Пластиглаз

Писатель Вадим Чекунов начался с «Кирзы».

Первая книга, как удар солдатского сапога под дых - жесткая, мужская - расплескала гламурный литературный кисель и в два гребка добралась до Букера. Лонг-лист для нового имени - невероятная удача, нонсенс.

Вторая книга, как осознанный прыжок с парашютом, опаснее, важнее первой. Но писатель Чекунов словно забыл о первом опыте - он сделал «Шанхай. Любовь подонка». Отчаяние, надежда, шепот ангела. Ничего общего с «Кирзой».

Третья книга, которую вы держите в руках - мост над пропастью между первой книгой и второй.

Третья книга должна была стать первой, ведь она объясняет нам цельного Вадима Чекунова. Это обратная сторона Луны, на которой своевольно уживаются свет и тьма, полынь и шоколад, ангелы небесные и твари болотные.

Третья книга рассказов, написанных раньше «Кирзы» и «Шанхая», невинна в своей жестокости, силе и свободе.

Не сканировано, рассказы взяты как есть с сайта udaff.com.

Ненормативная лексика!

Вадим Чекунов

Издательство: Альтерлит, 2010 г.

День Молодого Отца

Мобильник запищал в начале седьмого.

Продрав глаза, несколько секунд я тупо смотрел в угол комнаты. Оттуда, с письменного стола, и заливался трелями «Турецкого марша» мой верный Siemens.

Похмелье полоскало меня, словно тряпку в ведре.

Наконец, со скрипом и щелчком, мыслительный орган заработал.

Юлька! Это же она звонит!! Из роддома, бля!!!

Утро - перескакивая через ворох сваленной на пол одежды - я успел заметить - было ясное, солнечное, тревожно-радостное...

Кеглями разлетелись и покатились по паркету в разные стороны пустые пивные бутылки.

– Не спишь?.. - голос жены прерывался помехами.

– Алё! Ну как ты?! Что там, а?!- трубка выпрыгивала из моих пальцев.

Треск и шипение.

– Алё! Слышишь меня?..

– Слышу, слышу, - донёсся наконец измученный голос. - Тут я долго не могу говорить: В общем, я тебе Катьку родила. Три семьсот, пятьдесят три.

В кино, я часто видел, новоиспечённый отец кричит «вау!», прыгает, как подорванный, а успокоившись, сидит, блаженный, с лицом мальчика-дауна, получившего похвалу от воспитателя.

– Круто! - только и сумел сказать я. - Ты-то как? Жива?

Юлька вздохнула:

– Три часа голова не выходила: Порвали и порезали меня от сих и до сих: А так ничего:

В трубке раздался, гулко и издалека словно, грубоватый женский голос: «Ты мужа-то не пугай! Потом страсти-мордасти рассказывать будешь!..»

– Ну всё, слышишь, потом перезвоню, - заторопилась жена. - Ты моим и своим позвони, скажи им там: Давай, целую тебя!

– Я люблю тебя! - прокричал я отключившейся мембране Siemens-а.

«Конец разговора с Julia» - сообщил дисплей.

НУЖНО ВЫПИТЬ. В половине седьмого утра. Сегодня это не во вред.

Бог есть.

Это с необыкновенной ясностью я осознал, дойдя до палатки у соседнего дома.

Палатка работала.

Голова раскалывалась, как у Троцкого.

Отстояв небольшую очередь из таких же бедолаг, просунул в амбразуру окошка мятые червонцы. Получил в ответ две тёплые, вспученные слегка и тоже мятые банки очаковского «джин-тоника». Почему-то у меня сегодня такое всё - деньги, одежда, рожа, ещё недавно бывшая лицом: Бухло вот теперь - тоже мятое.

Не гладко начинается день, не гладко.

Тут же, у палатки, высадил под сигарету одну из банок. Хининовый ёршик газированного спирта жёстко прошёлся по пищеводу.

Под ногами, дёргая головой, шлялись жирные голуби - неопрятные городские курочки. С автобусной остановки раздавалось шарканье сотен ног.

Народ волочился на работу - на другой стороне Каширки распахнулись ворота стройрынка. Снисходительно улыбаясь, я прошёл сквозь угрюмую толпу, открывая на ходу вторую банку.

Самочувствие явно разглаживалось.

Не так уж плохо всё.

Я стал отцом.

Уже вторую неделю нахожусь в отпуске. Впереди - ещё два месяца. В профессии преподавателя, при всех её минусах, есть и большой плюс.

Каникулы. Двухмесячные летние каникулы.

Жизнь хороша.

Я присел на скамейку возле собственного подъезда.

Выудил из кармана чёрное тельце Siemens-а и разослал друзьям sms-ку: «ya stal papoi!!!». А то и забыл почти, что за день сегодня.

Воздух прогрелся. Утро сдавало вахту.

В ветвях густого куста, справа от скамейки, возились, громко чирикая, воробьи. Я зашвырнул пустую банку в куст. Из него шумно выпорхнула серо-коричневая стая и уселась на ближайших проводах. С минуту воробьи разглядывали потревожившего их сукиного сына. Затем, по одиночке и парами, начали возвращаться в свой куст. «Мухами там, что ли, у них намазано?» - говорил в таких случаях мой ротный.

Siemens затренькал сигналами поступающих sms-ок. Народ поздравлял, интересуясь, кто родился. Про вес и рост спрашивали. Блин, забыл, в самом деле, сообщить.

Набирая на ходу ответ, добрёл опять до палатки. Теперь решил вдарить по пивку. Деньги, вытащенные из заднего кармана, на этот раз оказались сложенными пополам и влажноватыми.

Становилось откровенно жарко.

Три «клинского» будет в самый раз для начала. То, что это только начало, я уже понял, разглядев слипшийся комок купюр. «Я рукой нащупал свой карман, Он мне намекнул, что я буду пьян...» - пел когда-то солист «Сектора» Юра Хой. Ну что ж, держись, братан...

Шуму и гари на Каширке прибавилось - в обе стороны машины пёрли сплошным потоком.

С окрестных тополей слетали целые тучи пуха.

От привкуса хинина во рту начинался сушняк.

До скамейки у подъезда дошёл уже только с двумя бутылками - с одной закрытой и второй ополовиненной. Третью, то есть первую, пустую, скромным обелиском воздвиг посреди тротуара. Поскромничал, четыре, а лучше пяточек брать надо было.

С удовольствием, врастяжечку, допил пиво под пару сигарет. Мочевой пузырь дал понять, что переполнился. Зашёл в подъезд. Лифт, сволочь, как всегда в таких случаях, находился где-то наверху. Сомкнув колени и стиснув зубы, я едва дожидался его. Влетел в квартиру. В комнате надрывался телефон. Пробежал в ванную, открыл кран над раковиной и любуясь собой в зеркале, пустил тугую струю.

Дома я всегда писаю в раковину. Стараюсь делать это и в гостях. Удобно и гигиенично. Ничего хуже, чем заставить мужчину мочится в расположенный на уровне его колен фаянсовый горшок, изобрести не могли. Мало того, что поднятый стульчак норовит упасть под струю, так ещё сотни, тысячи мельчайших брызг неизбежно попадает на ноги. Рассмотрите внимательно ваши домашние треники возле растянутых пузырей колен, и вы поймёте...

Телефон не умолкал.

– Вадик, это ты?

Звонила тёща. Минут пять мы поздравляли друг друга, обсуждали рост, вес, и наш изменившийся статус.

– Вот вы и бабушка, Елена Ивановна!

– А ты-то... Ты - отец теперь! Ты уж давай, не особенно пей-то там... Квартиру-то убрал? Юльку когда выписывают, не узнал?

Прикидываться трезвым по телефону у меня выходит гораздо лучше, чем визави. Но в случае с женой и тёщей номер не проходит никогда. Получив наказ не шляться, лечь поспать и потом заняться уборкой, я положил трубку и направился на кухню.

Как я мог забыть?!

Отнеся такой непростительный провал в памяти только к охватившим меня отцовским чувствам, я решительно распахнул дверку холодильника.

Приветливо звякнув, мне подмигнула полная почти на треть поллитровка «Флагмана».

Наскоро соорудил бутерброд.

Водку выпил залпом. Холодная, она почти отрезвила меня. Вышибла хмельную тяжесть пива. Прояснила взор.

Я зашёл в пустую ещё - лишь кроватка у стены - детскую.

Скоро, через несколько дней, здесь будут жить.

Провёл пальцами по перилам кроватки. Нагнувшись, погладил упругий, набитый кокосовой стружкой матрас.

Сегодня у меня родилась дочь. Моя жена, моя хрупкая и нежная Юлька подарила мне крохотного - 3кг 700г; 53см - человечка. Моя жизнь пойдёт теперь иначе. Я перестану много пить, устроюсь на вторую работу. Наведу порядок в квартире. По ночам, затаив дыхание, буду подходить к кроватке, вдыхая молочный аромат маленького тельца... Помогать менять распашонки. Купать по вечерам в ванночке... Моё жильё пропахнет мочой и какашками: На кухне и в ванной будут висеть мокрые пелёнки:

...Пересчитав наличность, я сходил к палатке.

Какое-то странное, онегинское почти беспокойство вдруг овладело мной.

Захотелось куда-нибудь съездить.

Двухлитровая баклажка «Оболони» вызвалась скрасить мой путь. Только я успел подойти к трамвайной остановке, как по заказу, подкатила «трёшка». Трамвай - огромный дребезжащий утюг, был почти пуст, лишь старухи с лицами из мятого пергамента ехали куда-то по своим старушачьим делам.

Заскочив в салон, я сделал несколько больших глотков.

Трамвай, постепенно заполняясь, волочился вдоль задымленного Варшавского шоссе.

Солнце жарило мне спину сквозь пыльное стекло.

Едва не проехал нужную мне остановку.

Вывалился из вагона. С удивлением уставился на обилие животастых девок, деловитыми кряквами снующих туда и сюда. Зачем-то я приехал на детскую ярмарку у метро «Тульская».

Неправильный опохмел давно уже привёл к повторному опьянению. На дне моей баклажки бултыхались остатки пива.

Опять нестерпимо захотелось ссать.

Туалет мне найти не удалось. Затравленным зверем, рассталкивая прохожих, я метнулся во дворы. Каждый шаг отдавался жуткой резью внизу живота. Спасительные гаражи виднелись в другом конце тихого дворика.

Делая вид, что прогуливаюсь, я приставными шагами поскакал через детскую площадку, едва не наебнувшись о сломанную карусель.

Сил у меня хватило лишь подбежать к гаражам сбоку, выхватить из ширинки член, застонать и опереться рукой о жестяную стену.

Напор не ослабевал, мне показалось, несколько минут. Под моими кроссовками скопилась пенистая лужа, но мне было наплевать. Нассать в прямом смысле слова. Наконец струя иссякла. Я осторожно, не касаясь члена руками, а используя резинку трусов, потряс и поболтал его, наслаждаясь жизнью.

– Ты что ж, гад, делаешь, а? - раздался за моей спиной голос.

То, что гад - это я, меня огорчило. Но порадовало, что в контакт со мной вошли сейчас, а не минутой раньше. Застегнув джинсы, я обернулся.

В двух шагах от меня, сжимая монтировку, стоял невысокий мужичок во фланелевой рубашке и грязных трениках. Мужичок гневно топорщил усы. Хозяин обоссаного гаража, предположил я.

– Ну, извини, - я развёл руками. - Сын у меня родился. Серёгой назвал.

Я сам задумался над произнесённым.

Слова мои буквально взбесили мужичка. Он резко вскрикнул и сделал выпад вперёд. Монтировка - я почувствовал лёгкий ветерок - прошла в миллиметре от моего лица.

Надо собраться.

– Мужик, не бей! - я примиряюще выставил вперёд ладони. - Ну, прости, брат... Давай замнём, лады?..

Во время своей тирады, дружелюбно кивая, мне удалось сделать несколько мелких шагов в его сторону.

Мужичок пятился, выставив левую руку. Правую, с монтировкой, опустил и чуть отвёл назад. В какой-то миг он оглянулся по сторонам.

Я подал корпус вперёд.

Пять ударов основаниями ладоней в лицо. Один за одним.

Монтировка упала мне под ноги.

Мужичок ошеломлённо затряс головой.

Я добавил уже кулаком ему в ухо и корпус, но спьяну промахнулся, удары вышли скользящие. Однако хватило и этого.

Мужичок побежал в сторону пятиэтажек. Из окон ближайшей что-то орали.

Поборов соблазн пуститься в погоню, я припустил в сторону рынка.

На пропечённой солнцем асфальтовой площади перед рынком я начал обильно потеть. Пуловер прилипал к телу. Пот стекал по лбу и застревал в бровях.

Брови впитывали влагу, как губки, и тяжелели.

Мне реально было необходимо догнаться.

Стычка взбодрила ненадолго. Ноги сделались какими-то ватными, в рот словно запихнули рулон наждака. В ушах шумело и колотило.

В кафе у вьетнашек, ругая их цены, я за пару минут выпил подряд три светлых «Балтики». Вьетнашки таращили глаза и что-то лопотали по-своему. Громко, не стесняясь, рыгнул. Закурил.

Гады все. Гады и гондоны, думал я, разглядывая рыночных посетителей. Мало того, что поссать негде, так ещё за это тебе голову разнести норовят.

Добавил сотку явно палёной «гжелки». Докурил. Как-то отлегло немного. Хоть вы и гондоны, а день у меня сегодня особенный. Поэтому всех вас люблю.

Прихватив с собой ещё одну пива, благостный и расслабленный, отправился бродить по детским секциям. Что я собирался купить, я не знал.

Опьянение достигло стадии впадения в детство. Лицо моё, я чувствовал, отекло. Всё происходящее казалось мне сном. Я беспомощно, словно потерявшийся в толпе спиногрыз, толокся среди обстоятельных и деловых будущих и настоящих мамаш.

Долго рассматривал бельё для беременных.

Хотел угнать синюю, с хромированными колёсиками коляску, но продавец вежливо и настойчиво попросил меня уйти.

В крохотном закутке (в Штатах такие магазины метко называются hole in the wall) стояли две корзины, до отвалу заполненные мягкими игрушками. Делать мне на рынке было нечего. Я уже начел жалеть, что припёрся сюда. Но с пустыми руками уезжать казалось мне глупым. Поэтому втиснулся в магазинчик и принялся рыться в корзинах. Тётенька-продавец за кассой недоверчиво меня разглядывала.

Я где-то читал или слышал, что мягкие игрушки в Китае шьют заключённые. Оттого-то, мол, у всех этих зайчиков, мишек, обезьянок, жирафов и собачек такие грустные мордочки. Такие равнодушные и пустые глаза. Мягкие, безропотные и слабые, эти зверюшки совершенно безразличны к своей судьбе. Годами они кочуют со склада на склад, из магазина в магазин. Когда-нибудь кого-нибудь из них купят. Но шанс, что именно тебя - ничтожен. Трудолюбивые (может ли заключённый быть трудолюбивым?) китаёзы нашили миллиарды зверушек.

Остаётся лишь грустно смотреть в никуда.

Хотел было поделиться наблюдением с продавцом, как выудил со дна корзины маленького, не больше ладони, белого зверька с чёрными пятнами. Зверёк при рассмотрении оказался пандой с умненькими, блестящими глазками.

Его мордочка улыбалась!

Светилась нахальством, довольством, любопытством.

Мне даже показалось, зверёк подмигнул мне!

То ли он был подтверждающим правило исключением, то ли я уже видел всё в изрядном преломлении... Но своей весёлостью китайский мишка мне понравился. Я заплатил. Выйдя из магазинчика, запихнул панду в передний карман джинсов. Голова не влезла и осталась торчать снаружи, разглядывая прохожих.

Откуда-то раздалась смутно знакомая мелодия.

Трам-пара-ра-рара-рам! Трам-пара-ра-рам!

Мелодия пиликала из другого кармана.

Julia - сообщил дисплей вытащенного Siemens-а.

– Привет, зая! - я готов был расцеловать округлую жопку телефона. - Как там наша дочка? Ты сама как?

Голос у жены был бодрее, чем утром:

– Да мы-то в порядке. То есть Катьку сразу забрали, ещё пока не приносили. А я лежу, анестетиками обкололи всю. Пока терпимо. Нас тут два человека в палате. У соседки мальчик. Никак не зовут ещё. Всё с мужем не могут решить, как назвать...

– Да чёрт с ними, ты-то как? Надо чего привезти? Я тут тебе подарок купил... - мне стало неловко перед самим собой. - То есть не купил ещё... выбираю пока... Это...

– Ты там, похоже, не скучаешь, - заметила жена. - Деньги смотри не все спусти. Ещё ж на выписку надо дать будет.

– Малыш, ты ведь знаешь, я аккуратно, - в этот момент я сам себе поверил.

– В том-то и дело, что знаю, - Юлька усмехнулась в трубку. - Ой, обход идёт! Всё, пока! Позвоню потом.

Связь отрубилась. Не сразу я понял, кто такой обход и куда он идёт. «Мороз-воевода дозором / Обходит владенья свои...» - запрыгали в голове дурацкие по июньской жаре строчки.

Я направился к выходу.

Попетляв по лабиринту торговых рядов, почти добрался до распахнутых настежь дверей, как вдруг остановился у здоровенной витрины секции игрушек.

Прямо на меня с витрины смотрела только что купленная мной панда. Только огромного, почти в человеческий рост, размера. Точная копия моей крошки. Я даже вытащил из кармана свою покупку, чтобы разглядеть и убедиться в идентичности.

Перевёл взгляд на витрину и вздрогнул.

Большая панда шевелилась!

Я был пьян, но не настолько же! Панда тяжело ворочалась в явно тесном для неё пространстве витрины. Пыталась вылезти оттуда и побежать ко мне, понял я. Вернее, к увиденному в моих руках своему детёнышу.

Я кинулся к ней навстречу.

Сверхъестественное закончилось, как только я вбежал в магазин.

Продавец - миниатюрная девушка в бриджах и топике - стягивала, пыхтя и дуя на чёлку, панду с витрины.

Покупатели - колхозного вида мужик и грушеподобная тётка в цветастом сарафане - молча наблюдали за её действиями.

– Последняя. Витринный экземпляр. Так что со скидкой могу вам уступить, - продавец стянула, наконец, панду с полки.

Колхозник и колхозница хищно набросились на добычу. Грубо мяли, тискали, ворочали и даже пытались подбросить вверх. Лица их плотоядно исказились.

Умоляюще-жалобно насилуемый зверь смотрел на меня.

Я стыдливо опустил глаза. В моей руке по-прежнему был зажат её детёныш.

Торопясь и сбиваясь, оттого ещё более заплетаясь языком, я начал что-то говорить. Стесняясь говорить правду - про найденных мать и дитя, я понёс околесицу о больной племяннице и ещё бог знает о чём, периодически делая попытки завладеть пандой. Колхозники молча буравили меня недобрыми глазками. Отрицательно мотали головами и прятали добычу за спины.

От их неприступности я впал в отчаяние. Я клянчил и умолял. На лицах моих врагов отражалась смесь отвращения с наслаждением.

Наконец, я снисходительно был послан проспаться.

Панду расторопная продавщица уже успела завернуть в полиэтилен.

– Я заплачу на пятьсот больше, чем они! - зажав детёныша панды под мышкой, я принялся рыться по карманам.

Задыхающегося в прозрачной обёртке зверя колхозник, прижав к животу, выносил из магазина.

Всё было кончено.

Самец макаки-резуса в подобной ситуации оскаливает ужасающие клыки, и, подрагивая мелко дрожащим кончиком хвоста, бросается на обидчика в жажде реванша. Я же, никчёмный homo sapiens, покинув рынок, горестно пил пиво у трамвайной остановки. Детёныш плакал в моём кармане. Бутылка «Клинского» казалась липкой. Само пиво было тёплым и мерзким.

Мне хотелось поскорее убраться отсюда.

Домой.

Нужной мне «трёшки», как назло, всё не было. Ёбаное пиво не лезло в горло, зато активно просилось наружу снизу.

Решил поймать тачку. Уже было поднял руку, как тут же опустил, не поверив своим глазам.

В десятке метров от меня та самая пара колхозников, сгрудив у бордюра кучу сумок и пакетов, торговалась, отклячив необъятные задницы, с водителем «жигулей». Моя панда ничком лежала поверх их пакетов.

Я побежал. Как в замедленной съёмке я видел лицо согласно кивающего водилы, видел, как разворачивают свои корпуса гости столицы, и как раскрываются их рты, когда я на полном ходу подхватил радостно взмахнувшего лапами зверя.

Панда, несмотря на размер, оказалась совсем не тяжёлой, и мне удалось даже надбавить ходу, преодолев небольшой подъём по Варшавке. Сзади что-то кричали, но я слышал лишь собственные топот и дыхание.

Панду я обеими руками прижимал к левому боку. Лёгкие мои хрипели и выворачивались. С трудом выбрасывая вперёд ставшие вдруг свинцовыми ноги, я добежал до железнодорожного моста.

Понял, что окончательно сдох, и остановился. Погони за мной не было.

Пот, особенно в местах, где прижимался ко мне пакет, тёк с меня ручьями.

Удивительно, но сзади, погромыхивая, подгребала к остановке моя «трёшка». Ещё у меня мелькнула мысль, а не настигли ли меня колхозники на трамвае. Но «трёха» была забита почти под завязку, я смело и настырно ввинтился в пассажиров. В толпе я неуязвим.

Мысли о неуязвимости меня посещают при превышении средней степени опьянения, поэтому, без приключений доехав до дома, я решил тормознуться.

В квартире я с наслаждением облегчился. Насвистывая, освободил панду из целлофанового плена. Усадил её на диван. Между больших чёрных лап поместил детёныша. Отошёл на шаг и полюбовался.

Зверята благодарно улыбались

Теперь можно ещё разок сходить к палатке, и на этом всё.

***

«Арсенальное светлое», по пять бутылок в каждой руке, я еле доволок до дома. По дороге вспомнился анекдот. Девочка лет десяти покупает восемь бутылок портвейна. Продавец интересуется: «А ты унесёшь столько?» Девочка, задумчиво: «Вот и я думаю: может, пару штук прямо здесь въебать?..»

Дома я тупо сидел на диване и пил пиво одно за другим.

Всё.

Я разогнался. Надвигался запой, грозной и тревожной тучей наползал он на моё семейное счастье.

А ведь через несколько дней моих девчонок выпишут.

Неужели, в волнах перегара я появлюсь в роддоме опухший и стеклянный?.. Жена будет кусать губы и плакать: Дома, вместо посильной помощи я буду отпиваться пивом, тяжело ворочаясь на диване:

Мне до того стало жаль себя, жену, дочку Катюху, до того неловко и стыдно сделалось мне, что я уткнулся в мягкий живот сидящей рядом панды и зарыдал.

Панда пахла складом и синтепоном. Мне было хорошо.

Умиротворённый, я дотянулся до тумбочки и подцепил маникюрные ножницы. Распахнул их остренький клювик и, орудуя одним из лезвий, ловко, по шву, распорол старшей панде низ живота. Показалась белая набивка. Я выстриг углубление длинной в ладонь между её задних лап. Комки синтепона разбросал по полу. Детёныша, по всем правилам, вниз головой - затылочное предлежание - поместил внутрь.

Зашивать мне было лень, да я и не знал, где у жены хранятся иголки и нитки.

Беременная панда.

Как моя Юлька ещё сегодня ночью.

Пива осталось три бутылки. К раковине я бегал теперь каждые пять минут.

Писая, держался за вешалку для полотенца.

Звонил телефон, определялись какие-то номера, но я уже плотно ушёл в сумеречную зону.

Я был горд своим одиночеством.

Если сегодня я вынесу всё и не сдохну, всё будет хорошо. Да и права помирать у меня нет. Я молодой отец. И я выдержу свой первый день.

Сегодня, кстати, он самый длинный. Завтра по минуте, по две, он пойдёт на убыль. Так и лето, бля, пройдёт:

Чтобы не затосковать, решил подрочить.

Расстегнул джинсы и лёг поудобнее.

Член не хотел подниматься. Я пытался представить себе что-нибудь. Вспомнил, как за пару дней до роддома брил, присев на корточки в ванной, Юльке лобок. Смывая «жиллетовскую» пену с чёрными вкраплениями жёстких волосиков, я щекотал жену кончиком языка. Юлька забавно стеснялась. Над трогательной, по-детски припухлой щёлкой её нависал огромный яйцевидный живот. От секса тогда осторожная жена отказалась:

Член слегка напрягся и опал снова. Потискав и помучив его несколько минут, понял, что нужна наглядность.

Пару кассет с порнухой я мог, в принципе, отыскать в завале своего стола: Но: Вялая она какая-то, неживая, что ли:

Случайно перевёл взгляд на примостившуюся рядышком беременную панду.

Приподнялся и раздвинул ей лапы. Показалась макушка детки.

Моё лицо приняло серьёзный врачебный вид.

Под плюшевый зад зверька я подложил подушку.

Я принимал роды.

Заставлял панду тужиться и правильно дышать. Уговаривал потерпеть.

Роды прошли успешно. Шлепнув детёныша по попке, положил его на живот разродившейся. Пожалел, что не догадался соорудить пуповину. Было бы достовернее.

Член мой неожиданно напрягся, подрагивая. Несколько раз я провел по нему ладонью. Отчётливо ощущал набухшие вены.

Я навалился на панду всем телом и погрузил член в мягкое синтепоновое лоно. Головку непривычно щекотало. Уткнувшись в подбородок панды, я начал двигаться, убыстряясь и начиная порыкивать.

Через пару минут я взорвался горячим потоком.

Сотни, тысячи, миллионы и миллиарды белых брызжущих искр вспыхнули и угасли под закрытыми веками моих глаз.

День всё не заканчивался никак.

Мне было плевать.

Усталый, счастливый, опустошённый, я спал крепким сном.

Сном молодого отца.

Куличики

Чудесно лето. Чудесно небо - светлое, голубое, розовое - фруктовый пломбир растаял, растёкся над Москвой, дразня вечерней прохладой.

Пятница.

Зашипела натруженной гидравликой престарелая электричка. Забубнил машинист привычной скороговоркой названия станций, что проследуют без остановки. Всхлипнув, сомкнулись обрезиненные двери.

Поехали.

«Он сказа-ал: «Пое-ехали!»- и махнул руко-оой!» - завертелась в голове строчка забытой песни.

Гагарин, забытый кумир забытого детства, летел к сияющим звёздам, помахивая рукой в толстой белой перчатке.

Егоров, лысеющий сразу в двух местах - прямо надо лбом и районе макушки - менеджер «Седьмого континента» ехал на дачу, попивая прохладное «клинское».

В синей сумке, с удобным ремнём через плечо и боковым карманом на молнии - пара толстых батонов докторской, хладная туша липецкого цыплёнка охлаждённого, какое-то юбилейное печенье и ещё уйма всего по списку, надиктованному женой на автоответчик.

К выпуклому боку сумки привалился пакет с ковбоем на лошади.

В пакете томились, исходя капельками влаги, тёмно-зелёные, обновлённого дизайна бутылки.

Под ними, в жёлтой капроновой сетке, подарок Антошке - лопатка, совочек с грабельками и целый набор трогательно-округлых, свежее пахнущих пластиком формочек. Бабочка, коровка, рыбка, лошадка и кто-то ещё, кого Егорову, сколько не теребил он в магазине сеточку, разглядеть не удалось.

Солнце, прыгая по ветвям проносящихся за окном деревьев, брызгало в глаза предзакатным золотом.

«Наверное, доеду когда, Тошка спать уже будет!» - Егоров сунул под скамью пустую бутылку и протянул руку к пакету. Ухватил за влажное горлышко новую, приладил под зубчики пробки торец зажигалки.

Умело, с негромким «чпоком» откупорил.

Смахнул пальцем выступившую пену и, слегка проливая на бородку, сделал несколько глотков.

Благодать, благодать, благодать!

Мелькали за окном дачные посёлки и проносились, пронзительно вскрикивая, встречные электрички. Змеились волнообразно толстые жгуты проводов.

Странное, светлое и спокойное чувство уютно укутало Егорова, снисходительной радостью наполнило всего его существо и, блаженно щурясь, он принялся разглядывать попутчиков.

Напротив него, сдвинув кустистые брови и прикрыв один глаз, восседал престарелым грифом типичный дачный дедулька, каких в каждом посёлке по нескольку штук - активисты правления и выживающие из ума садоводы. Вторым, открытым глазом, дедок недовольно поглядывал то в окно, то на Егорова.

Когда в вагон заходил с неизменным «Уважаемые пассажиры! Всем доброго пути и здоровья!..» очередной торговец, мятая кожа второго века приподнималась и, склонив голову на бок, гриф настороженно прислушивался к торопливым посулам душевного и физического комфорта, что легко могут приобрестись всего за десять рублей вместе с иголкой с самопродевающимся ушком.

Рядом с дедком, сгорбившись и сложив на колени крупные, со вздутыми венами кисти рук, сидел в грязноватом джинсовом костюме мужик-работяга с потухшим взглядом.

Этот и не на дачу едет вовсе, подумал Егоров. Таких как он тысячи, со всего Подмосковья тянутся, на любую работу, нет ничего у них самих. Какая тут дача:

У прохода, закинув ногу на ногу, подёргивал головой в такт доносившегося из наушников его плеера дребезжания худющий паренёк лет шестнадцати. Острые коленки отчетливо проступали под тканью застиранных джинсов.

Лицо паренька, как и у всех в этом возрасте, было нервное, напряжённое и глупое.

Егоров отогнал от себя мысль, что не успеешь оглянуться, как и Антошка, этот славный белобрысый карапуз станет таким же вот прыщавым и угрюмым созданием.

«Да ладно, а то сам таким не был!» - усмехнулся про себя и, взглянув в окно, нагнулся к сумке и пакету, зашуршал, поправляя, разглаживая, чтобы поудобнее взяться.

Супружеская пара слева от Егорова, обоим за сорок, теребила страницы «Отдохни!» и билась над «так в старину назывались бродячие торговцы мелким товаром». Мужа, усатого, морщинистого дядьку, заклинило на коробейниках, но те были слишком длинны и не влезали в положенное число клеток.

Его жена, полнорукая, в цветастом платье, закатив глаза, занималась словотворчеством, пытаясь нащупать какое-то смутно знакомое ей слово.

– Олифа: - со вздохом и покачиванием головы слово отметается. - Нет, не то: Фалафель?.. Тоже нет, букв много.

– Ты ещё скажи - флейфе, - подёргал себя за кончик уса муж и как-то особенно страдальчески наморщил лоб. - Да ёшкин кот, что ж за слово-то? Пять букв: - дядька всерьёз разнервничался.

– А флейфе твоё - это что такое? - подсчитав, загибая пальцы, буквы в слове, жена вновь покачала головой. - Не подходит.

– Сам знаю! - муж отложил газету и уставился в окно.

Егоров встал и подхватил сумки. Дедок открыл второй глаз и поджал ноги, освобождая проход. Подросток, кинув равнодушный взгляд, ноги не убрал.

– Из кино это, женщина. Плохой человек - редиска. Хороший человек - флейфе. «Джентельмены удачи». Классика! - подмигнул Егоров толстушке. - Убери лапти, пасть порву, моргалы выколю!- это уже юному поколению, одновременно с толчком сумкой.

И взгляд - спокойный и прямой, в переносицу.

Юное поколение отвело глаза, засопело, заелозило, ноги из похода убрало.

Только так с ними и надо.

Маленькая победа доставила удовольствие. Уже направляясь к тамбуру, Егоров обернулся и снисходительно обронил:

- Офеня. Офенями назывались они. Которые по вагонам теперь ходят.

Усач собрал на лбу глубокие волнистые складки и схватился за газету.

Постукивая и подрагивая, электричка подползала к платформе.

В тамбуре было накурено и душно.

Егоров с нетерпением побарабанил пальцами по мутному, исцарапанному матерщиной стеклу двери. «НЕ П ИС О ТЬСЯ» - прочитал подправленную кем-то надпись и вдруг почувствовал прилив раздражения.

Годы проходят, а люди всё те же. Как были козлами, так ими и остались. С детства, сколько себя не помнил Егоров, столько он и встречал это дурацкое и безграмотное «не писоться».

Егоров глубоко вздохнул и заставил себя успокоиться.

«Синк пазитив», - учил их на курсах рыжий и долговязый психолог Стив. «Трай ту би э литл мо оупен ту лайф экспириэнс. Эни бэд сингс куд би э риали пазитив экспириэнс фор ю».

Рыжий Стив снимал огромную квартиру на Тверской, куда и зашли однажды непрошенные посетители. Апологету позитивного мышления сломали несколько рёбер и изрядно подпортили труды его личного дантиста. Потом связали, заперли в ванной и не спеша приступили к работе.

Дело было в субботу утром, хватились психолога к обеду в понедельник. Развязаться он за всё это время не сумел и даже говорить смог не сразу. Такой экспириэнс оказался Стиву не по уцелевшим зубам и он спешно отбыл на свою позитивную родину.

Двери с шумом разошлись и Егоров шагнул на платформу.

Темнело.

Воздух здесь был ощутимо гуще, прохладнее, свежее, несмотря на примесь станционных запахов.

Егоров дождался отхода электрички, поставил сумки на край платформы, ловко спрыгнул вниз, подхватил синюю сумку за ремень, закинул на плечо, звякнул пакетом и зашагал по рельсам, чувствуя себя молодым и дерзким.

Остановился на минуту, достал предпоследнюю бутылку «клинского». С громким хлопком открыл её зажигалкой, сунул сигарету в рот, прикурил и, делая на ходу длинные глотки, направился в сторону шоссе.

Теперь уже скоро - за поворотом, минуя сельпо, налево, вдоль нового посёлка, потом через совхозное пастбище, а там и участки.

Удобно, когда от станции - пешком.

На асфальтовом пятачке у сельпо, которое и не сельпо уже давно, а обычный коммерческий магазин, было людно.

Из припаркованной у входа девятки через открытую водительскую дверь рвался на свободу «Владимирский централ».

Сам водитель, здоровенный, бритый наголо парень в поддельном адидасовском костюме, с достоинством грузил в багажник ящики «Бочкарёва». За ним с завистью наблюдали несколько совхозных ханыг, покуривая вонючие сигаретки.

На бетонных блоках, сваленных у магазина неизвестно кем и когда, расположилась местная молодёжь.

Внимательный к мелочам менеджер Егоров отметил, что лёгкие напитки, предпочитаемые подрастающей сменой, год от года крепчают. Этим летом поголовно в почёте девятая «Балтика» и очаковский джин-тоник, мерзкие пойла славных когда-то заводов:

– Женя?.. - кто-то вдруг вопросительно окликнул Егорова по имени, и пока тот пытался припомнить голос и разобрать в полумраке, кто его зовёт, тот же голос радостно и утвердительно завопил: - Женька! Здорово, бля! Не узнаёшь, что ли?

Жизнерадостно дыша свежим перегаром, на Егорова надвинулась улыбающаяся физиономия Лёшки Завражинова, дачного друга детства с соседней улицы, озорника, хулигана, пьяницы и начальника пожарной службы.

Потряхивая остатками светлых кудрей на круглой и крепкой голове, Лёшка, сжимавший в каждой руке по бутылке водки, заграбастал Егорова в объятия и, не выпуская тару из рук, похлопал его по спине.

Поллитровки ощутимо ткнулись в спину Егорова.

– Тише ты, Леха! Полегче, полегче, - Егоров, руки которого тоже были заняты пакетом и «клинским», сжал Завражинова локтями, обозначая объятие.

Высвободившись, сбросил с плеча сумку, переложил бутылку в левую руку, обтёр правую о джинсы и протянул её другу:

- Ну, здорово! Как сам?

Завражинов поставил водку себе под ноги и пожимая руку, улыбнулся во весь прокуренный рот:

- Да лучше всех! Вторую неделю в отпуске. Гуляю потихоньку тут. За добавкой, видишь, пришёл. Маринка только вот: - Завражинов скривился. - На выходные припрётся, всё настроение портит. Ходит и пиздит всё, пиздит: То не пей, то полей, то вскопай, то сарай: А ну её: Тут твою видел, со спиногрызом: Гуляла с ним у пруда. Ничего, хорош пацан получился, на тебя похож, только бороды нет, - вытаращив глаза и слегка разведя руки, Лёшка захохотал в своей обычной манере, с каким-то нутряным бульканьем.

- Лех, ты это: - Егоров автоматически провёл рукой по бородке. - Не надо так: спиногрыз: Ну какой он спиногрыз: Он сын мой. Понимаешь - сын! Мы его семь лет с Наташкой ждали, думали, всё, не судьба: Так что не надо, ладно? Ты не обижайся, я тебе как другу, хорошо? Не надо.

- Говно вопрос! - и не подумал обижаться Завражинов. - Замётано! А и то - сын ведь, не то что эти: Хорошо, в лагерь сплавил на две смены, а то ведь как соберутся вместе, да ещё с тёщей в придачу: От баб одно зло. Ты уж мне поверь:

У Лёхи было двое дочек-школьниц, жена-следователь и тёща по имени Эльза Генриховна, из бывших.

«Главное, - жаловался как-то Лёха Егорову, - не выпить ни хрена из-за этих баб. Ну ладно, жена с этой, Адольфовной: С ними всё ясно. Так они и старшую, Ленку, подучили. Приду уставший, нет чтоб помочь раздеться - сидят, морды воротят. И Ленка тут как тут, в пижаме, из детской выходит - опять, папа, водку свою пил? Нет, ты прикинь! А тут было как-то: Оставили меня, значит, с младшей сидеть, сами в садик Ленку устраивать пошли: Ну, я их выпроводил, погуляйте там, говорю, не спешите. Светка спит, считай, один дома почти. Я на кухню, из-за холодильника, там у меня нычка в стене, настоечку достал, бутербродик там забацал, наливаю сто пятьдесят, только поднёс - орёт Светка из детской. Ну, я к ней, бутылочку там с молоком, соску-хуёску, покачал. Уснула. Я на кухню - выдыхается ведь. Только стакан тронул - орёт опять. Ничего, думаю, подождёшь. А вот, прикинь, не пьётся как-то, под вопли детские. Думаю, чего кайф портить, угомоню её, да и расслаблюсь. Час угоманивал, а там и эти вернулись. А на столе в кухне - стаканчик нетронутый, и в пузыре больше половины было: Всё в раковину вылили, бляди: И не поверили, что не пил, хоть и дышал им. Говорят, зажевал чем-то. Вот так-то, брат».

– Слушай, - Завражинов хлопнул Егорва по плечу, - а давай щас прямо ко мне, на полчасика, а? А чего, посидим чуток, закусь есть дома. К своим-то успеешь ещё.

– Не, Лёш, Наташка ждёт. И Антону подарок везу, формочки купил. Куличи лепить будем.

– Щас прямо? - искренне удивился Завражинов и даже огляделся по сторонам. Затем посмотрел на небо: - Поздновато будет. Спит твой наследник уже. А Натке позвони, скажи, ко мне зашёл, ненадолго. Есть мобильник? Или мой возьми, на вот...

– Да есть у меня: Ну, не знаю, Лёх:

–Жека, ну пойдём посидим, а то одичал я тут уже. И моя при тебе пиздеть меньше будет:

– Так считаешь? - усмехнулся Егоров, допивая пиво. Кивнул на пакет: - Будешь? Нагрелось, правда, слегка.

– Не-е, - помотал головой Завражинов, - я от пива сплю плохо. Давай у меня, под салатик, по беленькой дёрнем.

Водку пить Егорову совсем не хотелось.

- Лёх, давай так. Я сейчас возьму пивка ещё немного, для себя, ну и ты если захочешь: Заскочим к тебе, но на полчаса всего, а то ждут ведь меня. А завтра вечерком тогда посидим уже по-нормальному. Идёт такой вариант?

- Давай, дуй за пивом, я тебя на воздухе подожду. Да сумку-то оставь, я же здесь:

***

:По дороге к дачам, Завражинов, нёся пакеты с водкой и пивом, без умолку жаловался на жену и тёщу. Егоров слушал в пол-уха, всё больше и больше сожалея, что согласился на посиделку, но утешал себя тем, что быстро слиняет.

Под ногами приятно шуршала щебёнка.

В прошлом году дорога была простая, просёлочная, а тут жильцы с новых дач, богатенькие буратины, скинулись на насыпную.

Сами новые дачи тянулись справа, светлыми пятнами трёхэтажных теремов выделяясь на фоне притулившейся за ними рощицы.

С другой стороны дороги разбегалось во все стороны пастбище, с роспуском совхоза запущенное и заросшее. Поговаривали, что и тут будут ставить участки.

Длинными чёрными мазками запрыгали, изламываясь, в свете ударивших в спину лучей фар их собственные тени. Приятели сместились вправо и пошли один за другим по обочине. Через минуту их нагнала знакомая «девятка».

- «А на сберкассу сно-ова-а лихой налёт, а до-о-ома мать-стару-ушка сыно-очка ждёт, а с неба сыплет до-ождик, я та-а-ак продрог, я до-олго дома не был, мой вы-ышел срок», - под неизменные и залихватские три аккорда нарочито блатоватым голосом выкрикивал неизвестный шансонье из колонок машины.

Громкость была такая, что на новых дачах залаяли собаки. Покачивая габаритными огнями, «девятка» ушла вперёд.

– Ну что за херню поют! - Завражинов вновь поравнялся с Егоровым. - Ну, Круг, упокой его душу, хотя бы тексты нормальные давал, и пел нормально тоже. А эти, новые:

Леха сплюнул в темноту.

– Ну, так вот, - снова заговорил он, возвращаясь, очевидно, к рассказу, начало которого Егоров прослушал. - Устроила такие вопли, хоть вешайся. И ни хера я не делаю, и я такой, и я сякой: Ну, как обычно. И что участок запустил, копать ей не помогаю, и не посажено мной тут ничего, а жрать я горазд: Ну, ты её знаешь: Главное, на моей же даче, и пиздит, а!..

А я всосал к тому времени уже литруху, сижу так, улыбаюсь, а её это прямо бесит. Или, говорит, участком займёшься, или сиди в Москве, не мешайся тут. Ага, это с Адольфой Гестаповной-то, в Москве сидеть: И потом: - Завражинов неожиданно посерьёзнел. - Мне без свежего воздуха нельзя, у меня работа вредная... Ну, так вот, слушай дальше! Ах так, думаю, копать тебе и сеять надо, ну хорошо, бля... Взял лопату, и во двор. А поздно уже, двенадцатый час. Куда? - орёт. Да пошла ты!.. Веришь, Жек, часа три копал, по темноте, свет только на веранде врубил, чтоб не ошибиться. Все её посадки перелопатил. Все эти сраные её гладиолусы с астрами-хуястрами: Пол-участка перерыл, как экскаватор, даже не устал, такая злость была. Потом взял на кухни несколько пачек макарон, «Макфа» эти, знаешь: И посеял их везде, где вскопал. Вот шёл, и сеял их, как сеятель - вших-х! Вши-и-х-х!

Завражинов, взглянув на занятые пакетами руки, помотал головой, изображая движения сеятеля.

– Вот, говорю, зашумит тут макароновая роща - и полезно, и красиво будет. Поливай только почаще:

Егоров хмыкнул. Лёшка в своём репертуаре.

– А Маринка чего?

Завражинов ответил не сразу, с неохотой словно:

– Да чего: Не сказала ничего. Присмирела. Только: Понимаешь, жалко только её вдруг стало. Села у цветочков выкорчеванных своих, и плачет, без звука так, знаешь: Бабы: - удручённо звякнул пакетами Завражинов. - Кто их разберёт. Ну, пришли считай.

Впереди возвышалась чёрная туша водонапорной башни. Начинались участки садово-огородного товарищества «Факел», о чём извещали плохо различимые жестяные буквы на грубо сработанных из арматуры воротах.

Неутомимые шутники успели потрудиться и здесь, оторвав от названия товарищества две последние буквы.

Сколько раз проходивший до этого мимо и практически не замечавший модификации названия родного дачного посёлка Егоров вдруг снова разозлился, как и в тамбуре недавно.

Нет чтобы полезное что-нибудь сделать, так вот ведь - или в подъезде нассут, или с буковками упражняются:

Стоп, стоп. Что это со мной?

Устал я, вот что со мной. Невроз это называется. И старость подкрадывается.

– Да ну на хуй, какая старость?! - возмутился Завражинов. - А неврозы лечить надо. Вот сейчас по паре капель и примем, для релаксации и душевного равновесия.

На этот раз пакетами он звякнул весело, предвкушая.

Егоров вздрогнул от неожиданности. Оказывается, думал вслух

Надо и в самом деле чуток расслабиться, а то приду весь на иголках, злой и дёрганый. Наташка-то с Тошкой не виноваты. Полчаса. Полчаса.

– А твоя точно ничего? - спросил Егоров, сворачивая за другом детства на его улицу.

– Собака лает, караван идёт! - хмыкнул склонный к изысканности и витиеватости друг. - Но на всякий случай давай лучше не в дом, а гараж ко мне. Там у меня всё: Как у фюрера в бункере:

***

:То, что он, Евгений Валерьевич Егоров, тридцативосьмилетний менеджер, заботливый отец и внимательный муж, единственный сын своих родителей и просто хороший человек, вот так вот взял и умер:

В это не верилось.

Фактически это ещё не была смерть - он что-то чувствовал. Холодную неподвижность свою. Запах - ни с чем не спутать - тяжёлый, сырой запах разрытой земли. Тело его при опускании в могилу перевернулось в гробу на бок, и лицо Егорова прижалось к гладкой, явно не деревянной стенке.

Цинк.

Слово это, холодное, жёсткое и колючее, крошками льда рассыпалось по непослушному более телу, и, силясь открыть рот, Егоров зашёлся в отчаянном сиплом вое.

Летаргический сон. Заживо погребённый. Когда-то, при жизни ещё, он читал о чём-то подобном. Все эти мрачно-красивые названия хороши лишь в книжках. Теперь же в голове крутилось лишь одно название всему...

Пиздец.

Пиздец: пиздец.. пиздец: пиздец:

По крышке гроба постучали.

– Ты здесь, что ль? - хрипло поинтересовался смутно знакомый голос. - Бля, ну ты даёшь!..

Крышку откинули, и Егоров зажмурился от резанувшего глаза света.

Спасён. Живой.

Не веря случившемуся, хватаясь скрюченными пальцами за мокрую траву, пополз, волоча отнявшиеся ноги, прочь от страшного места.

Быстро обессилив, уткнулся лицом в землю и громко, в голос зарыдал.

– Не, ну, бля, хорош: Ты чего, в самом деле? - вновь раздался над ним хрипатый голос. - Не, ну у меня тоже бывает, заклинит иногда: Но ты уж совсем даёшь!..

Егоров с усилием перевернулся на спину, и прикрывая руками глаза, сквозь пальцы взглянул на говорящего.

Завражинов возвышался над ним классическим дачным исполином. Резиновые сапоги, невероятных размеров синие семейные трусы и майка-тельняшка. На плечи исполин накинул старый ватник с оторванным воротником. Во рту, как отстрелявшееся орудие, змеилась дымком папироса.

Над головой демиурга нимбообразно светило солнце.

- Ты, Жень, отпуск у себя там попроси. Нервишки у тебя, того: - папироса ожила, запрыгала в губах Завражинова. - Фуфайку вот зачем-то испортил, - друг детства погладил отсутствующий воротник.

Махнул рукой:

- Да и хер с ней, на выброс давно пора. Нет, а мою ты классно вчера послал! Когда припёрлась в гараж к нам, помнишь?!. Вот уж загнул ты ей, в семь этажей, бля!

Завражинов развёл руки в стороны и слегка присев, захохотал, ухая и булькая, по своему обыкновению. Неожиданно он смолк, и посуровев, добавил:

- А вот последние полпузыря ты напрасно об стенку-то: На утро ни хера не осталось. Маринка деньги забрала все: У тебя, может, есть что? До субботы следующей?

Егоров, морщась, приподнялся на локте.

В тело начала возвращаться жизнь, не наилучшем своём проявлении.

Нестерпимо болела голова, спины не чувствовалось, шея не двигалась, ноги подёргивались от покалывания прихлынувшей к ним крови.

В нескольких метрах от себя Егоров заметил лежащее на боку огромное оцинкованное корыто.

- Я что: - с трудом сглотнул Егоров, не отводя глаз от корыта. - Там, что ли:

Завражинов хмыкнул:

- Главное, ложись, говорю, на верстак хотя бы, телагой укроешься, раз в дом идти не хочешь. А лучше к своим, ждут ведь: Так упёрся, выполз в сад, всё бродил туда-сюда по грядкам: Ха! Не везёт Маринке!.. Корыто вот увидал: Вылил все удобрения, улёгся: Слышь, накрылся и бубнил ещё, что как черепаха теперь: Как уместился-то, не понимаю: По пьяни чего только не бывает, ха!.. Не помнишь, что ль, ничего?

- Какие ещё удобрения? - страдальчески промямлил Егоров, вяло пытаясь сообразить, который теперь час.

- Дерьмо куриное, разведённое. Да ладно, постираешься потом: делов-то: Ты лучше скажи, у тебя башлей никаких не осталось от вчерашнего? - Завражинов нагнулся и с надеждой заглянул в глаза друга. - Нет?

Егоров ощупал влажные карманы. Вывернул один из них и на траву выпали смятые комочки десятирублёвок.

Завражиновские пальцы хищно склевали добычу.

- Не густо, - хмуро обронил друг детства, разглаживая в ладонях замызганные купюры. - На пару пива, только если. Хотя можно и на «Завалинку» наскрести: Ты как?

Егоров попробовал подвигать шеей, обозначая отказ. Вышло плохо, но Завражинов понял, и даже слегка обрадовался:

- Слышь, Жек, ну, тогда ты, это: Я тогда пойду, схожу что ли: А ты это: Не в обиду: Твои ждут ведь: Ты, как помиришься со своей, заходи: Расскажешь, как и что...

Егоров вновь потрогал карманы.

- Ты если мобилу ищешь, так она в сарае, точнее, по всему сараю: И как телефон свой расхерачил, не помнишь, что ли? Бля, тебе пить вредно, - суровым докторским голосом заключил Завражинов.

- Зачем же я?.. - Егоров подтянул к себе колени и обхватил их руками. Джинсовая ткань нестерпимо воняла. - Ну зачем?

Егоров с ненавистью взглянул на друга детства.

Тот пожал плечами:

- Ну, с Наташкой повздорил, вот и: А чего она названивала весь вечер-то? Общаться мешала:

- Да пошёл ты:

Подняться на ноги Егорову удалось лишь с третьей попытки, но распрямиться он не смог - в виски будто ткнули работающей дрелью, к горлу подступила тошнота, и его вывернуло прямо на чёрные и блестящие сапоги Завражинова.

- Нет, ну ты вообще уже, что ли!.. - вытаращил глаза хозяин сапог. - Стой здесь, никуда не уходи. Вещи твои принесу.

Завражинов, брезгливо морщась и балансируя руками, стряхнул с ног сапоги. Один из них отлетел далеко в сторону и гулко ударился о борт корыта. Мягко ступая босыми ногами по траве, Завражинов направился в сторону гаража.

Плотно сжав губы, Егоров заставил себя распрямиться.

Охнул и застонал от боли.

В виски уже тыкалась не дрель, а долбили ломом.

Дри-ка-ка! дри-ка-ка! дри-ка-ка-ка! - противно орала над самой головой Егорова неизвестная птица, ловко скача по ветвям яблони.

Лучше бы я умер, - пришла неизбежная, банальная, но единственно верная мысль.

Постанывая при каждом шаге, Егоров, не разбирая дороги, побрёл прямо по клубничным посадкам к калитке.

- На, держи! - Завражинов, успевший переобуться в пластиковые шлёпанцы, нагнал его у забора.

Всучив другу пакет и сумку, хозяин дачи похлопал его по плечу и, шаркая по линолеуму дорожки, поспешил удалиться.

Поднимаясь вверх по улице, обходя угловой участок и плетясь вниз уже по своей улице, с каждым нетвёрдым шагом приближая неизбежное, Егоров думал лишь о том, не испортились ли продукты, а если испортились, то насколько.

Особенно жаль было колбасу и цыплёнка:

:Калитка оказалась запертой на ключ изнутри, и Егорову пришлось звать жену. Перелезть через забор он был не в состоянии.

Минут пять никто не отзывался, и Егоров подумал было зайти к соседям - внутренний забор между участками был больше условный, невысокая изгородь скорее, как вдруг занавеска окна дёрнулась, скрипнула входная дверь и на крыльце появилась Наташа, в синем байковом халате и с чашкой в руках.

- Нат, привет! - Егоров неловко, по-брежневски, помахал рукой. - Откроешь?

Жена, поставив чашку на перила, молча спустилась с крыльца. Придерживая длинные полы халата, прошла по чуть заросшей тропинке к калитке. Не глядя на Егорова, дважды провернула ключ и развернувшись, пошла в дом.

- Я тут продукты: и куличики: Формочки то есть: Привёз: вот..

Язык плохо ворочался в пересохшем рту.

Жена не обернулась.

Постояв немного, Егоров отёр со лба едкий похмельный пот, поднял сумку с пакетом и потянул на себя калитку:

Попав на участок, почти подбежал к крану у кухни, отвернул его до отказа, нагнулся и сунул голову под ледяную струю.

Фыркая, подставлял то затылок, то лицо, ловя губами упругий, чуть отдающий железным привкусом водяной жгутик:

Немного ожив, растёр руками лицо. Вытащил из пакета жёлтую капроновую сеточку и положил её у борта песочницы.

Оглядел себя и скривился.

Наскоро переодевшись на веранде в линялый спортивный костюм, Егоров постучал в комнату:

- Наташ, я тут Антошке подарок привёз.

Постучал ещё и, смущённо кашлянув, приоткрыл дверь.

Жена только что закончила обувать сына. Круглая головка в панамке повернулась на скрип, и Антошка залопотал, улыбаясь и болтая ногами. Перевернулся на живот, сполз с дивана на пол и переваливаясь с боку на бок, немного кренясь вправо, подбежал к Егорову.

Егоров подхватил сына на руки. Ткнулся носом в пухлую щёчку.

- Наташ, мы пойдём в песочницу, ага? Завтракали уже?

Тон получался фальшивый, деланно-бодрый до противного.

Временное облегчение от водной процедуры заканчивалось. Начало снова мутить. Голова, тяжелея с каждой секундой, валилась с шеи.

Наташа села на диван спиной к двери. Молча отпила из чашки.

Лучше не связываться, решил Егоров и осторожно прикрыл дверь.

Собрав остатки воли в кулак, вынес сына из дома и осторожно поставил на дорожку. Антошка с интересом огляделся.

– Ты стой здесь, а я сейчас:

Егоров отошёл на несколько шагов к песочнице. В ушах звенело. Присел на корточки (в голове будто лопнула лампочка), надорвал сетку и заставил себя улыбнуться:

– Ну-ка, беги сюда! Что тут тебе папа привёз?

Смешно переставляя широко расставленные ножки и размахивая руками, Антошка подбежал к протянутой сетке. Вытаращил изумлённо голубые глаза и со второй попытки, радостно гукая, выхватил из сетки красную черепашку.

«Так вот кто там был ещё!» - Егоров вспомнил, как крутил в руках сетку, пытаясь разобрать, что именно находится внутри. «Черепашка!»

На глаза навернулись похмельные слёзы.

Черепашка.

Слово-то какое...

Представил себя ночующим на завражиновском участке, укрытым чудовищным и вонючим корытом.

«Бубнил ещё, что как черепаха теперь»

Ничего, ничего, это пройдёт, ещё смеяться потом буду, утешил себя Егоров.

– Ну, Антош, давай куличик сделаем из формочки! - Егоров протянул руку к черепашке, но Антоша завизжал и спрятал её за спину.

Тонкие свёрла завращались и вонзились, проникая в височные доли.

Егоров поморщился.

- Сынуль, дай сюда черепашку. Вот видишь, лопатка. А вот песочек. Надо насыпать в формочку, постучать сверху:

«Тук-тук-тук!» - некстати совсем вспомнился сегодняшний стук по крышке «гроба».

-:Да: постучать: давай покажу! Да не суй ты её в рот, грязная ведь!

Антошка отступил на шаг и с ещё большим усердием принялся грызть черепашью лапу.

Егоров махнул рукой и вытащил из сетки лошадку и бабочку.

- Ну ладно. Вот, смотри, как это делается.

Песок оказался суховат, и Егоров не поленился сходить за лейкой.

- Вот видишь, папа польёт немного, чтоб куличики лучше вышли. И сейчас снова сделаем. Будут крепкие и красивые.

Антошка, с размаху плюхнувшись на попу, с интересом наблюдал за действом.

- Нравится? - подмигнул ему Егоров, осторожно приподнимая формочки. - Смотри, как красиво получилось:

Отдуваясь, Егоров поднялся с корточек, отряхнул руки и смахнул со лба обильно выступивший пот. Жара и похмелье - хуже не придумаешь.

Сейчас бы «клинского»: Всего лишь одну. Или парочку.

И часика два, а то и три поспать.

К вечеру как огурчик был бы.

«Сказать Наташке, что за продуктами на станцию схожу» - Егоров сам подивился нелепости пришедшей в больную голову мысли.

Не стоит нарываться сегодня.

А не разговаривает - так вечно не будет же, завтра отойдёт:

– Ты что же делаешь? - почти крикнул Егоров, взглянув под ноги.

Воспользовавшись его минутным размышлением, сынуля подполз к бортику песочницы и начисто смёл все отцовские труды и старания.

– Антоша, так не надо делать. Надо учиться строить, созидать что-нибудь, а не ломать, - Егоров снова присел и тяжело вздохнул: - Давай возьмём теперь лопаточку и вот в рыбку песочку насыплем:

Антошка цепко ухватил лопатку, ткнул ей в песок и взметнул вверх целый веер песка.

Егоров отряхнул голову и плечи сынишки. Тот радостно заливался, показывая реденькие зубы.

- Нет, так не надо. Вот тебе формо:

Второй песчаный веер угодил Егорову в лицо.

- Ты, блядь, паскудник, что ж творишь?! - прижав кулаки к зажмуренным и саднящим глазам, почти взвыл Егоров.

Ослеплённым зверем он заметался вокруг песочницы, дважды едва не наступив на заоравшего в испуге сынулю.

Под ногами хрустнула одна из формочек.

Звук этот неожиданно взорвал Егорова и он в ярости, несколькими ударами ног разметал хлипкие борта песочницы.

– Вот тебе! Вот тебе! - орал он каким-то визгливым дискантом, правым, менее ослеплённым глазом отмечая бегущую к ним из дома Наташу. - Вот тебе! Хуй тебе, а не куличики! Сука, бля! Бестолочь криворукая! И ты тоже сука! Молчишь всё, паскуда! Душу всю, падла, извела:

***

:Наташа с Антоном уехали тем же утром.

Егоров, заняв у соседей денег, отправился в сельпо. До обеда отпивался возле бетонных блоков пивом, заводя знакомства с местными обитателями. Там же повстречался снова с Завражиновым и долго рыдал, обнимая закадычного друга. Друг сурово и солидарно хмурился.

Взяли на всё, что имелось, и вернулись к Егорову. Врубили на полную громкость Круга и задушевно орали, подпевая.

Завражинов ушёл от него ночью, шатаясь, падая и вытирая разбитое лицо.

Егоров долго колотил по окну соседской веранды, угрожая спалить весь посёлок, если не одолжат ещё.

Ни в воскресенье вечером, ни в понедельник утром он в Москву не поехал.

В конце августа его, худющего и лохматого, ещё видели у пристанционного магазина.

С дождями он пропал вовсе.

Двадцать три коротких рассказа

Бабушка что-то говорит. Подняв руку, трясёт ветку. Бабушка улыбается. Улыбается ему.

Он лежит в коляске и улыбается сразу всем - небу, бабушке, сирени и гремучим цветным лошадкам на резинке...

Позже он прочитал, что воспоминания детства не могут быть такими ранними.

Но он помнит.

***

Из тарелки с манной кашей сыто смотрит жёлтый глаз масла.

Над входом в кухню колышится тюль.

Тикают ходики на стене - одна гирька свисает почти до полу.

Синие обои и деревянный, в овальных разводах сучков, потолок

Зеленоватая муха, похожая на обточенную волной крошку бутылочного стекла - он находил такие среди серой гальки на море - стучит крепкой головой в стекло и сердито жужжит.

Лето.

Ещё живой отец машет ему рукой - окно выходит в сад. На отце выгоревшая футболка и кепка с нерусской надписью «Tallinn».

***

За кирпичной стеной беседки заросли крапивы.

– Не бойся, она не кусачая! - смеётся Ленка. Поправляет застёжку на сандалике.

Шепчет ему на ухо:

– Хочешь, г л у п о с т и тебе покажу?

Он сглатывает и молча кивает. В животе ёкает сладкий холодок.

Ленка закусывает губу и оглядывается. Задирает подол цветастого платья, прижимает его подбородком к груди и стягивает с себя трусы.

– Вот.

Он присаживается на корточки, чтобы лучше разглядеть.

«Это не г л у п о с т и», - по-взрослому думает он. «Это - п е р с и к».

По Ленкиной руке ползёт крохотная рыжая божья коровка.

***

Длинные пики гладиолусов обёрнуты газетой.

Солнце. Чистый асфальт. Золотая стружка березовых листьев.

Из динамиков у школы - хриплая музыка.

За спиной коричневый скрипучий ранец.

Мама гладит его по голове. Целует в макушку.

Ему стыдно за это перед всеми вокруг. Он проводит рукой по волосам и отпихивает маму..

***

– Хуй сосёшь, губой трясёшь? - кричит ему в лицо Князев.

Класс смеётся.

В раскрытом пенале лежит циркуль «козья ножка». Без карандаша. Матово-тёмный, со светлым жалом острия.

Взять его и ударить Князева в глаз или щёку он не решается.

***

В нелепой болоньевой куртке и вязаном «петушке» он стоит у метро. «Суки!» - думает он. «Суки, всех порву. Тока тронь, суки...»

Темно. По-мартовски сыро. Двери вестибюля мотает ветер. Когда они распахиваются, оттуда тянет настоянном на влажных опилках теплом.

«Как в цирке», - думает он.

В его руке шелестит целофан букета.

Ему страшно. Он впервые в этом районе.

В его кармане отвёртка.

«Тока тронь, суки» - твердит он своё заклинание поздним прохожим.

Она не приехала.

***

Второй взвод, увязая сапогами в рыжей грязи, забегает на печально известную Ебун-гору.

С обеих сторон разбитой тропы, почти касаясь мокрых голов, свисают тяжелые лапы елей.

Дождь, хлеставший еще минуту назад, неожиданно прекращается. Никто не заметил. Взвод забегает на гору уже в четвёртый раз.

Хрип перекошенных ртов. Мат сержанта Зарубина. Пятна лиц. Белки глаз. Мельтешение рук. Чавканье сапогов.

Виновник сегодняшней беготни, он на полном ходу летит лицом в грязь. Не переворачиваясь, поджимает ноги к животу. Кто-то пробегает по его спине. Лежать хорошо - темно и прохладно. Его пытаются выдернуть за ремень, но бросают и бьют сапогом в бок. В правый. Становится совсем темно...

– Притомился? - участливо спрашивает Зарубин.

Он видит близко-близко у своего лица грязный, с налипшей травой, сапог.

– Сам встанешь, или...

Его рвёт прямо на сапоги сержанта.

***

На КПП пришли местные бляди.

Простые и удобные. То, что и нужно солдатской душе.

Облупленный лак на коротких ногтях. Туфли-лодочки и спортивная куртка. Трещинки пудры-штукатурки, крошки туши под глазами - он видит всё это, когда склоняется над Лариской, пьяный, под тусклым светом из плафона комнаты для свиданий на КПП. Она хрипло так ржёт, и ему, выпившему фурик «Огней Москвы», все равно кажется немного стрёмным её дыхание. Гондонов нет и в помине. Он стягивает с неё мини-юбку. Толстые колготы. Под ними - не трусы даже - трусняки. Чёрные, плотные - как от купальника. Он пыхтит, стягивая их, старается не смотреть на след от резинки на её животе - точь в точь похож на... Как там - стругуляционная или хер её знает какая борозда. Короче, та самая, что у бойца из второй роты была, которого сняли с батареи в сортире...

Попахивает селедкой, хоть он и знает, что на ужин была мойва, а Лариска вообще пришла часа два назад, и пока он не стянул с неё трусы, селёдкой не пахло... А ведь его девки раньше пахли кто мылом, кто духами, а кто просто свежим арбузом... Но никак - не селёдкой. И сам он мылся каждый день, а не по субботам, носил носки и кроссовки, и даже - страшно сказать - брился когда хотел...

Свет уже выключен. На окнах - одеяла.

Вот он - момент истины. Цена вопроса. То, о чём грезил во сне и в укромных уголках - лежит перед тобой. Суетился и волновался, подгадывал дежурство на КПП, узнавал, кто заступит старшим, и кто будет д/ч, чтоб не парили мозги проверкой.

А, ладно... Привет, простейшие. Добро пожаловать.

Обидно - едва успел всунуть, как тут же заелозил носками сапогов по линолиуму - пошла волна, кончил. Мышцы лицы отекают, в ушах шумит. Он пытается застегнуть ширинку. В руках - слабость, в душе - омерзение. В сортире, на полке, кружка с ядреным раствором марганцовки. Мимолетное раздумье - кто уже мочил в ней свой член и надо ли совать туда свой.

***

В плацкартном купе с ним вместе ехал мужик, съевший подряд восемь варёных яиц. Скорлупу мужик чистил смуглыми от грязи пальцами и целиком засовывал яйцо в рот.

Мужик рассказал ему, что в стране большие дела, и даже по телику есть новый канал, музыкальный. Называется «Дважды два».

Водка в заляпаном стакане чуть подрагивает. Он выпивает её, тёплую, залпом. Бежит в тамбур, дёргает дверь, одну, другую. Едва удерживая равновесие в грохочущем железном пространстве, блюёт на вагонные стыки.

Два года жизни ушли в никуда.

Это тоже ясно. Как дважды два.

***

Мёрзлые свиные туши - половинками, вдоль хребта. Бежево-жёлтые, в бледных треугольных штампах.

Холод. Изо рта бригадира - клочки пара. Мат-перемат. Что-то сердито кричит по трансляции диспетчер - эхо летит над рельсами, бьётся о тёмные бока вагонов... Слов не разобрать.

Рукавицы просалены до негнутости. Хватаешь тушу за ноги и взваливаешь на плечо. Когда идёшь к фуре, наклоняешь голову - глаза слепят прожекторы. Возвращаешься - перед тобой пляшут, ломаются, скачут длинные тени.

Он долгожитель тут - третий год.

Бригадиром так и не стал.

«В пизду такую работу» - пришла, наконец, предельно ясная мысль.

***

Утро.

Толстый грузин, хозяин палатки, тычет пальцами в золотых печатках ему в лицо:

– Ты, бляд, охранник сраный, каво охранять должен, а? Жопа своя или палатка, бляд?

На коротких пальцах грузина торчат чёрные волоски. Такие же выглядывают из его носа, похожего на сломаный топор.

Стекло палатки разбито. Убыток товара.

Он молчит. Отворачивается в сторону.

У круглого бока станции метро стоят целых три ментовских «уаза». Менты хмурые, с автоматами и в армейских касках.

Над убогими коробами палаток замерла в своём вечном полёте знакомая с детства ракета на крутом постаменте-горке.

Вдали - острие телебашни.

Вечером и ночью там стреляли.

Осень. Четвёртый день октября.

***

Окна комнаты выходят на гремящую трамваями улицу и соседний дом.

Кровати у них нет. Спят на соседском матрасе.

В скважину замка за ними иногда подглядывают армянские дети - их в коммуналке несколько штук.

Он склоняется над раздетой девушкой и целует её в живот. Ложится щекой на выбритый лобок и улыбается всплывшему из глубин памяти слову.

Г л у п о с т и.

Армянские дети тоже считают так - ему кажется, он слышит их тихое хихиканье за дверью. Надо в следующий раз на ручку двери повесить рубашку. Впрочем, во время любви детей не слышно. А после - плевать.

Окна комнаты распахнуты - возню у скважины заглушает улица. Катятся, будто чугунные ядра по булыжникам, и хрипло тренькают трамваи. На доме напротив второй день кроют крышу новыми, сверкающими на солнце листами.

***

Жена сидит на низкой кушетке в полутёмном холле. По углам стоят четырёхугольные кадки с какими-то растениями. Одно похоже на «дерево» из «Джентельменов удачи». Другое - похоже на фикус.

За широкими окнами вечер и дождь.

Он присаживается на казённый дермантин рядом с женой.

По коридору шелестят тапочками и кутаются в домашние халаты женщины-тени.

– Как ты? - спрашивает жена.

Он начинает жаловаться на погоду. Потом на неработающий экскалатор на «Дмитровской» и говорит, что пришлось подниматься пешком. Спохватывается:

– А ты как?

Жена отворачивается.

Отделение патологии. Третий выкидыш.

***

От подзатыльника голова дочки дёргается вперёд и бьётся о край стола. Выставив острые локотки, дочь двумя руками зажимает нос, но на тетрадь всё равно падает несколько тёмных капель.

– Вырви лист и пиши заново!

Уже на кухне, закуривая у тянущей холодом форточки, добавляет:

– Бестолочь, блядь...

Уже когда дочь засыпает в своей комнате, он плачет на кухне. Пьяно клянётся обварить руку кипятком, если ударит ещё хоть раз.

***

Анталия не понравилась.

Крикливые и наглые турки с тёмными, нехорошими глазами. Сально-мясное роскошество пляжа. Мерзкая «ракы», взятая на пробу. Белеет, когда разводишь водой. Вспомнил одеколон в армии и едва сдержал тошноту.

Из окна гостиницы мечети похожи на окаменевших черепах, лапы которых прибиты к каменистой земле кольями-минаретами.

Остаток отпуска на пляж не ходил. Шёл сразу в бар.

С минарета ближайшей мечети кричали азан. Нет бога, кроме Аллаха - утверждал невидимый мусульманин.

– Бога нет вообще! - орал ему в ответ, стоя на балконе с бутылкой джина. - Есть только джин! Джииин!

Нравилась игра слов.

На рейс его едва допустили. Жена сидела молча, глядя в спинку кресла напротив. Дочка уткнулась в иллюминатор.

Впрочем, он не помнил ничего этого.

***

– Ты любишь меня?

– Да, - честно соврал он.

***

Из приёмника на кухонном столе слышится задорное детское пение:

– Хорошо бы сделать так! Фьють!

Срезать все кудряшки!

На макушке - красный мак,

А вокруг - ромашки!

Ему хочется ударить по приёмнику кулаком. Но лень. Замахивает рюмку и тянется пальцами к кружкам колбасы.

Хорошо бы сделать так...

Он давно придумал, как.

Растянуть на стене хороший холст. Льняной дублировочный будет самое оно. Прочный, плотный - как раз для его картины. Тексами прибить холст к стене. Грунтовку приготовить самому - как учили. Пузырь осетра сварить с мёдом. Развести мел. Немного толчёного кирпича - для красноватости фона.

Нанести слоя четыре.

Пока готовится, раздобыть техсредства. Это сложнее - охотничьего билета у него нет. Но решаемо.

Встать к холсту спиной. Ствол прижать к подбородку.

Получится феерично.

Дыра посередине. Серые галактики из мозговых брызг. Бурые солнца кровяных сгустков и аппликация рельефных вкраплений кости.

Как заключительный штрих - неровный пастозный мазок. Лёгкий зигзаг разнесённого в крошево и ползущего вниз затылка.

***

Жара.

Пыльная дорога через бывшее пастбище. За «отрезком» - так местные называют лесополосу у оврага - горбатые крыши деревни.

Сухо шелестят кузнечики.

Высоко в небе, едва различимый в солнечном мареве, ползёт стрелка инверсионного следа.

Полдень. Похмелье.

В отрезке прохладней. Пляшут пятна света. На деревянном мосту с бурыми от ржавчины перилами пара местных пацанов. Один постарше, лет двенадцати. Другой - малец совсем, не больше шести. Старший подбрасывает вверх тёмный комок. Тот тяжело и мокро шлёпается на серые доски моста.

Лягушка.

Волоча ноги, пытается уползти.

Выменял у пацанов лягушку на пачку сигарет.

Отнёс к деревенскому пруду и положил у воды.

***

– Если ребёнок плачет, - зашептала, подавшись вперёд, сумасшедшая, - по ночам если плачет - поставь церковные свечки в каждом углу. На три дня. Она уйдёт. Но может вернуться потом опять. Тогда ребеночек уже умрёт.

За расцарапанным окном электрички ползли огороды дачных участков.

Проехали переезд. Неразборчиво протрещал динамик.

Ему пора выходить.

Он снял с полки рюкзак, закинул на плечо.

– Кто «она»-то? - спросил без любопытства.

Сумасшедшая взглянула на него снизу вверх.

– А та, что ребенка твоего по ночам мучит. Вот и плачет она, девочка твоя.

Сел на скамью.

– Откуда знаешь, что дочка?

Сумасшедшая подвязала платок, подергав кончики-ушки. Узел у неё находился на затылке.

Зажмурилась, расколов лицо сотней морщин. Выдохнула:

– А вот знаю!

Засмеялась с подвизгом, неприятно. На них начали оглядываться.

– Плачут дети потому, что их колет спицей старуха. Её люди видеть не могут. А я видела, когда маленькой была... - мелко закивала головой сумасшедшая. - Старуха ночью к кроватке приходит. Спицу достанет, и колет ребёночка. Больно-больно, чтобы он плакал. Надоест - уйдёт другого колоть. Или заколет до смерти. Захочешь прогнать - делай, как я сказала. Свечечки церковные - она их боится. Не всегда, правда. Вернётся если - беде быть...

Потряс головой и пошёл в тамбур курить.

Возвращался пешком со следующей станции.

Шагал вдоль сверкающих солнцем рельсов, прислушиваясь к шороху щебня под ногами.

Бред. Бред, конечно.

Какие, на хер, свечки...

***

Зелёные, белые поверху стены. Нежилой, неживой запах.

Низкая табуретка. Кровать. Дочь разглядывает принесённую им книжку.

Платок надевать не хочет - чтоб не быть «как старуха».

Из солидарности он обрился наголо.

Это всё, что мог сделать для неё.

***

Игрушки и вещи раздавали, куда могли. Лишь бы не выбрасывать.

Лишь бы не сминали их ногами в контейнере таджики-дворники. Не завалили бы мусорной дрянью жильцы.

Но и дома держать их не могли.

Вещи прятались по квартире. Спустя год, а то и два, появлялись. Выкатился из-за холодильника крошечный каучуковый шарик.

***

Грязь на кладбище была удивительно похожа на ту, рыжую, с Ебун-горы. Захотелось упасть и вжаться в неё лицом.

***

Запойным он себя не считал. Никогда не пил больше недели. Не чаще раза-другого в месяц.

Когда обрывки потных кошмаров отступили и шорохи за дверью перестали нагонять ужас, он включил телефон.

Тот сразу зазвонил. Точно только и ждал этого.

– Хы-э... - выдохнул в трубку.

– Привет, - буднично сказала мембрана.

Голосом б ы в ш е й.

– Ах-м...

– С тобой всё в порядке?

– Сейчас почти да... - вернулась, наконец, речь. - Как ты?

Молчание.

– У меня всё нормально.

Опять молчание.

Неожиданно вспомнил - остро, выпукло - распахнутое окно и рабочих на крыше. Грохот листов, молотков, трамваев...

– Десять лет прошло...

– Двенадцать, - сказала она.

Никаких шорохов и тресков в телефонной трубке. Почему о них так любят писать в книжках...

Ничего. Тишина. И голос.

– Я замужем. Детей нет.

Вытянул из мятой пачки сигарету. Пачка упала на пол, оскалилась жёлтыми фильтрами. Похожа на лошадиный череп.

– Ты счастлива?

Тишина.

– Нет. Всего лишь благополучна. А ты?

Прикурил. Кашлянул.

– Да. Но - нет.

В трубке тишина.

Никаких помех.

Кроме одной.

Машенька

Завтракали на террасе. У тарелки с сырниками стояла любимая кружка Машеньки - с Винни-Пухом и Пятачком по бокам. Над сырниками вился пар.

Устроившись поудобнее на стуле, Машенька заглянула в кружку.

–«Несквик»? - подняла глаза на бабушку.

Бабушка развязала фартук, села рядом.

– «Несквик», «несквик». Мама три пачки в сумку уложила. Куда столько? Вот после обеда к Салтыковым сходим, помнишь, у них ещё собака чёрная живёт, и козочки две. Насчёт молока договоримся с ними, будешь по утрам козочкино пить. Оно-то получше твоего «несквика» будет, пополезнее...

Привлечённые запахом варенья, на террасу прилетели несколько ос. Беспокойно звеня, принялись вычерчивать зигзаги над столом. Машенька втянула голову в плечи и спрятала руки под стол.

– Кыш! кыш! Налетели, с утра пораньше! После завтрака тюль найти надо, повешу от них, - бабушка встала, и вооружившись сложенной в несколько раз газетой, ловко, на лету, посшибала ос на пол и (Машенька отчётливо расслышала хруст) раздавила их тапком.

– Осы плохие? - спросила Машенька.

– Опасные. Ужалить могут, больно будет... - бабушка вымела трупики на крыльцо и прикрыла дверь. - Чтоб ещё не налетели...

– А пауки?

–Что пауки?

– Плохие? Или опасные? Пауки кусаются?

– Пауки хорошие. Они мух ловят, комаров всяких. Пауков обижать и убивать нельзя, примета плохая... Если их не трогать, то и они тебя не тронут.

Машенька задумалась.

– А как же Муха-Цокотуха? Ведь её паук схватил и хотел съесть. А муха-Цокотуха-то - хорошая!

Бабушка тоже задумалась.

– Так ведь это сказка! В сказках мухи хорошие, а на даче - плохие. Одна зараза от них, да спать днём мешают.... Ты ешь давай, вроде больше не летает никто.

– А где деда? - вновь приступив к завтраку, поинтересовалась Машенька.

– Отец, иди завтракать! Стынет всё! - звонко крикнула бабушка, подняв лицо к деревянному,в тёмных пятнах от сучков, потолку.

Скрипя ступеньками - в одной руке очки, в другой толстая книга, страницы заложены пальцем, - спустился со второго зтажа деда Саша в белой майке и синих штанах.

– Деда, опять ты позже всех! Тебе что, особое приглашение надо? - копируя строгую интонацию воспитательницы Ирины Васильевны, нахмурила брови Машенька.

Бабушка рассмеялась. Деда шутливо погрозил пальцем, и потрепав внучку по светлым и лёгким волосам, уселся на своё любимое место - спиной к окну и боком к выходу. Раскрыл книгу, надел на кончик носа очки, нащупал тарелку с сырниками, придвинул, пальцами вытянул один и, не отрываясь от книги, начал жевать, смешно шевеля усами.

Вся терраса была расцвечена яркими пятнами - солнце пробивалось сквозь листья яблонь.

Позавтракали.

Дед поднялся на второй этаж.

Бабушка собирала со стола посуду.

Машенька, оттопырив губу, поджала левую ногу и пропрыгала к двери. Толкнула ее с усилием и выскочила на крыльцо. В четыре прыжка спустилась по ступенькам.

На светлом линолиуме дорожки увидела скрюченную, слабо шевелящую лапами и крыльями осу.

Присев на корточки, Машенька с минуту разглядывала раненое насекомое. Сорвала травинку, потыкала твердым концом в мелко дрожащее черно-желтое брюшко. Кусачки челюстей на крепкой и плоской голове осы быстро задвигались. Машенька покачала головой. Осторожно подпихнула осу травинкой на лист подорожника, и затаив дыхание, понесла на вытянутых руках за крыльцо.

Паутина успела уже высохнуть. Машенька поначалу подумала, что ажурная сеть куда-то исчезла насовсем. Приглядевшись, улыбнулась и стряхнула осу с подорожника, целясь в центр сплетённых прозрачных нитей.

Паутина дрогнула и прогнулась под тяжестью насекомого.

Машенька села на перевёрнутое садовое ведро и принялась ждать.

Оса, предчувствуя свой последний час, отчаянно завозилась, но крыльями и спинкой плотно прилипла к нитям, прекусить которые ей не удавалось - челюсти беспомощно задрались вверх и кромсали пустой воздух.

В тот миг и появился паук - вылез откуда-то из щели между досками крыльца.

Ловко перебирая лапками, добрался по длинной и толстой нити до края паутины. Настороженно замер.

Оса дёрнулась сильнее.

Паутина качнулась. Её хозяин двумя короткими рывками подбежал к окончательно увязшей жертве. Снова замер. И вдруг засуетился, забегал вокруг притихшей осы, сдвинулся чуть вбок и начал вращать лапками угодившую к нему добычу, плотно окутывая ее клейкой блестящей нитью.

Через несколько минут на месте осы образовался серый, неправильной формы кокон, а паук неспешно уполз вверх по нитям обратно в щель.

– Ну и паучок! - удивленно округлив губы, прошептала Машенька, поднимаясь с ведра и отряхивая платье.

Сверху, с крыльца, послышался голос деда:

– Ты чего там в грязи сидишь? Айда на речку!

...Вернувшись с купания, Машенька заглянула в гости к пауку.

Кокон исчез. На его месте зияла дыра.

Пообедав и поспав, Машенька вновь навестила паутину.

Дыра оказалась аккуратно заделана. Словно её и не было вовсе.

***

– Деда, когда мама приедет? - Машенька слезла с седла и встала рядом, придерживая велосипед за руль (одно из маленьких колес недавно отвалилось и велосипед стал менее устойчив).

Дедушка сидел на табуретке возле сарая и стругал ножом деревяшку. У его ног, лениво щуря глаза и вытянув лапы, лежала Кыска. Над головой, подпёртая рогатиной, покачивалась ветвь яблони, усыпанная зелеными шариками будущей антоновки.

– Скучаешь? - дед вытянул руку и повертел дощечку, разглядывая.

Машенька кивнула.

– Ну, завтра жди её. Утром уже будет, - дедушка снял с бока дощечки несколько белых стружек. - Хочешь, позавтракаем с утра пораньше, да на станцию пойдём вместе, встречать будем?

Кончиком ножа дедушка вырезал в центре дощечки углубление.

– Деда, а что ты делаешь?

Дедушка вновь повертел в руках заготовку.

– Да так, внуча, безделицу одну... Когда-то хорошо у меня выходило. Дай, думаю, вспомню старое... Потом покажу, когда доделаю.

К углублению дедушка приладил свежеоструганную палочку.

Под яблонями среди грядок копошились и трещали скворцы.

С соседского участка раздались позывные «Европы-плюс». Где-то стучали молотком . Неспешно тёк солнечный, безветренный день.

***

После дневного сна бабушка надела на Машеньку синее, с крупными ромашками платье. На ноги красные сандалии и носочки. Волосы собрала на макушке в хвостик, скрепив резинкой.

– А деда тебе подарок приготовил, - улыбнувшись, поправила ей чёлку бабушка.

– Какой? - покрутила головой Машенька.

– Не здесь, там, на терраске, на столе стоит.

Спрыгнув с дивана, Машенька пронеслась по комнате, выбежала в смежную. «Тише! Дедушка спит ещё, разбудишь!» - догнал ее громкий шепот бабушки. На цыпочках прошла мимо спящего с книгой на груди деда, и очутившись на террасе, вскрикнула от удивления.

На залитом солнцем столе, возле блестящего электрического самовара и пузатой сахарницы, стоял... нет, плыл... скорее, летел под белыми треугольными парусами остроносый кораблик, бывший совсем еще недавно простой дощечкой в дедушкиных пальцах, а сейчас...

Машенька осторожно сняла кораблик со стола. Подула на паруса. Повернула к себе носом, боком, кормой. Погладила гладкий, округлый борт. Зашипев, загудев, как штормовые волны, покачала его в руках.

– Нравится? - услышала Машенька за спиной голос бабушки и оглянулась.

Бабушка улыбалась.

– Мне когда -то дедушка твой тоже кораблики делал. Увезу, говорил тебя на нём в тридесятое царство. Как капитан Грей свою Ассоль... Помнишь, я тебе читала?..

– А потом? - удивленно спросила Машенька. - Ты же большая, а кораблик такой маленький. Разве можно на нем уплыть? Только понарошку, да?

Бабушка засмеялась:

– А потом мы с дедушкой поженились. Это был наш кораблик счастья.

– И у вас родился ребёночек?

Бабушка зажгла на плите конфорку. Поставила кастрюлю с водой.

– А как же! Мама твоя у нас родилась. А у неё родилась ты.

Машенька задумчиво посмотрела на кораблик. Недоверчиво покачала головой:

– Разве так бывает? А кто же тогда маме подарил кораблик? У Таньки есть папа, даже у Витьки есть. А у меня и у Светы нету. У Светы вообще только мама одна. Бабушки и дедушки нет. А у меня только папы нет. Он уехал? А он где сейчас?

Бабушка вздохнула:

– Уплыл, видать, на другом кораблике... В теплые края... - бабушка всплеснула руками: - Да что это я, дура старая ... Прости Господи! Нашла кому... Внученька, ты чайку будешь с печеньицем, на полдник? Или, может, бутербродик тебе с маслицем?

Машенька замотала головой. Прижала кораблик к груди :

– Бабуля, можно я к Тане и Свете пойду? Ну пожалуйста, мы поиграем вместе чуть-чуть, ну только капельку?.. Я им покажу, какой мне дедушка кораблик сделал...

Бабушка с облегчением улыбнулась.

– Можно-то можно, но сперва хотя бы йогурту поешь. Клубники вон целую миску для кого я собирала?.. Поешь быстренько, и беги к подружкам своим.

Поставив кораблик на колени - мачта с крохотным флажком на конце почти упиралась в подбородок, - Машенька быстро управилась с йогуртом.

Съела несколько ягод клубники.

– Спасибо, - вытирая губы ладонью, вскочила со стула, вновь прижав кораблик к груди.

– Пойдём, до калитки тебя Светиной провожу, - поднялась бабушка.

– Не надо, бабуль, а то меня опять девочки будут маленькой дразнить, а я уже большая, сама могу... Я же «Растишку» ем! Ты сама говорила!..

– Ну ступай, ступай, большая... На полчасика только!.. С улицы ни шагу! - крикнула бабушка вдогонку подрагивающему хвостику волос.

Оставшись на террасе одна, бабушка налила в высокую чашку чай, добавила молока, вышла с чашкой на крыльцо, осторожно присела на ступеньку. Поставила чашку на колено. О чём-то задумалась и улыбнулась.

По дорожке короткими перебежками сновала трясогузка. Завидев показавшуюся из зарослей смородины голову Кыски, птичка пискнула и упорхнула в глубину сада...

***

...Танина бабушка, разогнувшись с клубничной грядки и разглядывая Машеньку сквозь тонкие штакетины забора, сообщила. что ещё утром Танюша с родителями отправилась на речку и вернётся только к ужину.

Машенька вздохнула и погладила нос кораблика.

– Бедненький! Ты хочешь погулять и поплавать! - прошептала она и вдруг радостно вскрикнула: - Светка! У Светки же надувной бассейн!

Три дома вверх по улице Машенька пробежала на одном дыхании. Остановилась перед высоким зелёным забором. Сложила ладошки рупором и позвала Свету несколько раз.

Не получив ответа, потянула на себя калитку. Как всегда, та оказалась незапертой. Машенька прошла по посыпанной гравием дорожке (камешки приятно шуршали под подошвами сандалий), обогнула дом - вход находился со стороны сада.

Качели и бассейн возле песочницы пустовали. Ни Светы, ни её мамы Машенька в саду не нашла.

«Тоже на речку, наверное, ушли», -подумала Мешенька, готовясь от досады заплакать, но вдруг увидела, что дверь дома открыта.

Радостно топая, Машенька вскочила на крыльцо - у Светы было наоборот - сначала кухня, за ней терраса, - пробежала мимо раковины и плиты, и подняв кораблик высоко над головой, с криком :«Смотрите, что у меня есть!» влетела на просторную террасу.

– Ой! - сказала Машенька, увидев чью-то тёмную спину.

Незнакомый человек испуганно обернулся. Дёрнул щекой и отскочил к закрытой двери комнаты тёти Лены, задев обеденный стол. Ваза с пионами опрокинулась.

Под дверь уходила тёмная влажная полоса.

Вода из упавшей вазы стекала по клеёнке на пол. Лужа росла.

Машенька медленно опустила руку с корабликом и попятилась.

– Дяденька, а вы кто? - спросила она уже у порога кухни.

Дяденька быстро посмотрел в окно. Кашлянул в кулак и улыбнулся совсем нестрашно:

– А ты кто?

– Я... Я Маша. А Света моя подруга. Я живу там, - махнула куда-то в сторону Машенька. - А вы кто? Вы вор?

Дяденька опять улыбнулся. Зубы сверкнули железом.

– Ну нет, конечно. Разве я похож? Какой же я вор... Я папа Светы!

Машенька отступила еще на шаг.

– А вот и неправда! У Светы нет папы. У нее только мама - тётя Лена, и больше никого нет. А вы - вор! Я все расскажу дедушке с бабушкой!..

Дяденька нахмурился. Сунул руки в карманы. Качнулся с носка на пятку. Огляделся по сторонам.

– Как это у Светы нет папы? Так не бывает! Папа есть у каждого. У всех есть папы. Просто иногда они очень далеко... Отсюда не видать...

– В тёплых краях?..

Машенька остановилась. Чуть подалась вперёд.

Дяденька усмехнулся.

– Это уж кому как повезет. Кто в тёплых, а кто ... Я вот, например, наоборот, из холодных краёв прилетел. К этой... Свете с мамой, вот...

– Прилетел?!

– Ну, или приплыл... На кораблике... У меня такой же есть, только нарисованный. Хочешь, покажу? Ну иди, не бойся! - дяденька сел на скрипнувший плетёный стул. - Смотри! - вытянул вперед руку.

Машенька нерешительно подошла. За несколько шагов остановилась и присмотрелась. Ногти у дяденьки были толстые и неровные, словно обкусанные. У большого пальца бежал по волнам синий кораблик.

– Нравится? - спросил дяденька и подмигнул.

Машенька кивнула.

– Это ты сам нарисовал? А зачем?

Дяденька достал сигареты. Закурил.

– Да друзья нарисовали. Давно еще... А затем - так надо... «По морям, по волнам, сегодня - здесь, завтра - там!» Знаешь такую песенку? А вот ещё есть, смотри!

Дяденька , выпустив струю дыма, зажал сигарету зубами и обеими руками задрал рубашку. На тощем белом животе Машенька увидела паутину с зелёным пауком в центре.

– А у меня тоже паук есть, только не нарисованный, а настоящий! Он добрый и мой друг. У тебя злой и страшный, а у меня добрый! И кораблик - смотри! Деда сделал! - Машенька протянула кораблик.

Дяденька, хмыкнув повертел игрушку в руках. Вернул Машеньке:

– Красивый.

Машенька огляделась.

– А где же Света с тетей Леной? Куда они подевались?

– А они, это ... - дяденька тоже осмотрелся. - Гулять они пошли. Воздухом подышать. Позагорать.

– На речку? - загрустила Машенька.

– Во... на речку. Ну да... на неё самую...

Машенька внимательно посмотрела на дяденьку.

– А ты правду сказал, что у каждого папа есть? И у меня тоже? Он ко мне приплывет?

Дяденька несколько раз подряд затянулся. Бросил сигарету под ноги. Затушил каблуком.

– Ну, насчет папы не знаю. Тут уж как получится. А принц к тебе приплывет, точно. Под алыми парусами!

Резко и сильно, не вставая со стула, дяденька ударил Машеньку кулаком в губы.

Кораблик отлетел в сторону.

Машенька упала.

Подскочив, дяденька навалился ей коленом на грудь - что-то отчётливо хрустнуло - и ещё несколько раз ударил по лицу.

Всмотрелся.

Машенька была без сознания.

Трясущимися непослушными пальцами расстегнул молнию на брюках, и высвободив набухший коричнево-сизый член, запихнул его в окровавленный рот Машеньки. Закатил глаза - подбородок заблестел от потекшей слюны, - и в ту же секунду задергался, извиваясь, стукнул кулаками по доскам пола, захрипел и закашлялся.

Встал. Ладонью вытер пах. Задёрнул ширинку.

Выкурив две сигареты подряд, сплюнул тягучей горькой слюной и принялся неторопливо паковать вещи.

Уже застёгивая молнию набитой доверху сумки, обернулся на звук.

Машенька, закрыв глаза, лежала на спине. Ноги скребли по полу. Тело содрогалось. Её толчками рвало кровью, перемешанной с йогуртом и спермой.

– Где два, там и три... - сказал сам себе, и подняв девочку за руку и ногу, перенёс, брезгливо морщась, в комнату тёти Лены, пинком открыв дверь.

Бросил на тахту, покрытую липким и мокрым одеялом. Из под одеяла безжизненно свешивалась рука с маникюром.

С подоконника взял заляпаный плотницкий топор с налипшим на лезвие пучком волос.

Сорвал с вешалки шкафа бежевую ветровку и накинул на Машеньку.

Несколько раз с силой опустил топор. Ветровка скомкалась и потемнела.

Бросил топор на пол и вышел из комнаты, плотно притворив дверь.

***

Солнце клонилось к лесу, взблескивая и отражаясь в речке, рельсах станции и крышах поселка. Листья деревьев темнели под красноватыми лучами. Где - то далеко работала циркулярка. Лениво лаяла чья-то собака. Оглушительно стрекотали кузнечики.

Вверх по улице поднимались бабушка и дедушка Машеньки.

Маньяк

Маньяк остановился метрах в двадцати от входа в школу.

Здесь, в тени пыльных листьев невысокого каштана, находился его наблюдательный пункт.

«Не лучшее место», - в очередной раз отметил маньяк, скользнув взглядом по сторонам. Слишком открыто. Со школьного крыльца его не заметят, но со стороны шоссе и магазина у остановки - он у всех на виду. Гораздо надёжнее было бы занять позицию у гаражей. Ещё лучше - снять один из них и оборудовать лежку по всем правилам - тем, что узнал на войне и довёл до ума уже после.

Две разные, будто и не его они вовсе, жизни. Но в обеих, если решал получить, что выбрал, требовался один и тот же набор.

Терпение. Выдержка. Наблюдательность. Скрытность. Выбрать и оценить свою цель. Выследить. Оказаться там, где не ждут и остаться невидимым. Долгие часы, а часто и сутки выжидания.

Так охотится умный, матёрый охотник. Всё ради одного выстрела. Ради решительного, неумолимого, мгновенного змеиного броска.

Там для одних он был военным преступником, для других - почти героем. Здесь он - выродок, нелюдь. Бешеный зверь.

Ерунда.

В пластиковой папке, рядом со своей коллекцией, маньяк хранил все найденные о себе статьи. Ложь и полная чушь, заурядная газетная стряпня, но важно было другое. За ним тоже ведут охоту. Не такие умные, как он, но их - целая стая. Опытная, подгоняемая хозяевами с самого верха обозлённая стая.

За стаей - сила и власть.

Смертельный гон не остановить. Стая не бросит след, одиночка не сдастся. Пока он невидим, пока идёт на несколько шагов впереди - он неуязвим.

Маньяк лишь опасался сбоя. Что-то может пойти не так. Останется незамеченной мельчайшая деталь, на долю секунды замешкается послушное, тренированное тело:

Опасно, когда вдруг находит неожиданно, приступом, без тех хорошо знакомых ему симптомов - предвестников вылазки. Когда обрушивается лавиной, придавливает, будоражит и крутит плоть. Обволакивает, пропитывает насквозь косматым чёрным облаком, шевелясь и сверкая в мозгу сварочными вспышками:

Крыльцо пустовало.

Залитый солнцем асфальтовый пятачок перед щербатыми, стёртыми до округлости ступеньками был густо заплёван и усеян окурками.

Маньяк усмехнулся.

Времена меняются. В своё время, чтобы покурить на перемене, он с одноклассниками бегал в соседние дворы. Да и там приходилось выслушивать ругань сидящих у подъездов бабок. Лишь в десятом, да и то под конец, можно было позволить себе дымить на задворках школы.

Теперь же окурки валялись повсюду, как гильзы после уличного боя.

Память рывком перебросила его в южный провинциальный городок. Сверкающая водная рябь у опор моста. Выбитые окна домов и черные пятна недавних пожаров. Сухой перестук выстрелов в кварталах. Россыпи гильз на асфальте. Невообразимая, вязкая жара и белёсое небо. Хаос прифронтовой зоны.

Его первая вылазка. Выслеженная в «эсвэдэшную» оптику квартира в полупустой пятиэтажке. Нервное, суетливое убирание свидетелей - жилистого старика и молодой мамаши. Не выстрелом с дистанции, как привык, а трофейным румынским тесаком. Хрипы, возня, сломанные ногти и лужа мочи, в которую угодил коленями. Разбитый сервант, кровь на обшарпанном полу кухни. Тихий плач из дальней комнаты.

И долгие часы первой игры. Не старше семи была она. Смуглая кожица, терпкая, медовая. По неумению перемазался весь, хорошо - догадался раздеться догола. Отмывался из набранных жильцами вёдер - с водой в городке уже были перебои.

Её левый сосок вынес из квартиры во рту. Зажимал зубами, осторожно трогая языком, перекатывая, обсасывая.

Возбуждение спадало. Унималась бившаяся в венах кровь, покалывая виски и пах. Мерцая, угасало в голове липкое облако, усмирялось сознание. Болотными гнилушками отсвечивались в нём следы недавних вспышек.

Уже добравшись до большого портового города на Чёрном, узнал, что обвинили каких-то приезжих казаков.

Лишь усмехнулся.

Кто-то должен отвечать за всё.

Маньяк внимательно оглядел знакомый до мелочей пейзаж.

Хаос приходит и в этот город. Не фронтовой пока, всего лишь хаос упадка. Серое время. Время перемен. Перемены никогда не бывают к лучшему.

Школьный двор за этот год сократился до небольшой площадки, обтянутой по периметру ржавой сеткой-рабицей. Пара облупленных щитов с кольцами и почему-то одни хоккейные ворота. Уродливые гаражи теснили площадку со стороны трамвайных путей и дороги.

Школа, типовая четырёхэтажка в виде буквы «Н», заметно обветшала. Нелепые решётки из арматур в виде лучей солнца, выкрашенные грязно-белой дрянью: Треснувшее стекло в одном из окон раздевалки:

Стены перемычки, соединяющей школу со столовой и спортзалом, были густо покрыты крупными, затейливыми буквами. Лишь одну из надписей маньяк мог прочитать: «ДеЦл - лох!».

«Варварское время, варварское племя», - в рифму подумал маньяк и с лёгким раздражением обернулся.

По площадке, звонко и неумело матерясь, бегали мальчишки, увлечённые непонятной игрой. Мяч резво отскакивал от асфальта, от их ног и рук, пытаясь выскочить за пределы двора. Иногда ему это удавалось. Тогда игроки, по-обезьяньи ухватившись за сетку, просили кого-нибудь из прохожих подать им мяч обратно.

«Ленивые дураки», - подумал маньяк и брезгливо отвернулся.

Маньяк не любил мальчишек.

Не любил их ломкого голоса, не любил их нелепой речи. Больше всего маньяка беспокоил запах. Лёгкий, едва уловимый. Быть может, только он, маньяк, чувствовал его.

Но запах был.

От мальчишек всегда пахло немытыми волосами и мочой.

Маньяк поморщился и сплюнул себе под ноги.

От девочек, от трогательных девочек пахло совсем иначе.

Достигавший глубины ноздрей тонкий аромат с трудом поддавался определению. Самым близким, самым достоверно похожим маньяк находил запах пчелиного воска. Именно от него в глазах появлялись мелкие тёмные мушки и сладко, томительно напрягалась плоть. Именно этот запах, густея в начинающем мерцать сознании, превращался в искрящее вспышками облако и выманивал маньяка на опасные рейды.

Последний едва не закончился провалом. Пришлось уходить быстро, на ходу протирая бритву и запихивая в пакет трофей - тонкие гольфы.

В гольфы маньяк во время игры сплёвывал сладковатую, смешанную со слюной кровь. За двойной стенкой гаража он хранил самое сокровенное - кропотливо собранную коллекцию. Гольфы - отдельными клубками, тёмными, заскорузлыми, но всё ещё хранящими запах. На отдельной дощечке - пришпиленные к ней булавками крохотные сухие катышки. В два ряда. Его фирменный стиль - уносить с собой левый сосок. Не хватало лишь того, самого первого - не удержавшись, проглотил, о чём всегда потом сожалел.

Маньяк многому научился за прошедшее время. Хороший инструмент, чёткие, выверенные движения, быстрота, и главное - подготовка. Тщательная, продуманная до мелкий деталей. Если находило раньше срока, заставлял себя часами сидеть в гараже, в темноте перебирая трофеи. Прикладывал к лицу пропитанную бензином тряпку, перебивая т о т запах... Поспешность была бы губительной.

Маньяк зажмурился.

Несколько раз медленно и глубоко сделал вдох-выдох. Голова слегка кружилась.

Дверь школы хлопнула.

Маньяк пристально вгляделся в вышедших на крыльцо и тут же расслабился.

Ничего интересного.

Две долговязые дылды, одна в джинсах, другая в «леопардовой» мини-юбке, и трое прыщавых, стриженных почти под ноль - что за мода дурацкая - скривил губы маньяк - десятиклассников.

Закурив, компания, как по команде, начала громко смеяться.

Тем временем напротив школьного крыльца собралось десятка два взрослых. Папы, мамы, бабушки-дедушки:Кто-то стоял особняком, другие сбились в группки, чинно беседуя и поглядывая на часы.

Маньяк вскинул загорелую, с редкими светлыми волосами руку. Массивная Omega показывала без четверти два.

Словно повинуясь её немому приказу, из распахнутых по-майски окон школы раздался приглушённый звонок.

Маньяк вдруг вспомнил ту, прошлогоднюю, из английской спецшколы. Ангелок с золотистыми косичками и в белом фартучке по случаю последнего звонка.

Едва увидев её, курносую, с колокольчиком в руках на плече рослого недоумка, маньяк решил тогда, что сегодня же сыграет с ней в игру. Опасный экспромт, но маньяк мог гордиться собой.

Сработал чисто, ловко. Профессионально.

В школе ещё не успел подняться переполох, а она уже лежала на чердачной площадке многоэтажки, похожая на потрошёного цыплёнка. Гольфики и фартук тёмно-бурыми комками валялись в стороне...

:Ладони маньяка слегка вспотели. Воспоминания мешали сосредоточиться. Так нельзя. Так нельзя: С минуты на минуту должна появиться ОНА.

Входная дверь часто захлопала.

На улицу посыпала ребятня - кончились уроки у младших классов. Раскачиваясь из стороны в сторону под огромными ранцами, словно черепашки-ниндзя, школьники стремительно заполнили всю территорию.

С десяток чёрных, жирных голубей поспешили убраться на крыши соседних домов. Некоторых детей встречающие родители сразу же повели со двора. Другие, побросав рюкзаки и ранцы, с криками носились друг за другом.

Тут и там натянулись белые параллели резинок. Замысловатыми, только им известными прыжками, потряхивая чёлками и бантами, принялись скакать девочки.

Маньяк беспокойно забегал взглядом по лицам, чувствуя, как к мокрым ладоням добавились подмышки и лоб.

Он теряет контроль:

Её не было.

Маньяк сделал несколько непроизвольных шагов по направлению к крыльцу и замер. Едва не упустил в толчее:

На крыльце, держа перед собой синий ранец с парой ядовито-кислотных покемонов на ручке, стояла она.

За её плечом, перебирая какие-то карточки, стояла рыжая подружка с двумя тугими, словно рогалики, изогнутыми косичками. Подружка что-то говорила, но она лишь кивала в ответ.

Рыжая махнула рукой и сбежала со ступенек, мелькнув светлой клетчатой юбочкой.

У маньяка слегка заложило уши.

Ощутимо гулко застучало сердце. Она здесь, она здесь, она здесь.

Собраться.

Маньяк провёл ладонью по лбу и вытер руку о задний карман джинсов. Отступив снова в тень, встал боком к крыльцу, используя ствол каштана как укрытие.

Она продолжала стоять на крыльце, разглядывая школьный двор. Иногда кто-нибудь выбегал из школы и плечом задевал ЕЁ, но ОНА, казалось, не замечала ничего. Лишь покемоны начинали сердито раскачиваться, словно пытаясь защитить хозяйку.

Она отвела взгляд от поредевшей группы родителей, посмотрела направо, в сторону баскетбольной площадки.

Потом налево.

Глаза маньяка и девочки встретились.

Прошла секунда.

– Папа! - радостно вскрикнула она.

Размахивая ранцем, начала ловко пробираться сквозь толпу школьников.

Маньяк рассмеялся и вышел из укрытия. Пройдя несколько шагов навстречу, присел на корточки и широко распахнул руки.

Она с разбегу - он только успел подхватить ранец - запрыгнула на него. Обхватила руками и ногами. Прижалась. Пахнуло пчелиным воском.

Поцеловав дочь в обе щеки, маньяк легонько тронул её пальцем за носик.

– Бип! Бип! - с готовностью ответила она.

Рассмеявшись старой, почти ежедневной шутке они пошли домой, держась за руки.

– Ты зачем за дерево спрятался, пап? - спросила, заглянув ему в глаза.

Маньяк улыбнулся:

– Хотел посмотреть, что ты делать будешь. Выйдешь, увидишь, что никого нет: Вот, мне и интересно стало:

Дочка покачала головой:

– Пап, ну я уже большая, ведь правда? Вон, Танька Федотова одна домой ходит, и ничего. А живёт дальше, чем мы. Там, за домами!

Дочка махнула рукой в сторону новостроек.

– И через гаражи одна ходит? - удивился маньяк.

Дочка недоумённо посмотрела на него:

– А чего, там ведь нет никого!

Маньяк снова улыбнулся:

– А нам с тобой трамвайные пути переходить надо, и шоссе без подземного перехода. Так что уж потерпи, пока не подросла.

Болтая, шагали вместе.

В тёплом воздухе кружился на лёгком ветру тополиный пух. Опускался на асфальт, пробегал по нему, едва касаясь и не пачкаясь, и снова взмывал вверх. Попадал в лицо и щекотал ноздри.

Дочь крепко сжимала отцовскую ладонь. Иногда отец оглядывался на залитые

солнцем новостройки и улыбался.

Бывшие

Коренастый дворник в ватнике и разбитых кирзачах нехотя долбил наледь на ступеньках загса. С глухим стуком расплющенный конец толстого и кривого лома кромсал лёд и фальшивый мрамор ступенек заодно. Время от времени дворник прекращал своё занятие и, опираясь на инструмент, принимался угрюмо разглядывать меня. Мудацкую шапочку-петушок с непременным «sport» по бокам он натянул на брови, придав щетинистой морде своей выражение злобной дебильности.

Я уже минут сорок торчал возле серой двухэтажной коробки из стекла и бетона, беспрестанно куря и тихо закипая. Наташка, сука, дрянь, в своём репертуаре. Женаты девять лет. Год встречались до этого. Но ещё тогда ясно стало, что проще зайца курить научить, чем Наташку - пунктуальности. Встречи надо было ей назначать за час до нужного времени. Но и в этом случае она умудрялась опоздать. И Лёшку в сад таскать, а потом и в школу приходилось именно мне - когда этим пробовала заниматься она, ребёнка выгнать обещали.

Хорошо ещё, не холодно сегодня. Сыро, конечно, и ветрено, но для начала марта ничего, терпимо.

Народу у загса не было вовсе. Желающих жениться в такое время не нашлось. За время моего ожидания прошло лишь три пары на развод - одна бездетная, те освободились быстро. Те, что с детьми - чуть позже, но тоже не задержались.

Жрать захотелось.

Сходить в кафешку напротив, что ли: Сто грамм накатить для тепла, под бутерброд. Хуй его знает, сколько ждать ещё эту:

Дворник спустился на пару ступенек и снова застучал своим инструментом. Серое крошево льда брызнуло в стороны.

– Суки! - прекратив долбить, неожиданно произнёс дворник и снова посмотрел на меня.

«Вот этот ещё: Дятел, блядь. Ему-то хуйли от меня надо?» - я щелчком отправил окурок в грязный сугроб сбоку от крыльца и смутился. Сугроб был просто усеян бычками, и из них не меньше десяти - моих.

«Сам виноват. Урны нет, а куда бросать?..»

Стало смешно за мысленные оправдания. Пошёл этот дворник на хер

Отойдя на несколько шагов от крыльца, хотел было закурить по новой, но лёгкие уже ныли и во рту скопилась горькая срань. Сунул пачку обратно в карман. Запахнул пальто и от скуки принялся разглядывать сотни раз уже читаный лозунг.

Жёлтые металлические буквы на фасаде загса складывались в знакомые с детства слова:

«СЕМЬЯ ЕСТЬ САМОЕ МАЛОЕ, НО И САМОЕ ЦЕННОЕ ЕДИНСТВО В КОНСТРУКЦИИ ЗДАНИЯ ВСЕГО ГОСУДАРСТВА. А. ГИТЛЕР»

– Развлекаешься? - раздался сзади голос, который не спутать ни с чьим другим.

– Извиняться, как и приходить вовремя, ты так и не научилась, - бросил я через плечо и направился к крыльцу.

Дворник, держа лом на манер патриаршего посоха, и не подумал посторониться.

«Ну, гад!» - пальцы сами собой сжались.

– Максим, постой! - окликнула меня Наташка.

– Что ещё?

Пауза.

– Помоги Алёше, - совсем тихо сказала она.

Я обернулся.

За три месяца, что Наташка провела у своей матери, она не изменилась ни сколько. Да и чего ей меняться? Три месяца - не тот срок. Одета разве только получше - шуба новая (шиншилла или как там этих крыс-хорьков называют), сапоги на каблуке высоком. На шее, в распахнутом вороте - массивная ювелирка. Тоже новая. Ту, что подарил когда-то я, она сняла.

«Сука: Блядь!»

– Ну, смотрю, кадра ты нашла себе и впрямь ничего. Сразу видно - попала в хорошие руки! - улыбка вышла у меня кривая.

«Сука! Сука! Сука!»

А ведь нет - изменилась. За всей косметикой, сколько её не лепи на рожу, эту серость мертвенную не скрыть. Как и мешки под глазами. Киряешь потихоньку, милая?.. Нацепила тёмные очки - это в марте-то!

И чего только этот хер в ней нашёл:

А сам-то?..

А сам-то я с ней сегодня развожусь.

– Помоги мне с Алёшей, - вновь попросила Наташка.

Я перевёл взгляд на сына.

Алёша стоял сбоку от неё и чуть позади, опустив голову. С правой руки он снял варежку, теперь она болталась у рукава на резинке. Медленно и словно механически Алёша поглаживал красноватыми пальцами ворс Наташкиной шубы.

– Здравствуй, Алексей! - сказал я.

Рука сына замерла. Пальцы согнулись и ухватились за мех.

Сын поднял голову.

– Здравствуй! - из-за расширенных зрачков глаза Алёши казались тёмными кляксами.

– «Релаксидин»? - не отводя взгляда от сына, спросил я Наташку.

– Семь дней, как и положено, - мне показалось, Наташка всхлипнула. - Ему трудно из-за него ходить. Помоги нам со ступеньками.

Я заметил припаркованный на другой стороне улицы белый, правда, забрызганный грязью «лексус». Пару минут назад его там не было.

– Твой?

Наташка помотала головой:

– Его: Он не захотел выходить. - Наташка вдруг взорвалась: - Ты поможешь мне или так и будешь торчать как придурок у входа?! У меня куча дел, между прочим, сегодня ещё! Пошли давай! Опаздываем ведь:

– Уж не по моей ли вине? - у меня заходили желваки. - Час почти тебя жду здесь! У меня таких вот тачек нету! - кивнул я в сторону «лексуса».

– Что ж не купишь? - сузила глаза Наташка.

«Сука»

– А ну-ка проходите или туда, или сюда. Мне убирать надо! - вдруг подал голос дворник. - Орать при ребёнке то... Совсем охуели!

Дворник зло стукнул ломом. Вместе со льдом, мне показалось, откололся немалый кусок ступеньки.

Слова сердитого люмпена, как ни странно, успокоили нас. Подхватив Алёшу, я втащил его на крыльцо. Наташка, забежав вперёд, открыла дверь.

***

Внутри было светло и уютно. Может, даже и тепло, но мне, продрогшему, было незаметно.

Наташка сняла с сына пальто и шапку, передала мне. Я автоматически взял, и теперь стоял, оглядываясь, куда их пристроить. Сложил их на стол с образцами бланков и заявлений.

Гулко шагая, приблизилась служащая.

– Так, Быстрицкие - вам на одиннадцать назначено? Где вы ходите?! Документы давайте и проходим быстро в четвёртую комнату, второй стол!

Жена, стянув с себя, наконец, тёмные очки, торопливо чмокнула сына в лоб. Повернула его ко мне.

Лицо Алёши было абсолютно спокойным. Казалось, он даже слегка улыбался.

Я потрепал его волосы и погладил по затылку.

– Проходим, проходим! Не задерживаем регистрацию!

Толстая седая тётка в зелёном костюме увела Алёшку в конец зала и они скрылись за дверью с надписью «Детская».

– Документы все взял? - буднично спросила жена. - Справки, выписку с работы?

«Заботливая, бля», - мне почему-то показалось странным, что вот эта стоящая передо мной напудренная баба в шубе и та, которой я много лет назад выводил краской на асфальте под окном «Ната, я люблю тебя!» - один и тот же человек. И ещё более странно - она до сих пор, юридически, моя жена. И пробудет ей ещё целых несколько минут.

– Пошли давай! Твой, небось, заждался уже! - я направился к двери с цифрой «4».

– По крайней мере, меня есть кому ждать, - следуя за мной, прошипела Наташка мне в затылок.

– Не волнуйся, не пропаду.

«Сука»

– Постой, а вещи Алёшины: - Наташка растерянно остановилась у стола с образцами. - Надо же куда-то их:

– Пошли, я сказал! Без нас разберутся: - я потянул её за рукав.

– Вот только давай тут без этого! Руки убери, я сказала! Не трогай меня, гад!

– Кому ты нужна, на хрен!

– Да уж кому-нибудь!..

Выйти, что ли, забрать у дворника этого лом:

Другая служащая - молодая стерва с дурацким пучком на макушке профессионально-внимательно проглядела наши бумаги, сверила номера паспортов и, держа в руках Алешкино свидетельство о рождении, посмотрела на Наташу:

– Быстрицкий Алексей Максимович, тысяча девятьсот девяносто восьмого года рождения, пол - мужской, социальный статус - RSQ-2, прошёл необходимый семидневный реабилитационно-подготовительный курс с применением «релаксидина» и к дальнейшей процедуре готов?

Бросив на меня быстрый взгляд, жена, чуть помедлив, ответила:

– Да.

– Ваше решение о расторжении брака с гражданином Быстрицким Максимом Александровичем, тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения, пол - мужской, социальный статус - FTS-4, остаётся в силе?

Жена кивнула.

Стерва сдвинула брови:

– Полагается отвечать «да» или «нет».

– Да.

Теперь очередь дошла до меня:

– На основании поправок восемь и сорок три к Гражданскому и Семейному кодексам Российской Федерации ваше решение не оказывает влияния на ход бракоразводного процесса и от вас требуется безоговорочное выполнение воли стороны, проявляющей инициативу:

– : в целях защиты и укрепления социального статуса женщины, - закончил я за неё.

Стерва позволила себе улыбку:

– Приятная осведомлённость. Знание законов:

– :путь к правовому обществу. Кончайте с этой хернёй. Давайте закончим со всем этим.

Стерва взглянула на Наташку. Та пожала плечами.

– В таком случае напоминаю вам ещё раз, что в соответствии с Законом о защите детства и поправкой пятьдесят восемь Семейного кодекса Российской Федерации развод родителей считается недопустимой морально-психологической травмой ребёнка, делающей невозможным его полноценное существование в качестве будущего гражданина. В соответствии с указанными Законом и поправкой, к объекту статуса RSQ-2 будет применена государственная программа форсированного завершения жизненного цикла с целью предотвращения страданий и чувства неполноценности в результате отрицательного изменения социального статуса. Прошу поставить свои подписи на прилагающихся документах.

Наташка протянула руку. Стерва услужливо вложила ей в руку чёрную папку.

Золотым курсивом на папке было вытеснено:

«Разрушение института семьи означает конец любой высокоразвитой человеческой цивилизации. А.Гитлер».

Пять или шесть листов - удивительно невзрачных, тонких и блеклых, заполненных мелким шрифтом с перечислением множества статей и положений, мы подписали, почти не глядя.

***

Ни открывать, ни придерживать дверь для Наташки я не стал. Наоборот, прошёл быстрым шагом через вестибюль и, выйдя на крыльцо, хлопнул позади себя дверью. Торопливо закурил и жадно вдохнул дым.

Дворника на крыльце уже не было. Лишь его гнутый лом торчал из загаженного сугроба.

Из «лексуса» меня заметили - водительская дверь приоткрылась, но я был один, и из машины никто не вышел.

Скрипнула пружиной загсовская дверь - не глядя на меня, по крыльцу спускалась Наташка.

На последней ступеньке она остановилась. Обернулась. Плотно сжатые губы. Снова в очках.

Терминаторша.

Из «лексуса» посигналили.

– Паспорта новые, сказали, через неделю готовы будут. Чистые. Без штампов и без: - плечи Наташки чуть вздрогнули. - Десять лет: Как не бывало. Как будто и не было ничего.

– И никого: - в три затяжки я выкурил сигарету и полез за новой.

«Лексус» просигналил снова - настойчивей.

– Максим: - сказала бывшая.

– Ждут тебя, - ответил я.

Самка

Из метро они вышли, держась за руки.

После влажной и душной подземки прохладный ветерок приятно обрадовал.

Допив в несколько глотков пиво, Евсеев поставил бутылку на парапет. К ней тут же, толкаясь и пытаясь обогнать друг друга, устремились две бабки. Короткая потасовка закончилась падением стеклотары на асфальт. Раздалась визгливая перебранка.

У палаток Евсеев замедлил шаг. Ощупав карманы, вытянул пачку сигарет. Заглянул внутрь и полез за деньгами:

– Курева мало.

Быстро оглядел наличку и успокоился. На приятное приключение хватит. Может, даже останется.

Вот только времени сегодня... Четверг. Особо не разгуляешься.

Если бы пятница...

Она прижалась к нему, обняв за плечи. Заглянула в глаза:

– Курить вредно, ты в курсе? Минздрав не одобряет. Возьми мне джин-тоник тогда, что ли...

Голос был приятный, глубокий, с едва уловимой хрипотцой.

Холмики грудей упёрлись, показалось Евсееву, прямо ему в сердце.

– Пить тоже не полезно. Особенно такую гадость. Но желание дамы - закон, - Евсеев провёл ладонью по её спине, скользнул вниз, легонько погладил упругий, обтянутый джинсами зад.

Прижалась к нему плотнее и жарко прошептала в ухо:

– Хочу тебя. Прямо здесь хочу.

Тронула языком его мочку.

Евсеев растерянно огляделся.

По Профсоюзке, из центра, медленно полз чадящий поток машин. На перекрёстке творилась неразбериха - не работал светофор. Машины сигналили беспрестанно. Из подъезжавших автобусов вываливались толпы людей, устремляясь к палаткам, подземному переходу и входу в метро. Тут и там на площади кучковались подростки, потягивая пивко.

Заходящее солнце светило на гигантскую тарелку с хитрой физиономией Хо Ши Мина.

– Да, в общем, не самое тут место... - улыбнулся Евсеев.

Она чуть отстранилась. Прищурилась:

– Боишься? Слабо?

Весело засмеялась и неожиданно цепко, не стесняясь прохожих, ухватила его за пах.

– Идём ко мне! Я одна живу, недалеко тут, - кивнула куда-то вперёд. - Не боишься? Хочешь, на автобусе, пару остановок. А хочешь, пешком пройдём. Погода чудесная, прогуляемся... Или тебя дома ждут, не можешь?..

Дома Евсеева ждали.

С работой сегодня управился быстро. Съездил по двум адресам, созвонился с питерским филиалом. Отстучал на компьютере несколько писем. Дальнейшее зависело от поставщиков. Остаток рабочего дня пробегал по лабиринтам «Doom"-а.

В начале шестого позвонила Наташка. Попросила по дороге купить зелени и хлеб. Нажаловалась на Митьку - опять шлялся где-то после уроков. Прижимая плечом телефонную трубку к уху, Евсеев поклялся принять меры и всадил длинную очередь в атакующих монстров. С Митькой действительно, пора что-то делать - первый класс окончил нормально, а вот во втором разболтался, стал притаскивать «пары», и по поведению замечания.

Без пяти шесть сохранился на восьмом уровне, глянул почту и выключил компьютер. Сдав на вахте ключи, вышел в тёплый летний вечер.

У метро купил в палатке и с наслаждением выпил бутылочку холодной «Балтики». Покурил. Подумав, взял ещё одну в дорогу.

Ехать всего полчаса, по прямой - от «Беляево» до «Рижской». Народу в вагон, к досаде Евсеева, набилось много. Сжимая в одной руке портфель, в другой откупоренное пиво, Евсеев протиснулся сквозь жаркие и липкие тела пассажиров в центр вагона.

«Осторожно, двери закрываются...»

Портфель и бутылка мешали держаться за поручень. Расставить ноги пошире не позволяло пространство. Ставить новенький «Samsonite» на пол не хотелось. Совать его между ног, и ехать, сжимая, словно пингвин яйцо, тем более.

Вагон, как назло, принялся дёргаться и раскачиваться. Влажная бутылка едва не выскользнула из руки. Евсеев зацепился парой пальцев за поручень, но отхлебнуть пива в таком положении не удавалось. На лбу проступила испарина.

Кто-то легонько дёрнул за брючину у колена. Евсеев, про себя матюгнувшись, раздражённо мотнул головой...

...Она сидела перед ним, держа на коленях маленькую сумочку, чуть заметно улыбаясь уголками губ.

В общем-то, ничего особенного. Младше его, лет тридцати, блондинка («Крашеная?» - подумал Евсеев), тёмные джинсы и облегающий, в жёлто-чёрную полоску, джемпер. Скуластенькая. Глаза светлые, с подведёнными «стрелками». Пальцы (Евсеев представил их обхватившими его член - часто так развлекался в метро, разглядывая женские пальцы на поручнях и ручках сумок) - длинные, без маникюра и колец.

Знаком показала - «давайте, подержу портфель.» Евсеев почему-то энергично замотал головой.

Она засмеялась. Отвела глаза.

Вагон с грохотом нёсся по туннелю.

«Фигурка у неё ничего», - подумал Евсеев, быстрыми и осторожными взглядами рассматривая попутчицу. Она встретилась с ним глазами вновь. Улыбнулась, и вдруг с интересом посмотрела перед собой. Столь пристально, что Евсеев заволновался, всё ли у него т а м в порядке и машинально провёл по ширинке кончиками пальцев. Она подняла глаза и снова, на этот раз - широко - улыбнулась.

Давно забытый холодок прокатился по душе, тревожный и сладостный... Когда с Наташкой только начали встречаться, было такое. По молодости глубокой... Да уж прошло за столько-то лет. Свыкся. Обленился. Разве что в командировке был когда... Вот тогда помолодел будто, жизнью зарядился, посвежел снова... Наташка посматривала подозрительно тогда, но не сказала ничего, промолчала...

...Неожиданно для него самого его светлые летние брюки заметно натянулись спереди. «Блин», - Евсеев попытался прикрыться портфелем, но она успела вновь опустить взгляд.

«... следущая станция - «Академическая».

Ехали, смотря друг другу в глаза.

«Четверг сегодня. Блин, ну почему не пятница! Сказал бы, что с Серёгой в «Тараканах»... Так... так... Пару часов найти можно... Зелень с хлебом... Хер с ними, скажу, закрыто было. До какой она едет?... С чего начать-то?... Забыл всё уже... Последний раз - когда?.. В Питере...»

...Каждый месяц в филиал мотался, только открылись тогда. Даже и не в Питере, а по дороге, ещё в «Красной стреле» всё началось.

Татьяна Сергеевна. Таня...

Врач-педиатр. В Москве - муж, двое детей. На конференцию ехала. К сорока, но эффектная - высокая, грудастая. С весёлым таким взглядом. Будто невзначай касались друг друга коленями. Выходили вместе курить в продуваемый ночным ветром тамбур...

Расстались на перроне.

Полдня носился со склада в офис, из офиса в префектуру... Чудом освободился к четырём, а через полчаса уже ждал Таню в условленном месте, у Апрашки.

Дальше несколько станций на непривычно коротком питерском метро Старая, советских времён ещё гостиница. Сдвинутые одноместные кровати... На поезд едва успел. Неслись по тёмно-серому (отголоски белых ночей) городу на частнике вдоль бесконечного Обводного. Ласкали, вдыхали, вбирали друг друга, стараясь до конца получить и запомнить всё... Таня оставалась ещё на два дня. Московский телефон свой не дала.

Из тамбура Евсеев махнул ей рукой.

Больше они не виделись...

... «Ладно. Женатый мужчина. Имею право. Раз в сто лет.Для здоровья... Для впечатлений. Встряска нужна организму... А она ничего, очень даже... Опять в поезде кадрюсь, хоть и в метрошном... Всё же клюют на меня бабы. Ещё гожусь... Так... Наташке позвоню, что задерживаюсь... А куда мы?... Денег-то сколько у меня?.. "

Поезд, завывая, начал притормаживать. Неожиданно она встала, оказалась вплотную к нему, ухватила его за плечо и вытянула шею к его уху.

– Я сейчас выхожу, - обожгла громким шёпотом и не оборачиваясь, стала пробираться к выходу.

Замелькали, приобретая всё большую чёткость, туалетные плитки «Академической».

Выйдя из оцепенения, Евсеев рванул следом.

***

В палатке взяли сигарет, «джин-тоник» и бутылку «Кинзмараули». Уложили в евсеевский портфель.

Идти и в самом деле оказалось недалеко. Лариса - так она назвалась - жила в панельной девятиэтажке на Кедрова.

– Ты кем работаешь? - спросила его Лариса.

Евсеев сделал неопределённый жест:

– Менеджером. По одежде. «Скадрия-плюс» фирма называется. Модная одежда. Знаешь такую?

Лариса помотала головой.

– Я медсестрой на «скорой». Полторы ставки. Лужники, Черкиза - вот где наши бутики с одеждой, - похлопала себя по джинсовым бёдрам, ущипнула ворот джемпера: - Всё оттуда!.. Модная одежда...

«Значит, медсестра... Опять совпадение - поезд, работник медицины...» - усмехнулся про себя Евсеев.

Прошли через запущенную детскую площадку.

В углу грязной песочницы, составив все четыре лапы в одну точку и задрав напряжённый хвост, гадила неопределённой породы шавка. Под качелями валялись пустые «чекушки».

Уже у входа в подъезд, набирая код, Лариса взглянула из-под чёлки на Евсеева:

– Жена-то не будет ругаться, что задерживаешься?

Евсеев растерялся. Кашлянул в кулак. Улыбнулся.

– А я, может, и не женат вовсе. Видишь, кольца нету, - показал он Ларисе свои руки.

– Да брось ты, сейчас никто колец не носит, - махнула она рукой. - Да ты не напрягайся! Женат, не женат, какая разница. Мужик ты хороший, я чувствую, а это главное... Проходи.

В подъезде Евсеев поставил портфель на пол. Волнуясь, обхватил Ларису за талию и шею. Притянул к себе. Вдохнул запах её волос. Лариса, закрыв глаза, ответила поцелуем. Её язык, сильный и быстрый, встретился с языком Евсеева, уверенно потрогал его, выскользнул, пробежал по губам, щеке и шее, пощекотал ухо.

– Идём быстрее... - прошептала Лариса.

Лифт почему-то не работал. Стали подниматься по лестнице. Лариса шла впереди, покачивая прямо перед лицом Евсеева аккуратным задом. Свободной рукой Евсеев провёл по внутренней стороне её бедра и прижал ладонь к промежности.

Даже сквозь джинсовую ткань ощутил теплоту.

Лариса остановилась и обернулась. Шутя погрозила пальцем:

– Ай-я-яй! А вдруг соседи увидят?

– Боишься? Слабо? - подначил Евсеев.

Лариса засмеялась:

– Один-один!

Поднялись на шестой этаж.

Евсеев слегка запыхался, но старался дышать ровно.

Лариса рассмеялась:

– Я же говорила, что курить вредно! А ты не веришь!

Распахнув входную металлическую дверь, она прошла вперёд и уже из прихожей позвала: - Ну, входи, чего застеснялся!.. Обувь снимай только...

«Пара часов у меня есть», - успокоил себя Евсеев, глубоко вдохнул и шагнул в квартиру.

Лариса скрылась в ванной, прихватив из комнаты какие-то вещи. Раздался шум воды из душа.

Типовая «однушка» с застеклённым балконом Евсееву понравилось.

Светло и чисто. Минимум мебели - пластиковый стол на крохотной кухне, широкий диван в комнате и встроенный шкаф в прихожей. Ни телевизора, ни стереоцентра Евсеев не увидел. Как и книжных полок.

Окна, под которыми виднелись чахлые верхушки берёз, выходили во двор, заставленный гаражами-"ракушками».

«Съёмная квартира,»- подумал Евсеев, присаживаясь на диван. «Квартиру снимает, и мужиков... Удобно - два в одном,» - усмехнулся и посмотрел на часы. Половина восьмого. «Уложусь» - удовлетворённо кивнул головой и наморщил лоб.

Перед Наташкой, конечно, не совсем красиво выходит.

Да ведь Митьке девятый год уже пошёл... Привыкли друг к другу давно. В расписание вошли. Нечастое и скучное, как у рейсового автобуса. Куда уж там... А душа-то, с телом на пару, просит. Требует. Если уж не романтики, так свежего чего-нибудь... Нового... Или всё это похоть одна? Прыжки козлиные?.. Бес в ребро?..

«Да как бы там ни было... Мужик я или кто?!..»

Выдохнул в сложенные ладони. Принюхался. Провёл рукой по волосам. Хорошо, рубашку и трусы утром чистые надел. Как знал...

«Интересно, а резинка есть у неё?»

Из ванной Лариса вышла в жёлтом коротком халате и с заколотыми волосами.

Евсеев неуклюже поднялся с дивана, развёл руками:

– Ты не сказала, где у тебя штопор с бокалами... А то бы я вино открыл...

Лариса, на ходу развязывая поясок халата - у Евсеева дух захватило - приблизилась к нему вплотную. Обняла. Заглянув в глаза, прошептала:

– А это не обязательно...

Её язык вновь уверенно коснулся губ Евсеева. На этот раз глаза Лариса держала открытыми.

В тот же момент что-то произошло. Евсеев замер. Язык Ларисы вдруг затвердел в его рту, разбух и удлинился, пытаясь проникнуть в гортань.

Евсеева затошнило, он захотел вырваться, но Лариса держала его на удивление крепко. Евсеев замычал, замотал головой, когда почувствовал, как язык попал ему в пищевод и в желудке что-то разлилось жгуче и больно, заполнив его всего.

...Очнулся он на полу возле балконной двери.

Лёжа на спине.

Боли не было, хотя он отчётливо помнил, как с размаху упал лицом на пол и ещё пытался ползти, не чувствуя ног и загребая немеющими руками.

Голова работала вяло, словно с недосыпу или похмелья.

«Клофелин?.. Не похоже... К себе на дом не водят... Вот влип, бля... Казанова сраный...» Попробовав пошевелиться, понял, что полностью парализован. Даже губы и язык не слушались. Двигать он мог, с большим трудом, лишь глазами..

Скосив их, увидел Ларису.

Голая, она сидела на корточках спиной к нему, глядя на стену. Руками Лариса делала резкие и частые движения, словно ощупывая своё лицо. Внизу, под ягодицами, блестело что-то тёмное, появляясь и исчезая попеременно. Из онемевшей гортани Евсеева вырвалось тихое сипение.

Лариса замерла.

Посидев неподвижно с минуту, а может, и больше, - Евсеев потерял чувство времени, - она, не вставая с корточек, опёрлась на руки и резко развернулась.

Евсеев издал протяжный хрип, и попытался отползти, но не смог. На секунду он даже усомнился, не сон ли всё это, глядя на существо.

Когда-то оно было Ларисой... Теперь же... Подбородок заострился и выступил вперёд, наподобие длинного клина. Глаза совершенно почернели, вылезли из глазниц, и покрылись мелкой ромбовидной сеткой, в каждой ячейке которой Евсеев увидел своё отражение, когда Лариса или кто она была на самом деле, склонилась низко над его лицом. Её губы, тонкие и бескровные, вытянулись в длинную трубочку, и между ними показался подрагивающий хоботок, блестящий и гладкий. Кончик хоботка лёгкими касаниями ощупал лицо Евсеева, затем проник ему в рот, потом куда-то глубже, - тело не чувствовало почти ничего, и вновь что-то разлилось у него внутри, на этот раз совсем не больно.

«Вторая порция», - вяло подумал Евсеев и отключился.

Придя в себя, обнаружил, что его перетащили на балкон.

Опять лежал на спине, прямо на бетонном полу (мелькнуло нелепое в своей неуместности опасение простудиться), но по прежнему не чувствовал ничего и пошевелиться, как ни старался, не мог. Тело стало чужим, словно выпотрошенным и замороженным. Только вялый, редкий стук крови в ушах.

И больше ничего.

Ни страха, ни боли, ни времени.

Ничего.

Ни-

че-

го.

Опустились душные сумерки. Из окна квартиры лился неяркий красноватый свет. Из соседних окон слышались нетрезвые голоса и музыка. Во дворе заводили машину.

Темнота колыхнулась, закрыв собою свет.

Евсеев сумел разглядеть, что кто-то навис над ним и трогает его живот (он ощутил дискомфорт, как при массировании затёкшей части тела), издавая едва слышный треск и клекот.

Глаза быстро привыкли, и прямо над собой Евсеев увидел существо с коротким округлым тельцем, вывернутыми, распухшими в суставах конечностями и безволосой плоской головой, с двумя длинными усиками-антенами. Фасеточные глаза матово и холодно отражали свет фонарей во дворе. В вертикальной щели рта пузырилась, вязко вытекая, обильная слизь.

Из промежности существа, подрагивая, показался тёмный саблевидный шип.

Появляясь на несколько сантиметров и снова исчезая внутри существа, с каждым разом выходя всё больше, шип наконец ткнулся Евсееву в живот, с силой надавил и безболезненно вошёл.

Существо задрожало, затряслось, приседая и поднимаясь на расставленных лапах.

Клёкот усилился, заглушая дворовые звуки.

Что-то явно переходило в Евсеева, раздувая его внутренности...

***

...Что было потом, Евсеев уже не помнил. Какое-то время (хотя он совершенно

потерял его, времени, нить) он ещё пробовал думать о Наташке и Митьке, о

хлебе, который так и не купил, о контрактах и поставках, о пятничной скидке в

«Тараканах», потом он думал о Татьяне Сергеевне и о Ларисе, о шевелении

внутри себя и о погоде, затем стали мерещиться монстры из Doom-а, потом

сознание затихло, успокоилось ровной гладью, и он просто смотрел на серый

потолок балкона, а там прошло лето и наступила осень, за ней зима, он всё

лежал и лежал, не видя уже потолка, потом по-весеннему зачирикали птицы, а

когда из него вылезли многоногие и шустрые ларисины дети, он был уже похож на

почерневшую мумию.

Федюня

Не может заснуть Федюня. Бобонятки-бобонятки. Ночь плохая, страшно Федюне ночью. Ночь. Шуршит она темнотой своей. Дышит чёрным в окно Федюниной комнаты. Смотрит на него сквозь крышу барака, пальцами звёзд колючих корябает стену щелястую. Залезть хочет. Бобонятки. Ночь хуже вечера. Вечер тоже страшный. Не спят вечером соседи. Стучат сапогами, кричат, чёрные рты разевают. Поют, дерутся, ругаются. Пьют. Федюня водку пробовал, Толя-тракторист наливал ему. Плохая водка. От водки Федюня дурачок. Падает всегда, ходить совсем не может. Крутит, жмёт голову, вертится всё в ней. Звенит-шумит водка в ушах. Жжёт, вырывается. Тошнит Федюню от водки. Но Толя страшный, держит одной рукой за шею Федюню, другой стакан в зубы ему вворачивает. Бобонятки-бобонятки. Стёпа, что на гармони играть умеет, смеётся, зубы у него красивые, железные все, и папироска всегда между них, тоже - гармошечкой смятая.

Папироски Федюня любит. Бобонятки. Папироски хорошие. От них иголочки маленькие - тык-тык по пальцам, пробегут, голову вскружат. Не как водка. Водка плохая. Курит Федюня всегда быстро, чтобы ни одна дыминка зря не пропала. Не как Стёпа, тот дыму напустит всегда много, жуёт зубами железными, гаснут папироски у него. Стёпа хороший, даёт Федюне папироски и гармошку потрогать. Кнопочки у гармошки как пуговки. Гладкие. Блестят и в них лампочку жёлтую видать. Бобонятки-бобонятки. Бобонюшки-бобо. Стёпа Федюню не бьёт. Толя тоже не бьёт, только водку пить заставляет. Стёпа хороший. Толю Федюня боится очень. Толя сильный. От Толи топор прячут. Боятся все Толю.

Плачет детишка у тёти Любы. Миша зовут, мальчик детишка этот. Бобонюшки.. Лежит и плачет Миша. Ночью Миша всегда плачет. Тетя Люба Федюню не любит. Кричит на Федюню тётя Люба. А чего кричит, не понятно совсем. Бобонятки-бобонятки.

Болит у Федюни голова. Ночь плохая. Плохая ночь. Плачет Миша. Не любит ночь Миша. Федюня одевает сапоги резиновые, на цыпочках в коридор выходит. Холодно в коридоре. Федюня подходит к двери тёти Любы. Слушает. Плачет Миша громко. Нет никого, ушла опять тётя Люба. Федюня знает - утром придёт она. Танцы сегодня на звероферме. Степы тоже нет. Толя-тракторист давно не приходил. Не знает Федюня, где Толя. Ушли все на танцы. Пустой совсем барак. Только дед Семён дома сидит. Умрёт дед Семён скоро. Старенький он.

Плачет Миша. Федюня выходит на двор. Холодно. Под трусы заползает ночь своим холодом. Страшно Федюне. Страшно и холодно. Собаки гавкают. На станции - далеко - фонари горят. Там хорошо. Окурков много. Стёпа обещал покатать на тепловозике зелёном. Холодно. Федюня отбегает к забору и писает. Пар идёт от струйки. Струйка тёплая, почти горячая, поэтому пар от неё идёт. Дед Семён говорил Федюне это. Плачет Миша. Бобоньки-бобони. Не так слышно, как в бараке. Глухо совсем. Плачет. Плачет. Плачет. Бобонятки-бобонятки.

А Федюня знает, где топор лежит. Знает Федюня. Топорик-топорик, бобонятки, бобонятки.. Под лавкой он лежит, под лавкой. У стены которая.

Федюня семенит к окошкам тёмным, падает на землю. Холодная земля, пахнет пальцами. Маму Федюнину закапывали когда, все земли туда комочки кидали. Дед Семён Федюне тоже сказал кинуть. А Федюня не кинул. Мял-теребил комочек, тёр пальцами его. Теперь всегда пальцы землёй пахнут.

Бобонятки-бобонятки.

Сопит Федюня, шарит рукой в темноте. Вот он топорик, деревяшка сырая, железяка холодная. Лёгкий топорик, Федюня сильный. Федюня спешит к окошку тети Любы. Плачет Миша. Болит голова. Не надо плакать. Не надо плакать. Сейчас уже.

Федюня не дурачок, когда водку не пьёт. Топориком - тма, где остренько - в щёлочку оконную. Хрустит окошко деревяшечкой своей. Бобонятки-бобонюшки. Замолчал Миша. Прислушался. Нет, опять плачет. Кричит совсем. Не надо плакать, не надо. Сильный Федюня, а не может окошко открыть. Краска серая чешуйкой слезает, а не открыть окошко. Бобонятки. Сердится Федюня, бьёт обушком по стеклу, водит топориком по рамке неподдавшейся. Сыпется стекло. А никто не придёт. Нет никого. Только дед Сёмён. Федюня улыбается. Умный Федюня.

Кричит Миша, громко слышно теперь. Бобонятки-бобонятки, не надо кричать. Плакать не надо. Федюня сопит опять, влезает в окошко. Хрустят стеклышки, смахивает их Федюня с подоконника, порезался чуть-чуть, не больно совсем. Федюня плакать не будет. Федюня не маленький. Языком слизнул - кисленько. К кроватке Мишиной Федюня идёт, топорик на пол бросил...

...Ночь льётся на них из окна разбитого, холодом чёрным дышит. Ничего. Ничего. Бобонюшки-бобо. Спит Миша у Федюни на руках. Федюня сильный. Федюня до утра его держать будет. Бобонятки-бобонятки. Тётя Люба придёт. Кричать будет. Что кричит, непонятно Федюне...

Тьма

Дочка играла с куклой. Причёсывала её льняного цвета волосы, ловко перехватывая их резинкой.

– Красиво? - показала куклу Серову.

– Очень, - улыбнулся тот. - Ты молодец.

Дочка провела пальчиками по волосам и лицу куклы - китайской Барби. Барби звали Мариной. Дочь - Настей.

Настя вздохнула.

– Я буду такой же красивой, как Марина?

– Ну конечно.Ты и сейчас в сто раз красивее.

– В сто раз? - недоверчиво склонила голову.

– В сто раз. Держи, - Серов протянул мороженое дочке. - Клубничное.

Настя, на мгновение коснувшись его руки, приняла стаканчик. Подцепила бумажку, прикрывающую верх и замерла, не зная, что делать.

– Давай сюда, - Серов забрал бумажку из рук дочки, сложил зачем-то вчетверо и бросил под ноги. Вдавил пяткой в мелкий гравий. Урны, как обычно, нигде не было.

Сидели на скамейке. Аллея боковая, тихая, подальше от аттракционов и магазинчиков. На соседних лавках - никого. Левее, у выхода самого, старик в бежевой кепке кормил голубей. Чуть слышно шуршал стариковский транзистор. Серов вспомнил своего деда. Тот тоже любил гулять под «Маяк». Носил приёмник на ремешке кожаном. «Астра» назывался приёмничек. Семейная реликвия, отец шутил - сам собирался с ним гулять. Только вот до пенсии не дожил...

Голуби, сытые, лениво толклись под ногами старика.

Пробежала пара физкультурников в пёстрых спортивных костюмах и скрылась за поворотом.

Гравий аллеи был усеян жёлтыми пятнышками облетевших листьев берёзы.

«Рано как-то в этом году», - Серов вытянул из кармана сигареты. «Две недели до сентября»

Настя в школу пойдёт.

Серов посмотрел на дочку. Та увлеченно слизывала с бока стаканчика таявшее мороженое. Сложила ладошку лодочкой, подставила под подбородок. Сквозь ветви каштана, росшего позади скамейки, пробился солнечный луч, упал на светлую чёлку, сделал её почти невидимой.

Тепло. Может, лето сухое было, вот и желтеет всё раньше.

***

Прошлым летом дожди шли. Каждый день почти. Гад этот из дому в дождь не выходил поначалу. «Работал», когда распогодится хоть немного. Оно и понятно - в дождь ведь детей на улице нет. Заманивал их на чердак или подвал. Чаще выбирал пары - сестричек, или брата и сестру. В Заречном районе двух мальчиков-братьев, шести и восьми лет, в карьер отвел. «Медвежат показать».

После третьего уже эпизода начальство на уши всех поставило. Столица всполошилась - что там у вас творится... Шесть детей - младшему четыре всего, старшей - девять. Изнасилование, причинение тяжких телесных. Пока с одним ребёнком «работал», другого смотреть заставлял. А после...

Почерк был у него - за него и кличку в отделе сразу дали. Окулистом прозвали. А там и весь город подхватил. Выкалывал глаза он потерпевшим. Детям. Глаза выкалывал. Гвоздём строительным.Чтобы свидетелей не было. Словесный портрет ребёнок не составит, да ещё через такое прошедший, он это знал Трое до сих пор не говорят ничего. Ни слова не проронили. Только мычат по ночам, со сжатыми зубами. Громко.

«Мокруху» он не хотел на себя брать. Детей жалел... Гвоздь скидывал потом где-нибудь. Из семи, что использовал он, один только и нашли. Тот самый. ГОСТ 4028-63.

Дожди шли, дожди всё лето. Лариса вернулась с дачи тогда, с Настей. Как ни настаивал Серов оставаться, пока не взяли Окулиста. Куда там... «Холодно, крыша течёт, свет отключают всё время...»

Бабу не переспоришь. «Из дому чтобы не ногой» - только и смог приказать. «Пока он в городе - чтоб никуда без меня, ясно?»

Только дома тогда почти не бывал. Шерстили всех, кто на учёте стоял. Людей не хватало в РОВД, курсантов из школы милиции пригнали, вэвэшников-срочников - всех в патрули по районам. Особое внимание - детские площадки, дворы, частный сектор на правом берегу. Карьер, само собой. Роща у пляжа. Заперли и опечатали чердаки и подвалы повсюду. Водопроводчики и слесаря, если нужно было, в присутствии сотрудника туда заходили. Серов, старший опер, с участковым на пару по «земле» носился, язык на плече. Отрабатывали по картотеке. Всех, кто ранее по изнасилованиям проходил, особенно с несовершеннолетними, мели на трое суток. Допрашивали с пристрастием, сверху добро негласное дали. Да только здесь случай особый. Наркоманов, алкашей - навалом в каждом районе. Домушники, барыги, гопота, шалавы местные, «зверьки» - полно всего. Но такого ещё не было.

Тряхнули даже тех, кто в былые времена по сто двадцать первой проходил, за гомосексуализм. Пусто. На их «земле» и в соседнем, Красноармейском районе, случаи самосуда начались. Один мужик у мальчишки номер дома спросил - жильцы выскочили, избили страшно, в больницу попал. Другой, выпивший, в зале ожидания на автовокзале девчушке, рядом сидящей, в «ладушки» предложил сыграть. Еле отбил его наряд от родителей...

Две недели впустую. Нет зацепки. Портрета даже сносного нет. Так, кепочка светлая, вроде. Да и то, в одном эпизоде. Патрули везде. Все столбы предупреждениями обклеены. И Окулист на дно залёг. Думали, что залёг. Шорох в городе большой был. Детей не выпускали из дому без родителей. Первое сентября близилось. Начальство слюной брызгало, «несоответствием» грозило.

А он, гад, тактику сменил. Дождь, не дождь - уже не важно ему стало. По домам ходить начал. Выслеживал квартиры. По подъездам ходил, ухо к двери прикладывал. Домофоны-то только в центре кое-где, да и то - на каждом втором код нацарапан. Вот он и ходил, где хотел. Дежурил где-то неподалёку. Скрытно, умело - ни один патруль не заметил его. А он выжидал, надеясь, что в магазин или ещё куда из выбранной квартиры отлучатся.

У Серовых тогда как раз хлеб и закончился.

До магазина - меньше пяти минут. Там тоже минут пять. Ну, и обратно. Всего-то. Не тащить же ребёнка в дождь. «Том и Джерри» включила Лариса ей. Закрыла на все замки.

«Я мигом».

Далее - осколками всё, как зеркало, за которое Лариса в прихожей схватилась, падая.

Звонок в дежурку, от соседей. Как раз во время утреннего совещания. Дверь нараспашку, на пороге кто-то, ртом воздух ловя. Смысл слов с запозданием доходит. Не верится словам.

Бег. Ноги ватные. Загребают по асфальту, мокрой лентой он уходит под них, кренится, близится... Падал, вставал, бежал дальше. Рот сухой. Шум, звон в ушах. Дыхание рвётся.

Толпа у подъезда. «Скорая». «Уаз» отделовский.

Дочь - лицо побелевшее, серогубое. Бинты наложили уже.

Лариса - держат её, обвисла на руках. Вскидывается, головой мотает. Кричит страшно.

Больница. Стены - зелёные, поверху белые. Дождь за окном.

Хирург, осунувшийся, со снятой повязкой у подбородка. «Множественные разрывы... стенок влагалища... промежности... кровотечение... внутренних органов... остаётся критическим... колотые раны... сильное повреждение... сейчас нет возможности... после улучшения... направление в столицу... клиника хорошая... правый глаз менее... есть надежда, но...»

Ещё кто-то, в белом. «К девочке сейчас нельзя... Лучше матери...»

Мать девочки не может. Матери колют каждый час что-то.

Звонят в приемную. Отец. Его, Серова отец. Батя... В тот же вечер... Инфаркт.

Ребята из отдела. Молчат.

Водка. Провал.

Провал. Тьма. Тьма. Тьма.

Тьма.

Сломался. От дела отстранили, сразу же.

Водка. Тьма.

Мать спасла. И жены родители. Сутками у внучки дежурили.

Откачали Ларису. Только не та она теперь. Не та.

Выжила Настя. Глазки вот только... Три шрама на веках. Два на левом, один на правом. Глазки Настя зажмурила, когда он гвоздь достал.

Одно лишь - память детская - вещь особая. Спасает детей, как может. Через полгода, когда говорить дочка начала, выяснилось - не помнит она, что и м е н н о с ней случилось. Случилось ч т о-т о, и Тьма пришла.

Тьма.

«Папа, а почему я не вижу?»

Что сказать в ответ?

«Так Боженька решил», - говорят дочке бабушка с мамой.

Не понимает она.

Взяли его. Через неделю взяли, в частном секторе. Он уже осторожность терять начал. Проник в дом, где внучка с дедушкой спать днём улеглись. Запугать хотел, или наоборот - сдаться таким способом решил, теперь уже неважно.

Тридцать пять лет, холост, с матерью проживал в центре, в Ленинском районе. Не судимый, наборщиком в типографии работал. В той самой, кстати, где его приблизительный портрет и призывы к населению о бдительности печатали.

Портрет совсем не похож, кстати, оказался. Невзрачный такой мужичок, с лицом рыхловатым и чёлочкой прилизаной. Таких тысячи в каждом жилмассиве.

Тихий, по словам соседей. Не пьющий. Дома рыбок разводил аквариумных.

Ребята, пока Серов во Тьму не ушёл совсем, позвонили.

«Приезжай...»

...Начальство орало - всех по двести восемьдесят шестой, на полную - до десяти лет. Дело громкое - у столицы под контролем особым. Не замнёшь. Превышение полномочий...

Город тогда на митинг перед исполкомом собрался. Родители детей - тех, других, выступали.

Серова всем отделом отмазывали. Всё на себя ребята брали.

Замяли всё-таки.

Инфаркт, в общем, согласно заключению, у задержанного случился. А перед этим он с сокамерниками что-то не поделил - битый сильно оказался. Те вину свою признали.

А дома - дочка.

«Папа, а почему я не вижу?»

Маму с бабушкой не спрашивала больше.

С Лариской... Соседями жить стали. Ради дочки лишь. Ради дочки.

Ей в школу в этом году. Специальную.

***

Сизый дымок сигаретный плыл к каштановым листьям. Тихий, ясный день конца лета.

Серов отряхнул рубашку и брюки от упавшего на них пепла. Затоптал в гравий окурок. Ни одной урны, вот и приходится свинячить.

Настя доела свой стаканчик. Прислушалась.

Прошла компания ребят, с пивом в руках. Толкаясь, смеясь - спугнули стариковских голубей. Мягко хлопнули крылья, подняв легкое облачко пыли.

– На платок тебе.

Психолог объяснял - максимум побуждения к самостоятельности. Обучение ориентации. Ещё чего-то там...

Уверенно взяла, тщательно вытерла пальцы. Пальцы - теперь её «глаза».

Вернула платок и тронула прохладной ладошкой щёку Серова:

– Мы на качели пойдём? Тут скучно. Пошли, пап?

Взяла с колен Марину. Спрыгнула со скамейки и словно вызолотилась вся в солнечных лучах. Подтянула ремешок на сандалиях.

– Пошли. Солнце на улице, да?

– Да.

Свидетель

Несколько минут председатель сидел молча. Медленно поднеся к лицу правую руку, большим и указательным пальцами он помассировал переносицу. Вздохнув, нашарил на покрытом зелёным сукном столе очки в простой металлической оправе и словно в раздумье, развёл и сложил несколько раз тонкие дужки.

– Пахоменко, кто у нас там ещё? - голос председателя прозвучал хрипло и надтреснуто. - Последний на сегодня, вроде? И курить дай, а то мои кончились, - кашлянув в кулак, добавил он более твёрдо.

Сидевший слева худощавый мужчина лет сорока подвинул пачку «Казбека» ближе к председателю и, близоруко склоняясь над бумагой, пробубнил:

– Да вроде, как и последний, да только вот: Может, на завтра перенесём, Виктор Михалыч? На свежую голову, как говорится:

Председатель постучал мундштуком папиросы о сукно стола, вытряхивая табачные крошки. Оттянул обшлаг рукава и взглянул на часы.

– Чего мудришь? Больше получаса ещё: Баба, что ли, ждёт где? - дунув в мундштук, председатель привычным движением пальцев смял его в «гармошку» и сунул в рот, зажав обнажёнными в усмешке зубами.

Плотный и лобастый штатский, сидевший по правую руку, задребезжал угодливым смешком. Под взглядом Пахоменко он осёкся и, схватив зажигалку, принялся щёлкать ею перед лицом председателя.

Тот поморщился:

– Ты, Валентин Петрович, ещё огниво с собой таскай: Где ты дрянь только такую берёшь?

– Да работала ведь утром ещё, нормально всё было: - виновато округлил глаза штатский. - Ну, не совсем настоящий, китайской сборки, конечно, но всё же «Зиппо». Сами знаете, на адвокатское жалование сейчас не очень-то разбежишься.

Председатель отмахнулся от штатского. Повернулся к Пахоменко.

Тот уже держал наготове маленький, сплюснутый с одного конца тусклый латунный столбик. Дважды крутанув прилаженный к столбику кругляшок, Пахоменко высек искру и кончик самоделки вспыхнул слегка чадящим пламенем.

Председатель прикурил и откинулся на спинку стула.

– Вот это, Валентин Петрович, настоящая вещь. На коленке, в окопе, под обстрелом сделанная. «С гыльзы сробленная», как старшина наш говорил, на Втором Украинском, вечная ему память.

Председатель нахмурился и задумчиво посмотрел на огонёк папиросы.

Пахоменко погасил фитилёк и спрятал зажигалку в нагрудный карман. Пользуясь коротким перерывом, расстегнул крючок форменного воротника и потёр ладонью свой серый, с высокими залысинами лоб. Бросив презрительный взгляд на адвоката, Пахоменко обратился к председателю с субординационной фамильярностью служивого человека:

– Я, Виктор Михалыч, после трёх сквозных курить много не могу. Пробовал, но лёгкие - что решето стали: Не могу, как раньше, засмолить от души. Так, пачку в день теперь, не больше. А зажигалочку эту ещё с Дальне-Восточного фронта берегу, как память. Вот там-то я разного дымку понюхал!..

Председатель глубоко затянулся и, задрав подбородок, выпустил большую струю дыма. Клубясь и расслаиваясь, дым поднялся к давно небеленому потолку.

Президент с висевшего над головами членов комиссии портрета, казалось, осуждающе поморщился.

«Как же, жди: Этот ничему не поморщится!» - усмехнулся про себя председатель.

– Тяжело там было: - словно не обращаясь ни к кому, произнёс он.

– А где легко было, Виктор Михалыч? - хмыкнул Пахоменко. - У нас хоть ясно всё - рожа жёлтая, косоглазая - значит, бей его, гада, пока сам цел: А у вас, на Украинском-то, на Втором особенно - где свои, а где хохлы, поди разбери. Оружие, техника, форма - ну всё ведь одинаковое. Диверсантов - тьма! А ведь помните, как попёрли они - так под Орлом только остановили их:

– Умеет хохол воевать. Умеет, с-сука! - председатель загасил окурок в пепельнице, сооружённой из банки «Нескафе».

– А вот анекдот вспомнил, - подал голос Валентин Петрович. - «Да здравствует компания «Нескафе», крупнейший производитель банок для окурков!» К теме просто, - указывая глазами на пепельницу, поёрзал на стуле адвокат, тушуясь под взглядами ветеранов.

– Пахоменко, как там у Ильича про таких? «Говно нации», так, вроде? - надев очки, председатель демонстративно переставил пепельницу на адвокатские бумаги.

– Точно не помню, Виктор Михалыч. То ли просто говно, то ли ещё и жидкое, - с готовностью отозвался Пахоменко. - А вот что точно по теме, так это то, что били китаёзы по нам из нашего же оружия... Которого мы же сами им напродавали, до, я извиняюсь, известной матери: И что характерно - наше всё работало безотказно, «калаш» там, или «Град»: А вот что они по лицензиям, или так просто, за просто хер у нас скитаёзили - всё у них в первом же бою отказывало!.. Как и зажигалочки у некоторых!.. - тонкие губы Пахоменко злорадно растянулись.

– Ладно, будет, - председатель хлопнул обеими руками по столу. - Что там у нас?

Пахоменко застегнул крючок воротника и зашелестел бумагами.

Адвокат осторожно снял со своей папки банку с окурками и поставил её на край стола. К бумагам Валентин Петрович прикасаться не стал. Вместо документов он потянулся к пузатенькому графину с гранёным стаканом наверху вместо утерянной крышки. Плеснул себе полстакана и, прикрыв глаза, неторопливо выпил. Поперхнулся и замахал перед ртом рукой, втягивая воздух.

– Подождать никак нельзя, что ли: - покосился на него председатель и уже с легким раздражением бросил Пахоменко: - Чего там возишься, обвинитель?

Пахоменко, кинув взгляд на графин, протянул председателю синюю папку:

– Здесь случай сложный. В составе группы. По предварительному сговору. С особым цинизмом.

– Вызывай свидетелей, - сухо обронил председатель, раскрывая папку.

Пахоменко смущенно кашлянул.

– Так они тоже по делу проходят, товарищ председатель комиссии, - неожиданно по-уставному получилось у него. - С обоих: обеих, то есть, сторон.

– Каких ещё сторон?.. Что значит - «проходят»?.. Они: не понял: Что это? - председатель недоумённо посмотрел вправо.

Валентин Петрович пожал плечами.

Председатель повернулся к Пахоменко.

Обвинитель указал на раскрытое дело:

– Так там же всё: Свидетели со стороны жениха и невесты проходят как соучастники: Свадьба там у них была, в общем: На основании сигнала гражданина Рождественского, Р. И. Его заявление и показания прилагаются. Там они, на бланке:

– Да вижу я: - председатель полистал дело, и небрежно отбросив его в сторону адвоката, сложил перед собой на столе руки. - Ну так и вызывай его, свидетеля этого: Как его там?..

Пахоменко взялся за чёрную, с треснувшей слуховой чашечкой телефонную трубку, и прижав её плечом к уху, гаркнул в неё неожиданно зычным для своей комплекции голосом:

– По делу полста пятнадцать восемь-три, свидетеля Рождественского в комнату заседаний!

Не сговариваясь, все трое членов комиссии посмотрели на часы.

– Пятнадцать минут. Уложимся, - председатель подмигнул адвокату. - А ты, Валентин Петрович, никак левша? Или по-президентски носишь?

Адвокат смущённо одёрнул правый рукав и почему-то посмотрел на цветной портрет в строгой бордовой рамке.

Президент, неуловимо напоминавший своим лицом не то уснувшего хека, не то потерявшую хозяина таксу, смотрел с портрета грустно и бессмысленно. Портрет был из ранних, времён первого срока, когда казалось, можно и без ретуши. На последних, дорогих, с фоном из триколора, и волос было больше, и морщин меньше, и взгляд мудрый.

«Надо будет глянуть в поправки, что там насчёт образа и символов: Не было ли надлежащей замены: Тогда при случае можно и» - отметил в вынырнувшей из внутреннего кармана маленькой, но пухлой записной книжечке несколько тайнописных значков Валентин Петрович.

Председатель, кривя губы, усмехнулся, но ничего не сказал.

Стукнув, открылась одна из створок дверей. Конвоир - щуплый солдатик-первогодок, недомерок из Нечерноземья, узкоплечий и тонкошеий, в съехавшей на глаза каске - типичный «грибок», военкоматовский мусор, пушечное мясо - вошел в комнату и замер чуть сбоку от входа, испуганно поглядывая на сидящих за столом. Старый, до белизны металла вытертый АК-47 болтался на длинном ремне у него за спиной.

За ним следом, слегка взмахнув руками от толчка в спину, в комнату заседаний семенящими шагами почти вбежал пожилой, сильно осунувшийся человек в мятом синем костюме. Жидкие и растрёпанные волосы его неряшливыми сосульками облепили покатый, страдальчески наморщенный лоб. За спиной старика маячила физиономия второго конвоира - деланно-равнодушная, тупая и прыщавая. Судя по всему, старослужащего.

«Блядь, с кем служим: - выругался про себя председатель. - Защитники Отечества ёбаные. Вырождается нация: Вот с такими и Калининград сдали, и Финско-Карельскую просрали: А какие места там были!.. Куда катимся, куда: Как там: Лимонов, что ли: «Исчезновение варваров». Перечитать бы: пока и из спецхрана не изъяли: Ладно»

Всё в лице доставленного - от капризных больших губ до безобразных бородавок на щеке и на носу, всё это подрагивало и тряслось. Из грязного ворота некогда хорошей рубашки вываливалась дряблая шея с прыгающим и не находящим себе места кадыком. Глаза свидетеля беспрестанно помаргивали и слезились.

Даже в прокуренном воздухе комнаты заседаний отчётливо проступил характерный кислый запах - камеры, баланды, параши.

Адвокат недовольно покрутил носом.

– Виктор Михайлович, наша коллегия неоднократно ходатайствовала об изменении мер по содержанию лиц, изъявивших добровольное согласие на сотрудничество с органами спецправопорядка, или выступивших с инициативой по даче свидетельских показаний:

Председатель прервал адвоката взмахом руки.

– Не мы решаем, Валентин Петрович, и вы прекрасно осведомлены, куда обращаться надо, - большим пальцем правой руки председатель потыкал себе за спину, в сторону портрета. - Мы лишь выполняем указ Президента о неотложных мерах, направленных на:

– И всё-таки я буду вынужден доложить о имеющих место перегибах и:

– Это ваше право и ваша обязанность, - тяжело пророкотал председатель. - Приступим к рассмотрению, или дальше препираться будем? Свидетель, между прочим, ожидает. Или перенести на завтра хотите?

Старик, подавшись вперёд, торопливо произнёс:

– Если возможно, то я бы сегодня, вот сейчас прямо:

– Ма-алча-а-ать!!! - рявкнул так, что звякнул стакан на графине, вскочивший Пахоменко.

Свидетель дёрнулся всем телом.

Конвоиры вздрогнули и приняли стойку «смирно».

Обвинитель одёрнул полы кителя и поправил ремень. Взглянул на председателя. Тот сделал жест рукой - садись.

Занимая своё место, Пахоменко уже почти миролюбиво буркнул:

– Тарахтеть будешь, когда разрешат.

Старик с готовностью закивал.

– Ну, так что там у вас по поводу содержания, Валентин Петрович? - по-волчьи, всем корпусом повернулся к адвокату председатель. - Гражданин Рождественский жалоб, кажется, не предъявлял. Или я ошибаюсь?

Рождественский умоляюще затряс бородавками.

– Хорошо, хорошо, мы это обсудим позднее, - примиряющее улыбнулся адвокат и уткнулся в бумаги.

Председатель тяжело повозился на стуле. Откинулся на скрипнувшую спинку, и сунув пальцы за потёртый ремень портупеи, тяжело уставился на свидетеля:

– Ну?

Рождественский, теребя единственную уцелевшую пуговицу пиджака, преданно выкатил глаза:

– В целом, я уже изложил всё в письменном виде: Но я понимаю: Устные показания: Конечно:

– У тебя пять минут. Или переношу рассмотрение дела на месяц. У нас тут что, думаешь, заняться нечем?.. - начал терять терпение председатель.

– Так я же говорю: Под Кубинкой у меня дача есть. Старый дом, конечно, от отца ещё. Вообще-то я больше в Переделкино время провожу. Кубинка - это так, знаете, секретный филиал, подальше от собратьев по цеху, так сказать:

– Ну-ка, поподробнее про Кубинку и секретный филиал давай! - оживился Пахоменко, хищно прищуриваясь. - А ты тот ещё фрукт, я погляжу!..

Председатель укоризненно склонил голову:

– Ты, Пахоменко, эти штучки брось, не тридцать седьмой тебе тут... Не сбивай человека. Он и так тут в показаниях нагородил такого. Вот, читаю: «По просёлочной дороге шёл я молча». Куда шёл? С какой целью? Откуда шёл, от кого? Время суток? Что имел при себе? Почему молча шёл, а не пел, скажем? Таился? От кого? От органов?

Председатель гвоздил вопросами, как станковый гранатомёт.

Пахоменко согласно кивнул:

– Пишет, что дорога была пуста, и тут же, следующая строчка - аудиовизуальный контакт с нарушителями! Целую свору ведь повязали мы на следующее утро - пятьдесят шесть человек. Правда, - с сожалением добавил обвинитель, - шестнадцать из них пришлось отпустить после выяснения обстоятельств. Те в гулянье не участвовали, стол да постельку молодым готовили. Легко отделались, в общем: Но не в этом дело. А он такую кодлу, да ещё на угнанном самолёте по полю, как на тракторе, рассекающей, не сразу заметил: Врёт, по-моему.

– Ну, давайте всё же учитывать творческий склад характера и личности Роберта Ивановича, - вмешался адвокат. - Всё-таки лауреат Государственной премии, не будем забывать с вами...

Рождественский обрадовано и благодарно кивнул.

– Ну, шёл человек молча, погружённый в свои мысли и творческие планы. Сочинял, быть может, на ходу что-нибудь. В общем, весь в себе. Вот и не сразу заметил происходящее:

Председатель взглянул на часы. Провел рукой по лицу.

– Ну, допустим. Может, и так. Шёл, «чижика-пыжика» сочинял. А тут СУ-25 по полю, по посадкам колхозным прёт, в шариках и гирляндах весь, на нём пьянь деревенская гроздьями: Как опята бревно, облепили: Один, кстати, с крыла сорвался, и прямиком под шасси. А они и не заметили, их, видишь ли, «крылья вдаль несли»: Места им мало было, а?! Вот как гуляют теперь - ни земли, ни неба людям не хватает!

– А кто самолёт-то угнал? - вновь подал голос адвокат.

– Ты дела внимательней читай, знать будешь лучше, защитник хренов,- не выдержал Пахоменко. - Видишь, свидетель показывает: «Был жених серьёзным очень». Конечно, будешь тут. Он к тому времени протрезвел уже, от страха за содеянное. Он же ведь и вывел «сушку» из ангара, да ворота им протаранил. Загубил машину, сука. Вот тебе и авиатехник. Три года парень работал на аэродроме, допуск высокий получил, у «Витязей» работал, ну, которые высшие пилотажи америкосам за бабки показывают. И вот на тебе. Женился, называется. А всё почему? Невеста, дура, Клава деревенская, подбила его. Говорит, хочу как по телеку, на длинной такой лимузине прокатиться, чтоб увивался ветерок за фатой. Так было? - Пахоменко глянул на Рождественского.

– Совершенно верно, - Рождественский слегка наклонился вперёд. - А у парня откуда такие деньги?.. Зарплату им за шесть месяцев задолжали, только за декабрь выплатили в прошлом месяце, без индексации: Вот он и решил на самолёте её повозить, вместо лимузина.

– Ты-то откуда знаешь, про зарплату-то? Шпионишь за аэродромом, что ли? - уцепился опять Пахоменко. - Ох, не нравится мне, Михалыч, этот тип. Ох, не нравится:

– Да нет, помилуй Бог! - всплеснул руками Рождественский. - Так ведь почти все в посёлке, где дача моя, на аэродроме работают. Ну, и говорят по вечерам: А моя профессия творческая, внимание профессионально цепкое: Люди рассказывают, а я отмечаю, записываю иногда, мало ли, пригодится когда:

– Сам признался! - восхищённо выдохнул Пахоменко и, взявшись за телефонную трубку, взглянул на председателя. - Ловко мы его, а? Вот тебе и свидетель! Пособничество в терроризме, сбор сведений о закрытом военном объекте: А не остановил он ту кодлу, потому что сам планировал подобное. Вот, признаётся ведь: «И жалел о том, что я не жених». А это попыткой угона воздушного судна, да ещё военного, уже попахивает. Чеченам загнать «сушку» хотел? Чтобы они наших пацанов с воздуха мочили, пока они в сортире, безоружные сидят, да? Нет, милый, Бог тебя не помилует. А мы и подавно. Звоню, Виктор Михалыч?

Рождественский, подломившись в коленях, упал на стёртый и пыльный паркет. Глухо стукнула тяжёлая голова. Конвоиры, скребя и стуча по полу прикладами, принялись тормошить и пытаться поставить на ноги бесчувственное тело.

Обвинитель и адвокат одновременно привстали.

– Я же говорил - у вас свидетели не выдерживают, а уж про подследственных я и вовсе молчу:

– Косит, гниль творческая: Не верю! - серое обычно лицо Пахоменко порозовело. - Не верю! Поднять говно это, нечего пол тут пачкать!

– Погоди, Пахоменко: - председатель, не обращая внимания на возню конвоиров, с интересом вчитывался в показания. - Погоди-ка: Глянь-ка, вот, что пишет тут:

Обвинитель взял протянутый ему лист бумаги, снова сел и, шевеля губами, принялся за чтение. Лицо его принялось разглаживаться и принимать обычный свой цвет, брови несколько раз удивлённо дрогнули.

Адвокат, перегибаясь через председателя, пытался заглянуть в бумагу.

Тело Рождественского, поставленное на ноги, очередной раз рухнуло вниз. Вновь раздался глухой стук.

– Эй, поосторожней там! - прикрикнул на конвоиров председатель. - Не мешок с картошкой, лауреат, как никак! Ну, как тебе? - он повернулся к Пахоменко.

Тот задумчиво погладил зелёную скатерть.

– А что, есть в этом что-то: такое: Поэтика, что ли:

Адвокат нетерпеливо протянул руку:

– Да дайте же и мне возможность ознакомиться!

Пахоменко, отдавая ему бумагу, рыкнул в сторону конвоиров:

– Он там жив у вас вообще? В приёмную его отсюда, медика вызвать, мне доложить!

Щуплые конвоиры, пыхтя и невнятно матерясь, волоком потащили свидетеля к дверям. Громыхнули, открывшись-закрывшись, массивные створки.

Стало тихо.

Председатель и обвинитель с интересом посмотрели на адвоката.

Валентин Петрович, не отрываясь от чтения, встал, вышел из-за стола и прошёлся по комнате. Остановился у окна и вытащил из кармана пачку папирос. Сунул её обратно. Обернулся к коллегам:

– А ведь это просто песня какая-то:

Председатель довольно улыбнулся.

– Ведь это лучший поэтический образ нашей с вами работы, товарищи, - продолжил Валентин Петрович, - Лучшее, что когда-либо было сказано о работе органов спецправопорядка:

– Ну-ка, зачитай ещё разок, вслух! - попросил председатель, щелчком выбивая из пачки «казбечину». - Погодь, закурю только:

Обвинитель полез в карман кителя. Вытащил зажигалку, высек колёсиком искру, поднёс огонёк к кончику папиросы председателя.

Пыхнуло облачко дыма.

– Давай!

Адвокат откашлялся:

– Так: Вот, тут: «Вот промчались тройки звонко и крылато, И дыхание весны шло от них».

Голос адвоката дрогнул, он с усилием сглотнул.

Председатель снял очки и потёр покрасневшую переносицу.

Пахоменко закурил, не спрашивая разрешения.

Председателю было не до мелких нарушений субординации.

– «И дыхание весны шло от них»! Ты понимаешь, Пахоменко, и ты, Петрович, адвокат ты мой ненаглядный, что это значит?! Это: - председатель взволнованно пригладил волосы, - Это значит, что мы с вами не просто так хлеб свой едим! Значит, мы людям нужны! Значит, ценят нашу работу! Дыхание весны от нас идёт! Дыхание нашего светлого будущего! Возрождения России дыхание!

Двери приоткрылись, и в щель между створками заглянула голова конвоира, старослужащего.

– Почему без вызова?! - зарычал Пахоменко.

Конвоир тупо моргнул.

– Так сказали же: доложить.

Председатель снова надел очки.

– Что там? - нетерпеливо спросил он.

Конвоир ухмыльнулся:

– Лепила пришёл: Ну, медик, в смысле: Сердце, в общем. Клиент ласты склеил.

– Вон пошёл! На х:, пока я сам тебя не прибил! - председатель схватил стакан с запустил им в солдата.

Створки мгновенно сомкнулись. Стакан ударился о медную ручку и разлетелся в мелкое крошево.

Председатель принялся растирать ладонью грудь.

– Тут у самого скоро сердце: Как там этот урод выразился: «ласты склеил»: Откуда таких набирают только?

– Так это ж альтернативщики, - удивлённо посмотрел на председателя Пахоменко. - Указ в прошлом годе ещё вышел, президентский. С связи с недобором: Теперь у них выбор - кого за хулиганку, например, или кражи, или гоп-стоп: Да там куча статей попадает: В общем, попался, скажем, на угоне транспортного средства - получай срок, или служить иди - два года срок - три года службы. Выбирай, как говорится: Раньше была армия у нас рабоче-крестьянская, а теперь вот уголовно-наркоманская:

– Блядь, куда ты мчишься, птица-тройка: - председатель взглянул вновь на часы и вздохнул. - Так, засиделись мы с вами сегодня, товарищи. Пахоменко, вызови дежурного, пусть организует тару поприличней, и с кухни чего-нибудь доставить распорядись. Есть предложение отметить. Стресс снять: - председателем овладела сосредоточенная деловитость: - Так, графин заменить, на полный: И чтоб холодная была! Да, и курева, «Казбека», или лучше, «Герцоговины», пару пачек. Дорогие, зараза, а можно и пошиковать сегодня. Такой день!.. «Промчались тройки звонко и крылато»! Это ведь про нас: Как птицы мы: Нет, выше бери - ангелы! Ангелы со звонкими мечами:

Пахоменко взялся за телефон.

– Кстати, о мечах: - встрепенулся Валентин Петрович.

– Если опять свои анекдоты травить решил: - мгновенно окрысился обвинитель, отрываясь от трубки.

Адвокат помотал головой:

– Да нет, при чём тут это: С участниками свадьбы что делать-то? Сегодня-то поздно уже вызывать:

Председатель поморщился.

– Вот смотрю я на ваше поколение, и не понимаю - откуда в вас это: от сих и до сих сделаю, а дальше - «ни-ни, не моя забота!» Да ты знаешь, тыловая ты морда, как мы при Хозяине работали?.. Без сна, без отдыха, по трое суток:

– Знаю, конвейер называется, - не удержался адвокат.

– То-то же, конвейер: - мечтательно произнёс председатель, не уловив подвоха. - И никаких коллегий твоих сраных. Порядок в стране был. Фрица завалили - и мир на долгие годы. А теперь - что? Вот сын мой, Сашка, за что пулю получил?

– А разве: - растерялся адвокат.

– «Разве» - передразнил председатель. - Вот тебе и «разве»: Пал смертью храбрых при штурме дворца Монтимира Шаймиева. Посмертно - «За взятие Казани» медальку получил. А на хера она, эта медаль, нужна, если Казань эту сраную мы пятьсот лет назад уже брали: Подумать только - полтыщи лет держали, а эти: - председатель непроизвольно мотнул головой в сторону портрета, - Просрали всё: Суки:

Адвокат быстро черкнул что-то в своей книжечке.

«Пиши, пиши», - председатель сцепил руки пред грудью в замок и, поднимая их над головой, с наслаждением потянулся.

Двери снова открылись, и в комнату, осторожно неся подносы, вошли двое посыльных - точные копии недавних конвоиров, только невооружённые.

«Клонируют их теперь, что ли?» - загрустил председатель, наблюдая за работой посыльных.

Те сноровисто расставили тарелки с салатами и жареной рыбой, разложили салфетки и приборы. Запотевший графин и три стопки поставили отдельно, у телефона. Закончив, распрямились и выжидающе уставились на председателя.

Адвокат сглотнул слюну.

Пахоменко возбуждённо потёр руки.

– Вы вот что, голубчики... - председатель, грузно навалившись на стол, придвинул к посыльным одну из стопок. - Эту заберите, не понадобится.

Адвокат и обвинитель лицами изобразили недоумение.

Один из посыльных равнодушно сунул стопку себе в карман.

– А ты, любезный: - обратился председатель ко второму солдату, указывая пальцем на адвоката, - А ты возьми-ка под белы рученьки вот этого субчика и к дежурному его. Тот скажет, что дальше. Приступай!

Валентин Петрович медленно встал и замотал головой.

– Вы не имеете права!.. Как член комиссии я: Не сметь! Отставить! - взвизгнул адвокат в сторону приближающегося солдата.

Не доходя нескольких шагов, тот замер.

– Выполнять! - рявкнул председатель, и тень неуверенности мигом слетела с лица посыльного.

Подойдя к вцепившемуся в стол адвокату, солдат резко вскинул руку и ударил его растопыренными пальцами по глазам. Тут же, негромко хыкнув, добавил кулаком под рёбра. Подхватил обмякшего Валентина Петровича, кивнул напарнику. Тот поднырнул под одну из адвокатских рук, и солдаты деловито поволокли члена комиссии к дверям.

Пахоменко проводил взглядом подошвы скользящих по паркету туфель Валентина Петровича. Вздрогнув от стука закрываемых дверей, кашлянул и с опаской посмотрел на председателя:

– Михалыч: То есть Виктор Михайлович: Товарищ председатель комиссии:

Председатель кивнул на графин:

– Наливай, Пахоменко. День-то сегодня какой! Да не парься ты, не спятил я. Наливай, чего ждёшь.

Выпили и тут же повторили. Лишь потом потянулись к закуске.

Пахоменко озадаченно молчал и поглядывал на председателя.

Тот, благодушно жуя пучок петрушки, подмигнул:

– Говорил я тебе - в нашем деле главное - информация и связи. Говорил? Во, киваешь. Помнишь Семыгина? Ну, с Сашкой моим, светлая ему память, служил вместе? Он тогда Шаймиева и завалил: Тот с охраной до последнего ведь в кабинете сидел, потом перебили их, один Шаймиев и остался: Рванул в уборную личную, за комнатой отдыха там у него была: Семыгин его и снял там. Уж наш-то как рад был! Гоголем неделю ходил. Вот, мол, где поймаем, там и будем мочить. И Семыгина к себе взял, помощником. А тот с Сашкой-то дружил сильно. Всё у меня прощения просил, что не уберёг: Дядей Витей называл:

Председатель показал глазами на стопки.

Пахоменко сноровисто наполнил.

Выпили.

– Семыгин-то теперь на самом верху. Большие дела через него крутятся. Влияние у него могучее. А этот червь, - председатель кивнул на опустевший стул, - под меня рыть пытался, мудило грешное: С кем связаться решил: Так мне Семыгин звонит сегодня утром: «Дядь Вить, хочешь порадую, по секрету - только что указ подписан, адвокатура упраздняется вся. Как архаичный и вредоносный фактор в условиях угрозы международного терроризма. А защитники нарушителей спецправопорядка приравниваются теперь к их пособникам»: А и давно пора было: А то, развелось их: Ну ты, Пахоменко, меня знаешь - я человек чуткий. Думаю, не буду с утра Валентин Петровича огорчать. Пусть поработает последний раз адвокатом, больше всё равно ничего не умеет. А он всё в книжечку пишет, всё пишет. Отписался, красавчик:

– Отчирикался Валя, отпел, голубок! - Пахоменко расцвёл. - За такое грех не выпить, Виктор Михалыч!

Выпили.

– Кто ж теперь вместо адвокатов в «тройку» войдёт? - выплёвывая на тарелку рыбью кость, поинтересовался Пахоменко.

– Военврач теперь будет.

– Это хорошо, - кивнул Пахоменко. - Люди толковые, спирт всегда под рукой. И то верно - вон как сегодня, взял один и гикнулся:

– Ты ещё скажи, как этот: «ласты склеил», - ухмыльнулся председатель. - Кстати, распорядись - тех, из конвоя, под арест, за тупость и нерасторопность. От меня лично - десять суток, а потом в столовую их, на мойку, до дембеля обоих чтоб там сгноить. А вот посыльных этих завтра с утра в семь лично ко мне, в адъютанты пойдут. Что за страна - каждый не на своём месте, всё до ума доводить приходится!..

– Вопрос риторический, - пожал плечами Пахоменко и наполнил стопки. - Со свадьбой-то как?

– А когда у тебя? Погодь, ты ведь женат!..- удивился председатель и вдруг захохотал: - Тьфу, дурак, ну тебя на хер! Запутал совсем меня! Я-то уж подумал:

Отсмеявшись, председатель опрокинул в рот стопку и захрустел огуречно-помидорным салатом.

– С этими: Завтра к восьми вызывай сюда. Группа большая, конвой усиленный распорядись дать. Здесь тесновато будет, в актовом зале проведём. Сложного нет ничего. Жениху и свидетелям - вышка, тут и спорить нечего. Невеста: Там этот, как его: Рождественский: Что по поводу невесты показал?

Пахоменко склонился над бумагой:

– «Невеста ослепительно была молодой». Вот пишут, блядь, нет, чтобы по-нормальному - малолетка там, или допризывного возраста:

– Ну невесте, так и быть, по малолетству дадим «пятнашку», без права на УДО. Пусть ума наберётся. Ещё не старая выйдет, жениха нового найдёт, с лимузином.

Оба расхохотались, представив отбывшую своё «молодую».

Вытирая уголки глаз, председатель, досмеиваясь, махнул рукой:

– Ну, а остальным от «трёшки» до «десятки» раскидаем, до кучи. Может, кто и

альтернативку выберет. Деревенские, они служат неплохо. Тупо, но

исполнительно. Наливай, Пахоменко, по последней. «Вот промчались тро-ойки

зв-о-онко и крыла-ато! И дыха-ание весны-ы шло от них!» Хорошо написал,

собака! Не показания, а песня просто! Давай, Пахоменко, за упокой души пня

старого!

УПК

В разделочной всегда холодно.

На мне отцовский синий свитер грубой вязки. Поверх – белый халат и фартук. Я сижу на скамейке возле шкафчика со сменкой и разглядываю свои кеды. Предмет гордости моей мамы – отстояла очередь в «Доме Обуви» и всё же раздобыла сорок пятый размер. Хорошие кеды, чёрные, с красной резиновой подошвой и кругляшком в виде волейбольного мячика сбоку. Эти же кеды вызывают у всего магазина восторг и веселье. Я высокий, но худой. И с такими вот «ластами». Мне будет шестнадцать только зимой.

Я всё приготовил для рабочего дня. Разделочная плаха очищена от соли. Прилавок в зале протёрт, лотки тоже. Огромная электромясорубка собрана. Чем-то она смахивает на пулемёт «максим». Кожух, щиток, куча насадок и лезвий. Детали мясорубки на ночь я тщательно промываю и протираю насухо. Укладываю в алюминиевый поддон. Накрываю марлей. Утром собираю агрегат, каждый раз - всё ловчее.

Из подвального склада поднимаю наверх отмеченные Рашидом еще с вечера свиные полутуши. Это несложно – главное, правильно погрузить их на электроподъёмник. Потом надо вдавить до упора большую кнопку на пульте подъёмника и наблюдать, как платформа едет вверх, закрывая собой квадратный проём в потолке.

В общем-то, этим должен заниматься грузчик Витя-Зверь, но я – практикант, и это поручено теперь мне.

Рашид обещал научить меня рубить мясо.

Я взвешиваю в руке топор. Рукоять массивная, толстая. Захватанная и отшлифованная. Лезвие широкое, формой похожее на сарафан. Тёмное у обуха и светлее к кромке.

Делаю несколько взмахов. Решаю потренироваться на плахе, но она только что выскоблена мной - ровная, светлая. Жалко кромсать.

Ладно. Подожду.

Поднимаюсь по ступенькам. Из полуподвальной разделочной выхожу во двор магазина. Закуриваю и присаживаюсь на шаткий ящик. Здание магазина угловое, буквой «Г». Двор длинный и узкий. Раннее утро. Солнце еще за крышей высокого дома.

Возле директорской «волги» замечаю Степан Николаича. Местный лодырь, бездельник («пиздельник», как называет его водила Лауреат) и бабник.

Степан Николаич поворачивает свою круглую голову и внимательно разглядывает меня. Приветливо щерится. Узнал, паскудник, но не признал ещё за своего. Такой уж он тип – дружит только с мясниками и Ангелиной из винного. Корыстная тварь.

Мяукнув, Степан Николаич ловко запрыгивает на капот «волги». Укладывается, подобрав лапы, но тут же вскидывает голову и принимается следить за скачущими по кромке бетонного забора воробьями.

От нечего делать достаю из коробка спичку и принимаюсь тыкать в кнопочки своих «Сейко». Первая вещь, купленная на заработанные деньги. Плоские, серебристые, часы пискляво играют кучу мелодий, показывают календарь и на них можно считать, как на калькуляторе.

После практики я собираюсь купить велосипед, «Украину». Единственный, что подходит мне по росту. Хороший велик, с большими колёсами. Не чета складной «Каме». Деньги на него я уже отложил. Спрятал в одном из томов «Всемирной литературы», в Маяковского.

Отец моих успехов в торговле не одобряет. Да и мать тоже. Они хотят, чтобы я поступал в МГУ. На истфак, или филологический. Но до этого – ещё год. Чему я буду там учиться? Даты зубрить, или книжки читать?

Это я и так умею.

А вот мясо рубить, или фуру с маслом, на равных с Ромкой и Славой, за десять минут разгрузить... Это мне интереснее. Здесь для меня - новый мир и взрослая жизнь. Стипуха у студента - жалкие сорок рублей, если без троек. Два-три дня работы для меня тут. И это помимо зарплаты.

Я, не считая Степана Николаича, самый младший в магазине. Хотя, по человечьим меркам, Степан Николаич тоже, наверное, старше меня. Но он – котяра, а я – почти десятиклассник. Третью неделю на практике. Весь девятый бывал тут раз в неделю, после двух уроков теории в учебном комбинате. И вот теперь месяц настоящей работы. Я езжу до Безбожного переулка на троллейбусе, от «Щербаковской». В киоске у метро «Проспект Мира» покупаю явскую «Яву». Закуриваю, не стесняясь прохожих, и иду пешком вдоль трамвайных путей. Вообще-то, «Ява» в киоске обычно только «дукатская». Но киоскер меня знает - нас познакомил Рашид. Поэтому я никогда не доплачиваю пятнашку, а беру у дяди Сани из-под полы по обычной цене – за сорок. С рубля, который мне оставляет на столе мама, остаётся еще шестьдесят копеек. К вечеру к ним прибавляется червонец, а то и четвертной.

Фиолетовая купюра с профилем Лысого – самая уважаемая мной. Солидная, для настоящих мужиков. Если у меня два червонца и синяя пятёрка – я всегда меняю их на один четвертной. От смеси красного и синего и получается строгий и благородный фиолетовый. Бежевые рубли и зелёные трёхи – мелочь и шелуха, как берёзовые серёжки и листья. Для алкашей. Пятифаны – если новые – для инженеров. Червонцы – в магазин и на рынок ходить. Четвертаки – конечно, для ресторана. Правда, я ещё ни разу в ресторан не ходил, без родителей. Но обязательно пойду, как только закончу практику. С Наташкой.

Когда я переводился в девятый в школу на Банном, завуч объяснила, что на УПК у них две специальности. Слесарь и продавец продтоваров. Слесаря практику проходят на ЗИЛе, чем школа по праву гордится. Опытные мастера-наставники, дружный рабочий коллектив. Завуча звали Эсфирь Львовна. Она действительно чем-то походила на свою библейскую тёзку, с картины в Третьяковке. Как-то с трудом верилось, что Эсфирь может гордиться такой хуйней, как практика на сраном заводе. «Руки в масле, жопа в мыле – мы работаем на ЗИЛе». Неужели она не слыхала... Впрочем, Эсфирь на то и Эсфирь...

Конечно, кивнула завучиха, ты, как и все мальчишки наши, выберешь слесарное дело. Не спросила даже, а просто согласилась сама с собой. Поэтому и удивилась отказу. Нет?.. Почему... Разве ты не хочешь... мужчина должен... рабочие династии... Странно... Ну, хорошо... Будешь один среди девочек... распишись тут вот... Хм...

Вот тебе и «хм»... В первом-третьем классах я, может, и зассал бы быть «один среди девочек». Но только не в конце девятого.

Теперь мои одноклассники, в чёрных халатах и беретах, подметают железную стружку на заводе и за глаза матерят мастаков. Я, отсидев год занятий среди девчонок из нескольких районных школ, ношу халат белый. Приношу домой гречку и какие нужно консервы. Любые конфеты. Мясо, конечно. И деньги. Их, правда, я оставляю себе.

***

Мне нравится приезжать на работу пораньше.

Выходить из дома, поёживаясь от утренней прохлады. Ждать троллейбуса – в это время он полупустой. Можно доехать и на трамвае, но я не люблю эти утюги на колёсах. После Крестовского моста трамвай сворачивает на скучную улицу Гиляровского и тащится вдоль неё до самого Олимпийского. Я люблю свой проспект Мира, и еду по нему на троллейбусе. За билет я никогда не плачу, а просто откручиваю и отрываю. Если рядом кто-то есть, звякаю о кассу ключом.

Проспект Мира раньше назывался Первой Мещанской.

«Но родился, и жил я, и выжил – дом на первой Мещанской в конце...».

Плохое название, конечно. Новое куда лучше. А вот Безбожный переулок вообще был - Протопоповским.

Шутники...

***

Начало июня.

Солнечно, тепло, и тополя забросали весь переулок своим пухом. У края тротуара он сбивается в целые кучи. Меня так и подмывает достать коробок, упереть спичку одним концом в указательный палец, другим – в чиркалёк, и ловким щелчком отправить вспыхивающую уже на лету спичку в самую гущу пуха. Но нельзя. Я – солидный человек. Меня знает киоскёр табачки и еще куча нужных и важных людей.

Прохожу мимо здания своего УПК. На крыльце курит какой-то лысый дядька. Кажется, мастак из слесарного. Всегда гонял нас с крыльца. Теперь-то мне положить с прибором на него... «Руки в масле...»

Дренькая звонком, по Безбожному проносится «полтинник», в сторону проспекта Мира. Я оборачиваюсь. Там, за проспектом, видна небольшая церквушка на фоне громадного таза «Олимпийского». Пух невысоко взлетает над рельсами, закручивается сразу несколькими маленькими вихрями.

Говорят, пух радиоактивный. Брехня, конечно. С чего это... В Москве если и пострадал кто, так это мой бывший одноклассник из «математической» Юрка Чернобыльский. Вот его достают сильно, кому не лень, подколками.

А так-то... Где эта Припять с Чернобылем... А тут своих дел полно.

На обеденный перерыв у меня планы – заскочить в гастроном на Переяславке, что напротив дипкорпуса. Там «на воде» сидит Наташка, из моего потока на УПК. Наташка учится в школе у Крестовского. Но встречаемся мы с ней до сих пор лишь на практике...

...У Наташки тёмные волосы до плеч, высокие скулы и серые, чуть продолговатые глаза. Когда смеётся, она щурит глаза и становится похожа на татарку. Когда я ей об этом сказал и предложил вместе устроиться в «татарский», на Астраханском, почему-то обиделась.

Но всё равно от меня до её «Гастронома» недалеко.

Пару раз я заходил к ней, под конец рабочего дня. Наташка сидела за столиком возле витрины, под светлым зонтиком, среди ящиков с минералкой. Совсем другая, не как на уроках теории в комбинате. Лихо надвинутая на бровь белая пилотка и распахнутый на верхние пуговицы халат. Сиреневая помада. Серьги-висюльки и пара колец на пальцах, ловко управляющихся с открывашкой. Смешливый прищур глаз.

Я терпеливо дожидался, когда она закончит работу. Пил тёплую минералку из белого пластикового стаканчика. Стаканчики, я знал это по своему магазину, в конце рабочего дня споласкивают, оттирая следы помады, и на следующий день запускают по новой. Сэкономленную тару продают дачникам, те используют их как горшочки для рассады. В стаканчиках есть ещё одна хитрость. На ценнике за минералку указана стоимость за двести граммов. Но если наполнить стакан до краёв, то получится лишь сто девяносто. До краёв никто не наливает, поэтому, если по верхнюю ризку – выйдет еще меньше, около ста восьмидесяти. В жаркий день, сверх положенной выручки, у продавца вырисовывается сумма около червонца. Её надо отсчитывать и забирать себе, а не сдавать всё чохом заведующей.

Всему этому я учил Наташку, если около столика никого не было. И дико ревновал, когда подваливал какой-нибудь молодой мужик, скорее всего, лишь под предлогом попить «боржома».

В конце Переяславки – городская «аврора», несколько рядком стоящих заводских труб. Вечернее солнце раскрашивало ползущий из них дым в розовый цвет.

Приходил хмурый пожилой грузчик, начинал затаскивать ящики в магазин. Наташа считала деньги, записывала в блокнот остаток..

В киоске я покупал два мороженого. «Только не в стаканчиках! - смеялась Наташка, - меня уже мутит од одного этого слова!..» Была ещё «Лакомка» и здоровенный пломбир за сорок восемь копеек, который не очень-то поешь на улице. Покупали всё же в стаканчиках. Круглые бумажки мы приклеивали на серые бока столбов. Потом шли к Орлово-Давыдовскому, на троллейбус. Я что-то плёл про бывших одноклассников Орлова и Давыдова, вымучивал пару-тройку анекдотов. Наташка усмехалась.

Даже приобнять её - так пока и не решился...

***

...На углу Безбожного и Астраханского я поворачиваю налево, прохожу мимо книжного и закрытой ещё «Березки», заворачиваю в низкую подворотню и попадаю во двор магазина. Взгорбленный асфальт, штабеля ящиков и несколько мусорных контейнеров. Контейнеры похожи на разбитый танковый отряд. На их боках, выкрашенных в зеленый цвет, непонятные белые надписи «МСПМУ» и трёхзначные номера. На некоторых уже другой, небрежной синей кистью добавлено «Спартак-мясо» и «КОНИ». Один из танков недавно подбили – контейнер лежит на боку, печально распахнув люк-крышку. Две вороны вышагивают среди мусора и точными ударами клюва выхватывают самое вкусное. Кучка бестолковых голубей крутится на асфальте чуть поодаль.

Возле крыльца молочного отдела стоит грузовик Лауреата. Самого его в кабине нет. Скорее всего, у заведующей, златозубой Валентины Сергеевны.

Лауреату лет сорок, а может, и больше. Толстый, пучеглазый, он похож на Бегемота из «Ну, погоди». За что его прозвали Лауреатом, не знаю. Он постоянно травит байки и анекдоты, ухаживает за Валентиной и пьёт по вечерам с грузчиком из мясного Валеркой-Зверем. Дышит Лауреат шумно и хрипло - курит почти беспрерывно, две пачки «столбов» в день.

С Лауреатом мы ездим раз в неделю получать газовые балоны, для квасной палатки напротив Дома моды, на проспекте Мира. В кабине у него лежит мафон «Весна», красивый, чёрный. Кассета одна и та же всё время – Токарев. «Я работаю как лошадь, всё дела, дела, дела... А жена не потерпела, и к свободному ушла!..» - сквозь гул мотора и уличный шум доносится хриплый эмигрантский баритон. Лауреат неизменно хмурится, потом встряхивает головой и говорит мне: «Эт про меня, точь-в-точь». Лезет за пачкой «Столичных».

Хороший он мужик. Все думают, что балагур, а ведь глаза у него – грустные-грустные.

Я как-то спросил его, отчего так. Мы разгрузили баллоны, получили от киоскера по кружке кваса и сели на кирпичики, лицом к университетскому Ботаническому саду. За спиной шумел машинами проспект Мира.

Лауреат повернул лицо ко мне и долго – мне стало неловко, я принялся молча пить квас, - разглядывал меня.

«Смотри ш ты...» - наконец, сказал он. «Пацан совсем, а...»

Неожиданно Лауреат встаёт и забирает у меня кружку. Уходит в палатку. Возвращается быстро, опять с полными кружками.

«Грустные, говоришь...» - усаживается он рядом со мной и протягивает кружку. Отхлёбываел из своей. Ставит на землю и лезет за сигаретами.

«Сын у меня был. Валеркой звали. Вот такой, как ты, жердь худая. Постарше только. Больше нету. Долг, блядь, интернациональный. Суки. Даже не рассказали, как...»

Я отпиваю из своей кружки и чувствую, как квас резко шибает в нос и царапает нёбо. В нём водка, понимаю я.

«Вот потому-то у меня глазки и грустные», - глядя на листья деревьев, говорит Лауреат. Хлопает себя по коленям. «Ладно, поехали. Ты смотри, не захмелей. Мне-то что, я - за рулём. А ты еще школьник».

Я не очень понимаю, что это значит, и глупо улыбаюсь.

На обратном пути Лауреат рассказывает о своём походе в женскую баню и громко хохочет. Но я плохо его понимаю, меня развезло от кваса с водкой и я лишь таращусь в открытое окно. Мы сворачиваем в Грохольский переулок. Светит солнце. Летит тополиный пух.

«Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой! То мне страшно, то мне грустно, то теряю свой покой...»

***

Всех давно знаю, ко многому привык. Я тут - свой. В основном, благодаря Рашиду. Это он вызволил меня из бакалейного отдела, из подсобки, где я всю зиму каждый четверг фасовал крупы и конфеты.

Полукруглым совком черпать из ракорячившегося рядом мешка крупу и, следя за стрелкой весов, отмерять килограмм в бумажный пакет, затем сворачивать его края, загибая бумажные «уши» - занятие то ещё... Чуть веселее было с конфетами - после фасовки всегда оставалась горсть-другая, но и это в конце концов надоедало, а конфет уже не хотелось. Иногда в подсобку заходили грузчики – здоровенный Ромка и тихий, улыбчивый Слава. Если на фасовке была дефицитная гречка, они прятали пару пакетов под халат и совершали несколько ходок в подвал. В награду за молчание приносили мне спизженные из рыбного отдела консервы, шпроты или сайру. Но по числу пакетов можно было зашухериться перед Валентиной, да и дверь заведующей часто открыта.

Из жестяной консервной крышки, свернув её с одного конца полутрубочкой, я сделал подобие желобка, узкого в одной части, и широкого в другой. Мешок протыкался еще на складе. Гречка высыпалась по желобку в подставленную тару. Дыра была такая маленькая, что когда желобок вынимался, её практически невозможно было заметить.

«Далеко пойдешь...», - на перекуре похвалил моё изобретение Ромка. «Главное, чтоб не остановили слишком рано».

Я мужественно усмехнулся.

Слава, отложив газету, протянул руку к пустому молочному контейнеру – здоровенной клетке на колёсиках. Приоткрыл решётчатую дверцу. И хлопнул её о контейнер. Клацнул железной задвижкой.

Получилось похоже.

«От трёх до пяти», - подмигнул мне Слава и снова уткнулся в газету.

Оба грузчика – люди незаурядные. Ромка занимается культуризмом. Ему лет двадцать пять. Высокий, широкоплечий, со здоровенными руками. За раз он относит в камеру-холодильник по три коробки масла. Пятидесятикилограмовые мешки с сахаром хватает одной рукой и выбрасывет из подвала на лестницу. Там уже мы тащим их в подсобку. Густые усы и волнистая шевелюра делают его похожим на драгуна. Любимец женского персонала магазина, Ромка не курит и не пьет, впрочим, как и Слава. Хотя отдых они называют «перекуром», по солдатской привычке, объяснил Ромка.

Слава – любитель книг. Он старше Ромки лет на десять. Невысокий, жилистый. На одной лишь сдаче макулатуры – а её в магазине немерено, Слава собрал кучу подписных изданий. Выкупил почти всю серию «Всемирной литературы». Его хорошо знают в «Букинисте» на Сретенке. С ним мы часто спорим по поводу . Я поклонник Маяковского, раннего. Славик – ценитель Северянинова. Как-то раз, насмехаясь над ананасами в шампанском, я довёл Славу до того, что он бросил на пол лоток с глазированными сырками и полез в драку. Хорошо, Ромка расстащил нас и держал, пока мы не успокоились. Теперь избегаем острых тем, переключились на прозу и оба с удовольствием цитируем Гашека.

Почему-то раньше я думал, что грузчик – это вечно пьяный человеческий обмылок... Вообще, знакомство с миром торговли на многое заставляет смотреть иначе.

В магазине есть еще один подсобник. Витя-Зверь. Он работает только в мясном. Огромный пузатый мужик с вечно заспанными, заплывшими глазами. Вся его задача – принять фуру с мясом, закинуть в подвал и по мере надобности .доставить в разделочную. Кличку он получил за три своих главных качества. По словам Лауреата, у Вити «волчий аппетит», «медвежий сон» и «звериная ненависть к работе».

У Вити есть одна уникальная способность – животом он может вышибать запертую дверь. Что иногда он и проделывает, на спор. Выбирает кого-нибудь из заходящих к Рашиду клиентов и предлагает пари на бутылку.

Витя не очень любит людей. Пожалуй, единственный из клиентов Рашида, кого он не задирает и не трогает, это слепой Сан Саныч. Сан Саныч живёт в том же доме, где наш магазин, прямо над нами. Старый, но держится бодряком. Раза два-три в неделю заходит за пригоршней азу или парой котлет. Денег с него никто не берёт, хоть он всегда и протягивает свой кошелёк. Рашид в такие минуты хмурится и сует ему в кошелёк какую-нибудь деньгу.

На майские Сан Саныч напился и сильно ругался матом. Пиджак его больше походил на кольчугу или чешую от висевших на нём медалей. Когда Сан Саныч материл Сталина, медали печально позвякивали.

Витя всегда предлагает ему выпить, но пьяным Сан Саныча я видел лишь раз, перед Днём Победы.

Со мной Витя не общается. Я для него «сопляк». Да и мне на него насрать.

Другое дело – мясник Рашид.

Личность на весь район известная и уважаемая. Плотный, коренастый татарин. Степенный и рассудительный, как и любой человек, работающий с мясом.

Рабочий день Рашид начинает со стакана водки. В его шкафчике всегда хранится пара «Столичной», экспортной, «с винтом». И чистый гранёный стакан, который он тщательно споласкивает после каждого употребления.

Витя-Зверь пьёт обычно «андроповку» или «Русскую». На тех пробки обычные, «бескозырки». Когда отгибаешь ушко, надрывается небольшая полоска, тянешь её и пробка снимается. Если в пробку напихать хлебный мякиш и немного погнуть, краями внутрь, а надорванную полоску с ушком выпрямить вверх, получается туловище и голова верблюда. Остаётся воткнуть в мякиш четыре спички – и ноги готовы.

Русское оригами.

Когда я сделал первого верблюда, Витя-Зверь лишь хмыкнул. А вот Рашиду игрушка понравилась. Мясник поставил её на шкаф и сказал Витьку все пробки отдавать мне.

«Караван хочу», - улыбаясь во всё широкое лицо, подмигнул Рашид. «Ты, смотрю, парень с выдумкой. Иди к нам, чего ты в бакалее трешься...»

Рашид переговорил с заведующей Валентиной. Та, хоть и нехотя – пропал дармовой фасовщик – согласилась.

Уважаемый человек всё-таки просил.

Теперь моя жизнь наладилась.

Рашид учит меня искусству мясницкого дела.

«Смотри», - говорит он, срезая с бледно-желтой свиной туши расплывшееся пятно штампа. Выбрасывает кожу не в мусорный лоток, а в небольшой пакет у шкафчика. «Это второй сорт. Но в советской торговле всё должно быть только первого сорта. И людям нравится, и нам деньга лучше идёт».

Рашид укладывает тушу на плаху, берётся за топор и поводит плечами. Витя-Зверь лениво поднимается со стула, подходит к туше и придерживает её. Рашид взмахивает топором. При каждом ударе он громко «кхекает». Я заворожено наблюдаю. Топор входит глубоко в мясо, рубит кость и тут же взмывает вверх, чтобы снова обрушиться. В руках Рашида он кажется невесомым.

Минута-другая – и туша разделена на крупные куски. Они валяются на кафельном полу. Каждый из них Рашид придирчиво разглядывает. Укладывает на плаху выбранный. Взмах – «кхэк!» - и кусок располовинен. «Кхэк!» «Кхэк»!

Второй мясник, молчаливый Хафиз, водит тонким бруском по обвалочному ножу. Хафиз вечно хмурый, вечно заросший щетиной и совсем непьющий. По пятницам он не обедает с нами. Ходит в мечеть, что неподалёку, у «Олимпийского». Витя-Зверь и Рашид постоянно подсмеиваются над ним, но Хафиз и ухом не ведёт.

«Вот свинина же – грязное мясо» - лыбится Витя-Зверь. «Тебе ж не то, что есть, даже трогать нельзя её».

Хафиз невозмутимо нарезает корейку.

«Ты ж потом руками вот так будешь делать», - не унимается Витя, проводя толстыми пальцами перед своим лицом, на манер мусульманского жеста. «Как с Аллахом потом говорить будешь? Тот скажет – фу, свининой воняет!»

Витя ржёт над своей шуткой. Огромный живот его под черным халатом прыгает вверх-вниз.

«Дюрак ти», - качает головой Хафиз. «Дюрак и камсамолис. Тьфу, а ни чилавек. Савинья и то лушше».

«Понял, Витёк, - улыбается Рашид. – Не нажрал ты еще на свинью. Похож уже, но еще потрудиться надо!»

Витя-Зверь обижается и усаживается на стул. Складывает на животе руки и закрывает глаза, притворяясь спящим.

Рашид усмехается.

«Вот с такими чудиками и приходится работать» - говорит он мне. «Ты с них пример не бери. Хочешь стать настоящим мужиком - запомни такую вещь: мужик должен быть гладко выбрит, коротко подстрижен и слегка поддат. От так вот...»

Хафиз бормочет что-то по-татарски и выходит в зал.

Витя-Зверь всхрюкивает – он и впрямь уже задремал.

Рашид разворачивает ко мне лоток с нарезанными кусками. Мясо так себе, заветренное, синеватое.

«Всё зависит от того, как разложить, и главное – как показать».

Рашид берёт один из кусков и протягивает мне. Крутит кистью, показывая с разных сторон.

«Видишь – если ты так этот кусок показывать будешь, его ни одна дура не возьмёт. А вот так...» - ловко перехватывает он кусок и вновь крутит кистью.

Я поражаюсь – это совсем другое мясо. Свежее и сочное. С одной стороны Рашид заранее срезал заветрившуюся плёнку. Всю её срезать нельзя – слишком большие отходы.

«Так и всё в жизни, пацан. Умеешь сделать правильно – люди оценят. Нет – будешь, вон... Как Витя, стул пропёрдывать...»

И в самом деле – чуть накренившись. Витя-Зверь издаёт звук, похожий на тракторное тарахтенье. Глаза его по прежнему закрыты. Весь облик его напоминает одного из восточных божков, виденных мною в отцовской энциклопедии. Правда, скорее Витя - злая каррикатура на будду.

***

– Эскимос! – раздаётся голос из дверей молочного.

Эскимос – это я.

Такую кличку мне дали за сидение в холодильной камере. Не добровольное, конечно.

Недели две назад Валентина вручила мне длинный, сантиметров в сорок, нож и отвела в «холодильник». Там хорошо, прохладно после духоты бакалейной подсобки. Вдоль левой стены – пластмассовые ящики с варёной колбасой. Каждый батон перевязан в нескольких местах верёвкой.

«Смотри сюда», - Валентина показала на ящики. «Срезаешь веревку, батоны прекладываешь в другой ящик, вон пустой стоит, и складываешь у другой стены. Веревки – бросай сюда» - махнула она в сторону угла. «Работы на полчаса, я приду, открою тебя».

«Вы меня что, запереть тут хотите?» - оглядел я металлические стены, все в инее.

Валентина усмехнулась:

«Работой согреешься. Надень ватник, если хочешь, у кастелянши возьми. Конечно, закрою. Распи.. разворуют, в общем, если не закрыть».

За ватником мне идти было лень. Полчаса в прохладе – отлично даже.

Валентина клацнула дверью.

Камера освещалась обычной лампочкой, достаточно яркой, в прозрачном плафоне.

С колбасой я справился минут за сорок, как было видно на циферблате моих новеньких «Сейко». Съел полбатона попутно, отхватывая куски ножом на манер царя Иван Васильевича – одним махом, держа батон на весу.

Постучал в дверь.

Тишина.

Постучал еще – кулаком. Рукояткой ножа. Ногой,

Безрезультатно.

Пытался услышать, есть ли за дверью люди. Прикладывал ухо к холодному металлу. Но слышал лишь мерный гул холодильной камеры.

Орал во всю глотку. С разбегу лупил ногами в дверь.

Приседал, прыгал и поднимал ящик с колбасой. Больше всего озябли пальцы, и ящик держать было неудобно. Пытался согреть руки в карманах – не очень-то помогло. Полез к единственному источнику тепла – лампе. Прямо по ящикам с колбасой. Но лампа была за плафоном, грела слабо. Порыскал в карманах – двушка была слишком толстой, а вот копейка идеально влезла в прорезь шурупа. Открутил шурупы, снял плафон. Потянулся руками к лампочке. Стоять было неудобно, батоны проминались под ногами, ворочались, как живые. Покачнувшись, заехал рукой по лампе. Та не разбилась, но погасла.

В темноте, присев на корточки и спрятав кисти под мышками, просидел долго. Изредка вставал и молотил в дверь.

Пел песни, почему-то чаще всего про «земля в иллюминаторе видна».

Как стукнул замок, не услышал. Лишь вздрогнул от появившейся полоски света и аханья заведующей.

Валентина оттащила меня к себе в кабинет. Принесла тарелку горящего борща. Поколебавшись, достала из стола бутылку коньяка.

«Или водочки?», - участливо заглянула в глаза.

Чистую водку я никогда не пил, но отказать было не удобно.

Налитые мне полстакана пил мелкими глотками, стараясь не дышать носом.

«Как молоко пьёт!» - сунулся в кабинет Лауреат, но Валентина лишь зло зыркнула на него.

В общем, это из-за Лауреата она и забыла про меня.

Заведующая чуть не плакала.

«Ты только не рассказывай никому, ладно?» - просила она.

Лицо и уши горели. В голове приятно шумело. Только в желудке водка с трудом уживалась с супом, ёкая и отрыгаясь.

«Так ведь все и так знают», - удивился я. «Лауреат уж наверняка рассказал...»

Я стремительно пьянел. Постеснявшись, попросил еще полстакана.

«Так ведь то у нас», - удивилась, в свою очередь, заведующая. Блеснула золотым рядом зубов. «Мы как одна семья. Свои секреты. А другим о них знать не положено. Ты выпей ещё, только не увлекайся. Рано тебе ещё».

Я выпил.

Потом выпил с Рашидом и Витей-Зверем.

«Ну вот, теперь, когда сядешь – карцер не страшен будет!» - ржёт Витя-Зверь и получает тумак от Рашида:

«Ты не каркай, дурак... пацан только жить начинает».

«Турма тош люди живут», - неожиданно встревает Хафиз. «Только будиш пить – чилавек савсем палахой будиш. Дома плоха жить будиш, турма плоха жить будиш...»

«Не слушай его, малой! – смеётся Витя-Зверь. – Пей смело, у тебя еще вся печень впереди!»

Я выпивал и закусывал бужениной. Совсем не хотелось ни в тюрьму, ни домой.

Схемы разделки коровьей туши, развешанные на противоположной стене, покачивались и плыли куда-то вбок.

Потом я поплёлся в «Гастроном» на Переяславку. Наташки «на воде» не оказалось – её поставили в рыбный. На перекур не отпустили. Я долго стоял у прилавка и говорил нехорошие слова в адрес заведующей. Своей и местной.

Наташка смеялась. Ну, вылитая татарка...

Покупатели обходили меня стороной.

Уловив краем уха, сквозь шум и ватный гул в голове непонравившееся мне слово «милиция», всё же свалил из гасторнома.

Как доехал до дома – помню плохо. Сразу лёг спать. Даже забыл спрятать сигареты в электрощитке.

На утро, под хмурый взгляд отца и мамино качание головой, собрался, не завтракая, и поехал на работу.

Меня мутило и шатало. Но это было неважно.

Я – свой.

– Эскимос, иди сюда!

Это зовёт меня Слава. Он сидит на скамье возле распахнутых широких дверей в молочный отдел. Слава уже облачился в серый застиранный халат, нараспашку. Рядом с ним лежат новенькие рабочие перчатки.

Я подхожу, жму ему руку. Присаживаюсь рядом.

Слава читает газету, «Вечёрку». «Кто убил Улофа Пальме?» - вижу я заголовок.

– Прикольная фамилия, - говорю я. – И кликухи не надо. Готовая уже – Пальма.

Славик хмыкает и переворачивает страницу.

– А я только вчера узнал – Катаев, оказывается, умер... – лениво сообщает мне он.

– Какой из них? – спрашиваю его с видом знатока.

Слава недоуменно смотрит на меня.

– Ну не Евгений же...

Слава рад шансу посадить меня в лужу и начинает рассказывать биографию Катаевых. Я и не знал, что Евгений погиб на войне.

Мы беседуем об Ильфе и Петрове и их романах. Славе книги сатириков категорически не нравятся.

– Ты понимаешь, они были хорошие публицисты. Мастера. Но то, чем они занимались – не искусство. Это ремесло. Штучная работа, но – ремесло. Вот «Одноэтажная Америка» их – вещь хорошая. А «Золотой телёнок» и «Стулья» - злые вещи. Да там на каждой странице - ненависть к русским. А сам Остап – сволочь и гад, если разобраться. Стариков бьёт, не только Кису. Хлеб на дорогу бросает... Не, плохие книжки... И всё гнилое - за смехуёчки спрятано... Жиды, хуле с них взять...

Слава сплёвывает себе под ноги.

– Да ну... – растерянно говорю я. – По-моему, ты преувеличиваешь... Тем более, какая разница – жиды, не жиды... Нормальные люди среди них тоже есть. Вон, директор у нас в математической был, Гольденберг. Хороший дядька. Даже книжку мне подарил, про Лермонтова. И дружбан у меня там – Димон Бравер, тоже пацан как пацан.

Слава хмыкает:

– Дружбан твой и дальше математику учить будет. А ты тут чему научишься? Говно на лопате носить... Даже тут не русские всем заправляют, а татарва одна. Рашид этот, Хафиз... Рувили всякие...

– Да какая разница-то? – завожусь я. – Нет, ты объясни.

Особенно меня задевают слова про знакомых мясников.

Славка не в духе сегодня, и снова принимается за газету.

– Здоров, интеллигенты! – раздаётся голос появившегося из дверей Ромки. На нём клетчатая рубаха, едва сходящаяся на груди, и линялые «левисы».

– Чего, Эскимос, попал под раздачу? – подмигивает Ромка. – Ты его побольше слушай, ага. Станешь таким же хануриком. Будешь сидеть, газетки почитывать.

– На себя посмотри... – бормочет Слава, встаёт со скамейки и уходит.

Ромка держит в руках свой халат. Бросает его на забытые Славой перчатки. Закатывает рукав рубашки и сгибает руку. Бицепс вздувается, по всему предплечью змеятся крупные вены.

– Посмотрел. Не стыдно, - смеётся Ромка, скидывает рубаху и передевается в халат прямо на улице. Я поневоле отмечаю, что мой бицепс меньше любого из кубиков на его животе.

– Как успехи в атлетизме, Эскимос? – спрашивает меня Ромка. – Инвентарь прикупил?

Киваю.

На прошлой неделе я, под впечатлением от Ромкиного сложения, зашёл в «Спортовары» на Маломосковской, через дорогу от своего дома. Небольшой магазин в торце сталинской кирпички. В противоположном крыле – ювелирный. Между ними – «Овощи-Фрукты». Витрина «Спортоваров» украшена человечками-символами. Бегун, штангист, пловец... Такие же выложены плиткой-мозаикой в подземном переходе у метро «Проспект Мира». Я твёрдо решил приобщиться к миру спорта. Удочки и спиннинги меня не интересовали. Равно как и ракетки с воланчиками. С видом знатока я подёргал эспандеры и рассмотрел остальные снаряды. Гантели были там пятикилограммовые, литые. Купил их и в хозяйственной сумке приволок домой. Отдохнул, попил чаю, покачал бицепсы. Вышел из дома воодушевлённый, слегка растопырив руки. Опять пришёл в «Спортовары». Как уже опытному атлету, мне был нужен серьёзный вес. Из набора гирь выбрал среднюю, в двадцать четыре кило. Сумки на этот раз у меня не было. Вышел с гирей в руке и задумался. Ведь её надо нести на глазах у прохожих. Пусть все видят – идёт настоящий атлет. Значит, делать это надо легко, непринуждённо. Чуть ли не оттопырив мизинец и насвистывая. Так я и пробовал, меняя руки всё чаще и чаще. Дойдя до проспекта понял, что придётся встать и отдышаться. Сделал вид, что мы с гирей совершенно случайно оказались рядом. Прохожие усмехались и откровенно веселились. Может, и нет, но мне так казалось. Представил нас со стороны – длинный и тощий я, с налипшими на лоб волосами, и пузатая, уверенная в себе гиря, с ручкой-крендельком и гордой цифрой «24» на выкрашенном серой краской боку. Едва дождался зелёного цвета. Ухватил чугунную сучку двумя руками и побежал, всё больше накреняясь вперёд, через проспект. Поклялся себе донести сраную чугунку до дома без привалов. Плечи и шею нестерпимо ломило, в глазах всё прыгало и рябило. Прохожие, как назло, лезли под ноги или неторопливо шли спереди. Возле самого дома гиря выскользнула из моих пальцев и глухо стукнулась об асфальт. Я едва успел убрать ногу. Мне казалось, весь двор с интересом наблюдал за происходящим... Гирю я приволок всё же домой и с ненавистью выставил на балкон... Больше к ней пока не притрагивался.

– Ну, раз так, считай, первый шаг сделан. Тогда бросай курево, - говорит Ромка, застёгивая халат.

– Слушай, а долго нужно, чтобы накачаться, как ты? - уважительно разглядываю его фигуру.

– Накачаться пивом можно, и бормотухой. Накачать – шину у велика, - смеётся Ромка. – Мускулатуру, Эскимос, можно исключительно развивать. Развитие – постулат жизни. Понял?

Я киваю.

– Короче, два раза в неделю – делаешь вот такое упражнение, на широчайшие.

Ромка упирается одной рукой в скамью – та шатается и скрипит – и показывает, как тянуть.

Из тёмного проёма дверей высовывает кудрявую голову Ленка – молодая продавщица.

Она появилась в магазине совсем недавно, и пользуется повышенным вниманием Ромки.

Ленку пытался взять в оборот Лауреат. Подойдя к ней на обеде, в её первый день, протянул руку и представился: «Очень приятно – Виктор Тугоёбов!»

Столовка тихо заржала. Но Ленка не растерялась – взяла половник и едва не заехала Лауреату по кумполу. Тот успел увернуться и очень зауважал её.

Ленка разглядывает нас и вдруг довольно похоже на Пугачёву поёт:

Выходят на арену силачи!

И цепи рвут движением плеча!

Ромка хитро прищуривается.

– Чего надо-то?

Ленка просит помочь её нарезать масло.

Мы заходим в подсобку. Там уже стоят раскрытыми две коробки. Беру кусок обёрточной бумаги, прилепляю его к торцу брикета. Прижимаюсь грудью к брикету. Потом специальной резкой – две металлические ручки с тонкой струной между ними, - обхватываю здоровенный кусок масла и тяну рукояти на себя. Струна с лёгкостью проходит сквозь брикет. Если двое режут, сподручнее, конечно. Но можно и одному.

Я уже неплохо научился нарезать, однако сейчас дело не ладится. Выходят кривые куски. Меня сильно отвлекают Ромка и Ленка. Они возятся в дальнем углу – мне плохо видно с моего места, но я замечаю, как Ромка запускает продавщице руку под халат. Полы халата задираются, Ленка поднимает ногу. Я смотрю на её колено и белое бедро.

Ленка отталкивает Ромку и что-то шепчет. Ромка по-гусарски хмыкает, хлопает её по заду и выходит во двор.

Раскрасневшаяся, поправляя халат, Ленка подходит ко мне и оценивает работу.

– Давай помогу, - берется она за одну из ручек маслореза.

Мы тянем вместе. Между пуговиц Ленкиного халата я вижу её грудь.

У меня так стоит, что я боюсь, Ленка это заметит, хотя на мне халат и сверху - фартук.

Ленке двадцать лет. По сравнению со мной и моей Наташкой – совсем взрослая.

Ленка сосредоточенно дует на падающую на лоб чёлку...

***

...В кладовке темно и тесно.

Ленка привалилась спиной к вороху вонючих ватников и каких-то халатов. Одной рукой она притягивает меня к себе, другой треплет по затылку.

Места совсем мало. Локтём я всё время задеваю целый ворох швабр, составленных в углу. Сквозь щели в двери льётся бледный свет. Слышны чьи-то голоса.

Я запускаю руку под Ленкин халат.

– Ну не спеши, хороший мой... – шепчет она мне в ухо. – Ну не спеши...

Под моей ладонью её тёплый живот. Губами я утыкаюсь в грудь Ленки и сквозь халат целую её. Ленка прижимается ко мне всем телом – я чувствую запах мыла и свежевыстиранного халата. Прежде чем я успеваю нащупать край её трусов, взрываюсь толчками влажной теплоты. До судорог в ногах. Непроизвольно отстраняюсь, чуть не отталкиваю Ленку.

Я обкончался. Кончил прямо себе в штаны. Спустил. Там всё липко и мокро.

– Ты чего? – в полголоса спрашивает Ленка. – Ты... ты чего – всё, что ли?..

Я пытаюсь уловить в её голосе насмешку. Но Ленка всего лишь пробует погладить меня. Слабо отдёргиваю голову. Царапаю задвижку на двери. Ленка кладёт свою руку на мою и прижимает палец к губам. Её лицо близко-близко от моего. Я чувствую её дыхание. Высвобождаю свою руку.

Послушав несколько секунд, открываем дверь. Никого.

Ленка хочет что-то сказать, но я выбегаю во двор.

Чуть не сталкиваюсь с Рашидом.

В штанах противный холодок. Ноги подрагивают в коленях.

– Где тебя носят? – хмурится Рашид и внимательно смотрит на меня. – Ты чего такой заполошный?

Я не знаю, что сказать.

Рашид кивком зовёт за ним.

Оглядываюсь. Свидетелей позора нет. Только Степан Николаич, брезгливо нюхающий деревянные ящики у помойки, вдруг смотрит на меня и щурит глаза.

– Я сейчас... в туалет только...

Рашид уходит в мясной отдел.

Я запираюсь в туалете бакалейного – он самый светлый и там всегда есть туалетная бумага. Спустив штаны с трусами до колен, оттираю, как могу, следы любовной утехи.

В молочный решаю больше ни ногой, в Ленкину смену. А скоро и практике конец, и сюда вообще больше не зайду никогда.

Выхожу во двор, закуриваю, и смотрю на небо. Оно в пятнах и разводах облаков, как в засохшей малафье.

К Наташке не пойду сегодня. Перехотелось...

У Рашида, согнав Витю-Зверя с его стула, восседает Лауреат. Витя в позе раненого Пушкина спит рядом, на ватниках.

На Лауреате небольшая фетровая шляпа, сдвинутая на затылок, и галстук цвета насморка. Во рту - неизменная сигарета. Лауреат травит очередной анекдот. Сигарета подпрыгивает в такт словам.

За спиной водилы крутит туда-сюда своим пропеллером вентилятор «Апшерон». Табачный дым подхватывается ветром, рвется на клочки, размазывается в воздухе.

– В общем, сидят американец-цээрушник и наш из кагэбэ в баре, выпивают. Ну, приняли хорошо. Начистоту решили. Американец такой: «Слушай, Иван, ведь «Челленджер» - ваша работа? Только по-честному?» Ну, наш помялся... «А, ладно, признаюсь – наша».

Ну, выпили ещё. Наш и говорит: «Джон, а вот признайся, Чернобыль – ваших рук дело?» Тот: «Да ты что, Ваня, нет конечно! Да разве б мы посмели...»

Наш ему: «Вот ведь вы какие... я тебе как на духу, а ты...» А цээрушник: «Ваня, друг мой! Матерью клянусь – нет. Школьная реформа – наших рук дело, а Чернобыль – нет!» Ыыххых-хы-хы-ыы-кхэ-хэхекхар...

Смех Лауреата переходит в зятяжной кашель.

Витя-Зверь вздрагивает, приоткрывает щелочки глаз и вздохнув, поворачивается ко всем задом.

Хафиз занят своим обычным делом – точит ножи. На его голове белая шапочка, маленькая, похожая на тюбетейку.

Он, как всегда, не обращает на происходящее никакого внимания. Что-то бормочет по-татарски. Весь в себе.

Сегодня – пятница, вспоминаю я. Особый день для татар.

– Дай руку, - протягивает мне свою Рашид.

Я мешкаю. Вроде как здоровались уже... Но руку, конечно, протягиваю.

– Сожми крепче! – командует Рашид.

Жму.

– Крепче!

Наши сцепленные руки начинают раскачиваться. Я стараюсь изо всех сил, но недавняя слабость, мне кажется, всё еще мешает.

Рашид высвобождает руку и усаживается на край стола.

– Значит так... – растопыривает он передо мной ладонь. – Ты давишь, как и все остальные, вот этим...

Рашид двигает пальцами на манер крабьей клешни. Между указательным и большим пальцем вздувается бугорок мышцы.

– Но настоящая сила кисти – совсем в других пальцах. Мизинец и средний. Большой и указательный – стабилизаторы. Придерживают и направляют. А хват – вот тут. Будут пальцы сильные – любому руку оторвёшь. Кость перерубишь с одного удара, с твоими-то рычагами.

Рашид явно знает, о чём говорит.

Я видел не раз, как он легко укладывал «на руках» Ромку. Что левой, что правой.

Витя-Зверь громко пердит.

– Не, ну ты охренел совсем, а? – возмущается Рашид. – Ну, с утра пораньше тут мух потравить решил, с нами вместе...

Мясник вскакивает со стола, подбегает к подсобнику и пинает его. Витя верещит напуганным хряком. Кряхтя, преворачивается на другой бок, скатывается с ватников. Как огромный чёрный жук, барахтается на полу. Живот мешает ему подняться.

Лауреат ржёт в голос, на пару с Рашидом.

Даже хмурый Хафиз перестаёт бубнить и неожиданно улыбается.

Витя усаживается на полу. Отряхивает коленки.

– Рашид, а покажи малому, - кивает он на меня, - «копеечку», а? Давно не показывал ведь. Слабо, а?

Рашид морщится:

– Витюня, ты меня на слабо не бери.

Лауреат оживляется:

– А что, «копеечка» вещь хорошая! Ставлю пузырь «Зубровки» - в этот раз не получится!

Я не понимаю, о чём весь этот разговор.

Рашид чешет подбородок.

– Ну, разве что в педагогических целях... Жертве школьной реформы... – подмигивает он мне. – В качестве наглядного пособия. Да и «Зубровка» не помешает лишняя. Тащи!

Это уже Лауреату.

Тот неожиданно резво поднимается со стула и деловито семенит к ступенькам. Оборачивается:

– Ящик «жигуля», если проиграешь?

Рашид пожимает плечами. Кивает.

Лауреат взбегает по ступенькам. Скрипит и захлопывается за ним дверь.

Витя-Зверь встаёт с пола и с озабоченным видом ухватывается за металлический стол. С жутким скрежетом отодвигает его от стены. Зачем-то протирает подолом халата уголок. Проверяет на шаткость сам стол. Роется за шкафчиками, достаёт кусок картона. Подкладывает под одну из ножек.

Хафиз качает головой:

– Апять инстрюмент портить будиш... Как мальчишька какой, как камсамолис...

У Хафиза какое-то особое, трепетное отношение к остроте ножей и топоров. Иногда мне кажется, что его бормотание – ни что иное, как тайный разговор между ним и орудием труда.

Рашид берётся за топор, проводит ногтём большого пальца по лезвию. Одобрительно цокает.

Снова скрипит дверь.

Появляется тяжело дышащий Лауреат, за ним – Ромка и Слава. Несколько продавщиц заглядывают в дверной проём, но не спускаются. Ленки среди них, слава богу, нет.

– Ну чего... цирк, что ли... – ворчит, больше для вида, Рашид. – Растрепал уже всем...

Лауреат довольно лыбится, лезет во внутренний карман пиджака и показывает горлышко бутылки.

Ромка и Слава заинтересованно смотрят на поигрывающего топором Рашида.

Тот неожиданно хмурится. Потом принимает от Вити-Зверя услужливо протянутую копейку

Кладёт её цифрой вверх на уголок стола.

Каменеет лицом.

Все замолкают.

Рашид пальцем левой руки прижимает монету за самый краешек к столу.

– Чтоб не отскочила... – поясняет он, очевидно, мне.

Я оглядываюсь на дверь.

Одна из продавщиц прижала ладонь ко рту. Другая и вовсе отвернулась.

Грузчики, напротив, заворожено переводят взгляд с пальца Рашида на покачивающийся в другой его руке топор.

Рашид внимательно смотрит на угол стола. Медленно поднимает топор. Щурит глаза. Резко взмахивает рукой - топор взлетает ещё выше - и с фирменным «кхэк!» обрушивает его на железный угол.

Грохот. Стол подпрыгивает. Взвизгивает одна из продавщиц.

Я испуганно моргаю.

Лауреат удручённо крякает. Лезет за бутылкой и со стуком ставит её на стол.

Рашид протягивает мне половинку копейки:

– Вторая отлетела куда-то. Найдёшь – твоя.

Мне и этой достаточно.

Я рассматриваю край – топор перерубил металл монетки чуть наискось. От единицы осталась лишь верхняя часть.

Кладу сувенир в карман халата.

Представление окончено. Уходят грузчики, выходит через зал Лауреат. Расходятся продавщицы.

Я опять начинаю думать о Ленке, но некогда – Рашид вручает мне топор и показывает на говяжьей ноге место, где рубить.

– Перепортит мясо-то... – ворчит Витя-Зверь, устраиваясь поудобнее на подъемнике и зевает.

Мясо я действительно порчу – не попадаю в надруб, кромсаю и пластаю. Крошу кость мелкими и частыми ударами.

– Ничего, ничего, - подбодряет меня Рашид. – У каждого врача должно быть своё кладбище из пациентов. А у мясника – вагон ошмёток. Научишься.

Через час выхожу покурить.

Откуда-то наползли тучи, тёмные, неряшливые, как халат Вити-Зверя. Порывами, разогнав голубей у контейнеров, пронёсся по двору небесный выдох прохлады. Где-то за крышами глухо пророкотало.

Секундное затишье.

Как всегда в такие моменты – непонятная тревога на душе.

Кляксами расплылись на асфальте первые капли.

И вдруг хлынуло. Разом, стеной - шумно и весело. Сверкнуло и грохнуло – почти одновременно. Ещё и ещё.

И уже нет тревоги, печали – лишь радостная возбуждённость от буйства стихии.

Серой тенью несётся через двор мокрый Степан Николаич.

Я прячусь под небольшой бетонный козырек.

В плечах и руках приятная тяжесть. Ничего... Дело заметно наладилось. Я даже начал «кхэкать», как Рашид и почти всегда попадать топором. На руках – уже потёкшие мозоли. Достаю сигарету. Шевелить пальцами больно. Чиркаю спичкой.

Брызги дождя обдают меня всего. С козырька струится вода.

Прямо у крыльца огромная лужа. То тут, то там на воде вскакивают пузыри, плывут секунду-другую и исчезают.

«Как люди..»

Прячу сигарету в кулак, выпускаю дым в серый бетон над головой и отчего-то смеюсь.

Акмэ

В Червяково я приехал писать. В сумке - шариковая ручка, общая тетрадь, банка китайской тушёнки, чай со слоном и бутылка «Гжелки».

Вывалился из рейсового ЛИАЗа на остановке с чудным названием «Кишки». Ударение почему-то на первом слоге. Потянулся, разминая затекшую спину. Автобус, фыркая и натужно гудя, потащился по грунтовке дальше. Я же взял вправо, сразу за бетонной коробкой остановки начиналась петлистая тропа, уходящая в желто-красный, начинающий уже лысеть лес. Отсюда, от Кишок (ударение на первом слоге!), до Червяково всего ничего - километра три.

ЗЕМНУЮ ЖИЗНЬ ПРОЙДЯ ДО ПОЛОВИНЫ, Я ОЧУТИЛСЯ В СУМРАЧНОМ ЛЕСУ. Бодро шагая по слегка раскисшей от вчерашнего дождя, усыпанной листьями орешника и березы тропе, с удовлетворением отметил, что, в отличие от дантевского, мой лес выглядит куда как лучше. Пестрый, яркий, словно платье узбечки.

К солнцу подбирались брюхатые, низко ползущие с северо-востока тучи. Ветра почти не было. Листва, казалось, светилась сама по себе, источая едва ощутимое тепло.

Что же касается половины жизни, подумал я, перелезая через упавший поперек тропы ствол непонятного дерева, то здесь мне, как и Данте, 35. Сколько еще мне осталось, кто знает. Но если еще столько же - не так уж плохо. Плохо другое. Начался обратный отсчет. Время пошло на убыль.

НАШЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ПОДХОДИТ К КОНЦУ. КОМАНДИР И ЭКИПАЖ КОРАБЛЯ ПРОЩАЮТСЯ С ВАМИ. СПАСИБО, ЧТО ВОСПОЛЬЗОВАЛИСЬ НАШЕЙ:

Э, нет. Мы лишь на полдороге.

Не желая показаться сумасшедшим, огляделся, нет ли кого поблизости.

Сзади - никого, впереди, где уже виднелся просвет и начиналось поле, тоже не было ни души.

Приноровясь к ритму собственных шагов, размахивая сумкой и свободной рукой, начал негромко декламировать, обращаясь к тропе, деревьям и тучам:

На полутемном полустанке

Полузакрыв свои глаза,

Я выпил «туборга» полбанки.

Шел полудождь, полугроза.

Поглядывая на небо, уже наполовину занятое отяжелевшими тучами, я ускорил шаг:

Оборван стих на полуслове,

И денег - лишь на полпути.

Жар-птица ускользнула снова,

И мне полцарства не найти.

Увы! полжизни за плечами...

Эх, время, время: Твою мать!

В полутоске, в полупечали

Достал заветную ноль-пять.

И полусидя, полулежа,

На полусломанной скамье

Я полупьян... но все же, все же

Пол-литра душу греет мне...

Что-то насторожило. Замер.

Отчетливо привиделась квартира, кухня, холодильник. Не забыл ли в морозилке? Вжикнув «молнией», быстро сунул руку в сумку и радостно хмыкнув, ощупал холодную округлость. Не мало ли взял? Да нет, одной вполне хватит, и так печень ноет каждое утро.

Наконец, в тревогах и раздумьях, добрался до места

ВОТ МОЯ ДЕРЕВНЯ. ВОТ МОЙ ДОМ РОДНОЙ.

Отбив соблазн сходить в рощу, глянуть, как там с грибами, брызнул мелкий дождь. Поковырялся в огромном навесном замке, с трудом открыл входную дверь. Внутренность дома, как всегда после городской квартиры, показалась холодной, неуютной и сырой. Пахло землей и мышами. Печь отец успел переложить лишь на половину. Все делал сам, никого не нанимал. А я и сам не умею, и нанять не на что.

Походил по заваленным всяким пыльным хламом комнатам. Заглянул в чулан, поворошил носком кроссовки кучу когда-то нужного, ухоженного, а теперь грязно-ржавого инструмента. МЕРЗОСТЬ ЗАПУСТЕНИЯ, лучше и не скажешь. Продавать надо, права жена, как всегда. Да возни много, плюс времени нет, да и жаль как-то:

Вышел на террасу.

Не снимая куртки, сел за стол. Протер локтем скатерть. Покосился на усыпанный трупиками мух и ос подоконник. Чаю не хотелось. Глянул сквозь мокрое стекло террасы на старую, с темным корявым стволом яблоню. Положил ладони на тетрадь. И ПАЛЬЦЫ ТЯНУТСЯ К ПЕРУ... МИНУТА - И СТИХИ...

Пушкину осенью почему-то писалось особенно хорошо. Всю свою жизнь я силился понять, что же он в ней видел, чем она привлекала этого жизнелюбца? Что это - осень?

Где-то в голове сработала клавиша «play» и голос Шевчука азартно и весело пояснил:

Что такое осень - это небо.

Плачущее небо под ногами.

В лужах разлетаются птицы с облаками.

Осень - я давно с тобою не был.

Потряс головой, изгоняя из нее незатейливые аккорды ДДТ.

***

Осень. Буйство красок. Урожай.

Вспышки георгинов, маленькие солнышки астр, огненные пики гладиолусов - это тоже осень.

Самые сладкие арбузы, самые сочные яблоки, самая спелая клюква - это все осень.

Крепкие, уверенные в себе, словно мужички- хозяйственники, грибы по полянам и россыпи рубиновой брусники - вот что такое осень.

Это глубинная, прохладная синева, сменившая белесое, полинявшее за лето небо.

Это Болдино. Это завершение «Евгения Онегина». «Маленькие трагедии», «Повести Белкина».

Это акмэ.

Человеческая зрелость. Высшая точка творческого взлета, взрыв заложенных в тебе сил. Физический и духовный расцвет. Акмэ древними греками ценилось особенно. Не важно, когда ты родился, не слишком важно, когда умер. Важно, когда ты переживал акмэ, насколько полно смог себя реализовать. Взрастить и собрать урожай.

Для Пушкина осень была не закатом, не увяданием, но расцветом и зенитом. Он видел в ней вершину года. Вершину жизни.

Почему, черт возьми, для меня осень - нечто совсем иное? УНЫЛАЯ ПОРА. ОЧЕЙ ОЧАРОВАНЬЕ. Что тут любить, чем тут очаровываться? Зябко мне и неуютно.

Где моё акмэ?

Осень тревожит. Тяготит. Сырость, пропитанная сладковатым запахом тлена, вгоняет в тоску. Ветер осени меня пугает своим замогильным холодом. Дыхание близкого конца. Предчувствие потери.

***

Покрутил ручку в пальцах, погрыз синий колпачок. Раскрыл и разгладил тетрадь. Оказывается, дождь припустил еще сильнее. Небо набрякло и заметно потемнело, террасу заполнили густые сумерки.

Пощелкав клавишей выключателя, понял, что электричества нет. Пробки оказались в порядке. Высунулся c крыльца под дождь и убедился что провода не оборвались, а, как и раньше, дугой бегут через сад от столба к стене дома. Значит, вырубили по всей деревне.

Пошарил по ящикам серванта, порылся в рассохшемся шкафу в спальне. Обнаружил искомое в совершенно неожиданном месте - под газовой плитой.

Бледный парафиновый огарок размером с полмизинца. Хватит от силы на час - полтора. Вслепую, как Островский, я писать не умею. Ладно...

Чиркнул спичкой, разогрел оплывший конец, прижал к донышку перевернутой стопки и, обжигая пальцы, запалил фитилек. Перышко пламени метнулось влево - вправо, прыгнуло вверх, испуганно присело, сжавшись в яркую точку и, наконец, устоялось.

Глянул на ставшие вдруг желтоватыми, словно деревенское молоко, листы тетради. Пушкин ведь тоже писал при свечах. Он в Болдино, я в Червяково.

Червяковский период... Червяковская осень...

У Пушкина, правда, был подсвечник, а у меня вместо него - всего лишь стопка.

Стопка.

Помялся... Похолодало, вроде:

Вздохнув, лишил свечку её подставки. Заглянул внутрь посудинки, дунул в неё, пальцем стер успевшую набежать теплую парафиновую слезу. Свечку прилепил прямо на потертую скатерть с чайками и облаками по краям.

СВЕЧА ГОРЕЛА НА СТОЛЕ...

Водка жахнула в желудке миниатюрной глубинной бомбочкой. Взрывная волна теплоты толчками разошлась по телу. На миг перехватило дыхание. Морщась и потряхивая головой, суетливо захлопал ладонью по столу в поисках консервного ножа.

Тушенку разогревать не стал и темно-красная, обильно перченая масса пошла как холодная закуска. Хлеб забыл, ну да ладно.

Повторил.

Уши и щеки вступили в теплообмен с окружающей средой. Стало уютней. Стук дождя по крыше смазался в монотонный грустноватый гул. Огонек свечи превратился в крохотную, дрожащую синюю каплю. «Гжелка» неумолимо убывала. Дурак, конечно, две надо было брать, две...

На предпоследней стопке, на мгновение ярко вспыхнув и осветив затейливые иероглифы на фоне Великой стены, погасла свеча. Стремительно темнело.

Глухой, клокочущий, постепенно нарастающий гул тревожно заполнил пустоты тела. Окатило беспричинной тоской.

Низко-низко, между провисшим небом и черными крышами домов пролетел вертолет. Во всем доме задребезжали стекла. Куда это он?

Да блядь, какая разница... Главное - тема, на хуй, безнадежно ушла. У Пушкина, наверное, тоже так бывало. Сука, час вдохновенья пропал.

Сунул бутылку под стол.

Только вот подсвечник у Пушкина, бля буду, точно был. Да и свечей, наверное, было у него до хуя.

Отчего-то заплакал.

Где мое акмэ? Вечная память:

Петрович

«Лопни грудь Ионы и вылейся из неё тоска,

так она бы, кажется,весь свет залила...»

А. Чехов

Снег валил тяжёлыми мокрыми хлопьями. В неживом, обморочно-жёлтом свете фонарей стремительно летящие хлопья сливались в сплошные линии. Казалось, множество тонких тросов было натянуто между низким, грязным небом и крохотным пятачком двора, посреди которого и стоял сейчас Петрович.

Облезлая кроличья шапка его съехала на затылок, обнажила плешивую голову. Снег падал на лоб и лицо, застревал в колючей недельной щетине на щеках и остреньком подбородке. Ветхое короткое пальто было застёгнуто лишь на нижнюю, уцелевшую пуговицу. Плечи и спина намокли, отяжелели от снега. Из-под скрученного в верёвку шарфа выглядывал воротник пиджака.

В правой руке Петрович держал ополовиненную чекушку. Глаза его, слезясь и беспрерывно моргая, шарили поверх крыш тёмно-серых хрущёвок, окружавших двор с четырёх сторон.

Больше во дворе не было ни души.

– Вишь, ты... какое дело-то, - бормотал Петрович, размазывая по лицу снежные ошмётки. - Вот как оно всё вышло... Нету, стало быть, у меня больше Витеньки...

Петрович запрокинул голову и отхлебнул, дёргая кадыком, прямо из горлышка. Шумно выдохнул, спрятал чекушку в карман пальто. Засопев, понюхал левый кулак. Развёл руками, обращаясь к тепло и уютно светящимся окнам домов:

– Так вот вышло...

Петрович снова перевёл взгляд на желтоватое небо. Прищурился, словно пытаясь разобрать что-то сквозь зыбкую пелену снегопада. Телевизионные антены на крыше его дома чернели угрюмыми крестами.

– Что ж ты так... Теперь что я... зачем же, а? - опустив голову, Петрович махнул рукой и пошатываясь, побрёл в сторону проспекта.

На остановке под нешироким козырьком укрывалась от снега тёмная людская масса. Потолкавшись рядом и попробовав подступиться, Петрович, чувствуя на себе косые взгляды, вздохнул и отошёл в сторону.

Колёса машин шумно месили грязную серую кашу, выплёскивая часть её на тротуар. У самого края его, не обращая на брызги внимания, стоял, покуривая, здоровенный парень в тёплой куртке, с накинутым до самых глаз капюшоном.

Петрович несмело приблизился. Улыбнулся, заглянул в глаза.

Амбал затянулся, и выпустив дым ему прямо в лицо, вопросительно шевельнул подбородком.

– Сын у меня умер!.. - с готовностью сообщил ему Петрович. Со второй попытки попав рукой в карман, извлёк недопитую чекушку. - Помянешь? Один я теперь остался... Помянуть-то некому... А?

Стянув с головы зачем-то шапку и прижав её к груди, Петрович, ободряюще кивая, протянул амбалу водку. Тот, усмехнувшись, щелчком отбросил окурок. Сунул руки в карманы куртки и повернулся к нему спиной.

Петрович постоял с минуту, морща лоб и пожёвывая губами. Нахлобучил шапку, и зайдя сбоку, подёргал рукав куртки амбала.

– Как ты, такой же был. Силу развивал. Спортсмен...

Амбал резко развернулся.

– Хули надо? Делать нечего? Вали, пока не ёбнул!..

Высвободил из кармана руку, и словно нехотя, ткнул растопыренной пятернёй Петровича в лицо. Петрович пошатнулся, замахал руками, чуть не выронив четвертинку. Шапка слетела, упала в тёмную жижу под ногами. С трудом нагнувшись, Петрович ухватил её вытертый край кончиками пальцев. Поднял. Отряхнул о брючину.

Фары подошедшего автобуса выхватили отлетевший от колена веер мелких брызг.

Толпа, гомоня и спешно докуривая, ринулась из-под козырька, едва не сбила с ног, подхватила Петровича, толкая и незлобно матеря, впихнула в автобус.

В салоне было сыро и надышано теплом. Ехали медленно. Свободных мест не оказалось. Петрович, по-прежнему цепко сжимая горлышко четвертинки, пристроился на ёрзающем под ногами пятачке посередине автобуса, у «гармошки».

При торможении резина повизгивала и поскрипывала, порой издавая протяжные, печальные звуки.

«Как киты по телевизору,»- неожиданно подумал Петрович и улыбнулся.

В прореху верхней части «гармошки» залетали, мгновенно тая, снежные ошмётки.

Дёргаясь и покачиваясь, автобус тащился по проспекту в сторону метро.

– Оплачиваем за проезд. Проездные предъявляем. Передняя площадка! У всех билеты? Платим проезд!

По салону, пробираясь сквозь мокрые куртки и дублёнки, энергично двигалась кондукторша.

Петрович спохватился, переложил чекушку из одной руки в другую, полез во внутренний карман. Весь сгорбившись, порылся в нём и вытащил замусоленную книжицу. Из «пенсионки», светло мелькнув, выпал небольшой прямоугольник и исчез в мокрой темноте под ногами.

– Дед, упало, кажись, чего...

– А? - повертел головой Петрович.

Один из стоявших рядом компанией мужиков, плотный усач в вязанной шапочке, указал взглядом на пол:

– Упало, говорю, у тебя что-то.

Его товарищ, длинный и худой, растянул тонкие губы:

– Да у него давным давно всё уже упало. И отпало!

Компания заржала. Мужики отвернулись.

Петрович непонимающе посмотрел по сторонам. Глянул на книжицу.

– Ах, ты, Господи!.. Щас, щас... - Петрович торопливо присел, шаря свободной рукой по мокрому железу. Перед глазами топтались во множестве грязные ботинки. Тусклый свет автобусных ламп почти не доставал до пола.

– Щас, щас... Папа тебя найдёт, - выронив чекушку, Петрович опустился на колени, и принялся ощупывать пол обеими руками. Стоявшие рядом принялись ворчать и пихать его коленями. Несколько раз Петровичу наступили на пальцы. Кто-то ткнул ему сумкой в лицо.

Петрович не чувствовал ничего. Лишь когда заметил под чьим-то большим, в соляных разводах башмаком уголок фотокарточки, тогда лишь ощутил саднящую боль в протянутых к ней озябших пальцах.

– Мужчина, у вас что за проезд? - раздался над ним резкий голос с южным акцентом.

Бережно прижимая к груди раскисший прямоугольничек, Петрович распрямился и встретился глазами с кондукторшей. Та, быстро его оглядев, потеряла к нему интерес и стала протискиваться дальше.

– Пенсионный у меня, - растерянно ощупывая карманы, сообщил Петрович.

– Вижу, - на секунду обернулась кондукторша.

Улучив момент, Петрович протянул ей фотографию. - Сын у меня в армии погиб. Витенька...

Кондукторша скосила глаза.

С фото смотрел на неё, улыбаясь кончиками губ, капитан в парадном кителе с орденами.

Тряхнув перманентом, сочувственно кивнула:

– Жаль парня. Молодой. Но ты извини, деда. Если каждый будет... Своих проблем по горло. Ходишь тут с вами, ходишь... Платить никто не хочет. Так, вошедшие, оплачиваем за проезд!

Ввинчиваясь в плотную стену пассажирских тел, двинулась дальше.

Вложив фотографию в пенсионную книжку, Петрович снова, вытянув вперёд шею и ссутулившись, полез в пальто. Спрятал свои бумаги и принялся охлопывать карманы в поисках «маленькой». Опять нагнулся. Его слегка тряхнули за воротник.

– Дед, стой спокойно! Заманал уже! И крутится, и крутится, и шарится всё чего-то, блядь, без остановки...

Буксуя и рыча мотором, автобус дотащился до метро, облегчённо фыркнул и вывалил из себя прелую людскую массу. Так и не отыскав в карманах заветной бутылочки, Петрович выпал вслед за толпой из автобуса, прошагал пару метров, глядя себе под ноги, и вдруг замер. Уставился, подслеповато щурясь, на яркие огни павильонов, полукольцом зажавших приметрошную площадь.

Там кипела жизнь. Ухала быстрая, какая-то вся дребезжащая музыка. Крутились, как на колесе обозрения, румяные куры-гриль. В стеклянных ящиках, окружённые огоньками свеч, прятали от непогоды свои нежные, уже чуть тронутые увяданием лепестки голландские розы. Под ежеминутно обметаемым целофаном мокли газеты с журналами. Три магазина торговали на вынос. Один павильон отпускал, знал Петрович, в розлив. Он извлёк, откинув полу пальто, из заднего кармана брюк несколько смятых стольников. Попытался пересчитать, прикрывая от снега, потом мотнул головой и решительно направился к павильонам.

В стоячем гадюшнике с романтическим названием «Амадея», как всегда, было людно и до невозможности накурено. По «Русскому радио» надрывалась какая-то певица, сотрясая развешанные по углам колонки. Глаза Петровича, и без того красные и слезящиеся, совсем не могли ничего разобрать первые несколько минут. Оглушённый гулом и запахами, Петрович оторопело стоял у входной двери и мигал.

Иногда его задевали плечом или просто отталкивали в сторону. Петрович лишь извинялся, кивал головой и бормотал что-то под нос, пожёвывая, по привычке, губами. Наконец, подошёл к заляпанной стойке с освещённой витриной. Отстоял небольшую очередь и оказался перед буфетчицей - толстой раздражённой тёткой в очках и кокошнике.

– Слушаю, - опершись мощными руками о стойку и глядя в сторону, процедила она.

Петрович заискивающе улыбнулся:

– Доченька... Мне бы это... Сын у меня...

Буфетчица, блестнув очками, взглянула на Петровича.

– Что заказываете?

Петрович стянул с головы шапку. Сунул её подмышку. Полез во внутренний карман.

– Тридцать два исполнилось в марте бы... Сыночке моему... Витюшке... Да вот, глянь-ка, доча, какой Витенька был у меня...

Нащупал пенсионное, выудил его из кармана, достал всё ещё влажную фотографию и протянул её буфетчице.

Та отвела его руку в сторону:

– Мужчина, вы не один у меня. Очередь не задерживайте. Что брать будете?..

– Дед, ну чё ты непонятливый такой? Не держи людей. Труба горит и водка стынет! Бери и отваливай! - сипло пролаяли ему над самым ухом.

От испуга Петрович засуетился, выронил шапку, нагнулся, поднял её, уже совершенно грязную. Торопливо спрятал фотографию и положил на треснутое блюдечко перед собой сто рублей:

– Мне помянуть бы... Витюшку-то... Беленькой, подешевле что, грамм сто... Давай, доча, сто пятьдесят сразу... И бутербродик какой, если есть...

– С сёмгой, с ветчиной, с сельдью и сыром, - с ненавистью уже произнесла буфетчица.

– С селёдочкой, хорошо, давайте, - согласно закивал Петрович. Получив белый пластиковый стаканчик с отдающей ацетоном «Завалинкой» и завёрнутый в тонкую плёнку бутерброд, Петрович отошёл от стойки и оглядел зал.

За половиной из дюжины столиков кафешки переминались, горланя и размахивая руками, хозяева местного рынка - одетые во всё чёрное, черноволосые, черноглазые и черноусые хачики. К этим Петровичу идти не хотелось, и он подошёл, бочком как-то, к столику у ближней стены. За ним, разделённые между собой бутылкой «Гжелки», стояли двое приличного, как показалось Петровичу, вида парней.

– Не помешаю, ребят? - Петрович вопросительно кивнул на их столик и сделал своим стаканом чокающий жест. - Сына помянуть моего не откажете? Умер он у меня.

Парни переглянулись. Один пожал плечами. Другой замахал ладонью, словно отгоняя стаю мелких назойливых мушек.

– Иди, иди, отец, других себе найди. У нас дело, ты не обижайся... Разговор важный.

Петрович понимающе закивал. Отошёл, опять же, бочком. Побродил по залу. Отыскал у окна пустой столик, высокий, чуть ли ему не по подбородок. Поставил стаканчик, развернул, пачкая маслом пальцы, закуску. Глянул в снежную темень за окном, но увидел лишь своё отражение.

«Я ли это?» - вдруг подумал Петрович. Шагнул поближе к окну. Холодея, вгляделся в своё совершенно незнакомое лицо. Вспомнился почему-то жалобный стон автобусной «гармошки», и Петровичу вдруг нестерпимо, до ломоты в груди, захотелось набрать полные лёгкие горького воздуха забегаловки и, заполнив всё собою, издать громкий, глубокий и печальный крик умирающего кита.

Петрович прижался морщинистым лбом к стеклу. Отражение надвинулось на него и исчезло. Теперь он мог разглядеть заснеженный проспект с осторожно ползущими автомобилями и тёмными фигурками пешеходов. Видимо, похолодало, снег уже не таял так быстро, но соляные лужи на тротуаре были по прежнему огромны и глубоки. Широко расставляя ноги и поднимаясь на цыпочки, прохожие пробирались к метро.

Заиграла музыка. Не из радио, из памяти своей, давно уже никудышной, услышал вдруг Петрович что-то до боли знакомое. Отяжелело, заворочалось беспокойно сердце, вспоминая незатейливый детский мотив... Утренник в садике... Баянист... Витенька в белой рубашке... Петрович, молодой, в костюме и галстуке... Рядом Надя... «Пусь бегут ниукузе, писиходы па узям...» - пропел в его ушах тонким голоском Витя и пропал в гомоне зала.

Петрович отошёл от окна. Отпил половину стакана и принялся жевать подсохшую селёдку. Глаза заволокло пеленой и пощипывало. В тепле Петрович быстро захмелел. Отпил ещё половинку от половины. Визгливая речь хачиков перемешалась со стонами очередной певицы, слилась в один негромкий уже и монотонный звук.

– Не занято, батя? - услышал Петрович совсем рядом весёлый голос и, вздрогнув, очнулся.

У столика его стоял круглолицый курносый мужик лет пятидесяти, в мокрой блестящей кожанке и шерстяной кепке. Перед собой на подносе мужик держал два стакана пива и тарелку креветок.

Петрович несколько раз моргнул. Не дожидаясь ответа, мужик расположился за столиком, с наслаждением отпил из стакана, выудил пальцами из тарелки креветку покрупней, и, выдирая ей ножки, заговорил, будто продолжая прерванный разговор:

– Въехал он мне в правую бочину, обе двери вмял. Стойки поехали. Я ему, понял, батя, говорю: «Ты, говорю, козёл, ездить научись зимой, а потом за руль садись!» Теперь по суду с него ждать придётся. «Страховка, страховка!..»- передразнил кого-то мужик и подмигнул Петровичу: - А ты чего невесёлый такой, а, батянь?

Петрович смущённо кашлянул.

– Сын у меня погиб. В армии.

Мужик сделал ещё несколько глотков. Кивнул:

– Это плохо. Сочувствую, батя. Крепись, - пальцы мужика проворно расправлялись с темноглазыми ракообразными.

– И главное, волокиты теперь - это что-то!.. Нет, чтобы всё сразу, по совести решить. Виноват - признай, что нарушил, и заплати. Сервис денег-то сразу требует. А теперь вон я, на метро второй день рассекаю.

– Жениться даже не успел. Всё говорил, вернусь из Чечни этой проклятой, денег привезу, заживём... А оно вишь как получилось...- посмотрел на собеседника Петрович.

Мужик вздохнул и допил первый стакан.

– Народу, конечно, мы в этой Чечне положили... - сказал он, отрыгивая в кулак. - О, щас прикол будет! - поднял вверх палец и замер лицом, весь превратившись во внимание.

– Есть ещё порох в пороховницах и ягоды в ягодицах! - прокричал нахальный голос из угловой колонки. - Рекламная служба «Русского радио». Телефон...

Мужик явно разочаровался:

– Да это я уже сто раз слышал! Новое есть у них что-нибудь, или как?

Сердито отпил из второго стакана. Вновь принялся за креветок.

– Так он у тебя воевал, значит? - двигая блестящими губами, поинтересовался мужик.

– Кто? - не понял Петрович.

Мужик удивился:

– Как кто? Ну, сын твой? Воевал там?

Петрович радостно закивал. Придвинулся к мужику, доверительно взял его за рукав, заговорил, торопясь и сбиваясь:

– Офицер он у меня. Капитаном погиб, вот... Майора-то не давали всё... Тридцать два почти исполнилось... Парень-то какой видный был!.. У меня и карточка его есть, покажу тебе... А только карточка от него мне и осталась. Ничего больше нет. Ведь и жены у меня нету, и сына отняли теперь... А я остался... Как же это... Теперь куда мне одному-то?..

Мужик насупился. Задумался на секунду. Высвободился из пальцев Петровича. Отставил недопитый стакан. Полез в карман и положил на стол пару стольников.

– Вот, батя, чем богат... Помяни там, сына, значит, своего... Держись, не кисни... А то пропадёшь... В наше время, знаешь, как... - мужик засобирался, застегнул куртку, и уже отходя от столика, обернулся и некстати добавил: - Удачи тебе, батя! - А помянуть как же?!. - встрепенулся было Петрович, но мужик лишь махнул рукой и направился к выходу.

***

Петрович в тот вечер пропил и свои, и подаренные деньги тоже. Осмелев, подходил к столикам, угощал, проливая на пол и стол, водкой, пытался что-то рассказать или спеть, дважды терял и находил фотокарточку сына. Несколько раз выходил на воздух, жадно подставлял лицо под всё идущий снег, теперь уже мелкий, твёрдый, остро-колючий, тщетно ловил его губами и ладонями.

Мимо, как во сне, беззвучно проходили люди, и тогда Петрович подпевал песню про пешеходов, и кто-то хлопал его по плечу, смеялся и поздравлял с днём рождения.

Вновь возвращался в уже битком набитый зал, хватал кого-то за одежду, падал на грязный пол и снова поднимался, хлопал глазами в ответ на ругань и тычки...

В конце концов его выволокли под руки из «Амадеи», протащили к воняющим даже зимой задворкам рынка, и от души отметелив ногами, бросили за гору поломанных деревянных ящиков.

Ушли, возбуждённо посмеиваясь.

Снег перешёл в порывистую, швыряющую целые заряды колких снежинок метель. Петровичу было тепло и не больно. Снег приятно грел его щёку, и где-то издалека, убаюкивающе, снова зазвучала песенка сына.

«Пьилитит вдуг вайшебник в гаубом вейтаёте...»

Витя, он знал это, где-то совсем рядом.

Платок

(«Синенький скромный платочек...»

Песня)

Антонова разбудили ночью, в начале второго. Удар по спинке койки заставил его подскочить и, бессмысленно хлопая глазами, попытаться разглядеть в полумраке казармы три темных силуэта, резко выделявшихся на фоне ночного освещения.

«Где я? Что это? Это не со мной!» - сонный мозг отказывался участвовать в происходящем.

– Чё, сука, крепко спим? - свистящий шепот сержанта Самохвалова разорвал пелену отупения и реальность холодной слизью заползла в сердце и легкие.

Самохвалов, Стеценко, Кошкин.

***

Позавчера они подсели на ужине к Антонову, шуганув остальной молодняк за другой стол. Самохвалов и Кошкин напротив, Стеценко с правого бока. Звякнули жестяные тарелки с пайкой масла.

Жевать холодные макароны стало невыносимо. Во рту пересохло.

– Как служба, боец? - скаля ровные крупные зубы, подмигнул Кошкин.

Антонов кашлянул в кулак и хриплым голосом заученно ответил:

– Вешаюсь.

Кошкин заржал, забарабанил пальцами по темному дереву стола, подмигивая друзьям.

– А сколько дедушкам осталось? - сдвинул домиком белобрысые брови Стеценко.

«Рыбу съели - день прошел» - вспомнил Антонов выученную в карантине присказку и отрапортовал:

– После ужина будет двадцать один.

«Вроде, обойдется без доёбки», - промелькнула надехда.

Самохвалов растянул толстые губы:

– На, душара, маслица от дедушек, - ковшеобразная ладонь придвинула пайки.

Антонов быстро размазал все три бледно-желтые шайбочки по серому ломтю хлеба. Вопросительно глянул.

– Ешь, ешь, - разрешающе кивнул Самохвалов.

Антонов начал жевать бутерброд, запивая остывшим, приторно-сладким чаем. Беспокоило то, что троица, выполнив ритуал «стодневки», не уходила, а напротив, пристально его разглядывала.

Самохвалов - спокойно и внимательно.

Кошкин - бегая глазами по его лицу.

Стеценко- тупо и равнодушно.

«Нет, доёбка все-таки будет».

Словно в подтверждение мелькнувшей догадки, Кошкин, ёрзая всем телом по лавке и постукивая ладонью по столу, отрывисто произнес:

– Слышь, боец... Тут такое дело... Ты у нас умный, студент, в университете учился... Твой призыв тебя уважает. Это правильно, это ты молодец. Послужишь маленько - крутым дедом станешь, круче нас, бля! - озираясь на товарищей, затрясся мелким смехом Кошкин.

«И чего он ржет все время? Без остановки ведь ржет, даже во сне иногда. Может, болезнь это какая-нибудь психическая?» - с грустью подумал Антонов, но его мысли были прерваны голосом Самохвалова:

– Короче так, служивый. Ты парень ничё, я к тебе давно приглядываюсь. Службу шаришь, тормоза не включаешь. Пацан ты вроде толковый. Сержантом хочешь быть? - Самохвалов искоса глянул на собственные лычки, перевел взгляд на Антонова, подмигнул.

Антонов слабо улыбнулся в ответ:

– Послужу - посмотрим, товарищ сержант. Сейчас мне о лычках мечтать по сроку службы не положено.

Стеценко довольно хмыкнул.

Кошкин же юлой завертелся на лавке:

– Шарит, шарит боец, бля! Не ошиблись в пацане мы!

Сержант поднял ладонь с растопыренными пальцами-сардельками. Кошкин умолк. Самохвалов сцепил руки перед собой и повращал большими пальцами, задумчиво глядя на них. Наконец поднял взгляд.

– Это ты, боец, правильно сказал. Там видно будет. А пока... - Самохвалов расцепил пальцы, вытянул руки вверх и с хрустом, слышимом даже сквозь гул столовой, потянулся. - А пока назначаю тебя старостой твоего призыва в нашем взводе. Будешь вроде как сержант над ними. Мне помогать.

Антонов отложил недоеденный хлеб. С трудом проглотил комок. Ворот гимнастерки больно врезался в шею. Это новаторство в положении о воинских званиях не сулило ничего хорошего.

– Что делать надо? - вопрос прозвучал сдавленно, будто Антонова душили.

– Служить, сынок, как дед служил, - подал голос Стеценко.

– А дед на службу хуй ложил! - тотчас подхватил Кошкин и затрясся, завертелся, ударяя в раскрытую ладонь кулаком. Тявкающий смех перешел в тонкие всхлипывания.

«Больной, точно - больной», - с сожалением посмотрел Антонов на старослужащего.

– Что делать, говоришь? - Самохвалов пожал плечами. - Да ничего особенного, так, по мелочи... Что скажем, то и делать. Ну а мы тебя в обиду не дадим. Хавчика, если надо, подкинем, курева там... Ты не боись, стучать на своих тебя никто не заставляет. Да мне и на хер это не надо, я не взводный и не ротный. Это кускам да шакалам подавай: кто, да что, да как...

Сержант сплюнул под стол. Огляделся. Столовая наполовину опустела. С мойки доносился грохот посуды.

– Так, рубай быстро хавчик, через пять минут построение, - Самохвалов приподнялся из-за стола.

Кошкин и Стеценко встали. Линялые хэбэшки расстегнуты до груди, пилотки за ремнём, руки в карманах ушитых галифе, голенища сапог подвернуты.

Гордость и краса Советской Армии.

– Так что делать-то надо, товарищ сержант? - быстро дожевывая хлеб, тоже поднялся Антонов, собирая на поднос пустые тарелки.

Самохвалов оперся о стол. Дунул, оттопырив нижнюю губу, на чуб, свисающий на глаза.

– По пятерке с зарплаты со своих собирать будешь, плюс по чирику сверху , с каждого в месяц. В фонд помощи дембелям Советской Армии, так сказать. Вам, духам, деньги ни к чему, в чипок вам ходить не положено...

– Домашние пирожки еще не высрали, - встрял хохочущий Кошкин.

Стеценко гулко ухнул.

Самохвалов кивнул.

– Вот именно... А нам, сам понимаешь, за два года отъесться- отпиться надо, с ветерком до дому прокатиться... Старших надо уважать, старшим надо помогать. Да ты не бзди, и своим скажи, чтоб не жидились. Будет и на вашей улице праздник...

– «Дембель неизбежен, сказал салага, вытирая слезы половой тряпкой», - блеснул эрудицией Стеценко.

Антонов знал, что у этого туповатого колхаря целая записная книжка подобных афоризмов. И про овес и глаза лошади, и про вырванные страницы из книги жизни, и про ефрейтора и дочь-проститутку, и тому подобная муть.

– Я этого делать не буду, - услышал Антонов собственный голос. Руки предательски дрогнули, посуда на подносе задребезжала. Антонов поставил поднос на стол, выпрямился, костяшки сжатых пальцев побелели.

– Деньги если нужны, собирайте сами, или другого ищите. А я не буду, - Антонов говорил четко, с расстановкой, злился только на слишком уж звенящий голос.

Немая сцена длилась недолго.

– Не понял борзости, воин, - короткопалой рукой Стеценко схватил Антонова за ремень. Притянул, одновременно коротко и резко ударив носком сапога по голени.

От пронзительной боли померкло в глазах.

– Ах-ты-сука-блядь-душара-охуевшая-по-хорошему-падла-не-хочешь! - блатной скороговоркой захлебнулся Кошкин.

Верхняя губа его подобралась вверх. Зубы оскалились.

– Толян, дай фанеру пробью душаре! - Кошкин отвел за плечо кулак, изготовился.

– Отставить! - вдруг по-уставному скомандовал Самохвалов. - Не здесь, зёма: Не сейчас.

Рот его зло кривился.

– Значит так, - медленно произнес сержант, сунув ладони за ремень. - Тебе пиздец. Ты, боец, залез в большую залупу. Не оправдал доверия. Ну, как хочешь... Теперь будем разговаривать с тобой только на «вы».

– Выебем, Высушим и Выбросим, - красная физиономия Стеценко глумливо расплылась.

– В казарму - бегом марш! - неожиданно заорал Самохвалов, вытаращив глаза.

Схватив поднос, Антонов бросился через мойку на выход, стараясь не поскользнуться на блестящем от жира полу...

Два дня его не трогали. Словно ничего не случилось. Даже пришла нелепая, наивная по-детски мысль, что про него забыли, все обойдется и все будет хорошо...

***

В чем был - в майке и трусах, его проволокли по «взлётке» и, выставив дневального со шваброй из туалета, швырнули на длинный ряд умывальников.

Острый край раковины рассек ему бровь.

Били, стараясь не попадать по лицу, когда Антонов падал, рывком поднимали и били снова. Били по очереди, отдыхая.

Потом забившегося в угол Антонова пинали уже все вместе, куда придется, Самохвалов лишь сдерживал входящих в раж Кошкина и Стеценко.

Устали. Выдохлись. Покурили у распахнутого окна над лежащим салагой и пнув для порядка еще пару раз, отправились спать.

Антонов пролежал еще минут десять, прижавшись щекой к холодным клеткам кафельного пола. Холод вбирал в себя боль, словно обширный компресс.

На миг Антонову показалось, что он не лежит, а, приклеившись животом и щекой к уходящей бесконечно ввысь и в бездну стене, висит посреди голубовато-зелёной пустоты.

Было уютно, прохладно и безмятежно.

Вспомнилась почему-то мама в желтом сарафане и соломенной шляпке посреди покошенного луга. Ему, Антонову, пять лет, он на пригорке и мама машет ему рукой. С высоты мама совсем маленькая, и он несется по склону во весь дух, сердце обмирает от скорости. «Сашенька, потише, сыночек!» - сквозь ветер в ушах и собственный топот слышит он мамин крик, но все хорошо, мама, вот он я, счастливо смеётся Антонов и мама ловит его на руки и они кружатся в сочном, вкусном, пронзительном запахе луга...

– Слышь, Санёк, вставай, чё ты...

Стена, на которой так хорошо было Антонову, опрокинулась и превратилась в сортирный кафель. Луговой аромат сменился острым запахом хлорки. Боль наливалась, заполняя тело. В ушах звенело. Было мокро.

Антонов открыл глаза.

Дневальный, Пашка Разомазов, на призыв старше, тормошил его за плечо.

– Ты чё, Санек, ты жив вообще? Воды дать? - облегченно спросил Разомазов, видя, как Антонов приподнялся на локте и привалился спиной к холодной батарее.

– Ты вот чего, - Разомазов оглянулся на дверь. - Ты умойся щас, и в бытовку иди. Я там форму твою принес, на подоконнике она. Только свет не включай. Оденься, посиди часок, покури, я дам. Пусть уроды уснут на хер. Потом ты ложись. За что тебя так?

Антонов сплюнул бурой слюной и с помощью дневального поднялся. Начала колотить крупная дрожь. Разбитые губы не слушались. Оперся о подоконник, глотнул ночного воздуха. Глянул вниз, на трусы. Так и есть. Обмочился. Чёрт, когда же? Когда пинали, или потом, когда отрубился?

Разомазов перехватил его взгляд.

– Не говори никому, - прошепелявил Антонов.

Половины переднего зуба, нащупал он языком, не было.

Разомазов кивнул:

– Ясен перец. Ничё, ничё, меня бы если так пиздели, вообще не знаю, что было бы. Ничё, Санек, давай... Я на тумбочку, а ты давай...

Дневальный выскользнул из туалета, притворив за собой дверь. Антонов снял трусы, прополоскал их под краном, тщательно выжал, и влажные, надел. Умылся, втягивая воду разбитым носом. Сплюнул несколько раз. Когда вода из красной стала, наконец, бледно-розовой, вытерся майкой и вышел.

Тускло освещённая «взлетка» уходила в темноту спального помещения. Справа, из приоткрытой двери ленинской комнаты, доносился храп дежурного по роте сержанта Деревенко.

Напротив входа полусидел на тумбочке Разомазов, читая мятое письмо. Пашка протянул три сигареты и махнул рукой в сторону бытовой.

Взяв сигареты, Антонов, осторожно ступая, подошел к двери бытовой комнаты и стараясь не скрипеть, потянул ее на себя.

В бытовке было темно, лишь слабый свет сквозь стекло двери проникал внутрь. Минуты две Антонов привыкал к темноте. На смутно белеющем подоконнике разглядел комок своей формы - китель и брюки.

Нащупал в кармане брюк спички, закурил.

Онемевшие и распухшие губы не слушались. Затушил сигарету щипком пальцев.

Включил утюг, выждал минуту, вновь снял трусы и прогладил, высушивая. Оделся. Неожиданно в носу набрякло и захлюпало, вытер рукой и даже в темноте разглядел темную полосу на тыльной стороне ладони. Опять пошла кровь. Из кармана кителя достал сложенный вчетверо носовой платок и запрокинув голову, прижал к носу.

***

На гражданке платком Антонов не пользовался никогда: сморкался, по отцовскому примеру, зажав пальцем ноздрю. Мама лишь огорченно махала рукой, повторяя без конца про яблоко и яблоню. Так и не приучила к платкам.

Внутренний Устав предписывал обязательное наличие двух иголок с нитками защитного (или черного) и белого цветов, расчески и носового платка. Лоскут подшивы успешно сходил за платок на утренних осмотрах, серея с каждым днем от солдатского пота и пыли марш-бросков.

На присягу приехала мама. Маленькая, растерянная, в сером костюме, с лукошком земляники и спортивной сумкой, битком набитой продуктами. Сидели на скамейке в спортгородке. Земляника от жары раскисла, мама виновато улыбалась, жалела, что не довезла, предлагала выбросить. Саша цеплял, сложив пальцы лодочкой, теплую темно-красную массу и отправлял ее в рот, жмурясь от винного запаха...

– Это покупная или батина? - спросил Антонов, облизывая пальцы. Лукошко заметно опустело.

Мама улыбнулась, морщинки, ранее Антонов не замечал их, лучиками пробежали от глаз к вискам:

– Папа высаживал, это самая первая. Все переживал, что не поспеет. Да видишь, перезрела даже, раскисла совсем по дороге. Глянь-ка, перепачкался весь, - мама покопалась в сумке и достала маленький, меньше тетрадного листа, голубой в белую клетку платочек.

Вытянув губы в трубочку, провела платком вокруг рта сына.

– Мам, ну как маленького ты меня... Дай, я сам, - Антонов осторожно вынул из пальцев мамы мягкий квадратик, вытер губы, пальцы.

Платок пах пудрой и еще чем-то.

Чем?

Мамой, понял Антонов.

– Ты-то опять, небось, рукавом вытираешься, да по отцовски, в пальцы... Похожи-то как, особенно в форме.... Я ж с отцом твоим когда познакомилась, он в самоволку бегал... Ты не бегаешь?.. - заглянув ему в глаза, с тревогой спросила мама. - Смотри, в армии это нельзя, накажут командиры. Оставь, оставь себе, будет запасной, - махнула она рукой, глядя на протянутый сыном платок.

Антонов выбросил замызганный кусок подшивы под скамью. Голубой платок аккуратно сложил и убрал в левый внутренний карман.

Мама развязывала пакет с пастилой.

Сын, кусая губу, отвернул лицо.

***

Кровь удалось остановить почти сразу. Глядя на потемневший почти до краев платок, Антонов вдруг прижал его к лицу и беззвучно, только задрожали погоны, заплакал.

Боль, тоска, унижение, страх - все прорвалось в давно забытом ощущении плача. Вышло, как гной, как болезненный пот.

Антонов сел на пол, подтянув колени к груди. Какое-то время просто смотрел в темноту.

Затем спрятал платок в карман, снова закурил, глубоко вдыхая горький дым «примы».

Боль начала проявляться, заливать тело и голову... Мутило, в ушах стаял неровный, то нарастающий, то сходящий почти на нет шум.

Заставил себя докурить. Отбросил «бычок» в угол комнаты.

Минут десять сидел, прислушиваясь к звенящей тишине внутри себя.

Поднялся, опираясь о стену.

Заметил красный глазок индикатора невыключенного утюга. Выдернул штепсель из розетки и взявшись за ручку, взвесил прибор в руке. Перевернул вниз острием, пару раз взмахнул вверх-вниз. В полсилы стукнул по гладильной доске.

Удар вышел глухой и тяжелый. Стальной клюв оставил ощутимую даже сквозь покрытие доски вмятину. Намотал провод на кисть, ручка крепко прижалась к ладони. Приоткрыл дверь бытовки.

Деревенко по-прежнему храпел в ленинке, на тумбочке никого не было. Судя по плеску воды и стуку швабры, Разомазов драил сортир.

Неслышно ступая босыми ногами, Антонов прошел в спальное помещение, окунаясь в густой дух спящей сотни молодых тел.

Пятый ряд от конца, крайняя койка у прохода. Накрыт с головой.

Держа утюг за спиной, левой рукой Антонов откинул одеяло с головы спящего.

Самохвалов спал на боку, подложив ладонь под щеку. Губы бесформенно оплыли, на подушке темнело пятнышко слюны. Дышал сержант ровно и спокойно. Стриженый висок отчетливо белел перед Антоновым.

Антонов огляделся.

Пост дневального пустовал. В дальних рядах кто-то беспокойно ворочался во сне, слегка постанывая. Тут и там раздавались переливы храпа.

Самохвалов совсем по-детски чмокнул губами и вздохнул.

«Главное - с первого раза. Не промахнуться. Если что - добавить пару раз еще», - клюв утюга завис в сантиметре от сержантской головы.

Примерившись, как делал это не раз при колке дров, Антонов, сглотнув горькую слюну, взмахнул утюгом.

– Мама... - вдруг отчетливо произнес Самохвалов.

Намотанный на руку провод не дал утюгу выпасть на пол. Антонов отпрянул. Сердце бешено заколотилось, язык ватно застрял в горле.

Самохвалов чмокнул губами вновь и повернулся, скрипя пружинами, на другой бок. Стараясь не дышать, Антонов приблизился к койке сержанта и перегнувшись, заглянул ему в лицо.

Сержант безмятежно спал. Рот его приоткрылся и улыбался.

Антонов хорошо помнил мать Самохвалова. Часть была режимная, периметр строго охраняем. Увольнительных не давали. Кругом болота, до ближайшей деревни - семь километров. Гостиницы в военгородке не было. Лишь на дни присяги, опечатав нужные объекты и усилив охрану, разрешали родителям побродить с сыновьями по части от КПП через стадион до столовой, посмотреть, где их детям предстоит провести два года.

Мать Самохвалова ездила, пользуясь случаем, раз в полгода, на каждый «день открытых дверей». Ездила издалека, откуда-то из-за Урала, почти неделю добираясь до сына. Антонов видел ее, конечно, лишь на своей присяге. Запомнилась ему эта пара - тоже сидели на стадионе спортгородка - рослый, под два метра сержант, старательно хмурящий брови (Антонов еще не знал, что видит своего будущего замкомвзвода), и щуплая, в ситцевой пестрой косынке женщина, не отводящая глаз от сына, совсем старушка по сравнению с его, Антонова, мамой.

Морщинистой маленькой рукой мать распихивала по карманам сержанта карамельки. Сержант смущенно хмурился. Мать улыбалась, кончиками пальцев гладила его щеку...

Вернувшись в бытовую комнату, Антонов освободил кисть от врезавшегося в нее шнура и поставил утюг на место. С трудом пошевелил пальцами. Прижался лбом к холодному окну. Начинало светать. Простоял у окна до подъема, глядя на темные контуры деревьев. Между разрывами туч виднелось светлеющее небо. Деревья тревожно качались и что-то шептали, но ветер мешал разобрать слова.

Наступала осень. Шел третий месяц службы Саши Антонова.

Жара

– На, распишись!

Не отрываясь от телевизора - шла аэробика - капитан Ходаковский придвинул к Нечаеву прошитый в двух местах толстой капроновой ниткой журнал.

Утреннее солнце уже пробралось в караулку сквозь голубые занавески на зарешёченных окнах. Сквознячок из распахнутой форточки пытался справиться с густыми слоями табачного дыма, разгоняя их по всему помещению. На кухне исходил паром огромный чайник. У выхода стоял алюминиевый ящик с ручками по бокам, до верху набитый пустыми термосами и грязной посудой.

Нечаев, невысокий круглолицый ефрейтор в белёсой гимнастёрке, прислонил автомат к стене и склонился над столом. Медленно и старательно, закусив верхнюю губу, вывел подпись. Прищурившись, оглядел результат, пощёлкал кнопкой авторучки, и пририсовал к подписи хвостик с длинным крючком.

Начкар скосил глаза. Закурил и ухмыльнулся, вновь уставившись в телевизор:

- Вот смотрю я иногда, Нечаев, и думаю - отчего бы это так - чем у человека фамилия проще, тем он её чуть не на полстраницы раскатывает... Как же мне-то тогда прикажешь расписываться? - капитан взял дымящую сигарету на манер ручки и принялся размашисто чертить в воздухе: - Хо-да-ко-в-ск-и-й! На километр, что ли, получается?..

Нечаев, переминаясь, молчал, поглядывая на бедрастых и длинноногих девок, резво скачущих куда-то под бодрую музыку. Солнечное пятно добралось до экрана, и изображение сильно потускнело.

Ходаковский неожиданно рассердился:

- Что уставился? Баб не видел, что ли?.. Стоит, пыхтит... Насмотришься, ночью поллюции замучают! Потеря боеспособности, моральное разложение, опять же... Хотел бы, небось, такой вставить? Вон как раскорячилась!

Ходаковский кивнул на экран.

Стоя на четвереньках, блондинка в ярком трико энергично отводила в сторону ногу.

Нечаев, мотнув головой, невнятно мыкнул.

Начкар стряхнул пепел на пол. Подмигнул ефрейтору:

- Хотел бы, хотел. Я ж вижу. Одни бабы на уме... А служить кто должен?.. Я пепельницу долго ждать буду?

Нечаев шагнул к окну. Взял с подоконника банку из-под кофе, поставил на подлокотник кресла начкара.

- В общем, так... - Ходаковский сделал несколько сильных затяжек и сунул окурок в банку. - Забираешь сейчас из второй Черкасова и доставляешь этого урода на подсобку. Объём работ там укажут. До обеда чтобы управились. И чтоб не сачковал, а как папа Карло там въябывал! Без перекуров и отдыха! Мне доложат потом, как и что... Смотри у меня... Сам во вторую к нему пойдёшь! Понял?

Нечаев нахмурился. Кивнул, глядя в сторону:

- Да понял я, чего там...

Ходаковский, не вставая, попытался пнуть его начищенным носком сапога:

- Не «понял», а «так точно!».

- Так точно...

-«Товарищ капитан!»

- Так точно, товарищ капитан.

Начкар протяжно вздохнул и томно посмотрел в потолок:

- Ты, Нечаев, я забыл, откуда у нас будешь?

Нечаев широко, во всё своё круглое лицо улыбнулся:

- С Вешек я, товарищ капитан. То есть, Вешки называется. Село такое. Как на Ливны с Орла ехать, так там и будет.

Ходаковский хмыкнул. Опершись о подлокотники, легко поднялся из кресла. Вытянул вверх руки, и зевая во весь рот, с хрустом потянулся. Поправив кобуру, почесал пах, подошёл к сейфу и зазвенел ключами о дверцу

- В Рэмбо не играть, к автомату не присоединять. Конвоировать только с примкнутым штык-ножом. Понял, нет?

- Да понял я, - ответил Нечаев и тут же, получив тычок в грудь от начкара исправился: - Так точно!

- Товарищ...

-Капитан.

- Не «капитан», а...

- Товарищ капитан.

- То-то же...

Укладывая потёртые, когда-то чёрного металла магазины в промасленный подсумок, Нечаев пробубнил, будто бы себе под нос:

- Зачем тогда выдавать-то их?

- Попизди у меня! - кратко объяснил Ходаковский, и, запирая сейф, добавил: - А вот чтоб не расслаблялся, для того и выдают тебе боевое оружие. Между прочим, в караулах все сутки с подсумком быть полагается. И жрать, и срать, и спать с ним на пузе. Это у нас тут детский сад развели... На устав насрать всем. Бардак в стране и армии. Батя всё боится, что патроны попиздят... У него выслуга через год. В Светловке, у мазуты, вообще, говорят, без всего, штык-нож один только, на ГСМ заступают. А вот мы вам оружие доверяем. Чтоб служба мёдом не казалась. Бдил чтобы, для тупых разъясняю. Хлебалом чтобы не щёлкал... Отберёт у тебя Черкасов автомат, вставит тебе в очко, да и...

Начкар задумался на секунду.

- И кстати, правильно сделает. Родина, она, Нечаев, в твоём лице ничего не потеряет. Разве что маманьке твоей взгрустнётся чуток... «В углу-у запла-ачет мать-старуу-ушка-а!..»- фальшиво прогундосил капитан, помахивая связкой ключей.

Нечаев засопел, моргая бесцветными ресницами. Вяло улыбнулся, махнув рукой:

- Да ну, скажите тоже...

Ходаковский выкатил глаза:

- Ты не ручками махать должен, воин, а уже пять минут как с губы отбыть и арестованного вести на работы. Или не ясно что?

Ефрейтор закинул автомат за плечо.

- Разрешите идти? - тронул кончиками пальцев пилотку.

- Пиздуй, - разрешил начкар, и проскрипев яловыми сапогами, вернулся в кресло.

Телеспортсменки, растянувшись на маленьких ковриках, восстанавливали пульс и дыхание. Мячики грудей под яркими футболками размеренно поднимались и опускались.

- Ишь, бляди, - добродушно проворчал капитан, снова закуривая. - Самохина с Котовым подними, на пост пора, - бросил в спину Нечаеву. Ткнул пальцем в экран. Прищурился:

- Вон та-то, с повязкой, хороша, а? Нечаев? В этих... как там... Сошках твоих, небось, таких не водится?.. Всё Клавки да Люськи одни, да? Доярки-ударницы?..

Нечаев, глядя в пол, прошёл по короткому коридору, толкнул тяжёлую дверь и шагнул на уже залитый солнцем, успевший нагреться асфальт караульного двора.

Проходя мимо комнаты отдыха смены, ефрейтор побарабанил пальцами по стеклу, и не дожидаясь результата, пошёл дальше, к высокому, обнесённому поверху кольцами «колючки» забору и массивным воротам с встроенной в них калиткой.

Утро было душое, сухое и тихое. Тонкие верхушки осинок за забором, обычно чуткие к малейшему дуновению ветра, замерли в быстро прогревающемся воздухе.

«Жара будет», - скинув с плеча автомат и ухватив его за цевьё, уныло подумал Нечаев. «И Черкасов ещё этот...»

Вздохнув, Нечаев вскинул автомат прикладом вперёд и несколько раз стукнул им в крашеные доски ворот.

Минуту постоял, вслушиваясь. Стукнул ещё пару раз, добавив сапогом.

За воротами лязгнуло и заскрипело железо. Послышались ленивые, шаркающие шаги.

«Дёмин,»- догадался Нечаев, и снова закинув автомат за спину, негромко крикнул, задрав голову к вьющейся над воротами «колючке»:

- Спишь, что ли там? Открывай давай!

Шаги приблизились. Распахнулось обзорное окошко. Показалось мятое и опухшее со сна лицо Дёмина. На голове - колтун светлых волос. Какое-то время, тупо моргая, Дёмин разглядывал ефрейтора.

- Нечай, ты-ы, што-о-о ль? - растягивая в кривом зевке рот, поинтересовался, наконец, Дёмин. - Хода чё делает?

- Аэробику смотрит. Открывай, говорю, времени мало. За Черкасовым я.

Калитка, придерживаемая Дёминым за железный засов, приоткрылась, и Нечаев, перешагнув высокий порог, оказался на внутреннем дворе гауптвахты.

Разлинованный на квадраты асфальтовый прямоугольник двора с трёх сторон был огорожен всё тем же высоким, глухим забором с колючей проволокой. Здесь было ощутимо прохладней - солнце не успевало прогреть плац и бетонный арестантский блок, сплошной серой стеной идущий с северной стороны. Узкие, в частую решётку окошки снаружи были прикрыты «ресничками» - уродливыми жалюзями. В дальнем углу, у стыка стены и забора, виднелась чёрная металлическая дверь. С крыши, над дверью, свешивал круглую и выпуклую морду прожектор.

Цокая подковками, Нечаев направился через плац к двери

Дёмин, ковыряя в носу, плёлся сзади.

- Нечай, слышь, Нечай!.. - забубнил он, разминая пальцами и внимательно разглядывая вытащенную козюлю. - Вот ты парень умный, наверное... Так вот ты мне скажи... Как, по-твоему, правую ногу отличить, например, от левой? А? Нет, ты не молчи, а ответь... Как отличить-то?

Нечаев покачал головой. Подойдя к двери, обернулся.

- Делать тебе нечего? «Как, как»... Правая нога - она и есть правая! Ничего тут отличать не надо. Чего мне мозги пудришь? - стараясь говорить веско и независимо, нахмурился ефрейтор.

Дёмин хитро улыбнулся:

- Так это ведь только на первый взгляд она правая! А вдруг приглядишься внимательней - а она - хуяк! - левая на самом деле окажется! Чё тогда делать будешь? А?..

Нечаев, хмыкнув, дёрнул за ручку. Распахнул дверь. Из тёмного небольшого коридора потянуло застоявшимся табачным дымом и сыростью.

- Не жарко тут у тебя, - привыкая к полумраку, бросил Нечаев, и почему-то пригнувшись, шагнул внутрь.

Гауптвахта была «своя», внутренняя, и имела всего пять камер. Три общие - на шесть человек каждая, и две одиночки.

В конце коридора стоял обшарпанный стул с накинутым на спинку бушлатом.

На сиденье, под дёминскими пилоткой, ремнём и подсумком, лежал автомат. Тускло, словно селёдочное брюхо, поблескивал штык-нож.

Сегодня единственным постояльцем губы был Черкасов.

Нечаев остановился у дверной ниши с крупной красной цифрой «2» наверху. Глянул на Дёмина.

Тот, вытерев пальцы о галифе, ушитые до состояния трико, похлопал глазами. Втиснул руки в карманы и невинно посмотрел на Нечаева:

- Чего?

Нечаев молча развернулся, подошёл к стулу, ощупал карманы бушлата, потом заглянул в подсумок и нашёл связку ключей.

Кинул их Дёмину:

- Надоел уже... Открывай!

Дёмин, быстро глянув в глазок, всунул длинный ключ в скважину. Обернулся:

- Это, товарищ генерал-ефрейтор - тренировка солдатской смекалки. Повышение ума и сообразительности. А так, вообще, сегодня молодец. В прошлый раз-то, помнишь, не нашёл?..

- Хорош болтать! Нам идти надо. Открывай давай, сколько раз говорить можно! - строго попытался прикрикнуть Нечаев.

Дёмин развеселился.

- Яволь, майн фюрер! - вскинув правую руку, распахнул дверь в камеру: - Вставайте, граф! Вас ждут великие дела! - прокричал он внутрь.

Черкасов - рослый, плечистый, - медленно поднялся с корточек. Не спеша подошёл к двери. Загородив собой бледный свет из окошка под потолком, встал в проёме. Руки сунул в карманы.

Нечаев невольно засмотрелся на него.

Волосы тёмные, на висках и затылке под ноль. Короткая косая чёлка на высоком лбу. Лицо загорелое и уверенное, чуть плакатное. На лбу и подбородке два тонких и белых шрамика. Глаза зелёные, насмешливые. Увидел Нечаева и широко, открыто улыбнулся. Вынул руку из кармана и протянул, кивая:

- А-а! Старый друг! Ну, здорово, зёма!

На секунду замешкавшись, Нечаев смущённо улыбнулся в ответ и пожал руку Черкасова.

Лестно было услышать от Черкасова «зёма». И хотя земляками они быть никак не могли, всё равно - приятно.

- Пошли, что ли?

Черкасов, улыбаясь, заложил руки за спину. Глянул на Нечаева.

- Ну, веди на расстрел, красная сволочь!

Нечаев поправил сзади складку гимнастёрки и искренне удивился:

- Чего это я сволочь?

Дёмин захихикал:

- У Нечая с юмором туго! При наличии отсутствия, как говориться... - мелко подрагивая головой, Дёмин двинулся к двери. У выхода обернулся: - Ну пошли, чё вы?

Покинув внутренний двор, прошли десяток метров и встали у главных ворот. На крыльце караулки курил разводящий сержант Котов. Сержант лениво помахал рукой. Дёмин дурашливо откозырял, прислонив два пальца ко лбу. Взялся за засов, дёрнул и распахнул калитку.

Перешагивая вслед за Черкасовым порог, Нечаев обернулся:

- Ну, и как отличить-то?

- Кого? - испуганно спросил Дёмин.

- Ну, ногу?.. Правую от левой?

Дёмин с готовностью заулыбался, подмигивая Черкасову:

- Это я, Сань, ефрейтора нашего развиваю!.. Интелект повышаем!..

Черкасов заложил руки за спину и бросил через плечо Нечаеву:

- Пошли, ефрейтор. Хули ты с этим козлом базаришь...

По серой асфальтовой дорожке зашагали мимо учебной площадки с плакатами приёмов рукопашного боя и автомобильными шинами на столбах. На коротких рельсах в дальней части площадки располагался товарный вагон. По крыше его, поглядывая по сторонам, впреревалку расхаживала ворона.

Дёмин с минуту ещё постоял в проёме, глядя на удаляющуюся пару, плюнул, словно стараясь попасть, им вслед, тихо выругался и захлопнул калитку.

***

От караулки дорожка уходила вправо и вела на другую, более широкую, с красно-белым бордюром. С правой стороны выстроилась шеренга одинаковых, точно солдаты в камуфляже, тополей с подпиленными кронами. Слева тянулись длинные серые стены складов с плоскими крышами. Солнце нагревало затылок и спину.

Какое-то время шли молча. Нечаев, скользя взглядом по складским стенам, прислушивался к цокоту своих победитовых подковок. Сапоги Черкасова, с подвёрнутыми голенищами, казалось, ступали по-медвежьи мягко и уверенно.

Когда они отошли от караулки метров на двести, Нечаев поравнялся с Черкасовым, и смущаясь, зашагал рядом.

- А я уж думал, по уставу, на дистанции пойдём... Думал, за опасного рецидивиста меня держишь! - широко улыбнулся Черкасов и хлопнул конвоира по плечу: - Как звать-то тебя, зёма?

- Сашкой. Александр, то есть... - отчего-то почувствовав себя виноватым, промямлил Нечаев.

- Да ты что!? В натуре? Тёзка, значит!? - Черкасов даже остановился и сунул ему руку: - Держи пять, тёзка! Хороший ты чувак, не то что этот стручок гнилой!.. Дёмин, он ведь всю духанку с полов не слезал. Вот так-то...

Пожимая протянутую ему твёрдую и сухую ладонь, Нечаев вдруг представил, как тянет его Черкасов к себе, бьёт, сильно, резко и швыряет на землю, придавливая коленом...

Но Черкасов отпустил его руку, хлопнул по плечу ещё раз, и они двинулись дальше.

- А про ногу неужели не знаешь? Старая ведь подъёбка!.. - тряхнул чёлкой губарь.

Ефрейтор пожал плечами.

- Прикол, короче, в том, что на правой ноге большой палец находится слева. И наоборот, соответственно...

Нечаев озадаченно вскинул брови.

- Чего, не въехал? Ну, типа... Да ну, тёзка, не парься... тупая подъёбка... Забудь...

За деревьями показался свежевыкрашенный охровый фасад штаба.

- Меня к бате, по-новой, что ли? - поинтересовался Черкасов, вглядываясь вперёд. - Ведь водили же вчера уже... Замполит припёрся, как же без него, мудака!.. «Дизелем» всё опять пугал... Все мозги мне проебал, козёл старый!

Нечаев помотал головой:

- Не, на подсобку приказали.

Черкасов просиял:

- Так это, зёма, совсем другое дело! Молочка попьём, хавчик знатный заделаем! Я бойцам скажу, всё в лучшем виде сделают. Ты как насчёт?.. - Черкасов ткнул себе пальцем под челюсть. - По паре капель организуем? Мы же тёзки, а?

Нечаев, усмехнувшись, покачал головой.

Вышли на центральную дорогу, идущую от КПП через всю часть, мимо плаца, столовой и штаба к артскладу.

- Да не ссы, тёзка, всё нормально будет, - подмигнул Черкасов и вдруг заорал: - О, бля! Духи! Духов ведут!

Впереди, на плацу, действительно колыхалась болотного цвета масса. Духи выбегали из карантинной казармы и строились в колонну по трое. Тищенко, здоровенный сержант, одного с Черкасовым призыва, сдвинув на затылок пилотку, лениво разглядывал подчинённых.

- Зёма! - вновь заорал Черкасов, приветственно махая рукой.

Сержант повернул голову. Расплылся в улыбке:

- Какие люди! И под конвоем!

Загоготал, довольный остротой. Неожиданно оборвал смех и рявкнул на строй:

- Смирно!! Шо за смехуёчки в строю?! - вновь повернулся и приглашающе махнул рукой.

Чёркасов, даже не взглянув на Нечаева, направился к плацу. Ефрейтор, потея и поводя лопатками, нехотя поплёлся следом.

От духовских новеньких гимнастёрок и сапог в воздухе плыл характерный, сладковато-терпкий запах. Бледные пятна не успевших ещё почернеть и задубеть под местным солнцем лиц с интересом и опаской разглядывали губаря и конвоира с «калашом» за спиной.

Нечаев приосанился и вдруг отчётливо вспомнил себя самого, стоящего здесь же. Голодного, измотанного и запуганного. И сержант Тищенко, тогда ещё младший, сам только из учебки, стройный, не отъевшийся ещё, не матёрый, вышагивает перед их учебной ротой, супя брови и оглаживая полы гимнастёрки, проверяя поминутно складку за ремнём на пояснице. Год прошёл, а ничего и не изменилось существенно. Тот же плац, тот же Тищенко. Да и сам Нечаев... Та же тоска, та же тягота, да и дембель, хоть и ближе стал, а всё равно - не видать отсюда. Время лишь сделало круг, мало что изменив. В его, нечаевской жизни, во всяком случае. Только лето прошлое было дождливое и холодное. Болел постоянно, а если в санчасть попросишься, так пожалеешь, почему не помер сразу...

Черкасов, будто мысли прочитав, хохотнул:

- А ведь и мы когда-то тут парились и шуршали, верно, тёзка?

Подойдя к сержанту, Черкасов обнялся с дружком, похлопывая его по спине. Отлепившись, приложил руку к непокрытой голове, выпятил вперёд живот на генеральский манер, и дурачась, проорал в сторону строя:

- Здравствуйте товарищи духи!

Строй ответил молчанием.

Черкасов удивлённо переглянулся с сержантом:

- Не понял... Они у тебя что, Колян, службы не знают? - опять приложил руку к голове и сдвинув брови, прорычал: - Здравствуйте товарищи духи!

- Здра жлаем тарищ дед! - наконец сообразили духи.

Тищенко с Черкасовым довольно заржали. Чувствуя себя полноправным, послужившим своё черпаком, Нечаев пару раз солидно и снисходительно усмехнулся.

Воздух расплавленным стеклом плескался над плацем.

- Жара опять, - глянув на цвета застиранных армейских трусов небо, протянул Тищенко. - А тут ебись с ними!.. Тебя куда ведут-то?

- Коровам хвосты крутить!

- Гы-гы-гы! Смотри не поотрывай там их! Слухай, я тебе к обеду зашлю кого-нибудь. На полчасика припашешь, если надо будет. А ты на обратку организуй молочка, ладно? Я банку дам. Тихо там! - рявкнул в сторону духов Тищенко. - Кто там пиздит в строю? Заскучали? Щас повеселимся! Ну давай, Сань, - сержант протянул руку, - а то вишь, козлодои застоялись... На спортплощадку погоню.

- Давай, Колян, поеби душков, как нас в своё время! Пирожки домашние повытряхивай из них! - Черкасов весело оскалился. - Насчёт молока замазано!

Попрощавшись за руку и с Нечаевым, Тищенко повернулся к уже взопревшему строю:

- Рановато шо-то мы потеем! Не побегали даже, а уже смотри-ка! А ну-ка, нале! Во!

Шмум-бум - развернулась сотня сапог.

- Правое плечо вперёд - бегом! Марш! Побежали, побежали, кони!

Под гулкий дробный топот Нечаев с Черкасовым сошли с плаца и направились к возвышающейся на холме, точно эллинский храм, светло-зелёной столовой. Черкасов вновь шёл, как и полагается, впереди, картинно держа руки за спиной. В полоборота повернув голову, он обратился к Нечаеву:

- Вот, тёзка, скажи мне - Колян ведь натуральный хохол - аж из Винницы! А я его зёмой зову. Почему так?

Нечаев пожал плечами:

- Ты и меня зёмой зовёшь. Звал то есть. Сейчас тёзкой вот.

- Ты и зёма мне, и тёзка. Просто тёзка круче намного, понял? Ты откуда, кстати?

Нечаев замешкался.

- С Орла я. Город такой.

- У меня по географии «пять» было. А вот у тебя по русскому, видать, одни «колы». Кто ж так говорит - «с Орла!»

«Все говорят», - подумал Нечаев.

Миновали главный плац. Развод закончился с полчаса назад, прикинул Нечаев - плац пустовал, все уже разошлись по объектам. Бати не наблюдалось. Лишь в офицерской курилке, прячась под навесом от солнца, толклись литеры и капитохи - штабные офицеры, им спешить некогда. Под их взглядами Нечаев почувствовал себя неловко, сжался весь, ноги почему-то начали заплетаться, и он чуть не споткнулся на ровном месте. С ужасом представил, как, гремя выроненным автоматом, растянулся бы на пыльном асфальте... Дёмин со свету бы сжил...

Нечаев повёл плечами. Подмышки, горячие и мокрые, противно слипались.

- О, вылупились! Охуели там от бумажек своих... Живого губаря ведут! Пиздец как интересно! - вполголоса весело выругался Черкасов.

Словно расслышав, офицеры, как по команде, отвернулись и принялись обсуждать что-то.

Нечаев поддёрнул грязноватый брезентовый ремень автомата, и пряча улыбку, нарочито громко чиркнул несколько раз по асфальту подковками. Захотелось вдруг цвыркнуть длинным плевком сквозь зубы в сторону штабных, едва удержал себя.

Обогнули столовую со стороны казарм, скрывшись с офицерских глаз. У хозблока, вяло помахивая хвостом, стояла пегая кобыла Марья, впряжённая в цистерну на двух автомобильных колёсах. Вокруг её морды тучей кружили мухи. Марья фыркала и встряхивала ушами. Два зачуханых бойца в растянутых майках выливали из вёдер в цистерну отходы. Жирный повар-киргиз, стоя в дверях, наблюдал за их работой. Завидев проходящую мимо пару, троица разинула рты и замерла. Из распахнутых окон поварской высунулось ещё несколько физиономий.

- Чё, бля, в цирке, что ли? - неожиданно озлившись, крикнул в их сторону Черкасов. - Давно не видели? Щас подойду!..

Окна опустели. Повар заругался на бойцов по-своему, по-чурекски. Вёдра с удвоенной быстротой загремели о цистерну. Напустив на себя озабоченный вид, киргиз скрылся в хозблоке.

- Так-то лучше, - проворчал себе под нос Черкасов. - Арбайтен унд орднунг.

За столовой уходила к кустистым пригоркам широкая, в две колеи наезженная Марьей и её телегой тропа на подсобку. Вновь поравнялись и пошли рядом, Нечаев лишь перекинул автомат на другое плечо.

- Боишься, отниму? - со смешком спросил Черкасов.

Нечаев махнул рукой:

- Плечо устало.

Высокие метёлки травы по обочинам торчали совершенно недвижимо. Припекало. Из под ног вырывались и оседали на сапогах облачка пыли. Черкасов снял гимнастёрку, перекинул её через руку. На выпуклом плече его Нечаев увидел наколку - оскаленного барса.

- Нравится? - приподнял плечо Черкасов. - Хочешь такую? Гриня из второй роты за блок «Явы» забацает только так!

- Да не, не надо... Мамка просила, когда в армию уходил, не делать. А то, говорит, как уголовный будешь... У нас, посмотришь, полсела кто сидит, кто вышел тока...

Оглянувшись по сторонам, ефрейтор расстегнул две верхних пуговицы и сунул пилотку за ремень. Взмокшие белобрысые волосы его прилипли ко лбу.

Черкасов на ходу нагнулся и вытянул, е едва слышным скрипом, стебелёк колосянки. Сунул сочный кончик в уголок рта.

- Это с каких же это пор славный город Орёл селом у нас стал? Разжаловали, что ли? Как меня из сержантов!.. - Черкасов хохотнул.

Нечаев растерянно провёл ладонью по лбу.

- Да ладно, зёма, какие проблемы!.. Ты думаешь, поверил я, что ты городской? - Черкасов метнул травинку в кусты. - У тебя, ты не обижайся только, слово «колхоз» на лбу написано!

Нечаев совершенно машинально снова потёр лоб. Черкасов заржал так, что даже остановился, и согнувшись, хлопнул себя по коленям. Отсмеявшись, потёр заблестевшие глаза, распрямился и покачал головой:

- Ну ты и артист, тёзка!.. Ну, блин, ты даёшь!.. Ну, ладно. Пойдём, не дуйся! Чего ты, в натуре, как баба, обидчивый такой?!

Ефрейтор сник, будто из марьиной цистерны помоями окатили его.

«Скорей бы уж дойти,» - с жалостью вдруг какой-то к себе, до спазма в горле, подумал Нечаев, идя по соседней колее и разглядывая синюю голову барса. Барс, при шевелении плеча, казалось, шире распахивал пасть, грозно глядя на конвоира

Едва слышно пахнуло навозом. Тропинка взбиралась на холм.

- Ну и почему же? - спросил вдруг Нечаев.

- А? - не понял Черкасов.

- Почему я и Тищенко зёмы тебе? Ты же, вроде, с Ленинграда сам?

Черкасов шутливо замахнулся ладонью:

- Иззз!! Изз Ленинграда! Из Питера я! Тёзка, бить буду! Учись правильно говорить, чернозём! Да не обижайся, - видя, что Нечаев замедлил шаг, примирительно поднял руки Черкасов. - Я же так... А зёмы почему... зёмы потому что мне все хорошие люди с планеты Земля! Вот так-то! Всего и делов... Усёк?

Нечаев кивнул.

Кустарник закончился, они будто вынырнули из него и очутились на лысой верхушке холма.

Тропа, стекая в низинку, расползалась и терялась среди выгоревшей желтой травы. С минуту, переводя дух, солдаты разглядывали рассыпанные по низинке убогие строения - подсобное хозяйство. Низкий, с горбатой крышей коровник, загон для свиней и деревянный курятник. Поодаль, у пыльных, настеж распахнутых теплиц, скособочился домик хозобслуги. За теплицами неровной серой полосой тянулся бетонный забор части с линиями ржавой «колючки» поверху. Два огромных сарая прижались к подножию холма. Из коровника раздалось короткое взмыкивание.

- Блядь, спину жжёт, - Черкасов взглянул, морщась, на солнце и накинул китель на плечи.

Пыля сапогами, начали спускаться по холму. Из домика их заметили, скрипнула дверь и на крохотное крылечко вышел дочерна загорелый, а может, перепачканный с головы до ног, в одних лишь сапогах и галифе солдатик.

- Э-э! Чумаход! Гостей встречай! - закричал Черкасов, покрутив в воздухе обеими руками. - Хорош коров ебать!

Солдатик испуганно передёрнул плечами и юркнул обратно.

- Ефрейтор Нечаев! - Черкасов вытянул руку в направлении домика. - Приказываю открыть огонь на поражение! За неуважение к высокой делегации! Расстрелять эту халупу к ебене матери! За родину, за Сталина! Тра-та-та-та-та! - вытянув указательные пальцы обеих рук и сложив их наподобие автомата, Черкасов побежал вниз, взбивая ногами клубы пыли. Нечаев припустил следом.

На крылечке вновь показался чумазый солдатик, на этот раз с эмалевой кружкой в руках. С опаской протянул её подбежавшему Черкасову. Заглянув в кружку, тот сделал несколько глотков и, вытирая губы ладонью, передал её Нечаеву.

Молоко, жёлтоватое и густое, отдавало горчинкой. Нечаев допил кружку, и возвращая её солдатику, поинтересовался:

- Это «утренник» у тебя?

- Не-е... - протянул подсобник. - Вечерней дойки. А може, и «утренник» туды влили. Не я, Остапчук на коровах...

- А ты на чём? - насмешливо спросил Черкасов.

- Я на курах, - охотно пояснил чумаход. - А Гуськов на свинарнике и кобыле. Тока он в столовке ща, на отходах.

- Ха! Я погляжу, ты лучше всех устроился! - подмигнул ему Черкасов.

Подсобник непонимающе моргал.

- Ну как же, - продолжил Черкасов. - Смотри сам. Друзья твои, как их там... Один на дембель на корове поедет, другой одной ногой на кобыле, другой на свинье! Как в цирке прямо! А ты - другое дело! Белая кость. Гордость «люфтваффе»! Ас-истребитель! На самой лучшей курице-несушке домой полетишь! И яйцами по штабу и «губе» отбомбиться не забудь!

- Так они ж не летают! - удивился подсобник.

Черкасов загоготал. Указывая на солдатика, обернулся к Нечаеву:

- Зёма, бля буду! Этот похлеще тебя будет! Вам вместе выступать надо! Два сапога пара! Чего ты в карауле делаешь, только страдаешь зря. Иди к ним на подсобку, не пожалеешь!

Черкасов присел на узкую лавочку под небольшим навесом слева от крыльца. Закинул ногу на ногу и привалился спиной к стене. Зажмурился, задрав голову. Не открывая глаз, позвал:

- Иди, тёзка, присаживайся. В теньке-то получше...

Нечаев посмотрел на подсобника:

- Передай Остапчуку своему, чтоб за коровами лучше следил. Они у него подорожников наелись, молоко и горчит. А чтоб две дойки в один бидон сливать... Он вообще, дурак что ли?..

- Не, а може, и не сливал. Я не знаю, я ж на курах... - как-то жалобно, по-собачьи, взглянул на него солдатик.

- Гнать его надо, так Полищуку и скажи. Как не скисло-то... - ефрейтор махнул рукой и сняв с плеча автомат, подошёл, волоча его за ремень, к лавочке. Присев рядом с Черкасовым, сунул оружие между колен. Потёрся лопатками о сухое, шершавое дерево стены. Скудная тень навеса не спасала от тяжкого дыхания жары. Нечаев ослабил ремень и сдвинул подсумок на спину.

Казалось, Черкасов так и уснул с запрокинутой головой. Но стоило Нечаеву, повозившись, устроиться, губарь, не открывая глаз, со вздохом произнёс:

- А дома-то, матушка написала, дожди вторую неделю.... И не верится как-то... - Черкасов помолчал. - Город дождей.... Вторая столица, между прочим. Мойку-то вспучило, наверное, опять... Я ж на ней, на Мойке живу...

Нечаев молчал.

- Ты-то, тёзка-зёма, небось думаешь, что Мойка - это трактор грязный, и кишка резиновая от колонки идёт, поливать чтобы, значит?.. Нет, братуха, это речечка такая. А Фонтанка! А Нева... Господи ты боже мой! Слова-то, названия какие! Блин, заплачу сейчас!.. Гостиный, Невский! Какие девки там чумовые! Ты бывал на Невском, хоть раз, а, тёзка? Неужели нет?!

В курятнике раскудахтались куры - будто затарахтел неисправный двигатель - что-то скрежетало и поскрипывало.

- Раз не бывал, считай, жизнь прожил зря! - Черкасов открыл глаза и огляделся.

Чумаход выжидательно топтался на месте.

Черкасов изменил позу - вытянул ноги вперёд, внимательно рассмотрел пыльные носки сапог, и зыркнув на подсобника, небрежно обронил:

- Чумаход, подь сюда!

Солдатик нерешительно сделал пару шагов.

- Да не ссы ты! - скривился Черкасов. - Солдат ребёнка не обидит. Полищук-то ваш где? Куда дели тело убиенного вами прапора? Свиньям скормили, что ли?

Подсобник непонимающе замер.

- Блядь, ты чего тупой такой, воин?! - поразился Черкасов. - Слышь, зёма, - повернулся он к Нечаеву. - Растолкуй, будь другом, своему брату по разуму, что мы хотим от него, а то он меня выводить уже начал...

- Это... - кашлянул Нечаев. - Прапорщик Полищук должен указать объём работ на сегодня для арестованного рядового Черкасова. Вот... По распоряжению начальника караула капитана Ходаковского, - добавил неожиданно довольный собой Нечаев.

- Эка ты навострился! - в свою очередь удивился Черкасов. - Младшего тебе давать пора. Чего в ефрейторах засиделся?..

- Не справлюсь я... - смутился Нечаев. - Командовать... это... Да ну... Напряг один.

- Это ты точно заметил. Я, вон, видишь, покомандовал чуть-чуть, да и бросил это дело на фиг, - Черкасов показал подбородком на не выгоревшие ещё тёмные полосы на погонах. - А вот Тищенко, тому по кайфу! Сам знаешь - хохол без лычек, что хуй без яичек! - хохотнул бывший сержант. - Так где Полищук? - вспомнив о чумаходе, спросил того Черкасов.

- Дак пьяный он. Вчера запил. Теперь до среды, не раньше... - чумаход виновато поглядел на солдат. - Сказал, что вас приведут сегодня, навоз убирать. Дак я сам убрал уже, чего там... Я ж понимаю...

«Что ж делать тогда?» - задумался Нечаев.

Солнце заливало всё вокруг болезненным белым светом. Даже короткие тени казались едва серыми, расплывчатыми.

– Слушай, тёзка! - наклонился Черкасов к самому лицу ефрейтора и заглянул ему в глаза. - Дело на сто рублей!...

Лицо его было так близко, что Нечаев мог разглядеть начинающую прорастать на его щеках щетину, и даже крохотные точки вокруг тонких и чуть неровных шрамов на подбородке и лбу. Ефрейтор попытался отстраниться, но упёрся спиной в нагретую стену. Словно только и ожидая этого прикосновения, спина начала зудеть и покалывать. С наигранным безразличием принялся разглядывать угол коровника. Помедлив, всё же спросил:

- Какое дело?

Черкасов указал глазами на бетонные плиты забора.

Нечаев покачал головой.

- Ну так как? - словно бы не поняв, продолжил Черкасов. - Смотаемся на озерцо? До обеда часа три ведь ещё, не меньше!.. Чё ты, тёзка, не дрейфь - никто и не узнает!.. Полищук в загуле, помдеж сегодня кто? - Зацепин, он сюда и носу не покажет, сам знаешь ведь... А мы бы с тобой на полчасика - раз! Жарень ведь какая стоит, ты посмотри!

Ефрейтор вновь покачал головой, на этот раз сильнее.

- Вон, гляди, тебя от жары паралич разбил! - улыбаясь одними губами - в зелёных глазах его полыхнули какие-то искорки, Черкасов ободряюще мигнул. - Давай, а?..

Нечаев, подхватив автомат, встал с лавочки. Деловито и озабоченно взглянув на часы, ефрейтор повесил оружие на плечо и свободной рукой застегнул пуговицы кителя. Ужасно хотелось пить.

- Раз работы нет больше никакой, идём назад. Ходаковскому скажу, что управились быстро, - притопнув сапогом, словно проверяя портянку, сказал Нечаев.

- Вот ты как, зёма... - Черкасов поднялся, сунул руки в карманы и склонил голову набок. - Что-то рановато ты таким правильным стал! Мне-то домой через пару месяцев, я почти свободный гражданин. А тебе год ещё куковать. Да и потом... - Черкасов сплюнул под ноги. - Вот такие как ты, правильные особо, и не дают жить нам нормально. По-человечески...

- Кому «нам"-то? - угрюмо спросил Нечаев.

- «Кому-кому»! Кого вот это всё уже заебало! - Черкасов обвёл рукой подсобные строения. - Вся эта канитель! Это нельзя, это не положено, за это в тюрьму, а эа это вообще пиздец! Тебе-то хули, ты родился в этом... Тебе что в колхозе, что в армии, без разницы. Вон тут у тебя казарма да коровник, и на гражданке ведь то же самое будет. Тут у тебя командир, там у тебя председатель!.. Для тебя ведь армия вроде турпоездки... А так бы всю жизнь свою и просидел в своём Мухосранске! Не так, что ли? И знаешь, что хуже всего? Сказать? Я скажу! Хуже всего то, что таким, как ты, другого и не надо! Шаг в сторону сделать! Человеком побыть! Короче, я тут распинаться перед тобой не буду.. Не хочешь, так я сам пойду. Хочешь - пошли со мной!...

Резко развернувшись, арестант, не вынимая рук из карманов, направился в сторону теплиц.

Несколько секунд Нечаев вглядывался в его широкую, удаляющуюся спину, затем, сдвигая подсумок, крикнул, царапая жёское нёбо сухим языком:

- Стой!

Нечаев оттянул брезентовый край подсумка и пальцами коснулся тёплого ребристого металла.

Черкасов, не оборачиваясь, помахал рукой.

До боли закусив нижнюю губу, Нечаев судорожно огляделся. В окошке домика мелькнуло и скрылось лицо чумахода. У самой стены курятника, в узкой полосе тени, возилось несколько тощих и грязных кур. Больше вокруг не было ни души.

- Сука ты... - едва слышно прошептал сам себе ефрейтор, и закрыв подсумок, торопливо побежал к забору.

Черкасов, наклонясь, раздвигал огромные и жёсткие листья лопухов, открывая треугольной формы пролом в нижней части бетонной плиты. В правой части лаза, отогнутая в сторону, виднелась ржавая арматурина.

Подняв голову на топот, Черкасов посерьёзнел лицом и прищурился. Одобрительно кивнул:

- Давно бы так. Ты вообще, держись меня рядом, пока я здесь. Жизни научу. Глядишь, человеком станешь. Ну, полезли, что ли?..

Черкасов улёгся на спину, ухватился руками за неровный край, и подтянувшись, помогая себе ногами, протиснулся в маловатую для него дыру.

- Давай, зёма! Суй своё весло и следом лезь! - раздался из-за забора его голос.

Нечаев усмехнулся, вспомнив слова начкара, сдвинул подсумок на живот, положил автомат у лаза, лёг на тёплую землю, и, по примеру Черкасова, вытянул себя за ограждение. Быстро присел на корточки, запустил руку в пролом и рывковм вытащил автомат. Лишь после этого встал и огляделся, отряхиваясь от пыли.

От забора части начинался пологий спуск к низинке, поросшей небольшим березняком. Черкасов уже спускался, оставляя за собой полосу слегка примятой травы. Ефрейтор скорым шагом, воодружая автомат и подсумок на место, догнал его и солдаты пошли молча рядом, отмахиваясь от увязавшегося за ними роя мелких суетливых мушек. Невысокая, выгоревшая трава тёрлась с шуршанием об их сапоги. Изредка из под самых ног выпрыгивали коричневые кузнечики.

«А насрать!..» - равнодушно и сонно подумал Нечаев, разглядывая приближающиеся тонкие и редкие стволы берёзок.

В рощице было светло и душно. Солнце пробивало жидкие кроны насквозь, и тени практически не было. Слабо шевелясь в полуденной дрёме, листва сухо шелестела где-то в самых вершинах кривоватых берёз. Пахло сухой корой и отчего-то багульником. Трава была чуть посвежее, чем на склоне.

Миновали неглубокий овраг с поросшей травой старой свалкой на его дне. Среди расступившихся деревьев блеснула водная гладь. Дохнуло прохладой.

- Вот оно... - выдохнул Черкасов, стягивая китель. Барс на его плече блаженно зажмурился.

Убыстрив шаги, солдаты вскоре оказались на пологом, чуть размытом у кромки берегу. Там, на другой стороне, метрах в двухстах, начинался уже густой, смешанный лес, вплотную подходяший к воде. Здесь же росли мелкие можжевеловые кусты и чуть правее - выступающие далеко по всей отмели заросли камышей.

Черкасов скинул пыльные сапоги, вытряхнув из них на траву серые, с влажными полосами пота портянки. Снял брюки, небрежно скомкал и кинул в сторону уже валявшейся рядом с сапогами гимнастёрки. Потянулся, повращал плечами и улыбнулся Нечаеву:

- Раздевайся, чего ты, зёма?..

Нечаев покачал головой:

- Ты давай, только быстро, ладно?.. Я тут подожду. И пойдём. А то узнают...

- Да брось ты, земель! Не парься зря... Когда ещё покупаешься!.. Небось, не часто лазил-то сюда?

- Был я здесь, с Котовым. Ну, разводящий который...

- С Котярой? - удивился Черкасов. - Это с этим жопником ты в самоход лазил? Ну ты, брат, даёшь! Растёшь просто в моих глазах! А с виду тихоня такой... Или придуряешься?.. Ну, полезли, чего ты...

С этими словами Черкасов встал на изготовку, как спортсмен-бегун, и завопив что-то залихватское, стремительно вбежал в воду, подняв огромные веера брызг. Добежав до конца отмели, нырнул в темноватую воду, скрылся на несколько секунд, затем, громко фыркнув, появился на поверхности, перевернулся на спину и энергично загребая, поплыл уверенно, быстро.

«Не убежит же он в одних трусах», - подумал Нечаев, глядя на расходящиеся по сторонам волны, ломающие и дробящие солнечные блики.

У самого берега в воде колыхались тёмные листья и мелкие палочки. Потревоженные водомерки резкими перебежками сновали среди мусора.

Ефрейтор опустился на землю, зажав автомат между колен. Изумрудным зигзагом, на мгновение лишь зависнув над блестящим острием штыка, промелькнула большая стрекоза.

- Ой, бля! Зёма! Теряешь много! - раздался крик Черкасова уже почти с середины озера.

Ефрейтор прикрыл глаза.

Под веками, среди красных всполохов, плавали чёрные точки и запятые. Соединяясь и разбегаясь, они образовывали причудливые, как в калейдоскопе, картины. Неожиданно Нечаев увидел лицо мамы. Смотря строго и чуть нахмурясь, мама что-то говорила, беззвучно шевеля губами. Потом появился отец, рубящий дрова, Наташка, уехавшая после восьмого поступать в город, ребята со школы, станция и «пятачок» у остановки, где вечерами собирались, Красная площадь, не раз по телевизору виденная и загадочные, чумовые девки, бегущие плотной толпой по не менее загадочному Невскому...

- Закемарил, что ли, зёма?

Нечаев, разлепляя веки, вскинул голову.

В шаге от него, прыгая на одной ноге, вытряхивал воду из уха Черкасов.

Взглянув на часы, ефрейтор понял, что минут десять он проспал сидя, оперевшись на автомат.

По обшарпанному, в старых и глубоких царапинах дереву приклада деловито сновало несколько рыжих муравьёв.

Стряхнув их осторожными движениями пальцев, Нечаев с трудом поднялся на затёкших ногах...

- Пора, - расклеивая пересохшие губы, произнёс он.

- Зря не стал купаться!.. Водичка - песня просто!.. Эх ты, ефрюга, всю жизнь так и проспишь...

Выждав, когда Черкасов обуется и накинет китель, Нечаев отступил на несколько шагов, перехватил левой рукой рукой автомат за цевьё, правой извлёк из подсумка и быстро, одним щелчком, вставил магазин.

Черкасов замер.

Ефрейтор, держа автомат у бедра, надавил большим пальцем на флажок переводчика.

Трык-трык.

Флажок указал на положение «стрельба одиночными».

- Зёма, ты чего... - улыбнулся судорожно и криво Черкасов.

Нечаев, передёрнув затвор, вскинул автомат к плечу.

- Не зёма ты мне, - онемевшими губами почти прошептал ефрейтор и, слегка мотнув стволом, едва слышно приказал: - Беги!

Черкасов, медленно поднимая руки, оглянулся на уже успокоившуюся водную гладь озера. Повернул посеревшее лицо к Нечаеву:

- Слышь, тёзка, остынь... Не дури... Обиделся если...

Нечаев чуть приподнял ствол и потянул спусковой крючок.

Да-дахх-х!!! - чёрным облачком вырвался выстрел и разлетелся над озером, повторяясь эхом у дальнего берега.

Черкасов дёрнулся, но остался на месте.

- Брось оружие! Ты не понял ещё?.. Тебе всё! Пиздец!! Щас на выстрел сбегутся все! Брось, я сказал! Скажешь, случайно вышло!.. Я подтвер...

Ефрейтор повёл стволом.

Недоговорив, Черкасов бросился к озеру и побежал по отмели, как и в прошлый раз, поднимая вокруг себя брызги.

Нечаев выстрелил, почти не целясь.

Черкасов взмахнул руками и кубарем полетел в воду. Вскочил и побежал опять, но как-то странно боком, задирая одно плечо выше другого. Правая рука его беспомощно болталась.

Да-дахх-х!!- снова раздался выстрел, и на этот раз Нечаев разглядел красную взвесь, вырвавшуюся из бока бегущего арестанта.

Черкасов упал вновь, барахтаясь на краю отмели.

Нечаев вытер ладонь о полу гимнастёрки, несколько раз сжал и разжал пальцы и опять вскинул автомат.

Черкасову удалось столкнуть себя с мелководья, и он медленно, то и дело исчезая под водой, поплыл вперёд, сильно забирая вправо.

Когда его голова в очередной раз показалась над поверхностью воды, Нечаев, тщательно прицелился и выстрелил ещё раз.

***

– Закемарил, что ли, зёма?

Нечаев, разлепляя веки, вскинул голову.

В шаге от него, прыгая на одной ноге, вытряхивал воду из уха Черкасов.

Взглянув на часы, ефрейтор понял, что минут десять он проспал сидя, оперевшись на автомат...

...По обшарпанному, в старых и глубоких царапинах дереву приклада деловито сновало несколько рыжих муравьёв...

...Стряхнув их осторожными движениями пальцев, Нечаев с трудом поднялся на затёкших ногах...

- Пора, - расклеивая пересохшие губы, произнёс он.

Птица

Да рассказывать, в общем, и нечего. Вы ж всё знаете уже. Я у вас какой по счёту? Ну, по этому делу который проходит? Вы скажете, тоже: «Пока в качестве свидетеля»: Я больше на потерпевшего похож - нога-то, вон как: Закурить можно? Ага, спасибо. И зажигалочку. Благодарю. А свидетель из меня, честно, никакой: Там ведь, гражданин следователь, до меня уже вам всё рассказали, как дело было. Нам теперь что будет за это? Да уж, следствие покажет, суд решит: Это точно:

Ну, я Птицу на гражданке не знал совсем. Виноват, Птицына Сергея. А можно, я как привык буду его называть, а? А вы там в протоколе пишите полностью, как положено. Я вот от вас только и узнал, что его Сергеем зовут. Ну, да, звали:

Я так понимаю, что вообще никто из наших с ним знаком не был. Странно, город у нас маленький, должны были бы: хотя бы знакомых общих: А так - никто его не знал.

Да он и неприметный такой был. Я бы на него внимания совсем бы не обратил, если бы рядом, на сборном ещё, вместе не ночевали. Я тогда посмотрел - лежит такой, пацанчик тихенький, курточкой своей, штормовка брезентовая у него была, накрылся с головой: Прапора какие-то ночью приходили, шарились по сумкам у нас: Как зачем? Водку спрашивали, закусь искали. Обычное дело, на сборном-то: О чём я? А, ну да. Прапор один с него кутку стянул, на пол бросил, и пинает его, по ноге, мол, пузырь есть? А Птица - я тогда, конечно, не знал ещё, что это он, - молча куртку поднял, накрылся снова, и спиной к прапору тому повернулся. Даже не послал, ага: Хотя многие не посылали. Боялись. Ну, конечно, как голяком побегаешь перед всеми, по врачам разным, как поорут на тебя со всех сторон, а то и пендаля отвесят, по голой жопе-то: Извините, гражданин следователь.

Ну, прапор его не тронул, к другому перешёл. Ну да, ко мне. Тушёнки банку взял у меня. Да не в этом дело. Я вот тогда ведь ничего в Птице не почувствовал такого: А должен был бы: Людей хорошо знаю. У нас в городке без этого не выжить. Если ты пацан, а не кацан-мацан какой, то это сразу читается. По глазам, по одежде: Хотя какая там одежда у нас была, рваньё да тряпки: У Птицы, кстати, ещё ничего ветровка была. Её потом у него забрали, в части уже. Там такое было - цирк просто! Нас пока в бане стригли-мыли, «старые», как крысы, отовсюду поналезли. Окна высокие в бане были, они один другого подсаживали и прямо через окно нам шипели, типа, кидай шмотьё сюда. Ну, кидали им. Нам-то вроде как не скоро понадобится.

Некоторые домой отправить вещи хотели. Выдали мешки им такие, из простыней будто сшитых, и ручку, адрес написать на них. Только хуя с два куда посылки эти отправили: Извините, гражданин следователь. Мы ещё возле бани строились, чтоб в казарму идти, ну, в учебную нашу, карантинскую: а они уже в предбаннике мешки эти драли, только треск стоял.

У нас в карантине девять сержантов было. Ну, да вы знаете. Ещё сигаретку можно? Вот спасибо, не курил два дня: Вы-то, вижу, не курите, гражданин следователь? И правильно... У меня вот тоже мама не курит: Извините, это я так:

Девять их было. Откуда набрали только таких: Мы, как хари их увидели - так всё, скисли сразу. Даже Грымов. Здоровый такой пацан, с Силикатки, я на районном махаче видел его, дело знает - и тот затух.

Старшим у нас был Сергеев, с Воронежа, старший сержант. И дружки его, сержанты Гайнутдинов и Харитулин, откуда-то с Волги. Им всем до дембеля полгода оставалось. Нет, этим троим. Другие, младшие сержанты которые - кому год, кому даже полтора. Те ещё хуже бывали. Зимин, Растокин, Кулик, Егоров с Матецким: Кто ещё: Сорока, Сорокин то есть. Редкое чмо. «Фотографии» любил делать. Это когда в грудь бьют, по пуговице, чтобы она на теле отпечаталась. К стенке специально поставит, чтобы, когда отлетаешь, ещё и головой стукнуться.

Не, Сергеев нас не трогал. Говорил, мараться не хочет. Типа, нас бить - как говно пинать. Так и говорил. Про говно он любил завернуть. Выстроит ночью всю роту в коридоре, и лекцию читает. О чём? Да всё о том же - что мы не люди, и даже не солдаты, а говно, и даже не человечье, а кота сифилисного. Я уж не знаю, почему именно сифилисного. Да он много чего говорил. И повторять заставлял. Да мне перед вами неудобно. Вы хоть и следователь, майор, но женщина всё же... Виноват. Ну, скажет нам, например, что мы не люди, а бородавки маминой пиписи, а мы всей ротой: «Так точно!» орём, и повторяем за ним хором.

Или индивидуальные занятия проводил - выставит кого-нибудь перед строем, и называет его по-всякому. Ну, там «жадным членососом», или «пидором синегубым». Я уж не знаю, выражение такое просто, наверное. Ну вот, обзывает он, значит, кого-нибудь: Что? Да, пару раз и меня выцеплял. Да ни за что, на кого взгляд упадёт, того и вытаскивал.

И вот стоишь перед всеми, слушаешь, как тебя обкладывают, и повторяешь всё. Не просто повторяешь, а орёшь во всю глотку.

Отказаться, говорите?.. Пробовали некоторые. Харитулин с ноги как зарядит, а Гайнутдинов уже лежачего обхаживает, да ещё и попрыгать сверху любил:

Но хуже другое было. Того, кто отказывался, иногда не трогали, а всю роту начинали отбивать на время, отжимания делать, крокодильчиков сушить: Знаете что это? Когда ногами в дужку одной койки упираешься, а руками за дужку другой держишься. И висишь так, пока не ёбне: Простите: ну, да вы знаете наверное. Известная вещь. Нет? Ну, вот теперь знаете. Я забываю всё время, что вы гражданский следователь-то: Военные - те знают. А можно вопрос - если бы не до, а после присяги всё случилось бы, тогда как? Понятно, что под трибунал: Но где меньше дали бы? От обстоятельств, понятно:

Ну так вот. А кто плохо сушил, или там не успевал отбиться вовремя, их пизд: Били, в общем. Чем, чем: Чем придётся. Руками-ногами даже и не считалось, что били, так, размялись слеганца. Дужками теми же самыми били. Бляхами ремней. Палками для пробивки коек - толстые доски такие, с ручкой в середине:

А того, кто отказался, говорю, не трогают. В стороне он стоит.

Полночи так погоняют всех, потом отбой объявят. Сами в ленинскую уйдут, телек смотреть, или в каптёрку, кирять там до утра.

Вот тогда-то тому, кто гордый был слишком, пиздец и наставал. От своих же. От нас, то есть. Ну, чего тут объяснять: Да не буду я:

Офицеры, говорите: Вы бы видели их. Ну да, вы же их и видели. Хотя, наверное, в вашем ведомстве такие же:

Тот же ротный, капитан Медведкин. Через слово хуями обкладывает. В грудь похлеще Харитулина засадить мог. Только так с ног валил. Трезвым я его видел раз только, и то он с бодунища тяжёлого был.

Замполит наш, старший лейтенант Ефремов, вызовет на беседу кого-нибудь, понудит про воинский долг, а закончится всё тем, что денег, в долг типа, требует. А не дашь, вызывает Сергеева, и приказывает «политику партии» объяснить. Ну, сами понимаете: Да чего там подробно: Я закурю ещё, ладно? Сто лет с фильтром не курил:

Половина из нас кровью ссала. Мочилась, да. Мочились, вообще-то, все почти. Под себя ночью, или в штаны прямо. А не пускали в сортир потому что. Утром разве что, да и то: Подъём объявят, построят, потом минуту времени дадут всем и на зарядку. А за минуту из восьмидесяти человек не все успеют, тут уж ясно. Так и бегаешь, весь день. В сортире, в умывальнике вечно кто-нибудь из сержантов - курят, на гитаре бренькают, так просто тусятся: Даже ночью, проберёшься туда - и то можешь нарваться. Пока не отожмёшься раз сорок, или пол не вымоешь - до очка не допустят. У нас ребята и по-крупному в штаны наваливали. Обделывались на ходу прямо.

Хотя срать-то особо нечем было. Кормили капустой гнилой в основном. Да и то - дадут пять минут, пока на раздаче получишь тарелку, пока до стола добежишь - «Рота, встать!» уже командуют. Там же, у раздачи, пальцами, на ходу, и ели.

А у Ярикова, из наших, кусок хлеба нашли в кармане. Так Зимин буханку «чернухи» в очке намочил, и съесть заставил. За минуту, ага. Обычно сухую ели, за три. Норматив такой. А тут размоченная, мягкая, Зима смеялся ещё. Съел Ярик, куда деваться. Не всю конечно, не успел за минуту. Гайнутдинов за это обещал его: В общем, изнасиловать грозил. В прямом смысле, в каком ещё:

Да никто не заступится. Вроде все вместе должны быть, одного призыва. Нас восемьдесят, их девять. Навалились бы, в пыль растёрли бы. Только выбили из нас они всё человеческое, понимаете меня?.. Это ведь даже не их вина, они исполнители, ясное дело. Система у нас такая. Из человека, ни за что ни про что, скотину сделать и помыкать ею два года. Да что два года! На всю жизнь сломать его. Быдлом управлять-то легче.

Сержанты нам говорили, карантин - ещё цветочки. Вот в роты после присяги раскидают когда нас, вот там и начнётся:

Да я не отвлёкся. Вот и вы - ну, следователь, да. Но вы же женщина. Сын есть у вас? Жалко. А то бы вы лучше меня поняли. Вот моя мама, знала бы она, что сын её Витя очко ночью драит, а младший сержант над ним стоит и в очко это ссыт, да не столько в очко, сколько на сына её: Это последняя? Я возьму, да? А, хорошо, спасибо.

Ну, так вот. Когда залетит кто-нибудь, ну, провинится в чём, начинают его мудохать, а рота вся смотрит, как бараны, и радуется каждый: «Не меня!»

Я тоже радовался.

А Ярика свои же и стали после хлеба того чморить. И похлеще сержантов чморили. И я чморил. А вы как думали: Только так и выжить можно. За счёт слабого. А иначе тебя самого:

А Птица: Я не помню, чтоб его так уж особенно прижимали. Я вообще его плохо помню. Один из нас. Кто ж знал, что он т а к о й.

Что? На зарядке? Да нет, не выделялся. Обычный был. Худенький даже. Невысокий.

Тогда, на вечерней поверке, Сергеев его за ремень и вытащил из строя. Там же у нас как было - орать «Я!» надо было так, чтоб стекло в бытовке дрожало. Кто не громко достаточно крикнет, получает от сержанта, в «солнышко» обычно. «Для вентиляции лёгких», младший сержант Сорокин объяснял. Помните, у Шолохова, в «Судьбе человека», там немец «профилактику от гриппа» делал. Да, я школу с медалью закончил. Да там в моей характеристики должно быть: Не поступил только, в педагогический. Дважды по конкурсу не прошёл. Да ладно, сейчас-то чего уж:

О чём я? Да, орали «Я!». Сержанты вломят тому, кто тихо кричит, потом всех отжиматься заставляют. Потом по новой перекличку начинают. И так - хоть всю ночь. Ну, всю не всю, но долго могут.

А у Птицы голос под стать внешности был. Хиленький такой голосок. Тонкий.

Короче, вытянул Сергеев Птицу из строя. И давай, как всегда, упражняться. Обкладывает по матушке, и повторять заставляет.

А Птица возьми и в отказ.

Сергеев ухмыляется, захлопывает журнал и в сортир уходит. Типа, он не при чём.

Татары наши оживились. Гайнутдинов ремень снял, на руку наматывает. Харитулин резво так подскочил, «маваши» своё фирменное хотел залепить:

Его-то Птица первого и сломал.

Как? А никто и не понял ничего. Вроде как махнул руками, шагнул навстречу, повернулся - а Харя уже на полу лежит, и только ногой трясёт.

Гайнутдинов растерялся даже. Бляхой Птицу достать хотел, да он под руку ему поднырнул, ухватил за рожу прямо: Да не разглядеть было - быстро всё так: За челюсть он его и рванул: Не рванул даже, а дёрнул как-то: Короче, хрустнул татарин этот. Как огурец кто надкусил.

Птица его аккуратно к стенке прислоняет, усаживает.

Тут на него они все и ломанулись. Спьяну, я думаю. Не поняли ещё.

Сороку - я видел - Птица его просто в горло ткнул, пальцами, вот так. Сюда вот. Хотя на себе нельзя показывать: Так вот. Ткнул его - и всё. На полу Сорока.

Я тогда, знаете, как во сне всё это видел. Птица, он: Как будто настоящая птица стал, понимаете? Вы когда-нибудь видели, как они гнёзда защищают?.. Как крыльями махал, руками своими... И двигался страшно так - резко, не по-человечьи...

Сергеев на шум выбежал, всё понял. У дневального штык-нож вытащил и вперёд. А там на Птицу Зимин тоже с ножом - по роте дежурным он тогда стоял. Вот Птица их на ножи друг другу и свёл. Да ножи-то эти - название одно, железки тупые. Но ведь умудрился всадить им - одному в бочину, другому - Сергееву, то есть, прямо в яйца. Да, в пах, правильно.

В общем, только Кулику и повезло - в самоходе он тогда был.

А остальных Птица всех положил. Троих сразу насмерть, двое в госпитале кончились. Сергеев теперь о бабах забыть может. Матецкий до самой шеи в параличе, я слышал. Егоров без глаза. Да чего вам это рассказывать - у вас в бумагах есть всё.

Где Птица этому научился - это уж вам выяснять. У него-то ведь не спросишь теперь:

Не знаю, что с нами случилось тогда. Думал об этом не раз. Не знаю:

А тогда: Сергеев, он сжался весь такой, лежит, руки сунул вниз себе, ногами по полу перебирает. Орёт, жуть как: «Ребята!..», - кричит, - «Ребята!..» Больше ничего не может, только это и повторяет, как заведённый.

И куча людей валяется.

А Птица стоит над ними. На нас смотрит.

Тут-то мы на него и набросились.

Грымов, ну, тот, что с Силикатного, я говорил: Кажется, первым был. Как он, кстати?.. Ну, раз даёт, значит жить будет.

Ну да, видели все, что Птица сделать может, видели. Да ведь целая рота против него была.

Да и кажется мне, что против своих Птица не хотел в полную силу свою: Так, оборонялся, сколько смог:

Нет, я лично в нападении участия не принимал. Ну, не вся рота напала, конечно. Что? Да, травму получил, сами видите. Да, пытаясь разнять товарищей, так и запишите. Теперь вообще не знаю, без палки буду ходить, нет?..

А Птицу загасили, конечно.

Да, табуреты, в крови все, я видел. Но потом уже. Да, я не видел, кто и когда. Что? «Когда» то и значит - до того, как он умер, или после уже, табуретами его:

Мне не до этого было. Как бы вы себя без коленной чашечки чувствовали?..

Нет, не Птицын. Не знаю кто. Да теперь-то что:

Где подписывать, тут? На каждом? Так. Вот. Слушайте, а можно у вас пачку

целиком попросить? Ну, хотя бы несколько штук, а то как без курева-то...

Пластиглаз

Последней у нас сегодня - литература.

Мы курим, почти не скрываясь, чуть сбоку от крыльца школы. Восьмой класс, конец апреля, взрослые пацаны, хуле там:

Сигареты у нас хорошие - «Космос». Сёмин стырил у бати целую пачку, и теперь банкует.

Я не отказываюсь, хотя в моём кармане только начатая «Ява» «явская».

Тепло, орут воробьи, землёй пахнет вовсю. Асфальт давно уже сухой. Снег ещё лежит плоскими кучками на спортплощадке, и под заборчиком школы - серый, грязный, как и сам забор.

Сверкает на солнце сворачивающий в Безбожный переулок трамвай. Блестит витрина магазина «Овощи-Фрукты». Там всегда в продаже «Салют», по два пятьдесят. И вермут «Степной», за три шестьдесят.

Высокое московское весеннее небо.

Пиджаки наши распахнуты. Димка Браверман - некурящий, но стоит с нами, щёлкает себя по комсомольскому значку:

– Ну что, весна пришла, да, Лысый? - спрашивает он профиль Ильича на железном флажке.

Ильич делает вид, что не слышит.

Ринат Хайретдинов достаёт из кармана синенький «пятифан», складывает его, чуть подминая, и вместо слов «Пять рублей» получается зубчатый кружок со словом «Пей» внутри.

– Медаль пьяницы! - поясняет Ринат. - Ну что, срываемся?

– Хуясе: - говорит Вовка Конев, не отрывая взгляда от «пятифана». - Откуда?

Ринат улыбается:

– Где было, там нет больше, Коняра!.. Я не понял, идём или нет? Щас на обед закроют, и чё потом? Бля, их угощаешь, они мнутся, стоят тут!.. Чек, ты как?

Ринат смотрит на меня с надеждой. Я самый рослый в компании, и когда мы покупаем бухло, в магазин всегда захожу я. Обычно удаётся взять, если нет, приходится просить кого-нибудь из очереди.

– Ну, давай, - легко соглашаюсь я. - БорМиха всё равно нет сегодня. Пластиглаз будет. Блин, опять вслух читать:

– О-о-о-о! - тянет вся наша компания и начинает ржать.

Бормих - Борис Михалыч Гольденберг, директор нашей 1140. У нас ведёт русский и литеру. Хороший мужик, хоть и еврей. Димка Браверман, кстати, тоже еврей, а пацан отличный.

Мне литература нравится, ещё история и русский. По всем другим у меня полный залёт. БорМих как-то сказал моим: «Такого гуманитарно одарённого мальчика я не встречал давно». Потом добавил: «Иначе я бы давно его вышиб отсюда в два счёта».

Школа наша престижная, с математическим уклоном в девятом и десятом.

Даже классы у нас называются не как у нормальных людей, «А» или «Бэ». «Восьмой первый», «восьмой второй», «восьмой третий»:

В народе нашу школу называют уважительно «еврейской».

БорМих мужик честный. На последнем собрании выразил надежду как можно быстрее больше нас не видеть. Вся наша компания, не считая Бравера, доучивается последний год. В девятый переходят лишь успевающие по всем предметам и, как правило, одной с Димкой национальности.

Нам плевать - мои нашли мне уже другую школу, на Банном, а все кореша расходятся по путягам.

Единственное, немного жаль уходить от БорМиха - литеру он ведёт здорово. Пушкина цитирует часто. Чем-то и сам похож на него - чернявый, некрасивый, шапка жестких кучерявых волос, характерный нос, чуть крупнее, правда, чем у Александра Сергеевича. Читая Пушкина, прикрывает глаза и как-то забавно всплескивает руками. Закончив, стоит ещё некоторое время перед классом, не открывая глаз и слегка покачиваясь с пятки на носок.

В классе обычно начинают тихо ржать или строить ему рожи.

БорМих, я знаю, всё слышит и даже видит. Постояв, он открывает глаза, печально обводит нас взглядом, вздыхает, и тихо произносит: «Кто может объяснить мне смысл услышанного?»

БорМих заболел, уже вторую неделю его замещает Пластиглаз. Кликуху такую ему дали за то, что вместо левого глаза у него протез - нелепый искусственный глаз.

Говорят, раньше Пластиглаз учился в нашей школе. Судя по тому, что он явно не еврей, и ведёт уроки совсем хреново - заставляя нас по очереди читать вслух хрестоматию, десятый класс Пластиглаз заканчивал где-то в другом месте.

Бормих этой зимой болел часто и подолгу, так что Пластиглаз нам как родной стал.

Говорят, со следующего года он будет вообще вести литературу вместо директора, но нас это уже мало колышет.

Едва мы успеваем докурить, на крыльце появляется Лобзик, наш трудовик. Лысый и поддатый слегка, как обычно. Причём второе более постоянное, чем первое. Я не удивлюсь, увидев вдруг Лобзика с отросшей шевелюрой, но вот если встречу его трезвым - наверное, не узнаю.

Лобзик хитро щурится, разглядывая нас, и вдруг громко, раскатисто так пердит.

Мы ржём, как кони.

– Чё, бля, смешно, да? - обижается вдруг трудовик. - Щас отведу к директору, за курение, там смеяться продолжите: Звонок не для вас был, что ли? А ну, бля, на урок все живо! Приду проверю, у вас что щас?

– Пение, - отвечает Конев под общий смех. - А директор болеет.

– Хуение! - багровеет Лобзик. - Восьмой «третий», так? По расписанию найду и проверю. Кого не будет - к завучу с родаками завтра.

Мы поднимаемся на крыльцо. Если на Лобзика находит «воспиталово», то туши свет:

Один за другим мы исчезаем за дверью. Я захожу последним.

Оглядываюсь и вижу трудовика, щурящегося на витрину «Овощи-Фрукты».

Бывало не раз, что мы с ним встречались у прилавка с вермутом и «Салютом». По-джентельменски не узнавали друг друга, если, конечно, не во время уроков.

По дороге в класс материм Лобзика и обсуждаем сиськи Оли Подобедовой. Они у неё самые большие в классе. Да и, пожалуй, во всех трёх «восьмых» будут самыми-самыми. Наша гордость - на Подобедову даже десятый класс засматривается, а там такие кобылы есть:

– А Чеку Танюха больше нравится - «дэ два эс», бля! - подначивает меня Конев, но мне по барабану.

Танька Оленик, конечно, симпотная, но у нас с ней ничего нет. Так, помацал её слеганца на восьмимартовском «огоньке»: Не я один - потом, когда я ужрался, и мою мать вызывали, Танькой Ринат занялся. У нас с ним всё общее. Кореша.

Сисек у Таньки совсем нет, тут Конь прав.

Идём по коридору третьего этажа. С портретов на стене нас разглядывают классики. Лицемеры Толстой и Горький сурово и осуждающе, зануда Достоевский - равнодушно. Беспутный Пушкин, специалист по женским ножкам, с интересом прислушивается. Чехов смотрит сквозь пенсне с тем же выражением, с каким осматривал, наверное, сифилитичную сыпь у крестьян в бытность свою врачом.

Из-за двери нашего класса слышен обычный на уроках Пластиглаза галдёж.

Такой у него метод - по алфавиту назначать читающего вслух. Акишин начинает первым, за ним, через какое-то время, читает Алфёрова, потом Браверман: До меня очередь доходит под самый конец, да и то, слава яйцам, как Ринат говорит, не всегда. Я иду в журнале сразу после Хайретдинова, и всегда веселюсь, если урок заканчивается на нём, а не на мне.

Пока кто-то читает, другие занимаются, чем хотят, Пластиглазу на это положить. Хоть ходи по классу, что Конь или Ринат часто и делают.

Странный он, этот Пластиглаз.

Физрук говорит - контуженный. Глаз ему в Афгане не то выбили, не то осколком задело.

Пластиглаз не старый. Мужик как мужик, только квёлый какой-то. И протез этот его глазной: Лучше бы повязку носил. Был бы Пиратом.

Конев, как самый наглый, стучит в дверь и всовывает голову:

– Можно?

Ответа не следует. Мы проходим на свои места. Пластиглаз даже не смотрит на нас. Отмечает что-то в журнале и своим бесцветным голосом произносит:

– Груздева, спасибо. Гусев, дальше.

Толстый Гусев, подперев руками оба подбородка, начинает бубнить вторую главу «Капитанской дочки».

Мы киваем друг другу на Подобедову - она за второй партой у окна, рядом с тощей Груздевой. Нам видна только Ольгина спина, легендарные сиськи скрыты. Но мы-то знаем, что они никуда не делись, и перемигиваемся.

Танька Оленик сидит прямо передо мной.

«Ну и пусть «дэ два эс», - думаю я, разглядывая Танькины волнистые чёрные волосы. «Вырастут, куда денутся»

Танька неожиданно оборачивается, показывает мне язык, и усмехнувшись, утыкается в хрестоматию.

До сих пор обижается за тот «огонёк», наверное. Ну, я после пузыря «трёх топоров» танцевать уже не мог, чего она:

Галдёж в классе стоит знатный, Гусева вообще не слышно. Пластиглаз смотрит одним своим глазом, настоящим, куда-то в окно. Другой, мёртвый, смотрит в пустоту.

Солнце наискось бьет по окнам. Рамы плотно закрыты, заклеены ещё с зимы.

– Спасибо, Гусев, - говорит Пластиглаз.

Гусев облегченно вздыхает, закрывает хрестоматию и укладывает на неё голову.

Ежова приготавливается читать и уже устраивает перед собой поудобнее книгу, как Пластиглаз вдруг произносит:

– Сегодня ровно шесть лет, как погиб, не погибнув до конца, мой друг Саша Ковалёв.

Те, кто расслышал, осекаются на полуслове. Я толкаю локтём в спину Рината, трущего о чём-то с Конём, и кореш испуганно поворачивается.

Я глазами показываю ему в сторону учительского стола.

Пластиглаз встаёт и смотрит на нас обоими глазами. Блин, носил хотя бы очки дымчатые, что ли:

– Саша мечтал стать музыкантом. В Афганистане он успел написать несколько песен. Их и сейчас поют там. Их слушают на кассетах и здесь, те, кто вернулся живым:

– Э, заткнулись там!.. - шипит вдруг Бравер на склонившуюся к уху Груздевой Подобедову. - Сисек много, ума мало, - уже совсем тихо добавляет Димон, но все слышат. Некоторые ржут, но тут же осекаются.

Подобедова окидывает Димона презрительным взглядом и отворачивается к окну.

Пластиглаз, не обращая внимания, продолжает:

– Трудно за то короткое время, что осталось у нас до звонка, рассказать о том, что за человек был Саша Ковалёв. Как мы подружились с ним в учебке и как попали в одну роту в Кундузе. Или какие замечательные у него папа и мама. Я не буду рассказывать вам, как Саша попал в плен. Я вообще не знаю, имею ли я право рассказывать вам про него...

Голос Пластиглаза, потерявший свою обычную бесцветность, дрожит.

– Его подбросили через несколько дней после взятия в плен. Ночью. Скинули метрах в двухстах от наших палаток. Часовые заметили движение, открыли огонь. «Духи», так в Афганистане называют душманов, ушли. «Душман», кстати, в переводе означает «враг». Они нас называют «шурави», то есть - «советский». Вот так вот - мы их «врагами», а они нас «советскими». Мы для них хуже врагов. Мы для них вообще не люди.

«Хорошо, - думаю я, - историчка не слышит: Член, бля, партии, со стажем»

– «Духи» ушли, а Сашка остался на камнях. Я долго думал: Наверное, было бы лучше, если б часовые тогда попали: Хотя бы в Сашку:

Пластиглаз говорит тихо, но мы слышим каждое слово.

– Они отрезали ему всё, что можно отрезать у человека. Язык, нос... Прокололи барабанные перепонки и отрезали уши. Выкололи глаза. Отрезали половые органы: Они четвертовали его - оставили от рук и ног короткие обрубки. Совсем короткие: Среди них был хороший медик - перетянул, где надо, жгутами, где надо, прижёг: Остановил кровь: Обколол морфием даже. Очень хотелось им, чтобы Сашка не умер:

Пластиглаз замолкает.

Никто из нас не шевелится.

Пластиглаз подходит к окну и долго - кажется нам - смотрит на улицу.

– Сашка выжил. Его отправили в Ташкент. Таких ребят, без рук и ног, у нас называют «самоварами». У которых из всего, что было, один крантик и остался: У Сашки не осталось ничего.

Сейчас он у родителей, под Калугой. Я ездил к ним на выходные. Думаю, вы можете представить себе, к а к а я жизнь у человека без всего. Сашке недавно исполнилось двадцать пять. Это совсем немного. Чуть больше, чем вам сейчас.

Пластиглаз дёргает верхний и нижний шпингалеты, рывком - слышен треск бумаги - открывает одну раму, за ней - другую.

В класс врывается шум улицы. Серый тюль занавесок выгибается парусом.

– Зачем я это вам рассказал?.. - пожимает плечами Пластиглаз и достаёт из кармана пиджака пачку «Родопи». Чиркает спичкой и закуривает прямо в классе, выпуская дым в окно. Весенний ветерок заносит дым обратно.

Пластиглаз разгоняет его рукой, тушит сигарету о подоконник и выбрасывает в окно.

– Наверное, чтобы вы ценили то, что у вас есть. «Капитанская дочка» очень нравилась Сашке. Он учился в педагогическом. Любил рассказывать о Пугачёве.

Пластиглаз стоит у окна и мы вдруг понимаем, что он плачет. Своим единственным глазом.

– Урок окончен. Домашнего задания нет, - привычным бесцветным голосом говорит Пластиглаз. - Можете идти.

Никто не встаёт.

Мы сидим, не глядя друг на друга.

Танькины плечи - прямо передо мной - мелко подрагивают.

С улицы доносится трамвайная трель.

Content

Пластиглаз

День Молодого Отца

Куличики

Двадцать три коротких рассказа

Машенька

Маньяк

Бывшие

Самка

Федюня

Тьма

Свидетель

УПК

Акмэ

Петрович

Платок

Жара

Птица

Пластиглаз