исчезла и его влиятельность. И писатели смогли занять освободившееся место в деле руководства умами и использовать его по своему усмотрению на правах полных хозяев.

Более того: сама аристократия, чье место заняли литераторы, поощряла их предприятие. Она настолько забыла о механизме превращения однажды принятых общих теорий в политические страсти и действия, что учения, наиболее противоречащие ее сословным правам и самому ее существованию, казались ей изощренной игрой ума. И дворянство охотно предавалось этой игре ради времяпрепровождения, безмятежно пользуясь своими льготами и привилегиями, благодушно рассуждая об абсурдности установленных обычаев.

Странная слепота, с которой высшие классы при Старом порядке сами способствовали собственному падению, нередко вызывала удивление. Но откуда бы они смогли почерпнуть правильное понимание дела? Высокопоставленным гражданам не менее необходимы свободные политические институты, способные научить их остерегаться грозящих опасностей, чем низшим слоям общества для обеспечения их прав. Уже на протяжении целого столетия, истекшего с тех пор, как исчезли последние следы общественной жизни, люди, прямо заинтересованные в сохранении прежнего государственного устройства, никоим образом не могли быть предупреждены о разрушении старого строя. Поскольку внешняя сторона дела совершенно не изменилась, они полагали, что все и в самом деле оставалось по-прежнему. Разум их занимали те же мысли, что волновали еще их отцов. В наказах 1789 г. дворянство предстает настолько же озабоченным посягательствами королевской власти, каковым оно могло быть еще в XV веке. С другой стороны, как справедливо замечает Берк, несчастный Людовик XVI за несколько мгновений до неистового натиска демократии продолжал видеть в аристократии основную соперницу королевской власти. Он опасался ее так, как будто бы события происходили во времена Фронды. Буржуазия же и народ, напротив, представлялись ему, как и его предкам, наиболее прочной опорой трона.

Однако же нас, имеющих возможность видеть следы стольких революций, более всего поражает тот факт, что у наших предков не было даже самого понятия насильственной революции. О ней не только не говорили, но даже не имели представления. Небольшие потрясения, испытываемые наиболее устойчивыми в политическом отношении обществами благодаря общественной свободе, постоянно напоминают гражданам о возможности серьезных переворотов и поддерживают общественное благоразумие и бдительность. Но во французском обществе XVIII века, стоящем на краю пропасти, ничто не предупреждало о грядущей катастрофе.

Я внимательно прочел наказы, составленными всеми тремя сословиями накануне Генеральных Штатов 1789 г. Я говорю о трех сословиях, имея в виду дворянство и духовенство, равно как и третье сословие. Я отмечаю, что одни требуют изменения какого-то закона, другие — некоего обычая. Я довожу до конца эту громадную работу и, когда мне удается собрать воедино все отдельные пожелания, с чувством, близким к ужасу, осознаю, что все они сводятся к одновременному и полному уничтожению всех законов и обычаев, действующих в стране. И тотчас же я понимаю, что надвигается самая обширная и опасная из всех революций, какие только знал мир. Те же, кому предстояло стать ее жертвой, ничего о ней не знали. Они полагали, что всесторонняя и внезапная трансформация столь сложного и столь старого общества может пройти без потрясений при содействии одного лишь разума. Несчастные! Они забыли истину, высказанную четыреста лет назад их предками наивным, но очень выразительным языком того времени: «Par requierre de trop grande franchise et libertés chet-on en trop grand servaige» («стремление к слишком большим вольностям ведет лишь к слишком тяжелому рабству»).

Неудивительно, что дворянство и буржуазия, давно устранившиеся от общественной жизни, выказывали поразительную неопытность. Более поражает тот факт, что не более дальновидными оказались и люди, искушенные в государственных делах, — министры, чиновники, интенданты. Между тем, многие из них были прекрасными специалистами в своем деле и в совершенстве владели всеми деталями административной практики своего времени. Однако же в великой науке управления, дающей понимание общего направления развития общества и представление о том, что происходит в массах и к чему это может привести, они оказались такими же новичками, как и сам народ. Воистину, только развитие свободных институтов способно привить государственным мужам это искусство.

Это хорошо видно из записки, представленной Тюрго королю в 1775 г. В ней среди прочего он советует монарху повелеть свободно и всенародно избирать представительное собрание, коему надлежит ежегодно собираться у королевского престола на 6 недель. Однако он рекомендует не предоставлять данной ассамблее никакой реальной власти. Собрание должно заниматься только административными, но никак не правительственными делами, высказывать пожелания, но не выражать воли, в сущности оно призвано только обсуждать законы, но не издавать их. «Таким образом, королевская власть обрела бы знание, не будучи стеснена в своих действиях, — говорит Тюрго, — а общественное мнение безо всякого риска для трона было бы удовлетворено, поскольку сии ассамблеи не имели бы реальной силы, способной противостоять проведению необходимых мероприятий, а если бы сверх всяких ожиданий они высказали свое несогласие. Его Величество всегда мог бы поступить по своему усмотрению». Невозможно было более заблуждаться относительно предлагаемой меры и духа своего времени. Правда, порой на исходе революционных эпох случалось безнаказанно воплощать в жизнь предлагаемые Тюрго меры, т. е. давать народу лишь тень реальных свобод. Такая попытка удалась Августу. Утомленный длительными волнениями народ охотно воспринял обман, лишь бы его оставили в покое. Как показывает история, в таких случаях бывает достаточно собрать со всей страны некоторое количество темных и зависимых личностей и заставить их публично и за жалованье разыгрывать роль политического собрания. Мы знаем тому множество примеров. Но в начальном периоде революций подобные попытки всегда обречены на провал и лишь разжигают в народе страсти, не принося ему подлинного удовлетворения. Сей факт известен самому простому гражданину свободной страны. Тюрго же, будучи крупным государственным деятелем, об этом не знал.

Если же мы вспомним теперь, что французский народ, столь далекий от практического управления своими собственными делами и лишенный всякого опыта в этой области, терпящий притеснения политических институтов и бессильный их исправить, был в то же время из всех народов наиболее образованным и являлся большим поклонником изящной словесности, то мы без труда поймем, каким образом литераторы приобрели политическую силу, получившую в конечном итоге преобладающее значение в обществе.

В Англии было невозможно разделить людей на пишущих и людей правящих: одни воплощали новые идеи в практику, другие исправляли и организовывали теорию при помощи фактов. Во Франции политический мир был как был разделен на две различные провинции, не имеющие между собою никаких связей. Первая провинция правила, во второй же устанавливались абстрактные принципы, на которых должно основываться всякое правление. Там принимались частные меры, каких требовала повседневная рутина; здесь провозглашались общие законы, но никто не думал о способах их применения. Одни руководили делами, другие управляли умами.

Таким образом, над реальным обществом с еще традиционным, запутанным и беспорядочным устройством, с разнообразными и противоречивыми законами, резко разграниченными званиями, застывшими сословиями и неравномерно распределенными налогами постепенно надстраивалось общество воображаемое, в котором все казалось простым и упорядоченным, единообразным, справедливым и разумным.

Постепенно воображение толпы отвернулось от первого общества, чтобы обратиться ко второму. Люди перестали интересоваться тем, что происходило в действительности, и мечтали о том, что могло произойти; дух их витал в идеальном государстве, созданном воображением литераторов.

Нередко нашу революцию рассматривали как порождение революции американской. И действительно, последняя имела значительное влияние на французскую революцию, но влиянием этим мы обязаны не столько тому, что произошло тогда в Соединенных Штатах, сколько тому, о чем думали тогда во Франции. Для всей Европы революция в Америке была еще новинкой и диковинкой, у нас же она сделала более выпуклым и ощутимым то, что уже, казалось, было хорошо известным. Там американская революция поражала воображение, у нас приносила последний убедительный довод. Американцы будто бы осуществили в жизни замыслы наших писателей, придали плоть и кровь тому, о чем мы еще только мечтали. Все происходило так, как если бы Фенелон очутился вдруг в Саленте.

Совершенно новое для истории обстоятельство, заключающееся в том, что политическое образование народ получил исключительно благодаря литераторам и философам, возможно, более прочего способствовало приданию французской революции ее специфического характера и привело к известным результатам.

Народу, свершившему Революцию, литераторы передали не только свои идеи; они наделили его своим темпераментом и духом. И весь народ, находясь под длительным руководством этих писателей и не имея кроме них иных руководителей, в глубоком неведении практики в конце концов усвоил привычки, склад ума, вкусы и даже естественные странности читаемых писателей. Таким образом, когда настало время действия, народ перенес из литературы все привычки на политику.

При изучении истории нашей Революции бросается в глаза родство между нею и духом, побудившим к написанию стольких отвлеченных книг о правлении. В обоих случаях мы находим пристрастие к тем же общим теориям, законченным системам законодательства и полной симметрии в законах; то же презрение к реальным фактам, то же доверие к теории; ту же склонность к оригинальному, замысловатому и новому в институтах власти; то же желание переделать одновременно все государственное устройство в соответствии с правилами логики и единым планом вместо внесения в него частичных изменений. Ведь в государственном муже достоинство писателя может порой обернуться пороком, а условия, порождающие часто прекрасные книги, способны привести к серьезным переворотам.

Даже политический язык того времени многое заимствует из языка литературного, наполняется выражениями общего характера, абстрактными терминами, смелыми изречениями, литературными оборотами. Этот стиль, ведомый политическими страстями и используемый в политических баталиях, с легкостью проник во все слои общества вплоть до самых низших. Еще задолго до Революции эдикты короля Людовика XVI часто толкуют о естественном законе и правах человека. Мне попадались жалобы крестьян, называющих своих соседей согражданами, интенданта — почтенным сановником, приходского священника служителем алтарю, а Господа Бога — Верховным существом. Этим крестьянам недоставало только знания орфографии, чтобы сделаться бойкими писателями.

Новые черты настолько хорошо вписались в заложенные ранее основы французского характера, что очень часто все следствия такого специфического образования приписывались нашему душевному складу. Мне порой доводилось слышать утверждения, будто бы демонстрируемая нами в последние 60 лет склонность или даже пристрастие к общим идеям, системам и громким словам в области политики проистекают из какого-то особого свойства французской расы, из того, что высокопарно величают «французским духом», как будто бы это свойство могло вдруг возникнуть в конце прошлого столетия, никак не проявляясь в течение всей предшествующей нашей истории.

Но что действительно представляется странным, так это тот факт, что мы сохранили заимствованные из литературы привычки. В продолжение моей общественной деятельности я не раз удивлялся, встречая людей, вовсе не читавших произведений XVIII века как, впрочем, и каких-либо иных; они питали большое презрение к писателям, сохраняя верность некоторым из главных недостатков, привитых литературой еще до рождения этих людей.

Глава II

О том, каким образом безбожие смогло стать у французов XVIII века общей и преобладающей страстью и какого рода влияние оно оказало на характер Революции

Со времен великой революции XVI века, когда общий дух исследования предпринял попытку различить истинные христианские традиции от ложных, не переставали появляться более смелые и более пытливые умы, всецело признававшие или отвергавшие эти предания. Тот же дух, что во времена Лютера заставлял миллионы католиков отказаться от католицизма, ежегодно подталкивает нескольких христиан порвать с самим христианством. За ересью последовало неверие.

В самом общем виде можно сказать, что в XVIII веке христианство на всем европейском континенте в значительной степени утратило свое могущество. Но в большинстве стран оно не столько подвергалось гонениям, сколько было забыто и оставлено. Народ же покидал лоно христианства как бы с сожалением. Безбожие было в ходу среди государей и передовых людей, но оно не проникло еще в средние классы и в народ. Оно оставалось причудой избранных умов, но не общим убеждением. В 1787 году Мирабо писал о том, что «в Германии широко распространено ложное мнение, будто бы прусские провинции кишат атеистами. На самом же деле, если там и встречалось некоторое число вольнодумцев, то народ был также религиозен, как и в самых набожных местностях, более того — там насчитывалось огромное число религиозных фанатиков». Мирабо выражает сожаление, что Фридрих II не разрешает католическим священникам вступать в брак и главное — оставлять доходы от церковных бенефиций вступающим в брак священникам. «Мы осмеливаемся думать, — добавляет Мирабо, — что отмена сей меры была бы деянием, достойным этого великого человека». Но нигде, кроме Франции безбожие не стало общей страстью — пылкой, нетерпимой, деспотической.

Во Франции же творилось нечто небывалое. И в иные времена случались яростные нападки на упрочившиеся религии, но выказываемый при этом пыл всегда был порожден рвением, внушаемым новыми религиями. Многочисленные и страстные противники ложных и отвратительных религий древности появились только тогда, когда христианство пришло на смену этим верованиям. До сего момента они тихо и бесшумно угасали среди скептицизма и равнодушия — то была старческая смерть религии. Во Франции яростные нападки на христианство начались тогда, когда даже не предпринималось попыток заменить его иной религией. Из душ людей яростно и упорно пытались вырвать с корнем наполнявшую их веру, что приводило к полному опустошению душ. Толпе пришлось по вкусу столь противное естественным склонностям человека и повергающее его душу в болезненное состояние неверие. Все то, что до сих пор порождало лишь тягостное томление, на сей раз вызвало к жизни фанатизм и дух пропаганды.

Появление нескольких великих писателей, склонных к отрицанию истин христианской религии, не представляется нам достаточным основанием для объяснения этого чрезвычайного обстоятельства. Почему же все литераторы, все без исключения, направили свои усилия и разум именно в эту, а не в какую-либо иную область? Почему же среди них не нашлось ни одного, отстаивающего противоположный тезис? Почему, наконец, именно они, а не их предшественники, нашли полное понимание в толпе, проявившей такую готовность верить их речам? Успех предприятия этих писателей можно объяснить только в высшей степени специфическими причинами, характеризующими эпоху и страну, в которой они жили и действовали. Дух Вольтера давно уже распространен по всему миру, но сам Вольтер мог царить только в XVIII веке и только во Франции.

Прежде всего следует отметить, что во Франции Церковь имела не больше уязвимых мест, чем где бы то ни было. Напротив, пороки и злоупотребления, связанные с деятельностью Церкви во Франции ощущались меньше, чем в большинстве других католических стран. Французская церковь того времени отличалась еще большей терпимостью по сравнению с прежними временами и с церквями других народов. Таким образом, особые причины указанного выше обстоятельства следует искать не столько в состоянии религии, сколько в состоянии общества.

Чтобы понять это явление, не нужно упускать из виду все сказанное мною в предыдущей главе, а именно, что порожденный пороками управления дух политической оппозиции, не имея возможности проявиться в делах, нашел себе прибежище в литературе; что писатели превратились в подлинных вождей партии, вознамерившейся низвергнуть все политические и социальные институты страны.

Если мы хорошо уясним себе эти положения, характер вопроса изменится. Речь теперь пойдет не о том, чтобы выяснить, чем церковь того времени могла погрешить как учреждение религиозное, но о том, в чем она представляла собой препятствие готовящейся политической революции и, в особенности, чем она стесняла литераторов как главных защитников этой революции.

Самими основами своего управления Церковь являла собой препятствие для тех принципов, на которых литераторы желали построить государственное правление. Церковь опиралась главным образом на традицию — писатели же выказывали большое презрение ко всем институтам, основанным на почитании прошлого. Церковь признавала существование высшей власти над индивидуальным разумом — они призывали к смешению сословий. Найти согласие с Церковью можно было только в том случае, если бы обе стороны признали сущностное различие между обществом политическим и обществом религиозным и вследствие этого — невозможность управлять ими при помощи сходных принципов. Но до этого было далеко. Создавалось даже впечатление, что для того, чтобы добраться до государственных учреждений, необходимо разрушить церковные институты, служащие для первых основанием и образцом.

Впрочем, хотя Церковь в ту пору и не была деспотичнее других властей, она была первой из них. Она возбуждала ненависть — тем, что вмешивалась в дела властей политических, не будучи призванной к тому ни своими задачами, ни своей природой. При этом она часто укрепляла во властях порицаемые ею в иных случаях пороки, которые она покрывала своей священной неприкосновенностью и, казалось бы, хотела сделать их столь же бессмертными, как и она сама. Все это рождало уверенность, что нападки на Церковь встретят сочувствие у публики.

Однако помимо названных общих причин у писателей были и более частные, так сказать, личные мотивы приняться прежде всего за Церковь. Ведь она представляла именно ту сторону правительства, которая была им ближе всего и противостояла самым непосредственным образом.

Прочие власти лишь изредка давали о себе знать. Церковь же, в чьи обязанности входил надзор за развитием мысли и цензура литературных произведений, досаждала им постоянно. Выступая в защиту от Церкви общей свободы человеческого духа, литераторы сражались за свое собственное дело и начинали с разрушения пут, наиболее стеснявших их самих.

Из всего обширного фронта, на котором литераторы вели наступление, Церковь представлялась им — и в действительности таковою и являлась — наиболее открытым и наименее защищенным флангом. Ее могущество слабело одновременно с укреплением власти светских государей[58]. Вначале она главенствовала над ними, затем была их ровней, и наконец была низведена до положения их прислужницы. Между ними установился своеобразный обмен: государи давали ей материальную силу, она наделяла их своим нравственным авторитетом. Они заставляли своих подданных подчиняться предписаниям Церкви, которая, в свою очередь, принуждала свою паству следовать воле светских правителей. Сделка опасная, особенно при надвигающейся революции, и всегда невыгодная для власти, опирающейся не на принуждение, а на веру.

Хотя наши короли продолжали еще величать себя младшими сынами Церкви, они пренебрегали своими обязанностями по отношению к ней и прилагали гораздо меньше усердия для покровительства ей, нежели для защиты собственной власти. Правда, они никому не дозволяли поднять руку на Церковь, но и не препятствовали пронзанию ее издали тысячами стрел.

Полузапрет, наложенный в ту пору на врагов Церкви, не только не ослаблял этих врагов, но, напротив, усиливал их власть. Бывают моменты, когда гонения на писателей приостанавливают движение мысли, в иных случаях они его лишь ускоряют. Но никогда не было случая, чтобы полицейские меры, применяемые по отношению к прессе, не умножили бы ее силы.

Преследования лишь побуждали авторов к писанию жалоб, но никогда не повергали их в трепет. Писатели испытывали особое стеснение, которое воодушевляет на борьбу, но никак не тяжкий и давящий гнет. Гонения на литераторов — почти всегда тяжеловесные, шумные и бесплодные — казалось, имели целью не столько запрет литературной деятельности, сколько ее поощрение. Полная свобода прессы нанесла бы Церкви гораздо меньший ущерб.

«Вы полагаете, что наша нетерпимость более благоприятствует прогрессу разума, чем ваша безграничная свобода, — писал Дидро Давиду Юму в 1768 г., — Гольбах, Гельвеций, Морелли и Сюар думают иначе». Однако шотландец был прав. Живя в свободной стране, он имел опыт свободы. Дидро судил обо всем как литератор, Юм — как политик.

Если я остановлю первого встречного американца — в его ли стране или где-либо в ином месте — и спрошу его, способствует ли религия стабильности законов и общественного порядка, он, не колеблясь, ответит мне, что цивилизованное общество и в особенности свободное общество не может существовать без религии. В его глазах почтительное отношение к религии является наиболее полной гарантией прочности государства и безопасности частных лиц. Данное обстоятельство известно даже наименее искушенным в науке управления. Между тем, самые смелые доктрины философов XVIII века в области политики нигде не нашли столь полного применения как в Америке. Только антирелигиозные доктрины никогда не имели здесь успеха, несмотря на благоприятные условия свободы прессы.

То же самое я могу сказать и об англичанах. Наша антирелигиозная философия проповедовалась в Англии еще задолго до того, как большинство наших философов появились на свет: не кто иной, как Болинброк довершил образование Вольтера[59]. В течение всего XVIII века в Англии было немало знаменитых представителей неверия. Поборниками его выступали искушенные писатели, глубокие мыслители. Но они никогда не смогли обеспечить безбожию такого триумфа, как во Франции, поскольку все, кому было чего опасаться в революциях, поспешили прийти на помощь установившимся верованиям. Даже люди, которым доводилось часто вращаться в тогдашнем французском обществе и которые не считали ложными доктрины наших философов, отвергали их как опасные. Как это часто случается у свободных народов, крупные политические партии Англии были заинтересованы связать свое дело с делом Церкви. Сам Болинброк сделался союзником священников. Воодушевленное этими примерами и не ощущающее себя одиноким духовенство решительно вступило в борьбу за свои права. Церковь Англии победоносно выдержала удар, несмотря на всю порочность своего устройства и многочисленные злоупотребления. Вышедшие из церковных рядов писатели, ораторы с жаром встали на защиту христианства. Враждебные христианству теории подверглись обсуждению, были осуждены и, наконец, отвергнуты самим обществом безо всякого вмешательства со стороны правительства.

Но к чему искать примеры за пределами Франции? Какому французу сегодня придет в голову писать сочинения, подобные книгам Дидро и Гельвеция? Кто захочет их читать? Да и кто знает хотя бы заглавия трудов сих писателей? Даже того неполного опыта, что мы обрели за 60 лет общественной жизни, нам хватило, чтобы испытывать отвращение к этой опасной литературе. Взгляните, как уважение к религии постепенно набирает силу в различных классах по мере того, как каждый из них обретает свой опыт в суровой школе Революции. Старое дворянство, бывшее до 89-го года самым неверующим сословием, после 93-го года превращается в самое набожное. Оно первым получило удар Революции и первым обратилось к вере. Когда же и буржуазия, в свою очередь, почувствовала себя уязвленной в самом своем триумфе, она также приблизилась к вере. Мало-помалу с появлением страха перед революциями уважение к религии распространилось повсюду, где люди терпели убытки от народных беспорядков, и неверие исчезло или, по крайней мере, отступило.

Совсем иначе обстояло дело при Старом порядке. Мы настолько утратили опыт участия в великих делах и так плохо понимали роль религии в управлении государством, что неверие прокралось даже в сердца тех, чьим самым настоятельным и непосредственным интересом было поддержание порядка в государстве и повиновения в народе. Эти люди не только восприняли безбожие, но и распространили его в низших слоях общества; в своей праздной жизни они превратили богохульство в своего рода развлечение.

Поскольку верующие хранили молчание, а голос возвышали лишь хулители веры, то случилось то, что с тех пор мы часто наблюдали в нашей стране и притом не только в области религии. Сохраняющие еще прежнюю веру люди опасались оказаться в одиночестве, оставаясь верными своими прежним убеждениям. И потому, боясь больше отчужденности, нежели заблуждения, они присоединились к толпе, не разделяя, однако ее образа мыслей. Таким образом, чувство отдельной части нации предстало общим мнением и в силу этого казалось непоколебимым даже тем, благодаря молчаливому согласию которых создалось это ложное впечатление.

Итак, в конце прошлого столетия все религиозные верования были дискредитированы, что, без сомнения, и оказало самое большое влияние на нашу Революцию и определило ее характер. Ничто иное не способствовало в такой мере приданию ее образу того ужасающего вида, какой нам хорошо известен.

Когда я пытаюсь выявить различные последствия, порожденные в ту пору безбожием во Франции, я прихожу к выводу, что к удивительным крайностям оно привело скорее смутой, внесенной в умы людей, нежели порчею их сердец или тем более развращенностью их нравов.

Покинув души людей, религия не оставила их, как это часто случается, пустыми и ослабленными. Они тотчас же оказались наполненными чувствами и идеями, занявшими на некоторое время место веры, не позволившими людям сразу опуститься.

Если свершившие Революцию французы и отличались в делах религии большим неверием, они по крайней мере были наделены одним замечательным чувством, которого нам недостает: они верили в себя. Они не сомневались в могуществе человека и в возможности усовершенствования человеческой природы; слава человека воодушевляла их, они верили в его добродетельность. В свою силу они вкладывали гордую уверенность, которая хотя и приводит часто к ошибкам, но без нее народ может быть только рабом. Люди не сомневались, что призваны изменить общество и возродить род человеческий. Эти чувства и страсти стали для них своего рода новой религией, некоторые последствия которой характерны и для обычных религий, в силу чего она смогла вырвать людей из сетей эгоизма, придала им героизма и стремления к самопожертвованию, а зачастую сделала их нечувствительными к мелочам, коими мы так дорожим.

Я много изучал историю и осмеливаюсь утверждать, что ни в одной из революций такая масса людей не проникалась столь искренним патриотизмом, бескорыстием и подлинным величием души. В ходе революции народ выказал свой основной порок, но он продемонстрировал и основное преимущество, присущее молодости, неопытности и великодушию.

Однако же безбожие обернулось для общества великим злом. В ходе большинства из свершившихся до сих пор революций люди, выступавшие против установленных законов, всегда уважали веру. И напротив, в большинстве революций религиозных отвергавшие веру не предпринимали одновременно никаких попыток изменить природу и порядок власти, уничтожить до основания государственный строй. Таким образом, во всех великих общественных потрясениях всегда существовала некий прочный и стабильный момент.

Во время же французской Революции религиозные законы были уничтожены одновременно с низвержением законов гражданских, поэтому человеческий разум утратил свою прочную основу, не зная более, ни на чем остановиться, ни чего держаться. Вследствие этого появился новый род революционеров, чья отвага доходила до безумия; революционеров, которых ничто не поражало и у которых ничто не вызывало угрызений совести. Безо всяких колебаний они исполняли намеченные задачи. Не нужно полагать, что эти новые существа были единичным и эфемерным порождением известного исторического момента, обреченные вместе с ним кануть в лету. Они образовали с тех пор целую расу, распространившуюся во всех цивилизованных уголках земли и повсюду сохранившую тот же образ, характер и пристрастия. Мы застали ее в момент появления на свет, и она до сих пор еще перед нашим взором.

Глава III

О том, каким образом французы желали совершить реформы до получения свобод

Примечателен тот факт, что из всех идей и чувств, подготавливавших Революцию, идея и дух политической свободы появились последними и первыми исчезли.

Нападки на ветхое здание правительственной власти начались уже давно. Здание это уже пошатнулось, но о свободе тогда еще и не помышляли. В своих размышлениях Вольтер едва касался ее: за время трехлетнего пребывания в Англии он узнал свободу, но не проникся ею. Его восхищал свободно проповедуемый в Англии скептизм, но английские политические законы мало его волновали: он замечал не столько добродетели, сколько пороки. В своих письмах об Англии, поистине представляющих собою одно из лучших его произведений, Вольтер менее всего говорит о парламенте. На самом деле в Англии его более всего прельщает литературная свобода, до свободы политической ему мало дела, как будто бы первая могла долго просуществовать без второй.

В середине века появился ряд писателей, специально изучавших вопросы государственного управления. Сходство многих позиций и принципов позволяет дать им общее название «экономистов» или «физиократов». Экономисты менее известны истории, чем философы, и менее последних они способствовали наступлению Революции. Между тем, я полагаю, что именно по сочинениям экономистов можно изучать ее истинный характер. Философам так и не удалось выйти за пределы общих и абстрактных идей в области государственного управления; экономисты же, не отдаляясь от теории, тем не менее ближе подошли к фактам. Первые говорили о том, что можно было только вообразить; вторые иногда указывали на то, что нужно было сделать. Предметом их особых нападок были все государственные институты, которые должны были безвозвратно погибнуть в Революции, и ни один из них не нашел у них пощады. Напротив, все те институты, которые можно считать собственно произведением Революции, заранее были ими предсказаны и горячо превозносимы. Пожалуй, не было ни одного такого установления, которое бы в зародыше не содержалось в сочинениях экономистов. У них мы находим самую сущность Революции.

Более того, в книгах экономистов мы можем обнаружить так хорошо известный нам революционный и демократический дух. Экономисты не только испытывали ненависть к отдельным привилегиям — их возмущало само существование различий. Равенство вызывает у них восторг, даже если впоследствии оно повлечет за собой рабство. Они полагали, что если нечто мешает исполнению их планов, то оно подлежит слому. Теория договора внушает им мало уважения, они оставляют без внимания и частные права.

Собственно говоря, для них существуют уже не частные права, но только общественная польза. Впрочем, все это были в основном люди мягкие и спокойного нрава, благопристойные и честные чиновники, искушенные администраторы, увлеченные своеобразным духом исполняемого ими дела.

К прошлому экономисты испытывают безграничное отвращение. «На протяжении столетий ложные принципы правили народом; казалось, здесь все было пущено на самотек», — говорит Летрон. И вот, исходя из этой идеи, они берутся за дело. Они требуют уничтожения любого института древнего происхождения и прочно укоренившегося в нашей истории только из-за того, что он усложняет или нарушает симметрию их планов. Один из таких мыслителей предлагает разом уничтожить все прежние территориальные деления и изменить названия всех провинций еще за 40 лет до того, как это было осуществлено Учредительным собранием.

Еще до того, как идеал свободных политических институтов начал зарождаться в их сознании, экономисты уже вынашивали мысль о социальных и административных реформах, произведенных впоследствии Революцией. Правда, они были очень благосклонно настроены по отношению к свободному обмену к laisser faire или laisser aller в торговле и промышленности. Что же касается собственно политической свободы, то они о ней вовсе не думали, и даже когда идея о ней случайно возникала в их сознании, они на первых порах отталкивали ее. Большинство из них поначалу крайне враждебно относится к совещательным собраниям, местным и второстепенным властям, да и вообще ко всякой власти, которая в различные времена у всех свободных народов выступала в качестве противовеса центральным властям. Кенэ утверждает, что «система противовесов в правительстве есть пагубная идея». «Соображения, на которых основана система противовесов, химеричны», — говорит один из друзей Кенэ.

Единственной гарантией, изобретенной ими против злоупотреблений власти, является народное образование, поскольку, как утверждает Кенэ, «если народ просвещен, деспотизм невозможен». «Пораженные злом, обусловленным злоупотреблениями властью, — говорит его последователь, — люди изобрели тысячи совершенно бесполезных способов и оставили без внимания единственно действенное средство — всеобщее и постоянное обучение справедливости и естественному порядку». И таковой вот литературной галиматьей они думали подменить политические гарантии свободы.

Летрон, горько сожалеющий о запустении, в каком правительство оставляет села, об отсутствии в них дорог, промышленности, просвещения, даже и представить не может, что положение деревень было бы куда лучшим, если бы их жителям было предоставлено право самим вести свои дела.

Сам Тюрго, выделявшийся из общей когорты деятелей того времени величием души и редкими чертами гения, не более прочих имел склонность к политической свободе. По крайней мере, склонность эта возникает достаточно поздно, уже под влиянием общественного мнения. Как и для большинства экономистов, первейшей политической гарантией для Тюрго выступает известное воспитание, даваемое государством по известным правилам и в известном духе. Он безгранично верит в такого рода интеллектуальную терапию или, как говорили его современники, в «механизм воспитания, сообразующийся с определенными принципами». «Я осмелюсь утверждать, Государь, — говорит он в записке, предлагающей королю такого рода план, — что через десять лет Ваш народ будет неузнаваем, что своей просвещенностью, благовоспитанностью, усердием к службе Вашему величеству и отчизне он бесконечно превзойдет все прочие народы. Дети, которым сегодня исполнилось 10 лет, окажутся тогда подготовленными к служению государству, преданными своей стране, покорными власти не из-за страха, а в силу понимания, готовыми прийти на помощь своим согражданам, привыкшими признавать и уважать правосудие».

Политическая свобода во Франции была разрушена уже настолько давно, что люди почти полностью забыли, каким образом она проводилась в жизнь и какие последствия имела. Более того: оставшиеся еще ее уродливые обломки и институты, казалось бы, призванные ее заменить, делали политическую свободу подозрительной и создавали предубеждения против нее. Большинство существовавших в ту пору политических собраний еще сохранили вместе с обветшалыми формами и средневековый дух. Они скорее стесняли поступательное развитие общества, нежели способствовали ему. Парламенты, вынужденные занять место политических корпораций, не были способны противостоять злу, исходящему от правительства, а зачастую препятствовали и добрым его начинаниям.

Осуществление революции при помощи этих ветхих орудий экономисты считали невыполнимой задачей. Также мало привлекала их и мысль доверить воплощение своих планов народу, призванному стать хозяином положения, поскольку они не представляли, каким образом можно заставить целый народ воспринять столь обширную и последовательную реформу и тем более следовать ей.

По их мнению, новая власть не должна исходить из средневековых политических институтов или даже обладать какими-либо качествами последних. Даже в заблуждениях и ошибках прежней администрации экономисты открывают некоторые добрые наклонности. Они, например, усматривают в действиях прежнего правительства склонность к равенству условий и единообразию установлений; по их мнению, администрации подобно им самим питают глубокую ненависть ко всем прежним политическим властям, порожденным феодализмом или тяготеющим к аристократии. Напрасно стали бы мы искать в Европе столь крепкий, обширный и сильный правительственный механизм. Тот факт, что подобная правительственная машина принадлежит Франции, экономисты считали особой счастливой случайностью, которую они назвали бы предопределением судьбы, если бы в ту пору, как теперь, было бы в моде по всякому поводу обращаться к Провидению. «Франция, — утверждает Летрон, — находится в значительно лучшем положении по сравнению с Англией, поскольку во Франции в одно мгновенье можно произвести реформы, полностью изменяющие страну, тогда как у англичан такого рода реформам всегда могут помешать партии».

Таким образом, для экономистов речь шла не об уничтожении абсолютной власти, а о наставлении ее на путь истинный. «Государство должно управлять согласно законам естественного порядка, — говорит Мерсье де ля Ривьер, — а когда это произойдет, нужно сделать его всемогущим». «Только бы государство хорошо осознавало свой долг, — говорит другой автор, — и тогда ему можно будет предоставить свободу». Подобные взгляды и настроения можно встретить у всех экономистов от Кенэ до аббата Бодо.

В своих планах переустройства современного им общества экономисты не только рассчитывают на королевскую администрацию, — они частично заимствуют у нее идею будущего правительства, которое они собираются установить. Образ будущего правительства они рисуют, наблюдая за действиями настоящего.

По мнению экономистов, государство должно не только управлять нацией, но и определенным образом формировать ее; оно должно наставлять умы граждан в соответствие с известным, заранее определенным образцом. Умы и сердца граждан должны быть наполнены теми идеями и чувствами, какие государство сочтет необходимыми. В сущности, нет ни предела правам государства, ни границ его деятельности. Оно способно не только воздействовать на людей, но и глубоко их переделывать, стоит ему только этого захотеть. «Государство делает из людей все, что пожелает», — говорит Бодо. Эта фраза резюмирует всю теорию экономистов.

Рисуемая воображением экономистов обширная социальная власть не только является самой мощной властью из всех, что им довелось наблюдать, — она отличается также своим происхождением и характером. Ее происхождение не носит непосредственно божественного характера, не связано оно и с традицией. Такого рода власть безлична: теперь она носит уже название не «король», но «государство»; она не является наследственной и династической; она есть продукт всего народа, представляет только его и должна подчинить право каждого всеобщей воле.

Экономистам уже была знакома та особая, неизвестная в Средние века форма тирании, что называется демократическим деспотизмом. Общество лишено иерархии, сословного деления, определенных званий, народ состоит из почти схожих между собою и почти равных индивидов, и эта бесформенная масса признается единственным законным сувереном, которого заботливо ограждают от всех возможностей, позволивших бы ему управлять собою или контролировать свое правительство. Над народом — единственный его представитель, уполномоченный делать все от имени народа, не спрашивая у него совета. Контроль над этим уполномоченным принадлежит неоформленному общему разуму, остановить его действия способна только революция, но не законы, ибо подчинен народу он только юридически, фактически же он — безраздельный владыка,

Не находя вокруг себя никаких форм, соответствующих этому идеалу, экономисты ищут их в глубинах Азии. Без преувеличения можно утверждать, что не было такого экономиста, который бы в каком-нибудь из своих сочинений не расточал бы восторженные похвалы Китаю. Сия особенность составляет неотъемлемую часть их книг. А поскольку Китай еще плохо изучен, то о нем высказывается главным образом всякий вздор. Бессмысленное и варварское китайское правительство, которым распоряжается по своему усмотрению горстка европейцев, представляется экономистам совершенной моделью, которую должны копировать все народы мира. Оно является для них тем же, чем позднее для всех французов станет Англия, а затем и Америка. Их трогает и почти восхищает страна, чей властитель, наделенный абсолютной властью, но лишенный предрассудков, один раз в год возделывает землю собственными руками, дабы воздать хвалу пользе земледелия; страна, где все должности приобретаются на основе ученых конкурсов, где религию заменяет философия, а все аристократы являются учеными.

Ошибочно полагать, что разрушительные теории, известные под именем социализма, имеют недавнее происхождение: они возникли одновременно с ранним экономизмом. Тогда как экономисты мечтали об использовании всемогущества государства для изменения формы общества, социалисты в своем воображении овладевали властью, чтобы разрушить самые основы общества.

Прочтите «Кодекс природы» Морелли и рядом со всеми доктринами экономистов о всемогуществе государства и безграничности его прав вы найдете многие из политических теорий, наводящих в последнее время страх на Францию и считающихся плодом современности: общность имущества, право на труд, абсолютное равенство, единообразие во всем, механическая правильность всех действий индивидов, тирания регламентаций и полное поглощение личности граждан общественным целым.

«Ничто в обществе не должно составлять предмета особой личной собственности», — гласит статья 1 «Кодекса». «Собственность отвратительна, и тот, кто попытается ее восстановить, подлежит пожизненному заключению как буйнопомешанный и враг человечества. Каждый гражданин будет кормиться, содержаться и заниматься профессией за счет общества», — гласит статья 2. «Все продукты производства будут собраны в общих магазинах и затем распределены всем гражданам, дабы служить их жизненным потребностям. Города будут строиться по одному плану, и все здания, используемые частными лицами, будут одинаковы. По достижении пятилетнего возраста все дети будут изыматься из семей для получения общего, одинакового для всех воспитания за счет государства». Кажется, что эта книга написана вчера, но ей уже сто лет — она вышла в свет в 1755 г., в тот же год, когда Кенэ основал свою школу. Сей факт является лишним доказательством того, что экономизм и социализм взращены на одной и той же почве, они относятся друг к другу как культурный плод к дичку. Из всех людей той эпохи экономисты представляются наименее чуждыми нашему времени. Их пристрастие к равенству выражено настолько явно, а любовь к свободе — так смутно, что по ошибке их можно принять за наших современников. Читая речи и сочинения людей, творивших Революцию, я вдруг ощущаю себя перенесенным в совершенно незнакомое мне общество. Но когда я листаю труды экономистов, мне кажется, что я жил с этими людьми и беседовал с ними.

К 1750 году французский народ был не более требователен по отношению к политической свободе, чем сами экономисты. Утратив свободу, народ потерял и самую идею свободы, и любовь к ней. Народ желал не столько прав, сколько реформ, и если бы на троне оказался государь, величием и духом схожий с Фридрихом Великим, то несомненно он произвел бы в управлении обществом более значительные изменения, чем перемены, свершенные Революцией, и не только не потерял бы корону, но и значительно укрепил бы свое могущество. Уверяют, будто бы один из искуснейших министров, каких имел Людовик XV, г-н де Машо, предвидел такую возможность и указывал на нее своему государю. Но предприятия такого рода не совершаются по чужому совету — исполнить их способен только тот, кто сам замыслил.

Двадцать лет спустя все обстояло уже иначе: образ политической свободы овладел умами французов и с каждым днем казался все более притягательным. На это указывало множество признаков. Провинциями начало овладевать желание нового самоуправления. Умы захвачены идеей о том, что весь народ должен принимать участие в управлении государством. Оживляется воспоминание о Генеральных Штатах. Нация, презирающая собственную историю, с удовольствием вспоминает только эпизоды, связанные с Генеральными Штатами. Новые веяния увлекают и самих экономистов, заставляя их нарушить единство их системы включением в нее некоторых свободных учреждений.

В 1771 г., когда были распущены парламенты, тот же народ, который столько страдал от их притеснений, был глубоко взволнован их падением. Казалось, что вместе с крушением парламентов рухнула последняя преграда, еще сдерживавшая королевскую власть.

Такое положение удивляет и возмущает Вольтера. «Почти все королевство пребывает в состоянии возбуждения и потрясения, — пишет он своим друзьям, — брожение в провинциях столь же велико, как и в самом Париже. Между тем эдикт представляется мне содержащим полезные реформы. Не является ли великой услугой народу отмена практики продажи должностей, введение бесплатного правосудия, освобождение находящихся в тяжбе сторон от необходимости ехать со всех окраин королевства в Париж, где их ждет разорение? Полезно также и возложение на короля обязанности содержать вотчинные суды. И потом, разве распущенные суды не были зачастую гонителями и варварами? Право же, я поражаюсь, как эти невежды могли принять сторону наглых и непокорных буржуа. Что до меня, то я полагаю, что король прав, и поскольку все равно надо кому-то служить, то уж лучше покориться власти одного льва хорошего рода, рожденного более сильным, нежели я, чем быть под началом двухсот крыс моей породы». И, как бы извиняясь, он добавляет: «Примите во внимание, что я должен бесконечно ценить милость, оказанную королем всем владельцам земель, взяв на себя содержание их судов».

Вольтер долго отсутствовал в Париже и полагал, что состояние общественного духа осталось здесь таким же, каким он его оставил. Но он ошибался. Французы не ограничивались более одним только желанием, чтобы дела их велись лучше; они уже желали заниматься этим сами. И было уже ясно, что дело идет к великой Революции, которая уже не за горами, и что свершится она не только с согласия народа, но и его собственными руками.

Я думаю, что с этого момента радикальная Революция, которой предстояло увлечь в единый вихрь разрушения как лучшие, так и худшие стороны Старого режима, стала неизбежной. Народ, столь мало готовый к самоуправлению, мог реформировать общество, только разрушив его до основания. Абсолютный монарх в этом отношении был бы менее опасным новатором. Революция разрушила множество общественных институтов, идей и привычек, чуждых свободе, но в то же время она уничтожила и то, без чего общество вряд ли может существовать. Размышляя со своей стороны об этом факте, я склоняюсь к мысли, что если бы радикальные перемены были свершены деспотом, они, наверное, оставили бы нам больше возможностей сделаться со временем свободной нацией, чем свершенные Революцией, проведенной во имя суверенитета народа самим же народом.

Если вы хотите понять историю нашей Революции, никогда не упускайте из виду предшествующих событий.

К тому времени, когда у французов проснулась любовь к свободе, они уже усвоили известное число понятий в области управления, которые не только не согласовывались с существованием свободных учреждений, но и почти противоречили им. Идеалом общества для них выступало сочетание народа, лишенного иной аристократии, кроме аристократии чиновничества, и всесильной и единой аристократии, правящей государством и опекающей частных лиц. Стремясь к свободе, французы и не думали отказываться от исходной своей идеи — они только пытались примирить ее со свободой.

Таким образом, французы попытались объединить безграничную административную централизацию чиновничества и правление избирателей. Вся нация как целое получала право на суверенитет, а каждый частный гражданин оказывался в самой тесной зависимости. От нации требовались опытность и доблести свободного народа, от гражданина — качества хорошего слуги.

В течение шестидесяти лет именно это стремление ввести политическую свободу в учреждения и идеи, полностью ей чуждые или противоположные, но к которым мы привыкли и заранее прониклись расположением, и породило столько сопровождавшихся губительными революциями попыток ввести свободное правление. Наконец, утомленное предпринятыми усилиями, обескураженное тяжким и бессмысленным трудом, отказавшись от второй своей цели, чтобы вернуться к первой, большинство французов примирилось с мыслью, что в том, чтобы жить в равенстве под властью одного повелителя, есть своя прелесть. Вот потому-то мы теперь несравненно больше похожи на экономистов 1750 г., чем на наших предков 1780-го.

Я часто задавался вопросом, где источник той политической свободы, что во все времена побуждала людей к величайшим из деяний, свершенных человечеством? В каких чувствах она коренится и что питает?

Я замечаю, что народы, которыми плохо управляют, легко воспламеняются стремлением к самоуправлению. Но любовь к независимости такого рода, коль скоро она порождена отдельными частными бедствиями, обусловленными деспотизмом, никогда не бывает прочной: она уходит вместе с вызвавшими ее к жизни обстоятельствами. Людям только кажется, что они любят свободу, — на самом деле они только ненавидят своего господина.

Я не думаю также, что это истинная любовь к свободе могла когда-либо быть порождена одним только видом представляемых ею материальных благ; созерцание этих благ чаще всего только заменяет свободу. Несомненно, с течением времени свобода всегда приносит умеющим ее сохранять и довольство, и благосостояние, а подчас и богатство. Но бывают периоды, когда она отстраняет людей от пользования благами, а в иное время один лишь деспот способен что-то дать людям. Но те люди, что ценят в свободе только приносимые ею выгоды, никогда не могли сохранить ее надолго.

Во все времена сердца людей к свободе влекли непосредственные ее чары, ее особая прелесть, не зависящая от приносимых выгод; их влекла возможность говорить, действовать, дышать беспрепятственно, находясь исключительно под властью Бога и закона. Тот, кто ищет в свободе что-либо иное, кроме ее самой, создан для рабства.

Некоторые народы упорно стремятся к свободе, невзирая ни на какие опасности и бедствия. Свобода дает им отнюдь не материальные преимущества, и отнюдь не материальные выгоды любят они в ней. Они видят в свободе бесценный и необходимый дар, утрата которого невосполнима и обладание которым вознаграждает за все страдания. Иных свобода утомляет даже вопреки их благополучию. Они без сопротивления отдают ее, опасаясь каким-либо своим действием нарушить покой, дарованный им свободой. Чего же не хватает им, чтобы оставаться свободными? Желания быть свободными. Не требуйте от меня анализа сего возвышенного чувства — его нужно испытать самому. Оно само входит в великие души, которые Господь подготовил к его восприятию, наполняет и воспламеняет их. Бесполезно объяснять здесь что-либо людям, чьи души никогда не знали этого чувства.

Глава IV

О том, что царствование Людовика XVI было эпохой наибольшего процветания Старой монархии и каким образом это процветание ускорило Революцию

Не подлежит сомнению, что закат королевской власти при Людовике XVI начался именно в то время, когда этот король праздновал победы по всей Европе. Первые признаки истощения стали проявляться уже в самые блестящие годы его правления. Франция оказалась поверженной задолго до того, как перестала одерживать победы. Кто не читал наводящего ужас отчета административной статистики, оставленного нам Вобаном? В докладных записках интенданта, адресованных на имя герцога Бургундского и составленных в конце XVII века, т. е. еще до начала неудачной войны за испанское наследство, ощущается намек на все углубляющийся упадок нации, причем о нем говорят не как о факте совершенно новом. Один из интендантов сообщает, что в такой-то области за последние годы значительно уменьшилась численность населения; другой упоминает о городе, бывшем некогда цветущим и богатым, в котором ныне угасла промышленность. Третий говорит о том, что в некоей провинции пришли в упадок все мануфактуры. Четвертый сожалеет, что жители некогда получали со своих земель гораздо больший доход, и что двадцать лет назад земледелие пребывало в куда более цветущем состоянии. Тогда же один орлеанский интендант указывал, что за последние примерно тридцать лет население и производство сократились на пятую часть. Всем, кто восхваляет абсолютное правление и государей, любящих войны, следовало бы посоветовать повнимательнее прочитать эти записки.

Поскольку бедственное положение коренилось в пороках государственного устройства, смерть Людовика XIV и восстановление мира не могли уже воскресить благоденствия страны. В первой половине XVIII столетия среди авторов, пишущих об администрации и экономике общества, широко распространяется мнение, будто бы положение провинций перестало улучшаться. Более того, многие из них полагали, что оно продолжает ухудшаться и один только Париж богатеет и разрастается. В этом отношении мнения литераторов, интендантов, бывших министров и деловых людей полностью совпадали.

Что до меня, то я вовсе не верю, что Франция неуклонно клонилась к упадку на всем протяжении первой половины XVIII века, Однако же общее мнение, разделяемое столь хорошо осведомленными людьми, доказывает, что в ту пору по крайней мере не было ощутимого продвижения вперед. Из всех попавшихся мне административных документов, относящихся к данному периоду нашей истории, явствует, что общество пребывало в своего рода летаргическом сне. Правительство продолжает свои рутинные занятия, не создавая ничего нового; города не предпринимают никаких усилий, чтобы создать для своих жителей здоровые и комфортные условия существования, да и сами граждане не пускаются ни в какие серьезные предприятия.

Картина начинает меняться приблизительно за 30–40 лет до начала Революции: во всех частях общественного организма различается незаметное дотоле своего рода внутреннее содрогание. На первых порах его удается распознать лишь при очень внимательном исследовании, но мало-помалу оно становится все более отчетливым и характерным. С каждым годом внутреннее движение ширится и набирает ускорение. Наконец, весь народ приходит в возбуждение и как будто оживает. Однако будьте начеку! Это не старая жизнь возвращается к народу — новый дух движет громадное тело, которое оживает на мгновенье лишь затем, чтобы окончательно распасться.

Каждого гражданина начинает волновать и тревожить его собственное положение, и он прилагает все усилия, дабы изменить его: все ищут лучшей доли. Но горестные и торопливые искания лучшего приводят только к порицанию прошлого и мечтам о порядке вещей, совершенно противоположном существующему.

Вскоре этот дух проникает в правительство и внутренне преобразует его, оставляя без изменения внешнюю его сторону. Законы остаются прежними, их только иначе применяют.

Я уже отмечал, что интендант и генеральный контролер в 1740 году совершенно не похожи на интенданта и генерального контролера 1780 года. Административная переписка детально доказывает эту истину. Тем не менее и в 1780 г. интендант обладает теми же правами, имеет тех же помощников и ту же власть, что и его предшественники, но цели у него иные. В 1740 г. интендант заботился только о поддержании провинции в послушании, о наборе ополчения и сборе тальи. В 1780 г. у интенданта иные заботы: в его мозгу роятся проекты увеличения общественного достояния. Его мысль направлена на дороги, каналы, мануфактуры, торговлю; особое его внимание привлекает земледелие. В это время среди администраторов входит в моду Сюлли.

Именно к этой эпохе относится образование земледельческих обществ, о которых я уже упоминал. Они объявляют конкурсы, распределяют премии. Отдельные циркуляры генерального контролера больше напоминают ученые труды по земледелию, нежели деловые письма.

Изменения, свершившиеся в умах правящих особ, лучше всего обнаруживаются в способе взимания налогов. Законодательство по-прежнему отмечено духом неравноправия, произвола и жестокости; однако ж на практике законы смягчаются.

«Когда я только приступал к изучению фискального законодательства, — говорит в своих «Мемуарах» Мольен, — я был поражен тем, что мне довелось обнаружить: штрафы, тюремные заключения, телесные наказания, назначаемые по распоряжению специального судьи за самые простые упущения; произвол служащих откупного ведомства, от чьих клятвенных показаний зависели судьбы людей и их имущество и т. п. К счастью, я не ограничился простым чтением кодекса и вскоре имел случай убедиться, что буква закона и его применение столь же различны меж собой, как нравы старого финансового ведомства и нового. Юристы всегда склонялись к смягчению участи виновных и ослаблению наказания».

«К скольким злоупотреблениям и неприятностям может привести сбор налогов! — восклицает провинциальное собрание Нижней Нормандии в 1787 г., — мы должны, однако, отдать справедливость некоторым послаблениям, что начали практиковаться в последние годы».

Анализ документов полностью подтверждает это утверждение. В них часто сквозит уважение к свободе и жизни человека. Но в особенности мы обнаруживаем в них подлинную заботу о нуждах бедняков, которой раньше не было и следа. Казна все реже прибегает к насилию по отношению к неимущим, все чаще прощает им недоимки, оказывает помощь. Король увеличивает фонды, предназначенные для создания благотворительных мастерских в селах и помощи нуждающимся, а нередко учреждает и новые фонды такого рода. Я обнаружил, что государством таким образом было роздано свыше 80 тыс. ливров в одной только Верхней Гиени в 1779 г.; 40 тыс. ливров в 1784 г. в Type; 48 тыс. ливров в 1787 г. в Нормандии. Людовику XVI не хотелось целиком отдавать эту сферу деятельности своим министрам, и он порой сам занимался ею. Когда в 1776 г. было издано постановление совета, определявшее размеры и надежные способы выплат крестьянам, чьим угодьям был причинен вред дичью из королевского охотничьего округа, король самолично составил преамбулу для этого документа. Тюрго рассказывает, что сей добрый и несчастный государь вручил ему собственноручно написанные бумаги со словами «Как видите, я тоже работаю». Если бы кто-то захотел судить о Старом порядке по последним годам царствования Людовика XVI, то его впечатление оказалось бы очень приукрашенным и мало похожим на истину.

По мере того, как в умах правителей и управляемых происходят изменения, общественное благосостояние растет с невиданной доселе быстротой. Об этом говорит буквально все: возрастает численность населения, еще больше растут богатства. Даже американская война не замедляет подъема: она вовлекает государство в долги, но частные лица продолжают обогащаться, становятся более изобретательными и предприимчивыми.

«С 1774 года развитие различных видов промышленности привело к увеличению поступлений от всех налогов на потребление», — говорит один из администраторов того времени, и действительно, когда мы сравниваем друг с другом составленные в различные периоды царствования Людовика XVI договоры между государством и финансовыми компаниями, уполномоченными собирать налоги, мы видим, что арендная плата беспрестанно растет с каждым возобновлением контракта, и рост этот становится угрожающим. В 1787 г. величина выплат по арендной плате возрастает на 14 млн. по сравнению с 1780 г. «Можно считать, что общая сумма налога на потребление будет возрастать ежегодно на 2 млн.», — говорит Неккер в своем отчете за 1781 г.

Артур Юнг утверждает, что в 1788 г. торговый оборот Бордо превышал обороты Ливерпуля. Он добавляет: «В последнее время успехи морской торговли Франции были более ощутимыми, чем даже в Англии; во Франции эта торговля удвоилась за двадцать лет».

Принимая во внимание различие во времени, можно убедиться в том, что ни в один из послереволюционных периодов общественное благосостояние не росло так стремительно, как в течение двадцати предреволюционных лет. В этом отношении с годами царствования Людовика XVI можно сравнить только 87 лет конституционной монархии, бывшие для нас годами спокойствия и быстрого прогресса.

Картина уже тогда значительного и все возрастающего благополучия должна была поражать, если вспомнить о всех пороках прошлой системы управления и тех препонах, что встречались еще на пути развития промышленности. Возможно, многие политики, подобно мольеровскому доктору, считавшему, что больной не может поправиться против правил, будут отрицать самый этот факт именно в силу неспособности объяснить его. И действительно, как можно представить себе, что Франция могла процветать и богатеть при всех злоупотреблениях в распределении налогов, пестроте обычаев, существовании внутренних таможен, феодальных прав, продаже цеховых должностей? И тем не менее вопреки всем этим обстоятельствам страна начинала богатеть и всесторонне развиваться, поскольку за внешней стороной плохо сконструированного, плохо отлаженного механизма, призванного скорее тормозить, нежели ускорять развитие общества, таились две очень простые и сильные побудительные причины, действия которых было достаточно, чтобы все связать и направить к единой цели общественного благополучия. Речь идет о всесильном, но утратившем свой деспотический характер правительстве, повсеместно поддерживающем порядок, и нации, высшие слои которой были уже самыми просвещенными и свободными на всем континенте, а каждый простой гражданин имел возможность обогащаться по своему усмотрению и пользоваться однажды приобретенным состоянием.

Король еще вел себя как повелитель, но на деле он вынужден был повиноваться общественному мнению, которое сплошь и рядом вдохновляло его и подсказывало, как действовать, король к нему постоянно прислушивался, боялся его, льстил ему, власть короля, абсолютная по духу, на деле была ограниченной. Уже в 1784 г. Неккер говорит в одном официальном документе об этом как о непреложном факте: «Большинство иностранцев затрудняются представить себе теперешнюю силу общественного мнения во Франции; им сложно понять, что эта невидимая сила властвует даже в королевском дворце. Но эта сила действительно велика».

Нет ничего более поверхностного, чем идея приписывать величие и мощь народа одному только механизму исполнения законов, ведь к успеху ведет не столько совершенство механизма, сколько сила тех, кто приводит его в движение. Возьмите Англию: насколько еще и сегодня ее административные законы кажутся более сложными, разнообразными и беспорядочными, чем наши![60] Но есть ли в Европе другая такая страна, чье общественное достояние было бы значительнее, а общество в целом — крепче и богаче? Всем этим Англия обязана не столько достоинству тех или иных законов, а духу, пронизывающему все английское законодательство… Несовершенство отдельных законов ничему не препятствует, поскольку весь организм полон жизни.

По мере того, как растет описанное мною благополучие Франции, в умах, по-видимому, накапливается неудовлетворенность и беспокойство. Общественное недовольство обостряется, возрастает ненависть ко всем старым институтам. Все отчетливее становится тот факт, что нация идет к революции.

Более того: именно тем областям Франции, где больше всего заметен прогресс, было суждено стать основными очагами революции. Изучая уцелевшие архивы прежней провинции Иль-де-Франс, можно убедиться, что старый режим претерпел наиболее глубокие преобразования в соседних с Парижем провинциях. Свобода и имущество граждан здесь обеспечены лучше, чем в прочих провинциях, управляемых сословными собраниями. Личная барщина исчезла еще задолго до 1789 г. Взимание тальи стало более упорядоченным, умеренным и справедливым, чем в остальной Франции. Прочитав регулирующий здесь сбор налогов документ от 1772 г., можно увидеть, как много мог тогда сделать интендант во благо или во зло провинции. В этом регламенте налоги выглядят уже совершенно иначе. Каждый приход ежегодно посещается правительственными комиссарами; в их присутствии собирается вся община; публично определяется ценность имущества, и платежеспособность каждого устанавливается с общего согласия противоположных сторон; наконец, вопрос о размере тальи решается при участии всех плательщиков. Нет более произвола синдика, нет и излишнего принуждения[61]. Конечно, талья сохраняет все свойственные ей пороки независимо от системы ее взимания, она ложится тяжким бременем только на один из податных классов и взимается как с имущества, так и с продуктов труда; во всем же остальном она глубоко отлична от того, что еще зовется тальей в соседних провинциях.

И напротив, Старый порядок нигде так хорошо не сохранился, как в провинциях, расположенных вдоль нижнего течения Луары, в болотах Пуату и равнинах Бретани. Именно здесь возгорелось и поддерживалось пламя гражданской войны, именно здесь Революция встретила наиболее ожесточенное и длительное сопротивление. Таким образом, выходит, что французам их положение казалось тем более невыносимым, чем больше оно улучшалось,

Это кажется удивительным, но вся история состоит из подобного рода примеров.

К революциям не всегда приводит только ухудшение условий жизни народа. Часто случается и такое, что народ, долгое время без жалоб переносивший самые тягостные законы, как бы не замечая их, мгновенно сбрасывает их бремя, как только тяжесть его несколько уменьшается. Общественный порядок, разрушаемый революцией, почти всегда лучше того, что непосредственно ей предшествовал, и, как показывает опыт, наиболее опасным и трудным для правительства является тот момент, когда оно преступает к преобразованиям. Только гений может спасти государя, предпринявшего попытку облегчить положение своих подданных после длительного угнетения. Зло, которое долго терпели как неизбежное, становится непереносимым от одной только мысли, что его можно избежать. И кажется, что устраняемые злоупотребления лишь еще сильнее подчеркивают оставшиеся и делают их еще более жгучими: зло действительно становится меньшим, но ощущается острее[62]. Феодализм в самом своем расцвете никогда не вызывал у французов такой ненависти, как в канун своего падения.

Самые незначительные проявления произвола при Людовике XVI казались более несносными, чем деспотизм Людовика XIV. А кратковременное заключение под стражу Бомарше вызвало в Париже больше волнений, чем Драгоннады.

Никто не утверждает более, что в 1780 г. Франция пребывала в состоянии упадка; скорее следует полагать, что в это время возможности ее поступательного развития были безграничны. Тогда-то и возникло учение о способности человека к бесконечному и непрерывному совершенствованию. Двадцатью годами раньше от будущего ничего не ждали; теперь на него возлагают все надежды. Заранее рисуя картины неслыханного блаженства в ближайшем будущем, воображение делает людей равнодушными к тем благам, которыми они уже обладали, и увлекает их к неизведанному.

Помимо общих причин рассматриваемое нами явление имело и другие, более частные и менее значимые. Хотя финансовое ведомство было усовершенствовано, как и вся администрация в целом, оно сохранило все пороки, присущие неограниченному правлению. Поскольку оно действовало тайно и бесконтрольно, то имело в своем употреблении некоторые из худших приемов, бывших в ходу при Людовике XIV и XV. Усилия, предпринимаемые правительством для развития общественного благосостояния, раздаваемые им пособия и поощрения, организуемые работы с каждым днем увеличивали его доходы, не повышая в той же пропорции доходов казны. Это постоянно ставило короля в положение еще более затруднительное, чем положение его предшественников. Как и они, король часто оставлял своих кредиторов без удовлетворения их законных притязаний. Как и прежние государи, он часто занимал деньги где попало, без меры и никому не говоря об этом ни слова; кредиторы никогда не могли быть уверены в получении своих процентов, и сам их капитал всегда зависел от доброй воли их государя.

Свидетель, заслуживающий доверия, поскольку видел все собственными глазами и мог сделать это лучше любого другого, говорит по этому поводу следующее: «В то время французы в своих отношениях с правительством всегда попадали впросак. Если они вкладывали свои капиталы в его займы, они не могли рассчитывать на получение процентов в срок. Если они строили ему корабли, ремонтировали дороги, одевали его солдат, то не могли быть уверены, что вернут свои затраты, не надеялись на возвращение долгосрочного кредита и, заключая договор с министром, вынуждены были подсчитывать свои шансы, как будто бы пускались в рискованное предприятие». Далее он с большим знанием дела добавляет: «В то время как подъем промышленности развил у значительной части населения любовь к собственности, склонность и потребность в достатке, люди, доверившие некоторую часть своей собственности государству, страдали от нарушения законов и договоров со стороны кредитора, который более других должен был бы уважать их».

И действительно, злоупотребления, в которых обвиняли французскую администрацию, были вовсе не новы; новым было лишь производимое ими впечатление. Те же пороки были в стародавние времена куда более кричащими, но с тех пор и в правительстве, и в обществе свершились перемены, сделавшие эти пороки более ощутимыми, чем раньше.

В течение двадцати лет с тех пор, как правительство пустилось в разного рода предприятия, о которых раньше и не помышляло, оно стало основным потребителем продуктов промышленности и самым крупным предпринимателем в королевстве. Возросло количество людей, связанных с ним денежными отношениями, заинтересованных в займах, живущих на выплачиваемое жалованье или спекулировавших на его торгах. Никогда доселе государственная казна и имущество частных лиц не переплетались до такой степени тесно. Дурное управление финансами, бывшее до сих пор лишь злом общественным, стало для большинства семей их личным бедствием. В 1789 г. государство задолжало около 600 млн. своим кредиторам, которые, в свою очередь, сами почти все были должниками и, по выражению одного финансиста того времени, вдвойне были недовольны правительством, так как оно своей неаккуратностью умножало их несчастья. И заметьте: по мере того, как росло число такого рода недовольных, укреплялось и их недовольство, поскольку с развитием торговли усиливались и распространялись страсть к спекуляциям, жажда обогащения, стремление к благополучию, укреплялось неприятие зла, казавшегося невыносимым тем, кто тридцатью годами раньше безропотно терпел бы его.

Вот почему рантье, коммерсанты, промышленники, прочие деловые и денежные люди, как правило, составлявшие класс наиболее враждебный политическим новшествам и наиболее сочувствующий любому существующему правительству; класс, наиболее покорный законам, которые он презирает и ненавидит, на сей раз оказались классом, наиболее решительно и нетерпеливо настроенным по отношению к реформам. Они громко взывали к решительной революции в финансовой системе, не думая о том, что столь глубокое потрясение этой области управления может опрокинуть и все остальное.

Возможно ли было избежать катастрофы, когда, с одной стороны, в народе с каждым днем нарастало стремление к наживе, а с другой, — правительство беспрестанно то возбуждало эту страсть, то ставило ей препоны, то разжигало ее, то лишало людей всякой надежды, толкая одновременно всех к гибели?

Глава V

Каким образом народ подняли на восстание, желая облегчить свое положение

Поскольку на протяжении последних ста сорока лет народ ни разу не появлялся на политической сцене, его сочли вообще неспособным к каким-либо действиям. Видя его бесчувственность, его посчитали глухим. Таким образом, когда наконец возник интерес к судьбе народа, стали рассуждать о его проблемах, не стесняясь его присутствия. Казалось, речи эти должны были быть услышаны только высшими классами, и единственно, чего следовало опасаться, так это того, что последние проявят мало понимания в данном вопросе.

Люди, которые более других должны были опасаться гнева народного, во всеуслышанье говорили о жестоких несправедливостях, жертвою которых всегда был народ. Они указывали друг другу наиболее чудовищные пороки, гнездившиеся в учреждениях, всегда тягостных для народа. Они использовали все свое красноречие, чтобы описать его нищету и плохо вознаграждаемый труд и тем самым пробуждали в нем ярость, пытаясь облегчить страдания. Я имею в виду вовсе не писателей, но правительство, главных его чиновников и привилегированные слои.

За тринадцать лет до Революции король пытается отменить барщину и говорит в преамбуле к своему указу: «Во всем королевстве, за исключением очень небольшого числа провинций с сословными собраниями, дороги содержались беднейшею частью наших подданных. Таким образом, все бремя повинности пало на тех, чьим единственным достоянием являются руки и кто мало заинтересован в существовании дорог; действительно заинтересованными в дорогах лицами являются почти все относящиеся к числу привилегированных земельные собственники, поскольку цена на их имущество возрастает при устройстве дорог. Принуждая одних бедняков содержать дороги, заставляя их безо всякого вознаграждения тратить свое время и свой труд, их лишают последней возможности противостоять нищете и голоду и принуждают работать ради одной только выгоды богачей».

В то же время предпринимались попытки уничтожить путы, налагаемые на рабочих системой промышленных корпораций. При этом от имени короля провозглашалось, что «право на труд есть самый священный вид собственности; что всякий закон, наносящий ему ущерб, нарушает естественное право и как таковой должен считаться недействительным; что существующие корпорации представляют собой помимо всего прочего и тиранические институты, порожденные эгоизмом, алчностью и насилием». Подобные слова были опасны. Но опаснее всего было то, что произносились они впустую. Несколько месяцев спустя корпорации и барщина были восстановлены.

Говорят, что такие речи в уста короля вкладывал Тюрго. Но и большинство преемников короля поступали также. В 1780 г., объявляя своим подданным, что отныне прибавки при взимании тальи будут приниматься гласно путем регистрации, король поясняет: «Плательщики, и без того страдающие от притеснений при сборе тальи, до сих пор еще не были гарантированы от неожиданных повышений налога, так что доля в уплате налога беднейших из наших подданных возрастала в значительно большей пропорции, чем доля всех прочих». А когда король, не осмеливаясь еще уравнять все повинности, пытается по крайней мере установить равноправие среди уже взимаемых общих налогов, он говорит следующее: «Его величество надеется, что богатые люди не сочтут себя обиженными, если их доля в уплате налога будет подведена к общему уровню и они будут лишь исполнять ту повинность, какую им давно следовало разделить с другими». Но именно в голодные годы власти, казалось бы, делали все, чтобы не столько облегчить страдания народа, сколько подогреть тлевшие в нем страсти. Так, например, в один из таких годов некий интендант, дабы возбудить в состоятельных людях чувство сострадательности, говорит о «несправедливости и бесчувственности собственников, которые обязаны беднякам всем своим состоянием, но в то же время оставляют их умирать голодной смертью как раз в тот момент, когда они выбиваются из сил, дабы не дать обесцениться богатым имениям». Со своей стороны в аналогичном случае король указывает: «Его Величество желает оградить народ от действий, повергающих его в нищенское состояние, лишая хлеба насущного и понуждая продавать свой труд за такую цену, какую дают за него богачи. Король не потерпит, чтобы часть его подданных была принесена в жертву алчности другой их части».

Борьба между различными административными властями побуждала к такого рода проявлениям эмоций до самых последних дней существования монархии: соперничающие стороны охотно обвиняют друг друга в бедствиях народа. Со всей наглядностью это видно во вспыхнувшей в 1772 г. ссоре между королем и тулузским парламентом по поводу свободного ввоза хлеба. «Своими несообразными мерами правительство рискует уморить бедняков голодом», — заявляет парламент. «Честолюбие парламента и алчность богачей порождают политические бедствия», — парирует король. Таким образом, обе стороны старательно внушают народу мысль, что во всех несчастьях виновны высшие классы.

Примечательно, что подобные высказывания мы обнаруживаем не в тайной переписке, но в публичных документах, которые парламент и правительство тиражируют в тысячах экземпляров. Попутно король обращается к своим предшественникам и к самому себе с весьма суровыми истинами: «Государственная казна, — говорит он однажды, — была обременена долгами благодаря излишней щедрости предшествующих правителей. Многие из наших неотчуждаемых доменов они уступили за ничтожную цену». «Промышленные корпорации, — отмечает он в другой раз, и в словах его больше правды, чем благоразумия, — являются по преимуществу продуктом фискальной жадности королей». «Если случалось прибегать к бесполезным тратам и если талья возрастала безмерно[63], — замечает он далее, — то происходило это потому, что финансовая администрация, видя в талье по причине негласности последней наиболее простой и доступный источник для покрытия расходов, слишком часто использовала ее, хотя существовали и другие, менее обременительные для народа меры».

Все это говорилось для образованной публики, дабы убедить ее в полезности известных мер, осуждаемых частным интересом. Что до народа, то считалось, что он выслушивает все говорившееся, ничего не понимая.

Не сочтите, что Людовик XVI и его министры были единственными, кто использовал опасный язык, образчики которого я только что привел. Привилегированные классы, бывшие самым первым предметом народного гнева, иначе с простым людом и не разговаривали. Должно признать, что высшие классы французского общества начали заботиться о судьбе бедняков еще до того, как те стали внушать им страх. Они заинтересовались положением народа прежде, чем поверили, что его несчастья повлекут за собой и их собственную гибель. Наиболее очевидным это становится в десятилетие, предшествовавшее 89-му году: в этот период без конца говорят о крестьянах, сожалея об их незавидной судьбе, ищут способы ее облегчения, пытаются выявить главные злоупотребления, от которых больше всего приходится страдать, критикуют финансовые законы, наносящие им особый вред. Но в выражении этих новых симпатий ощущается обычно та же непредусмотрительность, что и раньше обнаруживалась в длительном равнодушии к народным бедствиям.

Прочтите протоколы провинциальных собраний некоторых областей Франции, относящиеся к 1779 г., а позднее — и всего королевства; изучите публичные документы, оставшиеся нам от их работы. Вы будете тронуты пронизывающими их добрыми чувствами и удивлены странной неосторожностью употребляемых в них выражений. «Часто случалось так, что деньги, выделяемые королем на содержание дорог, использовались ради удовольствия богатых, не принося никакой пользы народу, — говорится в документах провинциального собрания Нижней Нормандии от 1787 г. — Их нередко использовали, чтобы сделать более удобным подъезд к какому-либо замку, чем для облегчения доступа в какое-нибудь местечко или селение». В том же собрании дворянское и духовное сословия, живописав пороки барщины, вдруг предлагают пожертвовать 50 тыс. ливров на улучшение дорог, как они утверждают, чтобы это ничего не стоило народу. Возможно, для привилегированных сословий менее обременительным было бы заменить барщину общим налогом и выплатить долю народа. Но охотно поступаясь выгодами от неравноправного распределения налога, они пожелали сохранить его видимость. Расставаясь с доходной частью своего права, высшие классы сохранили за собой его наиболее ненавидимые народом стороны.

Другие провинциальные собрания, почти все состоящие из собственников, пользующихся правом освобождения от тальи и намеривающихся остаться таковыми, также не жалели темных красок для описания бед, причиняемых народу тальей. Из всех этих злоупотреблений они составляли ужасающую картину, с которой старательно срисовывали бесконечное множество копий. Но особенно интересно то, что к таким разительным доказательствам интереса, внушаемого им народом, они время от времени присоединяли общественные изъявления своего презрения. Народ стал предметом сочувствия со стороны высших слоев, не перестав еще быть объектом их презрения.

Провинциальное собрание Верхней Гиени, говоря о крестьянах, которых оно с таким пылом защищает, называет их «невежественными и грубыми существами, наделенными буйными, жестокими и непокорными характерами». Подобные выражения употребляет и Тюрго, так много сделавший для народа[64].

Те же грубые выражения встречаются и в документах, предназначенных для самого широкого распространения и прочтения теми же самыми крестьянами. Можно подумать, что мы живем в одной из тех европейских стран, где, как в Галиции, высшие классы, говоря на ином, чем низшие классы, языке, не могут быть услышаны. Федисты XVIII века, часто выказывавшие по отношению к цензитариям[*] и прочим носителям феодальных прав дух мягкосердечия, умеренности и справедливости, неизвестный их предшественникам, все еще говорят о «подлых мужиках». Похоже, что подобные грубости составляли черту стиля эпохи, как говорят нотариусы.

По мере приближения 1789 года сочувствие к страданиям народа оживляется и становится все более неосторожным. Мне в руки попали циркуляры, адресованные в первые дни 1789 г. многими провинциальными собраниями жителям различных приходов, чтобы выяснить у них самих предъявляемые ими претензии.

Один такой циркуляр подписан священником, знатным сеньором, тремя дворянами и буржуа, которые были членами сословного собрания и действовали от своего имени. Эта комиссия приказывает синдику каждого прихода собрать всех крестьян и выяснить у них, что те имеют против способа распределения и взимания выплачиваемых ими налогов. «В самых общих чертах нам известно, что большинство налогов, в особенности соляной налог и талья, имеют разорительные последствия для земледельца, но кроме того мы желаем знать подробности о каждом злоупотреблении», — говорится в документе. Любопытство провинциального собрания на этом не останавливается: оно хочет узнать, сколько людей в приходе пользуются податными привилегиями — будь то дворяне, священники или простолюдины — и в чем именно состоят их привилегии; какова ценность имущества тех, кто пользуется податными привилегиями; много ли в приходе церковного имущества или, как тогда говорили, «имущества мертвой руки[*]», находящегося вне обращения, и какова его ценность. Но и этого еще недостаточно: собрание желает знать, какую сумму составили бы выплаты по всем налогам, — талья и ее разновидности, подушная подать, барщина — которую должны были выплачивать привилегированные слои, если бы существовало равенство в уплате налогов.

Такой рассказ о собственных бедствиях должен был воспламенить каждого человека, указать ему виновных в его несчастьях, ободрить их малочисленностью, он должен был проникнуть в каждое сердце, чтобы возбудить в нем жадность, зависть и ненависть. Казалось, Жакерия, молотилы и совет шестнадцати забыты, равно как забыт и тот факт, что французы являются по своей природе самым мягким и доброжелательным народом в мире, но что они превращаются в варваров, если пыл страстей выведет их из себя.

К сожалению, мне не удалось раздобыть всех записок, посланных крестьянами в ответ на эти убийственные вопросы; но некоторые из них мне попались, и этого вполне достаточно, чтобы понять тот дух, что их продиктовал.

В этих сведениях имя каждого человека, пользующегося привилегиями дворянина или буржуа, — указано со всей тщательностью, часто описывается и всегда при этом критикуется его образ жизни. Составители старательно пытаются определить ценность его имущества; в подробностях описывается число и характер привилегий и в особенности ущерб, который они причиняют прочим жителям села. Вычисляют, сколько буасо[*] зерна ему нужно отдать в виде оброка; с завистью подсчитываются его доходы, которыми, как утверждают, никто не пользуется. Вознаграждение священника за требы или, как его уже называют, «заработок» находят чрезмерным; с горечью замечают, что церкви за все приходится платить и что бедняк не может даже рассчитывать, что его похоронят задаром. Что же касается налогов, то все они неправильно распределены и притеснительны, ни один налог не находит у крестьян снисхождения, и обо всех они говорят в выражениях, в которых слышатся плохо сдерживаемая ярость.

«Косвенные налоги ужасны, — говорят крестьяне, — и нет такого хозяйства, куда бы ни сунул нос откупной чиновник; для его рук и глаз нет ничего святого. Пошлины, выплачиваемые за регистрацию разного рода актов, непосильны. Сборщик тальи — тиран, не брезгающий никакими методами, чтобы прижать бедняков. Не лучше и судебные исполнители: ни один земледелец не может чувствовать себя в безопасности от их свирепости. Приходские сборщики оказываются вынужденными разорять своих соседей, чтобы самим избежать ненасытности деспотов».

В этом расследовании Революция не только возвещает о своем приближении; она здесь уже присутствует, уже говорит своим языком и открыто показывает свое лицо.

Между религиозной революцией XVI века и французской революцией существует одно поражающее различие: в XVI веке большинство знати бросилось к перемене религии из-за честолюбивого расчета или алчности, народ же обратился к религии бескорыстно и в силу внутренней убежденности. В XVIII веке было иначе: просвещенными классами двигали и подталкивали к революции бескорыстные верования и благородные чувства, тогда как народ волновали горькое сознание своих обид и жажда перемены своего положения. Энтузиазм первых довершил действие тех причин, что зажгли и воодушевили гнев и вожделение последних.

Глава VI

О некоторых приемах, при помощи которых правительство завершило революционное образование народа

Правительство уже с давних пор пыталось внушить и укоренить в умах народа многие идеи, которые нынче зовутся революционными, — идеи, враждебные индивиду, противные частным правам и приветствующие насилие.

Король первым подал пример презрительного отношения к наиболее древним и с виду наиболее прочным институтам. Людовик XV поколебал монархию и ускорил Революцию как своими нововведениями, так и своими пороками, как энергией, так и слабоволием. Будучи свидетелем падения и исчезновения парламента, бывшего почти ровесником королевской власти и казавшегося столь же неколебимым, как и она сама, народ смутно осознал, что приближаются времена насилия и всяких неожиданностей, когда все становится возможным, когда утрачивается уважение к древностям и не существует такого новшества, которое нельзя было бы испробовать.

Людовик XVI на протяжении всего своего царствования только и говорил, что о предстоящих реформах. Еще задолго до того, как Революция действительно разрушила все прежние институты, король предрекал падение многих из них. Он устранил из законодательства наихудшие моменты, вскоре заменив их другими. Можно было подумать, что он хотел лишь подрубить их основание, предоставляя другим разрушить их окончательно.

Некоторые из осуществленных им самим реформ резко, без достаточной подготовки изменили прежние, глубоко почитаемые привычки и нарушили приобретенные права. Таким образом, эти реформы приблизили Революцию не столько тем, что устранили стоявшие на ее пути препятствия, сколько тем, что продемонстрировали народу, что нужно сделать для ее осуществления. Зло усугублялось еще чистыми и бескорыстными намерениями, двигавшими королем и его министрами, так как не существует более опасного примера, чем насилие, осуществленное благомыслящими людьми ради общего блага.

Но еще задолго до этого Людовик XIV своими эдиктами и теориями публично разъяснял, что все земли королевства первоначально были переданы частным лицам государством, которое, таким образом, становилось единственным подлинным собственником, тогда как все прочие оставались лишь владельцами, чьи права были неполными и спорными. Источником этой доктрины является феодальное законодательство, но во Франции она начала проповедоваться лишь на закате феодализма и никогда не признавалась судебными учреждениями. Эта идея — родоначальница современного социализма. Любопытно, что коренится она в королевском деспотизме.

Во времена царствования всех преемников Людовика XIV администрация ежедневно прививала народу в доступной для него практической форме презрение, какое должно питать к частной собственности. Когда во второй половине XVIII века начало распространяться пристрастие к общественным работам и в особенности к устройству дорог, правительство без стеснения завладело необходимыми ему для его предприятий землями и разрушило мешавшие ему дома[65]. Ведомство путей сообщения уже тогда проявляло сохранившуюся и до наших дней склонность к геометрической красоте прямой линии. Оно тщательно избегало следовать существующим дорогам, если в них была хоть небольшая кривизна, и предпочитало пересечь множество частных владений, чем сделать даже незначительный поворот или изгиб[66]. Компенсационные выплаты за подобное опустошение или разрушение владений производились произвольно и всегда с опозданием, а чаще всего и вовсе не производились.

Когда сословное собрание Нижней Нормандии приняло из рук интенданта управление делами, оно вынуждено было констатировать, что долг правительства за земли, отобранные для устройства дорог, еще не был выплачен. И долг государства в таком небольшом уголке Франции доходил до 250 тыс. ливров. Число пострадавших таким образом крупных собственников было ограниченным, зато число потерпевших мелких хозяев было огромным, ибо земля была уже сильно раздроблена. Каждый из них на собственном опыте познал, как мало ценится право индивида, если общественный интерес требует его нарушения, он усвоил эту доктрину и не забыл, когда пришло время применить ее к другим в собственных интересах.

Некогда в очень многих приходах существовали благотворительные фонды, которые, по мысли их основателей, имели своей целью оказание помощи жителям данного прихода в случаях и способами, определяемыми специальным распоряжением. Большинство из этих фондов в последние годы существования монархии были либо разрушены, либо отвлечены от решения своих первоначальных задач постановлениями совета, т. е. чистейшим произволом правительства. Обыкновенно переданные селам таким образом капиталы отбирались в пользу соседних приютов. Собственность же этих приютов, в свою очередь, была преобразована так, что совершенно не имело ничего общего с первоначальным замыслом их основателей, что, без сомнения, не было бы ими одобрено. Эдикт 1780 г. разрешил этим учреждениям продавать имущество, переданное им в разное время в бессрочное пользование, а затем вырученную сумму передавать государству, обязывающемуся платить им за это проценты. Как утверждали в то время, это было попыткой найти благотворительности предков более достойное употребление, чем они сами могли предложить. При этом забывалось, что лучшим способом научить людей нарушать личные права живых является игнорирование воли умерших. Пренебрежение к ушедшим предкам со стороны администрации Старого порядка оставалось непревзойденным. Она никогда не проявляла и тени той педантичной щепетильности, что заставляет англичан все могущество социального организма обратить в поддержание и помощь при исполнении последних распоряжений каждого гражданина и выказывали больше почтения и уважения памяти человека, нежели ему самому.

Такие меры правительства, как реквизиция, обязательная продажа продовольственных излишков, установление максимальных цен, имели прецеденты при Старом порядке. Как я мог убедиться, в голодные годы администрация заранее устанавливала цены на продукты, доставляемые крестьянами на рынок; а поскольку крестьяне, боясь принуждения, туда не являлись, администрация издавала приказы, заставляющие их сделать это под страхом штрафа.

Однако самое опасное воспитание несли в себе некоторые формы уголовного законодательства, применявшиеся к народу. Раньше бедняк был надежнее защищен от притязаний более богатого и более могущественного гражданина, чем это обычно себе представляют. Но если ему доводилось сталкиваться с государством, то, как указывалось выше, он имел дело с исключительными судами, с предубеждением судей, с торопливым и фиктивным разбирательством, с приговором, подлежащим исполнению без обжалования и промедления. «Его величество повелевает старшине дозорной команды и его помощнику ведать дела о возмущениях и скопищах, могущих возникнуть по случаю хлебных затруднений; повелевает, чтобы процессы были разбираемы и решаемы ими окончательно в порядке полевого суда, и всем прочим учреждениям запрещается рассматривать такого рода дела». С помощью постановления королевского совета вершили суд на протяжении всего XVIII века, как явствует из протоколов дозорной команды. В таких случаях ночью оцепляли подозрительные деревни, на рассвете проникали в дома и задерживали заранее намеченных крестьян, не имея при этом никаких особых полномочий. Задержанный таким образом человек мог длительное время содержаться в тюрьме, прежде чем предстать перед своим судьей. Эдикты предписывали допрашивать обвиняемого в течение 24 часов с момента ареста, но это постановление было весьма формальным и соблюдалось редко.

Таким вот образом миролюбивое и довольно прочное правительство ежедневно преподносило народу урок уголовного воспитания, более пригодный для революционного времени и наиболее удобный для тирании. Эта школа была всегда открыта, и Старый порядок довел до самого конца опасное воспитание низших классов. Даже Тюрго в этом отношении тщательно следовал примеру своих предшественников. Когда в 1775 г. его новое хлебное законодательство вызвало сопротивление в парламенте и бунты в селах, он испросил у короля приказ, который передавал бунтовщиков, минуя суды, превотальной юрисдикции, которая, как говорилось в приказе, «предназначена преимущественно для подавления народных возмущений, когда бывает полезно быстро преподать пример строгости». Более того, все крестьяне, покидавшие свой приход без удостоверения, подписанного священником и синдиком, подлежали преследованию, задержанию и передаче в превотальный суд как бродяги.

Правда, в монархии XVIII века строгостью отличалась лишь формальная сторона дела, на деле же наказания были всегда умеренными. Правительство предпочитало внушать страх, нежели причинять страдания. Точнее, произвола и насилия оно придерживалось в силу привычки и от безразличия, но по характеру своему было миролюбивым. Однако от этого только упрочивалась склонность к расправам без суда и следствия. Чем легче было наказание, тем проще забывался способ его наложения. Мягкость приговора заслоняла собой весь ужас процедуры.

Опираясь на факты, я осмелюсь утверждать, что значительное число методов, используемых революционным правительством, имели прецеденты и прообразы в мерах, принимавшихся по отношению к простому народу на протяжении двух последних веков монархии. Старый порядок передал Революции многие из своих форм, а та дополнила их жестокостью своего гения.

Глава VII

О том, каким образом административная революция предшествовала политической и какие это имело последствия

Задолго до того, как произошли какие-либо изменения в форме правления, большинство второстепенных законов, регулирующих поведение людей и управление делами, было либо видоизменены, либо вовсе уничтожены.

Разрушение цехов и их последующее частичное и неполное восстановление в значительной степени ухудшили отношения между рабочим и хозяином. Отношения эти не просто стали иными, они сделались непрочными и были основаны на принуждении. Полицейская власть хозяев была разрушена, а государственная опека была еще плохо организована. Поэтому мастеровой, поставленный в стеснительное и неопределенное отношение между хозяином и государством, не знал точно, какая власть должна оказывать ему покровительство, а какая — поддерживать порядок. Состояние анархии и тревоги, в котором оказались все городские низы, имело серьезные последствия в тот момент, когда народ появился на политической сцене.

За год до Революции один королевский эдикт вверг в хаос всю систему правосудия. Некоторые судебные инстанции были созданы заново, другие упразднены; были изменены все правила разграничения полномочий между ведомствами. Таким образом, как я уже говорил прежде, огромным было число людей, занимавшихся либо отправлением правосудия, либо исполнением решений судов; в сущности, вся буржуазия имела более или менее близкое отношение к судебным инстанциям. В результате этого закона было поколеблено положение и нанесен урон имуществу тысяч семей, чье новое положение стало крайне шатким. Не меньше неудобств новый закон создавал и для истцов, которые среди этого судебного переворота с большим трудом могли отыскать применимый к их случаю закон и компетентный суд.

Радикальная реформа, коей подверглась собственно администрация в 1787 г., не только ввергла в хаос общественные дела, но и затронула частную жизнь каждого гражданина.

Я уже упоминал, что в провинциях с сословными собраниями, т. е. приблизительно на ¾ всей территории Франции, все управление округом было вверено одному лицу — интенданту, действующему не только бесконтрольно, но также и без участия какого-либо совещательного органа.

В 1787 г. наряду с интендантом было учреждено провинциальное собрание, ставшее подлинным правителем соответствующей провинции. Равным образом в каждом селении место прежних приходских собраний, а в большинстве случаев и место синдика заняли выборные муниципальные коллегии.

Законодательство, до такой степени противоположное предшествующему и настолько изменившее не только заведенный порядок вещей, но и относительное положение граждан, должно было быть введено повсеместно и почти одинаковым образом, безотносительно к прежним обычаям и особенностям провинций. Вот до какой степени унифицирующий дух Революции овладел старым правительством, которое Революции же и предстояло низвергнуть. Тогда прояснилась роль привычки в судьбах политических институтов и стало понятным, насколько легче людям было иметь дело с темным и запутанным законодательством, практика которого уже давно известна, чем с законодательством более простым, но менее привычным.

При Старом порядке во Франции существовало множество различных видов власти, бесконечно разнящихся в каждой провинции; каждая из этих властей не имела точных и отчетливых границ, — так что поле их деятельности во многом пересекалось. Тем не менее в делах был установлен постоянный и довольно удобный для всех порядок. Новые же власти были сравнительно малочисленны, круг их обязанностей был тщательно разграничен, а механизмы деятельности схожи меж собою, однако ж они сталкивались и переплетались, образуя величайшую путаницу, что часто приводило к бессилию всего общественного организма.

Впрочем, новый закон страдал серьезным пороком, и одного этого порока — по крайней мере на первых порах — было достаточно, чтобы затруднить осуществление закона: все создаваемые им власти носили коллегиальный характер[67].

Во все времена существования старой монархии были известны два способа управления: в провинциях управление было доверено одному человеку, действовавшему без участия какого-либо собрания. Там же, где существовали собрания, — например в городах и провинциях с сословными собраниями, — исполнительная власть не доверялась никакому конкретному лицу; собрание здесь не только контролировало администрацию и управляло ею, но и само отправляло административные функции при помощи назначаемых им временных комиссий.

Поскольку было известно только два способа управления, то, отказавшись от одного из них, тотчас же приняли другой. Странно, что в таком просвещенном обществе, где государственная администрация довольно долго играла значительную роль, никому не пришло в голову объединить обе системы власти и различать, не отделяя, исполнительную власть и власть контролирующую и предписывающую. Несмотря на кажущуюся простоту, эта идея возникла не сразу, а лишь в следующем веке. Она представляет собой, так сказать, единственное важное открытие в области государственного управления, характерного для нашей страны. Мы увидим, к каким практическим последствиям приведет образ действий лидеров национального Конвента, когда они, перенося на политику административные привычки и традиции Старого порядка, использовали систему, которой ранее следовали провинциальные собрания и муниципалитеты городов. Мы увидим также, как то, что до сих пор являло собой причину лишь отдельных затруднений в делах, внезапно породило Террор.

Таким образом, в 1787 г. провинциальные собрания получили право управлять самостоятельно в большинстве тех случаев, в которых ранее единолично действовал интендант. Под контролем центрального правительства они были уполномочены распределять талью и наблюдать за ее сбором, определять размеры общественных работ и принимать меры к их исполнению. В их непосредственном распоряжении находились все служащие ведомства путей сообщения — от инспектора до десятника. Собрание могло предписывать служащим все, что считало нужным, оно отчитывалось перед министром о выполнении этими служащими их обязанностей и представляло их к наградам, каких они заслуживали. Провинциальным собраниям была почти полностью передана и опека над общинами. Собрания должны были разбирать в первой инстанции большую часть спорных дел, которые до сих пор подлежали суду интенданта и т. д. Названные функции плохо согласовывались с коллегиальным характером и безответственностью этих органов власти, да и осуществлялись они людьми, впервые занимавшимися административной деятельностью.

Окончательно довершило путаницу то обстоятельство, что должность интенданта была сохранена, хотя его полностью лишили былой власти. Лишив интенданта права делать абсолютно все, ему в обязанности вменили помогать собранию и контролировать все его начинания. Как будто бы лишенный своих прав чиновник мог когда-нибудь проникнуться духом отнявшего у него власть законодательства и способствовать его применению на практике.

Участь интенданта разделил и его субделегат. Рядом с ним, вместо него было поставлено окружное собрание, которое действовало под началом собрания провинциального и на аналогичных принципах[68].

Все известные нам действия созданных в 1787 г. провинциальных собраний и даже их протоколы говорят о том, что с самого момента своего возникновения эти собрания вступили в скрытую, а порой и явную борьбу с интендантами, которые употребляли весь свой накопленный опыт для препятствования деятельности своих преемников. В одном месте собрание жалуется, что ему стоит больших трудов вырвать из рук интенданта самые необходимые документы. В другом — уже интендант обвиняет членов ассамблеи в узурпации прав, оставленных ему эдиктом. Он взывает к министру, но тот либо молчит, либо колеблется, поскольку дело это для него столь же ново, как и для всех прочих. Порой собрание заявляет, что интендант плохо руководит работами; что построенные при его участии дороги либо плохо содержатся, либо вообще неверно проведены; что он разорил общины, состоявшие под его попечительством. Часто собрания заходят в тупик в общей путанице мало знакомого законодательства; тогда они обращаются друг к другу за советами, посылают уведомления и запросы. Ошский интендант считает себя вправе воспротивиться воле провинциального собрания, позволившего одной общине самой обложить себя налогом. Провинциальное собрание утверждает, что в данном случае интендант может только выражать мнение, но не отдавать приказы; оно обращается к провинциальному собранию Иль-де-Франса, чтобы узнать его мнение по данному вопросу.

Препирательства и консультации нередко замедляют административную деятельность, а подчас и останавливают ее, и тогда общественная жизнь как бы замирает. «Дела пришли в состояние полного застоя, — констатирует провинциальное собрание Лотарингии, которое лишь вторит многим другим, — все добропорядочные граждане крайне сожалеют об этом».

В других случаях, напротив, эти институты грешат избытком рвения и самоуверенности. Они исполнены беспокойного усердия, порождающего в них стремление сразу же изменить прежние методы и наскоро исправить наиболее запущенные злоупотребления. Под тем предлогом, что отныне именно им и вверено попечительство над городами, новые власти пытаются сами управлять делами общин; короче, они в конце концов приходят к тому, что, желая все улучшить, только все еще больше запутывают.

И если мы хотим теперь уяснить то огромное значение, которое давно уже играла государственная администрация во Франции, выявить множество интересов, ежедневно ею затрагиваемых, определить все то, что от нее зависело или требовало ее помощи; если мы примем во внимание, что простые обыватели привыкли рассчитывать во всех своих начинаниях, в преуспеянии своего промысла, в обеспечении жизненными средствами, в прокладке дорог, в сохранении собственного спокойствия и благополучия не столько на себя, сколько на ту же администрацию, — если мы примем во внимание все эти факторы, то поймем, какое бесчисленное множество людей лично пострадало от недуга, поразившего государственное управление.

В особенности же пороки новой организации управления ощущались в селах. Здесь она не только нарушила существовавшее соотношение властей, но и изменила отношения людей друг к другу, привела все классы к столкновению.

По свидетельству Тюрго, когда тот в 1775 г. предложил королю реформу сельской администрации, то главное затруднение, с которым ему пришлось столкнуться, было неравномерное распределение налогов. И в самом деле, как заставить людей сообща действовать и обсуждать приходские дела, главными среди которых является раскладка, сбор и расходование податей, если не все в равной степени обязаны выплачивать налоги, а некоторые и вовсе полностью освобождены от них? В каждом приходе имелись дворяне и священнослужители, не платившие тальи, крестьяне, полностью или частично от нее освобожденные, и, наконец, крестьяне, платившие ее полностью. Таким образом, приход как бы распадался на три различных прихода, каждому из которых потребовалась бы собственная администрация. Затруднение было неразрешимым. Действительно, нигде, как в селах, неравномерность в распределении податей не проявлялась с такою силою, нигде более население не было так отчетливо разделено на различные группы, часто враждовавшие между собой. Чтобы дать селам коллективное и свободное управление, нужно было предварительно установить равные для всех налоги и сократить расстояние, разделявшее классы.

Однако в 1787 г., когда была предпринята попытка реформы системы управления, за дело взялись иначе. В каждом приходе сохранялось прежнее разделение сословий и главное его проявление — неравномерность в распределении податей, а все управление было передано выборным коллегиям. Это обстоятельство незамедлительно привело к весьма примечательным последствиям.

Так, например, священник и сеньор не могли принимать участия в избирательном собрании по выбору муниципальных должностных лиц — ведь они принадлежали к духовному и дворянскому сословиям, а в данном случае выбирать своих представителей должно было преимущественно третье сословие.

И напротив: священник и сеньор по праву становились членами однажды избранного муниципального совета, ибо неприлично было бы полностью устранить от управления приходом двух таких значительных жителей. Сеньор даже председательствовал в муниципальном совете, в выборах которого он не принимал участия, но ему нельзя было вмешиваться в дела совета. Например, когда речь шла о размере тальи и способах ее распределения, священник и сеньор не имели права голоса. Ведь оба они были освобождены от уплаты этого налога. Со своей стороны муниципальный совет не касался выплачиваемой высшими сословиями подушной подати — она по-прежнему устанавливалась интендантом в особом порядке.

Из опасения, как бы председатель, сколь бы он ни был изолирован от возглавляемой им коллегии, не оказывал косвенного влияния, противного интересам сословия, которому он принадлежал, было выдвинуто требование не принимать в расчет голоса его арендаторов. По этому поводу было испрошено мнение провинциальных собраний и данное требование было сочтено справедливым и во всем согласным с общими принципами. Прочие же дворяне, принадлежавшие данному приходу, могли входить в коллегию, состоявшую из простолюдинов, только в том случае, если они избирались крестьянами; но тогда — и это особо оговаривалось регламентом — они представляли интересы третьего сословия.

Таким образом, сеньор входил в провинциальное собрание лишь для того, чтобы оказаться в полной зависимости от своих прежних подчиненных, внезапно ставших его всевластными господами он являлся скорее их пленником, нежели главою[69]. Можно было подумать, что собрав таким образом всех этих людей, правительство поставило себе целью не столько сблизить их, сколько отчетливо показать им все различие в их положении и противоположность их интересов.

Никто в точности не знал, оставался ли синдик лишившимся доверия чиновником, чьи функции исполнялись лишь по принуждению, или значимость его возросла вместе со значимостью общины, главным представителем которой он продолжал выступать. Мне попалось датированное 1788-м годом письмо некоего сельского судебного исполнителя, возмущавшегося возложением на него обязанностей синдика. Он утверждал, что «это противоречит всем преимуществам его должности». Генеральный контролер отвечает, что следовало бы образумить этого обывателя и «внушить ему, что он должен почитать за честь выбор своих односельчан, что новые синдики ничем не будут напоминать чиновников, носивших прежде это название, и что они могут рассчитывать на большее понимание со стороны правительства».

С другой стороны, можно отметить, что наиболее влиятельные жители прихода и даже дворяне начинают искать сближения с крестьянами, постепенно обретающими могущество. Сеньор, исполнявший высшие судебные функции в одном селе в окрестностях Парижа, жалуется, что эдикт мешает ему участвовать хотя бы «как простому жителю» в работе приходского собрания. Иные граждане, по их собственным словам, изъявляют согласие «исполнять обязанности синдика из преданности общему благу».

Но было уже поздно. По мере того, как состоятельные люди делают попытки сблизиться с простым людом и установить с ним более тесные отношения, народ замыкается в отчужденности, которой его некогда окружили, и защищает свои позиции. В ту пору встречались приходские и муниципальные собрания, отказывавшиеся принимать в свои ряды сеньора; иные ставят всяческие препоны на пути состоятельных простолюдинов. «Нам стало известно, — говорит провинциальное собрание Нижней Нормандии, — что многие муниципальные собрания не принимают в свои ряды собственников из простолюдинов, если те не проживают постоянно в данном приходе, хотя они имеют полное право быть избранными. Иные провинциальные собрания отказались принимать арендаторов, не имеющих собственности в границах полномочий собрания».

Итак, мы видим, что во второстепенном законодательстве все было ново, неясно, противоречиво еще задолго до того, как оказались затронутыми основные законы, управляющие деятельностью государства. Все остававшееся еще нетронутым было поколеблено, и можно сказать, что не существовало более ни одного установления, чье близкое изменение или уничтожение не было бы возвещено самим центральным правительством.

Это предварившее нашу политическую революцию внезапное и полное обновление всех административных правил и привычек, о котором сегодня едва вспоминают, тем не менее представляет собой один из крупнейших переворотов, когда-либо встречавшихся в истории великих народов. Эта первая революция оказала колоссальное влияние на вторую, превратив ее в явление, отличное от всех подобных, имевших место в истории как до, так и после нее.

Первая Английская революция, потрясшая устои политического устройства общества и упразднившая даже королевскую власть, лишь очень поверхностно коснулась второстепенного законодательства и почти не изменила старых привычек и обычаев. Правосудие и администрация сохранили свои прежние формы и следовали своим старым заблуждениям. Как говорят, в самый разгар междоусобной войны двенадцать судей Англии продолжали дважды в год совершать объездные сессии. Словом, не все сразу было выведено из строя. Революция была ограниченной в своих последствиях, а английское общество, хотя и потрясенное у своей вершины, сохранило твердость своих основ.

У нас во Франции с 89-го года революции также изменили всю структуру государственного устройства сверху донизу. Большинство из этих революций были совершенно внезапны, осуществлялись при помощи силы, с открытым нарушением существовавших законов. Тем не менее порожденный ими хаос никогда не был ни длительным, ни всеобщим, они едва ощущались большинством народа, а иногда оставались почти незамеченными им.

Это объяснялось тем, что с 89-го г. административное устройство существовало на развалинах политической конституции в почти нетронутом виде. Менялась личность властителя или формы центральной власти, но повседневное течение дел не прерывалось и не нарушалось. Каждый гражданин в интересовавших его более всего прочего своих мелких делах подчинялся хорошо известным ему и прежде правилам и обычаям. Он зависел от второстепенных властей, к которым привык всегда обращаться, и, как правило, продолжал иметь дело с теми же чиновниками, поскольку, если верхушка администрации менялась при каждом перевороте, самый организм ее оставался незатронутым и жизнеспособным, прежние функции исполнялись прежними чиновниками, которым удавалось пронести через многообразие политических законов свой дух и образ действия. Они судили и управляли именем короля, затем именем республики, наконец, — именем императора. Затем колесо судьбы завершало очередной поворот, и они вновь управляли и судили во имя короля, во имя республики, во имя императора, оставаясь теми же и свершая те же действия. Какое им было дело до имени господина? Для них было важно не столько слыть добропорядочными гражданами, сколько быть хорошими администраторами и хорошими судьями. И стоило только миновать первым потрясениям, казалось, что в стране ничто не изменилось.

Но к моменту начала Революции та часть правительства, которая, несмотря на свое зависимое положение, повседневно ощущается каждым гражданином и оказывает значительное влияние на его благополучие, была полностью разрушена: государственное управление моментально сменило всех своих чиновников и ввело новые принципы, на первых порах создавалось впечатление, будто бы государство не испытало вследствие реформы сильного потрясения, но все французы оказались в своего рода небольшом шоке. Условия жизни каждого человека оказались поколеблены, были нарушены прежние привычки, возникли препятствия в исполнении обычных профессиональных занятий. В наиболее общих и важных делах царил еще некоторый порядок, но никто уже не знал, ни кому повиноваться, ни к кому обращаться, ни как вести себя в мелких и частных делах, из которых и складывается повседневное течение общественной жизни.

Поскольку ни одна из частей нации не чувствовала более под собой твердой опоры, достаточно было одного последнего толчка, чтобы привести ее в движение и породить величайший хаос, которые когда-либо знала история.

Глава VIII

О том, каким образом из вышеозначенных обстоятельств сама собой возникла революция

В заключение я хотел бы обобщить некоторые из намеченных мною черт Революции и показать, каким образом из Старого порядка, образ которого я только что представил, Революция возникла как бы сама собой.

Если учесть, что именно у нас феодальная система, сохранив все, что в ней могло раздражать и вредить, утратила стороны, еще способные приносить пользу и служить во благо общества, то не удивительно, что Революция, призванная насильственно изменить прежнее политическое устройство Европы, разразилась во Франции, а не в какой-либо иной стране.

Дворянство у нас как ни в одной из прочих стран феодальной Европы, перестав управлять и руководить жителями, не только сохранило, но во многом умножило денежные привилегии и преимущества, коими пользовался каждый из членов этого сословия. Заняв в обществе подчиненное место, дворянство как класс оставалось привилегированным и замкнутым и, как я уже говорил выше, все более утрачивало характер аристократии и приобретало черты касты. Приняв во внимание данные обстоятельства, можно не удивляться более тому, что дворянские привилегии казались французам необъяснимыми и ненавистными, вследствие чего сердца их горели демократической завистью, продолжающей сжигать их и поныне.

Наконец, дворянство, отделенное от отторгнутых им средних классов, а также от народа, на который оно утратило свое влияние, было совершенно изолированным и только казалось главою армии, но в действительности представляло собой офицерский корпус без солдат. Если вспомнить об этом обстоятельстве, то становится понятным, каким образом оно, просуществовав тысячелетие, могло быть опрокинуто за одну ночь.

Я показал, как королевское правительство, уничтожив вольности провинций и заменив собою все местные власти на ¾ территории Франции, сосредоточило в своих руках все дела — как самые мелкие, так и наиболее важные. С другой стороны, я показал, как вследствие этого Париж стал хозяином всей страны, хотя до этого был всего лишь ее столицею; точнее, он подменил собою всю страну. Только этих двух фактов, составлявших характерную особенность Франции, было бы достаточно для объяснения, почему восстание смогло до основания разрушить монархию, выдерживавшую в течение стольких столетий жестокие удары и даже накануне своего падения казавшейся непоколебимой тем, кому предстояло ее низвергнуть.

Франция принадлежала к числу европейских стран, в которых политическая жизнь уже давно полностью угасла и где обыватели в наибольшей степени утратили деловой навык, привычку понимать смысл событий, опыт народных движений, да и само понятие народа. Поэтому несложно понять, каким образом все французы, не замечая того, были вовлечены в страшную революцию, причем впереди шли те, для кого она представляла наибольшую угрозу, они приняли на себя труд открывать и расширять ведущий к ней путь.

Поскольку в стране более не существовало свободных институтов и, следовательно, жизнеспособных политических корпораций и организованных партий и поскольку в отсутствие всех этих упорядоченных сил руководство зарождающимся общественным мнением выпало на долю одних только философов, то вполне можно было ожидать, что Революция будет руководствоваться не столько известными фактами, сколько отвлеченными и очень общими теориями. Можно было заранее предсказать, что нападкам подвергнутся не отдельные дурные законы, но все законы вообще и что старое государственное устройство Франции будет заменено совершенно новой системой управления, выдуманной литераторами.

Поскольку Церковь всем своим существом была связана со старыми институтами власти, которые предстояло разрушить, то можно было не сомневаться, что, опрокидывая гражданскую власть, Революция расшатает и устои религии. А раз так, то невозможно было представить себе, до каких неслыханных дерзостей дойдет разум новаторов, освободившихся от пут, налагаемых на воображение человека религией, обычаями и законами.

Человек, тщательно изучивший состояние страны, с легкостью мог предвидеть, что нет такой неслыханной дерзости, на которую нельзя будет отважиться, ни такого насилия, которое нельзя будет стерпеть.

«Как! Во всей стране нет человека, который был бы способен взять на себя ответственность за самый незначительный округ, — восклицает Берк в одном из своих самых выразительных памфлетов. — Более того: нет и человека, способного поручиться за своего ближнего. Всякий может быть подвергнут аресту в собственном доме, и неважно, в чем его обвиняют — в роялизме ли, в модератизме или в чем другом». Берк не имел ясного представления о том, в каких условиях оплакиваемая им монархия передала нас нашим новым властителям. Администрация Старого порядка заранее лишила французов желания и возможности помогать друг другу. Когда разразилась Революция, на большей части территории Франции было бы невозможно сыскать и десятка человек, привыкших постоянно действовать сообща и самим заботиться о своей защите. Это дело должна была взять на себя только центральная администрация. Поэтому, когда управление перешло из рук королевской администрации в руки безответственного и суверенного собрания, из благодушного ставшего грозным, то власть не встретила перед собой ничего, способного остановить ее или хотя бы задержать ее на мгновенье. Причина, повлекшая за собой столь легкое падение монархии, уже после краха последней дала возможность вершить все, что угодно.

Религиозная терпимость, мягкость во властвовании, человеколюбие и даже доброжелательность никогда не проповедовались так широко и, казалось, не пользовались таким признанием, как в XVIII веке, даже военное право, бывшее как бы последним прибежищем насилия, в тот период носило ограниченный и уравновешенный характер. И тем не менее в среде столь кротких нравов суждено было зародиться самой бесчеловечной Революции. Однако ж смягчение нравов не было одной лишь видимостью, и как только улегся яростный порыв Революции, та же кротость тут же распространилась во всех законах и проникла во все политические привычки.

Контраст между благодушием теорий и жестокостью действий, составлявший одну из наиболее странных особенностей французской Революции, не вызовет ни у кого удивления, если принять во внимание, что Революция эта готовилась наиболее цивилизованными классами нации, а свершалась — самыми необразованными и грубыми. А поскольку люди, принадлежавшие к цивилизованным классам, не были связаны между собой никакой предустановленной связью, не привыкли действовать сообща и не имели никакого влияния на народ, то как только прежняя власть рухнула, народ почти сразу же стал руководящей силой всех изменений. Там, где он не мог управлять сам, он по меньшей мере смог навязать правительству свой образ действия и мышления. И если вспомнить, какой была жизнь народа при Старом порядке, то нетрудно представить себе, каковым должно было стать это правительство.

Особенности положения народа наделили его множеством редких добродетелей. Давно сбросив с себя все путы и став собственником земли, будучи не столько зависимым, сколько изолированным, он выказывал воздержанность и гордость. Народ, привыкший к труду, был безразличен к утонченной жизни, покорно переносил самые тяжелые бедствия и демонстрировал твердость в минуты опасности. То была простая и мужественная раса, которой предстояло пополнить ряды могучих армий, под чьим натиском склонилась Европа, но те же моменты превращали народ в опасного властителя. Поскольку на протяжении многих столетий он один нес на себе все бремя злоупотреблений и жил, отвергнутый всеми и предоставленный своим предрассудкам, своей зависти и ненависти, он был закален превратностями судьбы и обрел способность как вынести все сам, так и заставить страдать других.

С такими-то навыками, взяв правление в свои руки, народ взялся завершать дело Революции. Книги дали ему теорию, он же сам принялся за практику и приноровил идеи писателей к своим собственным необузданным страстям.

Если вы внимательно прочли эту книгу и изучили историю Франции XVIII столетия, вы могли заметить, как в народных душах зародились и развились две преобладающие страсти. Они возникли не одновременно и не всегда были направлены на одни и те же цели.

Первая из них, наиболее давняя и глубокая, — это жестокая и неискоренимая ненависть к неравенству. Она была поощряема и вскормлена самим неравенством и давно уже внушала французам упорное и непреодолимое желание разрушить самые основы средневековых институтов и построить на очистившемся месте новое общество, в котором бы и люди, и условия их существования были настолько однообразны, насколько это допускает человеческая природа.

Другая же страсть — более позднего происхождения и менее прочно укоренившаяся — вызывала в людях стремление жить не только равными, но и свободными. На закате Старого порядка обе страсти кажутся в равной степени искренними и сильными. К началу Революции они объединяются и смешиваются на некоторое время, сливаются, обостряют друг друга и одновременно воспламеняют сердца всех французов. Мы имеем в виду 89-й год, время, когда, без сомнения, еще не хватало опытности, но также и время благородства, энтузиазма, мужества и величия. То было навеки памятное время, к которому с восхищением и почтением будут обращаться взоры людей, когда и его очевидцы и сами мы давно исчезнем. В тот период французы были достаточно горды и собою и своим делом, чтобы верить, будто возможно быть равными в свободном обществе. Поэтому помимо демократических институтов они повсеместно создавали институты свободные. Они не только совершенно уничтожили отжившее законодательство, разделявшее людей на касты, корпорации, классы, и вносившее в права людей еще большее неравенство, чем в их положение, но одновременно они разрушили и недавно созданные королевской властью иные законы, лишившие народ права самому распоряжаться своей судьбой и приставившие к каждому французу в качестве опекуна и наставника, а в случае необходимости и владыки, центральное правительство. Вместе с неограниченным правительством пала и централизация.

Но когда могучее поколение, стоявшее у истоков Революции, было уничтожено или обескровлено, как обычно происходит с любым поколением, берущимся за подобное дело; когда, следуя естественному ходу событий, любовь к свободе утратила свой пыл и остыла под влиянием всеобщей анархии и диктатуры народной толпы; когда, наконец, растерявшаяся нация начала как бы ощупью искать своего господина, — именно тогда неограниченная власть смогла возродиться и найти для своего обоснования удивительно легкие пути, которые были без труда открыты гением человека, ставшего одновременно продолжателем дела Революции и ее разрушителем.

При Старом порядке действительно существовало множество институтов недавнего происхождения, которым не чуждо было равенство и которые легко могли найти свое место в новом обществе, но которые тем не менее легко открывали дорогу деспотизму. Именно эти институты и искали среди обломков всех прочих учреждений, и нашли. Некогда они порождали привычки, страсти и идеи, поддерживающие людей в разобщении и повиновении, их возродили и воспользовались ими. Централизация была поднята из руин и восстановлена. А поскольку все то, что ранее способствовало ограничению централизации, оставалось разрушенным, из недр нации, только что низвергнувшей королевскую власть, возникла новая власть — обширная, организованная и сильная, какой не пользовался ни один из наших королей. Предприятие казалось необычайно дерзким, а успех его был неслыханным, ибо люди думали только о дне сегодняшнем, забыв о том, что им доводилось видеть раньше. Властелин пал, но главный дух содеянного им уцелел; его власть умерла, но администрация продолжала жить; и с тех пор каждый раз, когда французы пытались уничтожить абсолютную власть, они ограничивались тем, что к телу раба приставляли голову свободы.

С самого начала Революции и до наших дней мы неоднократно были свидетелями того, как страсть к свободе затухала, затем возрождалась, затем опять затухала и опять возрождалась. Она еще надолго останется такой — не имеющей надлежащего опыта, неорганизованной, легко поддающейся недоверию и страху, поверхностной и мимолетной. В то же время стремление к равенству все еще занимает в сердцах людей первое место, оно удерживается благодаря всегда дорогим для каждого человека чувствам. Стремление же к свободе без конца меняет свой облик, то уменьшается, то возрастает, то укрепляется, то затухает в зависимости от обстоятельств, а страсть к равенству остается прежней, она всегда с упорным, а нередко слепым жаром устремлена к одной цели, всегда готовая всем пожертвовать ради возможности своего удовлетворения и способная предоставить благоприятствующему и льстящему ей правительству привычки, идеи и законы, в которых так нуждается деспотизм для своего упрочения.

Французская революция всегда останется непостижимой для тех, кто обратит свой взор только на нее одну. Пролить на нее свет способно только исследование предшествующей эпохи. Без ясного представления о старом обществе — о его законах, его пороках, его предрассудках, его бедствиях, его величии — невозможно когда-либо понять все, что сделали французы за 60 лет, последовавших за его разрушением. Но и этого представления еще не достаточно, если мы не проникнем в самую суть природы нашего народа.

Размышляя об этом народе как таковом, я нахожу его еще более необыкновенным, чем какое-либо из событий его истории. Существовал ли когда-либо еще на земле народ, чьи действия до такой степени были исполнены противоречий и крайностей, народ, более руководствующийся чувствами, чем принципами, и в силу этого всегда поступающий вопреки ожиданиям, то опускаясь ниже среднего уровня, достигнутого человечеством, то возносясь высоко над ним. Существовал ли когда-либо народ, основные инстинкты которого столь неизменны, что его можно узнать по изображениям, оставленным два или три тысячелетия тому назад, и в то же время народ, настолько переменчивый в своих повседневных мыслях и наклонностях, что сам создает неожиданные положения, а порой, подобно иностранцам, впадает в изумление при виде содеянного им же? Существовал ли народ, по преимуществу склонный к неподвижности и рутине, будучи предоставлен самому себе, а с другой стороны, — готовый идти до конца и отважиться на все, будучи вырванным из привычного образа жизни; народ, строптивый по природе и все же скорее приспосабливающийся к произволу властей или даже к насилию со стороны государя, чем к сообразному с законами и свободному правительству правящих граждан? Доводилось ли вам иметь дело с народом, который сегодня выступает в качестве ярого противника всякого повиновения, а назавтра выказывающий послушание, какого нельзя ожидать даже от наций, самою природою предназначенных для рабства? Существует ли еще народ, покорный как дитя, покуда ничто не выказывает ему сопротивления, и совершенно неуправляемый при виде хоть какого-либо сопротивления; народ, вечно обманывающий своих господ, которые либо слишком боятся его, либо не боятся вовсе; народ, никогда не свободный настолько, чтобы не было возможности его поработить, но и не настолько порабощенный, чтобы утратить возможность сбросить с себя иго; народ, способный ко всему, но со всею силою проявляющий себя только в войнах? Существует ли больший поклонник случая, силы, успеха, блеска и шума, но не подлинной славы, более склонный к героизму, чем к добродетели, к игре гения, чем к здравому смыслу, способный скорее к грандиозным планам, чем к осуществлению начатых великих предприятий? Это — самая блестящая, но и самая опасная из европейских наций, более других созданная для того, чтобы быть поочередно предметом восхищения, ненависти, жалости, ужаса, но ни в коем случае не равнодушия.

Только такой народ мог свершить столь внезапную, радикальную и стремительную Революцию, но в то же время и Революцию, исполненную отступлений, противоположностей и противоречий. Французы никогда не свершили бы ее, не будь на то причин, о которых я говорил. Однако необходимо признать, что всех этих причин в совокупности было недостаточно для объяснения подобной Революции, случись она в какой-либо иной стране.

Итак, мы достигли порога достопамятной Революции. На сей раз я не переступлю через него. Может быть, это удастся сделать в ближайшем будущем. И тогда я буду рассматривать ее не с точки зрения причин, но подвергну анализу самою Революцию и, быть может, осмелюсь вынести суждение об обществе, породившем ее.

Приложение

О провинциях с сословными собраниями, в частности о Лангедоке

В мои намерения сейчас не входит рассмотрение каждой из провинций с сословными собраниями, еще существовавших в эпоху Революции.

Я хотел бы только указать их число, отметить те из них, где была еще оживленной местная жизнь, разъяснить их отношение с королевской администрацией; указать, в чем они отклонялись и в чем подчинялись правилам, изложенным мною выше; наконец, на примере одной из таких провинций посмотреть, во что они могли с легкостью превратиться.

Штаты существовали в большинстве французских провинций, иными словами, каждая из них управлялась — при сохранении общего королевского правления — людьми трех сословий, как говорили в ту пору, подразумевая под этим собрание, составленное из представителей духовенства, дворянства и буржуазии. Подобное устройство провинций, как и прочие средневековые политические институты, имело схожие черты почти во всех цивилизованных странах Европы, во всяком случае в тех из них, куда проникли германские нравы и понятия. Во многих немецких землях штаты существовали вплоть до французской Революции, а если в некоторых провинциях штаты и были разрушены, то это произошло только в XVII–XVIII веках. На протяжении двух столетий государи вели непрерывную войну с провинциальными собраниями то глухую, то открытую. Они не пытались улучшить государственное устройство в соответствии с требованиями времени, но прилагали все усилия, чтобы разрушать или уродовать его, когда к тому представлялся случай и когда не было возможности поступить еще хуже.

В 1789 г. во Франции сословные собрания существовали только в пяти крупных провинциях и в нескольких незначительных округах. Собственно же провинциальные вольности уцелели лишь в Бретани и Лангедоке. Во всех же прочих областях институт провинциальных собраний полностью утратил жизнеспособность и сохранял лишь свою видимость.

Я остановлюсь на Лангедоке и подвергну его особому анализу.

Из всех провинций, в которых действовали сословные собрания, Лангедок был провинцией наиболее обширной и густо населенной. В его составе насчитывалось свыше 2 тыс. общин или, как тогда говорили, сообществ, объединявших около 2 млн. жителей, Более того, он был не только самой крупной провинцией такого рода, но и провинцией наиболее благоустроенной и благоденствующей. Таким образом, на примере Лангедока можно наглядно показать, чем могла обернуться свобода провинций при Старом порядке и до какой степени она оказалась подчиненной королевской власти даже в тех областях, где была наиболее сильна.

В Лангедоке штаты могли собираться не иначе как по специальному приказу короля и после приглашения, посылаемого им ежегодно лично каждому из членов собрания. Сей факт побудил одного тогдашнего фрондера сказать буквально следующее: «Из трех сословий, составляющих наши собрания, одно — а именно духовенство — участвует в них по назначению короля, поскольку именно король раздает епископские кафедры и бенефиции; да и два других находятся в сходном положении, потому что приказ короля может не допустить любого члена к участию в собрании, не прибегая для этого ни к ссылке, ни к возбуждению процесса: достаточно только не пригласить неугодного».

Сословные собрания должны были не только открываться, но и завершать свою работу в определенные дни, указанные королем. Обычно длительность сессии устанавливалась постановлением Совета в размере 40 дней. Король был представлен в собрании комиссарами, которые пользовались правом входа в любое время по их требованию и были уполномочены излагать там волю правительства. Кроме того, правительство держало собрания под строгой опекой. Без утверждения постановлением совета собрания не могли принять ни одной сколько-нибудь важной резолюции, ни провести какой-либо финансовой меры. Для того, чтобы ввести налог, заключить заем, начать процесс, они нуждались в особом дозволении короля. Все общие постановления вплоть до определения порядка заседаний, прежде чем вступить в силу, должны были получить подтверждение высшей власти. Ежегодному контролю подвергалась и вся сумма поступлений и расходов собраний или, как теперь говорят, их бюджет.

Впрочем, центральная власть в Лангедоке пользовалась теми же правами, что и повсюду. Здесь так же, как и в иных провинциях применялись издаваемые центральной властью законы, беспрестанно выпускавшиеся ее постановления и предпринимаемые меры. Равным образом она исполняла здесь все обычные правительственные функции: имела ту же полицию и тех же агентов, как и всюду, создавала множество мест для чиновников, которые провинция обязана была выкупать по очень дорогой цене.

Как и иные провинции, Лангедок управлялся интендантом. В каждом округе интендант имел субделегатов, которые сносились со старшинами общин и руководили ими. Без особого постановления королевского совета ничтожная деревушка, затерянная в ущельях Севенн, не имела права на малейшую трату своих средств. Та часть судебной практики, именуемая ныне административными тяжбами, была в Лангедоке не менее обширной, чем во всей Франции. Интендант разрешал в первой инстанции все вопросы относительно путей сообщения, разбирал процессы, касающиеся дорог, и вообще рассматривал все дела, в которых правительство являлось заинтересованным или считало себя таковым. Впрочем, и здесь правительство защищало всех своих чиновников от нескромных преследований со стороны притесняемых ими граждан.

В чем же заключались особенности Лангедока, отличавшие его от прочих провинций и являвшиеся предметом их зависти? Лангедок обладал тремя преимуществами, достаточными, чтобы сделать его непохожим на всю остальную Францию:

Во-первых, это — составленное из влиятельных людей собрание, которое пользовалось доверием граждан и уважением королевской власти и в котором не имел права принимать участие ни один чиновник центральной власти или, как говорилось в то время, посланник короля. Это собрание каждый год свободно и серьезно обсуждало особые интересы провинции. Уже в силу своего соседства с таким источником света королевская администрация иначе пользовалась своими привилегиями и даже, сохраняя здесь все те же интересы и тех же чиновников, вовсе не походила на то, чем была в других провинциях.

Во-вторых, в Лангедоке производилось множество общественных работ за счет короля и при помощи его чиновников. Существовали здесь и другие работы, часть средств для которых выделялась центральным правительством, которое и руководило в значительной степени их проведением. Но большинство подобных работ проводилось за счет самой провинции. Как только король утверждал план и смету расходов работ, они велись служащими, специально избираемыми сословным собранием, под наблюдением комиссаров, выделяемых из членов собрания.

Наконец, в-третьих, провинция обладала правом самостоятельно собирать часть королевских налогов и налогов, которые ей дозволялось устанавливать для удовлетворения собственных нужд. Причем способ сбора налога также определялся самой провинцией.

Посмотрим теперь, какие выгоды Лангедок смог извлечь из своих привилегий. Вопрос этот заслуживает особого внимания.

Что больше всего поражает в обычных провинциях, так это почти полное отсутствие здесь местных повинностей. Общие налоги зачастую подавляют своим бременем, но сама провинция ничего не тратит на себя. В Лангедоке же, напротив, стоимость ежегодных общественных работ огромна: в 1780 г. она превышала 2 млн. ливров. Центральное правительство иногда приходит в ярость при виде таких затрат. Оно опасается, что истощенная непосильными расходами провинция будет не в состоянии выплатить падающие на ее долю налоги. Оно упрекает провинциальное собрание в неумеренности. Я прочел записку, содержащую ответ на эту критику. Приводимые мною дословные выдержки обрисуют ярче, чем я смог бы это сделать, дух, коим проникнуто провинциальное самоуправление.

В этой записке говорится, что, действительно, провинция предприняла и проводит огромные работы. Но собрание не только не признает в этом своей вины, но, напротив, заявляет, что если король тому не воспротивится, оно и далее будет следовать тем же путем. На территории провинции были очищены и выпрямлены русла основных рек, приступили к продлению лангедокского канала, вырытого при Людовике XIV и недостаточного для нужд провинции; новое русло канала должно пересечь нижний Лангедок, через реки Сетта и Агда к Роне. В провинции открыт для коммерции порт на Сетте, и на его содержание расходуются значительные средства. Все эти затраты, отмечает собрание, важны не столько для провинции, сколько для государства в целом; тем не менее провинция взяла все расходы на себя, потому что именно ей канал приносит наибольшую выгоду. Кроме того, она собирается осушить болота Эг-Морт и сделать их пригодными для земледелия. Но в особенности она намеревается заняться дорогами: в провинции уже проложены или приведены в хорошее состояние пути, ведущие в другие части королевства, исправлены даже дороги, соединяющие между собою города и отдельные местечки Лангедока. Все эти дороги находятся в превосходном состоянии даже зимой и составляют полную противоположность тряским, ухабистым и плохо содержащимся дорогам большинства соседних провинций, например, Дофине, Керси или Бордо. Собрание приводит мнение коммерсантов и путешественников. И здесь оно не ошибается, ибо Артур Юнг, исколесивший страну десять лет спустя, отмечает в своих заметках: «Лангедок, провинция с сословными штатами; прекрасные дороги, обустроены без барщины».

Если королю угодно будет позволить, продолжает собрание в своей записке, сословное собрание на этом не остановится: оно возьмется отремонтировать проселочные дороги, представляющие не меньший интерес для населения. «Ибо если провиант не может быть доставлен из амбаров владельца на ближайший рынок, то какая польза от того, что его можно доставить на более дальнее расстояние?» — «Относительно общественных работ собрание всегда придерживалось того мнения, — отмечается далее, — что нужно учитывать не столько их размах, сколько их полезность». Реки, каналы, дороги сообщают ценность продуктам земли и промышленности и позволяют торговле проникать во все уголки провинции. Они дают возможность перевозить грузы куда следует в любое время и с небольшими издержками, а также способствуют обогащению страны вопреки всем затратам. Более того: подобные работы, предпринятые одновременно в различных частях страны, повсюду поддерживают уровень заработной платы и приходят на помощь беднякам. «Королю нет надобности устраивать в Лангедоке благотворительные мастерские, как он делает это на всей остальной территории Франции, — заканчивает собрание с некоторой долей гордости. — Мы не просим для себя такой милости; у нас благотворительные мастерские заменены общественными работами, что мы ежегодно проводим, давая всем желающим возможность производительного труда».

Чем больше я изучаю общие установления, изданные собраниями Лангедока в предоставленной им части общественного управления с позволения короля, но, как правило, без его инициативы, тем больше я восхищаюсь мудростью, справедливостью и кротостью, тем значительнее кажутся мне действия местного самоуправления по сравнению с тем, что мне довелось видеть в прочих провинциях, управлявшихся одним королем.

Провинция делится на общины (городские или сельские), на административные округа, называемые диоцезами, наконец, на три больших департамента или сенешальства. Каждая из этих составных частей имеет собственное представительство и небольшое отдельное управление, действующее под руководством либо штатов, либо короля. Если в интересах какой-либо из этих маленьких политических коллегий затеваются общественные работы, то они предпринимаются не иначе, как по ее требованию. Если работы общины могут принести пользу диоцезу, то округ вносит свою долю в общую сумму расходов. Если же заинтересованным оказывается сенешальство, то и оно вносит свою лепту. Наконец, и диоцез, и сенешальство, и провинция приходят на помощь общине, даже если речь идет о ее частных интересах, но необходимые работы превышают ее возможности, поскольку штаты без устали повторяют: «Основное начало нашего устройства состоит в полной солидарности и взаимопомощи всех частей Лангедока».

Выполняемые провинцией работы готовятся заблаговременно и первоначально подвергаются анализу со стороны низших коллегий, которым предстоит принять в них участие. Работы оплачиваются только деньгами — барщинный труд исключен. Я уже упоминал, что в обычных провинциях владельцам земель, отобранных под общественные работы, всегда платили мало и с опозданием, а нередко не платили и вовсе. Это было одним из главных предметов жалоб, обращенных к собранным в 1787 г. провинциальным собраниям. Среди жалобщиков встречались и такие, что утверждали, будто бы они были лишены даже возможности выплатить наделанные таким образом долги, так как объект их приобретения был разрушен или лишен своих природных свойств еще до его оценки. В Лангедоке же каждая частица забираемой у собственника земли подлежала тщательной оценке еще до начала работ и оплате в первый же год их производства.

Регламент проведения общественных работ, из которого я заимствую эти подробности, показался центральному правительству настолько удачным, что оно пришло в восхищение, однако не последовало ему. Королевский совет, разрешив ввести регламент в действие, приказал отпечатать его в королевской типографии и разослать всем интендантам для ознакомления.

Все, что я говорил об общественных работах, еще более применимо и к другой не менее важной стороне управления провинцией — к сбору податей. В этом отношении различие между Лангедоком и всем остальным королевством просто поразительно.

Я уже имел случай рассказать, каким образом используемые в Лангедоке способы распределения и сбора тальи частично воспроизводили методы, которыми мы сегодня пользуемся в деле налогообложения. Укажу только, что провинция настолько хорошо осознала превосходство своих методов, что всякий раз, как король устанавливал новые налоги, штаты, не колеблясь, выкупали право взимать их по-своему и через своих чиновников.

Несмотря на перечисленные мною расходы, дела Лангедока находились в таком образцовом порядке, а кредит его был настолько прочен, что к нему часто прибегало центральное правительство и от имени провинции занимало деньги, которых ему самому не дали бы на столь выгодных условиях. Я обнаружил, что Лангедок в последнее время занял по своим собственным поручительствам, но за счет короля, 73 млн. 200 тыс. ливров.

Однако же правительство и его министры косо поглядывали на эти местные вольности. Ришелье сначала изуродовал их, а затем и вовсе уничтожил. Ненавидел их и вялый и ленивый Людовик XIII, который вообще ничего не любил. По свидетельству Буленвилье, король испытывал такое отвращение к привилегиям провинций, что при одном только упоминании о них приходил в ярость. Трудно себе представить, сколь горячо слабые души ненавидят все то, что принуждает их к каким-либо усилиям. В эту ненависть они вкладывают весь остаток своего мужества и всегда выказывают здесь твердость, сколь бы слабы они ни были в остальном. По счастливой случайности во времена детства Людовика XIV была восстановлена прежняя конституция Лангедока, и этот король уважал ее, считая собственным детищем. Людовик XV приостановил ее действие на два года, но потом вновь восстановил ее.

Учреждение продажи муниципальных должностей грозило конституции Лангедока не столь явными, но не менее серьезными опасностями. Это презренное установление имело своим следствием не только уничтожение городского самоуправления, но и было направлено также против провинциальных собраний. Мне не известно, избирались ли с этой целью депутаты от третьего сословия, но я знаю, что это давно уже перестало практиковаться — городские муниципальные сановники стали там единственными представителями буржуазии и народа.

Отсутствие специального полномочия, учитывающего интересы данного момента, было мало заметно, пока города сами избирали своих должностных лиц — свободно, всеобщим голосованием, чаще всего на очень короткий срок. В те времена мэр, консул или синдик настолько точно представляли в собрании волю населения, от имени которого они выступали, как если бы они были специально избраны им. Понятно, что когда человек за деньги приобретал право управлять своими согражданами, дело обстояло иначе. Такой человек представлял только самого себя или, в крайнем случае, мелкие интересы своих близких. Тем не менее за чиновниками, приобретшими свою должность с торгов, сохранялись те же права, что и за избранным магистратом. В силу этого характер правления тотчас же изменился. Дворянство и духовенство, заседавшие ранее в провинциальном собрании лицом к лицу с представителями народа, обнаружили теперь перед собой лишь нескольких одиноких буржуа, робких и бессильных. Третье сословие занимает в делах управления все более подчиненное положение, хотя с каждым днем богатеет и укрепляет свое положение в обществе. В Лангедоке положение было иным, поскольку провинция всегда заботилась о выкупе у короля должностей, как только они учреждались. Заем, сделанный провинцией в этих целях, только в 1773 г. составлял 4 млн. ливров.

Иные, более могущественные причины способствовали проникновению нового духа в старые институты и придавали штатам Лангедока неоспоримое преимущество перед всеми остальными.

В этой провинции, как и вообще на значительной части южной Франции, талья носила реальный, а не личный характер, то есть размер ее определялся ценностью имущества, а не условиями жизни собственника, правда, существовали и некоторые земли, освобожденные от этой подати. Такие земли некогда принадлежали дворянству, но с течением времени и с развитием промышленности случилось так, что часть этих имений перешла в руки простолюдинов. С другой стороны, дворяне приобрели много земель, обложенных тальей. Таким образом, перенесение привилегий с людей на вещи было, разумеется, абсурдным; но такая привилегия была менее ощутимой, поскольку, хоть и стесняла по-прежнему, не была унизительной. Она уже не была неразрывно связана с определенным классом, не создавала для него особой заинтересованности, совершенно чуждой и противоположной интересам других классов, и в силу этого она не препятствовала более тому, чтобы все в равной степени занимались делами управления. И действительно, в Лангедоке классы смешивались и были близки к совершенному равенству.

В Бретани все дворяне обладали правом лично появляться в провинциальном собрании, отчего то часто напоминало польский сейм. В Лангедоке дворяне участвовали в работе Штатов через своих представителей — 23 дворянина представляли всех остальных. Духовенство также представляли 23 епископа провинции, но что особенно примечательно, так это то, что города имели столько же голосов, сколько и два первых сословия вместе взятые.

Поскольку собрание было нераздельным, и голосование в нем происходило не по сословиям, а поголовно, то третье сословие естественно приобрело в нем большой вес и мало-помалу сообщило всему собранию свои характерные черты. Более того, трое сановников, именуемых генеральными синдиками, от имени собрания уполномоченные вести повседневные дела, были юристами, то есть простолюдинами. Дворянство, еще достаточно сильное, чтобы сохранить собственное достоинство, не находило в себе сил для единоличного правления. Духовенство, со своей стороны, хотя и состоявшее большей частью из дворян, жило в полном согласии с третьим сословием, оно горячо поддерживало большинство из его проектов, согласно трудилось вместе с ним над поднятием материального благосостояния всех граждан, над развитием торговли и промышленности и таким образом часто оказывало третьему сословию услуги своим глубоким знанием людей и своим редким умением ведения дел. Когда нужно было послать кого-нибудь в Версаль для обсуждения с министрами спорных вопросов, порождающих конфликт между королевской властью и Штатами, выбор почти всегда падал на священнослужителя. Можно сказать, что в течение последнего столетия Лангедоком управляла буржуазия, которую контролировало дворянство и которой помогало духовенство.

Благодаря особому политическому устройству Лангедока дух нового времени мог спокойно проникнуть в старые институты провинции и преобразовать их, ничего не разрушая.

Примечания автора, относящиеся одновременно к нескольким пассажам текста.

Феодальные права, существующие еще и в эпоху Революции (по изложению современных знатоков феодального права).

Я не собираюсь писать трактат о феодальных правах или разбирать вопрос об их происхождении. Я только хотел бы указать те из этих прав, что продолжали еще существовать в XVIII веке. Они играли тогда столь важную роль и занимали столь значительное место в представлениях даже тех людей, которые уже не страдали от них, что мне показалось весьма любопытным выяснить, что же представляли собой эти права, когда их разрушила Революция. С этой целью я изучил сначала известное число поземельных росписей и реестров сеньорий, выбирая из них новейшие. Но этот путь мало что мне дал, поскольку феодальные права, хотя и регулировались общим для всей феодальной Европы законодательством, множились до бесконечности в своих формах в зависимости от провинций и даже кантонов. Поэтому я выбрал единственно правильную систему, которая показалась мне способной хотя бы приблизительно подвести меня к предмету моих поисков. Она состояла в следующем. Феодальные права давали повод ко всякого рода спорным делам. Значит, речь должна была идти о том, чтобы выяснить, каким образом феодальные права приобретались и как они утрачивались, в чем именно они заключались, какие из феодальных повинностей взимались лишь в силу королевского патента, какие устанавливались в частном порядке, а какие, напротив, не нуждались в формальных документах и могли взиматься в силу местных обычаев или даже в силу давности действия. Наконец, при продаже феодальных прав следовало знать способы их оценки, определить, какой капитал представляет собой каждое из них в зависимости от его важности. Все эти моменты затрагивали множество финансовых интересов и были предметом множества споров. Образовалась даже целая когорта легистов, единственным занятием которых было внесение ясности в спорные вопросы о феодальных правах. Некоторые из них составляли свои труды во второй половине XVIII века, а кое-кто — и в самый канун Революции. Эти люди не были юрисконсультами в собственном смысле слова — они были практиками, и единственной их целью было указать профессиональным юристам правила, коими следовало руководствоваться в области этого столь специального и столь привлекательного с точки зрения извлечения выгоды отдела права. В процессе внимательного изучения трудов федистов у меня постепенно складывалось довольно обстоятельное и ясное представление о предмете, масштабы и запутанность которого вначале поражают всякого. Ниже я привожу по возможности более сжатое изложение результатов моих трудов. Эти заметки извлечены главным образом из работ Эдна де Фреминвиля, писавшего около 1750 г., и Ренодона, чье сочинение, датированное 1765 г., называется «Исторический и практический трактат о сеньоральных правах».

Чинш (т. е. постоянное обложение натурой и деньгами, которое феодальные законы связывают с земельными владениями) в XVIII веке оказывает значительное влияние на положение значительного числа собственников. Чинш продолжает оставаться нераздельным, иными словами, по желанию можно обратиться к любому владельцу сданной в аренду недвижимости и потребовать с него уплаты полной суммы чинша. Выплату его нельзя просрочить. Владелец сданной в аренду недвижимости не может продать ее без условия чиншевого выкупа, т. е. без обязательства обратного выкупа собственности по продажной цене. Но этот момент имеет место лишь в обычном праве, действующем в отдельных областях; например, наиболее распространенное Парижское право его не признает.

Доход сеньора с наследства. Это — общее правило для страны с обычным правом и заключается оно в том, что всякое подчиненное наследство влечет за собой налог на продажу наследства: владельцам должны быть выплачены пошлины с продажи. Величина данных пошлин разнится в зависимости от местных обычаев, но, как правило, она довольно значительна. Такие пошлины существовали и в странах с писаным правом; здесь они составляли шестую часть продажной цены и именовались lods. Но в таких странах право устанавливать пошлины принадлежит владельцу имения. Как при писаном, так и при обычном праве чинш дает владельцу привилегию перед всеми прочими кредиторами.

Полевая подать (терраж или шампар) — это определенная доля урожая, получаемая собственником со сданного в аренду наследства; величина этой подати изменяется сообразно с договорами и с обычными правами. Мы еще часто встречаем ее в XVIII веке. Я полагаю, что даже в странах с обычным правом терраж всегда имел в своем основании документ. Терраж бывает сеньоральным или поземельным. Здесь нет нужды излагать признаки, различающие эти подати. Достаточно сказать, что полевой поземельный налог, как и поземельные ренты, погашается за 30 лет, тогда как сеньоральный не подлежит погашению. Обложенная этим налогом земля не может быть заложена без согласия владельца.

Борделаж. Это право существовало только в провинциях Ниверне и Бурбонне; оно состояло в ежегодных выплатах с чиншевого владения деньгами, зерном и домашней птицей. Борделаж имеет очень тяжелые последствия: невыплата данного налога в течение трех лет приводила к конфискации земли в пользу ее владельца (commise). Кроме того, на должника накладывалось множество ограничений в его праве владения: в некоторых случаях владелец мог наследовать имение, хотя существовали и другие правоспособные наследники. Договор такого рода был наиболее тяжелым во всем феодальном праве; и в конечном итоге судебная практика ограничила его действие одними сельскими наследствами, поскольку, как говорит автор указа, «крестьянин всегда представляет собой мула, готового вынести на себе все тяготы».

Марикаж. Это особый налог, взимавшийся в очень немногих местностях с владельцев сданных в аренду имений или наследных земель. Он состоял в выплате известной суммы лишь в случае естественной смерти сеньора или владельца наследных земель.

Феодальные десятины. В XVIII веке существовало еще много такого рода десятин. Как правило, их выплачивали на основе договора, и сеньор не мог требовать их выплаты на основе одного только факта господской власти.

Парсир. Так назывался налог, взимаемый со сбора плодов, разводимых на наследных землях. Он схож с полевым сбором и феодальной десятиной и практиковался главным образом в Бурбонне и Оверни.

Карпо. Распространенный в Бурбонне, этот налог по отношению к виноградникам является аналогичным полевому налогу по отношению к пахотным землям и представляет собою право изъятия определенной части урожая. Обычно он составлял четвертую часть всего сбора винограда.

Крепостные отношения. Обычные права, сохраняющие еще некоторые следы крепостного состояния, называются крепостным правом; количество их незначительно. В провинциях, где действует это право, практически нет земель, где бы не было заметно следов былого крепостничества. (Эти слова написаны в 1765 г.) Крепостничество, или порабощение, как его называет автор, носило либо личный, либо реальный земельный характер.

Личная зависимость была неотделима от человека и преследовала его повсюду. Куда бы ни ушел крепостной, в какое бы место ни перенес он свое имущество, сеньор всегда мог востребовать его по праву наследования. Авторы приводят множество указов, подтверждающих это право, среди которых, в частности, указ от 17 июня 1760 г., которым суд отказывает некоему сеньору из Ниверне в иске о наследовании по крепостному праву после Пьера Трюше, умершего в Париже. Этот Трюше был сыном крепостного, подлежащего преследованию по обычному праву Ниверне. Крепостной женился в Париже на свободной женщине и скончался, также, как и его сын. Но постановление суда по всей видимости основано на том, что Париж является местом прибежища, где не распространяется право преследования. Но если право прибежища препятствовало сеньору завладеть имуществом, которым владел его крепостной в месте убежища, то оно не ставило никаких препятствий для перехода в руки господина имущества, оставленного в его сеньории.

Земельное прикрепление было следствием владения землей и могло прекращаться в связи с оставлением земли и переменой места жительства.

Барщины. Так называлось право господина по отношению к его подданным, в силу которого он мог использовать в своих интересах определенное число их рабочих дней, либо их самих, либо их волов и лошадей. Барщина по воле, то есть по усмотрению сеньора, уже полностью отменена; уже давно она сводится к нескольким дням отработки в год.

Барщина могла быть личною либо земельною. Личная барщина исполнялась проживающими на земле сеньора рабочими людьми в соответствии с их ремеслом. Земельные барщины были связаны с обладанием определенными наследными владениями. От барщины освобождались дворяне, священники, церковнослужители, судебные чиновники, адвокаты, врачи, нотариусы и банкиры, а также вообще именитые граждане. Автор приводит указ от 13 августа 1735 г., освобождающий от барщины нотариуса, которого сеньор хотел принудить являться к нему в течение трех дней для бесплатного составления документов, касавшихся имения, где проживал тот нотариус. А вот указ от 1750 г., провозглашающий, что выбор формы отбытия барщины — личная отработка либо замена ее денежными выплатами — предоставляется лицу, отбывающему барщинную повинность. Всякая барщина должна быть основана на письменном документе. Сеньоральная барщина в XVIII веке представляла собой крайне редкое явление.

Право на доход с имущества за обязательное пользование оным. От сеньоральных монополий были свободны только такие провинции, как Фландрия, Артуа и Гиннегау. Парижское обычное право очень строго следит за тем, чтобы сеньоральные монополии действовали только при наличии документа. Этому праву подчинялись все, имеющие оседлость в черте действия данной монополии, и чаще всего дворяне и священники. Помимо монополии на мукомольные мельницы и хлебные печи существовало и множество других монополий:

1. Монополия на промышленные мельницы — сукновальни, дубильни, мельницы для выделки пеньки. Эти монополии устанавливались обычным правом многих провинций, в частности, таких, как Анжу, Мэн, Бретань.

2. Монополия на виноградный пресс. Мы сталкиваемся с нею в обычном праве всего нескольких провинций, среди которых Лотарингия и Мэн.

3. Монополия на быка. О ней не говорится ни в одном обычном праве, но мне доводилось читать некоторые документы, ее устанавливающие. То же относится и к господской скотобойне.

Вообще второстепенные барщины, которые мы только что перечислили, встречаются довольно редко, и право относится к ним наименее благосклонно: они могут быть основаны только на очень ясном тексте обычных прав или, за их отсутствием, на очень четко составленном документе.

Объявление урожая. В 18-ом веке еще было в ходу по всему королевству; это было чистое политическое право (droit de pure police), даваемое правом верховного суда. Чтобы им воспользоваться, сеньор, обладающий правом верховного суда, не нуждался больше ни в каком титуле. Объявление урожая касается всех. Обычаи Бургундии дают сеньории право собирать виноград на день раньше всех остальных собственников.

Привилегия по виноградному сбору. По мнению авторов, этим правом пользуются еще многие сеньоры — либо в силу обычного права, либо по особым документам. Эта привилегия заключается в праве сеньора на продажу производимого в его владениях вина в течение определенного времени (обычно в течение месяца или 40 дней) раньше всех других. Из наиболее крупных провинций привилегию на продажу вина устанавливает и регулирует обычное право Тура, Анжу, Мэна, Ла Маршала. Постановлением суда по делам о налогах от 28 августа 1751 г. содержателям кабаков в виде исключения дозволяется продавать вино в течение монопольного срока, но только приезжим людям; кроме того, — продавать следует только вино сеньора, произведенное на его земле. Обычное право, устанавливающее и регламентирующее эту монополию, как правило, требует, чтобы она была оформлена в виде документа.

Налог на пастбища. Владелец, обладающий высшим судом, имеет право взимать сбор за разрешение местным жителям пасти их скот на землях, расположенных в черте судебной компетенции владельца либо на необрабатываемых землях. Это право не существует в провинциях с писаным правом, но широко распространено в провинциях, управляемых обычным правом. Под разными наименованиями мы находим его особенно в Бурбонне, Ниверни, Оверни, Бургундии. Это правило предполагает, что первоначально право собственности на всю землю принадлежало сеньору, так что после раздачи ее лучших частей в ленное или чиншевое владение или в другие виды земельного пожалования за известные оброки владелец уступает на время в пользование оставшиеся у него земли, используемые для выгона. Этот сбор устанавливается обычным правом некоторых провинций, но претендовать на него могут только сеньоры с правом верховного суда, и взимается он в соответствии с особым документом или по крайней мере на основе старых показаний, подкрепленных фактом долгого пользования.

Дорожные пошлины. Авторы утверждают, что изначально существовало поразительное множество сеньоральных пошлин на мостах, реках, дорогах. Людовик XIV уничтожил многие из них. В 1724 г. комиссия, назначенная специально для изучения всех документов, связанных с дорожными пошлинами, упразднила 1200 таких пошлин; упразднение их продолжается и по сей день (авторы пишут об этом в 1765 г.) Как говорит Ренодон, первым принципом в данной области было требование документа на дорожную пошлину, причем документа, исходящего от суверена. Удостоверяющий право на дорожную пошлину документ имеет подзаголовком слова «Именем Короля». Одним из условий установления дорожной пошлины является присоединение к ней тарифа сборов, подлежащих уплате с каждого товара. Тариф всегда утверждался указом королевского совета. Автор пишет, что регулярное пользование дарованным правом начиналось только после выдачи жалованной грамоты. Однако, несмотря на предпринятые законодателями предосторожности, в последнее время наблюдалось значительное повышение дорожных пошлин. Я знаю одну заставу, прибавляет автор, которая 100 лет тому назад была сдана в аренду за 100 ливров, а приносит сегодня 1400 ливров; другая, отданная на откуп за 39 ливров, приносит 90000 ливров. Право взимания дорожных пошлин определяют такие основные постановления, как глава 29-я указа 1669 г., а также эдикты 1683, 1693, 1724, 1775 гг.

Авторы, на которых я ссылаюсь, вопреки своему благосклонному отношению к феодальным правам, признают существование крупных злоупотреблений при взимании дорожных пошлин.

Паромы. Между паромным сбором и дорожной пошлиною существует весьма ощутимое отличие: дорожная пошлина взимается только с товаров, паромный сбор с людей, животных, повозок. На пользование этим правом также требуется королевское дозволение, и размер взимаемых сборов должен определяться постановлением совета, его устанавливающим и утверждающим.

Право лейда (имеет еще несколько местных названий) — налог, взимаемый с товаров, привозимых на ярмарки или рынки. Как утверждают цитируемые нами федисты, большинство владельцев несправедливо считают этот сбор чисто сеньоральным и как бы связанным с правом верховного суда несправедливо, ибо этот налог подлежит утверждению со стороны короля. Во всяком случае это право принадлежит только сеньорам, наделенным верховным судом, которые и взимают причитающиеся по закону полицейские пени. Тем не менее, хотя право лейда по теории могло исходить только от короля, в действительности же оно по всей вероятности очень часто основывалось на феодальной грамоте или длительности пользования им.

Достоверно известно, что ярмарки могли устанавливаться с королевского дозволения.

Для установления единиц меры и веса, какими должны пользоваться их вассалы на ярмарках и рынках сеньории, сеньоры не нуждаются ни в специальном документе, ни в разрешении со стороны короля. Вполне достаточно, чтобы это право было основано на обычае или длительности пользования. По словам авторов, все короли, желавшие ввести единообразие мер и весов, потерпели неудачу на этом поприще. Все оставалось таковым, каким и было в эпоху составления обычного права.

Дороги. Права владельцев по отношению к дорогам. Крупные дороги, называемые еще королевскими, в действительности принадлежали только суверенам. Их прокладка, содержание, совершающиеся на них преступления — вне правомочий сеньоров и их судей. Что касается частных дорог, пролегающих в пределах сеньории, они бесспорно принадлежат сеньорам, наделенным правом верховного суда. Эти сеньоры пользуются по отношению к дорогам всеми правами дорожного ведомства и полиции, и их судьи ведут дела по поводу всех совершаемых на дорогах преступлений, за исключением случаев, находящихся в ведении короля. Некогда сеньорам было вменено в обязанность содержание пролегающих через их владения дорог и в целях покрытия расходов по исправлению дорог владельцам было предоставлено право сбора пошлинных сборов, установки межевых знаков и заграждений. Но со временем король вновь взял в свои руки общее управление крупными дорогами.

Воды. Все судоходные и сплавные реки, даже протекающие через сеньоральные владения, принадлежали королю невзирая ни на какие грамоты противоположного содержания (указ от 1669 г.) Единственные права, какие могли иметь на них сеньоры, — это доходы с рыбной ловли, с мельниц, паромов, мостовые сборы и т.д., обязательно пожалованные королем. Отдельные сеньоры высказывают притязания на право суда и полиции в отношении таких рек, но это либо явная узурпация, либо выпрошенные полномочия.

Малые реки, бесспорно, принадлежат сеньорам, через чьи владения они протекают. Сеньоры имеют в отношении этих рек те же права собственности, правосудия, полиции, что имеет король по отношению к судоходным рекам. Все сеньоры, обладающие правом верховного суда, являются полными владельцами несудоходных рек, протекающих через их владения. Для получения права собственности на них сеньоры не нуждаются ни в каком ином документе, кроме грамоты, предоставляющей им право верховного суда. Обычное право некоторых провинций, например, Берри, разрешает частным лицам без дозволения сеньора возводить мельницу на сеньоральной реке, протекающей через их наследственные земли. Бретанское обычное право предоставляет эту привилегию лишь очень знатным лицам. В общем праве однозначно сказано, что один только сеньор с правом верховного суда может разрешать постройку мельницы в пределах своих судебных полномочий. Без дозволения сеньоральных судей никто не может устраивать на реке заграждения для защиты своих наследных земель.

Фонтаны, колодцы, мочила для льна, пруды. Дождевые воды, стекающие по крупным дорогам, принадлежат сеньорам, обладающим правом верховного суда, они имеют исключительное право распоряжаться ими. Наделенный правом верховного суда сеньор может устроить пруд в пределах своих полномочий даже на наследственных землях подчиненных его суду лиц, выплатив последним стоимость их затопленных владений. Об этом свидетельствует обычное право многих провинций, в частности, Тура и Ниверне. Частные же лица могут устраивать водоемы только на принадлежащей им земле; кроме того, во многих местностях обычное право обязывает собственника в данном случае спрашивать разрешения у сеньора. Кутюмы, принуждающие испрашивать дозволения у сеньора, требуют, чтобы последний в случае положительного ответа давал разрешение бесплатно.

Рыбная ловля. Право рыбной ловли на судоходных или сплавных реках принадлежит королю, который один только может его кому-либо пожаловать. Только королевские судьи могут судить о проступках в области рыболовства. Тем не менее немало сеньоров пользуются правом рыболовства на крупных реках, но право это либо пожаловано им, либо они его узурпировали. Что же касается несудоходных рек, то без разрешения сеньора с правом верховного суда, через чьи пределы протекает река, на ней запрещается ловить рыбу даже на удочку. Указ от 30 апреля 1749 г. осуждает рыболовов за подобные нарушения. В остальном же даже сеньоры обязаны строго следовать общим уложениям о рыболовстве. Сеньор с правом верховного суда может передать право рыболовства на своей реке в ленное или чиншевое владение.

Охота. Право на охоту не может быть отдано на откуп подобно праву на рыболовство. Это личное право. Обычно считают, что охота является королевской привилегией, коей дворяне пользуются в пределах своих владений или на своем лене не иначе, как с дозволения короля. Такое положение дел устанавливает 30-ая глава указа от 1669 г. Разбирательству сеньоральных судов подлежат все происшествия на охоте, за исключением охоты на красного зверя (каковыми, я полагаю, являются крупные звери: олени, лани), дела о которой находятся в ведении короля.

Право охоты — самое запретное для простолюдина из всех существующих прав; его не дает даже сеньоральное владение, принадлежащее недворянину. Король не дарует его при своих пожалованиях, сеньор не может позволить охотиться на своей земле; круг людей, пользующихся этим правом, необычайно узок, применяемые здесь принципы чрезвычайно строги. Однако мы то и дело видим, что сеньоры дают разрешение на охоту не только дворянам, но и простолюдинам. Обладатель права верховного суда может охотиться в пределах своих полномочий, но только он один. На этой территории он может издавать различные правила и запрещения, касающиеся факта охоты. Все ленные владельцы, даже не обладающие правом верховного суда, могут охотиться в пределах своих ленов. Не имеющие ни права суда, ни лена дворяне также могут охотиться на принадлежащих им землях в окрестностях их жилищ. Я читал приговор суда, в соответствии с которым простолюдин, имеющий парк в черте владений сеньора с правом верховного суда, должен держать его открытым для забав господина. Но этот указ относится к весьма отдаленному времени — он датирован 1668 г.

Кроличьи садки. Их устройство в XVIII веке невозможно без соответствующей жалованной грамоты. Содержание кроличьих садков может быть дозволено как дворянам, так и простолюдинам, но хорьков держать могут только дворяне.

Голубятни. В некоторых местностях обычное право дозволяет постройку голубятен на опорах одним только владельцам верховного суда, другие кутюмы признают его за всеми ленными владельцами. В Дофине, Бретани и в Нормандии простолюдинам запрещено иметь голубятни и птичники; держать голубей здесь могут только дворяне. Очень строги наказания за убитых голубей; часто они выносятся по приговору суда.

Таковы, по мнению названных авторов, основные феодальные поборы, еще взимавшиеся во второй половине XVIII века. Они добавляют: «Права, о которых до сих пор шла речь, являются общими установлениями. Но существуют и многие другие, менее известные и менее распространенные, действующие лишь в некоторых местностях или даже сеньориях в силу особых жалованных грамот». Количество этих редко встречающихся или ограниченных по распространению прав, о которых говорят и которые перечисляют в своих работах авторы, достигает девяносто девяти. Большей частью они касаются непосредственно земледелия, предоставляя сеньорам право на определенные поборы с урожая, на установление дорожной пошлины с продажи съестных припасов, равно как и с их провоза. Авторы утверждают, что в их время многие из этих прав уже вышли из употребления, но я полагаю, что в отдельных местностях значительное число поборов продолжало взиматься вплоть до 1789 г.

Изучив по сочинениям фсдистов XVIII века основные феодальные поборы, бывшие в употреблении в то время, я хотел бы выявить значимость этих прав с точки зрения их современников, по крайней мере, с точки зрения дохода, который они приносили своим обладателям, а также с точки зрения расходов плательщиков.

Об этих моментах говорит один из приведенных мною авторов, Ренодон. Он излагает правила, коим должны были следовать законоведы при оценке по описям различных феодальных сборов, существовавших еще в 1765 г., то есть за 24 года до Революции. По словам легиста, в этом деле надлежало соблюдать следующие правила:

Судебные права. «В некоторых местностях наше обычное право, — говорит он, — оценивает отправление высшего, среднего и низшего правосудия в одну десятую часть дохода с земли. В те времена сеньоральный суд имел большое значение. Эдм де Фроминвиль полагает, что в наши дни стоимость суда должна оцениваться не выше одной двадцатой части земельных доходов, но я считаю и эту оценку слишком высокою».

Почетные права. Как бы ни было трудно оценить эти сборы, осторожность сведущих людей побуждает установить для них очень умеренную сценку, утверждает наш автор, человек весьма положительный и не придающей большого значения внешней стороне дела.

Сеньоральные барщины. Автор называет правила оценки этих барщин, что говорит в пользу некоторой действительности данных прав. Один день работы вола оценивается в 20 су; один день труда работника равен 5 су плюс пропитание. Данные расценки прекрасно характеризуют уровень заработной платы в 1765 г.

Дорожные пошлины. По поводу оценки дорожных пошлин автор говорит следующее: «Дорожные пошлины подлежат самой низкой оценке из всех сеньоральных прав; их размер носит крайне случайный характер. Поскольку в настоящее время содержание важнейших для торговли дорог и мостов находится на попечении короля, многие дорожные заставы не приносят дохода и их постоянно снимают».

Право рыбной ловли и охоты. Право рыбной ловли может быть отдано на откуп и потому поддается оценке. Право охоты носит исключительно личный характер и на откуп не отдается; оно, таким образом, принадлежит к числу почетных, а не доходных прав, и оценщики не могут включать его в свои расчеты.

Затем автор говорит особо о пошлинах с продажи вина, о ярмарочном и рыночном сборе, о налоге с пастбищ, что означает, что поборы эти взимались чаще всех прочих и имели бо́льшую важность. Он прибавляет: «Существует еще множество встречающихся порой сеньоральных прав; перечислять их все было бы слишком долго и даже невозможно. Но из приводимых ниже примеров знатоки смогут извлечь общие правила, могущие регулировать права, о которых мы здесь не говорим».

Оценка чинша. В большинстве местностей чинш оценивается в 30 денье. Такая высокая его оценка обусловлена тем обстоятельством, что это право предоставляло помимо непосредственных чиншевых выплат еще и выплаты с продажи поместий.

Феодальные десятины, хлебная подать. Феодальные десятины оцениваются не ниже, чем в 25 денье, поскольку они не требуют ни забот, ни расходов. Если хлебной подати сопутствует пошлина с продажи именья, то есть если поле, обложенное хлебным оброком, не может быть продано без уплаты владельцу, имеющему верховную ленную власть, пошлины с отчуждения, — то в этом случае оценка повышается до 30 денье. В противном случае оценка такая же, как и при десятине.

Поземельные ренты, которым не сопутствуют никакие пошлины с продажи, ни право первенства при покупке имения, то есть ренты, не имеющие сеньорального характера, оцениваются в 20 денье.

Оценка различных видов наследственных владений, существовавших во Франции перед Революцией

Во Франции, как известно, говорит наш автор, существовало только три вида имущества.

1. Внесеньоральное владение. Это наследное владение, свободное от всех повинностей, не подчиненное никаким сеньоральным правам — ни доходным, ни почетным.

Существуют дворянское и недворянское внесеньоральное владение. Дворянские владения наделены либо правом суда, либо зависимыми ленами или чиншами. При разделе они подчиняются законам феодального права. Недворянские внесеньоральные владения не имеют ни суда, ни ленов, ни чинша; они делятся, как принято среди простолюдинов. Только владельцев внесеньоральных имений автор признает за полноправных земельных собственников.

Оценка наследства при внесеньоральном владении. В этом случае оценка наивысшая. Обычное право Оверни и Бургундии определяют ее в 40 денье. Автор полагает, что точнее будет оценить наследство при внесеньоральном владении в 30 денье.

Следует отметить, что дворянское внесеньоральное владение, расположенное в черте сеньоральной подсудности, подчиняется последней. Но в данном случае речь идет о подчинении не лично сеньору, но его юрисдикции, заменявшей государственное судопроизводство.

2. Второй разряд имущества составляют наследства на ленном основании.

3. Третий разряд состоит из имущества на правах чинша, на языке права называемом простонародным.

Оценка ленного наследства. Эта оценка понижается по мере увеличения феодальных повинностей, отягощающих наследство.

1) В провинциях с писаным правом, равно как и во многих местностях с обычным правом, ленное владение не обязывает ни к чему, кроме уст и рук, то есть клятвенного обещания верности сеньору.

2) В иных видах обычного права, как, например, в Бургундии, лены связаны еще с так называемой опасностью и подвергаются феодальной конфискации (commise) в том случае, если вступающий в права владения наследник не приносит присяги и клятвы на верность сеньору.

3) В прочих видах обычного права — например, в парижском и некоторых других — ленное владение помимо присяги и клятвы на верность подчинено обязательству уплаты 5%-го налога и продажных пошлин с феода.

4) Наконец, в других местностях, например, в Пуату и некоторых других, лен подчинен оброку и обязательству предоставлять лошадей для перевозки тяжестей и т. д.

Владения первой категории оцениваются выше остальных. Парижское обычное право определяет его оценку в 20 денье, что кажется автору достаточно соразмерным.

Оценка чиншевого владения. Чтобы произвести оценку такого имущества, его следует разделить на три разряда:

1. Владение на основе простого чинша.

2. Владения, которые, помимо чинша, подчинены другим видам повинностей.

3. Владения, находящиеся в неотчуждаемом пользовании, платят поземельные подати и борделаж.

Из указанных здесь видов недворянской собственности первый и второй были весьма обычным явлением в XVIII веке; третий вид встречался реже. По словам автора, оценка владений понижается по мере приближения ко второму и в особенности к третьему виду. Обладатели наследств последней категории собственно даже и не являются владельцами, поскольку не имеют права на отчуждение земли без разрешения сеньора.

Поземельная роспись наследственного имения. Федисты, на которых я ссылался выше, приводят правила составления и возобновления сеньоральных реестров, о которых я неоднократно говорил в тексте книги. Как известно, такой реестр был единственным списком, в котором упоминались все грамоты, подтверждающие права, принадлежащие сеньории, — права собственности, права почетные, поземельные, личные и смешанные. Сюда включались все показания чиншевиков, обычаи сеньории, чиншевые договоры. Как утверждают наши авторы, парижское обычное право дозволяло сеньорам возобновлять их реестры каждые 30 лет за счет чиншевиков. Они прибавляют: «Тем не менее огромным счастьем является обнаружение одного такого реестра в столетие». Возобновить реестр (а это было весьма обременительным делом для всех зависимых от сеньора лиц) можно было только в случае получения на то полномочия, именуемого реестровой грамотой. Эту грамоту можно было получить либо от главной канцелярии, если дело касалось сеньорий, расположенных в пределах ведомства различных парламентов, либо, в противном случае, — от парламента. Судом назначался нотариус, к которому должны были явиться все вассалы — как дворяне, так и простолюдины — чиншевики, эмфитевты и лица, подлежащие сеньоральному суду. К поземельной росписи должен был быть приложен план сеньории.

Помимо поземельной росписи в сеньории были и другие реестры, именуемые льевами, в которые сеньоры либо их откупщики заносили суммы, получаемые ими с чиншевиков, с записью их имен и числа выдачи росписи.

Примечания автора

О могуществе римского права в Германии и о том, каким образом оно заменило германское право

На исходе средневековья римское право стало главным и почти единственным объектом изучения немецких законоведов. В то время большинство из них даже образование получало за пределами Германии в итальянских университетах. Законоведы эти не были хозяевами политического положения в обществе, но тем не менее взяли на себя обязанность толковать и применять законы. Поэтому если они так и не смогли уничтожить германское право, то по крайней мере так видоизменили его, что стало возможным силой втиснуть его в состав римского права. Законы римского права применялись ими по всему, что в германских институтах имело хоть какую-либо отдаленную аналогию с законодательством Юстиниана, тем самым они привнесли в немецкое законодательство новый дух, новые обычаи, и мало-помалу оно настолько видоизменилось и стало настолько непохожим на самое себя, что, например, в XVII веке его уже вовсе нельзя было узнать. Оно было заменено Бог знает чем, что было еще германским по названию, но римским по сути.

У меня есть причины полагать, что благодаря этой работе законоведов многое в положении германского общества ухудшилось, в частности, положение крестьянства. Большинство крестьян, которым еще до сих пор удавалось сохранять хотя бы часть своих свобод или своих владений, утратили их окончательно и благодаря ученым уподоблениям были низведены до положения римских рабов или эмфитевтов.

Постепенное видоизменение национального права и бесплодные попытки ему противостоять прекрасно видны в истории Вюртемберга.

С самого основания графства Вюртемберг в 1250 г. и вплоть до создания здесь герцогства в 1495 г. законодательство здесь носило исключительно местный характер. Оно вобрало в себя обычаи, местные законы, изданные городами или при дворах крупных вельмож, а также уложения, издаваемые землями. Одни только церковные дела управлялись чуждым каноническим правом.

Характер законодательства изменяется с 1495 г.: начинается проникновение римского права. Изучавшие право в зарубежных школах доктора, как их называли, входят в правительство и завладевают управлением в высших судебных учреждениях. С начала XV века и вплоть до середины этого столетия все политическое общество ведет против них борьбу, аналогичную той, что велась в то же время в Англии, но совсем с другими результатами. Представители феодальной знати и депутаты от городов в 1514 г. и во все последующие годы направляют в сейм Тюбингена всяческие протесты против происходящего. Они выступают против федистов, проникших во дворы и изменивших дух и букву всех обычаев и законов. Преимущество, похоже, изначально было на их стороне: они добились от правительства обещания отныне назначать в высшие судебные инстанции почитаемых и просвещенных людей из дворянства или из правления герцогства, но не из числа докторов; также решено было создать комиссию из правительственных чиновников и представителей земель, которая должна была составить проект уложения, способного служить законом для всей страны. Бесплодные усилия! Римское право в конечном итоге вытеснило национальное право из законодательства и укоренилось даже в тех областях, где германское право преимущественно имело силу.

Триумф иностранного права над местным объяснялся многими немецкими историками двумя обстоятельствами: во-первых, захватившим в то время все умы течением, обращенным к античным языкам и литературе и пренебрежительно относившемуся к духовным продуктам деятельности национального гения; во-вторых, занимавшей умы на протяжении всего немецкого средневековья и проникшей даже в законодательство той эпохи идеей о том, что Святая империя есть продолжение Римской империи и что законодательство первой является прямым наследником римского законодательства.

Но названные причины недостаточны для понимания того обстоятельства, что то же самое право в то же самое время было введено сразу по всей Европе. Я считаю, что произошло это потому, что абсолютная власть государей одновременно и прочно устанавливалась повсеместно в Европе на обломках прежних вольностей, а римское право — право рабское — прекрасно соответствовало их взглядам.

Римское право, повсеместно усовершенствовавшее гражданское общество, пыталось разрушить политическое общество, коль скоро это последнее было в основном творением высоко цивилизованного и крайне порабощенного народа. Поэтому короли со страстью его восприняли и установили повсюду, где это было в их власти. Толкователи римского права по всей Европе стали министрами или высшими чиновниками при королях. В случае необходимости законоведы всегда помогали королям найти правовую поддержку, обращенную против того же права. С тех пор они часто действовали подобным образом. Почти всегда рядом с государем, нарушившим законы, находился легист, уверявший, что подобные действия законны, и глубокомысленно доказывавший, что насилие справедливо и что угнетенные неправы.

Переход от феодальной монархии к монархии демократической

Поскольку к тому времени все монархии обрели характер абсолютных, то нет никакой вероятности, что данное изменение в общественном устройстве обусловлено неким частным обстоятельством, которое бы случайным образом имело место в каждом государстве одномоментно. Следовательно, надо полагать, что все одновременные и схожие события должны иметь общую причину, действующую повсеместно и одновременно.

Этой общей причиной был переход от одного общественного состояния к другому — от феодального неравенства к демократическому равенству. Дворянство было уже побеждено, но народ еще не поднялся; положение одних было слишком низким, других слишком высоким, чтобы сдерживать движения власти. Прошедшие 150 лет были как бы золотым веком государей, когда они пользовались всемогуществом и стабильностью, которые обычно являются вещами взаимоисключающими: власть государей была столь же священна, как и власть наследственной главы феодальной монархии, и столь же абсолютна, как власть главы демократического общества.

Распад свободных городов Германии. — Имперские города (Reichsstœdten)

По мнению немецких историков, наибольший расцвет этих городов приходится на XIV и XV века. Они были в то время средоточием богатства, искусства, знаний, властителями европейской коммерции, наиболее мощными центрами цивилизации. На севере и юге Германии они образовали независимые конфедерации с проживающим в округе дворянством, подобно тому, как в Швейцарии города заключали союз с крестьянством.

В XVI веке города сохраняли свое благополучие. Но период упадка наступил. Тридцатилетняя война ускорила разорение городов. В этот период не осталось почти ни одного города, который бы не был разрушен или разорен.

Тем не менее Вестфальский договор отзывается о них положительно и сохраняет за ними характер непосредственных владений, то есть земель, зависящих только от Императора. Но, с одной стороны, соседствующие с ними владетельные князья, а с другой, сам Император, власть которого после Тридцатилетней войны простиралась лишь на этих мелких вассалов империи, то и дело ограничивают их самостоятельность, постоянно сужая ее пределы. В XVIII веке число городов достигало пятидесяти одного, и представители их занимали в сейме две скамьи и обладали собственным, отличным от других голосом, хотя фактически они уже не могли ничего сделать в управлении общими делами.

Все города были обременены внутренними долгами, происхождение которых отчасти объяснялось тем, что имперские налоги с городов взимались с учетом их прежнего великолепия, а отчасти и тем, что управление в городах было совершенно негодным. И что особенно следует отметить, так это то, что дурное управление кажется следствием присущей всем городам скрытой болезни независимо от формы правления. При аристократическом, равно как и при демократическом правлении жалобы поступают сходные, по крайней мере, они одинаково эмоциональны. Говорят, что аристократическое правление обращается в замкнутый кружок небольшого числа знатных фамилий; здесь правит частный интерес, процветает покровительство. При демократии повсюду проявляется чиноискательство и взяточничество. В обоих случаях жалуются на недостаток честности и бездействие властей. Император вынужден беспрестанно вмешиваться в дела городов, дабы восстановить порядок. Города постепенно пустеют, впадают в нищету. Они перестают быть очагом германской цивилизации; искусства оставляют их и блистают в новых городах, созданных государями и представляющих новый мир. Торговые пути обходят их стороной; их прошлая энергия, их патриотическая мощь исчезают. Гамбург остается практически единственным центром богатства и просвещения, но в силу особых лишь ему присущих благоприятных обстоятельств.

О времени уничтожения крепостничества в Германии

Из приведенной ниже таблицы вы увидите, что отмена крепостничества в большинстве земель Германии произошла очень недавно. Крепостничество было отменено лишь:

1. На земле Баден — в 1783 г.;

2. В Гогенцолернских землях — в 1789 г.

3. В Шлезвиге и Гольштейне — в 1804 г.;

4. В Нассау — в 1808 г.;

5. Пруссия. Фридрих-Вильгельм 1 с 1717 г. отменил крепостничество в своих владениях. Особый кодекс Фридриха Великого, как мы видели, утверждал его отмену во всем королевстве. В действительности же он уничтожал только самую жестокую форму крепостничества, leibeigenschaft, но сохранял его в смягченной форме, erbunterhaenigkeit. И лишь в 1809 г. крепостничество здесь перестало существовать.

6. В Баварии крепостничество исчезло в 1808 г.;

7. Декрет Наполеона, из Мадрида, датированный 1808 г.; уничтожает крепостничество в великом герцогстве Бергском и в других мелких владениях как, например, Эрфурт, Байрейт и проч.

8. В королевстве Вестфалия отмена крепостничества датируется 1808 и 1809 гг.;

9. В Липп-Детмольдском княжестве — в 1808 г.;

10. В Гамбурге-Липпе — в 1810 г.;

11. В Шведской Померании также в 1810 г.;

12. В Гессен-Дармштадте — 1809 и 1811 г.;

13. В Вюртемберге — в 1817 г.;

14. В Мекленбурге — в 1820 г.;

15. В Ольденбурге — в 1814 г.;

16. В Саксонии — в 1832 г.;

17. В Гогенцоллерне-Зигмарнинге только в 1832 г.;

18. В Австрии в 1811 г. С 1782 г. Иосиф II уничтожил Leibeigenschaft; но смягченная форма крепостничества, Erbunterthanigkeit, просуществовала до 1811 г.

Часть сегодняшних немецких государств как, например, Бранденбург, старая Пруссия, Силезия, первоначально населенные славянами, была завоевана и частично оккупирована немцами. В этих областях тип крепостничества был еще более жестоким, чем в Германии и оставил там в конце XVIII века еще более заметные следы.

Кодекс Фридриха Великого

Из всех деяний Фридриха Великого, наименее известным даже в его стране, является кодекс, составленный по его указанию и изданный его последователями. Между тем я не знаю какого-либо иного произведения, столь ярко освещавшего как фигуру самого его творца, так и его эпоху и лучше демонстрировавшего их взаимное влияние.

Этот кодекс представляет собой настоящую конституцию в полном смысле этого слова. Он имеет целью урегулирование отношений не только между гражданами, но и между гражданами с одной стороны и государством — с другой. Это одновременно и гражданский кодекс, и уголовный кодекс, и хартия.

Он основан или, скорее, кажется основанным на известном числе общих принципов, выраженных в очень философской и очень абстрактной форме и во многих отношениях схожих с принципами, которыми исполнена Декларация прав человека в конституции 1791 г.

В кодексе провозглашено, что благо государства и его жителей является целью государства и пределом закона; что законы могут ограничивать свободу и права граждан только в целях всеобщей пользы; что каждый гражданин должен работать ради общего блага в соответствии со своим общественным положением и состоянием; что права индивидов должны быть подчинены всеобщему благу.

Нигде в тексте нет упоминания о наследном праве государя, его семьи, ни даже об особом его праве, отличном от права всего государства. Понятие государства выступает уже единственным понятием для обозначения королевской власти.

Напротив, речь в кодексе идет об общих правах всех людей: общие права человека основываются на его естественной свободе творить свое собственное благо, не затрагивая при этом прав другого. Любые действия, не запрещенные естественным законом или позитивным законом государства, считаются дозволенными. Каждый гражданин может требовать от государства защиты своей личности и своей собственности и имеет право силой защищать самого себя, если государство не приходит ему на помощь.

Изложив эти великие принципы, законодатель вместо того, чтобы вывести из них догму народного суверенитета и народного правительства в свободном обществе, что было сделано в конституции 1791 г., внезапно приходит к иному выводу, равным образом демократическому, но не либеральному. Он рассматривает государя как единственного представителя государства и наделяет его всеми правами, которые только что признал за всем обществом, В кодексе правитель не выступает более в качестве представителя Бога, он — только представитель общества, его агент, его служитель, как откровенно писал Фридрих во всех своих произведениях. Но он представляет общество единолично и единолично осуществляет все властные функции. В предисловии к кодексу говорится, что глава государства, обязанный заботиться о всеобщем благе как единственной цели общества, уполномочен последним руководить и направлять все действия индивидов к этой цели.

Среди основных обязанностей этого всемогущего служителя общества я выделяю следующие: поддерживать общественный мир и безопасность внутри общества и гарантировать каждому защиту от насилия. За пределами своего государства ему надлежит поддерживать мир или вести войну. Он один должен издавать законы и вырабатывать общие нормы общественной безопасности. Он один имеет право помилования и приостановки уголовного преследования.

Все существующие в государстве сообщества, все общественные учреждения находятся под его надзором и управлением в интересах мира и всеобщей безопасности. Для того, чтобы глава государства мог исполнять перечисленные обязанности, ему необходимо иметь некоторые доходы и материальные выгоды; таким образом, он обладает властью устанавливать налоги на частные состояния, на лица, на их занятия, на коммерцию, производство и потребление. Приказы общественных чиновников, действующих от имени государя и в рамках своих функций, должны восприниматься как его собственные приказы.

И вот мы видим, что такая совершенно современная голова прикреплена к готическому телу. Фридрих лишь убрал то, что могло стеснять действия его собственной власти. Таким образом, было порождено чудовищное создание, кажущееся чем-то средним между двумя различными существами, В своем удивительном творчестве Фридрих выказывает столько же презрения к логике, сколько проявляет заботы о своем могуществе и в то же время стремление не создавать ненужных трудностей, нападая на то, что еще имело силы сопротивляться.

Сельские жители за исключением нескольких округов и местностей подчинены переходящей по наследству зависимости, не ограничивающейся одной лишь барщиной или повинностью, неотделимой от владения землей, но простирающейся, как мы видели, и на личность владельца.

Кодекс вновь санкционировал большую часть привилегий землевладельцев. Можно даже сказать, что привилегии теперь существуют вопреки кодексу, так как кодекс утверждает, что в случае разногласия между местным обычаем и новым законодательством надлежит следовать первому. Формально декларируется, что государство может уничтожить какую-либо из привилегий не иначе как путем выкупа ее в соответствии с нормами права.

Правда, кодекс утверждает отмену собственно крепостничества (Leideigeschaft), поскольку оно устанавливает личное рабство, но сохраняет заменяющее его наследственное подчинение (Erbunterthanigkeit), которое также является видом рабства, насколько можно судить по тексту кодекса.

В этом же кодексе горожанин заботливо отделяется от крестьянина. Между буржуа и дворянином признается существование своего рода промежуточного класса: он включает в себя высших чиновников, не имеющих дворянского титула, священнослужителей, преподавателей учебных заведений, гимназий и университетов.

Названные лица держатся особняком среди буржуа, однако, никогда не смешиваются с дворянством, напротив, они находятся в сравнительно низшем отношении по сравнению с ним. Как правило, они не могли ни приобрести сословных дворянских привилегий, ни занять более высокие места в гражданской иерархии. Не являлись они и hoffachig, то есть не имели права быть представленными ко двору за исключением редких случаев, и то без семьи. Как и во Франции, такая подчиненность унижала тем более, что с каждым днем класс людей, о котором идет речь, становился все более просвещенным и более влиятельным, и что буржуазные государственные чиновники занимали если и не наиболее блестящие посты, то, по крайней мере, посты наиболее выгодные. Возмущение против привилегий дворянства, столь способствовавшее Революции во Франции, в Германии подготовило почву для одобрения, с которым эта революция была первоначально воспринята. Основным составителем кодекса меж тем был буржуа, но он, без сомнения, следовал указаниям своего господина.

В этой части Германии старое европейское государственное устройство еще не настолько было разрушено, чтобы Фридрих вопреки внушаемой ему неприязни счел своевременным уничтожение остатков прежнего режима. В целом он ограничивается лишением дворянского права образовывать собрания и управлять целым обществом, он оставляет за каждым дворянином его личные привилегии, лишь ограничивая и регулируя пользование ими. Таким образом, получается, что кодекс, составленный под руководством ученика наших философов и введенный в действие после начала французской Революции, представляет собой самый подлинный и новейший законодательный документ, дающий законную основу тому самому феодальному неравноправию, которое Революция вскоре уничтожит во всей Европе.

Дворянство провозглашается кодексом основным сословием Европы; дворяне должны преимущественно назначаться на все почетные должности, если они способны их исполнять. Только дворяне способны владеть имениями, создавать определенный порядок наследования, пользоваться правом охоты и суда, присущими привилегированному землевладению, равно как правом опеки над церквями. Одни дворяне могут носить имя земли, которой они владеют. Буржуа, наделенные в порядке особого исключения правом обладания имением, лишь в весьма ограниченных пределах пользуются правами и почестями, связанными с подобным землевладением. Являясь владельцем имения, буржуа имеет право передать его по наследству буржуа только в том случае, если последний является наследником первой степени. В том случае, если таких наследников не окажется, равно как не окажется и наследников дворянского происхождения, имение подлежит продаже с торгов.

Одной из наиболее характерных частей кодекса Фридриха является постановление о наказаниях за политические проступки.

Последователь Фридриха Великого, Фридрих-Вильгельм II вопреки феодальной и абсолютистской части законодательства, обзор которой я только что сделал, усматривал в произведении своего дяди революционные тенденции, из-за чего протянул с публикацией кодекса до 1794 г. и, по слухам, успокаивался, лишь вспоминая о превосходном уголовном уложении, с помощью которого кодекс был способен исправить содержащиеся в нем дурные принципы. И в самом деле, никогда, даже в более поздние времена, среди произведений подобного рода не встречалось ничего более полного и совершенного. С наибольшей строгостью карались не только бунты и заговоры, но также сурово наказывалась неуважительная критика правительственных действий. Тщательно запрещается покупка и распространение опасных сочинений: за проступок автора несут ответственность также и типографщик, и издатель, и распространитель. Публичные балы, маскарады и прочие развлечения объявлены общественными собраниями, и разрешение на их проведение должно быть получено в полиции. То же относится и к обедам в публичных местах. Свобода слова и прессы всегда подчинена контролю со стороны властей. Запрещено ношение огнестрельного оружия.

Во всем этом произведении, наполовину заимствованном из средневековья, в конечном итоге проявляются положения, чей исключительно централизаторский дух соприкасается с социализмом. Так, например, кодекс провозглашает, что государство должно заботиться о пропитании, предоставлении работы и выплате жалованья всем тем, кто не в состоянии сам содержать себя и не получает помощь со стороны сеньора или общины: таким людям должна быть предоставлена работа в соответствии с их силами и способностями. Государство должно создавать учреждения, помогающие гражданам в их бедности. Кроме того, государство наделено властью закрывать заведения, поощряющие леность, и самому распределять денежные суммы, коими распоряжались данные учреждения.

Основные черты этого произведения Фридриха Великого смелость и новизна в теории и робость в области практики — переплетаются здесь повсеместно. С одной стороны, провозглашается великий принцип современного общества — все в равной степени должны исправно платить налоги; с другой стороны, продолжают существовать законы провинций, содержащие исключение из этого правила. Кодекс утверждает, что любой судебный процесс между подданным и его господином должен вестись в соответствии с процедурой и предписаниями, действующими для всех прочих видов тяжб; однако в действительности этому правилу никогда не следовали, если были затронуты интересы и чувства короля. Выставлялся на показ известный эпизод с мельницею в Сан-Суси, тогда как во многих других случаях без особого шума шли в обход правосудия.

Прусская нация, казалось бы, едва обратила внимание на выход в свет кодекса. И это — главное обстоятельство, доказывающее, что кодекс, внешне столь новый, в действительности же нового принес мало; в силу этого же обстоятельства кодекс остается примечательным для тех, кто стремится узнать подлинное состояние общества в этой части Германии в конце XVIII века. Кодекс изучали одни лишь законоведы, и в наши дни немало просвещенных людей его никогда не читали.

Крестьянские имения в Германии

Среди крестьян часто встречались семьи, не только обладавшие собственностью, но и имевшие земли, которые образовывали своего рода постоянный майорат. Находящаяся в их владении земля была неделимой; она целиком наследовалась одним сыном: как правило, это был младший сын, как в некоторых обычных правах Англии. Наследник должен был лишь выплатить приданое своим братьям и сестрам.

Эти так называемые крестьянские Erbgüter были более или менее распространены по всей Германии, поскольку нигде здесь земля не была полностью включена в феодальную систему. Даже в Силезии, где дворянство и до наших дней сохранило огромные владения, включающие большинство деревень, встречались села, полностью свободные и находящиеся во владении их жителей. В таких частях Германии, как Тироль и Фрисландия, господствующей формой землевладения было Erbgüter.

Но в подавляющем большинстве земель Германии данный вид собственности был лишь более или менее частым исключением. Там, где он встречался, такого рода мелкие собственники составляли своеобразную аристократию среди крестьян.

Положение дворянства и распределение земли в долине Рейна

Из сведений, добытых непосредственно на местах и у лиц, живших при Старом порядке, явствует, что, например, в Кельнском курфюршестве существовало множество сел без господ, управлявшихся чиновниками курфюрста; что в тех местах, где дворянство существовало, власть его была ограничена; что положение дворянства характеризовалось скорее блеском, чем могуществом (по крайней мере, это касалось отдельных личностей): что дворянство обладало многими почестями, занимало должности при государе, но не имело прямой и непосредственной власти над народом. С другой стороны, как я мог убедиться, в том же самом курфюршестве собственность была крайне раздробленной, значительное число крестьян являлись собственниками, что объяснялось главным образом состоянием стесненности и полунищеты, в котором пребывала уже значительная часть дворянских семей. Из-за стесненности в средствах дворяне были вынуждены без конца отторгать незначительные части своих земель, которые приобретались крестьянами либо за ренту, либо за наличные деньги. Мне в руки попал список населения Кельнской епархии начала XVIII века, в котором описывалось и состояние земель; из данного документа явствует, что уже в то время треть земли принадлежала крестьянам. Данное обстоятельство порождало у населения идеи и чувства, приближавшие его к Революции в гораздо большей степени, нежели население других частей Германии, где эти особенности еще не выявились.

Каким образом закон о ссуде под проценты ускорил раздробление земель

В конце XVIII века был еще в силе закон, запрещающий ссуды под проценты вне зависимости от величины процента. Тюрго показывает нам, что даже в 1769 г. действие данного закона можно было наблюдать во многих местах. Закон существует, говорит Тюрго, хотя и очень часто нарушается. Консульские судьи допускают уплату процентов без отчуждения капитала, тогда как обычные суды их отвергают. Часто недобросовестные должники привлекают к уголовной ответственности своих кредиторов за то, что те ссудили им деньги без отчуждения капитала. Вне зависимости от последствий, которые это законодательство не могло не иметь для торговли и вообще для развития промышленных нравов нации, оно оказывало существенное влияние на раздел земель и ленную зависимость. Оно способствовало разрастанию вечных рент, как земельных, так и неземельных. Оно принуждало прежних землевладельцев вместо того, чтобы сделать заем по своим потребностям, распродавать мелкими частями свои владения, частично за наличные деньги, частично на условиях пожизненной ренты. Все это способствовало, с одной стороны, раздробленности земель, а с другой, — обременению мелкой собственности множеством вечных повинностей.

Пример страстей, возбуждаемых уплатой десятины за 10 лет до Революции

В 1779 г. мелкий адвокат из Люсе подал полную предчувствий Революции очень горькую жалобу на кюре и прочих лиц, взимающих десятину и продающих земледельцам по крайне высокой цене солому, полученную ими в счет десятины и совершенно необходимую земледельцам для производства удобрений.

Пример того, как благодаря своим привилегиям духовенство отдалило от себя народ

В 1779 г. настоятель и каноники Лавальского приората подали жалобу по поводу того, что их хотят заставить выплачивать пошлину за предметы потребления и материалы, необходимые для подправки здания церкви. Они утверждают, что вовсе ничего не должны платить на том основании, что тарифные пошлины являются разновидностью тальи, от которой свободны духовные лица. Министр отсылает их в податной округ с правом перенесения дела в суд, решающий спорные дела о налогах.

Феодальные права священнослужителей. Один из многих примеров: Шербурское аббатство (1753)

В те времена Шербурское аббатство взимало сеньоральную ренту почти во всех приходах в окрестностях Шербура, выплачиваемую либо деньгами, либо натурою. Только один приход должен был выплатить 306 мер пшеницы. В собственности аббатства находились баронское поместье Сен-Женевьев, баронское поместье и господская мельница в Ба-дю-Руль, баронское поместье Невиль-о-Плен, расположенное по меньшей мере в 10 лье от аббатства, кроме того, аббатство взимало десятину с двенадцати приходов полуострова, большинство из которых находились весьма далеко от него.

Негодование крестьян по поводу феодальных прав, в особенности феодальных прав духовенства

Приведу в пример письмо, написанное незадолго до Революции одним земледельцем самому интенданту. Описанные в нем факты не являются правилом, но письмо дает прекрасное представление о состоянии умов того класса, которому принадлежит его автор.

«Хотя в наших краях мало дворянства, — говорится в письме, — это вовсе не означает, что недвижимость менее отягощена поборами. Напротив, почти все лены принадлежат соборной церкви, архиепископу, церкви братства св. Мартина, бенедиктинцам из Нуармутье и Сен-Жюльене и прочим церковным особам, чьи права не имеют права давности, и без конца обнаруживаются покрытые плесенью старые дворянские грамоты, одному Богу известно откуда берущиеся!

Весь край наводнен налогами. Большинство земель выплачивают седьмую часть пшеницы с каждой десятины, другие вносят ту же долю вином; одни отдают сеньору четверть всех собранных плодов, другие — пятую часть, но всегда после предварительной уплаты десятины; один хозяин отдает двенадцатую часть, другой — тринадцатую и т. д. Все эти платежи настолько разнообразны, что мне известны случаи выплаты как ¼, так и 1/40 от всех собранных плодов.

Как следует понимать все эти платежи — зерном, овощами, деньгами, домашней птицею, барщиною, мясом, фруктами, свечами? Мне известны весьма странные налоги, взимаемые хлебом, воском, яйцами, свиными тушами, лепестками роз, букетами фиалок, золотыми шпорами и т. д. Но есть и бесчисленное множество иных сеньоральных поборов. Почему Францию до сих пор не освободили от всех этих нелепых платежей? Мы начинаем, наконец, открывать глаза, и у нас есть все основания надеяться на мудрость нынешнего правительства, на то, что оно протянет руку помощи бедным жертвам лихоимства старого фискального порядка, жертвам так называемых помещичьих прав, никогда не подлежащих ни отчуждению, ни продаже.

А как следует понимать тиранию пошлины с продажи земель? Покупатель тратит все свои средства на приобретение земли и сверх того обязан еще выплачивать значительные суммы в виде издержек с торгов и договоров, ввода во владение, протоколов; он должен уплатить сотый денье, 8 су с ливра и т. д. и также предъявить свой контракт сеньору, который заставит его заплатить пошлину со всей суммы приобретения — кто требует двенадцатой, кто — десятой ее части, одни заявляют притязания на пятую долю, другие — на пятую и еще плюс пятую часть от пятой части; наконец, мне известны и такие, кто заставляет платить треть от основной суммы. Нет, самые жестокие и варварские народы в мире никогда не изобретали столь незаконных поборов и в таком количестве, какие наши тираны обрушили на головы наших отцов». (Последняя философическая и литературная тирада страдает полным небрежением к правописанию).

«Как! Блаженной памяти король мог позволить выкуп поземельных рент, взимаемых с наследства в городах, позабыв о наследстве в селах? Ведь именно с последних и следовало бы начать. Почему бы не позволить бедным земледельцам разбить свои цепи, внести выкупной платеж и освободиться наконец от множества сеньоральных земельных поборов, причиняющих столь много зла вассалам и столь мало выгоды сеньорам? Пошлины в городах и селах не должны разниться меж собою, равно как и выплаты сеньоров и прочих людей.

Управляющие имениями священнослужителей при каждой передаче земли грабят и облагают поборами всех арендаторов. Вот самый свежий пример тому. Управляющий нашего архиепископа по приезде своем объявил о выселении всех арендаторов г-на де Флери, своего предшественника, аннулировав все прежние договоры и выставив прочь тех, кто не захотел удвоить сумму по своему контракту, присовокупив к ней еще и солидный бочонок вина, подобный тому, который уже был принесен управляющему г-на де Флери. Тем самым арендаторов лишили семи или восьми лет, остававшихся у них до истечения срока их договоров, подписанных в полном соответствии с законом, и принудили их покинуть свои жилища и отправиться Бог весть куда накануне Рождества, то есть в самое трудное время для прокорма скота. Прусский король не мог бы поступить хуже».

Действительно, в отношении имений духовенства договоры с предшествующим должностным лицом не являются законным обязательством для его преемника. Автор письма, отмечая, что феодальные ренты подлежат выкупу в городах, хотя в селах по-прежнему остаются невыкупаемыми, выявляет очень важный факт.

Это — новое подтверждение запущения, в котором проживал крестьянин, а также демонстрация методов, при помощи которых удавалось выкрутиться всем, кто стоял над крестьянином в общественной иерархии.

Всякий господствующий в течение долгого времени институт, утвердившись в естественной для себя сфере деятельности, проникает вскоре за ее пределы и в конечном итоге оказывает значительное влияние даже на ту часть законодательства, которой он не управляет. Хотя феодальные отношения и принадлежат прежде всего к области политического права, они трансформировали и право гражданское и глубоко видоизменили условия существования как имущества, так и людей во всех проявлениях их частной жизни. Они воздействовали на порядок наследования через принцип неравноправного раздела, действие которого в некоторых провинциях распространялось и на средний класс (пример тому дает Нормандия). Феодальные отношения опутали, так сказать, всю земельную собственность, поскольку не затронутых ими земель практически не осталось, как не осталось и земель, владельцы которых не ощущали бы на себе последствий действия феодальных законов, феодализм затрагивал не только частную жизнь индивидов, но и жизнь общин. Он воздействовал на промышленность через систему ретрибуций, оказывал влияние на доходы через неравноправие налогов и вообще затрагивал денежные интересы людей во всех их предприятиях: он воздействовал на собственников через оброк, ренты, барщину; он воздействовал на земледельца тысячью способов, главные среди которых — налог с имущества за обязательное пользование оным, земельная рента, налог с продаж и т. п.; он воздействовал на торговцев обязательной пошлиной за рынки и ярмарки; на купцов — дорожными пошлинами и т. д. Покончив с феодализмом, Революция, казалось, затронула одновременно все болевые точки частного интереса.

Общественная благотворительность, осуществляемая государством. Фаворитизм

В 1748 г. король выделяет 20.000 фунтов риса (это был год сильной нужды и неурожая, каких было много в XVIII веке). Архиепископ Турский утверждает, что помощь, которой он лично добился, должна распределяться им самим и в его епархии. Интендант настаивает, что помощь выделена для всех и должна распределяться по всем приходам. После долгой и продолжительной борьбы король, дабы всех примирить, удваивает количество риса с тем, чтобы архиепископ и интендант могли раздать его каждый по половине. Впрочем, и архиепископ и интендант сходятся в том, что раздача риса должна проводиться священниками. Ни о сеньорах, ни о старшинах речи и не шло. Из переписки интенданта с генеральным контролером мы узнаем, что, по мнению первого, архиепископ собирался раздать рис своим протеже, в частности, большую его часть распространить в приходах, принадлежащих герцогине де Рошешуар. С другой стороны, среди этих писем мы находим и записки знатных сеньоров, требующих помощи для своих приходов, и письма генерального контролера, указывающие на приходы известных лиц.

Официальная благотворительность дает повод к злоупотреблениям независимо от системы; она представляется невыполнимой задачей, когда осуществляется центральным правительством с дальнего расстояния и без гласности.

Пример того, каким образом осуществлялась официальная благотворительность.

В докладе провинциальному собранию Верхней Гиени в 1780 г. мы читаем: «Из суммы 385.000 ливров, составляющих общественные фонды, выделенные Его Величеством на нашу провинцию с 1773 г., когда были начаты благотворительные общественные работы, и вплоть до 1779 г. включительно одному только округу Монтобан, резиденции и месту пребывания г-на интенданта, было выделено 240.000 ливров, причем из этой суммы большая часть передана самой общине Монтобана».

Полномочия интенданта по части регламентации промышленности

Архивы интендантств полны дел, относящихся к регламентации промышленности.

Промышленность в те времена не только испытывала на себе притеснения со стороны цехов, института мастеров и проч., но была принесена в жертву капризам правительства, представленного в общих уложениях королевским советом, а в решении частных вопросов — интендантами. Как замечали современники, интенданты беспрестанно озабочены то длиною отрезов материи, то выбором тканей, то методами ведения дел и способами избежать ошибки в процессе производства. В своем подчинении они имели помимо субделегатов независимых от последних местных инспекторов промышленности. В этой области централизация простиралась еще дальше, чем в наши дни, была более своенравной и более властной; она множила государственных чиновников и порождала привычки подчинения и зависимости.

Заметьте, что привычки эти были свойственны главным образом буржуа, торговцам, коммерсантам, то есть классам, которым предстояло одержать победу, а вовсе не тем, кому пришлось оказаться поверженными. Таким образом, Революция вместо того, чтобы разрушить эти пристрастия, распространила их и сделала господствующими.

Все предшествующие замечания подсказаны чтением многочисленных писем и заметок, озаглавленных «Мануфактуры, фабрики, сукно, москательная торговля», которые я обнаружил в архивах интендантства Иль-де-Франс. Там же я нашел частые и подробные доклады, адресованные инспекторами интенданту о посещениях фабрикантов для удостоверения в том, насколько соблюдаются установленные правила изготовления товара. Кроме того, там имелись и составленные по докладам интенданта постановления королевского совета, разрешающие или запрещающие производство, определяющие его местоположение, вид изготавливаемой ткани, наконец, определенные приемы ее изготовления.

В наблюдениях инспекторов, свысока взирающих на фабриканта, господствует идея о том, что государство обязано и имеет право принудить последнего работать как можно лучше не только в интересах общества, но и в его собственных интересах. И как следствие, инспекторы считают себя вправе заставлять фабриканта следовать лучшей методе, они входят в малейшие детали его искусства, что сопровождается избытком нарушением и наложением больших штрафов.

Дух правления Людовика XI

Лучшим документом, позволяющим наиболее правильно оценить подлинный дух правления Людовика XI, являются многочисленные грамоты, дарованные им различным городам. Я имел случай особо тщательно изучить те из них, которыми Людовику обязаны города Анжу, Мен, Турен.

Все грамоты составлены примерно по одному образцу, и в них со всей очевидностью открывается один замысел. Фигура Людовика XI предстает здесь несколько отличной от той, что нам хорошо известна. Обычно в этом государе видят врага дворянства и в то же время сердечного, хотя и несколько грубоватого друга народа. Здесь же он проявляет ненависть к политическим правам как народа, так и дворянства. Он использует буржуазию как для того, чтобы оказать давление на высшие по отношению к ней слои, так и для того, чтобы обуздать низшие. Людовик XI одинаково антиаристократичен и антидемократичен: это преимущественно буржуазный король. Он осыпает городскую власть привилегиями, желая тем самым поднять ее значение, и в то же время полностью разрушает народный и демократический характер городской администрации, сосредотачивая правление в руках небольшого числа фамилий, приверженных его реформам и связанных с его властью оказываемыми им значительными привилегиями.

Городская администрация в XVIII веке

Из расследования, проведенного в 1764 г. относительно городского управления, я выбираю дело, касающееся Анжера. В этом деле мы находим конституцию этого города, которую анализировали, подвергали нападкам или защищали поочередно президиальный суд, городская коллегия, субделегат и интендант. Поскольку подобные факты многократно воспроизводятся и в иных городах, в представленной вам картине нужно видеть нечто большее, чем единичный случай.

Записка президиального суда о настоящем состоянии муниципального устройства Анжера и о реформах, которые надлежит в нем провести.

«Поскольку городская коллегия Анжера, — говорит президиальный суд, — почти никогда не советуется со всеми жителями даже относительно важнейших дел за исключением случаев, когда оно принуждается к тому особым приказом, характер управления городом неизвестен никому, кроме членов городской коллегии, и даже городские заседатели (эшевены) имеют о нем лишь поверхностное представление».

(И действительно, мелкие городские олигархии стремились как можно меньше консультироваться с тем, кто здесь зовется всеми жителями).

«По распоряжению от 29 марта 1681 г. городская коллегия состоит из 21 чиновника:

Одного мэра, получающего дворянское достоинство; его обязанности длятся 4 года;

Четырех заседателей (эшевенов), остающихся в должности 2 года;

Двенадцати советников, избирающихся раз и навсегда;

Двух городских прокуроров;

Одного прокурора, имеющего права на занятие должности в случае открытия вакансии;

Одного регистратора.

Все эти лица пользуются различными привилегиями, в частности: уплата подушной подати (капитация) в строго установленном и умеренном размере; освобождение от воинского постоя, поставки военной утвари, припасов и контрибуций; льготы в уплате налогов, старого и нового акциза, добавочного налога на предметы потребления, а также добровольного дара, от которого, по словам президиального суда, чиновники сочли возможным освободиться собственной властью. Кроме того, они получают вознаграждение свечами, а некоторые также денежное жалованье и бесплатные квартиры».

Из этого подробного изложения явствует, насколько хорошо жилось в то время в Анжере заседателям. Отметим, что система, освобождающая от налогов наиболее зажиточных граждан, существовала всегда и везде. Мы находим ее, например, и в записке, относящейся к более позднему периоду: «Этих должностей в особенности домогаются богатые жители, поскольку занятие должности дает значительное сокращение подушной подати, тяжесть которой падает на других. В настоящее время установленная подушная подать многих муниципальных чинов достигает 30 ливров вместо положенных 250-300 ливров; есть меж ними и такой, который по своему состоянию должен был бы платить по меньшей мере 1000 ливров подушной подати». В другом месте той же записки мы читаем, что «в числе наиболее богатых жителей города находятся 40 чиновников или вдов чиновников, чьи должности дают им привилегии не платить значительный налог, коим обложен город и вся тяжесть коего ложится на плечи бесчисленного множества бедных ремесленников. Эти последние, считая свое бремя излишне тяжелым, постоянно возмущаются против чрезмерности налогов, но почти никогда не имеют для этого основания, ибо распределение остающейся суммы налога между жителями города нельзя назвать неравноправным».

Общее собрание города состоит из 76 человек:

Мэр

Два депутата от капитула

Старшина (синдик) приходского духовенства

Два депутата от президиального суда

Один депутат от университета

Главный начальник полиции

Четыре заседателя

Двенадцать советников

Королевский прокурор президиального суда

Городской прокурор

Два депутата от ведомства вод и лесов

Два депутата от податного округа

Два представителя от соляного амбара

Два представителя от торгов

Два от монетного двора

Два от коллегии адвокатов и прокуроров

Два представителя торгового суда

Два представителя нотариусов

Два от коллегии торговцев

Наконец, по два депутата от каждого из 16 приходов.

Именно последние призваны представлять собственно народ и, в частности, промышленные корпорации; мы видим, что все устроено таким образом, чтобы постоянно держать их в меньшинстве.

Когда в городской коллегии появляются вакантные места, именно общее собрание делает свой выбор из трех претендентов, представленных на каждую вакансию.

Большинство мест в городском совете не закреплено за сословиями, как я видел это во многих других муниципальных конституциях, то есть избиратели не обязаны выбирать либо судью, либо адвоката и т. п., поскольку члены президиального суда находят такой порядок весьма дурным.

Президиальный суд терзается самой жестокой ревностью по отношению к городской коллегии и, как я подозреваю, возмущается таким недостатком муниципальной конституции, как содержащееся в ней малое количество привилегий. По его мнению «испрашивать совета у общего собрания, слишком многочисленного и состоящего частично из мало образованных людей, следовало лишь в случае отчуждения общинных владений, займа, учреждения акциза и выборов городских должностных лиц. Все прочие дела возможно подвергать обсуждению в более узком собрании, состоящем только из высших чинов. Членами такого собрания могли бы быть только главный наместник сенешальства, королевский прокурор и двенадцать других нотаблей, взятых от шести корпусов — духовенства, магистратуры, дворянства, университета, коммерсантов, буржуа и других неназванных здесь сословий. Выбор высших должностных лиц в первый раз будет доверен общему собранию, а впоследствии — собранию нотаблей или тому сословию, от которого должно быть избрано каждое данное должностное лицо».

Все государственные чиновники, входившие в состав муниципальных коллегий при Старом порядке, либо купив должность, либо получив ее по праву принадлежности к знати, часто походят на нынешних чиновников названием исполняемых ими обязанностей, а иногда даже и природой самих этих обязанностей. Но они глубоко разнятся своим положением, и на это нужно обратить особое внимание, если мы не хотим прийти к ошибочным выводам. Почти все чиновники при Старом порядке в действительности принадлежали городской знати еще до того, как были облачены общественными функциями или добивались должности для получения дворянского достоинства. У них не было и мысли покинуть свой пост, равно как не было надежды подняться выше: и этого обстоятельства было достаточно, чтобы видеть в тогдашнем чиновничестве нечто совсем иное, чем то, что мы знаем под этим именем в наши дни.

Записки муниципальных чиновников.

Из них явствует, что городское управление создавалось Людовиком XI на обломках прежнего городского демократического устройства, причем преобразователь следовал вышеозначенной системе сосредоточения большинства политических прав в руках одного только среднего сословия и ослабления народной власти, а также создания значительного числа муниципальных должностей с целью заинтересовать в своих преобразованиях как можно большее число лиц, щедрой раздачи дворянского достоинства и пожалования всякого рода привилегий тем лицам, в руках которых находилось управление.

В той же самой записке мы находим и жалованные грамоты преемников Людовика XI, которые признают новое городское устройство, одновременно еще более ограничивая власть народа. Мы узнаем, что в 1485 г. грамоты, дарованные на сей случай Карлом VIII, были оспорены жителями Анжера перед парламентом, точно так же, как в Англии прошли судебные процессы, возбужденные против городских хартий. В 1601 г. появляется еще одно уложение парламента, определяющее политические права, вытекающие из королевской хартии. Но впоследствие подобными делами ведает один лишь королевский совет.

Из той же записки следует, что по постановлению королевского совета от 22 июня 1708 г. не только на пост мэра, но и на все прочие должности в городской коллегии общее собрание представляет трех кандидатов, из которых король выбирает достойного. Из постановления вытекает также и то, что по постановлению совета от 1733 и 1741 г. торговцы могли испрашивать для себя места заседателя или советника (речь идет о постоянных советниках). Наконец, мы обнаруживаем здесь, что в ту эпоху городская коллегия была уполномочена распределять полученные от налогов суммы на приобретение инструментария, размещение войск, содержание военнослужащих, неимущих, береговую стражу и найденных детей.

Далее следует очень длинный перечень трудов, коими занимаются городские чиновники и кои с лихвой оправдывают, по их мнению, привилегии и пожизненный характер должностей, которые они так боятся утратить. Весьма любопытны многие из причин, которыми они объясняют трудность выполняемых ими работ. Вот пример тому: «Основное их занятие, — говорится в записке, — состоит в рассмотрении финансовых вопросов, постоянно возникающих из-за беспрестанного увеличения налогов, соляной пошлины, права на пробу драгоценных металлов, записи актов, недозволенного взимания налогов за право регистрации с дворянских имений, находящихся во владении буржуа. Иски по поводу этих обложений принуждают членов городской администрации от имени города вести процессы в различных судебных инстанциях, в парламенте или королевском совете, дабы противостоять притеснениям, заставляющим всех стенать. Тридцатилетний опыт отправления своих обязанностей научает их, что жизни едва хватает, чтобы остеречься козней и капканов, которые беспрестанно расставляют горожанину уполномоченные всевозможных откупов с целью сохранения своих должностей».

И самое любопытное, что все это пишется самому генеральному контролеру, чтобы склонить его к поддержке обращающихся к нему — настолько сильна была привычка смотреть на компании по сбору налогов как на врага, на которого можно нападать со всех сторон, не опасаясь чьего-либо неодобрения. Привычка эта, все более укоренявшаяся и распространявшаяся, привела к тому, что в государственной казне видели ненавистного и злобного тирана, не радетеля за общее благо, но общего врага.

«Впервые все должности, — добавляет та же записка, — были собраны в городскую администрацию постановлением королевского совета от 4 сентября 1694 г. за сумму 22.000 ливров», то есть в том году должности были выкуплены за эту сумму. Постановлением от 26 апреля 1723 г. к городскому чиновничеству были присоединены еще должности, созданные эдиктом от 24 мая 1722 г., иными словами, городу позволили их выкупить.

Другим постановлением от 24 мая 1723 г. городу позволено было сделать заем в 120.000 ливров для приобретения названных должностей. Еще одно постановление от 26 июля 1728 г. разрешало заем в 50.000 ливров для выкупа должности секретаря регистратора городского совета. «Город, — говорится в записке, — выплатил эти деньги, чтобы сохранить свободу выбора и позволить должностным лицам, избранным кто на два года, а кто и пожизненно, пользоваться различными правами и льготами, связанными с их полномочиями».

Поскольку часть муниципальных должностей была восстановлена ноябрьским эдиктом 1733 г., 11 января 1751 г. было издано постановление королевского совета по прошению мэров и старшин, по которому цена выкупа была определена в сумме 170.000 ливров, для ее уплаты было разрешено отсрочить выплату городских акцизов на 15 лет.

Этот пример являет собой прекрасный образчик городского управления при Старом порядке. Город принуждают погрязнуть в долгах, а затем ему позволяют устанавливать чрезвычайные налоги для избавления от долгов. К этому следует лишь добавить, что позднее временные налоги превращаются в постоянные и, как я часто подмечал, из них уже государство берет свою долю.

Записка продолжает: «Лишь после основания королевского судебного ведомства муниципальные чиновники были лишены своих весьма обширных судебных полномочий, дарованных им Людовиком XI. До 1669 г. они сами ведали всеми спорами между хозяевами и их работниками. Отчет о выплате пошлины отдавался интенданту в силу всех постановлении о создании или отсрочке названных пошлин».

Из записки мы узнаем также, что заседающие в общем собрании депутаты от 16 приходов, речь о которых шла выше, избираются различными компаниями, коллегиями или общинами и являются в строгом смысле слова уполномоченными делегирующего их небольшого коллектива. По каждому делу они связаны данными им инструкциями.

Наконец, записка демонстрирует, что в Анжере, как, впрочем, и повсюду, расходы независимо от их характера должны утверждаться интендантом или королевским советом. Нужно признать также, что в том случае, когда городское управление отдается в полную собственность определенным людям, пользующимся вместо фиксированного жалованья известными привилегиями, избавляющими их лично от последствий их собственного правления для остальных сограждан, — в этом случае административная опека может оказаться необходимой.

Вся эта записка, в остальном довольно неумело составленная, обнаруживает необычайный страх части должностных лиц перед изменением существующего порядка вещей. Все виды оправданий, добрых и дурных, собраны ими в интересах поддержания statu quo.

Записка субделегата.

Интендант, получив две эти противоположные по смыслу записки, желает узнать мнение своего субделегата. И субделегат, в свою очередь, излагает свое мнение.

«Записка муниципальных советников, — говорит он, — не заслуживает того, чтобы на ней останавливаться; она имеет только одну цель — заставить уважать привилегии этих чиновников. Записку же президиального суда можно с пользою принять к сведению, но нет смысла предоставлять все привилегии, требуемые высшими чинами».

По мнению субделегата, устройство городского совета давно уже следовало бы улучшить. Он сообщает нам, что мэр на протяжении всего срока исполнения им своих обязанностей помимо уже известных нам льгот, коими обладали муниципальные чины Анжера, имел жилище, обходившееся по меньшей мере в 600 франков, получал 50 франков жалованья и сверх того еще 100 франков на почтовые расходы и жетоны. Прокурор-синдик и регистратор также имели жилище. Дабы освободиться от уплаты пошлин и акцизов, муниципальные чиновники устанавливали для каждого из своего круга специально предусмотренный размер потребления: каждый из них мог беспошлинно ввозить в город известное количество бочек вина в год и т.д. по всем товарам.

Субделегат не предлагает предоставлять лишь муниципальным чиновникам налоговых льгот, но он желал бы, чтобы их подушное положение, являющееся строго регламентированным и явно недостаточным, ежегодно устанавливалось бы интендантом. Он хочет также, чтобы эти чиновники подобно всем прочим делали бы добровольный взнос, от которого они были освобождены неизвестно в силу каких обстоятельств.

Муниципальные чиновники, говорится кроме того в записке, занимаются составлением списков горожан по уплате подушной подати, но они относятся к этому поручению без должного внимания и произвольно. А интендант ежегодно получает множество нареканий и прошений. Было бы предпочтительнее, чтобы отныне это распределение производилось в интересах каждой компании или общины ее членами в общем установленном порядке. На долю муниципальных чиновников выпадало бы тогда лишь распределение подати среди буржуа и прочих лиц, не принадлежащих никакой корпорации, например, среди ремесленников и домашних слуг.

Записка субделегата подтверждает сказанное муниципальными чиновниками: в 1735 г. муниципальные должности были выкуплены городом за 170.000 ливров.

Письмо интенданта генеральному контролеру.

Собрав все эти документы, интендант обращается к министру. «В интересах жителей и общего блага, — говорит он, — было бы полезно сократить городскую коллегию, слишком большое число членов которой постоянно находятся на общественном попечении по причине используемых ими льгот».

«Я был поражен, — добавляет интендант, — величиной суммы, выплаченной в Анжере за все время для выкупа муниципальных должностей. Эти выплаты, употребленные на полезные предприятия, обернулись бы большой пользой для города, который напротив, ощущает одну лишь тяжесть власти и привилегий этих чиновников». «Внутренние злоупотребления этой администрации заслуживают всяческого внимания со стороны королевского совета, — добавляет интендант. Помимо расходов на жетоны и свечи, потребляющие годовой фонд 2.127 ливров (это была сумма, предусмотренная для подобных расходов нормальным бюджетом, время от времени предписываемым городам королем), общественные суммы употребляются и расходуются по усмотрению чиновников на секретные нужды; и королевский прокурор, владеющий своей должностью на протяжении 30 или 40 лет, до такой степени держал в руках всю администрацию, скрытые пружины которой были известны лишь ему, что жители ни разу не имели возможности получить хоть малейшие сведения об использовании общественных фондов». И как следствие, интендант спрашивает позволения министра сократить городскую коллегию до одного мэра, назначаемого на 4 года, шести заседателей, назначаемых на шесть лет, одного прокурора, назначаемого на 4 года, шести заседателей, назначаемых на шесть лет, одного прокурора, назначаемого на восемь лет, и пожизненно назначаемых регистратора и сборщика.

В остальном же предлагаемый интендантом состав городской коллегии такой же, как и предлагаемый им состав коллегии города Тур. По его мнению, следует:

1. Сохранить общее собрание, но только как коллегию выборщиков, предназначенную для избрания муниципальных городских лиц.

2. Создать чрезвычайный совет нотаблей, предназначенный для выполнения обязанностей, предписываемых общему собранию эдиктом 1764 г. Совет состоит из 12 членов, имеющих полномочия на 6 лет и избираемых не общим собранием, но двенадцатью коллегиями, которые почитаются именитыми, причем каждая коллегия избирает своего представителя. В качестве таких коллегий нотаблей он называет следующие:

Президиальный суд

Университет

Податной округ

Управление водами и лесами

Ведомство соляного амбара

Откупное ведомство

Управление монетным двором

Адвокаты и прокуроры

Торговые судьи

Нотариусы

Торговцы

Буржуа

Следует заметить, что почти вся знать имела должности, а все должностные лица были знатью. Из этого, как и из множества подобных примеров в подобных документах, следует, что средние слои были жадны до должностей и, как и в наши дни, не видели иной сферы приложения своих сил, кроме общественной деятельности. Как я указывал в тексте книги, единственной разницей было то обстоятельство, что в прежние времена люди покупали те пустяки, что дают служебные места, а ныне просители должности требуют, чтобы им оказали благодеяние, отдавая ее задаром.

Из приведенного проекта интенданта явствует, что реальная власть в городе была сосредоточена в чрезвычайном совете. Данное обстоятельство окончательно ограничивало доступ к административной деятельности очень узким кругом буржуазии, так, единственное собрание, в котором народ еще изредка появляется, сохраняет за собой лишь право избрания муниципальных чиновников и не имеет возможности высказать свою точку зрения. Следует заметить также, что интендант обнаруживает больше ограничительных и антинародных тенденций, чем король, передавший своим эдиктом, по-видимому, основные функции городского управления общему собранию.

Но, в свою очередь, интендант более либерален и демократичен, чем буржуа, по крайней мере, если судить по цитируемой мною записке, в которой знать другого города высказывает намерение отрешить народ даже от права выборов городских чиновников, оставляемого за народом королем и интендантом.

Как мы могли заметить, интендант пользуется двумя понятиями — буржуа и торговцы — для обозначения двух различных категорий нотаблей. Представляется небесполезным дать точное определение указанным словам, чтобы продемонстрировать, на сколько мелких частей была раздроблена буржуазия и сколько видов мелкого тщеславия ее снедало.

Слово буржуа имело как широкий, так и узкий смысл: оно обозначало людей, принадлежащих к среднему классу, и кроме того, известное число людей в рамках этого класса. «Буржуа являются все те, кому их происхождение и состояние позволяло жить благопристойно, не предаваясь никакому труду, приносящему доход», — говорится в одной из записок, созданной по результатам проверок в 1764 г.

Из продолжения записки мы видим, что слово буржуа не применяется к тем, кто входит либо в компании, либо в промышленные корпорации; но точно определить, к кому оно должно быть применено, кажется довольно затруднительным. «Ведь среди приписывающих себе название буржуа можно часто встретить лиц, коим оно не подходит, хотя они и предаются праздности; в остальном же они лишены состояния и ведут жизнь безвестную и темную. Буржуа же, напротив, всегда должны отличаться своим состоянием, происхождением, талантами, нравами и образом жизни. Входящие в цехи ремесленники никогда не могут быть возведены в ранг нотаблей».

Торговцы наряду с буржуа составляли второй тип людей, не принадлежавших ни компании, ни корпорации. Но где границы этого небольшого класса? «Следует ли смешивать торговцев низкого происхождения и ведущих мелкую торговлю с крупными торговцами?» — говорится в записке. Для разрешения возникших затруднений записка предлагает возложить на старшин ежегодное составление списка именитых торговцев с предоставлением данного списка старшине торговцев, чтобы тот приглашал для обсуждения дел в городском совете лишь тех, кто занесен в списки, Предписано было составлять списки тщательно, дабы в них не попали слуги, разносчики, возчики и люди прочих низменных занятий.

Одной из самых выдающихся черт городской администрации XVIII века было не столько уничтожение всякого народного представительства и вмешательства в общественные дела города, сколько исключительная изменчивость правил, которым подчинялась городская администрация, и такое положение, при котором права то раздавались, то отбирались, то возвращались, то расширялись, то урезались, менялись на тысячу ладов и беспрестанно. Никто не обратил еще должного внимания на беспрестанное изменение регулирующих городскую жизнь законов, а между тем данное обстоятельство лучше других показывает, какому унижению подвергались местные вольности. Одной этой изменчивости законов было достаточно, чтобы с самого начала разрушить любую идею, всякий вкус к воспоминаниям, всякий местный патриотизм в действии институтов, которые более всего к нему располагали. Таким образом подготавливалось великое разрушение прошлого, осуществленное Революцией.

Сельская администрация в XVIII веке (по материалам интендантства Иль-де-Франс)

Документы, о которых пойдет речь, взяты мною из многих подобных, чтобы показать некоторые формы приходской администрации, часто присущую ей медлительность и, наконец, показать, что представляло собою общее собрание прихода.

Например, речь идет о починке дома священника и колокольни в сельском приходе Иври провинции Иль-де-Франс. К кому следует обратиться, чтобы произвести ремонт? Как определить, на кого должно лечь основное бремя расходов? Как выручить необходимую сумму?

1. Письменное прощение священника, адресованное интенданту, сообщает, что колокольня и дом нуждаются в срочной починке; что предшественник просителя пристроил к упомянутому дому ненужные строения и полностью исказил характер всей постройки; что, поскольку жители это допустили, то им и следует нести бремя предстоящих расходов на восстановление жилища в прежнем виде с правом последующего взыскания суммы с наследников бывшего священника.

2. Ордонанс интенданта (от 29 августа 1747 г.), приказывающий по просьбе интенданта созвать приходское собрание для обсуждения вопроса о необходимости требуемых священником работ.

3. Постановление прихожан, в котором они объявляют о своем решении не противиться починке дома священника, но не согласны с проведением ремонта колокольни ввиду того, что колокольня выстроена над хорами, а хоры обязан ремонтировать священник, получающий крупные суммы в виде десятины. (Действительно, постановление королевского совета, датированное концом прошлого столетия (1695 г.), починку хоров вменяло в обязанность тех, кто владел правом сбора десятины в приходе, тогда как прихожане должны были поддерживать в порядке один только неф).

4. Новое распоряжение интенданта, который ввиду открывшегося противоречия в фактах посылает архитектора, г-на Кордье, чтобы произвести посещение и описание дома священника и колокольни, составить смету работ и провести расследование на месте.

5. Протокол всех означенных выше действий, констатирующий, в частности, что во время расследования посланнику явилось известное число жителей Иври; они потребовали внести в протокол их мнение за или против притязаний священника. По-видимому, эти люди — местные дворяне, буржуа, крестьяне.

6. Новый ордонанс интенданта, сообщающий, что вниманию жителей и собственников Иври на новом общем собрании, созванном по просьбе синдика, будут представлены сметы, составленные архитектором по указанию интенданта.

7. В соответствии с этим ордонансом созывается новое собрание прихода, на котором прихожане настаивают на своем предшествующем решении.

8. Ордонанс интенданта предписывающий:

1) в присутствии субделегата и в его резиденции в Корбейле приступить к отдаче с торгов работ, занесенных в смету; отдача с торгов должна происходить в присутствии священника, синдика и других наиболее знатных жителей прихода.

2) ввиду опасности промедления возложить всю сумму расходов на прихожан с предоставлением права вести дело обычным судебным порядком тем из них, кто упорствует в своем мнении, что колокольня составляет часть хор и должна быть отремонтирована за счет получателя десятины.

9. Уведомление всем сторонам о явке в Корбейль, где будет иметь место аукцион и отдача с торгов.

10. Прошение священника и некоторых прихожан не возлагать административные издержки, как обычно, на берущего подряд с торгов, ибо издержки эти очень значительны и могут помешать найти подходящего подрядчика.

11. Указ интенданта, провозглашающий, что расходы по организации торгов будут утверждены субделегатом и что сумма оных должна составить часть общих расходов на торги и налогообложение жителей.

12. Полномочия, переданные некоторыми знатными прихожанами некоему г-ну Х для присутствия на торгах и изъявления согласия на подряд по заранее составленной архитектором смете.

13. Удостоверение синдика в том, что обычная в таких случаях процедура объявления и извещения имела место.

14. Протокол торгов.

Сумма необходимых ремонтных работ

487 ливров

Издержки на производство торгов

237 лив. 18 су 6 денье

724 лив. 18 су 6 денье

15. Наконец, постановление совета (от 23 июня 1748 г.) об утверждении суммы обложения прихожан, необходимой для покрытия вышеозначенных расходов.

Как вы можете заметить, во всей этой процедуре неоднократно поднимался вопрос о созыве приходского собрания. Перед вами — протокол одного из таких собраний. Он продемонстрирует читателю, каким образом вообще велись дела в подобных случаях.

Вот документ, заверенный нотариусом: «Сегодня по окончании обедни на обычном и привычном месте по звону колокола для участия в собрании жителей означенного прихода в присутствии X, нотариуса Корбейля, нижеподписавшегося, и нижепоименованных свидетелей явились: г-н Мишо, виноградарь, синдик означенного прихода, представивший указ интенданта, дозволяющий созыв собрания; он дал зачесть указ и потребовал удостоверения в исполнении своих обязанностей.

Вслед за ним выступил житель означенного прихода, заявивший, что колокольня выстроена над хорами и, следовательно, находится на попечении священника. Затем выступили также (следует перечень лиц, которые, напротив, поддержали прошение священника) … Потом собранию представились 15 крестьян, работников, каменщиков, виноградарей, присоединившихся к тому, что говорили выступавшие прежде. Также явился и г-н Рембо, виноградарь, сказавший, что в этом деле он вполне полагается на решение г-на интенданта. Также выступил г-н X, доктор Сорбонны, священник, настаивавший на показаниях и намерениях, изложенных в его прошении. По поводу всего вышесказанного присутствующие на собрании потребовали составления документа. Совершено в указанном месте Иври, напротив кладбища означенного прихода в присутствии нижеподписавшихся; составлялся настоящий акт от 11 часов утра до 2 часов пополудни».

Как видим, данное приходское собрание было ничем иным, как административным расследованием, имеющим соответствующую форму и утвердившем расходы, соответствующие судебному следствию. Мы видим, что собрание не завершается голосованием, то есть выражением воли прихожан, но служит лишь выражением мнения отдельных лиц и никоим образом не связывает воли правительства. И действительно, многие документы говорят нам о том, что приходские собрания существовали лишь для того, чтобы разъяснять решения интенданта, но никак не для того, чтобы препятствовать его намерениям даже в тех случаях, когда дело касалось исключительно интересов прихода.

Из тех же документов мы узнаем, что дело, о котором шла речь, дало повод для трех расследований: одно из них проводилось нотариусом, другое архитектором, и, наконец, третье — двумя нотариусами с целью выяснения, настаивают ли прихожане на своих прежних показаниях.

Как это случалось со всеми расходами подобного рода, установленный указом от 23 июня 17-18 г. налог в 524 ливра 10 су должны были выплачивать все собственники, как обладающие привилегиями, так и не имеющие оных. Но основание для определения выплат одних и других было различно. Собственники, выплачивающие талью, облагаются налогом пропорционально их талье; привилегированные же платят в соответствии с предполагаемым размером их состояния, что дает им значительные преимущества перед первыми.

Наконец, из того же дела явствует, что распределение общей суммы налога в 524 ливра 10 су осуществляется двумя сборщиками из жителей деревни, но не выборными или отрабатывающими свои обязанности в порядке очередности, как это бывало чаще всего, а официально назначенными субделегатом и интендантом.

Для разрушения муниципальных вольностей городов Людовик XIV воспользовался предлогом дурного управления городскими финансами. Между тем, как не без основания замечает Тюрго, и после преобразований, проведенных этим государем, тяжелое положение в финансах сохранялось или даже продолжало усугубляться. Большинство городов сегодня обременено долгами, продолжает Тюрго, обязанными своим происхождением отчасти фондам, заимствованным у правительства, отчасти из-за расходов на работы по украшению городов, проводимые с целью отличиться, а иногда и обогатиться городским чиновникам, располагающими чужими деньгами и не дающими отчета жителям об их трате и не получающим никаких наставлений на сей счет.

Пример опеки, которую государство брало над монастырями и над общинами

Генеральный контролер дает полномочия интенданту выделить 15 тыс. ливров монастырю Кармелитов, которому следовало получить вознаграждение за понесенные убытки. Он рекомендует интенданту убедиться в том, что эта сумма, составляющая целый капитал, будет использоваться по назначению. Подобные факты встречаются на каждом шагу.

Каким образом в Канаде можно было наилучшим образом оценить административную централизацию Старого порядка

О характере правительства метрополии лучше всего судить по состоянию дел в колониях, поскольку именно здесь обычно характерные черты управления становятся более выпуклыми и заметными. Поэтому, если я хочу получить представление о характере и пороках правления Людовика XIV, то я должен обратиться к Канаде. В этом случае мы как в микроскоп увидим всю уродливость изучаемого нами предмета.

В Канаде не существовало препятствий, явно или скрыто противопоставляемых свободному развитию правительственного духа предшествующим историческим или социальным развитием. Дворянства там почти совсем не было или, по крайней мере, оно там почти утратило свои корни. Церковь не занимала господствующего положения, феодальные традиции были утрачены или поблекли, судебная власть не пустила корней в прежних институтах и нравах. Ничто не препятствовало здесь центральной власти развивать свои естественные наклонности и придавать всем законам вид, сообразный ее собственному духу. Таким образом, в Канаде не было и тени муниципальных или провинциальных институтов, никакой узаконенной коллективной силы, никакой дозволенной личной инициативы. Интендант занимал куда более прочное положение, чем его собратья во Франции; администрация еще больше, чем в метрополии, вмешивалась во всевозможные дела, также желая править всем из Парижа, несмотря на разделяющие их 1800 миль. Эта администрация никогда не приемлет великих начал, способных превратить колонию в густонаселенный и цветущий край, зато использует всякого рода мелкие уловки и притеснительные полумеры, способствующие росту и распространению населения: обязательная обработка земли принудительным способом, передача в ведение администрации любого судебного дела, связанного с приобретением или арендой земель, принуждение к поселению в определенных местах и т. д. Все это происходит при Людовике XVI; его эдикты скреплены подписью Кольбера. Можно подумать, что речь идет об Алжире времен современной централизации. И в самом деле, Канада представляет собой точную картину того, что мы могли здесь наблюдать. В обоих случаях мы сталкиваемся с администрацией, почти столь же многочисленной, как и само население, действующей, притесняющей, понуждающей, регламентирующей, стремящейся все предвидеть и за все берущейся, всегда знающей интересы управляемых лучше, чем они сами, неустанно деятельной и бесплодной.

В Соединенных Штатах английская система децентрализации уклоняется в противоположную сторону: здесь общины превращаются в почти независимые муниципалитеты, своего рода демократические республики. Республиканский элемент, составляющий как бы основу английской конституции и английских нравов, всегда на виду и беспрестанно развивается. Собственно администрация в Англии мало что делает, зато частным лицам дела хватает. Также и в Америке администрация, так сказать, ни во что не вмешивается, а все делают объединившиеся в союзы индивиды. Отсутствие высших классов ставит жителя Канады в еще большую зависимость от правительства, чем француза того же времени, а обитателей английских провинций делает все более независимым от властей.

В обеих колониях в конечном итоге складывается полностью демократическое общество. Но в Канаде, по крайней мере, пока она остается под властью Франции, равенство соединяется с неограниченной властью; в Алжире же оно сочетается со свободой. Что касается материальных последствий обоих колониальных методов, то известно, что в 1763 г., в год английского завоевания, население не превышало 60 тыс. душ, тогда как английские провинции насчитывали около 3 млн.

Один из примеров постоянно издаваемых государственным советом общих установлений, имеющих на всей территории Франции силу закона и создающих особые преступления, по которым единственными судьями выступают административные трибуналы

Я беру первые попавшиеся примеры: указ совета от 29 апреля 1779 г., устанавливающий, что впредь во всем королевстве земледельцы и скототорговцы под страхом штрафа в 300 ливров обязаны метить своих баранов определенным способом. Его Величество приказывает интендантам следить за исполнением указа, говорится далее в документе. Из этого следует, что интенданту предоставляется право взимать штраф в случае нарушения. Другой пример: указ совета от 21 декабря 1778 г., запрещающий возчикам складировать перевозимые ими товары под страхом штрафа в 300 ливров. Надзор за соблюдением данного указа Его Величество возлагает на начальника полиции и интендантов.

Провинциальное собрание Верхней Гиени вопиет о создании новых бригад конной стражи точно так же, как в наши дни генеральный совет какого-нибудь Авейрона или Лота требует учреждения новых бригад жандармерии. Идея все та же: жандармерия — это порядок, а порядок вместе с жандармом может исходить только от правительства.

И дальше в докладе собранию следует: «Постоянно доносятся жалобы от отсутствии полиции в деревнях (откуда бы ей там взяться? Дворянин ни во что не вмешивается, буржуа проживает в городе, а община, представленная неотесанным мужиком, вообще не имеет никакой власти), и не существует никакого средства, могущего сдержать невежественных, грубых и вспыльчивых людей. Исключение составляют лишь несколько кантонов, в которых справедливые и благодетельные сеньоры пользуются соответствующим их положению влиянием на вассалов для предупреждения насилий, к коим деревенские жители естественно склонны в силу грубых нравов и жестокого характера.»

При Старом порядке, как и сейчас, табачные бюро были предметом домогательства. Самые знатные люди домогались их для своих клевретов. Я нашел примеры получения этих мест по рекомендации знатных дам, а некоторые из них отдавали по ходатайству архиепископа.

Угасание всякой местной жизни превосходило все мыслимые пределы. Одна из дорог, ведущих из Мэна в Нормандию, была непроходима. Кто же просит о ее исправлении? Округ Type, который она пересекает? Или провинции Мэн и Нормандия, заинтересованные в развитии торговли скотом, пролегающей через этот путь? Или, наконец, какой-либо кантон, терпящий особый ущерб от плохого состояния дороги? Нет, округ, провинция, кантон безмолвствуют. Проезжающие по этому тракту и часто увязающие на нем купцы сами должны позаботиться о привлечении внимания центрального правительства. Они пишут в Париж генеральному контролеру и просят его прийти им на помощь.

Значимость сеньоральных рент в различных провинциях

В одном из своих сочинений Тюрго говорит: «Я должен заметить, что такого рода повинности в богатых провинциях — таких, как, например, Нормандия, Пикардия и окрестности Парижа, имеют совершенно особое значение. Основное богатство здесь составляет самая земля, объединенная в крупные фермы и приносящая собственникам большую арендную плату. Сеньоральные ренты с самых обширных земель составляют здесь лишь очень скромную часть дохода, и эта статья дохода рассматривается как имеющая лишь почетное значение. В менее богатых провинциях с различными принципами обработки земли сеньоры и дворяне почти не имеют в собственности земель. Крайне раздробленные наследственные владения обременены тяжелыми податями зерном, к уплате которых все арендаторы обязаны круговой порукой. Эти оброки поглощают зачастую наибольшую часть доходов с земель, и доходы сеньоров почти целиком складываются из них».

Антисословное влияние общего обсуждения дел

Антисословное влияние совместного обсуждения общих интересов мы можем проследить по не представляющим особой значимости трудам земледельческих обществ XVII века. Хотя собрания эти проходили за 30 лет до Революции, при полном господстве Старого порядка, и хотя речь на них шла только о теории, но уже из того только, что на них обсуждались вопросы, в которых были заинтересованы все классы и которые разрешали сообща, видно сближение и смешение людей. И хотя дело идет только о сохранении существующих форм земледелия, уже ощущается, что идеи разумных преобразований овладевают привилегированными классами, равно как и всеми прочими. Я убежден, что только правительство, опирающееся на самого себя и постоянно стремящееся к разделению людей, каковым и было правительство при Старом порядке, могло поддерживать до смешного бессмысленное неравенство, существовавшее во Франции к моменту начала Революции. Малейшее соприкосновение с self-government глубочайшим образом видоизменило бы это неравенство, быстро переделав его или разрушив.

Вольности провинций могут существовать какое-то время и без общественной свободы всей нации при условии, что вольности эти имеют древнее происхождение, что они тесно связаны с привычками, нравами и воспоминаниями и что деспотизм, напротив, зародился недавно. Но нет никакого основания полагать, что местные вольности можно создать по желанию или что их вообще можно поддерживать длительное время при подавлении общей свободы.

В своей записке на имя короля Тюрго, как мне кажется, очень точно определяет истинный размер привилегий дворян в деле налогообложения:

1) Пользующиеся привилегиями лица могут добиться освобождения от тальи участка в 4 сохи[*], что в окрестностях Парижа составляет 2 тыс. франков.

2) Те же лица не платят ровно ничего за леса, луга, виноградники, пруды, равно как и за огороженные участки, прилегающие к их замкам, вне зависимости от их размера. В некоторых кантонах основную продукцию дают луга и виноградники. В этом случае дворянин, передающий управление своими землями в чьи-либо руки, освобождается от всякого налогообложения, чье бремя ложится на плечи податного населения. Это — второе преимущество, и притом очень значительное.

Косвенные привилегии в деле налогообложения. Различия в способах взимания даже равных по размерам налогов

Этому факту Тюрго также дает описание, которое на основании прочитанных документов считаю точным. «Косвенные преимущества привилегированных лиц в области подушной подати (капитации) также значительны. Капитация есть по природе своей налог произвольный. Распределить ее среди всех граждан возможно только вслепую. Поэтому при ее взимании сочли наиболее удобным взять за основу уже составленные податные списки выплачивающих талью. Лица, имеющие привилегии, были занесены в особый список. Но так как они умеют отстаивать свои интересы, а за податное население вступиться некому, то вышло так, что капитация первых в провинциях мало-помалу свелась к весьма незначительной сумме, тогда как подушное обложение вторых почти равнялось сумме выплачиваемой тальи».

Другой пример неравенства во взимании налога при общем обложении.

Известно, что местные налоги платило все население. Как говорится в постановлениях совета, утверждающих такого рода расходы, «означенные суммы имеют быть возложены совокупно с капитацией или соразмерно с нею на все подведомственные лица, имеющие или не имеющие податные изъятия, привилегированные или непривилегированные безо всякого исключения».

Заметим, что поскольку подушная подать платившего талью приравнивалась к размеру последней и была сравнительно выше подушной подати привилегированного лица, то неравенство проявлялось даже в тех условиях, которые, казалось бы, должны были его полностью исключать.

О том же.

В проекте эдикта 1764 г., пытающегося установить равенство в налогообложении, я обнаружил всякого рода распоряжения, имеющие целью сохранить особое положение привилегированных при взимании налогов. Я заметил между прочим, что все меры, направленные на определение ценности подлежащего обложению предмета, могут быть применены к привилегированным лицам только в их присутствии, либо в присутствии их поверенного.

О том, что само правительство признавало особое положение привилегированных лиц в деле налогообложения даже при общности налогов.

«Я вижу, — пишет министр в 1766 г., — что представляющая наибольшие трудности для сбора часть налогов составляется из платежей, выплачиваемых дворянами и привилегированными. Сборщики тальи считают себя обязанными соблюдать по отношению к ним осторожность, вследствие чего накапливаются очень давнишние и слишком значительные недоимки в их капитации и двадцатине».

В «Путешествиях» Артура Юнга в 1789 г. мы находим картину, так привлекательно и правильно рисующую состояние двух этих обществ, что я не могу устоять против желания воспроизвести здесь это описание.

При пересечении Франции в момент порожденной взятием Бастилии первой волны Революции Юнг был остановлен в одной деревне толпою народа, которая, не обнаружив у него кокарды, хотела доставить его в тюрьму. Чтобы вывернуться из неприятного положения, путешественник сочиняет небольшую речь, с которой обращается к народу:

«Господа, — говорит он, — мне сказывали, что вы должны платить налоги как прежде. Конечно, налоги выплачивать нужно, но не так, как прежде. Их следует платить как в Англии. У нас есть много податей, которых нет у вас, но третье сословие, народ, их не платит, они затрагивают только богатых. У нас каждое окно обложено налогом, но тот, у кого в доме только шесть окон, не платит ничего. Богатый платит за своих лошадей, за экипажи, за слуг; он платит за право стрелять в собственных куропаток. Мелкий владелец не платит ни одного из этих налогов. Больше: того, у нас в Англии есть налог, который платит богатый, чтобы помочь беднякам. Итак, следует продолжать платить налоги, но платить их следует иначе. Английский способ гораздо лучше.

Поскольку мой плохой французский очень подходил к их наречию, — прибавляет Юнг, — они меня прекрасно поняли; любое мое слово находило у них одобрение, и они сочли меня добрым малым, что я и подтвердил, воскликнув „Да здравствует третье сословие!“. Тогда они отпустили меня с криками „ура!“».

В местечке Шолле, в селении Х разрушилась церковь. Ее следовало починить, следуя процедуре, указанной в постановлении от 16 декабря 1684 г., то есть используя средства от налога, взимаемого со всех жителей. Когда сборщики приступили к взиманию налога, сеньор этого прихода, маркиз де Х заявил, что поскольку он один берется починить хоры, налог платить он не будет. Прочие жители не без основания отвечают ему, что в качестве сеньора и получателя десятины (он, без сомнения, получал феодальные десятины) он обязан был сам ремонтировать хоры за свой счет, и следовательно, данное обстоятельство не может служить основанием для освобождения его от общего налога. Спор решается постановлением интенданта, объявляющим притязания маркиза неосновательными и призывающим сборщиков взыскать с него налог. Дело содержит более десяти писем маркиза, одно настойчивее другого, громкогласно требующих, чтобы прихожане заплатили за дворянина. Дабы добиться желаемого, маркиз снисходит до того, что величает интенданта монсеньером и даже умоляет его.

Пример того, каким образом правительство Старого порядка уважало приобретенные права, формальные договоры и вольности городов или сообществ

Перед нами декларация короля, «приостанавливающая на время войны выплаты всех займов, произведенных городами, местечками, коллегиями, сообществами, администрациями больниц, благотворительных учреждений, художественными и ремесленными товариществами и прочими, которые расплачиваются доходами от ввозных пошлин или налогов, разрешенных нами на предмет названных займов, причем проценты продолжают нарастать».

Это не только приостановка выплаты займа в сроки, указанные в договоре кредиторами, но и ущерб для залога, данного под обеспечение займа. Подобные меры, которыми изобилует Старый порядок, никогда не были бы возможны при правительстве, поставленного под надзор гласности или общественных собраний. Сравните эти меры с мерами, принимавшимися в аналогичных обстоятельствах в Англии или даже в Америке. Презрительное отношение к праву в данном случае настолько же очевидно, как и презрение к местным вольностям.

Приведенный в тексте пример — далеко не единственный случай того, что привилегированные лица заметили, каким образом феодальное право, тяготевшее над крестьянами, затрагивает и их самих. Вот что говорило за 30 лет до Революции одно земледельческое сообщество, почти все состоявшее из привилегированных:

«Непогашенные ренты, будь то поземельные или феодальные, коими обложены даже самые малозначительные имения, становятся столь обременительны для плательщика, что скоро приводят его к разорению, а вслед за ним к разорению и самого имения. Владелец бывает вынужден забросить землю, ибо он не может найти источников для займа под обеспечение отягощенного долгами имения или покупателя в том случае, если захочет его продать. Если бы ренты подлежали выкупу, то владелец не имел бы недостатка ни в кредите для их погашения, ни в покупателях, способных выкупить и имение, и ренты. Люди всегда охотно содержат и благоустраивают свободное имущество, если могут считать себя его обладателями. Большой подмогой для земледелия было бы изыскание средств для того, чтобы сделать подобные ренты погашаемыми. Многие ленные владельцы, убежденные в этой идее, охотно заключали бы такие сделки. Итак, было бы очень важно изыскать и указать подходящие средства, чтобы достигнуть освобождения поземельных рент».

Все общественные должности, в том числе и должности чиновников по откупам, оплачивались освобождением от налогов. То была привилегия, дарованная указом от 1681 г. В письме, адресованном министру интендантом и датированном 1782 г., говорится: «Среди всех привилегированных лиц самый многочисленный класс составляют служащие, занятые сбором соляного налога, пошлин, а также чиновники по управлению государственным имуществом, почтового ведомства, податного суда и других управлений разного рода. Мало найдется приходов, где не было бы подобных случаев, а во многих приходах таких чиновников по двое или по трое».

В письме предпринимается попытка разубедить министра в его намерении предложить совету издание указа, распространяющего освобождение от налога на служащих и челядь привилегированных чиновников. По словам интенданта, этой свободы беспрестанно требуют главные откупщики с тем, чтобы освободиться от выплаты вознаграждения своим подручным.

Эти должности существовали также и в иных местах. В Германии они были введены несколькими мелкими князьями, но должностей здесь было немного, и существовали они лишь в малозначительных областях государственного управления. В крупных размерах подобная система практиковалась только во Франции.

Каким бы странным это ни казалось, да и действительно было странным, не следует удивляться тому, что при Старом порядке чиновники, многие из которых принадлежали к собственно администрации, спорят в парламенте, пытаясь разграничить свои полномочия. Все разъясняется, если вспомнить, что вопросы, касающиеся общественного управления, касались также и частной собственности. То, что принимается за незаконное вмешательство в дела судебной власти, было только следствием ошибки, совершенной правительством, обратившим общественные должности в откупные места. После выкупа должности каждый чиновник получал вознаграждение в соответствии с выполняемыми им действиями, и характер должности не мог быть изменен без нарушения права, купленного у предшественника. Один пример из множества подобных: начальник полиции в Авансе ведет длительный процесс против финансового управления того же города с целью доказать, что, осуществляя полицейский надзор за улицами города, названный чиновник должен также заниматься мощением улиц и получать соответствующее вознаграждение. В данном случае спор разрешает не королевский совет: поскольку речь идет главным образом о доходе с капитала, помещенного в приобретение должности, приговор выносит парламент. Административное дело превращается в гражданский процесс.

Разбор дворянских наказов 1789 г

Я полагаю, что французская Революция представляет собою единственное в истории явление, в начале которого различные общественные классы имели возможность каждый в отдельности продемонстрировать усвоенные ими идеи и воодушевлявшие их чувства еще до того, как Революция исказила или видоизменила эти идеи и чувства. Эти подлинные свидетельства, как известно, приведены в наказах, составленных каждым из сословий в 1789 г. Данные наказы или записки составлялись совершенно свободно, при самой широкой гласности каждым из сословий, которого они касались. Наказы долго обсуждались заинтересованными лицами и зрело обдумывались составителями, ибо правительство того времени, обращаясь к нации, не затрудняло себя ответами на поставленные им же вопросы. Когда составление наказов было завершено, их составные части были объединены в трех напечатанных томах, которые можно видеть в библиотеках. Оригиналы помещены в национальный архив вместе с протоколами собраний, составлявших наказы, и отчасти вместе с относящейся к тому же времени перепиской между г-ном Неккером и его помощниками по поводу этих собраний. Данное издание составляет целую вереницу томов in folio. Это драгоценнейший документ, оставленный нам старой Францией, и к нему постоянно должны обращаться все желающие изучить умонастроения наших отцов в момент начала Революции.

Я полагал, что опубликованные в трех томах извлечения, речь о которых шла выше, возможно, представляют собою работу одной из сторон и не воспроизводят в точности подлинного характера этого громадного наследия. Однако, сравнивая их между собою, я обнаружил значительное сходство между великой картиной и ее уменьшенной копией. Приводимые мною здесь извлечения из наказов дворянства дают подлинное понимание чувств, владевших большинством этого сословия. Из извлечений со всей ясностью видно, какие именно из былых привилегий дворянство упрямо стремилось сохранить, какие — готово было уступить, а какие само приносило в жертву. Нам открывается дух, воодушевлявший в то время все сословие в его отношении к политической свободе. Любопытная и печальная картина!

Личные права.

Дворяне прежде всего требуют, чтобы была издана ясная декларация прав, принадлежащих всем людям, и чтобы данная декларация подтвердила их свободу и обеспечила их безопасность.

Свобода личности.

Дворяне желают уничтожения рабского прикрепления к земле там, где оно еще существует, и изыскания способов отмены рабства и торговли неграми. Они требуют предоставления каждому свободы передвижения и поселения там, где он пожелает, будь то в пределах или за пределами королевства, не подвергаясь риску произвольного ареста. Они настаивают на устранении полицейских злоупотреблений и передачу впредь полиции в руки судей, даже в случае народных волнений. Они также выдвигают требование, чтобы каждый человек мог быть арестован и судим обычными судьями, вследствие чего государственные тюрьмы и прочие места незаконного содержания должны быть уничтожены. Некоторые требуют уничтожения Бастилии. На этом пункте особенно настаивает дворянство Парижа.

Всякие тайные и подметные письма должны быть запрещены. Если безопасность государства требует задержания гражданина и передачи его правосудию в обычном порядке, следует принять меры к предупреждению злоупотреблений либо путем передачи сообщения о задержании государственному совету, либо каким-то иным путем.

Дворянство желает уничтожения всех особых комиссий, всех специальных и исключительных судов, всех привилегий, commitimus, указов об отсрочке и т. д.; принятия самых суровых мер к тем, кто либо издает незаконные повеления, либо исполняет их; принятия необходимых мер в обычном судопроизводстве, единственном, которое должно быть сохранено, для обеспечения личной свободы, особенно во всем, что касается преступника; бесплатного отправления правосудия и уничтожения всех ненужных юридических инстанций, «Чиновники существуют для народа, а не народ — для чиновников», — говорится в одном наказе. Выдвигается даже требование установить институт бесплатных защитников для неимущих; требование гласности следствия и права для каждой из сторон на собственную защиту; требование, чтобы в уголовных процессах обвиняемый имел защитника и чтобы в течение всей судебной процедуры судье помогало бы известное число граждан, принадлежащих к тому же сословию, что и подсудимый, на которых должна быть возложена обязанность выносить приговор о преступлении или проступке подсудимого (по этому поводу ссылаются на английскую конституцию). Дворяне желают, чтобы наказания соответствовали тяжести совершенного проступка и были равны для всех; чтобы смертная казнь применялась реже, а все виды телесных наказаний, пыток и т. п. были бы отменены; наконец, чтобы участь осужденных, а особенно подследственных, была бы улучшена.

В соответствии с высказанными в наказах пожеланиями следует изыскать способы уважения личной свободы при наборе морских и сухопутных войск. Следует допустить замену обязательной личной воинской службы денежною податью, проводить жеребьевку новобранцев в присутствии депутации от трех сословий; наконец, объединить обязательность дисциплины и военного подчинения с правами гражданина и свободного человека. Нанесение ударов саблею плашмя должно быть запрещено.

Свобода и неприкосновенность собственности.

Собственность должна быть неприкосновенной, и нарушать ее неприкосновенность возможно только в случае необходимости ради общественной пользы. В этих случаях государство должно безотлагательно возмещать убытки по самой высокой стоимости. Конфискация земель должна быть отменена.

Свобода торговли, труда, промышленности.

Утверждается свобода торговли и промышленности. Сообразно с этим положением, подлежат отмене цехи и прочие привилегии, дарованные отдельным компаниям; таможенные линии должны быть отнесены к границам королевства.

Свобода религии.

Католическое вероисповедание должно быть единственно господствующей религией во Франции. Но каждому гражданину должна быть предоставлена свобода совести; некатолики должны быть восстановлены в их гражданском состоянии и правах собственности.

Свобода прессы, ненарушимость почтовых тайн.

Должна быть обеспечена свобода прессы, и ограничения этой свободы в общественных интересах заранее должны быть определены законом. Церковная цензура должна касаться только книг, относящихся к догматике; в прочих случаях достаточно принять необходимые меры, чтобы иметь представление об авторах и издательстве. Многие требуют, чтобы проступки прессы подлежали суду присяжных.

В особенности все наказы единодушно настаивают на необходимости строго соблюдать тайну переписки с тем, чтобы письма не могли служить документом на суде или средством обвинения. Вскрытие писем прямо называется отвратительным шпионством, поскольку оно заключает в себе нарушение общественного доверия.

Образование, воспитание.

Наказы дворянства ограничиваются требованием деятельного покровительства воспитанию, его распространением в городах и селах и руководства им на началах, сообразных с предполагаемым назначением детей. Детям в особенности надлежит прививать национальные чувства, разъясняя им обязанности и права гражданина. Дворяне выражают пожелание, чтобы для детей был составлен особый катехизис, где бы в доступной форме были изложены принципы государственного устройства. В остальном они не указывают способов облегчения доступа к образованию и к его распространению, ограничиваясь требованием устройства воспитательных учреждений для детей неимущих дворян.

Забота о положении народа.

Многие наказы настаивают на том, чтобы народу уделялось больше внимания. Они высказываются против злоупотреблений полицейских властей, которые обычно незаконно, без честного суда содержат в тюрьмах, исправительных домах и т. д. множество ремесленников и других граждан, способных приносить пользу, часто за незначительный проступок или даже просто по подозрению, что является нарушением естественной свободы. Все наказы требуют окончательной отмены барщины. Дворяне большинства уездов желают, чтобы им был дозволен выкуп дорожных пошлин и права взимать доход с имущества за обязательное пользование оным вассалами. Многие требуют послабления во взимании феодальных повинностей и уничтожения налога на приобретение дворянских имений недворянами. Государство заинтересовано в облегчении купли и продажи земель, говорится в одном из наказов. Именно этот довод приводится в пользу уничтожения всех сеньоральных прав и в пользу обращения в продажу неотчуждаемых имений. Многие наказы требуют, чтобы голубятни наносили меньший вред земледелию. Они настаивают также на скорейшей отмене учреждений, предназначенных для охраны королевской дичи и известных под именем капитанств, расценивая их как покушение на право собственности. Высказывается также пожелание заменить существующие налоги на поборы, размеры которых были бы менее обременительны для народа.

Дворянство требует, чтобы государство взяло на себя заботу о благополучии и довольстве деревень; об устройстве прядилен и ткацких производств грубых тканей для обеспечения занятием сельских жителей в глухую пору года. Оно требует создания в каждом округе общественных житниц под надзором местной администрации в целях предупреждения голода и поддержания цен на провизию на известном уровне. Оно настаивает на усовершенствовании земледелия и улучшении положения деревень; на расширении общественных работ, в особенности работ по осушению болот и предупреждению наводнений; наконец, на раздаче всем провинциям пособий для развития торговли и земледелия.

Дворяне хотели бы, чтобы больницы были разделены на мелкие отделения, которые были бы учреждены в каждом округе; чтобы были уничтожены приюты для нищих и заменены благотворительными мастерскими; чтобы под управлением провинциальных штатов были бы устроены кассы помощи; чтобы за счет провинций содержались хирурги, врачи и акушерки, которые распределялись бы округам для оказания безвозмездной помощи беднякам; чтобы правосудие для народа всегда отправлялось бесплатно; наконец, чтобы правительство подумало об устройстве учреждений для слепых, глухих, немых, найденных детей и т. п.

В остальном по всем этим вопросам дворянское сословие ограничивается общим выражением своих пожеланий относительно реформ, не входя в особые детали их осуществления. Из наказов явствует, что по сравнению с духовенством дворянство меньше общалось с низшими классами и, менее соприкасаясь с их нуждами, оно меньше размышляло о средствах их излечения.

О доступе к общественным должностям, иерархии чинов и почетных привилегиях дворянства.

Пожалуй, в особенности, или лучше сказать, единственно в том, что касается иерархии чинов и различий между званиями, дворянство отступает от общего духа требуемых реформ и, соглашаясь с некоторыми важными уступками, придерживается принципов Старого порядка. Оно осознает, что в данном случае борется за самое свое существование. Его наказы настойчиво требуют сохранения дворянства и духовенства в качестве обособленных сословий. Оно даже желает, чтобы были изысканы средства для сохранения дворянского сословия по всей его чистоте: чтобы в этих целях было запрещено приобретение дворянского титула за деньги, чтобы титул не был связан ни с какими должностями, а давался бы за долгую службу, приносящую пользу государству. Дворяне высказывают пожелание, чтобы лица, незаслуженно присвоившие себе дворянский титул, подлежали розыску и судебному преследованию. Наконец, все наказы настаивают на том, чтобы за дворянством были сохранены все его почести. Некоторые хотели бы даже, чтобы дворянам был присвоен особый отличительный знак, позволяющий узнавать их по внешнему виду.

Невозможно представить себе ничего более характерного, чем подобное требование, демонстрирующее совершенное сходство, уже существовавшее между дворянином и простолюдином вопреки всем различиям в их положении. Вообще в своих наказах дворянство выказывает известную уступчивость в отношении многих своих прав, приносящих доходы, но с беспокойной горячностью цепляется за почетные привилегии. Оно настолько уже вовлечено в водоворот демократии и настолько боится в нем раствориться, что стремится сохранить уже имеющиеся привилегии и желало бы изобрести новые, каких никогда не имело. Странное дело! Дворянство инстинктивно ощущает опасность, но не имеет о ней ни малейшего понятия. Что же касается распределения должностей, то дворяне требуют уничтожения продажи должностей магистратуры. Когда речь идет о должностях такого рода, любой гражданин может быть представлен народом королю и назначен им на должность лишь с учетом его возраста и способностей. Касательно военных чинов, большинство дворян полагало, что третье сословие не следует отстранять от них и что всякий военный, имеющий выдающиеся заслуги перед отечеством, имеет право достичь самых высоких степеней. «Дворянское сословие не одобряет ни одного из законов, закрывающих третьему сословию доступ к военным должностям», — говорится в одном из наказов. Единственно только дворяне желают, чтобы право поступать в полк офицерам, не прошедшим предварительно низших ступеней, было предоставлено им одним. В остальном же все наказы выражают требование точных и применимых ко всем правил распределения армейских чинов, пожалование которых должно зависеть не от милости, а от служебного старшинства; это правило не распространяется на высшие офицерские чины. Относительно духовных чинов дворяне требуют восстановления выборов при раздаче бенефиций или по крайней мере учреждения королем особого комитета, который мог бы проводить раздачу бенефиций. Наконец, они заявляют, что отныне нужно проявлять больше разборчивости при раздаче пенсий, которые не следует сосредотачивать в нескольких семьях, и что ни один гражданин не должен получать более одной пенсии или пользоваться доходами одновременно от нескольких мест. Право на преемственность должно быть отменено.

Церковь и духовенство.

Однако дворянство смотрит иначе, когда речь идет не о собственных его правах или внутренней его конституции, но о привилегиях и об организации Церкви: здесь его глаза широко открыты на злоупотребления.

Оно требует, чтобы духовенство не получало бы никаких налогов и привилегий и чтобы оно оплатило свои долги, не перекладывая их на народ. Монашеские ордена должны подвергнуться глубокому преобразованию. Большинство наказов заявляет, что учреждения подобного рода удаляются от заложенного в них изначального духа. Дворяне большинства округов желают, чтобы десятина была менее обременительной для земледелия, а многие и вовсе требуют ее отмены. «Самая значительная часть десятины, — говорится в наказах, — взимается теми священниками, которые менее всего радеют о духовной помощи народу». Как видим, второе сословие мало щадит первое в своих замечаниях. Не более уважительно относятся дворяне и к самой Церкви. Многие округа формально признают за Генеральными Штатами право упразднить некоторые религиозные ордена и найти их имуществу иное применение. Семнадцать округов заявляют, что в компетенцию Генеральных Штатов входит регламентация церковной дисциплины. Многие утверждают, что многочисленные церковные праздники наносят вред земледелию и поощряют пьянство, вследствие чего большую часть праздников следует отменить, перенеся их на ближайший воскресный день.

Политические права.

В области политических прав дворянские наказы прямо либо косвенно признают за всеми французами право принимать участие в деятельности правительства, то есть избирать и быть избранным, сохраняя, однако, при этом иерархию чинов. Например, получить назначение или назначить кого-либо на должность можно только в пределах своего сословия. Система представительства исходя из этого принципа должна быть установлена таким образом, чтобы гарантировать всем сословиям нации возможность подлинного участия в управлении делами.

Относительно же способа голосования в Генеральных Штатах мнения разделяются: большинство настаивает на раздельном голосовании по сословиям; некоторые считают, что следует сделать исключение из этого правила при голосовании о налогах; другие, наконец, во всех случаях требуют иного порядка. «Подсчет голосов следует вести поголовно, а не по сословиям, — говорят последние, — так как такая форма подсчета является единственно разумной и позволяющей избежать сословного эгоизма, являющегося главным источником наших бед; она может сблизить людей и подвести их к долгожданному результату собрания, в котором патриотизм и высокие добродетели будут подкреплены познаниями». Тем не менее, при наличествующем состоянии умов такое слишком внезапное нововведение представлялось опасным, поэтому большинство рассудило, что применять его можно с осторожностью и что собранию следовало бы обсудить, не будет ли более благоразумным отложить поголовное голосование до следующих Генеральных Штатов. Во всяком случае, дворянство требует, чтобы каждое сословие могло сохранять достоинство, по праву принадлежащее каждому французу. Как следствие, оно настаивает на отмене унизительных порядков, распространявшихся на третье сословие при старом режиме, например, обычая коленопреклонения, ибо, как говорится в одном из наказов, «зрелище человека, стоящего на коленях перед другим человеком, оскорбляет человеческое достоинство и указывает на существование между равными по природе существами неполноценности, несовместимой с существеннейшими правами».

О порядке установления формы правления и принципах конституции.

Относительно формы правления дворянство требует поддержки монархического устройства, сохранения законодательной, исполнительной и судебной власти в лице короля, но в то же время и установления основополагающих законов, призванных гарантировать права нации при отправлении ею властных полномочий.

В силу этого наказы провозглашают, что нация имеет право созывать Генеральные Штаты, количество членов которых должно быть достаточным для обеспечения независимости собрания. Дворяне высказывают пожелание, чтобы Штаты впредь собирались периодически в точно установленные сроки, равно как и при каждом новом восшествии на престол, так, чтобы отпала потребность в созывных грамотах. Многие округа провозглашают желательным постоянную работу такого собрания. Если в установленный законом срок Генеральные Штаты не собираются, народ должен иметь право на отказ от уплаты налога. В отдельных наказах высказывается требование, чтобы в промежутках времени, отделяющих одну сессию Генеральных Штатов от другой, была бы установлена временная комиссия, уполномоченная надзирать за деятельностью администрации королевства; но большинство наказов формально отвергают образование подобной комиссии, объявляя такой орган антиконституционным. Любопытна причина этого заявления; дворяне опасаются, как бы немногочисленная комиссия, оказавшись лицом к лицу с правительством, не поддалась бы на подстрекательства последнего.

Дворяне требуют также, чтобы министры были лишены права распустить собрание и чтобы они наказывались по закону, если будут нарушать порядок собраний своими происками; чтобы ни один чиновник, никакое лицо, в чем бы то ни было зависимое от правительства, не могло быть депутатом; чтобы личность депутата была неприкосновенной и чтобы его нельзя было преследовать за высказанные мнения; наконец, чтобы заседания Штатов были открыты для публики и чтобы сведения о них широко распространялись в печати, дабы пригласить народ к обсуждению дебатируемых вопросов.

Дворянство единодушно выступает за то, чтобы принципы, положенные в основу государственного управления, применялись также и к управлению отдельными частями территории. С этой целью в каждой провинции, в каждом округе, каждом приходе должны быть созваны собрания, куда должны войти люди, свободно избранные на определенный срок.

Многие наказы высказываются за отмену должностей интенданта и главного сборщика податей. Все полагают, что впредь распределением налогов и соблюдением особых интересов каждой провинции должны заниматься провинциальные собрания. Предполагается, что то же самое относится и к собраниям округов и приходов, которые отныне будут зависеть только от провинциальных штатов.

Разделение властей. Власть законодательная.

Что касается разделения властей между представленной в собраниях нацией и королем, то дворянство требует, чтобы ни один закон не мог вступить в силу, если он не будет принят Генеральными Штатами и королем и записан в реестр судов, уполномоченных следить за его исполнением; чтобы право устанавливать и определять количество налогов принадлежало исключительно Генеральным Штатам; чтобы утвержденные таким образом подати взимались только в течение времени, отделяющего одну сессию Штатов от другой; чтобы все налоги, установленные или взимаемые без согласия Штатов, были бы объявлены незаконными и чтобы министры и сборщики, устанавливающие или собирающие такие налоги, подлежали преследованию как лихоимцы.

Равным образом без согласия Генеральных Штатов не может быть произведен никакой заем; также и кредит открывается только в том случае, если он утвержден Генеральными Штатами; правительство может пользоваться им в случае войны или больших бедствий с обязательством созвать Генеральные Штаты в самый кратчайший срок.

Все национальные кассы должны состоять под контролем со стороны Генеральных Штатов; Генеральные Штаты также определяют расходы каждого департамента; надлежит принимать самые действенные меры, дабы расходы не превышали выделяемых сумм. Большинство авторов наказов считает необходимым добиваться отмены стеснительных налогов, известных под названием налога за регистрацию акта, сотого денье, и других, устанавливаемых Управлением королевскими имуществами. «Одно только имя Управления достаточно для оскорбления нации, ибо оно провозглашает существенную часть собственности граждан как бы принадлежащей королю», — говорится в одном наказе. Неотчужденные королевские земли должны быть переданы под управление провинциальных штатов, и никакой указ, никакой налоговый эдикт не может быть издан без согласия всех трех сословий.

Очевидно, что идея дворянства заключается в передаче народу через посредство Генеральных Штатов и провинциальных собраний всего финансового ведомства, как в отношении разрешения займов и налогов, так и в отношении взимания податей.

Власть судебная.

Равным образом в организации судебной власти дворянство стремится поставить суд в зависимость от нации, представленной собранием. Вот что гласят многие наказы: «Судебные чины должны нести ответственность за отправление своих обязанностей перед национальным собранием»; они подлежат смещению только с согласия Генеральных Штатов; без согласия последних нельзя воспрепятствовать осуществлению судами их полномочий; нарушение обязанностей кассационным судом, равно как и парламентами, должны разбираться Генеральными Штатами. В соответствии с большинством наказов судьи назначаются королем не иначе как по представлению их народом.

Власть исполнительная.

Исполнительная власть оставляется исключительно за королем, но и на нее накладываются необходимые ограничения, дабы предотвратить злоупотребления.

Так, в отношении администрации наказы требуют опубликования в печати финансовых отчетов различных департаментов и ответственности министров перед национальным собранием. Король должен поставить в известность Генеральные Штаты о своих намерениях использовать войска для внешней защиты. Внутри страны те же войска могут быть использованы против граждан только по требованию Генеральных Штатов. Контингент войск должен быть ограничен, и в мирное время ⅔ общего состава будут оставлены в резерве. Что касается иностранных войск, которые правительство может содержать на жаловании, то их следует удалить из центра королевства и разместить у его границ.

Что больше всего поражает в дворянских наказах, но не может быть воспроизведено никакими извлечениями, так это то, до какой степени дворяне являются детьми своего времени: они проникнуты его духом, они бегло владеют его языком. Они говорят о «неотчуждаемых правах человека», о «принципах, проистекающих из общественного договора». Когда речь идет об индивиде, они обычно говорят о его правах, а когда речь заходит об обществе, то о его обязанностях. Принципы политики представляются им «столь же безусловными, как и принципы морали, ибо в основании тех и других лежит разум». Если они хотят уничтожить остатки крепостничества, то говорят о том, чтобы «изгладить последние следы унижения человеческого рода». Порой они называют Людовика XVI «королем-гражданином» и неоднократно заявляют о «преступлении перед нацией», которое впоследствии будет вменено ему же в вину. По их мнению и по мнению многих других, общественное воспитание подает великие надежды, и государство должно взять на себя труд направлять это воспитание. «Генеральные Штаты, — говорится в одном из наказов, — приложат все старания к тому, чтобы создать национальный характер при помощи изменений в воспитании детей». Как и все их современники, дворяне выказывают живую и постоянную склонность к единообразному устройству законодательства, за исключением тех случаев, когда оно касается существования других сословий. Так же как и третье сословие, они стремятся к административному единообразию, к единообразию принимаемых мер и т. д. Они замечают разного рода реформы и считают, что реформы эти должны быть радикальными. По их мнению, все без исключения налоги должны быть либо отменены вовсе, либо видоизменены. Следует изменить всю систему правосудия, кроме сеньоральных судов, которые надобно только совершенствовать. Для дворян, так же как и для всех французов, Франция представляет собою опытный полигон, что-то вроде образцовой фермы в политике, где все, за исключением небольшого уголка, на котором произрастают их личные привилегии, должно быть перевернуто вверх дном, все должно быть испытано и перепробовано. Но к чести дворян нужно сказать, что и этот-то уголок они не особенно щадят. Короче, прочитав дворянские наказы, можно прийти к выводу, что для того, чтобы совершить Революцию, дворянам недоставало только одного — быть простолюдином.

Пример духовного управления епархией в середине XVIII века

1. Архиепископ

2. Семь главных викариев

3. Два церковных суда: один, именуемый «архиепископским церковным судом», ведает приговорами викариев; другой, именуемый «епархиальным», ведет дела следующего рода:

– личные дела, возникающие между членами клира;

– дела о действительности браков по отношению к таинствам.

Епархиальный суд состоит из трех судей. К его персоналу принадлежат также нотариусы и прокуроры.

4. Два фискальных суда.

Один из них, называемый «епархиальным бюро», ведет в первой инстанции дела по налогообложению в пределах епархии (как известно, духовенство само облагало себя налогами). Этот суд под председательством архиепископа состоит из шести других духовных лиц.

Второй суд по апелляции разбирает дела, которые вели другие епархиальные бюро церковной епархии. Все суды привлекают к работе адвокатов и выслушивают прения сторон.

Настроения духовенства в провинциальных штатах и собраниях

Все, что я говорил в тексте книги о штатах Лангедока, можно также отнести и к провинциальным собраниям, заседавшим в 1779 и в 1787 гг., в частности, в Верхней Гиени. В этом провинциальном собрании духовные лица были одними из наиболее просвещенных и либеральных чинов. Не кто иной, как епископ Родезский внес предложение предать гласности протоколы собрания.

Либеральные настроения духовенства, проявившиеся в 1789 г., не были обусловлены исключительно остротою момента: проявления этих настроений отмечены и в более ранний период. Они особенно ярко показали себя в Берри в 1779 г.: духовенство здесь добровольно пожертвовало 68 тыс. ливров при единственном условии сохранения провинциальной администрации.

Следует обратить особое внимание на то, что политическое общество было лишено связующих уз, но гражданское общество еще сохраняло их. В рамках сословий люди были тесно связаны друг с другом; уцелело даже кое-что от былой прочной связи сеньоров с народом. И хотя отношения эти существовали в гражданском обществе, последствия их опосредованно давали о себе знать и в обществе политическом: объединенные таким образом люди образовывали беспорядочную и неорганизованную массу, которая, однако, выказывала строптивость перед лицом власти. Разрушив эти социальные связи и не создав на их месте связей политических, Революция подготовила одновременно равенство и рабство.

Примеры заявлений судов по поводу отдельных актов произвола

Из представленной в 1781 г. генеральному контролеру интендантом парижского округа записки следует, что в этом округе приходы имели, как правило, двух синдиков. Один из них избирался жителями на собрании под председательством субделегата, другой назначался интендантом и надзирал за первым. В Рюэйльском приходе между обоими синдиками произошел спор: избранный синдик не хотел повиноваться назначенному. Интендант добился от г-на де Бретейля, чтобы избранный синдик был заключен в тюрьму на 15 дней, и, действительно, синдик был арестован, затем смещен, а на его место был назначен другой. По жалобе заключенного в тюрьму синдика парламент возбудил дело, продолжения которого я не нашел; но в возбужденном деле говорилось, что привлечение апеллирующего к суду и кассация его избрания не могут рассматриваться иначе, как «произвольные и деспотические действия». Правосудию того времени порой не удавалось заткнуть рот!

Просвещенные и живущие в достатке классы при Старом порядке были далеко не подавлены и не угнетены. Можно даже сказать, что все они, включая и буржуазию, часто пользовались слишком большой свободой и делали то, что считали удобным, поскольку королевская власть не осмеливалась препятствовать членам высших сословий в создании ими для себя и в ущерб для народа особого положения. Она почти всегда считала необходимым отдать народ на произвол высших классов, чтобы заполучить их расположение или избежать их недоброжелательности. Можно сказать, что в XVIII веке французу из высших классов зачастую было гораздо легче оказывать сопротивление правительству и заставлять его бережно обращаться с собою, чем англичанину того же времени в аналогичном положении. Власть порой считала себя обязанной соблюдать по отношению к привилегированному гражданину большую умеренность и сдержанность, чем английское правительство сочло бы обязанным проявлять по отношению к подобным своим подданным, вот до какой степени неправомерно смешивать независимость со свободою! Нет ничего менее независимого, чем свободный гражданин.

О причинах, принуждающих неограниченную власть при Старом порядке ограничивать себя

В обычное время ничто не создавало столь значительного препятствия для правительства и не вызывало волнений в народе, как повышение прежних налогов и в особенности введение новых. При старом финансовом устройстве Европы во всех тех случаях, когда государь имел склонность к расточительству, или пускался в политические авантюры, или вносил беспорядок в финансы, или сильно нуждался в средствах, чтобы привлечь на свою сторону множество лиц путем подкупа или назначения незаслуженного высоких жалований, расширяя армию или организуя непомерно крупные работы, — ему всегда приходилось прибегать к налогам. А это сразу же возбуждало и приводило в действие все классы, а в особенности же класс, осуществляющий кровавые революции — народ. Сегодня в подобных случаях прибегают к займам, непосредственные последствия которых почти незаметны, а конечный результат ощущается только следующим поколением.

Среди множества примеров, подтверждающих вышесказанное, я могу привести следующий. Крупнейшие имения Майенского округа были отданы на откуп главным откупщикам, которые пересдали их мелким беднякам арендаторам, не имевшим ровно ничего, так что их приходилось снабжать всем вплоть до самой необходимой домашней утвари. Понятно, что откупщики не щадили арендаторов или должников прежнего феодального владельца, чье место они заняли, в силу чего феодальные отношения, создаваемые этими откупщиками, могли принимать более жесткие формы, чем в Средние века.

Жители Монтабазона занесли в податные списки управляющих герцогства, которым владел князь де Роган, хотя управляющие пользовались имением только от имени князя. Князь же, который, без сомнения, был очень богатым человеком, не только кладет конец этим «злоупотреблениям», как он их называет, но и добивается возвращения суммы в 5344 ливра 15 су, которую его незаконно заставили выплатить и которая подлежала взысканию с жителей.

Пример того, каким образом денежные права духовенства отчуждали от него тех, кто в силу своего изолированного положения, напротив, должен был бы тяготеть к духовенству

Священник из Нуазе утверждает, что прихожане обязаны починить его ригу и винодельню и требует установления в этих целях местного налога. Интендант отвечает, что прихожане обязаны ремонтировать только дом священника, а починка риги и винодельни остаются на попечении пастора, который озабочен делами своей усадьбы более, нежели своею паствою (1767 г.)

В одной из записок, представленных в 1788 г. крестьянами в ответ на запрос провинциального собрания, — записке, составленной с большой ясностью и в спокойном тоне, — мы читаем следующее: «К злоупотреблениям в сборе тальи добавляются еще и злоупотребления экзекуционных сыщиков. Как правило, на протяжении всего сбора тальи они наведываются пять раз. Чаще всего в сыщики идут солдаты-инвалиды или швейцарцы. При каждом своем приезде они проводят в приходе от четырех до пяти дней, и бюро по взиманию податей определяет их ежедневное содержание в 36 су. Мы не будем здесь излагать ни хорошо известные злоупотребления в сборе тальи, ни дурных последствий составления реестров обязанностей. Реестры составляются чиновниками чаще всего неумелыми и почти всегда пристрастными и мстительными. Эти реестры всегда были источником беспокойств и споров. Они породили немало процессов, весьма убыточных для тяжущихся сторон и очень прибыльных для окружных судов».

Признаваемое даже чиновниками центрального правительства превосходство методов управления в провинциях со Штатами

В конфиденциальном письме, отправленном 3 июня 1772 г. директором ведомства обложений интенданту, мы читаем следующее: «Поскольку в провинциях со Штатами обложение установлено в определенном размере, всякий налогоплательщик обязан его выплачивать и действительно выплачивает. При распределении податей к этой определенной доле делается надбавка к общей сумме, подлежащей выплате; надбавка пропорциональна сумме, требуемой королем (например, 1 млн. вместо 900 тыс. ливров) . Это очень простая операция. В то же время в обычных провинциях распределение налогов носит личный и, так сказать, произвольный характер: одни выплачивают полностью всю сумму, какую они и должны платить; другие — лишь половину, третьи — треть или четверть или вовсе ничего. Каким же образом здесь можно увеличить обложение на десятую долю?»

О том, как привилегированные лица вначале понимали прогресс цивилизации, связывая его с улучшением дорог

В своем письме интенданту некий граф де Х жалуется на то, что дороги по соседству с его имением прокладываются крайне медленно. Он усматривает в этом ошибку субделегата, прилагающего, по мнению графа, слишком мало рвения к выполнению своих обязанностей и не принуждающего крестьян к отправлению барщинных работ.

Случаи произвола при тюремном заключении из-за барщины

Пример: в письме главного прево, написанном в 1768 г., мы читаем: «Вчера по жалобе г-на С, помощника инженера, я приказал заключить в тюрьму трех человек за неудовлетворительное выполнение ими барщинных работ. Вследствие этого среди деревенских женщин возникло волнение. Они кричали: «Вот видите! О бедняках вспоминают только тогда, когда речь идет о барщине, и вовсе не интересуются тем, есть ли им на что жить».

Способы устройства дорог были двоякого рода: 1) главным способом была барщина на всех крупных дорожных работах, требовавших одного только труда; 2) менее значимым способом было общее обложение налогом, все сборы от которого поступали в управление дорог и мостов на устройство искусственных сооружений. Привилегированные лица, то есть крупнейшие собственники, более других заинтересованные в исправном состоянии дорог, никоим образом не участвовали в барщине. Более того: они не платили и налога на мосты и дороги, поскольку налог этот присоединялся к талье и взимался вместе с нею, а от тальи привилегированные лица были освобождены.

Пример барщины при перевозке каторжников

Из письма, адресованного в 1761 г. интенданту комиссаром каторжной полиции, следует, что крестьян принуждали перевозить каторжников в повозках и что они исполняли это крайне неохотно, вследствие чего подвергались дурному обращению со стороны конвойных команд: «ввиду того, — объясняет комиссар, — что конвойные неотесанны и грубы, а крестьяне, исполняющие обязанность против воли, часто бывают дерзки».

После прочтения соответствующих документов описания, данные Тюрго неудобствам и тяготам барщины, применяемой для перевозки военных грузов, не кажутся мне преувеличенными. Среди прочего Тюрго указывает на крайне неравномерное распределение повинности, уже самой по себе достаточно тяжелой. Эта повинность выпадает главным образом на долю небольшого числа приходов из-за их неудачного месторасположения. Часто приходится проезжать по 5–6, а иногда и по 10 или 15 лье; на поездку в оба конца уходит три дня. Вознаграждение, выплачиваемое за это собственникам, не превышает пятой части расходов по несомой ими повинности. Чаще всего исполнение повинности выпадает на лето, то есть на период сбора урожая. Волы после поездки почти всегда изматываются, а иногда и заболевают, поэтому многие предпочитают заплатить 15–20 ливров, чем отдавать повозку и четырех волов. Наконец, и в этом деле также царит неизбежный беспорядок, крестьяне постоянно подвергаются насилию со стороны военных. Офицеры почти всегда требуют большего, чем им полагается; иногда они принуждают силой запрягать в повозки верховых лошадей, рискуя их изувечить. Солдаты заставляют везти себя на и без того уже перегруженных повозках, а иной раз, приходя в нетерпение от медлительности волов, они колют их шпагами, а если крестьянин вздумает возражать, ему тоже приходится плохо.

Пример повсеместного применения барщины

Интендант флота в Рошфоре жалуется на недоброжелательность крестьян, в качестве барщины обязанных перевозить строевой лес, закупленный поставщиками флота в различных провинциях. Из переписки интенданта явствует, что действительно в то время (1775 г.) крестьяне были обязаны нести эту повинность, цену которой определял интендант. Морской министр, пересылая это письмо интенданту Тура, наказывает ему предоставить требуемые повозки. Министр отвечает интенданту угрожающим письмом, предостерегая, что тот будет нести ответственность перед королем. Интендант незамедлительно и твердо возражает, что в течение всех десяти лет, что он занимает в Type эту должность, он никогда не хотел признавать указанной повинности ввиду неизбежно сопутствующих ей злоупотреблений, кои не компенсировала плата за перевозки. «Ведь животные часто оказываются искалеченными из-за непомерного груза, который им надобно тащить по дорогам, столь же плохим и неудобным, как неудобно и время года, когда следует совершать перевозки», — говорит интендант. По-видимому, твердости интенданту придает приложенное к делу письмо г-на Тюрго, датированное 30 июня 1774 г. (время его прихода в министерство), в котором он говорит, что никогда не разрешал подобных работ в Лиможе, и поощряет Дюклюзеля следовать его примеру в Туре.

Из других моментов переписки явствует также, что поставщики леса часто требовали отправления барщины, даже не будучи уполномочены к тому договорами с государством, так как при этом они экономили по крайней мере треть транспортных расходов. Пример такого выгодного сбережения средств показывает один субделегат. «Расстояние для перевозки леса от места его вырубки до реки составляет 6 лье по почти непроезжим проселочным дорогам, — говорит он, — на поездку туда и обратно требуется два дня. Вычислим расходы на вознаграждение за отправление повинности: при стоимости перевозки кубического фута на одно лье в шесть лиаров оно составляет 13 франков 10 су за поездку. Это едва покрывает расходы мелкого собственника, его помощника, его лошадей или волов, запряженных в повозку. Он впустую тратит свое время, свой труд и труд своего скота». В подтверждение своей правоты министр передает интенданту приказ короля от 17 мая 1776 г., заставляющий народ отбывать указанную повинность. Поскольку г-н Дюклюзель уже умер, его преемник г-н Лескалопье спешит обнародовать указ, гласящий, что «субделегат должен распределить отправление повинности между приходами, вследствие чего жители названных приходов, на чью долю выпало ее исполнение, обязаны будут явиться в указанное синдиком время к местонахождению леса, чтобы перевести его за установленное субделегатом вознаграждение».

Примеры отношения к крестьянству

1768 год. Король жалует приходу Блан-Шапель, что близ Сомюра, скидку с тальи в размере 2 тыс. франков. Священник требует выделить ему часть этой суммы для постройки колокольни, дабы избавиться от колокольного звона, причиняющему ему беспокойство в его собственном доме. Прихожане сопротивляются такому решению и пишут жалобы. Субделегат встает на сторону священника и приказывает ночью арестовать и заключить в тюрьму трех главных зачинщиков из прихожан.

Другой пример. Королевский приказ присуждает к пятнадцати дням тюремного заключения женщину, оскорбившую двух конных стражников. Еще один указ также осуждает на 15 дней заключения чулочника, дурно отозвавшегося о дозорной команде. Интендант отвечает министру, что он уже распорядился заключить этого человека в тюрьму, за что получает одобрение министра. Оскорбления в адрес дозорной команды имели место и в случае насильственного задержания нищих — эта мера, по-видимому, взбудоражила население. Распорядившись задержать чулочника, субделегат, по его словам, хотел показать публике, что продолжающие наносить оскорбления дозорной команде будут строго наказаны.

Из переписки субделегатов с интендантом (1760-1770) явствует, что интендант отдавал приказания арестовывать мешающих людей не для того, чтобы привлечь их к суду, а только для того, чтобы заключить в тюрьму. Субделегат испрашивает у интенданта приказа о пожизненном заключении двух опасных нищих, которых он распорядился арестовать. Один родитель настойчиво требует освобождения из-под ареста своего сына, задержанного за бродяжничество, ибо он путешествовал без документов. Некий землевладелец требует ареста своего соседа, ибо, как он утверждает, этот человек поселился в их приходе, получил от прихожан помощь, но дурно ведет себя по отношению к ним, создавая разного рода неудобства. Интендант Парижа просит г-на Руэна не отказать в помощи означенному землевладельцу, его другу.

Некоему человеку, желающему освободить нищих, интендант отвечает, что «дом призрения нельзя рассматривать как тюрьму для нищих, он есть лишь учреждение, предназначенное для административного исправления нищенствующих и бродяг». Соответствующие традиции Старого порядка настолько хорошо сохранились, что эта идея проникла даже в современный уголовный кодекс.

Часто говорят, что отличительной чертой философии XVIII века было своего рода восхищение человеческим разумом, бесконечная вера в его всемогущество и способность изменить законы, институты и нравы по своему подобию. Но нужно хорошо уяснить и другой момент: некоторые из этих философов восхищались не столько человеческим разумом как таковым, сколько собственной разумностью. Никто никогда не выказывал меньшего доверия всеобщей мудрости, чем они. Я мог бы назвать многих мыслителей, презиравших как толпу, так и господа Бога. Они демонстрировали надменность соперника по отношению к Богу и надменность выскочки по отношению к толпе. Подлинное и почтительное преклонение перед мнением большинства было им столь же чуждо, сколь и преклонение перед Божьей волей. Впредь эта особенность стала характерной чертой всех революционеров. Сколь не похоже на нее уважение, питаемое англичанами и американцами к мнению большинства их сограждан. Разум у них горд и уверен в себе, но никогда не дерзок, поэтому-то он и привел их к свободе, тогда как наш разум был способен лишь изобрести новые формы рабства.

Фридрих Великий пишет в своих мемуарах: «Фонтенели и Вольтеры, Гоббсы, Коллинзы, Шефтсбери, Болинброки — все эти великие люди нанесли смертельный удар по религии. Люди пристально всматриваются в то, что до этого бездушно обожали. Разум низверг суеверие. Басни, которым прежде свято верили, теперь вызывали отвращение. Деизм обрел многочисленных последователей. Если эпикуреизм оказался гибельным для идолопоклоннического культа язычников, то деизм в наши дни был не менее губительным для иудаистских представлений, унаследованных от наших предков. Свободомыслие, господствовавшее в Англии, в значительной степени способствовало прогрессу философии».

Из приведенного пассажа явствует, что в момент написания этих строк, то есть в середине XVIII века, Фридрих Великий еще рассматривал Англию той поры как очаг антирелигиозных учений. Но мы видим здесь и еще нечто более удивительное: один из наиболее искушенных в познании людей и событий государь, по-видимому, даже не подозревает о политической пользе религии, настолько духовная ограниченность его наставников повлияла на его собственные способности.

Проявившийся во Франции в конце XVIII века дух прогресса появился в ту же эпоху и в Германии. Повсеместно ему сопутствовало стремление к перемене институтов. Обратите внимание на принадлежащее перу одного немецкого историка описание происходящего в ту пору в его родной стране. «Во второй половине XVIII века, — говорит он, — даже в церковные владения постепенно проникают новые веяния времени. Дух производительности и терпимости повсюду прокладывает себе путь. Идеи просвещенного абсолютизма, уже овладевшие крупными государствами, проявляются даже в делах церкви. Следует признать, что никогда еще на протяжении всего XVIII века в церковных владениях не появлялось правителей столь замечательных и столь достойных уважения, как в последние десятилетия, предшествующие французской Революции».

Нужно отметить, что приведенная здесь картина очень напоминает нам образ Франции, которая в ту же эпоху вступает в полосу поступательного прогрессивного движения, и как раз в тот момент, когда Революция уже была готова поглотить все и вся, появляются люди, самою судьбою предназначенные править. Мы должны признать также, что та часть Германии, о которой только что шла речь, совершенно была вовлечена в цивилизованное и политическое развитие тогдашней Франции.

Каким образом английское судопроизводство доказывает, что политические институты могут заключать в себе множество второстепенных недостатков, что, однако, не препятствует достижении основной цели, заложенной при их установлении

Способность наций к процветанию вопреки несовершенству второстепенных политических институтов при жизненности общих начал и общего духа, пронизывающего все учреждения, лучше всего проявилось в английской организации правосудия, описываемой Блэкстоном.

Здесь прежде всего бросаются в глаза два главных источника разнообразия:

1) многообразие законов,

2) многообразие судов, меняющих эти законы.

I. Многообразие законов.

1. Существуют различные законы, действующие собственно в Англии, в Шотландии, в Ирландии, в различных владениях Великобритании в Европе, каковыми являются, например, остров Мэн, Нормандские острова и т. д., и, наконец, законы, действующие в колониях.

2. Собственно в Англии различают 4 категории законов: обычное право, установления, римское право, правосудие. Обычное право, в свою очередь, подразделяется на общие обычаи, принятые во всем королевстве, и на обычаи, действующие в отдельных сеньориях, иногда даже употребляемые каким-либо одним классом: например, обычное право торговцев и проч. Эти обычаи подчас противоречат друг другу, как, например, идущий вразрез с общими тенденциями английского законодательства обычай раздела наследства поровну между всеми детьми (gavelkind) и, что еще более поразительно, обычай, отдающий право первородства младшему из детей.

II. Разнообразие судов.

Как утверждает Блэкстон, законом установлено удивительное разнообразие различных судов. О них можно судить по приведенному весьма краткому перечню:

1) Прежде всего мы обнаруживаем суды, учрежденные за пределами собственно Англии, каковыми являются суды Шотландии и Ирландии. Они не всегда зависят от судов Англии, но я полагаю, что в конечном итоге они все подчинены палате лордов.

2) Что касается собственно Англии, то, если я ничего не запамятовал, в классификации Блэкстона мы обнаруживаем следующие моменты:

1. Одиннадцать типов различных судебных палат, существующих в соответствии с общим правом (common law); правда, четыре из них, по-видимому, уже утратили свое значение.

2. Три типа судебных палат, юрисдикция которых распространяется на всю страну, но применяется лишь к определенным видам дел.

3. Десять типов судебных палат. К одному из этих типов принадлежат местные суды, учрежденные различными парламентскими актами или существующие по традиции либо в Лондоне, либо в провинциальных городах и местечках. Эти суды столь многочисленны и столь разнообразны по своему устройству и регламенту деятельности, что Блэкстон отказывается от изложения всех деталей их деятельности.

Таким образом, вслед за Блэкстоном мы обнаруживаем в Англии того времени, то есть второй половины XVIII века, двадцать четыре вида судов, причем каждый из видов подразделялся на великое множество разновидностей, имевших собственную особую физиономию. Даже если не учитывать те суды, которые, по-видимому, уже исчезли с тех пор, то все равно их остается еще восемнадцать–двадцать.

Если мы повнимательнее присмотримся к английской системе судопроизводства, то без особого труда заметим в ней всякого рода несовершенства.

Несмотря на существование общих судов, в Англии часто недоставало мелких трибуналов первой инстанции, расположенных поблизости от подсудных лиц и созданных для разбора на месте мелких дел при малых издержках. Отсутствие такого рода судов делало английское правосудие затруднительным и дорогостоящим. Дела одного рода входят в компетенцию сразу нескольких судов, что придает началу судебного процесса ужасную неопределенность. Почти все апелляционные суды в известных случаях ведут дела в первой инстанции, иногда как суды общего права, иногда как суды справедливости. Апелляционные суды очень разнообразны, их роднит только подчиненность палате лордов. Административные споры не отделены от обычных спорных дел, что в глазах наших легистов выглядело бы страшным уродством. Наконец, все эти суды черпают основания для своих решений в четырех различных законодательствах. Одно из них основывается только на прецедентах; другое законодательство справедливости — и вовсе не основано ни на чем определенном, ибо оно обращено против обычаев и статусов и единоличным действием судьи исправляет обветшалые или слишком жестокие обычаи и статусы.

Таковы пороки этой системы. И если сравнить громадную и старомодную машину английского правосудия с новейшей фабрикою нашей судебной системы, сравнить простоту, связность, тщательно выверенную последовательность всех звеньев последней со сложностью и несвязанностью первой, то пороки английской системы покажутся еще более значительными. Тем не менее во времена Блэкстона не было другой такой страны, где бы великое предназначение правосудия исполнялось с такою полнотою, как в Англии. Иными словами, только в Англии любой человек, какого бы он ни был звания, против кого бы он ни вел дело — против простого обывателя или принца крови — любой человек мог быть уверенным, что его выслушают и что в любом из судов своей страны он найдет наилучшие гарантии для защиты жизни, свободы и состояния.

Это не означает, что пороки английской системы судопроизводства способствуют воплощению того, что я называю здесь великим предназначением правосудия. Сказанное мною доказывает лишь тот факт, что в любой системе судопроизводства существуют пороки второстепенные, которые умеренно вредят достижению предназначения правосудия, и пороки главные, которые не только значительно вредят правосудию, но и разрушают его, даже будучи связанными со многими второстепенными совершенствами. Недостатки первого рода заметить легче всего, именно они прежде всего поражают воображение обывателей. Они, как говорится, бросаются в глаза. Недостатки второго рода чаще всего более скрыты и обычно подмечаются вовсе не юристами или профессиональными знатоками.

Кроме того, отметим, что иные моменты могут выступать то в качестве второстепенных, то в качестве основных недостатков в зависимости от времени и политической организации общества. Во времена господства аристократии и неравенства преобладающее значение обретает стремление смягчить привилегии отдельных лиц перед судом, упрочить гарантии слабой стороны против сильной, усилить роль государства — естественно беспристрастного, когда дело идет только о спорах между двумя его подданными. Но важность этих черт ослабевает по мере того, как общественное состояние и политическое устройство склоняются к демократии.

Если мы взглянем на английскую систему судопроизводства с точки зрения этих принципов, то обнаружим, что соседи наши, сохранив все недостатки, способные сделать правосудие неясным, запутанным, медлительным, дорогостоящим и стесняющим, предприняли бесчисленно много предосторожностей, дабы сильный никогда не смог оказаться в более благоприятном положении, нежели слабый, а государство получило бы ущерб от частного лица. По мере того, как мы углубляемся в изучение деталей английского судопроизводства, мы видим, что государство даст каждому гражданину всякого рода оружие для самозащиты и что вообще отношения в этом обществе строятся таким образом, чтобы предоставить любому человеку все возможные гарантии против продажности судей и собственном смысле этого слова, а также против той продажности, которая носит более обыденный, но и более опасный характер, особенно в периоды демократии — против продажности, порожденной раболепием судов перед государственной властью.

Со всех этих точек зрения английская система правосудия вопреки всем встречающимся еще второстепенным недостаткам кажется мне выше нашей, которая, хоть и не поражена ни одним из указанных пороков, тем не менее не обладает и ее главными достоинствами. Будучи превосходной в отношении главных гарантий, предоставляемых каждому гражданину в его спорах с частными лицами, наша система гораздо слабее английской в другом отношении в области гарантий индивида в его отношениях с государством. Но именно эту сторону как раз и следовало укреплять в демократическом обществе, подобном нашему.

Преимущества парижского округа

Этот округ пользовался равными преимуществами как в отношении правительственных милостей, так и относительно собираемых налогов. Пример: письмо генерального контролера интенданту округа Иль-де-Франс, датированное 22 мая 1787 г., уведомляет интенданта о том, что король назначил Парижскому округу пособие на благотворительные работы — 172800 ливров в год. Кроме того, предполагается выделить 100 тыс. ливров на покупку коров, предназначенных для раздачи земледельцам. Из этого письма мы видим, что означенная сумма в 172800 ливров должна распределяться одним интендантом при условии соблюдения им установленных правительством общих правил и при утверждении ведомости о распределении средств главным контролером.

Администрация Старого порядка слагалась из множества различных властей, созданных в разное время, чаще всего в фискальных, а не в собственно административных целях и имевших порой одно и то же поле деятельности. Путаницы и борьбы между ними можно было избежать только при условии, что каждая из этих властей либо ограничивала свои действия, либо бездействовала вовсе. Но как только они пожелали выйти из этого состояния апатии, то запутались и стали мешать друг другу. Поэтому-то жалобы на сложность административного механизма и смешение его ведомств становились все настойчивее непосредственно перед Революцией, чем за 30 или 40 лет до нее. Это происходило не потому, что политические институты сделались хуже; напротив, они значительно улучшились. Просто политическая жизнь стала деятельней.

Произвольное повышение поборов

Насколько можно судить по приведенной ниже переписке, высказывание короля по поводу тальи можно с тем же основанием отнести и к двадцатине. В 1772 г. генеральный контролер Террей провел постановление о значительном — на 100 тыс. ливров — повышении двадцатины в Турском округе. О том, сколь эта мера была огорчительной и в какое затруднительное положение поставила она интенданта округа, г-на Дюклюзеля, искусного администратора и достойного человека, можно судить по его конфиденциальному письму, в котором говорится следующее: «Легкость, с которой были выплачены 250 тыс. ливров (предшествующее повышение), вероятно поощрила к превратному толкованию событий и породила июньское письмо».

В еще одном конфиденциальном письме, составленном по тому же поводу и адресованном руководителем податных сборов интенданту, говорится: «Если, как вы изволили засвидетельствовать, требуемое повышение представляется всем крайне обременительным и возмутительным во всеобщей нищете, то провинция, усматривающая свою защиту и покровительство лишь в Вашем мягкосердечии, просила бы Вас избавить ее от столь ненавистных дополнительных податных списков, могущих привести ко всеобщему возмущению».

Эта переписка демонстрирует отсутствие всякого основания при решении податных вопросов и царящий в них произвол даже при самых честных намерениях. Интендант, равно как и министр, возлагает бремя прибавочного налога порой на земледелие в большей степени, чем на промышленность, а порой на какой-либо один вид земледелия (например, на виноградарство). Это зависело от того, насколько промышленность или данная отрасль земледелия нуждались, по их мнению, в особо бережном отношении.

Каким образом Тюрго характеризует сельский люд в преамбуле к записке, поданной королю

«На большей части королевства сельские общины состоят из крестьян бедных, невежественных и грубых, неспособных к самоуправлению», — говорит он.

Каким образом революционные идеи естественно развивались в умах при полном господстве Старого порядка

В 1779 г. один адвокат обращается к совету с просьбой издания указа, который бы установил максимальную цену на солому во всем королевстве.

В 1781 г. главный инженер пишет интенданту по поводу одного прошения о дополнительном возмещении убытков: «Проситель не обращает внимания на то, что даруемые пособия составляют особую заслугу Турского округа и что большим счастьем было бы возмещение хотя бы части понесенных потерь. Если возмещать убытки, как того требует проситель, то на это не хватило бы и 4 млн. ливров».

Революция наступила не вследствие этого процветания. Дух, призванный породить Революцию, — деятельный, беспокойный, сметливый, новаторский и честолюбивый дух, демократический дух нового общества — уже начал будоражить все вокруг. И еще до того, как он опрокинул все общество в считанные мгновенья, он достаточно уже расшевелил и взволновал все умы.

Борьба различных административных властей в 1787 г

Пример борьбы такого рода: временная комиссия провинциального собрания Иль-де-Франс требует подчинить своему управлению дом призрения для нищих. Интендант же желает оставить его на своем попечительстве, так как, по его словам, «дом этот содержится не на средства провинции». В продолжении спора временная комиссия обращается к комиссиям других провинций, дабы выяснить их мнение касательно данного предмета. Среди прочих документов мы находим ответ временной комиссии Шампани, которая сообщает комиссии Иль-де-Франса, что ей приходится сталкиваться с теми же трудностями и что она оказывает сопротивление притязаниям интенданта.

В протоколах первого провинциального собрания Иль-де-Франса я нашел следующее мнение, высказанное докладчиком одной из комиссий: «До настоящего момента обязанности синдика в большей степени тягостные, нежели почетные, должны были оттолкнуть от этой должности людей не только зажиточных, но и просвещенных в соответствии с означенным званием».

Примечания переводчика

Мы слышали, что и галлы блистали некогда военными доблестями (лат.)

Наследственные бессрочные арендаторы.

Имущество католической церкви, не подлежащее отчуждению.

Старинная мера сыпучих тел, равная 12,5 л.

Старинная мера измерения земельного участка.

Content

Токвиль Алексис Старый порядок и революция

Предисловие

Книга первая

Глава I Противоречивые суждения, вынесенные о Революции в самом ее начале

Глава II О том, что основной причиной и конечной целью Революции не было, как это считали, разрушение власти религиозной и ослабление власти политической

Глава III Каким образом и почему Французская революция, будучи революцией политической, происходила по образу религиозной

Глава IV Почему почти вся Европа имела совершенно одинаковые институты власти и почему эти институты повсеместно пали

Глава V В чем, собственно, состоит значение Французской революции

Книга вторая

Глава I Почему феодальные права сделались ненавистны народу Франции гораздо более, чем в других странах

Глава II О том, что административная централизация является институтом Старого порядка, а не порождением Революции или империи, как это утверждается

Глава III Так называемая административная опека есть институт Старого порядка

Глава IV О том, что административная юстиция и судебные изъятия в пользу чиновников суть порождения Старого порядка

Глава V О том, каким образом администрация смогла утвердиться среди старых властей и занять их место, не разрушая их

Глава VI Об административных нравах при Старом порядке

Глава VII Каким образом во Франции, как нигде более в Европе, уже при Старом порядке столица обрела преобладающее значение и поглощала все силы государства

Глава VIII О том, что Франция была страной, в которой, как нигде более, люди стали похожими друг на друга

Глава IX О том, каким образом эти столь похожие люди оказались, как никогда ранее, разделенными на небольшие группы, чуждые и безразличные друг к другу

Глава Х Каким образом уничтожение политической свободы и разобщенность классов обусловили почти все недуги, разрушившие Старый порядок

Глава XI О своеобразии свободы при Старом порядке и ее влиянии на Революцию

Глава XII О том, что вопреки прогрессу цивилизации положение французского крестьянина в XVIII веке было иногда хуже, чем в XIII веке

Книга третья

Глава I О том, каким образом к середине XVIII века литераторы сделались главными государственными деятелями и каковы были последствия этого обстоятельства

Глава II О том, каким образом безбожие смогло стать у французов XVIII века общей и преобладающей страстью и какого рода влияние оно оказало на характер Революции

Глава III О том, каким образом французы желали совершить реформы до получения свобод

Глава IV О том, что царствование Людовика XVI было эпохой наибольшего процветания Старой монархии и каким образом это процветание ускорило Революцию

Глава V Каким образом народ подняли на восстание, желая облегчить свое положение

Глава VI О некоторых приемах, при помощи которых правительство завершило революционное образование народа

Глава VII О том, каким образом административная революция предшествовала политической и какие это имело последствия

Глава VIII О том, каким образом из вышеозначенных обстоятельств сама собой возникла революция

Приложение

О провинциях с сословными собраниями, в частности о Лангедоке

Примечания автора, относящиеся одновременно к нескольким пассажам текста.

Феодальные права, существующие еще и в эпоху Революции (по изложению современных знатоков феодального права).

Оценка различных видов наследственных владений, существовавших во Франции перед Революцией

Примечания автора