Кинли Макгрегор

Пари

Это было долгое, холодное...

Тысячелетие.

Написав эти слова, Томас остановился. Столько времени пройти никак не могло. Или могло? Нахмурившись, он посмотрел на календарь на своем КПК, который Мерлин привезла ему из того времени, которое люди будущего назовут двадцать первым веком, и тихо присвистнул.

Нет, столько времени не прошло, хотя он жил в таком месте, где время теряло свое значение. Оставалось только его ощущение, поэтому он и написал это слово. Оно звучало лучше, чем "всего несколько веков", а в этом, как он узнал, и заключался смысл его работы. Правда была важна, но не так, как удержание внимания читателя. Новости нагоняли на людей скуку, а вот художественные произведения...

Это была золотая жила. Во всяком случае, для других людей. Здесь не было денег, да и всего остального тоже почти не было.

Однако он отклонился от темы. Тысячелетие или нет, все равно прошло слишком много времени с тех пор, как он был свободен.

"Кто заключает сделку с дьяволом, расплачивается вечно", – любила повторять его милая старая матушка. Жаль, что он плохо слушал – но в этом-то и состоит проблема всех так называемых "бесед". Как часто бывает, даже если вы переводите дыхание, вы не столько слушаете собеседника, сколько планируете свою дальнейшую речь. Само собой, он был самонадеянным юнцом.

"Что может знать древняя старуха?" – думал он. Он же был Томасом Мэлори. Сэром Томасом Мэлори, не забудьте про рыцарское звание. Оно было для него крайне важно.

В его время это слово означало, что он был человеком с определенным положением и возможностями.

Человеком, ни хрена не понимающим в жизни. (Тому очень нравился этот словесный оборот из других веков, которому его научил Персиваль. Некоторая фразеология последнего времени стала такой цветистой... Но вернемся к тому, о чем он думал.)

Жизнь давалась ему довольно легко. Он родился в благополучной семье. В милой семье. В слове "милый" чисто случайно оказалось пять букв. Так и есть, посмотрите сами в словаре. Оно означает: быть достойным. Приятным. Галантным.

Скучным.

Как любой уважающий себя юноша, он сбежал от всего милого как можно дальше. Это слово было для тюфяков (еще одно слово из пяти букв). Для мямлей и дураков (видите, все плохое состоит из пяти букв [даже слово "плохо"]).

А Томас дураком не был. По крайней мере, так он думал.

До того самого дня, когда он встретил ее. (Пожалуйста, сделайте тут сноску, что по-французски слово la douleur, то есть "боль", женского рода). И этому есть причина. Не деньги, а женщины были источником всех пороков (это был трюк со стороны их пола, потому что в слове "женщина" семь букв, а вот в слове "девка" их тоже пять. Это было сделано для того, чтобы сбить с толку нас, бедных мужчин, чтобы мы и не поняли, насколько они порочны и губительны).

Но вернемся к нашей истории. Без сомнения, женщины – средоточие всех пороков. Или на крайний случай причина морального падения любого доброго мужа.

И Том должен был об этом знать. Он отлично справлялся сам по себе до того самого судьбоносного дня, когда ему явилась она. Как небесное виденье, она переходила улицу в голубом платье. А может, в зеленом. Дьявольщина, после всех этих веков оно вполне могло было быть коричневым. В то время цвет ее платья значения не имел, потому что он, честно говоря, в своем воображении представлял ее обнаженной.

И он усвоил один очень важный урок. Никогда не представляй обнаженной женщину, способную читать твои мысли. Во всяком случае, если ты не законченный мазохист.

Мазохистом Том не был. Хотя, учитывая его нынешнее затруднительное положение, может, и был.

Ведь только настоящий мазохист опрометью бросится через улицу, чтобы познакомиться, и влюбится в Мерлин.

Том перестал писать.

– А теперь, добрый читатель, прежде чем ты решишь, что я странный, позволь мне объяснить. Понимаешь, в древней Британии слово "Мерлин" означало не имя. Это был титул, и тот, кто носил его, мог быть как мужчиной, так и женщиной. А моя Мерлин была красивым белокурым ангелом, который, как оказалось, не умеет прощать. Откуда я знаю? Смотри первый абзац, где я рассуждаю о тысячелетнем заключении… плюс-минус несколько веков, но это все равно звучит не так впечатляюще, как тысячелетие.

Выпалив это, Том почувствовал себя немного лучше. Но не особенно. Как может чувствовать себя лучше человек, сидящий в подземелье? Потому что такова была правда. Нет в аду ярости страшнее, чем гнев женщины.

– Вот куда тебя может завести кружка пива с приятелями.

Правда, в его случае это скорее был бочонок эля. Но не стоит забегать вперед.

Горестно вздохнув, Том опустил перо в чернильницу и вернулся к своему пергаменту. По правде говоря, он мог бы писать и более совершенными средствами, но поскольку все началось именно с пера и пергамента, он хотел, чтобы эта обличительная речь была записана таким же способом. В конце концов, это была его версия развития событий. Проще говоря, истина. В то время как остальные могли лишь предполагать, он знал правду.

И нет, эта правда не поможет ему выйти на свободу. Только Мерлин могла его отпустить, а это… уже совсем другая история. Эта история началась с того, что несчастный опьяненный мужчина увидел на другой стороне улицы свою Афродиту. Она остановилась и оглядывалась вокруг, словно что-то потеряла.

"Меня, – подумал он. – Ты ищешь меня, а я вот он, здесь".

И позабыв обо всем, желая лишь услышать голос возлюбленной, пока она не ушла прочь, он бросился к ней и чуть не погиб под копытами лошади ломового извозчика. Том не слишком ловко увернулся и абсолютно бесцеремонно свалился в корыто.

Вымокший, но, прихотью Купидона, все еще очарованный, Том попытался выжать одежду, прежде чем снова направится к ней… на этот раз уже обращая внимание на дорожное движение.

Он не мог дышать. Не мог думать. Не мог высушить чертову одежду, впитавшую запах грязной воды. Все, что он мог, – это смотреть на Калипсо{Калипсо – в древнегреческой мифологии нимфа, жившая на острове Огигия на Крайнем западе, куда попал спасшийся Одиссей на обломке корабля, разбитого молнией Зевса за истребление быков Гелиоса. Калипсо держала у себя Одиссея 7 лет, скрывая от остального мира. Она тщетно желала соединиться с ним навеки, предлагая ему бессмертие и вечную юность. Одиссей не переставал тосковать по родине и жене. Наконец боги сжалились и послали к ней Гермеса с приказанием отпустить Одиссея. Калипсо против воли вынуждена была его отпустить, предварительно оказав ему помощь в строительстве плота, на котором он и пустился в дальнейшее плавание.}, ждавшую (как он себя убеждал), что он подойдет и заявит на нее свои права.

Когда он приблизился, в голове его сразу же возникли миллионы умных фраз и способов представиться. Он хотел сразить ее своей находчивостью и остроумием. Она должна была быть просто покорена его проворным и изящным языком (во всех смыслах, если бы все пошло по его плану).

И тут она посмотрела на него. Эти полные любопытства блестящие голубые… а может, зеленые… глаза пронзили его насквозь.

Однако, когда Том набрал побольше воздуха и открыл было рот, чтобы очаровать ее и покорить своим шармом, все его остроумие покинуло его.

Ничего. Его разум был абсолютно пуст. Бесполезен. И даже хуже.

– Приветствую. – Даже его самого покоробило, когда это простое, глупое слово сорвалось с его губ.

– И я вас приветствую, добрый сэр.

Ее голос был чистым и нежным. Как пение ангела. Она на мгновение задержалась, выжидающе глядя на него. Его сердце бешено колотилось, на лбу выступил пот.

"Говори же, Том, говори".

– Хороший денек, а?

– Очень хороший.

Ну да, он вел себя, как дурак, растерявший всю свою мгновенно испарившуюся мужественность. Желая сохранить хотя бы остатки достоинства (уровень которого в тот момент исчислялся отрицательным числом), Том кивнул:

– По-моему, я только что так и сказал, милая дева. Доброго дня.

Еще сильнее сжавшись, он было пошел от нее прочь, но остановился, заметив нечто странное.

Будучи разумным человеком, он подумал, что это невероятно большая птица. Стоит признаться, в Англии пятнадцатого века все и всюду рассказывали о драконах, но никто так по-настоящему ни одного и не видел.

И вот это существо оказалось в небе. Похожее на гигантского… дракона. Кем оно и являлось. Огромное, черное, с большими выпуклыми красными глазами и блестящей чешуей, оно кружило над ними, закрывая собой солнце.

Будучи трусом, Том хотел убежать, но похотливое мужское начало в нем быстро разглядело возможность покорить прекрасную даму смелым поступком вместо невнятных слов. В конце концов, какая женщина сможет устоять перед убийцей дракона?

Такова была идея.

По крайней мере до тех пор, пока дракон не задал ему жару. Одним движением когтя дракон впечатал его в стену здания. Том упал на землю, и каждая частичка его тела отозвалась болью и заныла.

Это было ужасно. Так он думал до того самого момента, когда женщина положила ладонь ему на лоб. В одно мгновение он лежал на улице, воняя водой из корыта, а в следующее – он уже оказался в огромной, позолоченной кровати.

– Где я?

– Тс-с, – произнес его ангел. – Дракон тебя отравил. Лежи спокойно и позволь моему прикосновению исцелить тебя. В противном случае ты умрешь. (Личная заметка: Мне следовало изо всех сил начать вертеться и метаться по постели.)

Не желая умирать (потому что я был глуп), Том сделал, как она просила. Он просто лежал и смотрел на идеальные черты ее лица. Она была воплощением красоты и изящества.

– Как ваше имя, госпожа?

– Мерлин.

Он никак не ожидал, что у такой хорошенькой женщины окажется такое имя.

– Мерлин?

– Да. А теперь лежи спокойно.

Впервые в жизни Том подчинился. Он закрыл глаза и вдохнул свежий, сладкий запах сирени, окутывавший кровать, в которой он лежал. Он задумался, уж не Мерлин ли она принадлежит, а затем ему пришли на ум другие вещи, которые мужчина и женщина могли делать в постели… особенно вместе.

– Прекрати.

Услышав упрек в голосе своей Афродиты, он открыл глаза.

– Что прекратить?

– Думать об этом, – резко сказала она. – Я слышу все твои мысли, и они меня беспокоят.

– Это каким же образом?

– Я Пенмерлин и должна оставаться добродетельной. У меня не может быть подобных мыслей.

– Они же не в вашей голове, госпожа, а в моей, и если они вас оскорбляют, вероятно, вам стоит сторониться людей.

Она одарила его ослепительной улыбкой.

– А ты дерзок, Том. Может, мне следовало позволить мэндрейку{От англ. "man" – человек; "drake" – старинная скандинавская галера с изображением дракона на носу.} забрать тебя.

– Мэндрейку? – Это что-то от корня мандрагоры, что ли?

– Дракону, – пояснила она. – Этот вид может принимать форму и дракона, и человека, отсюда и название .

Что ж, это было достаточно понятно, а вот все остальное он понимал довольно смутно.

– Но он же не за мной прилетел. А за вами. Почему?

– Потому что я выслеживала очень особенного Мерлина, и мэдрейк меня почуял. Именно из-за этого я так редко отваживаюсь появляться в мире людей. Если ты владеешь такой сильной магией, как я, другие волшебные существа могут легко тебя найти.

Это показалось ему разумным.

– Вы враги.

Она кивнула.

– Он служит Моргане ле Фей.

Тому хватило наглости рассмеяться.

– Сестре короля Артура?

Мерлин даже не улыбнулась.

– Да, ей самой.

Ее серьезный вид и интонация отрезвили его.

– Вы ведь не шутите.

– Нисколько. Истории об Артуре – правда, но они отличаются от тех, что рассказывают менестрели. Владения Артура были обширны, и его битвы до сих пор идут, не только в этом времени, но и в будущем.

В тот момент Том не понял, что поразило его сильнее. Сногсшибательная красавица, которую он мечтал затащить в постель, или мысль о том, что Камелот{Камелот – легендарный рыцарский замок короля Артура, в котором находился его Круглый стол и собирались рыцари.} действительно существовал.

В течение нескольких дней после нападения, пока Том выздоравливал, он оставался на легендарном острове Авалон{Авалон – мифический остров, страна усопших в дошедших до нас французских и английских обработках кельтских легенд. Как классический элемент Артуровского цикла, Авалон впервые появляется у Гальфрида Монмутского в "Деяниях королей Британии". Согласно хронике Гальфрида, на этом острове был выкован меч Артура, а затем сам король был увезён туда для исцеления после своей последней битвы.} и слушал рассказы Мерлин об Артуре и его рыцарях.

Более того, он их видел воочию. Во всяком случае тех, кто еще оставался жив. Целую неделю Том гулял среди легенд и пожимал руки мифам. Он узнал, что Мерлин была не единственной в своем роде. Другие подобные ей были посланы в мир людей, чтобы укрыть их от взора Морганы, которая хотела использовать этих Мерлинов и те священные предметы, которые они охраняли, во зло.

Они вели страшную войну. Войну, которой было наплевать на время или живых существ. А в конце ее сама судьба мира оказывалась в руках победителя.

– Я хочу быть одним из вас, – наконец на восьмой день признался Мерлин Том. – Хочу помочь спасти мир.

Ее глаза потускнели.

– Это не твоя судьба, Том. Ты должен вернуться в мир людей и жить, как прежде.

В ее устах это казалось достаточно простым делом, но он уже был не тем человеком, что прибыл на Авалон. Время, проведенное там, изменило его.

– Как смогу я жить по-прежнему после того, как узнал правду?

Она отошла от него.

– Ты станешь прежним, Том… обещаю.

Внезапно все вокруг затуманилось. Его глаза перестали что-либо видеть, и он оказался в полной темноте.

На следующее утро, когда Том проснулся, он обнаружил, что он снова в Англии, в собственном доме… в собственной постели.

Он отчаянно пытался вернуться на Авалон, но все вокруг говорили, что все это ему привиделось во сне.

– Вы все время были здесь, – клялась его домоправительница.

Но он ей не верил. Как он мог? Ведь он вовсе не был болен. Не был.

Это все было в реальной жизни (еще одно слово из пяти букв, которое часто доводило людей до беды).

В конце концов Том убедил себя, что окружающие правы и что все это ему приснилось. Земля Мерлинов существовала только в его воображении, где же ей еще быть?

И он стал жить по-старому. Играл, дрался, волочился за девками, а в основном пил, пил и снова пил.

До той ночи.

Тем проклятым (еще одно слово, в котором много букв в английском языке, но пять во французском{Damnй (фр.)} – иногда эти французы очень прозорливы) вечером Том пошел в свою любимую таверну, в которой его ждала куча не слишком благонравных друзей. По мере того, как проходила ночь и они все глубже погружались в свою выпивку, Джеффри, а может, это был Генри или Ричард, задумал пари.

Тот, кто расскажет лучшую историю, получит кошель ноблей{Нобль (англ.) – английская золотая монета XIV–XV веков.} (заметьте, опять пять букв).

Никто не знал, сколько денег в этом кошеле, потому что все они были слишком пьяны и не стали проверять. Вместо этого они начали рассказывать свои истории группке шлюх, которые и стали их судьями. Том, слишком пьяный, чтобы заметить, что к их столу подошел какой-то мужчина, миловался со своей подружкой, пока остальные травили свои байки.

– Это все очень хорошо и мило, – сказал он, когда Ричард закончил некий пересказ одной из историй Чосера{Чосер, Джеффри (ок. 1340 –1400) – самый знаменитый поэт английского средневековья, "отец английской поэзии", один из создателей английской литературы. "Кентерберийские рассказы" (англ. The Canterbury Tales) – написанный на среднеанглийском языке в конце XIV века сборник из 22 стихотворных и двух прозаических новелл, объединённых "рамой": истории рассказывают паломники, направляющиеся на поклонение мощам святого Томаса Беккета в Кентербери и описанные в авторском прологе к произведению. Рассказчики относятся ко всем слоям средневекового английского общества. Их истории весьма разнообразны по тематике, часто связаны с темой любви и предательства; некоторые из них сатирически изображают злоупотребления католической церкви. Литературное мастерство Чосера проявляется и в том, что в новеллах отражены индивидуальные черты и манера речи рассказчиков.} (он не отличался оригинальностью). – Но я, Томас Мэлори… сэр Томас Мэлори, могу всех вас переплюнуть.

– Конечно, можешь, Том, – сказал Джеффри, хихикнув и громко рыгнув. – Ты всегда так думаешь.

– Нет, нет, я не думаю… я для этого слишком пьян. Я это сделаю. – Он протянул кружку, чтобы ее вновь наполнили, и начал свой рассказ. Поначалу он собирался поведать им историю о происшествии на ферме, которую рассказал ему отец, но прежде чем он смог передумать – спиртное возымело свой эффект, – он выложил им всю историю о короле Артуре, которую рассказала ему Мерлин.

Ну или некоторую ее часть. Будучи любителем приукрасить правду, Том взял на себя некоторую смелость в изложении. Он кое-что изменил, но в основном придерживался фактов. В конце концов, какой от этого вред? Все равно это был только сон, а байка была хорошая.

И в следующий момент он был провозглашен победителем и забрал домой кошель, в котором позднее обнаружил пару камней и немного корпии{Корпия (нем.) – расщипанное полотняное тряпье, прежде употреблялось для перевязки ран.}. Жалкий приз, не правда ли?

А спустя какое-то время, хотя он даже не успел сообразить, что произошло, к нему начали подходить люди и хвалить написанную им книгу. Том, не будь дурак, поначалу им подыгрывал, не желая упускать такую возможность прославиться. Пока не увидел книгу воочию, на обложке красовалось его имя.

Ни один человек не разрушал свою жизнь быстрее, чем Том в тот момент, когда эта книга стала общедоступной.

В одно мгновение он сидел на своей кровати, а в следующее – уже оказался в узенькой, крошечной, бесконечно малой камере под гневным взором белокурого ангела.

– Я вас знаю? – спросил он.

Женщина сверлила его глазами. Откуда ни возьмись появилась эта книга.

– Как ты мог это сделать?

И в этот момент инстинкт самосохранения заставил Тома задать тот самый вопрос, который веками подводил мужчин под монастырь:

– Что сделать?

И, как и бесчисленные мужчины до него (и после него, не правда ли, мужчины?), он слишком поздно понял, что лучше бы ему было помалкивать.

– Ты рассказал нашу тайну, Томас. Будь ты проклят за это, потому что своей книгой ты выдал нас тем, кто желает нам смерти.

Внезапно он все вспомнил. И главное, осознал, что это был вовсе не сон.

Повелители Авалона были настоящими… как и Моргана. Как Мерлин возглавляла остатки рыцарей Круглого стола, Моргана управляла своим Кругом проклятых. Две силы, борющиеся за мир.

Но у Томаса остался только один вопрос:

– Если ты такая могущественная, Мерлин, то почему не знала, что, если вернешь меня в человеческий мир, будет написана эта книга?

Как только он произнес эти слова, он понял, что бывают вопросы хуже, чем спрашивать у женщины: а) ее возраст; б) ее вес и в) что он сделал.

– Прошу заметить, что тут я cгнию и тут и останусь, пока Мерлин не остынет.

Том посмотрел на КПК и вздохнул. Может, время на Авалоне и не имело особого значения, но для него оно значило чертовски много.

Content

Кинли Макгрегор
Пари