Ксения Баженова

Закрой глаза – я тут

Грибы бывают двух видов. Один смертельно ядовитый, убивающий тех, кто его съедает, и называется он «скамейкой жаб» (англ. toadstool), другой безвреден. Смертельно ядовитые грибы наполнены густой, слизистой и липкой жидкостью, которая не подчиняется законам природы и пищеварения. Такие грибы ужасно опасны, их надо избегать.

Большой гербарий (Великобритания, 1526 год)

1

Октябрь. Италия. Дом

Сначала они долго кружили по серпантину. Там, над горой, висела фиолетовая туча, но здесь едва накрапывало. Внизу расстилался осенний разноцветный лес. Казалось, непроходимый, если бы кое-где из красно-оранжево-желтых красок не струились и не исчезали в воздухе, наполненном запахом влажных листьев, древесной коры и земли, невесомые струйки молочно-белого дымка из печных труб, растворяющиеся в серой туманной мгле. Водитель, молчаливый, как это ни странно звучит, итальянец, довольно пожилых лет, с лицом, изрезанным морщинами вдоль и поперек, в засаленной бейсболке и синей ветровке, сбавил ход – поворот, который, по его расчетам, должен был давно появиться и никак не показывался, наконец промелькнул среди деревьев так неожиданно, что даже пришлось сдать назад. Ровная, красивая просека, покрытая сосновыми и еловыми иголками, мягкая и пружинистая, как мох, равномерно покачивала машину, и Чира задремала на заднем сиденье. Но постепенно то с одной, то с другой стороны полезли неаккуратные кусты, царапающие автомобиль за бока; среди них высились старые деревья с замысловато запутавшимися высокими корнями, нагло лезущими под колеса. Просека вдруг покрылась ямами разной величины, каждую из них таксист глухо одаривал ненормативным словом. Неухоженная петляющая дорога тянулась и тянулась, вдруг они пересекли границу сиреневой тучи, и вода внезапно хлынула на них сверху, как из опрокинувшейся гигантской лейки. Колотили по крыше сотни тысяч маленьких и крепких капель, устраивая заехавшему в лес чужаку настоящий артобстрел и мгновенно превращая в чавкающее засасывающее месиво и без того неровную дорогу. Ошибиться путешественники не могли, от дороги не отходило никаких съездов, но путь стал казаться слишком долгим и водителю, начавшему уже по-настоящему проклинать бесконечные петляния по размытым буеракам, и его попутчице.

Она еще в Риме не смогла дозвониться по данному отцом телефону хозяйке виллы, но он, услышав об этом, велел ехать в любом случае: хозяйка точно обещала быть в это время на месте. А если ее не будет, подумал он уже о своем, то время для принятия важного решения ему в любом случае удастся потянуть, пока девчонка смотается туда-сюда.

Наконец они выехали на круглую лужайку перед большим серым домом, казавшимся по-импрессионистски размытым за косыми струями низвергающейся с небес воды – и оттого таинственным. Во дворе стоял джип, увидев который Чира отпустила водителя, предварительно дав ему хорошие чаевые: Scusi[1]. Она чувствовала себя виноватой, что завезла его в такую даль и по такой погоде. Таксист смягчился, сказал что-то утешительное и, показав пальцем в небо, произнес фразу на плохо понятном ей сицилийском диалекте, из которой она вычленила общий смысл: такие дожди осенью в горах надолго. Зонт уже не спасал. К тому времени, когда Чира нашла на калитке звонок, она насквозь вымокла. Обхватив себя руками, Чира растирала ладонями плечи, пытаясь согреться, однако это не помогало. Мало того, никто не открывал. Чира нажимала на кнопку еще и еще, терпеливо ждала, а когда окончательно продрогла, и уже казалось, что даже кожа ее вымокла насквозь, стала изучать устройство замка с той стороны решетки и, случайно надавив плечом на мокрые ледяные прутья калитки, обнаружила, что та открыта. Не очень дружелюбно скрипнув заржавевшими петлями, она впустила Чиру на тропинку, выложенную старинными плитками. Поскальзываясь на их отполированной временем поверхности, девушка добралась до крыльца и постучала в дверь. Молчание. Чира не стала вновь демонстрировать степень своей воспитанности, а приоткрыла дверь и осторожно вошла. Гостиная встретила ее мрачной тишиной: «Buon giorno![2] Есть кто-нибудь?» Сырая одежда прилипла к телу. «Господи! Мой чемодан!» – Чира быстро побежала к калитке и забрала небольшой мокрый «Самсонайт» на колесиках. Его подарил ей отец перед отъездом. Одежда внутри него еще не успела промокнуть. Сбросила вьетнамки и, пристроившись между спинкой дивана и комодом, Чира целомудренно завернулась в маленькое полотенце и, постоянно оглядываясь, переодела мокрые трусы и джинсы, сверху надела сухую белую футболку с Микки Маусом взамен вымокшей с Лолли Поп. Долго думала, куда пристроить снятые вещи. Аккуратно положила их на чемодан. Увидела шкафы с книгами, выбрала одну по искусству с красивыми иллюстрациями и села полистать ее на диван в ожидании хозяев. Прошел почти час, никто не появился. Хотелось есть, она набрала отцу узнать, что ей делать, но сети не оказалось. Выключив и заново включив телефон, Чира еще раз убедилась в отсутствии связи. Ходить разглядывать дом в этой ситуации ей показалось не совсем приличным, ливень вроде поутих, и гостья решила прогуляться. У двери обнаружилась большая керамическая ваза, из которой торчали трости зонтов. Она взяла один и вышла в сад.

Прекрасный и густой, он словно приглашал за дом, в самую гущу огромных кустов фиолетово-сине-малиновых гортензий, пышных кустов с полуоблетевшими розами и высоких, густых лип. «Волшебный, сказочный сад! – Чира не могла надышаться воздухом, сгустившимся вокруг нее. – Какое счастье! Мне предстоит провести здесь кучу времени». В эту минуту девушка была абсолютно уверена, что все у нее получится. Мощный прилив вдохновения рисовал в голове чудесные картины, и она обещала себе обязательно запечатлеть все эти цветы, и дождь, и листья в каплях. Ей не терпелось увидеть спальню, которую предстояло расписывать, к тому же она внезапно почувствовала озноб и повернула к дому, когда среди веток что-то качнулось и коротко скрипнуло, и она увидела большой старый дуб.

– Что это на нем там болтается, неужели качели?! – подумала она и, с детским нетерпением продравшись через густые кусты, вышла к дереву. Взгляд ее упал на человека, лежащего на боку в изгвазданном махровом халате.

2

Февраль. Москва. Кира

Кира нашарила в темноте будильник, выключила его и села с закрытыми глазами на кровати. Зябко поежилась, накинула халат и пошла на кухню. Стакан овсянки, три – воды, чистка зубов, теплый душ, запах подгорелой каши. Черт! Теплые струи, как всегда, с утра не отпускали, плясали свой нежный танец на голове и плечах, окутывали серебристой мягкой пряжей, шептали убаюкивающие слова: нега, покой, сон. «С» было шуршащее, как тонкая оберточная бумага, «о» – протяжное, шаманское, «н»… Нет! Снова эта каша… Кира выскочила мокрая, скользя по линолеуму, добралась до перемазанной кастрюли, убрала ее с огня, отделила неподгоревшую часть, положила в тарелку, села за стол и закапала в кашу злыми солеными слезами. По ту сторону окна проступало зимнее темное утро, и снег, похрустывая и скрипя, тяжело и липко забирался в большие лопаты дворников.

– Москва, что же ты такая серая, такая неприветливая? – спросила Кира в немытое окно последнего этажа митинской хрущевки.

«Да понаехали тут, понимаешь, и еще недовольны. Подавай им все и сразу на блюдечке с голубой каемочкой. Палец о палец не ударят, а волка, между прочим, ноги кормят, терпение и труд все перетрут», – посыпала присказками и поговорками Москва в Кириной голове.

– Да знаю я, все знаю. Еще – всяк сверчок знай свой шесток, не жили хорошо, и нечего привыкать.

Кира вздохнула, скинула кашу в унитаз. Влезла в джинсы, свитер, сапоги. Сверху надела дутое пальто (Черкизон, 2.500, «берите, девушка, Дольче Кабана, подружка нашей хозяйки сама шьет и из Италии возит, теплое, немаркое»), превратилась в кукурузу и пошла прогревать старую «восьмерку» (хорошо бы завелась), чтобы погрузиться в очередную пробку. Вопрос Москве, почему в ней та-аакие пробки, задавать не стала. Ответы не отличались разнообразием. «Вот и езжай к себе в Мухосранск, у вас-то небось пробок там нет!» – скажет большая, строгая и циничная Москва (надо же как-то защищаться).

Пробок у них действительно не было, и Кира бы уехала, только куда и к кому?

В Москву ее позвала Лерка, лучшая подруга, гидроперитная пережженная блондинка, дородная, разбитная, наглая деваха, боеголовка на низком старте. Со стрелками в пол-лица, с помадой и красным маникюром, она почему-то ужасно любила тихую Киру, дружила с ней со школы и с тех пор, как они вместе сели в первом классе за одну парту, так ее и опекала. Списывала у Киры, правда, все время, но при этом учила ее жизни, защищала от нападок внешнего мира и даже познакомила с парнем, тихим Васей, которого Кира не любила, но встречалась с ним, чтобы не выделяться. В провинциальном маленьком городке это не приветствовалось. И так она слыла белой вороной, девицей замкнутой и отстраненной. «Больно умная ты, Коровина (эта фамилия больше подошла бы Лерке, но сложилось по-другому), задавака. Больше всех надо, что ли?» Кира и вправду не знала, о чем говорить с девочками, главная цель которых была – удачно выйти замуж. У Лерки тоже имелась цель, но с размахом.

– Мы с тобой, Кирка, поедем в Москву. А эти дуры пусть разбирают местный неликвид. Главное, держись меня, и все будет! Одна-то пропадешь, тетеха!

После школы обе девчонки устроились работать продавщицами. Лерка по призванию, Кира по нужде. Родители постоянно скандалили. Отец выпивал всегда, но раньше хотя бы подрабатывал грузчиком, а потом запил по-серьезному. Мама работала в библиотеке, получала копейки, а иногда вообще ничего. Кире самой нужно было зарабатывать себе на жизнь.

Все получилось как в сериале. После очередной пьяной ссоры с битьем посуды и зуботычинами мама, размазывая по лицу слезы, неожиданно сказала ей на кухне:

– Знаешь, Кира, а ведь Коровин не твой отец. Взял меня напором, ухаживал красиво и с тобой, чужим ребенком в животе, принял. На себя записал, удочерил. Потом, правда, всю жизнь попрекал. А я все боялась, что люди скажут. Вот и согласилась. Настоящий твой отец из Москвы, художник. Дементий Лавров. Приехал сюда на лето, дом снял, писал пейзажи. Я любила его очень. А потом лето кончилось, и все.

– А про меня он знает?

– Я уже на втором месяце была, когда он уехал. Обещал вернуться.

«Значит, я Дементьевна. И Лаврова», – только подумала тогда Кира. Слова матери не стали для нее откровением. Она всегда чувствовала что-то подобное. И она очень любила рисовать.

Вместе с отчимом жить было уже невыносимо. «Уеду, – решила она. – Во что бы то ни стало, маме буду посылать денег, а как устроюсь, к себе ее заберу».

Они жили в маленькой квартире на первом этаже деревянного дома, с отдельным входом и крошечным палисадником. Раньше мама сажала здесь цветы, и под яблоней стоял маленький столик, а между березой и сливой висел гамак. Но теперь хозяйничала по всему участку вымахавшая почти в человеческий рост крапива.

Отец лежал в комнате на диване и смотрел телевизор. Окурки валялись рядом с переполненной пепельницей, бутылка дешевой водки, практически допитая, дополняла ряд пустых банок от пива.

– О, доча! Ну-ка, сгоняй папке за пивком!

– Пап, ну опять ты.

– А ты меня жить не учи. Взяли моду, мать твоя проститутка. И ты туда же. Обе шлюхи подзаборные.

Кира захлебнулась злостью к этому некрасивому, заросшему, грязному и смрадному человеку. И не стала держать ее в себе, как обычно это делала. Слишком сильно ранили его слова. Потому выплеснула все, что накопилось.

– Слушай, я прекрасно знаю, что ты мне не отец. И еще ты испортил маме жизнь. Лучше бы мы жили одни, чем твое лицемерное удочерение. И не смей так про нас говорить.

Его лицо налилось красным, бесцветные брови (и как это Кира раньше не замечала, что она темненькая, а он вылитый альбинос) ярко проступили на одутловатой пористой коже. Он попытался сесть, и ему это с трудом, но удалось.

– Ах ты потаскуха! Сговорилась с мамашей! Неблагодарные сучки, да я вас от позора спас, воспитал тебя как родную дочь.

– Я только и видела, что твою пьяную морду и постоянные скандалы. А на маме ты женился, потому что она красивая была и умная, не такая, как все эти местные глупые бабы. Хотел, чтобы все тебе завидовали!

– Ну прошмандовка! Сейчас ты у меня получишь! – Он запустил в нее бутылкой, она полетела и ударилась о захлопнутую Кирой дверь, со звоном разбившись.

Кира собрала вещи. Когда она выходила из дома со старым фибровым чемоданчиком в руке, забулдыга на диване громко храпел.

– Не, подруга, ну ты молодец! Я от тебя такой прыти не ожидала. Я все понимаю, но не так же быстро. Надо еще место найти, где деньги зарабатывать. Жить-то где будем?

– У меня вот тут есть немножко долларов, на пару месяцев, может, хватит? А пока работу найдем.

Лерка покрутила в руке деньги.

– Этого в Москве на две недели хватит в самом сраном районе с тараканами, – опустила она до грязного плинтуса своей кухни воодушевление Киры. Потом немного помолчала. – Ну ладно! Я-то тебе на что! – Порывшись в шкафу, она достала пакетик, в котором был носовой платочек. Из него явились миру несколько зеленых банкнот. – С твоими как раз на два месяца хватит. На шубу копила. А там, может, и папашу твоего найдем.

– Лерка!!! – Прямо как у Алисы, выпившей из флакончика волшебной жидкости, воодушевление у Киры выросло до самого потолка, два с половиной метра. – Какая ты классная! Когда едем?

– Ну с работой разберемся и махнем. Постой, а ты чего с чемоданом-то уже?

Кира рассказала про отчима.

– Ладно, поживешь у меня.

Через неделю, когда замена в магазине была найдена, подруги сели на поезд и поехали в Москву. Прошедшие дни Лера зря времени не теряла. Прошерстила всех возможных знакомых и знакомых знакомых. Как результат этого общения, в столице их ждала однокомнатная квартира на окраине Митино.

На вокзале хозяин вышеобозначенной хрущевки, блеклый маленький человечек с редкими волосами и в засаленном костюме с вытянутыми коленками, взял деньги, вручил им ключ и бумажку с адресом:

– Оплата всегда вперед и чтобы не шуметь.

3

По ту сторону

Он быстро и сильно опьянел и раскачивался на качелях изо всех сил в абсолютно истеричном состоянии, в памяти снова вдруг всплыла черно-белая фотография маленькой девочки с куклой в руках, которая постепенно оживала: сначала соткалось из воздуха белое платье в оборках, потом обрели плоть ноги в туфельках на пуговичках, руки, державшие куклу, и лицо, будто выбеленное пудрой. И уже скоро малышка сидела рядом с ним.

– Ты ведь не всегда была такой?

Девочка молчала. При каждом взлете она немного подавалась вперед, раскачивая качели все сильнее, и ему стало страшно.

– Держись за меня, а то упадешь! – предупредил он.

Она засмеялась, посмотрела на него и крепко и больно ухватила за руку. Он увидел мелкие острые зубы, и взгляд совершенно взрослой женщины на секунду прошил его насквозь. Она стала отцеплять его пальцы от цепи, за которую качели были привязаны к дереву, с непонятно откуда взявшейся грубой мужской силой. Кисть от ее сжатия синела, и суставы распрямлялись сами собой. И не было никакой возможности оторвать взгляд от ее сосредоточенного недоброго лица.

– Что ты хочешь? – наконец выдавил он.

Она посмотрела на него все с той же щербатой улыбкой:

– Хочу, чтобы мы вместе полетали. – Пальцы сдались, и они слетели с качелей, а ночь огласил громкий и грубый женский смех: «Ты останешься со мной навсегда».

Потом вдруг он проснулся оттого, что очень сильно захотелось в туалет. Покрытый холодной испариной и пребывая в полной прострации, он понемногу осознавал, что находится в комнате, но как попал сюда, не мог вспомнить. С трудом опустил на пол одну ногу и тут же отдернул ее, потому что уперся в нечто, лежащее у дивана. На ускоренной перемотке в голове пролетели события дня. «Неужели я так и не закопал это чертово тело?!» – Серая тоска, зацепившись острыми зубами за сердце, больно ударила твердыми костлявыми ладошками по вискам. Из глубины памяти всплыли слова: «Ты меня убил, но не избавился от меня. Я с тобой навсегда». Вместе с ненавистным голосом вспыхнула боль в руке, на которую он оперся, такая невыносимая, что он даже вскрикнул и, бережно приподняв ее за локоть, положил в люльку между согнутыми ногами и животом. Он был готов поклясться самым дорогим на свете, что не выдумал эту наполненную дождевой водой яму, в которой провел бок о бок с трупом несколько часов и откуда он выбирался, ковыряя в мокрой земле ступеньки осколком бутылки. Но ничего дорогого не осталось в его опустошенном, обезображенном мире, в его измученных до предела чувствах и мыслях. Все началось заново. Кошмарное существование завершило один виток и перешло на новый, снова оставив его один на один с этим чудовищем в человеческом обличье, в запрятанном среди гор и леса, кишащего голодными зверями, забытом Богом доме, наполненном страшными, гадкими тайнами. Запрокинув голову, он застонал от беспредельного отчаянья и в следующее мгновение различил темный силуэт, молча сидящий перед ним. Он вновь застонал, упал на подушку и мгновенно провалился в сон.

4

Годом ранее. Март – февраль. Москва. Кира

Ехали на метро, потом долго на автобусе, поднимались по грязной вонючей лестнице. Обитая облезлым дерматином дверь открылась с пол-оборота и выпустила девушек в их новое жилище.

– А что ты хотела за такие деньги? – сказала Лера больше самой себе, чем подруге, и пошла раскрывать окна, которых было два, заляпанных и облупившихся, – в комнате и на крошечной кухне. Прокуренная квартира с желтым потолком и протертым линолеумом, старой советской тахтой, микроскопической сидячей ванной с частично отлетевшей плиткой, ржаво-черным унитазом, текущими кранами и двухкомфорочной плитой с забрызганной жиром стеной над ней. – Но я-то скоро выйду замуж за хорошего парня из интеллигентной семьи и уеду отсюда. И ты не отставай!

Первым делом они пошли в магазин. Купили пельменей, макарон, хлеба, чаю, чистящих средств и несколько газет на предмет поиска работы. Чистили, мыли. Потом пили чай и обводили подходящие объявления под одинокой лампочкой, свисавшей на проводе с потолка.

– На первую зарплату купим торшер и плафон, – мечтала Лерка, засыпая.

– А я кисточки и краски. – Кира взяла с собой старые из дома, но они уже подходили к концу.

Через неделю Леру пригласили на собеседование в небольшое рекламное агентство, менеджером по продажам. Нужно было обзванивать всех по толстому телефонному справочнику и предлагать услуги агентства. Небольшой оклад плюс проценты. Эта работа оказалась как раз для нее. Продавать! Но не колбасу и пиво в их Зажопинске, а дизайн, копирайт и другое рекламное сопровождение в Москве. Неплохое начало. Бойкая на язык, веселая, моментально во все вникающая и на лету схватывающая нюансы этого бизнеса, Лера работала неутомимо и с удовольствием, располагая к себе людей, и заказы действительно шли к ней в руки. Через два месяца директор по работе с клиентами Андрей Николаевич позвал ее с собой на презентацию. Это значило, что Лерку повысили.

– Только прическу смени и ногти приведи в порядок, – сказал он.

Лера немного обиделась, но одолжилась у коллеги, пошла в хороший салон, где распрощалась с гидроперитными патлами (ничего, отрастут), а накладные ногти заместил аккуратный френч. Купила приличествующие случаю блузку, юбку и сапоги. Насмотрелась уже на московских девиц, выбрала все как надо.

А Кире не везло. Она целыми днями сидела на телефоне, но ее тотальная неуверенность сводила все к нулю. Ей неудобно было жить на деньги Лерки, но ту это нисколько не смущало.

– Я бы все равно платила те же деньги, а так приходишь – ужин готов, – успокаивала она подругу.

Они уже купили и торшер, и плафон, но продолжали питаться кашей и макаронами, которые Кира честно пыталась разнообразить всякими добавками типа лука, яиц, сосисок, масла и сыра.

С презентации Лера вернулась с бутылкой шампанского.

– Кирка, меня повысили! И зарплату соответственно тоже. Буду копить на машину, – прокомментировала она с порога.

Потом сели за стол. Лерка принесла еще и вкусной колбаски, и сыра «Бри».

– Немного вонючий, но у нас девчата на работе едят. Вообще-то он и правда ничего, привыкай, подруга, к московским деликатесам. Это тебе не «Российский» просроченный! Кир, я бы тебя рекомендовала на свое место. Но ты же не сможешь. Там знаешь наглой какой надо быть и хитрой, ну чтобы чего-то получалось. А вот у нас секретарь, кажется, собирается уходить, хочешь, я за тебя попрошу.

– Лерка!

– Да ладно. Не надо благодарностей. Только не подведи. Книжки специальные будешь читать, там их полно на ресепшене стоит.

– Где?

– Ну в приемной, где ты сидеть будешь. Короче, читай, потом поймешь, что к чему, и втянешься. Тогда уже можно и на повышение. Ты же умная, только тетеха.

– А ты практичная! И тоже умная! – восхищалась Кира.

– А еще рисуй, может, дизайнером станешь. У нас парочка есть таких, но ты в тысячу раз лучше их. Только там с компьютером надо на «ты». Ну ничего, выучишься, пока в секретарской сидеть будешь. И вот тебе подарок. – Лерка прошла в коридор и принесла большой пакет с бумагой, кисточками и акварелью. – Самое лучшее взяла, продавец подсказал.

– Лерка, спасибо тебе огромное. – Кира обняла опешившую подругу. – Я обязательно стану дизайнером. Хотя бы только ради тебя.

И они выпили первое свое московское шампанское за первую большую заслуженную удачу. Скоро девушки ездили на работу вместе.

Первая мечта Леры сбылась. Она купила машину, подержанную «восьмерку». Почти каждый день она просматривала газету с объявлениями и перманентно раз в неделю ездила смотреть на автомобиль, параллельно откладывая деньги. И когда, наконец, появился подходящий вариант, Лера поняла, что денег не хватает, но Андрей Николаевич любезно предложил ей недостающую сумму:

– Вернете, когда сможете.

А вскоре последовало исполнение и второй мечты – выйти замуж за молодого, интересного, из хорошей семьи. Лера нравилась Андрею Николаевичу всегда, прежде всего своими профессиональными и моральными характеристиками. Но после ее облагораживания, ставшего следствием «походов в салон», еще и физические данные сотрудницы стали тревожить мужчину и днем и ночью. Вслед за недолгим конфетно-букетным периодом последовало предложение руки и сердца. Как и положено – в ресторане, с колечком, в День святого Валентина. И Лера не смогла не ответить взаимностью приятному (и не бедному) молодому человеку из интеллигентной семьи.

Следуя настоятельным просьбам молодой супруги, теперь уже просто Андрей, без отчества, перевел Киру в ряды менеджеров среднего звена в отдел сувенирки. Эта должность не являлась пределом Кириных мечтаний, но Лерино «ты что, всю жизнь собираешься секретарем штаны просиживать за копейки» заставило ее нехотя сменить род деятельности. Она очень старалась, все читала какую-то тягомотную профессиональную литературу, но работа шла далеко не так бойко, как у подруги. Так же настойчиво, как и сменить профессию, Лера предлагала Кире найти отца, но здесь та проявила стойкость. Хотя сама тайно полезла в Интернет и узнала, что известный художник Дементий Лавров живет в Риме, женат на итальянке, у него двое детей. Ясно, что ловить нечего, но картины отца Кире очень понравились.

Примерно через год Киру ошарашила третья радостная новость от Леры:

– Знаешь, подруга, я скоро ухожу в декрет, так что машина твоя. И не надо меня благодарить. – И положила на стол ключи, документы и доверенность. – Надеюсь, деньги на курсы вождения ты нароешь сама.

Кира даже не нашлась, что и сказать. Просто обняла Леру.

– Спасибо.

Та погладила ее по голове:

– Какая ты все-таки у меня тетеха. Вот что бы ты делала без меня?

Кира не обижалась. Знала, что Лера говорит это, искренне ее любя, и не понимала, чем заслужила такое к себе отношение. Никто о ней никогда так не заботился, как ее деловая, пробивная и совершенно добрая подруга.

Однако нелюбимая работа забирала почти всю жизнь. Каждый разговор с клиентом стоил ей неимоверных усилий. Одно дело – теория за секретарским столом, и совсем другое – практика. Она уже стала тихо ненавидеть всю эту «сувенирку» – бесконечные чашки, ручки, халаты. Сроки летели, ошибки громоздились, клиенты ворчали и требовали другого менеджера. Кира не хотела подвести Леру, разрывалась на части британского флага, но ничего не получалось. И еще ей нужны были деньги. Просто на жизнь. Работа дизайнера уже перестала казаться реальностью и перешла в разряд мечты. Рисовать Кира перестала совсем. Все ее мысли были поглощены исправлением ошибок и переживанием собственной никчемности. Были проекты, которые ей удавались, но она не радовалась, а замирала в ожидании неприятностей.

Пока она стояла в пробке, зазвонил мобильный.

– Коровина, мать твою! – дальше посыпались разные непечатные слова. – Почему цветопробу с клиентом не утвердила?! Ты видела, какие пакеты привезли? Сыр у тебя на них зеленого цвета. Ты меня уже достала, Коровина! Будем переделывать за твой счет! Все! Отбой!

Начальник у Киры выражений не выбирал и, помешанный на работе, безынициативную и неуклюжую девушку не переносил. «Тупая корова» – так незатейливо он называл ее за глаза. Когда она пыталась оправдаться, он вообще выходил из себя. Ее жалкие попытки что-то объяснить превращали его в шипящее масло на сковородке.

– Коровина, иди лучше, а то я за себя не отвечаю! – И она обычно уходила в туалет и там плакала, сидя на унитазе.

Пробка между тем потихоньку расползлась, и машины плавно поехали. Посыпал мокрый снег. «Господи! Ну где же ты там?! – Кира заплакала и посмотрела на небо. – У меня ведь всего одна жизнь! Неужели она всегда будет такой жалкой и убогой! Ну сделай хоть что-нибудь, наконец! Помоги мне, пожалуйста!» В этот момент она почувствовала удар сзади. По лобовому стеклу сползали белые слои снега, она забыла включить дворники. «Спасибо, Господи! Я знала, что у тебя все в порядке с черным юмором. И вообще Лерка всегда учила меня четко формулировать цели, наверное, я опять что-нибудь не то сказала».

Она вытерла ладонями слезы, нос – рукавом «кукурузы» и вышла из машины. Кирин помятый бампер с разбитой фарой сосредоточенно разглядывала прекрасная молодая женщина. Ее новенький красный «Пежо» почти не пострадал. Она мельком бросила недовольный взгляд на Киру, потом на бампер, потом снова на Киру. На этот раз ее чудесные глаза, зеленые в пятнышках, с длиннющими, умело накрашенными темными ресницами посмотрели изучающе и сделали выводы. Кира косметикой не пользовалась и не умела, но всегда восхищалась девушками, владеющими этим мастерством.

– Тебя как зовут?

«Наверное, рожа вся красная», – объяснила Кира взгляд незнакомки.

– Кира.

– А меня Таня. – Красавица протянула руку, гладкую, нежную, с длинными пальцами и аккуратными ногтями. Кира даже вздрогнула от долетевшего запаха крема и парфюма.

– Слушай, Кир, у меня времени в обрез. Давай телефонами обменяемся, а потом все вопросы решим. У мужа на сервисе ребята хорошие, быстро все сделают. А то ждать ГАИ, вся эта волокита.

Кира даже ничего ответить не успела. С улыбкой доброй феи Таня достала из чудесной кожаной сумочки салатового цвета чудесный блокнотик и стала писать телефон. У нее вообще все было чудесное – и коротенькая обрезанная дубленка с капюшоном, и серые узкие джинсы, и высокие жокейские сапоги коричневого цвета и с «инспектором» на закругленном и приподнятом носу. Кира всегда мечтала о таких же вещах, как на красотке. Рыжий хвост и длинная косая челка болтались и мешали записывать, и «фея» откидывала их своими длинными пальцами.

– Диктуй свой.

Они обменялись телефонами. «Ну ты вроде доедешь?» От Тани исходили такое спокойствие и такая уверенность, что больше всего на свете Кире захотелось сказать «не доеду, подвезите меня, пожалуйста», залезть в ее красную машину, вдыхать сладкие духи и ехать куда угодно. Но она скромно произнесла: «Спасибо, доеду», неуверенно улыбнулась и в полнейшем трансе, не выпуская из руки бумажки с телефоном, поехала в офис. Кира пару дней подождала, потом позвонила сама. «Абонент в сети не зарегистрирован», – услышала она в ответ. И Кира по-настоящему расстроилась.

5

Октябрь. Италия. Дом

Сад вдруг из дружелюбного превратился в подозрительный и мрачный. Чира беспомощно обернулась на сомкнувшиеся за спиной напряженные кусты, остро осознав, что находится здесь совершенно одна, за много километров от людей, и бежать звать на помощь некуда. «Может быть, в доме все-таки кто-нибудь есть? Может, хозяйка спит?» От этой мысли ей стало еще страшнее. Кто-то в доме был, но скрывался.

– Эй! – Чира сложила зонтик и, медленно приблизившись на пару шагов, осторожно ткнула лежащего в спину. Молчание. – Эй, ты живой? – Человек не шевелился. Она пересилила себя и подошла, представляя, что он сейчас вскочит, схватит ее за руку и набросится на нее, как показывают в фильмах ужасов. Рядом с парнем была яма, наполненная водой. Чира отложила в сторону зонтик и, поборов страх, присела на корточки, дотронулась до щеки мужчины. Та пылала. Она нагнулась ближе. Дыхание его было прерывистым, слабым и хриплым. Попытки еще раз разбудить его, похлопав по щеке и тихонько потянув за горячую, неестественно набухшую, красно-синюю кисть, успехом не увенчались. Сдвинуть его с места тоже оказалось практически невозможно. Чира уже по тропинке, которую она, углубляясь в сад, сначала не заметила, бросилась к дому и взбежала на второй этаж.

– Эй, кто-нибудь! Помогите же! – Спальня и комната, похожая на кабинет, оказались пустыми. Проверив все, она увидела лестницу вниз и спустилась на кухню. Никого. «Как же дотащить его самой?» В надежде проверила телефон. Ничего не изменилось. Сеть осталась где-то за периметром этой странной виллы. Связь всегда исчезала, когда над этими горами разыгрывалось ненастье.

«Кажется, ты красивый, – подумала Чира, вернувшись к лежавшему и поглядев на его лицо, и перевернула парня на спину. – Что же с тобой случилось? – Потом перевернула со спины на живот, потом снова с трудом с живота на спину. – Так я долго буду его катить. Если бы он хоть немного мог двигаться сам, я бы перекинула его руку через плечо, но так…» Рядом валялось мокрое грязное покрывало. Чира немного подумала, подложила тряпку, перекатила парня на нее. Крепко ухватилась за концы и потащила. Продвигалась понемногу, с передышками, остановками, но это все же лучше, чем ничего. Дождь тем временем снова набрал силу, быстро стемнело, вдалеке сверкали неоновые молнии и угрожающе громыхало. Она зашла в дом, включила свет и раскрыла ставни. Волосы липли к лицу, она языком слизывала и глотала катящиеся по лбу и щекам струйки. Одежду будто только что достали из таза с водой и надели на Чиру, не отжимая. Мокрые джинсы мешали двигаться, не давая согнуться. Наконец они добрались до крыльца.

– Сейчас, сейчас все будет хорошо. Уложу тебя в кроватку. Согреешься. Потерпи еще немножко, – уговаривала она незнакомого, почти умирающего парня. И, уже затаскивая его по лестнице, нечаянно ударила головой о каменную ступеньку. Череп издал глухой, но четкий звук. Чира бросила покрывало.

– Прости, прости, я не хотела. Очень устала. – Приподняла голову парня, проверить, нет ли крови. Крови не было, он хоть и слабо, но все еще дышал. Она смотрела на него несколько секунд и поцеловала в заросшую щетиной щеку.

В гостиной она дотащила его до дивана и сняла мокрый халат. Ощущая некоторую неловкость – не каждый день приходилось видеть голых парней, – она сначала забралась на диван сама и втащила верхнюю часть его туловища, подтягивая за подмышки. Потом закинула его ноги. Подоткнув ему под голову подушку и накинув сверху плед, легла рядом на пол, ощущая, как сильно болит спина. «Вот и порисовала». Хотелось вырубиться прямо здесь, но прерывистое дыхание человека, которого она недавно поцеловала так неожиданно для себя, заставило ее подняться и пойти на кухню в надежде обнаружить там что-то, что ему поможет. На плите стояла кастрюля протухшего бульона. Она вылила его в унитаз и обыскала холодильник, обнаружила там кусок мяса, а под большим деревянным столом в корзине нашла овощи и, поставив на плиту варить новую порцию бульона, поняла, как проголодалась сама. Съела засохший хлеб и запила его красным вином из открытой бутылки. Ее ресницы вдруг стали жить своей жизнью, слипаться, настойчиво закрывая глаза, и почти невозможно стало их разомкнуть. «Только покормлю его бульоном, и спать, спать, спать…» Длинные Чирины ресницы дотянулись друг до друга сверху и снизу и победили.

Она положила голову на стол, задремала и вскоре проснулась от интенсивного горелого запаха, вскочила, ошарашенная, сначала не поняв даже, где находится. Мясо прижарилось ко дну кастрюли, но бульон еще остался, выпарился не весь, только покрылся серой, не снятой вовремя пенкой. Она аккуратно налила горячую жидкость в чашку и, пошатываясь, пошла в гостиную, думая, что срочно нужны лекарства. Чира готова была перевернуть весь дом, лишь бы найти их. Она не знала, что еще можно сделать. Гроза бушевала, и телефонная сеть все еще оставалась там, за краем свинцово-лиловой тучи.

Она подоткнула парню подушку под голову повыше и, сев с края, приподняла его затылок и поднесла к губам чашку с теплым бульоном. Но рот парня оставался закрытым, и суп потек по подбородку. Вернулась на кухню и, порывшись в буфете, нашла молочник с носиком. Теперь ей удалось по капельке влить в него целую чашку бульона. Потом Чира намочила полотенце холодной водой, протерла ему лицо, после чего сложила полотенце и оставила на лбу. Она не решилась больше парня целовать, а отправилась искать таблетки, сказав вслух:

– Я сейчас вернусь.

Ему казалось, что белые ангелы поят его нектаром и машут над его головой своими крыльями, как опахалами. Вдруг за их спинами прошелестело: «Я вернусь… вернуссссь». «Вернется, вернется», – испуганно вторили ангелы и рассеивались в воздухе, снова уступая место жару.

6

По ту сторону

Весь он горел, будто его плавили на медленном огне, как стекло в печи, но вода, лившаяся с небес, остужала градус и не давала дойти до критической точки, когда тело вот-вот растечется и превратится в однородную жидкую массу, впитается в землю и останется там навсегда.

– Вот так хорошо. Только жар и вода, жар и вода… И ничего больше… А ты лежишь в земле, ты больше не придешь… Жар и вода…

Внезапно он почувствовал тычок в спину.

– Эй! – Она, ткнув его кривым пальцем ноги, склонилась прямо к лицу, с ее волос стекала грязь.

– Лучше бы в массу, жидкую и однообразную, навсегда…

Над самым ухом раздался тихий злорадный смех. Костлявая желтая рука похлопала его по щеке.

– Живой… Живучий. Но это ненадолго. Я же сказала тебе, что будем вместе навсегда. – Потом она дернула и сжала его больную кисть. – Кстати, как наша ручка? Надо меньше пить, жалкое убожество. – Она толкнула его и перевернула на спину. Встала над ним, как надгробное изваяние, в мокрых рваных юбке и блузке, с засохшей кровью у уголка улыбающегося перекошенного рта, и мухи ползали по ее лицу. – Тебе никогда не победить меня, щенок. А теперь давай-ка пойдем к мамочке. Хватит уже шалить. – Она еще пару раз на удивление легко перевернула его ступнями с красным педикюром по земле, и его поврежденная кисть отозвалась адской болью. Потом она зажала его длинные волосы в кулаке и с легкостью потащила по сырой земле, как пластмассовую куклу, в свое логово. Он даже не чувствовал боли. Его просто тащили, а издалека шуршало: «Положу тебя в кроватку… согреешься…»

– Господи! Прошу, позволь мне умереть до того, как она это сделает! – промелькнула в тумане боли и жара мысль, потом он увидел пергаментное лицо и костлявую руку, сжимающую камень.

«Что-то мне не нравится, как ты себя ведешь». – Она размахнулась, ударила его камнем по голове, и все исчезло.

7

Октябрь. Италия. Дом

Чира поднялась на второй этаж. Зашла в спальню. Посмотрела на стену, которая должна была стать полотном для ее первой большой и настоящей работы. Сейчас вся жизнь «до» показалась ей фантомом, несуществующей историей, происходящей с другим человеком. Ее заботило совсем другое. «Не так уж много мест, где могут находиться таблетки». Кровать смята и испачкана. Рядом на полу валяется большая картина, лицом вниз. Она подняла полотно и поставила к стене, оказавшись одного с ним роста. Дама средних лет в длинном черном платье смотрела прямо на нее темными недобрыми глазами. Лицо Чире показалось знакомым. Ах да! Те фотографии на комоде внизу. Заглянула в тумбочки, шкафчики в ванной. Ни одного нужного пузырька или коробочки.

Дверь в соседнюю комнату оказалась взломана. Дерево на месте замка раскромсано в щепки, что с учетом найденного в саду парня и валяющегося на полу портрета показалось ей довольно зловещим. Едва переступив порог кабинета, Чира наткнулась на саквояж, рядом с которым валялась коробочка с аспирином, одноразовыми шприцами и ампулами. Чира присела и изучила надписи: глюкоза и витамины. Кажется, то, что надо. Взяла лекарства и спустилась вниз. Помыла молочник, растворила в нем аспирин и снова по капле влила в рот своему подопечному. Прощупала тоненькую ниточку пульса, сняла полотенце, приложила ладонь к горячей голове, взяла недосмотренный альбом и устроилась на диване у него в ногах. Раскрыла книгу, но репродукции голландских натюрмортов мало занимали ее. Она не могла отделаться от мысли: что-то нехорошее произошло в этом доме совсем недавно. И больше всего ее волновал человек, лежащий рядом, Чира часто отрывалась от книги и смотрела на него. Иногда на нее наплывала дрема. Через пару часов – она засекла время на телефоне, который иногда оживал и показывал одну палочку из четырех, но стоило набрать номер, и капризная сеть снова слетала – Чира вновь дала ему аспирин. Наступила полночь, сон брал свое, но портрет в спальне не выходил из головы. Подниматься наверх среди ночи Чира не решилась, одной оставаться в комнате этого ставшего жутковатым дома совсем не хотелось. Не думая о том, понравится ли это хозяйке, если та приедет завтра утром, она притащила из гостевой одеяло и подушку, бросила их на пол рядом с диваном, затворила ставни, двери, включила маленькую лампочку на столике в библиотечном уголке и устроилась рядом с парнем на одеяле. Посмотрела на него снизу и положила одну руку ему на плечо, чтобы было не так страшно. Улыбнулась и закрыла глаза. Вскоре лежать на боку на твердом полу стало неудобно: начала болеть спина. Чира перевернулась на спину и, прислушиваясь к дыханию парня, заснула, но ненадолго. Далеко, на том конце ускользающего сознания, она услышала протяжный стон и, плохо соображая со сна, села. Он стонал, запрокинув голову, эти звуки больше напоминали плач, безысходный и отчаянный. Потом вдруг приподнялся, заметил ее и замолчал.

– Эй, эй, ты чего?! – Чира потянулась и ласково дотронулась рукой до его ноги. Парень дернулся. – Не бойся. Пожалуйста, не бойся меня.

– Слушай, оставь меня. Переметнись на кого-нибудь другого. Я уже превратился в больную, и раз разговариваю с тобой, то на всю голову шизанутую развалину, со мной теперь не порезвишься… Я ужасно хочу в туалет, но даже подняться не могу. Мне все равно, что ты придумаешь, чтобы поиздеваться надо мной. – Делая долгие паузы, он устало выдавливал из себя слова.

– Что ты?! Я хочу тебе помочь. – Чире стало обидно, хоть она и обрадовалась – раз говорит, значит, выздоравливает. – Ты ведь мог умереть. Хочешь витаминов? Я могу сделать укол. – Когда однажды у ее мамы несколько недель держалось повышенное давление, местная медсестра научила ее делать инъекции. – Хочешь укол? – повторила она.

Длинные черные волосы собеседницы, тонкие руки, небольшой рост, тихий шепот, дважды повторенное слово «укол» – все вместе не оставляло сомнений, что перед ним эта мерзкая жаба. «А может, я уже умер, раз разговариваю с ней. Она не могла ожить. Я помню, как похоронил ее. Я умер, и мы встретились».

– Похоже, именно это и случилось, – сказал он вслух. – Тогда мы на равных. Что ж, у нас есть шанс разнообразить половую жизнь. Может быть, займемся этим прямо в могиле? – Он через силу усмехнулся, и занавес опустился снова.

– Ты что говоришь?! – Чира возмущенно бросилась к нему. – Ты меня с кем-то путаешь! Слышишь? – Увидев, что он больше не реагирует на ее слова, она включила свет, чтобы снова уложить его на подушку и, если жар не спал, дать еще лекарства. Диван под ним оказался мокрым. – Господи, ну что же ты такой глупый? Вместо того чтобы сразу сказать, что не можешь терпеть, нес невесть что.

Чира открыла большой комод, нашла там скатерть и постелила на пятно, чтобы его ноги лежали на сухом. Потрогала губами лоб, потный и не такой горячий, как раньше. Спустилась на кухню налить ему воды. Стала поить из молочника. Парень опять медленно открыл глаза, закрыл и открыл снова:

– Ты кто?

8

Лето. Москва. Ада

Дима, недолго думая, бросил симпатичную девушку Юлю, ради него готовую на все. С ней было слишком скучно. Казалось, даже его талант загибается под ее любовью. Все разговоры только о семье и ребенке. Скучно, как же скучно, никакого вдохновения, ни одного всплеска, кроме вытягивания клещами из него признаний в любви.

«Ты меня правда любишь?» И эти по-собачьи преданные глаза. Ему на самом деле льстило это и было удобно. Бытовой комфорт она ему обеспечила, да и не особенно лезла с ревностью и разборками на тему: «Где ты был?», подарков не просила, и вообще была девушка, приятная во всех отношениях. Но как Юля плакала, узнав об его очередной измене! Пара заученных фраз и обещаний все бы исправили, и она бы, как всегда, его простила. Но сейчас ему этого не нужно, даже хорошо, что так получилось. Он просто собрал вещи и ушел.

Дима, тридцатидвухлетний журналист, познакомился с Адой на фотовыставке. Приехал туда взять пару интервью в один глянцевый журнал. Все считали, что писал он играючи. Слишком небрежно общался с работодателями, ни за кого не цепляясь, работы брал мало, делал ее очень хорошо и за большие деньги. Многие стремились пригласить его в свои издания, звезды хотели, чтобы брал у них интервью именно он, но Дима предпочитал вольные хлеба. Про него даже (коряво и шаблонно, как ему показалось) написали в одном журнале, что у него «врожденное чувство стиля и умение подать любой материал так, чтобы он нравился любой аудитории». У него были какие-то награды, «Золотое перо» и что-то в этом духе. Однако никто не знал, насколько тяжело ему давалось это «чувство стиля», сколько срывов, алкоголя и бесчисленного количества кофе и сигарет скрывалось за каждой статьей. Кажущаяся легкость была плодом тяжкого труда. Но Дима знал, что оно того стоит, и если за что-то брался, то результат превосходил ожидания. Несомненно, у него был талант, но этот талант стоил ему огромных моральных затрат. Дима действительно «одной левой» мог писать стандартные тексты формата «глянец», но он не хотел сидеть в офисе, радоваться зарплате и выслушивать разносы главных редакторов. Еще ему помогали хорошие книги, их он читал запоем и даже завел специальную тетрадку, куда выписывал понравившиеся фразы и метафоры, которые потом использовал в своих текстах. И, конечно, он был очень эмоциональным человеком с отменным чувством стиля, интуитивно всегда понимал, что и как нужно написать, но сделать это ему было непросто. Он не задумывался, что это нормально: за каждой фразой должна стоять работа. Часто упрекал Юлю в том, что она пресная, слишком правильная, давит на него и мешает вдохновению, иногда изменял ей. Но походы налево не давали ему нужного драйва.

И вот он пришел на эту выставку. И встретил Аду среди больших черно-белых фотографий известных людей. Точнее, это она обратила на него внимание. Сам он не заметил низенькую, худую и не очень симпатичную итальянку.

– Что за парень? – спросила она у своего спутника. Ее английское произношение оставляло желать лучшего.

– Кажется, журналист.

– А как бы с ним познакомиться?

– Да просто подойти и заговорить. – Они направились к группе молодых людей, среди которых Дима стоял и пил виски. Пара девчонок явно хотела ему понравиться. Он улыбался, но мыслями был далеко. Рассматривал людей, похоже, кого-то искал.

– Милый мальчик! – заметила Ада спутнику и улыбнулась многозначительно.

– Вот именно, что мальчик. Извини, но ты ему практически в матери годишься.

– А может быть, это именно то, что ему нужно. Давай-ка не будем медлить. Представь меня редактором итальянского журнала.

Ее друг отозвал из компании одного парня, и через пару минут они уже стояли около Димы. На «итальянского редактора» он среагировал вяло, натужно улыбнулся и уже собирался уйти, сославшись на интервью, когда Ада потянула его за пиджак, отвела в сторону, запустила пальцы в его волосы, пригнула Димину голову к своим губам и на ломаном английском прошептала:

– Оставь мне телефон, у меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться, – а потом легко прикоснулась к его уху губами. Дима опешил, сердце его часто забилось. И он начал диктовать номер, а она записывала его в свой дорогущий телефон. После чего сказала: – Теперь иди, я позвоню. – И только он отошел, тут же вернула его назад. – Помада. – Она стерла одним движением пальцев с темным маникюром остатки красной помады с его уха. Но не до конца. – Меня Ада зовут. – Развернулась и ушла.

Он вышел на широкий балкон. Достал сигарету. Руки дрожали.

Потом он взял интервью у именитого фотографа, выставка работ которого и проходила, задавал тупые вопросы, которые сам потом не помнил, и иногда не понимал, о чем говорил собеседник. Когда Дима ушел, фотограф только пожал плечами.

Господи, что произошло? Какой-то морок! Он отправился домой пешком, по дороге купил бутылку пива. Шел и пил, потом поймал такси. Дома Юля увидела остатки помады, попыталась устроить разборку, он послал ее подальше и пошел в ванную. Там разглядывал свое ухо, вспомнил Ван Гога, хмыкнул, стер красные следы и долго смотрел на свои пальцы, вспоминая хриплый голос итальянки. Потом пошарился в Интернете, выпил виски и лег спать.

На следующий день он сел за интервью, удивился тупости своих вопросов и исходящей из них примитивности ответов. Как ни крутил, получалось обычное, стандартное интервью. Раскрыть личность фотографа не удалось. Через несколько часов Дима понял, что ждет звонка итальянки. Юля была на работе. В квартире стояла полнейшая тишина. Он сидел, курил и ждал, пару раз проверил телефон. Положил его рядом. Потом выключил, снова включил. Попытался вспомнить ее лицо и удивился, поняв, что не помнит ни одной черты, только голос и прикосновение.

На следующий день он не выдержал, позвонил знакомому, который ее представил. Нет, тот ничего про нее не знал, и телефон мужика, который был с ней, тоже ему неизвестен, просто виделись пару раз на каких-то мероприятиях. Работать Дима не мог. Звонили подружки, но ему никого не хотелось видеть. Юлю в том числе. И он пошел гулять, потом в кино на поздний сеанс, чтобы к его возвращению она уже спала. Ада позвонила через три дня, слившихся в одно мучительное ожидание, и назначила встречу в одном пафосном кафе в центре Москвы. В десять часов вечера. Ее номер был засекречен.

9

Март – сентябрь. Москва. Кира

Кира мечтала увидеть Таню, поговорить с ней, узнать про нее побольше. Представляла, как они подружатся, и, может быть, ей хоть немножечко удастся стать такой, как она. Может быть, Таня научила бы ее модно одеваться и краситься. Или даже, узнав, что Кира хорошо рисует, помогла бы ей найти работу. Наверняка у такой девушки много всяких замечательных знакомых, которым нужен художник. Кира очень переживала и все время думала, что́ ей нужно сделать, чтобы прекратить эту чертову унылую жизнь. Однажды в выходной она проснулась и решила искать отца и заняться рисованием, несмотря ни на что. Краски и кисти ей подарила Лера, и вечерами, вместо того чтобы страдать, она, Кира, будет рисовать. Сегодня она пойдет в музей, сядет там на скамеечку, как студентка, и станет копировать какую-нибудь картину. А дома, после работы, будет ставить чашки, вазочки с яблоками и рисовать натюрморты. И начнет во всем себе отказывать и копить деньги. И еще поедет в паспортный стол и поменяет фамилию. Она через Интернет узнает, когда у отца состоится выставка. К тому времени она уволится с работы, если будет нужно, займет оставшиеся деньги у Лерки и поедет в Италию. Там она обязательно с ним познакомится, и они вместе будут ходить по прекрасному городу, и поедут путешествовать, и он покажет ей все итальянские красоты. Настоящий художник обязательно должен путешествовать по Италии, считала Кира, и поклялась себе не раскисать, а действовать по своему плану. И что интересно, план ее, видимо, был верным и соответствовал назначенному свыше течению ее жизни, потому что очередной проект, который ей поручили на работе, складывался как нельзя лучше. Все сдали вовремя, без ошибок, и даже злобный начальник похвалил: «Ну, Коровина, ведь можешь, когда хочешь». Она получила свои первые проценты, хоть и небольшие. Это были первые, но не последние деньги, которые легли на дно жестяной коробочки из-под чая с наклеенной этикеткой «Италия». Вечером, валясь с ног, Кира все равно садилась за свои натюрморты, купила книжку, где учили, как правильно рисовать голову, ноги, руки. Талант талантом, а классического рисунка никто не отменял. Кира и каждую свободную минуту на работе рисовала в тетрадке конечности человека. Еще она купила русско-итальянский разговорник и по всей квартире расклеивала листочки со словами. И зубрила, зубрила, зубрила.

В Интернете она узнала, что очередная выставка отца состоится в самом начале сентября. У нее было в запасе несколько месяцев. Нужно менять паспорт – со старой фамилией отчима жить ей совсем не хотелось, – потом делать заграничный. Для этого придется собрать кучу документов и поехать домой. Туда ее совершенно не тянуло. К тому же одной поездкой не обойтись. Ну ничего, заодно навестит маму. И Кира взяла отпуск за свой счет.

В доме было очень бедно, запущено и грустно. В холодильнике корка сыра, в морозилке самые дешевые пельмени. Она открыла свою комнату – все нетронуто, как было при ней, только с кровати снято покрывало, наверное, мама здесь спит. Кира поставила сумку. За стеной послышался прокуренный кашель и сердитый окрик: «Анька, ты, штоль? Чего так рано?»

Ситуация не изменилась. Кира приоткрыла дверь: «Это я». Отчим лежал на кровати под одеялом и курил дешевую папиросу, кашляя и задыхаясь.

– А, доча нарисовалась! Предательница. Бросила нас помирать и усвистала в столицу! А отец с матерью ковыряйся как хочешь! Привезла хоть пивка-то отцу?!

Кира ничего не ответила, прикрыла дверь и пошла к маме на работу. Как она будет здесь жить даже несколько дней? А главное, как тут живет мама?

Кира купила разных продуктов, и полночи они с ней сидели и болтали на кухне. Кира рассказала о своих планах, и мать их не одобрила. Она была уверена, что отец не признает ее, ничего у Киры не получится и зря она все это затеяла. Когда Кира предложила матери переехать в Москву, та не захотела: «Куда я его одного оставлю, совсем сопьется. Да и больной он весь. Вон почти не встает».

Несколько следующих дней Кира занималась документами, чтобы потом приехать еще раз и забрать готовые. В тот, другой, раз она повторила попытку позвать маму к себе. Но та стояла на своем. Кира, конечно, расстроилась и обиделась. Но что поделать, мать взрослый человек. Сама решает, как ей жить. Она оставила денег и уехала. Возможно, очень надолго. А потом купила тур в Италию и написала заявление об увольнении. Будь что будет.

Провожали ее Лера с мужем.

– Ну, ты молодец, счастливая. Лети и не возвращайся! А потом мы к тебе в гости приедем! Папаше привет. – Лера обняла подругу и немного прослезилась.

– Да ладно, в гости! Кому я там нужна? Вернусь через две недели! – Честно говоря, Кира и сама была не уверена в счастливом исходе своего мероприятия.

Кира Лаврова первый раз летела на самолете. Она попросила место у окна, и когда самолет взлетел, у нее дух захватило от этих маленьких квадратиков зеленых полей, кукольных домиков и микроскопических машинок. Она смотрела на ленты дорог и рек, а когда поднялись над облаками, она увидела совсем близко солнце и белые бескрайние равнины. «Как удивительна жизнь, – думала девушка, – невозможно осознать умом, кем все это придумалось и существует. А впереди еще прекрасная Италия». О встрече с отцом она пока старалась не думать.

Рим полыхал жарой и древней, совершенно магической красотой. Кира отделилась от своей группы и гуляла по городу одна. Выставка должна состояться через неделю. Еще есть время все обдумать и подготовиться. Она каждый день рисовала фонтан де Треви и дельфинов на площади Ротонда, маленькую волчицу и Колизей среди высоких сосен, розы на газонах и фиолетовые бугенвилеи в гостиничном садике. Хотела показать рисунки папе. Пила волшебный кофе в маленьких кафе и думала, что надо пройтись по Корсо и купить себе что-нибудь симпатичное, чтобы хорошо выглядеть при встрече. Из-за своих занятий Кира уже достаточно хорошо понимала по-итальянски, и ей было очень приятно объясняться в кафе и магазинах. Нравился язык, нравился город, и нравились люди. Но одновременно с острыми приступами счастья, которые она испытывала по несколько раз в течение дня, ее преследовал страх перед встречей с родным отцом и одновременно незнакомым человеком.

Она бродила и возле галереи современного искусства, где должна была состояться выставка. Уже висели афиши с фрагментом картины, на которой был изображен красивый тропический остров, парящий в воздухе. Сам зал был пока закрыт. Ей обязательно надо попасть сюда в первый день. Возможно, ей даже не удастся войти внутрь. Но она подождет его здесь, перед входом. Скажет ему:

– Здравствуй, папа. Я твоя дочь, Кира.

Дни пролетели незаметно, и вот наступила ночь перед вернисажем. Кира не могла заснуть. Решимость ее почти пропала. Как отец, который вообще никогда не видел дочь, воспримет ее появление? Да он просто может сказать: «Девушка, я вас не знаю, до свидания», и хорошо еще, если не позовет полицию. Под утро она, наконец, задремала и проспала до полудня. Потом надела новый летний сарафан, собрала в папку рисунки и после обеда пошла к галерее, где села на лавочку у входа. Часам к семи вечера стали собираться гости, на красивых машинах подъезжали мужчины и женщины, одетые в вечерние наряды. Она попыталась проникнуть внутрь вместе с ними, но охранник, как и предполагалось, не пустил ее. А вскоре подъехал большой черный автомобиль с блестящими боками, и оттуда вышла блестящая семья блестящего успешного художника. Он оказался еще красивее, чем на фотографиях в Интернете. На нем был летний льняной костюм и легкий шарф. За руки он вел двух очаровательных девочек лет семи, в нарядных пышных платьицах, с длинными волосами, перевязанными одинаковыми красными лентами. Водитель подал руку еще одному пассажиру – из машины вышла жена отца, очень красивая молодая блондинка в черном коктейльном платье и туфлях на шпильках. Они улыбались друг другу, о чем-то болтали на итальянском и быстро шли по направлению к входу. Или сейчас, или никогда. Кира встала, папка с рисунками в руках сильно дрожала, и вообще ее довольно заметно потряхивало.

– Дементий Александрович! Простите… – позвала она осипшим голосом.

– Подождите, девочки. – Художник с интересом остановился. Он успел отвыкнуть от русского языка. – Вам что, девушка, автограф?

– Мне, я… дело в том..

– Хотите на выставку? Пропустите девушку, – кивнул он охране. И пошел со своей семьей дальше.

Кира забралась в уголок, из которого открывался хороший обзор, и стала оттуда рассматривать картины, семью отца и людей, которые его окружали и подходили с поздравлениями. Гости пили шампанское, и она тоже взяла бокал с подноса у проходящего мимо официанта. Вокруг неспешно журчала незнакомая, сытая и комфортная жизнь. Девочки шумно бегали по залу, кричали и веселились, и никто на них за это не шикал. Красотка-жена держала отца под руку и совершенно не походила на несчастную, затюканную маму. Несмотря на ее сказочную красоту, Кире она показалась доброй и приветливой. На шее и на руках у нее красовались всякие чудные украшения. Камни на кольцах переливались в свете ярких огней, когда она поправляла попадающие на лицо белые пряди. Отец выглядел совершенно счастливым. Картины, которые открывались Кире из ее уголка, были полны света, радости, ярких красок и таинственности. Какие-то неведомые животные с забавными мордами ходили друг к другу в гости среди огромных сказочных растений цвета фуксии или сирени; роскошные русалки, отдаленно напоминавшие его жену, плыли на бирюзовых облаках по небесам цвета шоколада. Средневековые замки, французские домики, китайские фонарики, мексиканские маракасы, бескрайние долины, полные диких цветов-инопланетян, и красивые женщины – все смешалось, играло, плясало, плыло и обещало бесконечное счастье. Каждая деталь была прорисована настолько четко, как будто настоящая, очень хотелось притронуться и проверить. Да! Ее отец настоящий талант. От его картин хотелось жить, дышать, забыть все неприятности и трудности и творить самой. Так Кира стояла в углу, погруженная в свои мысли, и тут вдруг увидела, что отец со своей спутницей направляются прямо к ней.

– Девушка, что же вы? Хотели на выставку, а сами торчите в углу весь вечер? Это моя супруга Глория.

– Очень приятно. Я… Извините. – Язык снова прилип к небу, и все так тщательно заучиваемые фразы улетели. Кира не нашла ничего лучше, как протянуть художнику свои рисунки. Он, улыбнувшись, переглянулся с женой, но папку открыл и стал рассматривать содержимое.

– Неплохо, неплохо… Вы где-то учитесь тут, в Италии?

– Нет, я из Москвы, вернее, из-под Москвы. Из Толстовки, точнее…

– Хм… Что-то знакомое. Так где вы учитесь?

– Нигде. Вот сама. – И улыбнулась.

– Тогда вы определенно талантливы.

– Спасибо. Я хотела сказать… – Она снова замолчала.

– Вы какая-то странная девушка. Хотя все творческие личности немного странные. Ну что ж, удачи вам. Посмотрите картины, погуляйте. Может быть, они вас вдохновят. Мне часто говорят, что мои картины вдохновляют. – И они под ручку удалились. Такие благополучные и красивые. Кира не слышала, да и не поняла бы, что Глория сказала:

– Дорогой, мне показалось, что эта странная русская на тебя очень похожа. Ты не находишь?

– Не обратил внимания, любимая. При случае посмотрю.

И случай не заставил себя ждать. Кто-то сзади потянул его за рукав.

– Снова вы? Скажите же, что вам нужно?

Кира залпом выпила только что взятый у официанта бокал и быстро произнесла:

– Вы мой отец.

10

Лето. Москва. Ада

«Готовился, старался. Очень красивый мальчик. Интеллигентный, умный, слишком чувствительный, очень самолюбивый и самовлюбленный к тому же. То, что надо». А то ее энергетический центр барахлит в последнее время. В Италии, конечно, полно молоденьких красавчиков, но разве их сравнить с этим. Там полное подчинение, скучно и неинтересно. А здесь, если она не ошибается, этого не будет. Можно даже заключить с журналистом договор, если сам не влюбится. Не девочка уже, скоро пятьдесят. И хоть она следит за своей фигурой, выглядит прекрасно и знает всякие приемчики (впрочем, к нему она постарается их не применять, здесь нужно все по-честному, иначе не сработает), вдруг он все-таки не любит старушек. «Надо предложить ему что-нибудь симпатичное, амбициозное, и немного побаловать, – удовлетворенно размышляла Ада, наблюдая из окна машины, стоящей у входа, как он заходит в кафе. – Пусть подождет». Еще минут двадцать она слушала музыку и думала: если у нее все получится, как изменится его жизнь, и не в лучшую сторону, но зато у нее все будет хорошо. Ей нужен кто-то сильный, молодой, умный, кто умеет сопротивляться и не идти на поводу. С кем можно поскандалить и заняться хорошим сексом. Без этого она теряет свою силу. Последний ее бойфренд сильно запил, а потом повесился, бедняга. Что с него взять, слабая душонка. Не зря, не зря она приехала сюда к друзьям развеяться. Кажется, вернется домой не с пустыми руками. А когда он ей надоест, она просто отправит его обратно.

Она подкрасила губы ярко-красной помадой и вышла из машины.

Ада застала его как раз в тот момент, когда он смотрел на телефон, сверяясь со временем. Нервничает. Это хорошо. Диму уже одолевали сомнения, что она придет. Юле пришлось наврать с три короба, куда это он отправляется в субботу вечером и так старательно собирается. На работу, конечно, куда ж еще. Просила взять ее с собой. Поссорились.

– Чао. Прости, немного опоздала, – услышал он одновременно с легким прикосновением губ к его щеке, потом пальцев, и короткий хриплый смешок. Ну, конечно, помада… Сердце зависло, но, когда она села напротив, вернулось в свой обычный ритм.

«И чего я мучился столько времени. Сколько ей, сорок? Или больше? Не люблю старушек. Глубоко посаженные темно-карие глаза. Смотрят, правда, так, что невозможно глядеть прямо в ответ. Загорелая кожа, ну да, итальянка. Красная помада, губы симпатичные. Но слишком выдающийся нос. Очень худая, невысокая, груди практически нет. Серая водолазка, почти в обтяжку, джинсы, кольца красивые. И руки. Волосы черные, длинные, заплетены в косу. Тоже ничего». – Он разглядывал ее, пока она изучала меню. А Ада специально сразу за меню взялась, пусть расслабится. И он действительно немного расслабился. Мало ли взрослых женщин вешалось на него. Эта хоть иностранка, довольно интересная, впрочем. Спать с ней (а в том, что до этого дойдет, он даже не сомневался), по крайней мере, будет не очень противно. Только что она может ему предложить взамен? И стоило ли нервничать, как подросток перед первым свиданием.

– Ты выбрал уже что-нибудь?

– Нет, тебя ждал. – Его английский был получше, чем у нее. И улыбнулся коротко, глядя в глаза, как девочкам нравилось. И прическа, какую он сделал сегодня, с ободком, им нравилась тоже. Только мог бы и не париться. Хорошо, что догадался в джинсах прийти.

– Ну, я готова заказать. А ты что будешь?

– То, что порекомендуешь ты. Я здесь в первый раз.

– Дыню с ветчиной и спагетти с белыми грибами.

– Не люблю спагетти.

– Тогда просто мясо. С кровью. Оно здесь прекрасное. И вино. Вот это. – Она назвала, но он в винах не особенно разбирался и, кроме кьянти, почти ничего не знал. Надо восполнить пробел, журналист все-таки. С выбором он согласился. Правда, подумал, что слишком оно дорогое, а за чей счет банкет, спрашивать неудобно.

– Давай мясо. И вино. Что ты, кстати, делаешь здесь, в Москве?

– Ищу таланты, – ответила она.

Ночь настала незаметно. Они много смеялись, вспоминая и подбирая слова, чтобы объясниться друг с другом. Он даже успел выучить несколько фраз по-итальянски. И не заметил, как его рука оказалась накрыта ее ладонью. Потом они поехали в какой-то бар, потом долго целовались в машине, после у нее в красивом номере, а когда утром он проснулся, увидел рядом с собой тонкие коричневые плечи с яркими красными бретельками шелковой майки. Да, не красавица, старушка, но в сексе оказалась необычайно хороша и вообще интересная женщина. С другой стороны, он и сам не мальчик. Для разнообразия вполне можно проводить с ней время, пока она здесь. Что-то шептала ему страстно по-итальянски. Или он слишком много выпил и все это ему только показалось. Включил телефон. Двенадцать пропущенных вызовов от Юли и еще пара от двух симпатичных девчонок.

– Tesoro![3] Ты проснулся? – Ада потянулась в широкой кровати. – Я в душ.

Он бегло чмокнул ее в щеку. Мда. Ей срочно требуется макияж, вечернее освещение и по паре килограммов на некоторые части тела. Но ничего, неплохой секс и открывающаяся талантам дорога компенсируют эти несовершенства.

Не только это обстоятельство стало причиной того, что он не оделся по-тихому и не сбежал из этого шелково-коврово-мраморного рая. Странная притягательность, которую источала его новая знакомая и в которой он сам еще не разобрался, не давала ему никаких шансов на стандартное «перепихнуться и забыть». Может, это сила денег, или сила личности, или статус европейской подданной. Все вместе, безусловно, создавало вокруг Ады ореол загадочности и самодостаточности. Но было что-то еще… Кстати, он ничего не помнит о том, какую дорогу предлагают талантам. Слишком много выпил вчера. А спрашивать как-то неудобно.

11

По ту сторону

«Раз-два, сорная трава… – услышал он издалека мотив уже знакомой ему детской песенки. Сначала она доносилась из глубины сада, но потом стала слышна все явственнее, все ближе, и вот уже скрипнула дверь, по полу прошлепали легкие шаги, и песенка зазвучала возле самого уха, и в паузы между словами прорывалось частое и громкое дыхание. Он сразу понял, чье… Лучше и не открывать глаза. Лучше и не жить вовсе. Надо было остаться на дне той ямы и сдохнуть. Жаба допела песенку и засмеялась:

– Ты меня убил, но не избавился. Я с тобой навсегда. Закроешь глазки, а я тут как тут. Так что, если ты не хочешь меня видеть, лучше вовсе тебе никогда не спать. Слышишь меня?! – крикнула она резким голосом и с силой дернула его за руку так, что он вскочил от собственного крика.

12

Лето. Москва. Ада

Ада накинула любимый халат. Длинный китайский черный халат, расшитый красными цветами. Она всегда возила его с собой. Подошла к зеркалу – под глазами темные круги от усталости и от размазанной туши, много мелких морщин на обезвоженной вчерашними возлияниями коже. Она провела рукой по тому месту, где остался унизительный след от его быстрого и, как ей показалось, немного брезгливого прикосновения. «Да, сокровище, похоже, я не очень тебя привлекаю как женщина. Стареть определенно плохо. Но что поделать? Такова жизнь. У меня есть много других достоинств, и ты скоро о них узнаешь. Ну, и благодаря тебе я все же планирую немного расцвести».

Когда Дима более-менее пришел в себя и вышел из душа, она была уже накрашена, с косой через плечо, на шпильках и в красном атласном платье. С удачными драпировками, как раз в тех местах, куда Дима предполагал накинуть парочку килограммов. «Так-то лучше», – мысленно заключил он.

– Позавтракаем, дорогой? И обсудим наши дальнейшие отношения. – Увидев, как забегали его глаза, добавила: – Профессиональные, дорогой, не бойся. – В дверь постучали. – Я заказала в номер.

На белой салфетке маленького столика стояли белые тарелки с горячими нежными круассанами, мягкими сырами и фруктами. Из серебристого запотевшего ведерка со льдом соблазнительно выглядывала золотистая фольга бутылки шампанского. Рядом стояло оплетенное корзиночкой кьянти. Дима достал телефон и снова выключил его. Розовые пятачки колбасы нагло подмигнули: мол, молодец! Официант разлил по чашкам кофе из высокого белого же фарфорового чайника и удалился, снабженный щедрыми чаевыми.

– Я что-то должен? – Дима сделал вид, будто ему неловко, что за него везде платит женщина. На самом деле ему было все равно, он даже был рад, просто не хотелось упасть в ее глазах.

– Успокойся, tesoro, вот скоро у тебя будет много, много денег, тогда и сводишь меня в кафе. В Италии такие талантливые журналисты, как ты, очень ценятся. Особенно в зарубежных изданиях. Будешь работать на «Vogue», «Elle», не меньше. У меня такие связи, ты даже не представляешь. Открой. – Она кивнула в сторону бутылок.

Шампанского очень хотелось. Пока Дима открывал, обдумывал вопрос, который ей следует задать после всего, что он услышал. Мягко хлопнула пробка. Как же хочется быстрее выпить холодного, с пузырьками. Снять напряжение и вчерашнее похмелье.

– За твой успех. У тебя будет успех, много, много денег, квартира в центре Рима и все, что ты пожелаешь, дорогой, – промурлыкала Ада.

Выпили.

– По-русски! – на русском с легким акцентом сказала Ада и подошла к нему, прикрыв глаза и подставив губы для поцелуя. Дима провел рукой по ее волосам и притянул к себе:

– Но я же не знаю языка, – ответил он.

– Будешь писать на английском. И учить итальянский. В университете, например.

– И что я для этого должен сделать?

– Просто быть со мной.

– Можно я выпью еще шампанского?

Она отошла в сторону. Он наполнил бокалы.

– Не можешь заниматься со мной сексом на трезвую голову? – Она иронично усмехнулась. – Кстати, у тебя есть кто-нибудь?

– Нет. Я совершенно свободен. Просто голова болит. А ты прекрасна. – Он снова осушил бокал до дна, взял ее на руки и отнес на кровать. – «По крайней мере, она легкая», – подумал он, а вслух еще раз сказал: – Ты прекрасна.

Круассаны остыли, а наглые колбаски скоро заветрились.

Домой он возвращался уже поздно вечером. Открывающиеся перспективы ошеломляли. Это же будет совершенно другая жизнь, достойная его. А не жалкое серое существование с унылой обожающей Юлей под боком. И главное, никаких тебе пеленок и семейных посиделок под Новый год у ее престарелых провинциальных родственников. Его родители жили в другом городе, и он общался с ними довольно редко. Определенно Ада в него влюбилась. Причем не по-детски. Иначе зачем ей все это? Она богата, умна и знает толк в сексе. Мало ли парней живет с женщинами старше их по разным соображениям. И ничего. Никто еще не умер. А с учетом того, какое будущее его ожидает, общение с ней совсем небольшая плата. Аккуратно изменять он всегда умел. Будет компенсировать. Рим, самые лучшие журналы, уму непостижимо. Только бы рыбка не сорвалась. Обещала позвонить. Свой телефон не оставила. Умно. Можно сказать, что она ему даже нравится.

О том, что почувствует Юля, он не думал вообще. Но дома все же пришлось выслушать небольшой монолог фальцетом, со слезами и красным распухшим носом.

– Пили с ребятами на презентации до утра, ночевал у Женьки, прости.

– Я звонила Женьке, тебя там не было.

– Юля, какая же ты дура. – Дима выпил виски и лег в кровать, отвернувшись к стене, и с этой минуты стал ждать звонка. Девушка тихонько плакала рядом.

Но Ада не позвонила ни в тот день, ни на следующий. И это была самая настоящая пытка. Он без повода кидался на Юлю, много пил, совершенно забил на работу и тупо сидел в Интернете. Он даже не знает ее фамилии и не спросил, в каком все-таки журнале она редактор. Он только смог забить в поисковике: «Ада редактор Италия» и в череде первых ссылок получил такие ответы: «Роберто Бениньи определил место в аду для Сильвио Берлускони – Моя Италия», «В помощь редактору. Италия по-русски»… «Мы не будем подобно этому исчадию ада…», «Трехмерное изображение ада», и тому подобные. Дима знал только, что Ада имеет на него какое-то потустороннее «адское» влияние, от которого он не может освободиться, по крайней мере сейчас. Возможно, этот аркан сплетен из обещаний блестящего журналистского будущего, от которого он ни за что не хотел отказываться. Через неделю он поехал к ней в гостиницу.

13

Сентябрь. Рим. Кира

По лицу Дементия Лаврова быстро пробежала рябь чувств, от удивления до полнейшего негодования, после чего он возмутился:

– Девушка, вы что себе позволяете? Это уже слишком! – Повернулся спиной и на итальянском бросил жене: – Пойдем, дорогая.

– Что, что она тебе сказала?

– Ничего особенного, какая-то сумасшедшая русская, утверждает, что она моя дочь.

Кира только поняла, что ей едва хватило сил сказать это. И больше она не сможет повторить свои слова. Она пошла к выходу. Села на лавочку поодаль и смотрела на светящиеся в темноте окна, чувствуя себя сироткой, девочкой со спичками из сказки Андерсена. Слезы лились сами собой, без усилий с ее стороны. Действительно, что она себе возомнила? Как могла подумать, что отец признает ее? Мечтала, что он увидит ее рисунки и они ему понравятся. Да все это жалкие потуги! Вынув из папки несколько листов, она принялась их комкать. Комкала и ревела, и ненавидела себя. Вся эта жизнь, вместе с талантливым папой, и его девочками, и волшебной Италией, не для нее. Ее поманило их красивое сияние, как та Таня с машиной, и обмануло. На что она замахнулась? Еще вырядилась в этот дурацкий сарафан, который в сравнении с платьями гостей на выставке казался просто тряпкой для мытья пола. Через неделю она сядет в самолет и вернется на родину. Место ей в Толстовке, с тихим (еще повезло) и бесцветным Васькой, за прилавком местного сельпо. А про живопись и про отца надо забыть. Так она думала и плакала, растирая ладошками непрекращающиеся слезы.

Между тем в успешной и яркой жизни, происходящей по ту сторону желтых окон, происходил такой разговор:

– Дорогой, а может, это правда? Ты видел, как она на тебя похожа? Почти как наши девочки. Может, ты вспомнишь? Что у тебя было в прошлой жизни?

– Любимая, ну как ты не понимаешь. Внешнее сходство еще ничего не значит. Мало ли вокруг вертится аферисток?

– Но она еще и рисует. Очень неплохо, между прочим.

– Слушай, девчонка увидела мои фотографии, прочитала про меня в Интернете, глянула на себя и составила хитрый план. Смотри, вычислила выставку, пришла, принесла рисунки. Может, они даже не ее. Не стала ничего выдумывать про учебное заведение, я ведь мог и в подробности влезть, приписала все своему таланту. Давай забудем о ней, прошу тебя.

– А что за деревня, из которой она?..

– Толстовка? Мне кажется, в молодости я ездил туда на пейзажи. Красивые места.

– Может, у тебя там кто-нибудь был?

– Дорогая, я прошу, забудем. Давай наслаждаться праздником. – Но наслаждаться он уже не мог. Ведь он встречался там, в Толстовке, с девушкой. И когда он уезжал, она была беременная. Он обещал вернуться, но жизнь изменила его планы и увезла его далеко из той страны. Однако это еще не повод верить наглой девчонке. Двадцать лет никто не объявлялся, и тут на тебе – сюрприз из прошлого. Именно сейчас, когда к нему пришел настоящий успех, и семейное счастье, и положение, и деньги. Первый день столь прекрасно начинающейся выставки оказался безнадежно испорченным. Попрощавшись с гостями, они собрались и поехали домой. В машине царило тягостное молчание, даже ничего не ведавшие, но уставшие дочки его не нарушали.

Кира медленно шла по темному тротуару, и ей было невыносимо тоскливо. Вдруг сзади раздался звук тормозов. Знакомый голос окликнул ее:

– Эй, постой, как там тебя?! – Из машины вышел отец.

Весь вечер он терзался сомнениями, к тому же подогреваемыми женой, – а вдруг правда? Но даже если это так, что потребует девчонка? Чего в молодости не случается, она, по сути, чужой ему человек, не дававший о себе знать столько лет. Вдруг она захочет поселиться с ними, будет претендовать на его внимание и деньги, да мало ли вообще чего она захочет? Отделаться деньгами еще не самый плохой вариант. Пойдет в какой-нибудь журнал, и тогда его идеальному жизнеустройству и спокойствию придет конец. Она действительно похожа на него, и все увидят это явное сходство. Он даже не узнал, где она остановилась. Надо было с ней поговорить. Лучше бы она оказалась простой аферисткой, обман быстро раскрылся бы после простой экспертизы. И тут среди этих размышлений он увидел ее, грустно бредущую по тротуару, уже без своей папки, и, не дав себе времени подумать, резко затормозил и выскочил из машины. Она остановилась, вся зареванная, нос красный.

– Как тебя хоть зовут-то?

– Кира.

– Садись в машину.

Она неуверенно забралась на заднее сиденье пахнувшего дорогой кожей салона, села рядом с девочками, которые с интересом на нее смотрели и задавали матери какие-то вопросы на своем чудесном языке.

– Где остановилась? – Кира назвала гостиницу, и машина тронулась. – Утверждая, что ты моя дочь, ты должна иметь серьезные доказательства. То, что ты на меня похожа, ничего не значит. Я же могу все проверить, сделать нужные в этом случае анализы, и если раскроется обман, ты можешь даже получить срок. В Италию тебя точно уже никогда не пустят. Ты это понимаешь?

– Я не обманываю. Помните Аню Фролову? Вы познакомились с ней давно, когда ездили на пейзажи в Толстовку. Мама сказала, что вы даже знали о ее беременности и обещали вернуться, но так и не приехали. – Они уже подъехали к гостинице.

Художник немного помолчал.

– Знаешь, если бы не моя жена, то я забыл бы о тебе после первого нашего диалога. Но раз уж так получилось, давай завтра встретимся в рыбном ресторане, тут за углом, спросишь у портье, он один здесь рыбный, не перепутаешь. В обед. Около часа. Тогда поговорим. – Затем жестом дал понять, что ей пора выходить.

Конечно, ей было досадно, что отец разговаривал с ней недоверчиво и пренебрежительно. Забыл бы после первого диалога, если бы не жена! Не зря Кире она показалась доброй, видимо, так и есть на самом деле. Уговорила его пообщаться с навязчивой девчонкой. Это везение, добрый знак. И нельзя им пренебрегать. Хоть и хотелось обидеться и не идти ни в какой ресторан. Однако Кире очень понравился Дементий Лавров, она гордилась, что он такой талантливый, и решила, что ее обиды за брошенную маму и его поведение, которое она оправдывала осторожностью, ни к чему не приведут. А так все же есть призрачный шанс, что они появятся друг у друга.

14

Лето. Москва. Ада

Ада сфотографировала Диму вечером, когда они добрались до номера. Для важных фотографий она всегда пользовалась пленочным фотоаппаратом. В электронных портретах не хватало души, а ей нужна была именно она. Сегодня Ада забрала фотокарточки из печати. Выбрала одну, на которой он получился особенно хорошо. Лицо в фас, то, что требуется. Волосы убрал в хвост. Большие глаза цвета панциря черепахи, коричневые с болотным, густые ресницы, губы, которые хочется целовать, хотя из них вечно торчит сигарета… Нужно будет отучить мальчика от этой вредной привычки. А сейчас он должен думать, что ради него она готова на все. Она и вправду ради него на что-то готова, например, отвезти его в Италию, где он будет какое-то время тешить ее самолюбие и плоть. Такой молодой интеллектуальный красавчик. Он ей очень нравится. Но Ада умеет держать себя в руках. В ее игре на выживание мужчина обязательно должен ей нравиться, его можно даже немножечко любить, но ни в коем случае нельзя окунаться в эту любовь с головой. Иначе крышка способностям, крышка тебе самой, а там недолго и до крышки гроба. Мужчина в ее игре инструмент, который должен подпитывать молодость, эмоции, энергию, красоту и силу, но не забирать их. Поэтому нельзя в него погружаться и отдавать свое сердце. Надо держать его на длинном поводке и в тонусе – действовать методом кнута и пряника. Это у нее отлично получалось, голову Ада никогда не теряла до конца, всегда балансировала на грани, зато в прямом и переносном смысле ее потерял последний ее мужчина. И вот пришлось искать нового. Она нашла его здесь. В Россию Аду давно тянуло прошлое – ее бабушка однажды совершила непоправимую ошибку. В возрасте лет шестидесяти влюбилась до безумия в сорокалетнего русского парня, забыла обо всем на свете, забрала его с собой в Италию и отреклась от Силы. Они погибли, небо наказало ее за слабость, подстроив страшную автомобильную катастрофу. Дар перешел к Аде именно в тот день. Ей уже было двадцать, и она рассталась с тайной мечтой стать потомственной ведьмой. По семейным легендам, Господь если наделял избранных из их рода тайной силой, чувствовали они это уже в младшем возрасте. Ее мать осталась простой женщиной, и Ада, видимо, тоже. Несмотря на то что бабушка, кстати, в отличие от нее невероятная красавица, многое ей рассказывала и показывала, у Ады ничего не получалось, хоть она и тренировалась на ребятах из школы. Замечая ее странные манипуляции и взгляды исподлобья, эти придурки только смеялись над тем, как невзрачная носатая девочка корчит из себя медиума. И это ее злило невероятно. Она просила бабушку наказать их, но та утверждала, что это большой грех. И раз не дано, то и не нужно идти наперекор судьбе. По окончании школы Ада стала готовиться к поступлению в медицинский, чтобы хотя бы таким образом властвовать над людьми. Об этом она мечтала. Ада представляла, как придет к ней один из бывших одноклассников с какой-нибудь страшной болезнью, и она, конечно, вылечит его, но до этого всласть поиздевается над ним, заставит его бояться и переживать, как переживала она, будучи маленькой школьницей, в способности которой никто не верил. Училась она хорошо, не тратя времени на вечеринки и посиделки с подружками, не замечая парней, ведь даже редкий поход в кино выбивал ее из заданного ритма. Она потом еще долго злилась на себя, что дала слабину, потратила время впустую, и от этого погружалась в учебу еще усиленнее. Медицина интересовала ее гораздо больше, чем дискотеки, сплетни и наряды.

В тот день она готовилась к экзамену. Внезапно заныло сердце, после ставшее ее верным, хотя и злым помощником, лоб покрылся испариной, ее потянуло к семейному альбому. Раскрыв страницу на бабушкиной фотографии, она долго гладила ее, и ей очень хотелось плакать. Причину сильнейшей тоски удалось понять лишь вечером, когда пришла с работы мама и сообщила, что бабушка погибла в автокатастрофе. Ночью она Аде снилась. Они долго говорили, Ада к утру не могла вспомнить о чем, запоминать и толковать сны она научилась гораздо позже, но в голове после сна засела одна мысль: нужно взять себе бабушкин саквояж. И еще она помнила общий смысл их долгой беседы: дар перешел к ней, и надо принять его и не упустить. Любимая бабушка, ее идеал, погибла, передав Аде свою силу, исполнив внучкину сокровенную мечту.

Поэтому, когда в очередную годовщину бабушкиной смерти один из многочисленных друзей, разбросанных по всему миру, пригласил Аду в Москву, она решила, что это знак. Помимо того, что она найдет себе здесь, в Москве, отличного любовника и раба в одном лице, Ада хотела отомстить за любимую нонну[4] этим самонадеянным русским мужланам и восстановить справедливость.

Но до сих пор ее чувствительное сердце молчало, не посылая никаких сигналов, и вот наконец-то случилось. Когда Ада его увидела на выставке, у нее даже дыхание перехватило. Сердце простучало знакомые сигналы – один короткий, другой совсем короткий: это он. И, как обычно, оно не ошиблось. В постели Дима тоже оказался прекрасен, что было чрезвычайно важно, потому что секс значился основной частью игры после психологической. Ада, улыбаясь, поцеловала фотографический снимок и положила его на зеленое сукно письменного стола.

– Надо будет посильнее привязать его к себе.

– Мне нужна Ада, итальянка. Она остановилась в вашей гостинице, – нервно бросил Дима портье, который высокомерно оглядел бледного молодого человека с дрожащими руками, лихорадочным блеском в глазах, заросшего щетиной и в рубашке не первой свежести.

– Уточните фамилию.

– Чью? Свою?

– Нет, дамы, которую вы ищете.

– Я не знаю фамилии, она живет у вас, кажется, на последнем этаже. – Он вспомнил сад на крыше, где они пили шампанское той ночью. – Там еще был небольшой сад.

– Молодой человек, во-первых, у нас на всех этажах есть номера с садами, во-вторых, не зная фамилии, я вам помочь ничем не смогу. – На самом деле портье прекрасно понял, о ком шла речь. Эта странная женщина, несмотря на невзрачную, даже немного страшноватую внешность (сам портье предпочитал высоких порноблондинок с силиконовыми бюстами), обладала необъяснимой притягательностью и всегда давала хорошие чаевые. Просто ему доставляло удовольствие пренебрежительно общаться с теми, кто ему этих чаевых не давал, и показывать им свою власть.

– Слушайте, я вас очень прошу, найдите ее. Много ли Ад останавливается в отеле? Посмотрите по книге гостей.

– Мы не сообщаем сведения о своих посетителях неизвестно кому. – Лицо портье походило на пуленепробиваемый сейф, который стоял позади него.

– Я ее друг. Она будет вам признательна, если вы ее позовете ко мне.

– Если вы друг, то почему не знаете ни номера, ни фамилии?

Дима очень устал за эти дни и от ожидания, и от алкоголя. Нервы его были на пределе. Его настолько взбесил пренебрежительный тон жалкого прислужника, позволяющего разговаривать с ним снисходительно, что он не выдержал и схватил его за рукав, ткань на фирменном пиджаке лопнула.

– Слушай, ну давай я тебе денег дам, а? Сколько тебе нужно? – И Дима стал выворачивать пустые карманы.

– Вы пьяны, молодой человек! Я вызываю охрану. – С ничего не выражающим лицом портье брезгливо стряхнул с чуть порванного рукава лапы, другой рукой нажал на кнопку. Два дюжих молодца скрутили Диму сзади, он упирался и грозил им своим забытым дома журналистским удостоверением и последующим судом.

– Закусывать надо, парень! – гоготали здоровенные охранники, подтаскивая его к выходу. В это время из лифта вышла Ада. Она ждала с утра. Знала, что он придет. Не завтракала, только пила воду – еда расхолаживает, забирает энергию, подавляет концентрацию. (Иногда помощь клиентам давалась ей особенно тяжело, и тогда она почти не ела по несколько дней.) И когда сердце екнуло и лоб покрылся испариной, она промокнула его салфеткой, подправила макияж и направилась в холл, где увидела происходящую сцену. «Похоже, я немного перестаралась», – довольно улыбнулась она.

– Любезный! – На этот раз лицо портье превратилось в шоколадную конфету. – Куда они тащат моего друга? – спросила она по-английски.

– Госпожа… это ваш друг?! Я сейчас же распоряжусь, чтобы его отпустили!

– Побыстрее, пожалуйста.

Через пару минут здоровые лбы извинились. В основном перед ней. Портье увивался лисой.

– Мы предоставим вашему другу номер, чтобы он мог привести себя в порядок.

– Спасибо, не надо. Мы пройдем в мой. И я обязательно сообщу администрации о вашем неприемлемом поведении.

Дима откинулся на кресло и закрыл глаза. Он открыл их, когда почувствовал, что Ада села к нему на колени, в руках она держала два бокала вина. Залпом выпил.

– Не переживай, дорогой. Что взять с этих мужланов, они различают людей только по размеру их кошелька и бренду чемодана.

Свой бокал она поставила на ковер, и он мягко опрокинулся, оставив на ворсе красное пятно. Его пустой бокал она положила рядом.

– Ты ужасно выглядишь, тебе надо взбодриться. – И стала Диму целовать. Ситуация его униженности возбуждала ее особенно сильно.

Через час, когда он принял душ, Ада заказала машину.

– Надо поехать приодеть тебя. Такой красивый мальчик не должен ходить в этих обносках. – Майка, брезгливо поднятая с пола двумя наманикюренными пальцами, упала обратно.

Водитель привез их в центр. До самого вечера они ходили по разным модным магазинам и выбирали одежду. Сначала Дима отказывался, слишком дорогими ему казались эти тряпки, особенно скупаемые в таких количествах.

– Мне за один костюм нужно работать месяц, – вразумлял он Аду.

– Дорогой, мы купим все, что тебе подойдет.

Подошло несколько джинсов, рубашки, пара костюмов, туфли классические, ботинки casual, майки, водолазки, и даже белье и часы! «Неприлично молодому талантливому журналисту ходить в такой дешевке». Часы, которые на прошлый Новый год ему подарила Юля, полетели в мусорное ведро. Это его немного задело, но он промолчал. Замена оказалась весьма достойной. «Телефон, кстати, тоже неплохо было бы сменить».

Потом, загрузив вещи в машину, они долго гуляли, пили кофе и вино в разных кафе, поужинали и за полночь вернулись в гостиницу. Когда утром Дима засобирался, она взяла его за руку:

– Не надо уезжать, у тебя же все здесь есть.

И он остался в ее номере. Юля позвонила сама и услышала короткое без объяснений:

– Я к тебе больше не вернусь. Не звони мне, – и потом гудки. Конечно, она звонила, но Дима больше не разговаривал с ней.

Они ходили по выставками и музеям, ужинали с Адиными друзьями в дорогих ресторанах, учили итальянский. Работа перла, как никогда. Отличные тексты складывались сами собой. Конечно! Он знал, он чувствовал, что все дело в занудной Юле.

– Дайте моему другу дополнительный ключ от номера. Он тоже может пользоваться машинами из вашего автопарка.

– Я не умею водить.

Очень удивленный взгляд, почти такой же удивленный, как у портье.

– Тогда услугами вашего водителя.

Это был взрыв мозга! Дима даже не мечтал о таком. Девушки, которые раньше и так не оставляли его без внимания, теперь не давали прохода. И среди них появились очень достойные экземпляры. Но Дима понимал: без всего, что есть у него сейчас, он им, в принципе, не нужен, поэтому был крайне осторожен (позволял себе только мысленно облизнуться и бросить комплимент особенно понравившейся барышне). Телефоны, правда, записывал. На всякий случай. Он боялся обидеть, как-то задеть Аду, не хотел вызывать у нее подозрений. Мало ли что ждет его впереди, если уже сейчас такой шоколад. И он действительно не мог даже предположить, что его ждет!

Новость о том, что Ада уезжает, стала для него таким же откровением, как если бы по телевизору официально объявили, что инопланетяне существуют.

– Да ладно! – только и смог выдавить он расстроенно.

– Si, tesoro[5], пора возвращаться домой. А тебе надо решить, едешь ты со мной или остаешься.

Ну конечно едет! Что за глупые вопросы.

– Ада, дорогая, если ты позволишь, конечно, я поеду с тобой. – Он обнял ее и поцеловал проверенным способом, так ее возбуждавшим. – Разве я смогу теперь жить без тебя. (И, развивая мысль дальше, подумал: «Без твоих денег, шмоток, ресторанов, связей и перспектив».)

– О’кей! – Она отстранилась. – Тогда вот тебе список телефонов, – достала из ежедневника бумажку. – Позвони, скажи, что ты от меня, и собирай документы на визу. Все пройдет быстро. Ах да! Вот еще приглашение. О! И карточка, а тут ПИН-код. Пользуйся, любимый. И живи пока здесь.

«Знала, что он согласится. Надо было поломаться для приличия». Диму кольнула легкая досада. Она уверена, что он никуда не денется. Он взял бумаги.

– Спасибо. Кстати, а в каком все-таки журнале ты работаешь?

Ада усмехнулась.

– Странно, что ты спросил об этом только сейчас. Неважно, название все равно тебе ни о чем не скажет.

15

30 лет назад. Италия. – Лето. Москва. Ада

В спальне у кровати стоял старый саквояж из коричневой, потертой от старости кожи. Его передавали друг другу по наследству несколько поколений женщин из их рода, наделенных магическим знанием. Не все из них были белыми ведьмами, черной стала и Ада. Ожесточенность, поселившаяся в ней в детстве, и отсутствие контроля утянули ее в сторону зла.

На следующий день после смерти бабушки все поехали далеко в горы, на виллу, где та ранее жила в полнейшем уединении. Ада сразу пошла в спальню и там нашла этот саквояж.

– Он будет мой, – сказала она маме, удивленной тем, что дочка не выпускает из рук старую сумку, набитую всякой ерундой. И была не против. Мама выросла настолько обычной, что даже бабушкины способности не производили на нее должного впечатления. Что взять с домохозяйки, читающей дни напролет одинаковые любовные романы в мягких переплетах, с мужем-инженером и шестью детьми, среди которых одна Ада оказалась избранной. Бабушку мать никогда не понимала, и она сама, и ее муж, Адин отец, старались не общаться с чудаковатой матерью и тещей. И только Ада обожала проводить время со своей драгоценной нонной, погружаясь в волшебный мир могущества. Только с ней ей было по-настоящему хорошо. Видно, бабушка все-таки верила в нее, потому что никогда не оставляла их так называемые уроки. Внучка не знала о том, что если бы нонна не была уверена в ее предназначении, то и не стала бы тратить силы и время, чтобы с детства заложить в ней то зерно, которое к назначенному сроку должно было дать ростки и расцвести, а бабушка в этом не сомневалась. Не торопила, ничего не доказывала, только терпеливо и методично ее учила. Уж она-то видела, как Ада, посидев у постели больной сестры и положив руку ей на голову, сбивала температуру. Или мальчик, который особенно ей докучал, падал вдруг на ровном месте с велосипеда и лежал неделю дома с вывихнутой ногой. Бабушка была уверена, что Ада вспомнит об этом и все поймет, но немного позже. Надо лишь подождать.

И вот, сидя в большой гостиной, где огромные зеркала, завешенные покрывалами, завораживали и манили, похоже, только ее – а что по ту сторону? – где суетились родственники и все готовились к похоронам, она раскрыла бесценный чемоданчик с сокровищами и увидела поверх них вдвое сложенный листок, оказавшийся небольшим письмом:

«Дорогая, любимая внучка! Ведьмам нашего рода нужно выбирать: либо дар и сила, либо любовь и семья. Отказываться от дара, если ты приняла его, уже нельзя. Я сделала это и чувствую, что близок мой конец. Но, к сожалению, без мужчин нам тоже нельзя. Они дают силу и молодость, а вместе с тем и энергию, которая утекает с каждым колдовством, и ее нужно восстанавливать, если не хочешь ранних болезней и старости. Ты это поймешь сама, я уверена, что, как только умру, все мои знания перейдут к тебе. Решай сама, как воспользоваться ими, и помни, что я тебе сказала. Твоя бабушка». Вместе с саквояжем Аде досталось завещание на виллу и внушительная денежная сумма. Гораздо большая, чем матери и другим внукам. И из-за этого все члены семьи, вступившие в возраст, когда такие вещи превращаются в яблоко раздора, сначала наседали на Аду (особенно отец), в надежде ухватить от ее пирога, а потом, поняв, что делиться она не будет, обиделись на нее. Ада всех их по-своему любила. Ей не то чтобы стало жалко денег. Просто она поняла, что это ее шанс начать новую жизнь, снять хорошую квартиру и заниматься тем, чем должна, а самое главное – о чем осознанно мечтала последние лет десять. Ведь чтобы у нее появился доход, надо хорошо выучиться, а делать это она хотела в комфортных условиях. В центре Рима Ада сняла, а через много лет и выкупила небольшую старую квартиру, которую долго искала, а когда нашла, то влюбилась в нее так, что уже не хотела переезжать ни в какие роскошные апартаменты, хоть деньги ей это позволяли, и некоторые мужчины намекали, что неплохо бы. Над ними она издевалась особенно изощренно. Как можно не чувствовать, не понимать эту живую, невероятную квартиру. Тупые самцы. (Она, кстати, почти никогда не заводила себе богатых мужчин.) В доме по соседству она сняла маленькую, полутемную квартирку – чтобы там принимать клиентов. Урну с бабушкиным прахом Ада забрала с кладбища, сунув немалую сумму могильщику, и поставила ее посреди длинного комода в подвале виллы, где хранилось много вещей обожаемой нонны, – пусть она продолжает жить в своем доме.

Ада в который раз перечитала письмо, ставшее желтым и потрепанным, положила его на место, в отдельный карманчик, достала изрядно похудевший клубок красных шерстяных ниток и иглу, потом сходила за фотографией. Она совсем разделась, зажгла в спальне красные свечи, села на кровать и стала обматывать нитью портрет. Когда лица почти не стало видно, она стала протыкать кожу на подушечках своих пальцев иглой и выдавливать капли крови так, чтобы они капали на красную шерсть. Ей было больно, и пальцы немели, но она все колола и выдавливала кровь, впадая в транс, пока нить не увлажнилась, и тогда Ада легла и положила перемотанный портрет к себе на грудь, и стала тихо и быстро произносить только ей известные слова, сильно прижимая к себе ладонями фотографию, наконец закончила:

– Ты теперь полностью мой, – и, обессиленная, заснула. После этого Дима и пришел к ней в гостиницу – ничего не соображающий и готовый на все. Отличный момент для того, чтобы мальчика обогреть и облагодетельствовать. А потом увезти в Рим. Да и увозить не придется, сам полетит быстрее самолета.

16

Лето. Москва – Рим. Дима

Первый раз он изменил Аде сразу в день ее отъезда. Сводил в дорогой ресторан одну из новообразовавшихся подружек с супервыдающимися формами. Боже, как он соскучился по нормальной женской заднице. Пока ужинали и ехали в такси к ней домой (в номер он ее позвать не решился), он чуть не сошел с ума, так хотелось накинуться на нее сразу. Утром Дима отвел барышню позавтракать в модное кафе и купил ей пару платьев в Столешниковом. После чего она поклялась ему в любви до гроба. Но у него уже были планы на другую симпатичную особу.

«Боже, какая она скучная, эта Юля. Как я вообще мог раньше с ней жить? – досадливо подумал Дима, в очередной раз выслушав по телефону ее просьбы вернуться и начать все заново. – Никакой гордости. Ведь сказал ей прямым текстом, что уезжаю с любимой женщиной в Италию, и пусть отлипнет уже. Так нет, звонит и звонит. Весь мозг уже вынесла своими страданиями. Даже эти глупые шлюшки, готовые сразу переспать, получив в залог всего лишь поход в ресторан, и те с понятием». Одна из них сидела сейчас напротив него в недавно открытом модном ресторане «Льюис Кэрролл» и, хлопая нарощенными ресницами, рассказывала ему что-то без умолку, а он типа внимательно слушал. Она заткнулась, надув губки, чтобы уточнить, кто своим телефонным звонком посмел прервать их беседу.

– Мама переживает, где я так поздно, – объяснил он.

Когда уезжаешь от таких девиц утром и не оставляешь свой телефон, они не кидаются вслед. Понимают и довольствуются коротким, но красивым прошлым. А Юля: где живешь, что ешь? Ну ничего, завтра вечером у него самолет. Сменит телефон, и хрен она его достанет. А эта будет последней, кого он трахнет на русской земле.

Дима был так увлечен своими мыслями, что не заметил, как мимо него прошел человек, с которым Ада разговаривала во время первой их встречи на выставке. Он занял место через столик и набрал номер:

– Чао, дорогая!.. Нет-нет. У меня все хорошо. А вот у тебя, даже не знаю, как сказать… Твой красавчик к тебе приезжает? Завтра уже?! А я смотрю – он молоде-е-ец! Через столик от меня в «Льюисе» сидит с блондинкой. Ничего такая, не старше двадцати пяти, грудь и прочее. Видно, решил оторваться напоследок. Неосторожный он у тебя. В этот ресторан все валят последнее время… Ага… Не за что, cara![6] Целую.

Дима купил себе очень элегантный и дорогой чемодан, сумку под ноутбук и заказал билет в бизнес-класс. Денег на карточке было более чем достаточно. На все хватило. Ада оказалась не прижимистой старушкой. Интересно, где она их берет? Редактором точно столько не заработаешь. Может, наследство? Или удачный развод? Говорят, у них в Европе можно нажиться неплохо на этом деле. Что ли, жениться на ней, а потом того… Хотя вряд ли ему удастся уличить ее в супружеской измене, скорее наоборот.

Самолет тем временем выруливал на взлетную полосу.

Он сошел с трапа и попал в душное итальянское лето. На автобусе ехал в здание аэропорта по летному полю, думая о том, что не купил солнечные очки. На самом деле Дима волновался, неизвестность тревожила его, но пытался уговаривать себя, что все будет хорошо. Прошел паспортный контроль, забрал чемодан и среди встречающих стал искать глазами Аду. Наверное, опаздывает. Он сел на лавочку. Посидел пятнадцать минут. Разглядывал людей. Итальянцев можно было отличить по тому, как они кидались друг к другу при встрече. Остальные вели себя более сдержанно. В здании курить запрещалось, и он вышел на улицу. Покурил, купил воды, сел опять и набрал номер Ады. Абонент недоступен.

Ада, заранее выключив телефон, улыбалась, издалека наблюдая за его передвижениями.

«Понервничай немного, дорогой. Мне тоже не очень приятно было услышать про двадцатилетних блондинок. – Она незаметно проскользнула на парковку и уехала. – Увидимся позже».

Дима отправил ей эсэмэску, чтобы, когда придет подтверждение о доставке, позвонить. И просидел в аэропорту еще два рейса: вдруг она перепутала. Подтверждение не приходило. Ну что ж, подумал он, поеду, не сидеть же здесь вечно. Деньги есть, а там найдется. Он взял такси и попросил отвезти его в центр Рима к какой-нибудь гостинице. Водитель плохо понимал по-английски, но кое-как они договорились. У дверей отеля пришлось выгрести из кошелька последние наличные. Дима вышел из машины и огляделся. Вечный город плавился от жары. В воздухе смешивались звуки автомобилей, скутеров и голоса толпы, и из общего гула доносились гудки и обрывки фраз. Он улыбнулся. Ему все нравилось.

В гостинице попросили карточку. Через несколько минут портье вежливо сообщил, что она заблокирована, и осведомился, нет ли наличных.

– Ни цента, попробуйте еще раз, не может быть, чтобы карточка не работала.

Тот провел кредитку еще раз – заблокирована.

– Черт, что же делать?

– К сожалению, мы не можем поселить вас без гарантий оплаты. Мне очень жаль. Вы можете позвонить в свой банк. Но наш телефон тоже платный.

Дима не знал, куда звонить. Он на всякий случай еще раз набрал Аде. Та же история.

– Я могу хотя бы оставить у вас чемодан, пока не решу свои проблемы?

– К сожалению, мы ничем не можем вам помочь. – Лицо портье оставалось бесстрастным. Мало ли этих иностранцев шастает по городу, неизвестно, что у него в чемодане, может, наркотики.

Дима вновь вышел в римскую духоту. Все вокруг уже не казалось ему таким симпатичным, как прежде. Он даже не мог купить себе поесть. Что же делать? Чертова итальянка, так его подставила.

Он зашел еще в несколько гостиниц, и там повторилась та же история. К тому времени уже наступил поздний вечер. Не было возможности даже купить карту, но он догадался взять ее в одном из отелей на ресепшене и попросил показать ему, как добраться до вокзала.

17

Октябрь. Италия. Дом

Кира, обхватив колени, сидела на краешке дивана рядом с ним. Спать совершенно не хотелось. Черное за окном постепенно разводили белилами и понемногу серело. Она выключила настольную лампу и стала следить, как за окнами темные деревья постепенно обретают зеленый цвет. Наблюдение это ее заворожило, и когда парень зашевелился и открыл глаза, она наконец вырвалась из оцепенелой завороженности.

– Ты кто? – спросил парень по-русски. Хриплый голос сорвался, и он закашлялся.

– Я Кира. Но итальянцы на свой манер называют меня Чира. Симпатично, правда?

Он обвел взглядом пространство. «Все-таки его нашли. Знает ли она что-нибудь?»

– Ты откуда взялась?

– Приехала расписывать спальню и нашла тебя в саду около какой-то ямы. А где хозяйка?

– Уехала куда-то.

– Машина вроде во дворе стоит.

– У нее две. Слушай, принеси чего-нибудь поесть, пожалуйста.

Есть не хотелось, но надо было обдумать сложившуюся ситуацию…

– Вот, бульон, – услышал он вскоре Кирин голос. Она пристроилась сбоку и поднесла маленький кувшинчик к его губам. Вкусная жидкость пролилась внутрь и наполнила его давно забытым состоянием тепла и надежды. Он боялся вновь заснуть, хоть тело, почувствовав покой и расслабление, обмякло на подушках. Сначала надо выяснить: кто она и что знает, а потом уже… За окном светало, но дождь все еще продолжал шуршать по листьям.

– И сколько времени?

Кира посмотрела на телефон.

– Почти шесть утра. Поспи еще. Ты совсем слабый.

– Нет, нет. Вдруг ты исчезнешь. Я не хочу, чтобы все оказалось сном. – Уже давно потеряв связь со временем, он так обрадовался, услышав простое человеческое, реальное «почти шесть утра», и не хотел терять это ощущение. – У тебя есть телефон, и он работает?

– Ты как будто из прошлого века, – засмеялась Кира. – Что тебя так удивляет? Есть телефон, но не работает. Сеть не ловит.

– Здесь в горах и так плохая связь, а во время ливней вообще… Поймает еще. И зарядник есть? – спросил он и тут же подумал: «Хотя зачем мне телефон и зарядник?»

– Есть. Слушай, тебя вообще как зовут?

– Я не помню. Наверное, уже никак.

– Очень приятно, – засмеялась она. – А меня Кира. Я уже говорила, кажется. Ты не знаешь, сколько тут до ближайшего города? Что-то я на такси слишком долго ехала.

– Километров сто, а может, двести. Я не знаю. А тебе зачем?

– Да папа обещал доставку красок на ближайшую почту заказать, а потом бы их сюда привезли.

– А-а-а. Я, честно говоря, даже не знаю, как он называется.

– А что ты делал у ямы этой?

– Пытался умершую собаку закопать.

– Умершую? Как жалко. Старая была?

– Старая уже, очень болела. Здоровенный ньюф такой. Хозяйка уехала, а псина раз, и все… Ждать невозможно было, жара, вонь. Вот я и решил сам.

– А ты-то чего? Что с тобой случилось?

– Да я… – Парень махнул рукой, как бы желая сказать: «Что с меня взять?» – пил очень много. Почти ничего не помню. Кажется, рухнул с качелей. Мог башкой удариться. – И перевел взгляд на поврежденную руку. – Это, наверное, тоже оттуда. Очень болит.

– Интересно, долго ты лежал под дождем? Наверное, не очень, раз не успел подхватить воспаление легких. Да и тепло. – Она легонько дотронулась до ставшей одним большим черным синяком кисти. – Надо бы лед приложить. Я сразу не догадалась. Может, сейчас? Хотя бы просто облегчить боль. – Кира, не испытывая ни тени сомнения по поводу услышанного, смотрела сочувственно.

– Давай. – И она снова сходила к холодильнику.

18

Лето. Рим. Дима

Никогда не знаешь, как повернется жизнь. Сегодня ты «золотое перо» в глянцевых журналах, а завтра ночуешь на вокзале, как бомж. «Приеду и напишу об этом статью. С места событий», – пытался бодриться Дима. Обратный билет у него был с открытой датой, и можно пойти и поменять его прямо сейчас. Но он пока не решался. Не сдаваться же вот так просто, не отказываться от удачи, пришедшей в руки, после первых же не очень серьезных, честно говоря, испытаний! Ну подумаешь, временно остался без денег, нечего жрать. Переживу, утро вечера мудренее. Думая об этом, он прошелся по кафе. Вкусно пахло свежей выпечкой. За столиком очень симпатичная девчонка уплетала сэндвич и запивала его кофе с молоком из большой чашки, читая книжку. Дима по привычке захотел подойти познакомиться, но передумал. Не то настроение. Самый дешевый бутерброд стоил евро шестьдесят. Он порылся в кошельке. «Денег ноль. Секса ноль…» Все забрал таксист. И книжки у него тоже нет. И сигарет. «Музыка сдохла…» – крутились в голове слова из песни Земфиры. Внезапно накатилась сильнейшая усталость, и он пошел искать, куда бы присесть. Невозможно даже сдать чемодан в камеру хранения.

Народа было мало. Почти все казались ему подозрительными. Ночью на вокзале бдительность обостряется. Он все никак не мог приткнуться, наконец нашел свободный уголок и сел, разглядывая людей и размышляя: «Что же случилось? Наверняка она просто перепутала рейс. Но что произошло с карточкой? Не могла ведь она ее заблокировать. А если могла? Вот сука. Или я успел потратить все деньги?»

Когда сидеть стало совсем тяжело, он заткнул за резинку трусов документы, заправил сверху рубашку, достал из чемодана свитер и лег на него. Лежа на жестких сиденьях, он думал о том, что напишет в статье, когда вернется. И очень быстро заснул. Но скоро проснулся – от духоты, каких-то сюрреалистических кошмаров и ломоты во всем теле. Нестерпимо хотелось есть. Вдруг он вспомнил, что в чемодане лежит бутылка водки, он взял ее на всякий случай, по традиции, вместе с банкой икры. Икру он, конечно, откупорить не сможет. Но водка! Дима раскрыл чемодан. Достал бутылку, откупорил крышку, сделал несколько больших глотков, и его чуть не стошнило, но через несколько минут приятное тепло разлилось по телу, он выпил еще, поправил документы, почти съехавшие в трусы, отхлебнул водки еще, потом еще, почти опустошенную бутылку поставил рядом, снова лег и вырубился. В какой-то момент его разбудил полицейский, чтобы проверить документы. Дима сначала ничего не мог сообразить, башка раскалывалась на части, во рту будто нагадили кошки. Страж порядка пролистал паспорт, билеты, пытался задать какие-то вопросы на итальянском, Дима отвечал на английском, и ему было очень плохо. Они друг друга не понимали. Полицейский позвал напарника, тот снова долго смотрел документы. Больше всего Диме хотелось лечь и отключиться, глаза закрывались сами собой. Но последовали вопросы на ломаном английском. И Дима объяснил, что его подруга перепутала рейс и что-то случилось с карточкой, но знакомая уже завтра его заберет. Бравые итальянские парни переглянулись, ухмыльнулись, пожали плечами, обсудили что-то на своем, махнули рукой, вернули документы и отошли. Портмоне перекочевало в свое тайное место, а Димино тело – на лавку уже «на автомате», потому что в эту секунду он снова крепко спал. Утро принесло три новости – одну плохую, одну хорошую и одну непонятную. Первая была такова: чемодан исчез. Как и бутылка с остатками водки, стоявшая рядом. «Украли все-таки, суки». Голова трещала, как перезревший арбуз, и на чемодан ему было наплевать. Жалко, вещи очень хорошие в нем были, почти не успел поносить, но он купил их на Адины деньги, а потому хрен и с ними. Вот водкой неплохо было бы похмелиться. Вторая – даже не новость. Ему было очень, очень плохо, тошнило и мутило, безумно хотелось пить и совсем не хотелось ни есть, ни курить. И третья новость – это длинные гудки, когда он позвонил по Адиному номеру. Телефон включен, но никто не отвечает. Ехать в аэропорт менять билеты Дима был не в состоянии. Да и не на что. «Полежу еще немного и тогда подумаю, как действовать дальше», – решил он и занял свое уже привычное положение на жестких сиденьях. В ушах стоял гул проснувшегося вокзала, сотканный из голосов людей, шелеста колес чемоданов и тележек по мраморному полу, сигнальных звонков и следующих за ними объявлений на итальянском и английском языках о прибытии, отбытии и задержках поездов. Но в его уголке было более-менее тихо, он удачно выбрал место, толпа сюда пока не добралась. Грязный, потный и пребывающий в прострации Дима постепенно погрузился в неспокойную дремоту, из которой его вырвал телефонный звонок.

– Дорогой! Ты звонил? Что-то случилось?

– Случилось. На свет родился, – пошутил по-русски он, и Ада, конечно, не поняла.

– Что-что, дорогой, тебя плохо слышно.

– Я уже приехал, – сказал он устало.

– У тебя же рейс днем?

– Уже прилетели, забери меня, пожалуйста, как можно быстрее, потом все расскажу. Только не из аэропорта, а с Термини.

– Что ты там делаешь?! Ну хорошо, у меня, правда, еще парикмахерская. Ты можешь в кафе посидеть, я буду часа через три.

– У меня нет денег.

– Ты все потратил с карточки?! Быстро! Молодец!

– Ада, пожалуйста, давай потом поговорим. Если сможешь приехать раньше, будет лучше. Я плохо себя чувствую.

– Раньше не смогу, я же должна быть красивой! Буду как сказала. Чао, тезоро!

«Тезоро! Старая сука! – В этот момент он ненавидел ее всей душой. – Да тебя хоть десять, хоть двадцать часов ежедневной парикмахерской не спасут». – Сердце у него отчаянно колотилось, ладони вспотели, в секунду захотелось и поесть, и выпить, и покурить. «Три часа, целых три часа». – Он чуть не заплакал от отчаяния. Три часа превратились для него в вечность. Дима встал и пошел стрельнуть сигарету.

19

Лето. Рим. Ада

Ада нарочито медленно ехала на своей блестящей черной машине к вокзалу. Не по короткой трассе, а по окружной – узкой, загруженной, бесплатной дороге. Мимо пыльных деревьев, полей, маленьких и больших придорожных магазинов, где продавалось «все для сада» – огромные львы из камня и высокие фонтаны стояли почти на шоссе рядом с деревьями в кадках и… одинокими проститутками.

«Не уехал, не поменял билет. Верит в сказочки про светлое и великое журналистское будущее. Интересно, он догадался, что это я заблокировала карточку? Думаю, такую версию он не исключил. Наглый, неуважительный мальчик. Он будет расплачиваться таким или еще худшим образом за каждый свой проступок». На ней были большие дымчатые очки от солнца и белый костюм: узкая юбка с высоким разрезом и приталенный пиджак, надетый на голое тело. Свои длинные черные волосы она заплела в косу. У нее такое тяжелое время, работа в который раз высосала все соки. Клиенты думают, что она всемогущая, и верят в нее, как в Господа Бога. А этот мерзавец позволяет себе на ее деньги водить по ресторанам каких-то малолетних шлюх. Две недели назад ей позвонил один очень известный модельер. Ее друг Рик. Погиб его любовник. Разбился на машине. Они жили вместе почти два года. Но он бы никогда к ней не обратился, если бы не третий такой случай в его жизни за последние несколько лет. Что касается двух других парней – один утонул, другой, когда они отдыхали в Нью-Йорке, выбросился из окна гостиницы, с двадцать пятого этажа. Эта история не давала покоя желтым газетам примерно год. И вот третья смерть. Ада поехала к нему на виллу, которую он купил лет шесть назад. Сначала они долго разговаривали. Для того чтобы помочь, нужно быть еще и хорошим психологом, иногда достаточно простого внушения и несложных ритуальных манипуляций, чтобы жизнь человека пошла по другому пути. Ада умела это делать. Последний случай настолько выбил модельера из колеи, что он увидел в такой цикличности злой рок и решил, что пора прибегнуть к помощи высших сил, хотя не очень-то в них и верил. Выяснилось, что перед тем, как переехать на эту виллу, Рик бросил одного навязчивого юношу, который все никак не хотел отлипать. Однажды он все-таки напросился к нему в гости в новый дом. Снова последовали уговоры, скандал, выпили много крепкого алкоголя. А потом тот уехал и исчез, больше не звонил и не донимал своими чувствами. Ада попросила на всякий случай его фотографию, а также чтобы Рик временно убрал весь персонал, она должна была остаться одна. В полном одиночестве она бродила по дому, слушала пространство. Красивые комнаты оказались наполнены фантомами людей, в основном молодых мужчин, она увидела даже несколько знаменитостей, по общему мнению порядочных семьянинов, и ухмыльнулась. Кругом витал дух наркотиков, алкоголя, секса, но признака смерти она не чувствовала ни в чем. Целый день она бродила по пустой, но ожившей для нее вилле. И не находила ничего. Вечером она расположилась в зале, где происходил последний разговор Рика с обиженным юношей, взяла фотографию последнего. Долго сидела, положив на нее руки, с закрытыми глазами, а потом вышла во двор. Она увидела, как этот парень, когда уже Рик был совсем пьян и ушел к себе, достал из сумки пакет: в нем были четыре мешочка, и вышел в сад. В состоянии полного транса она следовала за ним и смотрела, как он закапывает на каждом углу дома эти мешочки. Видение растворилось, она пошла к первому углу и холеными пальцами стала рыть землю, не обращая внимание на боль и кровь. Она достала мешок, ее передернуло, – Ада поняла, что там могильная земля. В мешочке еще лежал перстень, наверное, Рика. Во втором и третьем мешках лежали запонки, в четвертом – тонкий золотой браслет. Она собрала все это, разложила в зале на платке, расставила свечи, читала и колдовала над каждой кучкой земли и над каждой вещью. Потом положила драгоценности в заговоренную воду, которую заранее поставила рядом, а сами мешочки сложила в платок и сожгла в саду. Собрала пепел в небольшую шкатулочку, которую выбрала среди многих других на столике с парфюмерией, сверху положила бумажку с молитвой и закопала в центре сада под большой магнолией. Потом Ада наполнила ванну и долго в ней лежала, после чего упала на диван в гостиной и спала часов двенадцать. На следущий день включила телефон, где обнаружила уйму пропущенных звонков, и позвонила Рику.

– Ада! Все в порядке? Я уже хотел ехать к тебе.

– Рик, я же сказала, что мне никто не должен мешать и телефон я отключаю.

– Ну я звонил на всякий случай, а ты все не подходила.

Она скрыла нахлынувшее раздражение.

– Рик, у тебя не пропадали какие-нибудь безделушки за эти годы?

– О! Думаешь, я помню! Единственное…. – Он задумался. – Перстень. С большим таким сапфиром. Подарок очень близкого человека. Я его почти не снимал, а потом взял и куда-то засунул. Его мне было действительно жаль. А что?

– Я нашла перстень, и у тебя все будет хорошо. Теперь никто не умрет. – («Ну, может быть, только один человек, тот навязчивый парень», – подумала она про себя.) – Встретимся в Риме, давай на Корсо. Сходим поесть, я не ела два дня, все тебе расскажу.

И в тот момент, когда она ужинала с Риком, совершенно обессилевшая, в близком ожидании своего мальчика из Москвы, который с ней поделится своей энергией, позвонил друг и сказал, что этот парень ужинает в модном ресторане с какой-то девкой. Единственное, о чем Ада подумала, когда Рик выписывал ей чек на достаточно большую сумму, что перед Диминым вылетом в Италию надо заблокировать подаренную ему карточку. Все остальное она придумала позже. И была очень, очень рассержена. Но теперь она ехала за ним и думала, что не дотерпит до дома и займется с ним сексом прямо в машине. Ей это было необходимо, как наркоману доза. Проблема не в том, чтобы кого-нибудь себе найти. Этого добра полно. Просто такие отношения ничего не дадут. Нужен человек с определенным характером, и определенные чувства к нему, и особенные отношения с ним. И вот тогда из этих сложных чувств и обстоятельств, которые она сама и будет создавать, можно черпать энергию, которую ей приходилось отдавать своему дару ведрами.

20

Сентябрь. Рим. Кира

Кира села за столик, покрытый клетчатой скатертью, попросила воды, сделала вид, что изучает меню, а сама волновалась перед предстоящим разговором, даже боялась, что никто не придет. Но вот отец появился. Быстро заказал вина и рыбу. Себе и ей.

– Ну, и почему ты не объявлялась столько лет, а сейчас решила? – начал он с места в карьер.

– Мама, уже беременная мной, вышла замуж, и много лет я думала, что мой папа – отчим. А потом она мне все рассказала. И я очень захотела вас найти. Узнала все в Интернете, накопила денег и купила поездку к открытию выставки. Как бы еще я могла с вами познакомиться?

– Умно. Вообще-то похоже на правду. Я поговорил с Глорией, и мы решили, что если все так, как ты говоришь, то мы готовы признать тебя. Но если ты собираешься поживиться за наш счет, я этого не позволю.

– Мне не нужны ваши деньги. Я просто хотела познакомиться со своим настоящим отцом.

– Интересно, а если бы я был никому не известным простым смертным, вызвал бы твой интерес?

– Если хотите, я могу уехать и больше о себе не напоминать.

– Ладно. Ты можешь жить здесь, мы поможем тебе в работе и учебе, но в основном всего придется добиваться самой. Если хочешь, можно послать денег Ане. Как она?

– Я помогаю ей как могу. Как? Живет с мужем-алкоголиком, заботится о нем, а он пьет и орет целыми днями.

– Ну что ж. Каждый сам выбирает себе судьбу. Надеюсь, ты не считаешь, что я и в этом виноват? Она могла не выходить замуж за такого человека.

Кира промолчала.

– Где твои рисунки?

– Выкинула.

– Ничего – будут новые. Надо учиться. Рисуешь ты хорошо. Нужна практика. У меня был один заказ. Расписать комнату на вилле. Возьмешься?

– Конечно! – Она чуть не подпрыгнула от радости. – Но… как же документы?

– Пойдем в посольство и продлим визу. Знакомые помогут.

– А как маму предупредить?

– Извини, в Россию я ехать не планировал. У нее что, телефона нет?

– Нету. Ладно, позвоню подружке в Москву, попрошу ее.

– На вот тебе денег на первое время. – Он выложил на стол несколько крупных купюр евро.

– Спасибо, мне не надо столько. – Для нее это были огромные деньжищи.

– Сказал – бери. Захочешь, потом отдашь. А завтра вечером приходи к нам в гости. Расскажу про заказ, и пообщаешься с моей семьей. Скажи спасибо Глории, что так все получилось. И учти, если ты нас обманываешь, тебе же будет хуже. – Он оставил деньги за обед, листок с адресом и ушел, пожав ей руку.

Вряд ли он ее полюбит по-настоящему, думала Кира, радостно поглаживая свою ладонь, но она постарается. Поедет куда угодно и разрисует хоть целую виллу, лишь бы папа понял, что она его достойна и ничего, кроме общения, ей от него не нужно. Это просто счастье.

Теперь у нее была куча денег, и, перед тем как идти в гости, она отправилась за подарками. Долго выбирала и консультировалась с продавцами. Девочкам купила очень красивые заколки, отцу – хорошего вина, а его жене – чудесный букет. И наконец подошла к воротам, ведущим во двор старинного трехэтажного дома в центре Рима, в котором семья художника занимала весь последний этаж. Ее уже ждали. Глория взяла подарки, положила их на круглый столик в прихожей и, по итальянскому обычаю, несколько раз чмокнула Киру в щеки. В огромном зале был накрыт стол на пять человек. Кира немного оторопела от такого великолепия – фарфоровой посуды, серебряных начищенных приборов, хрустящих белых салфеток, ваз с огромными свежими букетами (ее цветы, кстати, поставили на середину стола) и маленьких очаровательных антикварных вещиц, в продуманном беспорядке расставленных по всем поверхностям, от огромной люстры, стульев с гнутыми ножками и мягкими бархатными спинками и прекрасных картин, развешанных по всем стенам.

Сестры быстро поели, и им разрешили удалиться. За ужином вели светскую, непринужденную беседу. Глория расспрашивала ее с помощью мужа о работе в Москве, предлагая все время что-нибудь из еды. Было видно, что ей на самом деле интересно. Да и отцу тоже. Наконец подали десерт, и когда все вышли из-за стола и сели в садике на крыше, отец предложил поговорить о работе.

– Есть вилла, в которой надо расписать спальню. Я расскажу, как это делается, какие технологии, какие краски нужны. Покажу тебе фотографии дома. Сюжет придумаешь сама. Надеюсь, раз ты моя дочь, с фантазией у тебя все в порядке. Походишь пару дней по музеям. Вдохновишься. Сначала можно здесь. Потом поедешь во Флоренцию. Из Флоренции поедешь на такси. Вилла далеко в горах. Но, думаю, ты доберешься. До этого мы с тобой все обсудим и оформим доставку красок и прочего в ближайший город. Платят за заказ хорошие деньги. Меньше, конечно, чем мне обещали, но для тебя все равно ощутимые. Проект, думаю, месяца на три. Ну что, возьмешься?

Конечно, ей было страшно. Сразу такой заказ. Но она и не подумала отказываться и даже не стала брать время на размышление. Согласилась сразу.

– Ну и славно. Я позвоню заказчице и обо всем с ней договорюсь. А то она уже заждалась меня. Завтра утром пойдем в посольство. Пока сделаем рабочую визу, ее сразу не поставят. Но выдадут тебе бумагу, с которой можно будет передвигаться по стране.

Вечер подошел к концу. Кира шла в гостиницу пешком, совершенно счастливая, и светилась аурой радужных планов. Как резко перевернулась вся ее жизнь. Из отеля она позвонила Лерке и попросила ее при возможности предупредить маму, что задержится здесь надолго. Подруга была ужасно рада.

Дементий же, сидя в кресле перед камином и куря сигару, подумал, что очень удачно подвернулся этот заказ и повезло, что девочка явно неплохо рисует. У него как раз появится время все обдумать, пока она будет сидеть в этих горах. Подошла Глория:

– Ты знаешь, она мне понравилась.

– Да, вроде неплохая девочка. И, кажется, вся эта история правда. Но все же надо быть осторожными.

– Скажем девочкам, что у них появилась сестра?

– Пока подождем. У нас будет на это достаточно времени. – Осознать по-настоящему, что это его дочь, он пока не мог, хотя все на это указывало.

После посольства Кира поехала с отцом в офис. Там долго смотрела фотографии дома. Ходила по музеям. Постепенно стал вырисовываться сюжет. Она хотела изобразить нечто лесное, мистическое, с цветами, птицами, в стиле папы, и с каким-нибудь секретом, пока не знала каким. Отец принимал участие в обсуждении и давал ценные советы. Они купили кучу книг, кистей, грунтовки, разные краски, в основном все оттенки зеленого. Еще красного, серого и голубого. В старой вилле, в спальне с высокими потолками и окном, выходящим на обрыв, под которым расстилались глухие леса, должна поселиться тайна.

21

Лето. Рим. Ада

– Дорогой, как же ты плохо выглядишь! – Ада осталась довольна результатом. Несчастный, усталый, голодный, униженный и разбитый. Надо же, у него не оказалось с собой и ста евро. Нищий журналистишка. А с ее деньгами, видно, совсем расслабился. – Ты без багажа?

– Его украли.

– Ну зачем же я выключила телефон! Я работала. Всегда его выключаю, чтобы не отвлекаться. Сам знаешь, творческий процесс не терпит вмешательств.

Сели в машину. Ада захотела его поцеловать и почувствовала резкий запах перегара.

– Porca vacca![7] Когда ты успел?

– Да была с собой бутылка водки, в подарок, на всякий случай.

– Ты заявил в полицию о пропаже чемодана?

– Нет, и не хочу. Нет никаких сил.

– А я очень рассчитывала на твои силы. – Она стала расстегивать его рубашку.

– Ты что, хочешь здесь, прямо на парковке? Кругом же люди.

– Дорогой, я очень соскучилась по тебе.

– Ада, я тебя умоляю, только не сейчас. Я ни на что не годен.

– Значит, ты не скучал по мне?

– Скучал.

– Если бы это было так, ты бы не думал об усталости. – Она зло посмотрела на него, резко дала по газам и, задев чужую машину, рванула с парковки. Дима еле сдержался, чтобы не блевануть прямо в салоне.

Они молча мчались по шоссе. Ада, похожая на разъяренную фурию, ехала очень опасно, но он не находил в себе сил, чтобы что-то сказать ей. Дима только подумал: «Наверное, стоило поменять билет, кажется, я попал». Развивать эту мысль не позволяло состояние, близкое к коме, на душе стало невероятно тревожно.

Ехали по Риму. «Никак не хочет встречать меня Вечный город с распростертыми объятиями. То без денег и с бодуна, то рядом с безумной бабой. Ну ничего, мы попробуем с тобой, город, договориться. Ты привлекательный, и я чертовски привлекательный…» Немного поплутали по центральным улицам и затормозили перед старинным домом приглушенного терракотового цвета, классическим образцом римских домов XVII–XVIII веков. Никаких украшений, все скромненько и со вкусом. На окнах деревянные ставни. Ада нажала кнопку на пульте, старые ворота медленно отворились, и она запарковала машину в уютном дворике. Они молча прошли по старым плиткам, на которых стояли большие кадки с пальмами и бугенвиллеями, к подъезду и поднялись на второй этаж. Из сумрачного холла Ада прошла дальше, а Дима сел прямо здесь на большой старинный сундук, прислонился к стене и закрыл глаза. Через несколько минут в него полетело полотенце.

– Иди приведи себя в порядок. Ванная по коридору направо. – И Ада снова исчезла.

Он огляделся. Вокруг висели красивые картины в старинных деревянных рамах, справа от сундука стояла огромная китайская ваза, тоже древняя, из нее торчали зонты. Маленький изогнутый комод был завален счетами, ключами, солнечными очками, тюбиками с помадой, пудреницами. Над комодом висело зеркало с пятнистой потускневшей амальгамой. «Действительно, зачем здесь нормальное зеркало. Все равно ничего не видно». Во всех этих мелочах, рядом с настольной лампой с конусовидным матерчатым абажуром, разрисованным птицами, тонул фарфоровый амурчик. Дима аккуратно извлек его и повертел в руках: «Да, брат, ну и поработал ты, зачем только она меня увидела на той выставке? Хотя, может, все не так уж и плохо…» И он пошел по коридору в ванную. Долго настраивал воду, ничего не получалось. Потом плюнул и встал под холодный душ. Стало легче. Наскоро вытерся, завернулся в полотенце и пошел искать Аду. Квартира оказалась не очень большой. Просторная кухня с круглым стеклянным столом посередине, затем гостиная с овальным деревянным столом на толстой ноге, ковер, диваны, подушки, настольные лампы, полки с книгами, так он и представлял себе римскую квартиру, везде полумрак от закрытых ставень, запах пыли и солнца, массивная красивая мебель, цветы в больших вазах. Дальше – дверь закрыта, дальше – ух ты! – огромная гардеробная, шмотки, туфли, туфли, сапоги, сумки занимали все стены до самого высоченного потолка, посреди стояла стремянка. Огромное зеркало, современное. Кладовка со стиральной машиной, гладильной доской и так далее. Неплохо живет редактор неизвестного журнала. И вот сбоку, в незаметной нише, последняя дверь. За ней оказалась спальня и Ада в ней. Посреди стояла огромная кровать с коваными фигурными спинками, накрытая балдахином, который почему-то взбесил Диму. Наверное, потому, что под ним призывно раскинулась Ада и покручивала на пальцах наручники. «О, боже! Только этого не хватало!»

– Можно я хотя бы поем и выпью.

– Все потом, caro. Ты и так сильно провинился, когда не захотел меня в машине.

Через несколько часов Дима, обессиленный, сидел на кухне и наконец-то пил кофе и вино, ел вкуснейшие макароны, доставленные из соседнего ресторана, но, странное дело, совершенно не хотел спать. Ада болтала о том, что завтра надо будет пойти в языковую школу, которая совсем недалеко, буквально через реку. Он начнет учить итальянский и потихоньку писать, потом надо придумать псевдоним, и если он хочет, можно пойти на курсы вождения. Она продолжала болтать и была чрезвычайно добра. Дима слушал вполуха. Окна были раскрыты нараспашку, темная римская ночь, усеянная звездами, стрекотала цикадами, наполняла комнату запахами южных растений, пролетела гулом мотороллера и обрывками разговоров на прекрасном языке, который нравился ему все больше. Дима думал: «Надо только удовлетворять эту ненасытную самку и притворяться хорошим мальчиком, и тогда все сбудется». Он позвал Аду к себе, посадил на колени и обнял. Они пили вино, и она читала его мысли: «Думаешь, что надо изображать послушного мальчика, и все будет хорошо. Ну-ну, давай, старайся. У меня-то точно все будет великолепно». – И подмигнула круглой белой луне.

Она разбудила его утром, уже одетая к выходу:

– Мне пора. Ключи на комоде. Там же адрес языковой школы. Тут же лежит карта. Рядом площадь Навона. Ориентируйся на нее. Заеду в банк, разберусь, что там с твоей карточкой. – По-деловому быстро чмокнула его в щеку напомаженными красными губами. – И позаботься о новом номере телефона. Купи что-нибудь итальянское.

«В полумраке она даже ничего, только худая слишком», – подумал Дима со сна. Он долго лежал, потягивался, разглядывал комнату. Потом выпил кофе, умылся, одеться пришлось во вчерашние грязные шмотки, было неприятно – ну ничего, Ада разберется с карточкой, он купит что-нибудь новое. Под ключами нашел сто евро. Негусто, но позавтракать хватит. Взял карту и в третий раз вышел в Рим.

22

Сентябрь. Италия. Ада

Когда стало понятно, что они выехали за пределы города, Диме сделалось немного не по себе.

– Cara, куда мы едем?

– Сюрприз. Тебе понравится.

Ада молчала. Ей не хотелось попусту болтать в таком состоянии. Она была слишком зла.

Они ехали уже больше часа, Ада гнала на бешеной скорости, Дима наконец почувствовал недоброе:

– Ада, что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось. – Потом широко улыбнулась и искоса посмотрела на него. – Ничего не случилось. Все только начинается.

– Ты можешь сказать, куда мы едем?

– По-моему, я уже говорила, что это сюрприз.

– А нам долго еще?

– Долго. Можешь съесть свой бутерброд.

– Я хочу курить.

– Ты же знаешь, я не переношу, когда курят в машине.

И они замолчали. Дима заснул, хоть и пытался бороться с закрывающимися глазами. Ада гнала дальше и поглядывала на него. Ей спать не хотелось совсем. Гнев вызывал в ней прилив сил, в таком состоянии она могла долго не спать. Через пару часов, если дороги не сильно размыло при последнем ливне, они должны оказаться на месте. Когда они въехали в лес, уже стало светать. Сначала по узкому серпантину, правая сторона которого была сплошной отвесной скалой, они поднимались высоко в гору, потом, практически на самом перевале, съехали с узкой ленты асфальта в густую чащу на незаметную непосвященному земляную разбитую лесную дорогу, и снова путь пошел вверх, к самым облакам. Теперь Ада ехала медленно. Открыла окно и слушала пение просыпающихся птиц, воздух звенел прохладой и свежестью, темное небо постепенно разбавлялось молоком; закончив лавировать на извилистых поворотах, машина вынырнула на небольшой зеленый пятачок к высоким железным воротам, украшенным фигурной ковкой. За ними виднелся серый силуэт дома и заброшенный сад, обнесенный высоченной каменной стеной. Но деревья, которые росли вокруг нее, были еще выше. Старые, огромные, зеленые – они стояли как воинство и охраняли виллу от посторонних глаз.

– Вылезай! – Дима очнулся и, когда увидел окружающий его лес и большой серый дом, подумал, что еще находится во сне. Все напоминало кадры из фильма «Сонная Лощина». Он вышел из машины. Холод пронзил его до костей.

– Где мы?

– В моем родном доме.

– Я все еще сплю, – утвердительно сообщил он самому себе и больно ущипнул свою руку. Но не проснулся. Ада открывала ворота, бряцая связкой больших ключей.

– Давно я тут не была.

Они пошли к дому по заросшей тропинке. Пели птицы. Колонны облупились, и крыльцо засыпало старыми листьями, мелкими ветками и цветами. На многие километры вокруг не было ни души. Старая дверь скрипнула и впустила их в темное пыльное пространство. Камин, затянутый паутиной. Рядом большое кресло под грязно-белым льняным покрывалом. Сквозь закрытые ставни просачивался утренний неуверенный свет. Такой же тканью накрыты и два дивана, и большой стол со стульями. На комоде несколько фотографий в старинных серебряных рамках. Ада взяла одну. Провела пальцами по стеклу, оставив чистые от пыли дорожки: «Здравствуй, бабушка! Давно не виделись». Дима подошел сзади, ошарашенно посмотрел через ее плечо. С черно-белой фотографии смотрела женщина в длинном светлом платье, удивительно похожая на Аду. Та повернулась:

– Пойдем поищем что-нибудь на кухне.

Ей совершенно не хотелось целовать его, как всегда случалось, когда они так стояли. Она все еще была зла и знала, что это будет длиться долго, а может, всегда: «Как он посмел. Я еще разберусь с этой девкой, а с ним тем более. Он пожалеет». Последний эпизод переполнил чашу ее терпения.

На кухне стоял старый буфет. И большой овальный стол. Они спустились в кухню по закрученной каменной лестнице. Окна в форме маленьких арок находились здесь на самом верху, и через них видно было кусты и деревья. Сквозь заросли все быстрее продирался рассвет. Ада нажала на выключатель. Зажглась старая люстра.

– Надо же, работает. Обычно после осенних ливней приходилось заново чинить проводку. – Залезла в шкаф. – Кофе просроченный, но это все же лучше, чем ничего. А где твои бутерброды?

– В машине.

– Сходи! – Она кинула ему ключи.

Дима понял, что это не сон, что они очень далеко от Рима и кругом, похоже, нет ни души. С чего ей взбрело в голову сюда тащиться? Зачем он вообще завел речь о прогулке? Ах да! Оксана! Окно в спальне вроде оставалось открытым. Может, она выпрыгнет. Там не очень высоко. И долго они здесь еще пробудут? И вообще, вдруг Ада обо всем догадалась? Хотя вряд ли. Она просто эксцентричная «тетя». Он ухмыльнулся и с наслаждением закурил. Голова немного закружилась. Он выкурил еще одну. Взял еду. Из-за леса поднималось солнце.

Они молча позавтракали. Дима списал все на усталость. Спальня располагалась на втором этаже. Высокая старинная кровать с железными ажурными спинками занимала почти все пространство комнаты. Рядом стоял большой комод с вазой и засохшим букетом. На стене висела картина. Портрет бабушки. Все равно что портрет Ады. В углу на тумбочке стояли телевизор и DVD-плеер. За еще одной дверью оказалась ванна. Она стояла в центре помещения. К стене прикручена медная раковина. Дима умылся и лег. Одеяло было холодным и немного влажным. Ада тоже легла и отвернулась от него. Он попытался обнять ее, но она скинула его руку. Первый раз за все время в Италии.

Они проснулись ближе к вечеру, и Ада сказала:

– Поеду за продуктами в ближайший город. Надо же что-то есть.

– Я с тобой.

– Ты подождешь здесь. К тому же у меня есть для тебя кое-какая работа. – Она достала из сумки диск. – Тут запись модного показа. Надо написать хороший текст. Пойдем, возьмешь в машине ноутбук.

– Отлично. – Он понял, что очень соскучился по работе.

– И в лес лучше не ходи. Там дикие звери. Могут задрать.

«А что, по-моему, очень прикольно!» – Дима забрался в глубину сада, где буйно цвел шиповник и листва была настолько густой, что в некоторых местах закрывала небосклон. Он покурил. «Блин, забыл Аде сказать, чтобы купила сигарет. Позвоню. Ладно, пойду посмотрю, что там за показ».

Когда он зашел в дом, ему стало немного жутковато. И он спустился на кухню в надежде найти что-нибудь выпить.

Ада долго и медленно спускалась по извилистой и ухабистой узкой дороге. Потом вырулила на серпантин и погнала. Это опасно, но ей нужен адреналин. Через несколько часов она приедет в Рим, домой. Надо решить, что делать с этой сучкой. Сдать полиции как воровку или застрелить, якобы обороняясь. Ада несколько раз находила и пропавших людей, и прячущихся от закона преступников, и должников для людей из различных инстанций. У нее были самые крепкие связи в самых разных социальных слоях. Так что за застреленную девку-воровку ей не будет ровным счетом ничего. Наверное, не будет даже и формального суда, если ей повезет и девчонка окажется какой-нибудь приезжей шлюшкой. Наверняка он познакомился с ней в школе для дебилов, не знающих итальянского. Ада могла напрячься и все узнать про нее хоть сейчас, но ей не хотелось тратить Силу попусту.

В город Ада приехала за полночь. Несколько раз звонил Дима, но она не брала трубку. Пусть помучается. Открыв дверь квартиры, она услышала приглушенные рыдания. Тихо прошла к комнате и быстро повернула ключ. Девчонка сидела на полу и плакала, уткнувшись в подушку.

– Та-ак, – протянула Ада. – Кто ты такая и что тут делаешь?

– Меня Дима пригласил, а потом приехала его тетя и они уехали, а я осталась тут, – сказала она с дикими ошибками на итальянском, но Ада поняла суть.

– Значит, тетя.

– Да. – Девица поднялась и, немного помедлив, спросила: – Это вы?

– Ну, можно считать, что я. Как тебя зовут?

– Оксана.

– Еще и русская. Прекрасно. – В эту минуту Ада увидела на ее руке браслет. – Знаешь, Оксана, я вызываю полицию. Ты воровка. – И снова закрыла дверь.

«Не буду, пожалуй, ее убивать. Девчонка не виновата. Зачем брать такой грех на себя. Этот щенок ее запутал. Назвал меня тетей. Привел ее ко мне домой. Ему конец».

Оксана не поняла слова «воровка», но зато отлично разобрала слово «полиция». И пока Ада звонила, она отчаянно колотилась в дверь, просила ее отпустить, и все это, конечно, по-русски и совершенно забыв про браслет, который болтался на ее руке.

Когда полиция приехала, Ада дала показания, что вернулась домой и обнаружила в спальне чужую девчонку с ее браслетом на руке, русскую увезли всю в слезах. Она пыталась что-то лепетать на смеси плохого английского, еще худшего итальянского и русского про Диму, но ее никто не слушал.

«Иди, иди, в отделении разберемся», – велел ей толстый загорелый полицейский и, кивнув Аде, извинился перед ней за беспокойство. Что будет с девицей дальше, Аду совершенно не интересовало. Она хотела позвонить Диме и сказать, что обнаружила в доме русскую воровку, но решила, что это преждевременно. Лучше она посмотрит ему в глаза и тогда скажет. Интересно, как он отреагирует. Она выпила бокал красного вина, приняла душ и моментально заснула.

Лето – осень. Рим. Дима

Перед поездкой Дима сформулировал несколько пунктов, которые необходимо выполнить, чтобы проникнуться правильными чувствами и атмосферой Италии. Завтрак в кафе был одним из них. И наконец-то ему это удалось. Он сел за столик на улице и заказал кофе, круассан и сигареты. От первой приятно помутилось в голове, она была очень вкусна. Кажется, жизнь налаживается! Принесли кофе, он курил и наслаждался солнцем, площадью с фонтаном, голубями, бегающими детьми, галдящими туристами. Вдруг у его ног что-то звякнуло, и он увидел, что по его и без того грязноватым джинсам растекается большое пятно, и тут же сверху на пятно упал кусок торта. Он поднял глаза. Симпатичная молоденькая девушка схватила со стола салфетки и попыталась стряхнуть с его ног крем.

– I am sorry, I am sorry[8], – повторяла она.

Дима оглядел незнакомку. С утра на шпильках, много золота, еще этот темный пробор в белых волосах и майка со стразами.

– Русская?

– А что, похоже? – Она посмотрела на него снизу вверх. – Эти проклятые булыжники. Невозможно ходить в нормальных туфлях. Извините. Я споткнулась.

– Ничего страшного. Я как раз собирался купить новые джинсы. Садись. Ничего, что на «ты»? – На вид ей было лет двадцать.

– Ага. – Она присела, помахала официанту и повторила заказ. Вообще, если не брать в расчет общего мишурного блеска, Оксана – так ее звали – оказалась очень симпатичной и с отличной фигурой. А что до обилия стразов и украшений, то они ясно говорили о том, что ни к чему не обязывающий романчик Диме обеспечен.

– Что ты тут делаешь? – спросил он.

– Познакомилась с парнем по Интернету. Иду записываться на курсы. Язык буду учить.

– Ну надо же какое совпадение, я тоже.

– Приехал к парню?

– Нет, – он ухмыльнулся над ее незамысловатой остротой, – я к тете.

– Ого! – Небольшой южный акцент и неисчезающая белозубая улыбка очень ей шли. Такая болтушка-хохотушка без комплексов.

– И чего, девчонка-то у тебя есть? – спросила она.

– Какая ты! Сразу о деле!

– А что зря время терять?

– Девчонки нет, – ответил он и, в общем-то, не соврал.

– Неплохо. Слушай, а ты уже знаешь, на какие курсы пойдешь? Я вот нашла пару адресов по Интернету. Пошли вместе. Знаешь, в чужой стране так одиноко.

– А как же парень?

– А что парень? Он на работе целыми днями. Так скучно… – И она делано вздохнула, обиженно надув пухлые губки, и подперла локотком белокурую головку с черным пробором посередине.

– Пойдем. Почему нет?

Он расплатился за кофе, и они перешли на ту сторону реки. Было весело. Оксана трепалась без умолку, восторженно смотрела, когда узнала, что он журналист из Москвы (сама она из маленького городка с Украины, его даже на карте нет) и пишет в таки-ие крутые журналы. Дима чувствовал себя прекрасно.

– Кстати, вот и джинсы!

Они зашли в магазин, оказавшийся на пути. В нем было совсем пусто и прохладно. Взяли несколько брюк. Еще пару маек. Прошли к примерочным. Дима не стал закрывать занавеску и снял джинсы.

– Ого! – Похоже, это ее любимое восклицание. Она захлопала длинными накрашенными ресницами, выражая таким образом свое восхищение, а потом наморщила носик: – Слушай, если у тебя нет девчонки, может, я зайду. – И, не дожидаясь приглашения, вошла в кабинку и задернула штору.

Карточка на кассе сработала. Старые джинсы и майка отправились в мусор. Потом оба записались на курсы, их группа должна была начать заниматься через несколько дней. Потом они пообедали, еще погуляли, поцеловались на газоне в парке, и, когда наступил вечер, он взял у Оксаны номер телефона и обещал завтра позвонить.

– А теперь иди уже к своему парню, готовь ему макароны, как хорошая итальянская жена.

Надо еще привести себя в порядок, чтобы «тетя» ничего не заподозрила, и купить итальянский номер. Когда Дима стоял под душем и смывал с себя запах сладких Оксаниных духов, Ада зашла в полутемный холл и на комоде увидела маленькую желтенькую карточку, которую Дима кинул туда, чтобы разобраться после.

«Прекрасно. Номера московских шлюшек мы случайно потеряем, – решила она про себя и, немного подумав, ознакомиться с ними или нет, решила, что до этого опускаться не станет, и выкинула кусочек пластика в помойное ведро.

Оксана ему очень понравилась – смотрит в рот, очень молодая, веселая и без комплексов. Будет хорошей компенсацией за моральные и физические издержки в отношениях с «тетей». Он и сам не заметил, как втянулся в их встречи, как стал врать Аде, что вечером ходит с друзьями с курсов то в кафе, то погулять. Ада намеренно не заострялась на этом, у нее сейчас много других дел и нельзя тратить драгоценную энергию на пустяки, к тому же мальчик хорошо себя ведет.

– Дорогой, я сегодня уезжаю. Вернусь через пару дней. Срочная командировка. Кстати, ты совсем меня перестал спрашивать о работе. Видишь ли, мой журнал не совсем то, что тебе нужно, он больше относится, как бы это сказать… к миру неизведанного. Но сегодня я увижу нескольких полезных людей из модных изданий и смогу поговорить о тебе. Ты еще не передумал? – Вообще-то ей на руку, если он передумает, меньше хлопот.

– Ада, нет, конечно. А у тебя что, какой-то научный журнал? – Дима понимал: она что-то скрывает, на вопросы прямо не отвечает, может, стесняется чего-нибудь типа «Химии в быту»? Вообще-то ему было все равно, где она работает. Денег достаточно, жизнь прекрасна, а писать он планировал скорее для себя, то, что ему хочется, а не всякий глянцевый фуфел.

– В некоторой степени. Скорее даже психологический. Иди ко мне. Проверим, как продвигаются твои успехи в итальянском языке.

– Дим, а чем твоя тетя занимается?

– Журнал издает. Психологический.

– А ты меня с ней познакомишь?

– Ты представляешь, она как раз сегодня уехала, но я могу тебя познакомить с ее квартирой.

– Ух ты! Класс! Может, прямо сейчас? Возьмем еще вина?

– Обязательно.

Они взяли вина, потом еще и еще, потом купили в магазине с собой и очень пьяные и веселые совсем поздно пошли в квартиру Ады. Диму невероятно возбуждала эта ситуация.

– Тетя очень не любит, когда к ней в дом приходят незнакомые люди, поэтому тс-с-с…

Они тихонько прокрались по темному двору и, кажется, оставшись незамеченными, юркнули за тяжелую дубовую дверь. Дима едва дотерпел. В холле вообще ничего не было видно из-за закрытых ставней. Они чуть не разбили большую японскую вазу с зонтиками. Дима включил нижний свет, и они устроились на кухне на полу, опираясь о стену, пили вино, смеялись и целовались.

– Классная квартира у твоей тетки! У Джино… Блин! Джино! Я совсем про него забыла. – Она достала мобильный из сумочки – семнадцать непринятых звонков. – Он меня убъет, он такой ревнивый. Ты не представляешь, как мне приходится врать! Что же сказать на этот раз? Я так хочу сегодня остаться тут, с тобой. Ну ладно, придумаю, не впервой. – Диме нравилась ее беззаботность и готовность рисковать. Они были похожи.

Когда луна добралась с одной стороны окна до другой, они пошли в спальню Ады. Оксана плюхнулась на большую мягкую кровать, окинула комнату пьяным взглядом, сказала: «Шикаррррно!» – и моментально вырубилась. А Дима никак не мог заснуть, он ворочался, было жарко, хотелось пить, потом в туалет, и он пошел и услышал, как во двор въезжает машина. Он посмотрел сквозь щели жалюзи – это была машина Ады.

Мозг как будто на мгновение подключили к розетке – такую гамму чувств он не переживал, даже когда прыгал первый и единственный раз с парашютом и раскрылся только запасной. Соображать нужно было очень быстро. Одну тарелку и стакан он кинул в раковину, их пару – в мусорное ведро. Секунду подумал, достал и засунул в нижний шкаф за кастрюли: «Потом уберу». Во дворе щелкнули замки автомобиля, пикнула сигнализация, хлопнула подъездная дверь. Он кинулся в спальню. Оксана крепко спала.

– Быстро, быстро просыпайся, тетя приехала. Она меня убьет, если увидит в доме незнакомого человека!

– Дим, ну ты нас познакомишь… Отстань. – Она попыталась отпихнуть трясущие ее руки. Но он с силой стащил ее с постели.

– Быстро! Под кровать! – Оксана села на пол, пытаясь проснуться и понять, что происходит. Он в панике собирал ее разбросанные вещи. В двери повернулся ключ.

– Оксана, я тебя умоляю, лезь под кровать. Тетю надо подготовить к знакомству. В противном случае ты просто вылетишь отсюда, как пробка, в чем есть.

– Там холодно. – Девушка капризно надула губки. Он кинул ей плед. – Я не полезу.

Ада сняла туфли и настороженно замерла. Будто что-то почувствовала. Прошла на кухню. Пустая бутылка, полная пепельница, в раковине тарелка и бокал. Кажется, он был один, но что-то не так.

Дима шарил глазами по комнате. На трюмо лежали Адины украшения. Он вынул из шкатулки массивный золотой браслет и вложил в ладонь Оксаны:

– Держи, он твой, только спрячься и молчи, я прошу тебя. – Оксана улыбнулась и ловко юркнула под кровать. Вслед за ней туда влетели плед и одежда.

Дима принял сонный вид и, едва выйдя за дверь, столкнулся с Адой.

– О! Ты вернулась?!

– Да, дорогой! Так соскучилась по своему мальчику, что решила все бросить и ехать. Невозможно же все время работать.

Он обнял ее и стал направлять в сторону кухни:

– Cara! Я так рад. Пойдем, сделаю тебе бутерброды. А я заснул перед телевизором, потом захотелось пить, а тут ты…

– Да уж, выдул целую бутылку вина. Захочешь тут пить! Ну пойдем, покормишь меня.

– А может, потом прогуляемся по ночному Риму?

– Идея отличная, но сегодня я слишком устала. Так что бутерброды, немного вина и спать.

– Хорошо, как скажешь. Садись, отдыхай. Я все сделаю.

– Знаешь, я пока приму ванну. Или, может, сделаем это вместе?

Ванна! Как он мог забыть!

– Сиди, сиди! Отдыхай. Вот вино. Я налью воды.

Дима испарился. Ада взяла бокал, глотнула: «Что-то здесь не так. Даже интересно».

Заколка, дешевые сережки, лифчик! Куда же их запихнуть? Дима засунул вещи между полотенец в шкаф, включил воду, налил пену. Еще раз все осмотрел. Вернулся на кухню.

– Дорогая, скоро все будет готово. Давай выпьем. – Они немного поболтали.

– Убери посуду и выкинь пепельницу. А я жду тебя в ванной.

Ада зашла и провела рукой по раковине. Через секунду она держала в пальцах длинный белый волос. «Интересно, где он прячет эту сучку. Неужели под кроватью?»

Она тихо шла в сторону спальни и чувствовала в доме запах чужой женщины. Он был отвратителен. От злости сжимались зубы, и гнев наполнял все ее тело, но она всегда умела владеть собой. Зашла в спальню и немного постояла. Послушала еле доносящееся чужое дыхание. Из-под кровати торчал рукав чужой рубашки в цветах. Ада подошла к окну и плотно его закрыла. «Потом закрою ставни снаружи». Взяла его одежду со спинки кресла, заперла дверь на ключ и вернулась на кухню. Дима делал бутерброды. Из них торчали листья салата, края ветчины, сыра и помидора.

– А знаешь, дорогой! По-моему, прекрасная мысль – прогуляться. Мало того, я хочу отвезти тебя в одно очень романтичное место. Бутерброды будут весьма кстати. Выходим прямо сейчас.

– Прекрасно. Я оденусь!

– Все здесь. Твои джинсы валялись в спальне. – Дима вздрогнул. – И майка тоже. Давай не будем терять время.

И она протянула ему одежду. Он сел в джип.

– Подожди минуточку. Я забыла телефон. – Она обошла дом с другой стороны. Поднялась по маленькой пожарной лесенке, пролет которой как раз выходил на окно спальни. И плотно защелкнула задвижки с этой стороны. – Пора отвозить мальчика на виллу. Совсем распустился.

Так Дима оказался в Доме.

23

Рим. Лаура

Когда сорвался Рик, она поклялась, что сживет Аду со света. Рик, ее друг, почти брат, когда ему понадобилась помощь, позвал не ее, а эту черную стерву. Всем она нужна, все хотят ее, эту суку. Когда Лаура попыталась укорить Рика, тот сказал:

– Лаура, ты неплохо гадаешь, но Ада гений. Ее силе подвластно все. Да, ты моя подруга, но мне нужен был результат. И Ада помогла мне. А ты? Прости, но ты только сказала, что виноват кто-то из моих бойфрендов. А их у меня десятки.

– Рик, она же черная ведьма, с ней нельзя связываться, потом тебе плохо будет.

– Пока что никому плохо не было.

Ада увела у Лауры парня, ее возлюбленного. Она до сих пор не могла пережить его смерть. Ада довела его до такого состояния, что тот повесился. Его хоронили как самоубийцу, никто не знал причин смерти. Сказали – наркотики. Но виновата Ада. Наверняка она унижала его, втаптывала в грязь, доводила до нервных срывов, выжала все соки, и он сломался. А Аде все сошло с рук, как всегда. Потому что она всемогущая, самая сильная ведьма, у нее талант, из-за которого даже Рик ее предал. Они не были знакомы. Эта задавака вообще ни с кем не общается. Но Лаура старалась следить за ее жизнью. Она хотела хитростью заманить ее в ловушку. В какую – пока еще не придумала. Но обязательно настанет тот день, когда она прикончит эту мразь, которая отняла у нее все – любимого, друга и выгодных клиентов. К ней в салон теперь заходят только девчонки с улицы, погадать за тридцать евро. Позор! Но когда-нибудь настанет день, и все перевернется. Лаура часто напивалась и в этом состоянии накручивала себя еще больше, клянясь, что убьет Аду, а перед смертью та будет мучиться и просить пощады. У нее, у Лауры! Ада же вообще не подозревала о существовании Лауры. И ту это обстоятельство выводило из себя. Ада вообще-то слышала, что есть некая Лаура, все они в своих кругах знали о ком-то более-менее способном, но Ада считала себя непревзойденной, и остальные, как она их называла, шарлатанки интересовали ее не больше, чем грязь после дождя, налипшая на края джинсов. Это Лауру бесило больше всего.

У Лауры, в отличие от Ады, биография была не богата наличием предков, не только имеющих отношение к сфере колдовства, но и вообще хоть чем-то примечательных. Ее детство прошло на окраине Рима в обычном многоэтажном доме, в маленькой квартирке с микроскопической кухней. Она жила с матерью, которая родила ее совсем поздно, уже после сорока. Мать была сутула, сдержанна, строга и молчалива; одевалась в темное и закрытое, но работала, как ни странно, на телевидении редактором новостной политической программы. Все ее общение с дочерью ограничивалось обсуждением учебы и словом «нельзя». Нужно хорошо учиться и больше ничего нельзя. Нельзя надевать красивые платья, нельзя ходить на школьные вечеринки, нельзя приводить в дом подруг, потому что все они предательницы и девицы легкого поведения. Гости к ним не приходили, душевных разговоров не возникало. Иногда Лаура чувствовала себя домашним животным, которое не очень-то и любят, но, поскольку выбросить живое существо нехорошо, заботятся о нем в рамках обязательств. Утром мать кидала ей: «Просыпайся» – и оставляла на столе хлопья и молоко, вечером проверяла уроки и бросала: «Ладно, я устала, найди себе что-нибудь в холодильнике». А Лаура и так сама находила что поесть. Она вообще не сопротивлялась, училась нормально и очень много читала. Она вела замкнутый образ жизни, не обладала никакими выдающимися особенностями, которые могли бы заинтересовать девочек ее возраста, поэтому в подруги к ней никто не набивался. Лаура привыкла быть одна. Но это не значило, что жизнь ее была скучной. Она любила из своей скорлупы наблюдать за одноклассницами, изучать их характеры и предсказывать развитие событий, когда зарождались те или иные отношения в классе, или происходили ссоры, или к ним приходил кто-то новый. Она любила угадывать, кого вызовут на уроке. Предсказывать события в книгах. И довольно часто оказывалась права. Она бессознательно оттачивала свою интуицию, и игра в угадайку казалась ей самым интересным занятием в мире. На работу к матери она попала всего один раз, но этого оказалось достаточно. Как-то после школы в последний день перед каникулами, когда не нужно было бежать на занятия, она села в электричку и доехала до остановки RAI 1[9]. Пошла по направлению к большому бронзовому коню, бодро стоявшему на задних ногах, мимо него к проходной, где назвала имя матери. Через пятнадцать минут та спустилась, с каменным лицом.

– Что случилось?

– Ничего, мам, я просто захотела тебя навестить и, может быть, вместе домой поехать.

– А уроки?

– У нас каникулы, и занятий нет.

Та посмотрела на нее подозрительно, потом неожиданно полезла в кошелек, достала несколько тысяч лир.

– На, посиди в кафе. Я скоро спущусь. – И, оформив Лауре пропуск, показала ей, куда идти.

В кафе кипела жизнь. Лаура взяла большой кофе, бутерброд и устроилась в уголке. За столиками сидели, жевали, пили, курили, болтали, потом уходили, их сменяли другие известные из телевизора лица, но большей частью незнакомые. Лаура впервые подумала, что, возможно, среди них находится и ее отец. Например, вон тот, в бежевом джемпере и с копной седоватых волос. Нет, он слишком красив, вряд ли бы позарился на маму. Или тот? Ой, нет, этот слишком известный. И он вряд ли. А может?.. Худенький сутулый человечек с лысиной и в очках, в брюках, которые очень смешно висели на попе, как будто мальчик надел папины штаны, чтобы казаться взрослее. «Нет, этого я сама не хочу. Для их с мамой тандема я получилась слишком красивой, точно не он». Она, безусловно, оказалась в чем-то права. Ее отцом был человек именно отсюда. Но в данный момент в кафе его не было, хотя, если бы Лаура озадачилась поиском папы серьезно, она бы нашла его. Но ей было совершенно все равно, кто ее отец. Этот вопрос не интересовал ее в отличие от многих других одиноких детей.

Но сам телевизионный мир, представленный сейчас только лишь людьми, которых она видела, и атмосферой, которую они создавали вокруг себя непонятным образом, показался ей невероятно притягательным. Эти красивые и модные парни и девушки, активные элегантные мужчины и женщины всего за какие-то полчаса смогли перевернуть ее представление о жизни. Она сидела и думала, почему же ее мама не такая, как они, если работает здесь. Почему она, дочь женщины, работающей на телевидении, никаким образом не причастна к их сообществу, так отличающемуся от всех других. Действительно, что она видела? Школу, дом и дополнительные занятия. Ее уверенность в том, что за этими стенами происходит что-то особенное, крепла с каждой минутой. Соседний столик сотрясали дружные взрывы смеха. Там сидело несколько девушек с чудесными лицами и прическами, они сплетничали (в разговоре мелькали известные фамилии), смеялись, курили сигареты и всем своим видом выражали полную самодостаточность и удовлетворение собой и жизнью. В их пространстве явно не было никаких «сделала уроки?» и «это платье надевать нельзя, оно слишком нескромное». «Вот таких подруг мне бы хотелось, но вряд ли я их заинтересую, – вздохнула Лаура и сказала себе: – Я должна стать такой же, как эти девушки. И попасть в другой мир. Исчезнуть из своей тесной комнатки, из унылой квартиры и серого района навсегда и поселиться в центре Рима». И тогда мать не сможет указывать ей, с кем дружить и какое платье надевать. Она будет делать все, что захочет. И у нее появятся самые прекрасные друзья и подруги.

24

Сентябрь. Статья. Дима

В буфете на кухне нашлась бутылка бренди. Отлично. Дима взял ее и поднялся в спальню. Можно было устроиться в гостиной на диване, раскрыть окна, он сначала так и сделал, сняв с дивана пыльное покрывало и удобно устроившись на подушках. Но ему становилось страшно, когда он смотрел на камин в темном углу, на закрытое кресло. Казалось, если подойти к нему, то обнаружишь, что там кто-то сидит. Например, бабушка Ады. Ему не давали покоя звуки за окном. И если случайно хрустела ветка, то Диме мерещилось, что в окно за ним кто-то наблюдает. Он не мог сосредоточиться, ему было не по себе. И тогда он решил пойти в спальню, в обжитое уже вроде бы пространство. Там можно закрыться и сидеть, пока не приедет Ада. Она почему-то не подходила к телефону. Он попытался просчитать, когда Ада вернется, потому что ему жутко хотелось есть. Смотря в какой город она поехала. А какой вообще рядом город находится, он не знал. И решил брать по максимуму. Если она поехала в Рим, с учетом того, что они добирались сюда часов пять-шесть и ей надо поспать, она вернется не раньше завтрашнего дня, а то и вечера. Как он сразу не подумал об этом! Надо было ехать с ней. Но сейчас уже поздно. Он на всякий случай запер дверь и раскрыл окно в спальне. Несмотря на то, что дом был двухэтажный, окно находилось довольно высоко над землей. Оказалось, что сад за ним резко уходил вниз, под гору. И кругом виднелся один лес. Солнце уже уходило за горизонт, и не то что ни одного человеческого жилья, даже намека на него, дыма из трубы, например, не было видно. Дима отхлебнул бренди, покурил. Сигарет осталось совсем немного. Придется экономить. Дима все же надеялся дозвониться до Ады. Он не стал закрывать окно: на таком расстоянии от земли за ним, Димой, точно никто не сможет следить.

Немного поиронизировав над своими страхами, он раскрыл ноутбук и углубился в работу. По подиуму дефилировали модели, демонстрируя красивые и не очень наряды известных кутюрье. Кутюрье, в свою очередь, давали интервью на пока еще непонятном ему итальянском. Язык Диме нравился, и он намеревался выучить его. Потом он раскрыл «ворд» и начал писать. Текст не шел, непривычно было работать с «неживым» материалом. И, думая над очередной фразой, Дима заснул. Спал крепко, не вставая и не раздеваясь. Только когда к утру повеяло предрассветным холодом из распахнутого настежь окна, он, не раскрывая глаз, забрался под одеяло. Снились Москва и Юля. Юля нежно водила по его спине пальцами и говорила на итальянском: «Просыпайся, дорогой! Мамочка привезла покушать!» И он все понимал. Пытался отстранить ее руку, не хотел вставать. Потом вскочил на кровати. Перед ним сидела Ада.

– Дорогой, ну наконец-то. Поздно лег? Написал что-нибудь? Ты представляешь, я кое-что дома забыла. Пришлось вернуться. И поймала в нашей квартире воровку. Русская какая-то. Интересно, как она туда забралась?

Дима стал тереть глаза, будто спросонья. Он это сделал специально, чтобы Ада не увидела волнения на его лице.

– И что ты с ней сделала? – спросил он делано равнодушным голосом.

– Ничего особенного. Вызвала полицию, и ее увезли. У нее на руке был мой браслет. – Диму до самого желудка пронзил острый страх. Его даже немного затошнило.

– Ну а она-то чего?

– Да кто ее поймет. Что-то лепетала по-русски. Да не переживай ты так. В полиции разберутся. Ну покажи мне, что ты там написал. Наверное, что-нибудь гениальное.

Его руки немного дрожали, когда он раскрывал компьютер.

– Ничего не получилось. Всего пару строк. А потом заснул. Попробую сегодня.

– Ну тогда пойдем завтракать, и ты примешься за работу.

Она сварила свежий кофе, достала из пакетов мягкий хлеб, колбасу, сыр. Дима накинулся на еду, будто не ел несколько дней.

– Ты сигарет случайно не привезла? Я тебе звонил, звонил, а ты не подходила.

– Конечно, не подходила. Пока разобрались с этой девкой… Потом сразу легла спать. Очень устала. В пакете есть пара пачек.

– Я прогуляюсь немного по саду. А потом сяду писать. – Дима достал сигареты, взял зажигалку.

– Конечно, дорогой.

«Ну почему она не сбежала? Было ведь открыто окно. Она наверняка расскажет про меня в полиции. И как мне отмазываться, что придумывать? Господи, ну почему она осталась в доме?» Рука с сигаретой дрожала. Очень захотелось выпить, и Дима решил вернуться в спальню, где осталась бутылка бренди.

Дима пил прямо из бутылки жадными глотками. Он не мог думать ни о чем, кроме как что скажет Оксана в полицейском участке. Потом он попытался писать, но выходила полная ересь. Часа два он провел за компьютером и выдавил из себя страницу текста.

А в это время Ада разговаривала по телефону. Полицейский подробно рассказывал ей о том, каким образом Оксана попала в дом.

– Ну хорошо, – сказала она. – Со своим другом я поговорю. А вы замните как-нибудь эту историю. Но нахалку накажите как положено. Возможно, они знакомы, но наверняка она врет, что он сам пригласил ее в дом. Просто проследила, выбрала удачный момент. Окна у нас все время открыты. Ну, в общем, вы меня понимаете. А я в долгу не останусь.

«Не буду говорить ничего этому щенку. Пусть мучается, думает, что там рассказала его подружка».

Она поднялась к Диме.

– Ну как идет работа?

– С трудом. Вот, почитай.

– Дорогой, какой-то ты напряженный. Что-нибудь случилось?

– Да нет. Просто текст не получается.

Она прочитала.

– Текст действительно так себе. Я бы сказала, что он совсем скучный. У меня есть кое-что получше твоих сигарет. Не хочешь расширить сознание? Может, и выйдет что-нибудь.

– Ты что имеешь в виду?

– Отличную травку. – Она вышла и вернулась с деревянной коробочкой и упаковкой папиросной бумаги. – Звонили из полиции. – Дима дернулся.

– И что?

– Пока ничего. Допрашивают.

Она свернула и протянула ему папироску. Ей нравилось смотреть, как он мучается.

Дима затянулся, и голову повело. Он затянулся еще и еще, и чувство легкости стало наполнять его тело, Оксана ушла куда-то на задний план. Он улыбнулся Аде и, взяв ее за руки, потянул к себе.

– Нет, любимый. Сначала работа. А я пойду отдохну.

Он включил диск, и модели под музыку зашагали по подиуму в такт словам, рождающимся в голове.

Дима нашел Аду на кухне, в фартуке, по-домашнему готовящую пасту, и радостно протянул ей ноутбук. «Интересно, на-ка помешай соус…» Она села за стол и пробежала глазами по строчкам. Если бы Ада попросила написать этот текст для журнала, а не чтобы оправдать мечты парня о карьере зарубежного журналиста, то она бы его взяла. Статья действительно оказалась очень хорошей. Складывалось ощущение, что автор был на этом показе, мало того, смог пообщаться с модельерами и изнутри почувствовать идею коллекций. Она неожиданно для себя читала с большим интересом. Но цель ее была другой, потому она резко отодвинула компьютер и выпалила: «Это дерьмо». У Димы в горле встал ком. Он, конечно, не считал статью гениальной, но она ему искренне нравилась, а это чувство никогда его не подводило.

– Почему?

– Потому что, tesoro, ты пишешь не для русской дешевой желтой прессы, а для самого лучшего итальянского журнала. И хоть это и глянец, но читают его очень достойные люди. В том числе и мои друзья, которые знают, что я привезла из Москвы некоего гения от журналистики. Поэтому уж, будь любезен, постарайся. Мне даже стыдно отдавать это переводчику, а не то что на обсуждение в редакцию. Я могла бы дать тебе журнал, чтобы ты почувствовал стиль, но ты же все равно ничего по-итальянски не поймешь. Так что подключи чувства и фантазию. Если хочешь, покури еще травки.

Дима выглядел дико расстроенным. Он был уверен, что статья замечательная, и не ожидал ничего, кроме похвалы. «Может, я накурился, и мне только показалось, что текст получился. Надо будет перечитать его еще раз, потом. Но Ада же лучше понимает специфику. Наверное, его действительно придется переделать».

– Любимый. Я вижу, ты расстроился. Ну ничего, бывает. Пойдем-ка в спальню, расслабимся.

О чем, о чем, а об этом Дима вообще думать не мог, но послушно поплелся за Адой.

Она легла на кровать.

– А я заказала разрисовать спальню одному известному художнику. Он, кстати, тоже русский. Только он вечно занят. Никак не договоримся. Мне кажется, будет очень романтично предаваться развлечениям среди какого-нибудь мистического леса. Что скажешь?

Диме роспись спальни была абсолютно по барабану. Все, что его сейчас занимало, – это то, что Ада унизила его.

– Наверное, будет симпатично, – ответил он, лишь бы что-то сказать.

Аду невероятно завела эта ситуация, ее переполняла энергия от того, что он полностью находится в ее власти и она может делать все, что ей заблагорассудится. Но после вялого секса Ада разозлилась еще больше, чем прежде. Она одевалась и резко выговаривала ему все, что думает, вне себя от гнева, половину слов произнося на итальянском, половину на английском. Он понял только, что ни на что не годен, даже на секс. И она очень, очень зла. Поэтому не хочет оставаться с ним, ей надо уехать и подождать, пока не успокоится, а ему придется побыть здесь одному и подумать над своим поведением.

– Надеюсь, что к моему возвращению ты напишешь нормальную статью и с этим, – она многозначительно посмотрела на его трусы, – у тебя все станет в порядке.

Потом он услышал, как завелась и уехала машина. За окном снова была глубокая ночь.

Дима раздраженно вздохнул.

– Да пошла ты в жопу! – крикнул он вслед звукам отъезжающей машины и швырнул туда же попавшимся под руку подсвечником, который стоял рядом на тумбочке. – Вздорная, самодовольная дура. Тупая итальянка. Да я вообще не понимаю, как у меня на тебя встает. Ты в зеркало на себя смотрела, обезьяна? А еще туда же, предъявлять претензии. – Он несколько раз глотнул из бутылки, закурил сигарету и попытался успокоиться, вглядываясь в кромешную темноту за окном. Ночь стояла темная, и не единой звезды не было на небе. Лишь вдалеке, ему показалось, он видит огоньки городка. Просматривались только очертания деревьев, которые росли близко к окну, их освещал свет комнатной лампы. Дима надел джинсы и сел на кровать. Было жарко. Раскрыл ноутбук и стал читать свою статью. Та по-прежнему казалась ему хорошей, хотя он уже отыскал в ней несколько недочетов. «Ну поправить их, и все. Но в общем и целом все прекрасно. Что же тут переделывать, я не понимаю». Он вспомнил о деревянной коробочке. Она была почти полная. Свернул самокрутку. Терпкий запах дыма поплыл по комнате. Он выкурил ее почти до конца, перемежая с глотками бренди. Комната поплыла перед ним как в тумане. На него внимательно смотрели глаза старухи с портрета. И он мог бы поклясться, что губы ее шевелились, пришлось встать и подойти поближе. Он не разбирал слов, но зато отчетливо услышал приглушенный смех. «Да она ведьма!» – пронеслось в голове. Стало невыносимо страшно. Он закрыл дверь. Про себя отметил, что остальные двери в доме остались открытыми, но найти в себе моральные силы выйти за пределы спальни он не мог. Закрыл плотно окно и решил снять портрет, поставить его лицом к стене, чтобы не видеть. Тот висел достаточно высоко, Дима смог ухватиться только за нижние края рамы. Взял маленький плюшевый пуфик, стоявший у комода. Пододвинул его, дотянулся до картины. Издевательский смех опять послышался ему, и он испугался, что костлявая рука бабки, лежащая на широкой юбке, схватит его за горло. И она схватила, он мог поклясться, что схватила его, смеясь и бормоча неразборчивые слова. Дима свалился с пуфа, и портрет упал на него сверху. Лицо Ады нависло над ним. «Да она ведьма, она ведьма, она…» И все растворилось в тумане.

25

Рим. Лаура

Стать такой, как девушки за столом в телевизионном кафе, Лаура решила незамедлительно. Ясно одно – надо чем-то привлечь к себе внимание и стать звездой… хотя бы класса. Лаура, структурирующая и раскладывающая все по полочкам, провела анализ собственной личности и сделала некоторые выводы. Работу с внешностью оставить на потом. Будь она хоть немного интересная, ей бы не пришлось так напрягаться. По крайней мере, у мальчиков она бы пользовалась успехом. С другой стороны, пользуйся она популярностью у мальчишек, вряд ли бы она решила дать себе такой пинок к последующему развитию. И вообще, внешность – это только оболочка. Надолго она никого заинтересовать не может при внутренней пустоте. Поэтому надо придумать что-то такое, от чего все захотят общаться с ней, Лаурой, всегда. Это оказалось самым сложным. Учиться на одни пятерки, чтобы все просили списывать? Вряд ли это сделает ее первой. К тому же такие персонажи в классе уже есть, нельзя сказать, что они всеобщие кумиры. Спорт? В классе были свои чемпионы, и для того, чтобы побеждать, нужно заниматься с детства. Лаура сидела на кухне, отщипывая кусочки от белого багета и пялясь в крошечный экран телевизора. Стояла глубокая ночь. Мама торчала на работе. Сдавали программу. Как бы ей хотелось провести ночь в какой-нибудь студии, а потом под утро завалиться с подружкой в кафе и обсудить жизнь какой-нибудь телезвезды. Как же ей не хватает этой легкости. Уроки, уроки, уроки и бесцветные платья для пятидесятилетних кумушек из их непрестижного спального района. Никакого веселья, воркования за чашечкой кофе, никакого макияжа и ни глотка шампанского. Лаура уже совсем было отчаялась. Она записывала мысли на листке бумаги и зачеркивала их. Может быть, просто тупо окончить школу, институт, получить диплом, устроиться работать на телевидение, и тогда… А что тогда? Надо стать известной, а не просиживать штаны, редактируя новости, как это делает ее мамаша. А стать известной можно, только отличаясь от других тем, что ты умеешь делать нечто такое, чего другие не могут, и стать кем-то, кто нравится толпе. Толпа определяет, звезда ты или нет. Лаура подтянула ноги на табуретку, откинула голову на стену, глаза ее закрылись, и сквозь подступающий сон до нее донеслось: потомственная гадалка, Изабелла Нера, расскажет вам, что делать, если ушел любимый, деньги не идут к вам в руки, а на работе неприятности. Звоните прямо сейчас…

Сначала Лаура записалась на курсы Таро, сказав матери, что будет заниматься в кружке астрологии. Арканы захватили все ее воображение. Жезлы, пентакли, чаши, мечи, короли и королевы, жрецы и жрицы, императоры и императрицы, безумцы и маги. Весь этот мир, казалось, жил в ней всегда, и теперь нужно было только извлечь знания на поверхность. Лаура по-настоящему любила его и начинала постепенно понимать. Она прятала карты и тренировалась по ночам под одеялом с фонариком, чтобы не заметила мать. Еще она налегла вдвойне на учебу, и та пошла у нее просто блестяще. Мать не переставала удивляться, и видно было, что ей очень нравится рвение дочери. Если бы она знала мотивацию! А Лауре хотелось поступить в университет на факультет психологии. Она была уверена: знание того, что движет поступками людей, и того, как они устроены изнутри, гадалке просто необходимо. К тому же неплохо бы изучить и себя. Ее наблюдения за одноклассниками очень ей помогли, но она развивала свою интуицию все больше и больше. После того как она прошла курс и выучила наизусть все карты, Лаура взяла колоду с собой в школу. На перемене она бродила между одноклассницами, переходя от одной группки к другой, и слушала, о чем сплетничают девчонки. Две из них обсуждали первого красавца класса Антонио. И одна хвасталась тем, что он за ней ухаживает и любит только ее. Но Лаура давно заметила, что красавчик ухаживает еще и за другой девочкой. И если про ту, что хвасталась, знал практически весь класс, то про другую не знал никто, кроме догадливой Лауры и самих участников событий. «Надо выложить все козыри прямо сейчас, – подумала она. – Пусть эта разозлится, но зато другие ко мне потянутся». Лаура не знала, как хвастунья узнает правду. Но если произойдет заминка, Лаура в принципе и сама может помочь ей все узнать. Как – она решит потом. А сейчас Лаура подошла к однокласснице:

– Слушай, хочешь погадаю?

– Ты что, разве умеешь? – Та посмотрела на нее недоверчиво. Еще бы – замкнутая Лаура вдруг показала себя с неожиданной стороны. Девушки их возраста были просто помешаны на всяких таинственных штучках. – Ну давай, а когда?

– После уроков. Найдем местечко и погадаем.

– Врешь, – злобно сказала хвастунья, когда услышала, что ее бойфренд серьезно ухаживает за другой. Лаура еще добавила, что он ту девушку страшно любит. Ну мало ли, на всякий случай. А потом, как бывает – любил, разлюбил. На самом деле ей казалось, что другая подруга была совершенно недоступной, и это в ней очень привлекало местного мачо. Было над чем работать. А эта – обыкновенная симпатяшка.

Подопытная Лауры, конечно, еще чувствовала себя униженной перед подругой, которой натрепала всяких чудес про их отношения и, как водится, немного приукрасила действительность.

– Вот ты ходила, как придурошная молчунья, так бы дальше и ходила, а то полезла в гадалки. Все равно дружить с тобой никто не будет.

Однако Лаура лишь пожала плечами и с невозмутимым видом удалилась, ничего не доказывая и никого не убеждая.

– Слушай, – говорила подружка хвастунье. – Ну, она же, кажется, сказала тебе правду про все остальное.

– Как бы его проверить?

Подружки решили установить за ним почти круглосуточное наблюдение и в течение нескольких дней убеждались в правдивости слов Лауры. Слава гадалки начала обретать вполне реальные очертания.

26

Сентябрь. Портрет. Дима

Он очнулся и не понял, где находится. Сверху на нем лежала Адина бабка, и рука не чувствовалась. Кисть его была плотно перехвачена веревкой, на которой висел портрет. Он попытался снять с себя тяжелый холст, но сначала надо было освободить руку. Дима вспомнил, как пытался снять картину со стены, и ему показалось, что старуха схватила его. «Вот накурился, нормальная такая трава. А оказывается, просто зацепился за веревку». Он пошевелился, и голова затрещала по всем швам черепной коробки. Кое-как выбравшись из-под портрета, он взял его и поставил к стене. Сел на кровать. Было плохо. В поле зрения оказались бутылка и коробочка. «Нет, нет, нет!» – сказал Дима коробочке и выкинул ее через окно. Бутылку открыл, употребил остатки виски и пошел на кухню – очень хотелось есть. Пакеты, которые вчера привезла Ада, стояли неразобранные. Заглянул в один – молоко, йогурты, хлеб, колбаса, сыр. «Наверное, испортились, жара». Он взял пакет и целиком поставил в холодильник. Во втором лежали овощи. Он поступил с ним так же, как с первым. Еще был пакет с вином, водой и сигаретами. На плите грустили в кастрюле остатки вчерашней пасты. Рядом открытая коробочка со сливками. Дима вылил их в кастрюлю, подогрел и съел пасту. Сделал кофе. Выпил вина. Стал приходить в себя. «Интересно, сколько времени?» Нашел телефон, и тот жалобно пискнул в его руках. Часы показали полдень. «Блин, зарядника нет. И ноут, наверное, тоже сдох. Надо быстрее позвонить этой сумасшедшей». В трубке долго раздавались длинные гудки, никто не подходил. Дима выключил свой телефон, чтобы сохранить в нем хоть сколько-то энергии. Внезапно ему захотелось спать, и он, предусмотрительно закрыв входную дверь, снова поднялся наверх. Портрет стоял у стены и смотрел на него взглядом, полным превосходства.

Жабы, две мерзкие жабы – бабка и внучка! – бросил портрету Дима и упал на кровать. Его накрыл тяжелый полусон, в котором было душно, и Дима лежал мокрый и липкий, голова раскалывалась, словно переспелый арбуз на расплавившейся от солнца бахче. «Да она же ведьма, она же ведьма…» – доносилось из угла комнаты. Дима никак не мог вспомнить, где он это уже слышал. Потом проснулся в ознобе и поту. За окном смеркалось, портрет невозмутимо стоял в своем углу, и цвета вечереющего неба делали лицо на нем совсем живым. Дима с трудом встал и перевернул холст. Попробовал включить ноут, тот, как и ожидалось, не работал. Он почти не помнил окончание вчерашнего вечера, но отлично помнил свою статью. И решил сесть и поработать над ней еще. В конце концов, переписать заново. «Надо взять себя в руки». Он принял душ. Постарался сделать это как можно быстрее, потому что за шумом воды ему чудились разные посторонние звуки.

Затем спустился вниз. Решил проверить, все ли закрыто, чтобы было не так страшно. В сад выйти не решился. Вчера ему показалось, что он слышал вой каких-то животных, и он вспомнил Адино предупреждение. В саду их, конечно, быть не может, но лучше пойти туда завтра утром. Ему стало смешно. Когда он чего-нибудь боялся? «Вообще-то боялся, – подумал он, спускаясь по лестнице в тихую, темнеющую гостиную. – Боялся облажаться в работе, привязаться к кому-нибудь не тому и общаться не с тем, с кем надо, очень боялся, что всю жизнь придется жить на эти жалкие гонорары, боялся старости, каких-либо обязательств и ограничений. Теперь вот боюсь медведей и волков. И еще привидений, и бабку на портрете. И Аду», – вытащил он признание из глубины своей души. И ему стало еще страшнее. «Да она ведьма…» Откуда это взялось? Ему захотелось забыться и покурить чудесной травки. Но он не выйдет на улицу. Хорошо, что об этом никто не знает. Его бы засмеяли. Этого он тоже боялся.

В гостиной Дима обнаружил старинные напольные часы, открыл их. Внутри лежал ключик. Если днем было двенадцать, а уже почти закат – на юге темнеет рано, – то, видимо, сейчас восемь-девять. Он завел механизм, и часы пошли. Снова спустился на кухню, съел кусок хлеба с вином. Хотелось осмотреть дом, но и это он отложил на завтра из тех же соображений, что и сад. Прихватил бутылку, стал искать в гостиной ручку и бумагу. Обшарил ящики комода. В них лежали стопками полотенца и скатерти. Спать совершенно не хотелось.

Дима вытащил из спальни портрет и поставил его на лестнице лицом к стене. Закрыл дверь на ключ. Потом сидел на кровати, пил, курил и думал о том, что с ним происходит и что делать дальше. За окном вспыхнула зарница, потом редкие тяжелые капли застучали по листьям, начался дождь. Комната наполнилась свежестью, а глаза постепенно стала заливать дремота. Дождь шумел, и Диме снова стали слышаться, как в ду́ше, посторонние подозрительные звуки, среди которых он различал скрипы, и шаги, и шорох у двери в спальню. «Черт, забыл все проверить!» Но сил выяснять, что это за звуки, не осталось. «Возможно, все это мне только кажется». Он забрался под одеяло, ему было очень тоскливо, и долго лежал так, пока не заснул.

Утром он включил телефон и еще раз набрал номер Ады. После нескольких гудков трубка издала прощальный писк. «Черт! Она что, решила меня запереть здесь одного насовсем? И время забыл посмотреть». Он вспомнил о часах внизу и в этот момент услышал еле доносившийся бой. Насчитал одиннадцать раз и спустился. Отломил кусок уже зачерствевшего и потерявшего вкус хлеба. Доел остатки сыра и колбасы. Секунду подумал и вместо кофе выпил стакан вина. Вышел в гостиную и задрал голову вверх. Увидел темные поперечные балки под белым потолком. Обратил внимание на огромную люстру. На втором этаже спальня и еще какая-то комната. Справа от нее небольшая лестница, наверное, на чердак. Внизу большая кухня, он видел рядом еще одну дверь, видимо, там бойлерная. В гостиной вплоть до балкона второго этажа стояли полки с книгами, пара кресел, торшер и маленький столик. И еще шкафчик, очень напоминавший бар. «Я сюда вернусь и вскрою тебя», – сказал ему Дима. С другой стороны лестницы, симметрично «библиотеке», располагалась комната со шкафами, но вещи пока не интересовали Диму, и он не стал изучать ее подробно. С правой стороны гостиной он нашел еще одну спальню. В ней из-за закрытых ставней было темно, стояла кровать и очередной комод. Дима похлопал его ящиками, но они оказались совсем пусты. Дверь, обнаруженная за лестницей в конце узкого коридора, разделяющего гардеробный и книжный отсеки, оказалась еще одним выходом в сад. Она была заперта. По итогам обследования он решил, что интерес представляют только чердак и комната на втором этаже, которая тоже была закрытой. «Думаю, можно найти ручку и бумагу. Надо открыть». Он еще раз спустился на кухню. По пути заглянул за вторую дверь. Там действительно стоял нагреватель воды, гладильная доска, стиральная машинка. На стуле рядом с ней высилась стопка постельного белья. Она смотрелась неестественно в этом заброшенном доме. Ведь если лежит белье, значит, кто-то собирался его гладить, подготовил и вышел ненадолго. Дима вспомнил портрет наверху, и его передернуло. На кухне он снова отломил хлеба, выпил вина. За время изучения дома успел проголодаться. Он пил вино и разглядывал вещи, окружающие его. Старинная плитка, покрывшаяся патиной. Медный таз, фарфоровый кувшин в нем и льняное полотенце. Раньше он их не заметил. Так умывались в прошлом веке. От полотенца, явно обозначавшего присутствие здесь хозяина, Диме снова стало не по себе. Он провел рукой по кувшину, и ему показалось, что тот влажный. Стал раскрывать ящики буфета, в одном нашел коробочку с гвоздями. Взял пару штук, маленький нож и поднялся к двери. Долго возился с замком и вдруг осознал, что часы пробили три раза. «Может, просто выломать его стамеской? – подумал он, стараясь в очередной раз поддеть язычок замка ножиком. – Дверь-то уже явно испорчена». Но тут она отворилась.

За ней оказался кабинет. Дима сделал такой вывод, увидев массивный письменный стол у окна, кресло темного бархата и с длинными гнутыми ножками напротив и полки с книгами. В углу стоял маленький диванчик, на стене, над диванчиком, висело старое большое зеркало в резной раме. На столе лежала стопка дорогой, очень хорошей бумаги, перьевая ручка и стояла баночка с чернилами. Дима оживился: «Это то, что я искал. Не знаю, что там придумала эта старая дура, но теперь точно мне будет не так тоскливо». Он вспомнил, что давно ничего не ел. Принес остатки черствого хлеба и вина, сел в кресло – оно оказалось невероятно удобным, – положил перед собой бумагу, заправил чернилами ручку и решил, что сейчас напишет великолепную статью о показе мод. Ада права – тот текст полное дерьмо. Он выпил вина, порисовал на бумаге квадратики, кружочки и треугольники, поел хлеба, выпил еще. Но ни одной проклятой мысли не лезло в голову. Пару понравившихся было строк он зачеркнул. Сел на диван напротив зеркала. Из темноты зазеркалья на него смотрел заросший бородой и осунувшийся парень. Дима вспомнил, что не брился уже несколько дней. Смотреть в зеркало было неуютно, ему стало казаться, что позади него маячат какие-то тени, и тут взгляд его наткнулся на небольшой старинный саквояж, стоявший у двери. Дима раскрыл его. Небольшой клубок, какое-то письмо. О! Чья-то фотография, плотно обмотанная красными нитками, видимо, из клубка. Он достал ее, и, осторожно снимая нитки виток за витком – некоторые из них прилипли к фотографии, – обнаружил следы каких-то темно-коричневых пятен и пришел в ужас.

27

Рим. Лаура – Ада – Лаура

Лаура встала в дурном настроении и таком же состоянии. «Снова перебрала», – подумала она, посмотрев на пустую бутылку виски и полную пепельницу на полу. Вчера она просидела в своем салоне целый день, и за это время к ней не зашел ни один клиент, не раздалось ни одного звонка. Нет, был один. Арендодатель позвонил напомнить, что она уже две недели задерживает оплату. Как тут не сорваться?! Она всунула ноги в тапки и села к зеркалу. Оттуда на нее посмотрела женщина с темными мешками под глазами и помятым лицом. Носогубные складки слишком большие, желтоватая кожа. Руки дрожат, и нервы стали совсем ни к черту. Она слишком много курит, пьет и переживает. Когда-то Лаура была красавицей и одной из лучших гадалок в Риме. Как случилось, что за целый день к ней не пришел ни один человек? А все из-за того, что эта сука Ада увела и убила ее парня. После смерти Антонио Лаура долго переживала. Несколько месяцев она была не в состоянии с кем-либо общаться. В это время ее и забыли. Как старую рок-звезду. Стоит пропасть на пару месяцев, дать слабину – и уже более бойкие наступают тебе на пятки. Ада, конечно, сильна. Никто не спорит. Но если бы Лаура тогда не впала в депрессию, если бы продолжала работать, то многие постоянные клиенты так и остались бы с ней, не стали бы искать кого-то другого. В их окружении мало настоящих гадалок и колдуний, в основном шарлатаны, поэтому, если находится человек, который действительно способен общаться с потусторонним миром, видеть карты и будущее, читать линии на ладонях, то все людишки, которым неймется, сразу бегут к нему, записываются на месяцы вперед, лишь бы обмануть судьбу, заполучить желаемое, не нарваться на неприятности. Вот так у нее и получилось. Она очнулась уже с сигаретой во рту, которую и не заметила как зажгла, от резкого телефонного звонка. Это был Рик. «Предатель, что ему надо?»

– Pronto!

– Дорогая, ты в Риме?

– Нет, на Сардинии, в пятизвездочном отеле.

– Отлично. Слушай, тут одному моему знакомому нужна помощь. Очень серьезная. У него дочь пропала. Полиция найти не может.

– А что же твоя подружка Ада? Неужели отказалась?

– Не могу что-то ей дозвониться.

«Понятно. Значит, сначала он все же позвонил ей, но поскольку ее не было… Ясно. Но надо засунуть свою гордость в ж… Иначе…»

– Я возьмусь.

– Ну и хорошо. Я дам ему твой телефон. Все! Все! У меня параллельный. Чао.

«Вот идиотка. Даже не спросила, что за человек и сколько у него денег. Девчонка небось в загуле. Хотя я даже не знаю, сколько ей лет».

По параллельной линии Рику звонила Ада.

– Прости, Рик, я была занята. Случилось что-нибудь?

– Да у человека одного дочь пропала. Не могут найти уже несколько дней.

– Что за человек?

Он назвал имя известного продюсера. Ада знала его. Они общались пару раз на каких-то светских вечеринках. Она даже помнила его дочь. Симпатичную девчонку, но раздолбайку, лет четырнадцати, из которой папаша делал певицу. Аде нужно было отвлечься, перестать думать об этом наглом щенке, и хотя у нее на эту неделю уже было записано довольно много народу на прием, сегодня она оказалась свободна.

– Я его знаю. Могу приехать прямо сегодня. Давай телефон.

– Слушай, я тут…

– Ну?

– Да я позвонил уже одной своей знакомой, когда тебя не нашел.

– Ну если ты ей больше доверяешь…

– Нет, ты, конечно, вне конкуренции. – «С Адой точно ссориться нельзя». И он продиктовал телефон продюсера.

Они встретились в тот же вечер. Это тебе не погадать на будущее. В таком деле медлить нельзя. Ада не задавала вопросов, а просто взяла фотографию и попросила оставить ее одну в комнате девочки. Она достала четки, которые всегда возила с собой, и стала перебирать их одной рукой, ладонью другой накрыв фотографию, закрыла глаза и стала медленно раскачиваться вперед-назад. Шептала какие-то слова, призывала на помощь высшие силы и бабушку. Сначала стояла плотная завеса, которая потом превратилась в туман, а внутри него проскакивали и проплывали какие-то силуэты, которые неведомым образом складывались в общую картину, и перевести ее на человеческий язык могла только Ада. Она увидела вечеринку, какую-то ссору, потом темную улицу, по которой шла девочка, сильно пьяная, машину. Потом комнату, пустую, с серыми стенами, и девочку в ней. Она спала на матрасе, свернувшись калачиком. Кухню, где сидел полный мужчина, красным расплавленным пятном мелькнул пистолет у него в кобуре на поясе. Он пил пиво и смотрел телевизор. Ада увидела и дом. Обычная красная девятиэтажка на окраине города. Мелькнули буквы – R, О, M, A. Как на электронном табло в зале ожидания. Окраина Рима, так и есть. Дальше пошли слова как в телеграмме: деньги, деньги, деньги, страдания, деньги, три дня… Потом она увидела парк. Вилла Боргезе. У вокзала. И все растаяло. Ада очнулась. Голова, как всегда после таких сеансов, кружилась. Пошатываясь от слабости, она вышла в гостиную, где ее уже несколько часов ждал продюсер.

– Ваша дочь пропала три дня назад? – спросила Ада.

– Да. Сегодня вечером будет три.

– Не переживайте, сейчас она, можно сказать, в безопасности. Этим людям нужны деньги. Обыкновенные бандиты. Они держат ее в доме на окраине Рима. Завтра позвонят и предложат выкуп. Эти три дня они выдерживали вас, чтобы заставить страдать и чтобы вы отдали им нужную сумму без раздумий.

– Да им не стоило этого делать. Я бы и так отдал.

Ада, как будто не услышав его реплики, продолжала говорить дальше.

– Здесь замешаны ее друзья. Ссору на вечеринке парень затеял специально, чтобы Стефания одна поздно вышла из дома. Там ее запихнули в машину и увезли. Так вот, они предложат вам привезти деньги в парк Виллы Боргезе. Сделайте все, как они скажут, чтобы не подставлять девочку. Я думаю, полиции нетрудно будет потом найти этих людей, когда вы узнаете у нее, с каким парнем она поссорилась. Вознаграждение, – она назвала довольно крупную сумму, – я заеду забрать завтра после полудня. К этому времени девочка уже должна быть дома.

Продюсер сидел ошеломленный. Ему очень хотелось верить в сказанное. Конечно, он бы все отдал, чтобы увидеть дочку прямо сейчас. Но все же решил подождать до утра. Перед тем как уходить, Ада на пару минут положила ему руку на голову:

– Вам надо поспать, завтра тяжелое утро.

Он действительно не спал два дня. Просто не мог. И когда за Адой закрылась дверь, он едва успел положить рядом с собой оба мобильных и домашнюю трубку, прикрылся пледом и утонул в подушке. В семь ему позвонили. В девять предложили встретиться. В одиннадцать дочка уже была дома. В двенадцать Ада получила свой гонорар, и даже больше заявленной суммы.

Через несколько дней Лаура позвонила Рику:

– Ну и где твой знакомый?

– Лори, ты извини, но, кажется, у него уже все хорошо.

– То есть как это? Полиция помогла?

– Ну… – Рик замялся. – Вроде полиция.

– Постой, я чувствую, что ты врешь. Говори, я все равно узнаю рано или поздно.

– Ну его как-то нашла Ада и все сделала.

Лаура швырнула на пол телефон. Он разлетелся на мелкие кусочки. «Как остановить эту суку?! Как убрать ее с моего пути?! Она везде, эта поганая тварь!»

Вещи летели в разные стороны. Лаура срывала занавески и скатерти, била вазы и статуэтки, топтала ногами брошенные на пол цветы. Когда она успокоилась, квартира выглядела как после налета бешеных валькирий.

– Клянусь! Я ее убью! Я уничтожу эту суку! – прокричала она, и от этого крика, казалось, задрожали подвески на люстре и потолок чуть не пошел трещинами.

В этот вечер Лаура снова пила среди руин своей поломанной жизни и разрабатывала план.

Наутро она долго репетировала другой голос, меняла его до неузнаваемости, записывала на диктофон и, когда результат ее удовлетворил, купила телефонную карточку и, отъехав на пару кварталов, позвонила из автомата Рику, для верности закрыв трубку салфеткой. Назвалась владелицей небольшой сети магазинов, сказала, что телефон ей дал друг Рика. Мало ли у него этих друзей! Мол, ей очень нужна помощь хорошей гадалки за любые деньги, и друг сказал, что он, Рик, может ей такую посоветовать. Рик сначала посоветовал ей ее же саму. Но Лаура заявила, что тот велел просить телефон некой Ады. И через минуту номер был у нее в руках.

Потом она позвонила Аде, уже не прикрываясь салфеткой, но голос все-таки изменила на всякий случай. Попросила записать ее на сеанс, сказала, что Рик порекомендовал. Ада назначила ей через две недели и назвала адрес салона. Голос звонившей Аде почему-то сильно не понравился. Но она не стала задумываться над этим, списав все на усталость и нервы.

28

Сентябрь. Лес. Дима

Вглядевшись в фотографию, Дима в ужасе осознал, что это его же собственный снимок. Кожа покрылась мурашками, они стекали по позвоночнику. На фото он у Ады в номере, в Москве. А пятна – это же кровь. О Господи! Что она делала с ней? Она колдовала, приворожила его, носила его карточку к какой-нибудь ведьме. Так вот почему он так переживал из-за нее, побежал к ней в гостиницу. О Боже! Что же делать? Его колотило. Руки тряслись так, что он не мог зажечь сигарету. Достал сложенный в несколько раз пожелтевший листок бумаги. Сначала ничего не понял. Уроки итальянского, в силу сложившихся в Риме, тогда казавшихся приятными обстоятельств, он посещал редко и из этих закорючек вычленял только некоторые словосочетания: дорогая внучка, без мужчин нельзя, молодость, сила, magia, magia… – что это? Кажется, колдовство? Он мучительно пытался слить воедино черные буквы, и сначала пазл в его голове не складывался, но потом новая волна страха накрыла его до тошноты. Внучка – это Ада. А бабушка – должно быть, та ведьма на портрете. Он достал наугад пару книг с полки. В одной – гравюры, на которых жгли ведьм. В другой – пиктограммы и тексты на непонятном ему языке. Теперь он не сомневался, что в этом доме он не один. Духи следят за ним везде. Из зеркала, с портрета, из окон и из сада. Они скребутся ночью к нему в дверь. Он их потревожил, снял портрет, взломал дверь в эту комнату. Надо бежать отсюда как можно быстрее! Но как он это сделает? У него нет ни паспорта, ни телефона, он даже не знает, где находится. И дикие звери, о которых предупреждала Ада. Да в задницу их, этих зверей. Он уйдет отсюда прямо сейчас. Доберется до ближайшего города и пойдет в полицию. Он уехал из Рима в одной майке. Надо будет поискать что-то из одежды. Какой-нибудь теплый свитер. И взять еды. Вот еще… сигареты. Он засунул в карман пачку с остатками. Неизвестно, сколько времени ему придется провести в лесу. Спустился вниз, в комнату для гостей. Порылся в гардеробе. Голубой джемпер, спортивная куртка с капюшоном. На дне гардероба – рюкзак. Все мужское. Странно. Взял куртку. Вдруг придется прилечь отдохнуть на какой-нибудь пенек. Дима действовал быстро, закидывал в рюкзак вещи, остатки хлеба, нашел в коридоре у вешалки фонарик, прикрыл дверь и, пройдя по тропинке, вышел за калитку. Обернулся на дом. Тот серой громадиной возвышался над ним, пронзая треугольником крыши подступающие сумерки. Парень достал сигарету и прислушался. Различил далекий вой и ни одного звука, напоминавшего о человеке. «Куда я собрался ближе к ночи? Может, завтра? А если я заблужусь?» Сигарета подходила к концу. Надо было принимать какое-то решение. «Я пойду по дороге. А когда стемнеет, буду ждать до утра».

И он пошел. Оказавшись на небольшой поляне, мрачной и серой, увидел, что от дороги вправо уходит тропинка. Он достал сигарету. Ему казалось, что путь длился долго, но когда он обернулся, кусочек крыши дома все еще торчал над деревьями. А сумерки уже проникли в лес, постепенно все больше и больше наполняющийся криками диких животных и ночных птиц. Пару раз какие-то злобные насекомые укусили Диму за лицо, и оно ужасно чесалось. Подушечками пальцев он нащупал несколько надувшихся бугорков. Почувствовал озноб от наступающей сырой прохлады, накинул куртку и подумал, что можно вернуться, пока не поздно. А когда докурил и обернулся, он увидел, что за спиной, метрах в трех, стоит здоровый кабан с острыми клыками, который, судя по тому, что под дубом копошились маленькие полосатые детки с кабанихой, был недоволен появлением Димы и намеревался защитить семейство от вторжения чужака. В отличие от детей, он не был симпатичным и проявлял свое недовольство, низко опустив голову и роя клыками землю. Дима попятился осторожно, стараясь не спугнуть вепря. Тот сделал пару шажков вперед. И Дима побежал по узкой тропинке, натолкнулся на дерево, куда немедленно забрался. Сначала он слышал звук нескольких мощных прыжков, но теперь воцарилась тишина, и тьма практически окружила его. Он отдышался и едва успел расслабиться по поводу кабана, как новый страх, что он заблудился, одолел его. Над лесом уже всходила луна. Дима решил забраться выше на дерево, чтобы посмотреть, видно ли дом. Не так уж долго он бежал. Ему пришлось сидеть на ветке и ждать, пока луна засветит в полную силу. Он курил и думал об Аде. Раньше он не осознавал, как это имя созвучно с адом. Она тупо использует его. Ей просто нужна его энергия, чтобы оставаться молодой! Пипец! Старая грымза! Гадкая жаба! Да перетрахайся хоть с целым полком, все равно останешься такой же страшной и будешь стареть, как все обычные бабы! «Будешь работать в лучших итальянских журналах!» Для чего она дала ему писать эту статью? Чтобы отвлечь, сбить с толку? Что же делать? Больше всего ему хотелось напиться. В хлам, в лоскуты, до сиреневых соплей. И проснуться на следующий день, будто бы ничего и не было. Он вернется в дом, если найдет его, и напьется, иначе не сможет ни спать, ни бодрствовать, потому что будет думать только об Аде и сойдет с ума. А потом он снова попробует отсюда сбежать, подготовившись получше.

Сначала Дима обрадовался, когда увидел верх крыши, освещенный лунным светом. Но потом его радость пригасила реальность – как он доберется туда по темному лесу, как он пойдет по тропинке мимо кабанов? Может быть, они ушли или спят. Он рискнет. Идти недалеко. И у него есть фонарик. Спустившись с дерева и освещая перед собой тропинку, он двинулся по ней и скоро дошел до уже знакомой поляны. Залитая светом, она хорошо просматривалась, и Дима какое-то время стоял за деревом, чтобы убедиться в отсутствии диких животных. Лес кругом жил своей жизнью, не давая хорошенько прислушаться и понять, не хрюкает ли кто у дуба. Дима вгляделся и различил проем среди деревьев, обещающий вывести его на дорогу. Он очень устал, шел на автомате, его держал страх, что если он свалится прямо здесь и заснет, то точно станет добычей какой-нибудь четвероногой твари. Или этих ужасных комаров, которые продолжали свои атаки в темноте, и уже все тело чесалось. Ему казалось, что он идет целую вечность, когда помощница-луна вновь осветила лужайку, находящуюся перед домом. Машины не было, свет не горел. Дима облегченно вздохнул, представив, как веселилась бы эта ведьма, если бы узнала о его неудачном побеге.

29

Сентябрь. Рим. Ада

Еще с вечера небо над Римом затянулось свинцовыми тучами. Ада провела прекрасный вечер. Ходила с приятельницей в музей на выставку Пикассо, а потом в клуб слушать джаз, который она обожала. Поели прекрасной пасты, выпили хорошего вина, поболтали ни о чем, и домой она вернулась в самом прекрасном расположении духа. Приняла душ, надела легкий шелковый халат и, взяв книжку, пошла в спальню. Едва голова коснулась подушки, как ее снова стали мучить мысли о том, что совсем недавно происходило в этой спальне. Ада не могла отделаться от навязчивых мыслей, она ярко представляла себе любовные игры Димы и Оксаны. Она так растравила себя всевозможными фантазиями, что ей захотелось увидеть, как же все было на самом деле. Разумом она понимала, что не нужно этого делать, на это уйдет слишком много сил, а она и так немало потратила их у продюсера. Но пересилить себя не могла и стала представлять тот вечер. «Только спальню, больше ничего», – пообещала она сама себе. Медленно погружаясь в транс, Ада чувствовала пьяную Оксану, лежащую на ее месте, и Диму рядом, но связи между ними не возникало. Потом началась какая-то суета… Ада встряхнулась. «Или я слишком устала и потому ничего не вижу, или они не успели: я помешала. Но эта шваль лежала на моей подушке. Под моим одеялом. Это все равно непростительно». Ада встала и отнесла подушку на кухню к мусорному ведру, чтобы завтра выкинуть. Одеяло скинула на пол. «Завтра отнесу в химчистку. И надеюсь, ее надолго посадят. Интересно, что делает там этот щенок? Надеюсь, ему очень плохо и страшно. Непосвященной глупой человеческой особи находиться в этом доме, да еще ночью, довольно жутковато. Пусть посидит еще пару дней».

Она достала из гардероба большое одеяло. Но поняла, что не может оставаться в спальне, все здесь порождало в ней злость и гнев. Взяв одеяло, она пошла в гостиную и легла там на диване. «Этот русский щенок заставил меня чувствовать ужасный дискомфорт в собственном доме. Такое не сойдет ему с рук», – в который раз пообещала она себе. На улице и в квартире стояла страшная духота. Подступавшая гроза все не начиналась. Сверкали молнии, громыхал гром, но дождь никак не приходил. Ада ворочалась, ходила на кухню за водой, медитировала. Ничего не помогало. Выпила коньяка, потом таблетку снотворного. Включила негромко телевизор, канал классической музыки. И когда, наконец, на землю упали первые капли дождя и из окон потянуло свежестью, она завернулась потеплее, и ее уставшее бороться с бессонницей сознание отключилось.

Ближе к рассвету уже бушевала настоящая гроза. Ветер рвал занавески, ливень зашвыривал в раскрытое окно целые снопы струй. Ада сквозь сон услышала, как воет ветер и шумит дождь, и хотела встать, чтобы закрыть ставни, но не смогла. Сначала она подумала, что запуталась в огромном одеяле, но увидела, что оно валяется на полу, а сама она от самых кончиков ступней и до подбородка опутана красными нитками из ее клубка… Она лежала, спеленутая влажными нитками, от которых исходил терпкий и знакомый запах крови, как мумия или гусеница в коконе, и могла двигать только пальцами. От запаха ее замутило, но Ада не могла перевернуться на бок, как ей того хотелось, а способна была лишь повернуть голову. Сделав это, она увидела посреди комнаты свой широко раскрытый саквояж. «Неужели клубок выкатился сам и опутал меня по рукам и ногам?» – не веря в происходящее, подумала она.

Внезапно картинка на оставшемся включенным телевизоре зашипела, задергалась, и по экрану пошла черно-белая рябь. Сквозь электрический треск раздался голос бабушки: «Ада, ты допустила ошибку, слишком глубоко включившись во все это. Мы должны получать от мужчин наслаждение и молодость, а не негативные эмоции. Что с того, что парень немного погулял? Ты зашла очень далеко в своем гневе, в своей гордыне и в ощущении всемогущества. Ты потратила впустую очень много драгоценных сил. Еще тогда, когда повесился Антонио. Ты пробудила зависть и ненависть даже в наших кругах. Но ты сама должна все понять и исправить. Я не имею права вмешиваться, лишь скажу тебе, что в итоге твоя… – Ада не могла оторваться. Она смотрела в экран, как загипнотизированная. Но вот он снова пошел черно-белым, затрещал, слов стало не разобрать… – И если… – шум, ничего не понятно… – ты скоро умрешь. Я не должна была приходить…» Потом раздался стон, и внезапно экран озарился вспышкой и погас. Запахло паленым.

– Что, что ты сказала, бабушка?

Ада вскочила, вся в поту, ее мутило. Она оглядела свое тело, не нашли ни следов нитей, ни мельчайших остатков крови. Это все снотворное с коньяком. Только запах – удушливый и терпкий. Дождь утих. В лужах у окон лежало несколько зеленых листочков. Мокрые насквозь занавески тяжело висели на карнизах. Она взяла пульт, нажала. Телевизор не работал.

Это сон… Она сидела, опершись ладонями о диван, опустив голову с растрепанными черными волосами, и вспоминала его фрагменты. Нитки, кровь, раскрытый саквояж. «Этот сон – очень плохой знак. Я оставила свой саквояж в комнате, но закрыла дверь на замок. Неужели он его нашел? А ведь еще есть чердак и вещи там, которые я сохранила, как символ своей власти над этими похотливыми ублюдками. Если он их найдет, это ему не понравится. Почему я не предусмотрела такого исхода? Отвлеклась от главного. Втянулась в мелкие дрязги. И вот результат. И что говорила бабушка? Что-то плохое, про меня, про смерть. Ясно одно – нельзя ждать ни минуты, надо срочно ехать на виллу».

Она хотела вспомнить бабушкины слова и все время думала об этом. Ни поспешный утренний кофе, ни душ не дали бодрости. Ада отменила встречи, запланированные на два дня, съездила за покупками и направилась в горы. К полудню она проголодалась и остановилась в маленьком городке на пути. Она зашла в симпатичное светлое кафе и села за столик возле большого зеркала. Уперев голову лбом в подставленные ладони, Ада сидела в ожидании заказа и пыталась вспомнить бабушкины слова. Она даже стала думать о том, чтобы устроить спиритический сеанс. Бабушка предупреждала ее, что покойников понапрасну тревожить не стоит, но ей казалось, что это очень важно. Что от этих слов зависит ее дальнейшая жизнь. Как же она могла их не запомнить. Все другие подробности хранились в ее голове, и она представляла их так же явственно, как и во сне: липкие от крови красные шерстяные нитки, раскрытый саквояж, бабушка в трещащем черно-белом экране телевизора, но ни одного слова, кроме ощущения опасности и тревоги.

Солнце палило невыносимо, ослепляло желто-белым светом, сверкало в струях воды, которые вырывались из шланга, – садовник поливал цветы в скверике у кафе. Ада потянулась к сумке за солнечными очками и, наклонившись близко к зеркалу, заглянула в него и отчетливо увидела седину, проступавшую у корней волос, черные синяки под глазами, которые смотрели неуверенно и даже испуганно. Маникюр на ногтях облупился. Она отпрянула: «Как я могла довести себя до такого состояния? Надо взять себя в руки. Нельзя давать волю нервам. Это первый шаг к поражению».

– У вас есть тут рядом косметический салон? – спросила она подошедшего с обедом на подносе официанта. Он рассказал ей, как проехать к парикмахерской.

Она села прямо и медленно досчитала до двадцати одного. Это было ее магическое число. Все, что требовало повторения, она делала двадцать один раз. Медленно и со вкусом поела, расплатилась и поехала по указанному адресу. «Ничего, что задержусь на пару часов. Это время погоды не сделает. Приеду ночью, но зато не с облезлыми ногтями».

30

Сентябрь. Чердак. Дима

Он поднялся в кабинет, выпил остатки вина прямо из горлышка, стекло сильно клацало о зубы. Часть вина пролилась. И пошел на кухню за новой бутылкой. Попытался поплотнее закрыть дверь, но со сломанным язычком она не защелкивалась, все время открывалась. Он шарахнул ею изо всех сил. Часы пробили двенадцать. Дима не хотел, чтобы эта дверь оставалась открытой. Он снял майку и, зачем-то оторвав один рукав и сложив его в несколько раз, засунул между дверью и косяком, хотя можно было взять полотенце или лист бумаги. На кухне крепких напитков не оказалось, и Дима вспомнил про бар в гостиной. Тот был закрыт. Он долго и ожесточенно ковырял его ножом. Потом в сердцах бросил нож на пол и ударил кулаком по стене, попав в маленький голландский натюрморт. Бар открылся. С Димой приключилась настоящая истерика. Он вспомнил такой же момент в известном фильме и, сопоставив обе ситуации, начал дико ржать, со слезами, держась за живот. Потом, обессилев, подполз к бару на коленях. Увидел бутылку виски и стал пить его тут же из горлышка, он сразу опьянел и готов был упасть и вырубиться прямо здесь. «Не-е, тут опасно», – говорил он себе, посмеиваясь и забираясь по лестнице наверх, в привычную спальню. Помогал себе, держась одной рукой за перила, а в другой неся бутылку коньяка, взятую из того же бара. Он запер изнутри дверь на ключ и, полетав немного на вертолетах, забылся.

Проснулся поздно. Его тошнило, и голова трещала так, будто грецкий орех раскалывали щипцами. Он вышел и покосился на соседнюю дверь – закрыта. Спустился на кухню. В таком состоянии ему было не страшно в этом, как он про себя его окрестил, «ведьмином» доме. В холодильнике остался только йогурт в стеклянных баночках. Он съел один, и его вытошнило прямо в кухонную раковину. Сердце колотилось, и руки дрожали, пока он пытался смыть кусочки желчи с отросшей щетины. Захотелось принять холодный душ. По пути наверх он увидел лестницу на чердак. Залпом выпил последние полбутылки вина, поднял нож, валявшийся у кабинета, и поднялся к маленькой деревянной двери, которая оказалась закрыта лишь проволокой, перекрученной вокруг ушек для замка. Он долго раскручивал ее трясущимися пальцами, чуть не падая с узкой лестницы, и, открыв, пригнул голову и зашел. Часы в гостиной пробили три раза. Было темно и пыльно. И только в два маленьких окошка, густо затянутые паутиной, по разные стороны прямоугольного пространства с уходящей вверх треугольной крышей пробивался слабый свет. Деревянные доски заскрипели под его осторожными шагами, из-под ног взлетели маленькие облачка пыли. Дима увидел большое зеркало, прислоненное к стене, возле него патефон и рядом с ним несколько пластинок. Он сел около патефона по-турецки и руками стер пыль. Завел его, хотя не знал, как правильно это сделать, и, достав из верхнего конверта с фотографией негра с трубой в руках пластинку, поставил ее, не надеясь, что она заиграет. Но черный круг заходил под иглой, и по чердаку поплыли звуки африканского блюза. Запись была старая, с потрескиваниями и шуршаниями, вводящая в транс. Музыка вуду, музыка рабов и плантаций, музыка колдовства, крови и ритуальных убийств. Дима вспомнил, что смотрел какой-то страшный фильм про то, как черные рабы подняли восстание и повесили своих хозяев, всю белую семью. Сначала те болтались в саду на веревках, а потом негры сняли мертвецов и переселили в них свои души. И так и остались жить в этом поместье. Там тоже был чердак, и старое большое зеркало, и патефон. Они совершали свои магические вуду-ритуалы именно под такую мелодию. Дима вдруг увидел в зеркале напротив дом, полыхающий огнем, группу людей, труп в белом длинном платье, отделанном кружевом, болтающийся на раскидистой ветке, и усилием воли стряхнул с себя оцепенение. Пластинку заело, труба монотонно и тягуче снова и снова повторяла одни и те же такты. Они походили на слова, услышанные им прошлой ночью: «Да она же ведьма, она же ведьма…» Он сдернул иголку и, стараясь не смотреть в зеркало, встал и отошел подальше, ощущая за спиной только что промелькнувшую потустороннюю жизнь, продолжающуюся в зазеркалье.

Дима обнаружил странную посуду на низких полках: какие-то медные ступки, колбы, чаны, пустые аптекарские баночки с притертыми стеклянными крышками и наклеенными этикетками на латинице. Раскрыл маленький шкафчик. В нем было несколько коробок. В одной лежали тетради. Листы их были желтые и испещрены непонятными записями. В другой он обнаружил целую пачку черно-белых фотографий. Он сразу узнал маленькую Аду и ее бабушку. «А это, наверное, родители. И еще дети». В основном фотографии демонстрировали сцены в саду или в гостиной. Вот Ада качается на качелях, привязанных к большому дубу. Вот она с куклой. А здесь, видимо, с братом и сестрой на фоне цветочной клумбы. «Оказывается, у Ады была большая семья и, наверное, все жили раньше в этом доме. Только дедушки не видно. Интересно, где все они теперь?» В большой коробке рядом лежали игрушки. Потертый медведь, та самая фарфоровая кукла с фотокарточки с наполовину ободранной прической. А вот и фотоаппарат на треноге, спрятался за шкафчиком. Да на этом чердаке целая жизнь! Ближе к дальнему окну со стен свисали засохшие пучки неизвестных растений. Тут же стояли два сундука. На том, что поменьше, висел замок. «Не впервой», – подумал Дима и принес нож, оставшийся у двери. В сундуке лежала старая одежда. Он доставал платья и аккуратно раскладывал их на полу. «Назад в прошлое. Я обязательно напишу о старом чердаке и этих вещах». И тут ему нестерпимо, просто до слез, захотелось в Москву. Он готов был бросить все прямо сейчас и уехать, но у него не было ни денег, ни документов. Эту проблему он мог бы решить с помощью полиции, если бы не лес. Мало того, что Дима его боялся, он даже не знал, в какую сторону идти. Он представил себе, как заблудится и его растерзают дикие звери. Стало больно и страшно. «Но если бы я не попал в этот дом, то не увидел этих прекрасных вещей и не понял бы, как невыносимо мне хочется писать. Как я скучаю без работы». Он так забылся, разглядывая эти платья, фотографии, игрушки, придумывая разные фразы, которые смогли бы передать настроение, царившее тут и охватившее его сейчас, что перестал ощущать отчаяние, преследовавшее его все эти дни, и голод, и ужасное похмелье. На мгновение ему даже показалось, что все хорошо, он даже почувствовал что-то наподобие покоя и подумал, что надо записать все эти обрывки фраз, спуститься в кабинет, сесть за стол с пачкой бумаги и чернильной ручкой… Саквояж, нитки, фотография… Он вспомнил, и спокойствие, только что охватившее его, вспорхнуло и улетело, словно птица, которую спугнула подкравшаяся, чтобы ее сожрать, кошка. Дима грустно вздохнул. И стал открывать второй сундучок.

31

Сентябрь. Самоубийца. Дима

Какая-то веревка, толстая, крученая, с петлей на конце. Дима бросил ее обратно. И снова фотографии, только на этот раз цветные. Цветные снимки покойника в петле. Дима сначала разглядывал их отстраненно, с интересом журналиста. Потом увидел знакомую балку и плитку на стене. Изнутри накатила горячая волна страха. Он понесся вниз, споткнувшись и покатившись кубарем с лестницы, влетел на кухню. Так и есть! Вот балка под потолком, плитка как за спиной мертвеца. Его снова затрясло с ног до, головы. «Неужели мне уготовано такое же будущее?» Диму накрыла настоящая паника. На вопрос «Что делать?» он ответить не мог. Снова захотелось выпить. Он обшарил кухню. Потом бар. Пустота. Вспомнил про коробочку с травой, которую выкинул на улицу. Фотография прилипла глянцем к потным ладоням. Он положил ее на стол в гостиной и встал над ней, опершись на руки и размышляя, подняться сначала на чердак и замести следы на случай приезда этой ведьмы-маньячки или сразу пойти в сад. Ада не должна знать, что ему все известно. «Редактор, блин, глянцевых изданий». Дима подумал, что ни разу еще не выходил в сад за эти дни. Часы показывали около семи. Темнеет здесь рано. Но лучше в сад успеть до темноты. Надо как-то успокоиться, а самому сделать это ему было не под силу. Он зашел за дом, и там, в густых деревьях, оказалось уже достаточно темно. Он посмотрел на окно и попытался вычислить траекторию полета коробки. Ему не давала покоя мысль, что Ада может вернуться в любой момент, и он этого не услышит. А она зайдет в дом, все увидит и потом убьет его. Она настоящая ведьма. В этом нет сомнения. Ни к кому она его фотографию не носила, приворожила сама. Крутила нитки, пропитывала кровью. Интересно чьей? Неужели своей? Страх опутывал его, как разрастающийся плющ. Завладевал мозгом все сильнее и сильнее. Надо быстрее найти травку, она поможет ему немного расслабиться. Он вспомнил, что не курил со вчерашней ночи. Ну и хорошо, а то сигарет и так мало. Ползал на коленях под деревьями, под кустами. Прошаривал каждый сантиметр, прощупывал ладонями высокую траву. Стремительно темнело. В голове крутилась одна мысль: «Ну давай же, давай же, находись». Так было легче не думать о том парне на фотографии, не создавать в своем воображении жуткие картины, не фантазировать, зачем Ада фотографировала труп и что ждет его, Диму.

«Есть! – Он схватил коробок и вскочил, ударившись о толстую ветку дерева. – Далеко же ты залетел». Потирая голову, он заметил среди зелени фрагмент небольшой постройки голубого цвета. И решил посмотреть, что это, пока не совсем стемнело. Продрался сквозь заросли и увидел огромный старый дуб, зацепленные за его ветку и вросшие в нее ржавые цепи и изъеденную жучками и ливнями перекладину качелей, на которых каталась маленькая Ада на фотографии. Рядом стояла голубая беседка, краска на ней сильно облупилась. Сначала Дима заглянул в небольшие продолговатые оконца, такие грязные, что ничего сквозь них не было видно. Дверь оказалась закрыта на палочку, вставленную в петли вместо замка. Он выдернул ее. Внутри был садовый инвентарь. Лопаты, грабли. Задвинул палочку обратно и пошел к дому. Чем ближе он подходил, тем страшнее ему становилось. На улице уже стемнело, и вдали раздавались недружелюбные звуки ночного леса. «Интересно, я когда-нибудь обойду этот сад весь целиком? – Он прибавил шагу. – Если бы Ада приехала, в доме загорелся бы свет». Такая мысль немного его успокоила. Дима быстро захлопнул и запер за собой дверь. Включил свет. Он пробыл в саду почти два часа. Поднялся наверх за папиросной бумагой. Сделал самокрутку, стоя на балконе второго этажа, и с наслаждением затянулся. Голову повело. «Надо подумать, как себя вести дальше. Придется же объяснять как-то взломанные двери и снятую со стены картину. Но если Ада намеревается меня убить, она сделает это в любом случае, даже увидев свежесрезанные цветы у бабушкиного портрета. – Он перевернул его. – Не так ли, старая ведьма? Вы ведь с ней заодно? Две страшные суки. Вот, Дима, до чего доводит жадность и гипертрофированное честолюбие. Ты остаешься один в полнейшем дерьме и в плену у ненормальной бабы», – сказал он уже сам себе. И пошел на чердак. Нашел выключатель. Одинокая лампочка без абажура освещала только его середину, и вещи, стоявшие по стенам, напоминали сгорбленных темных карликов. Он прошел к сундукам, не глядя в сторону зеркала и патефона, сложил платья, убрал фотографии, вышел, закрутил проволоку и вернулся в спальню. «Накурюсь до потери сознания, чтобы заснуть». На всякий случай он заглянул в бутылки, но они, конечно, были пусты. После второго косяка его затошнило, лоб покрылся испариной, и Дима едва успел добежать до ванной, где его стошнило прямо в раковину. Убирать за собой сил не было. С трудом он добрался до кровати и отрубился.

Ада приехала поздно. Ее каблуки простучали по мраморному полу гостиной и затихли у стола. Дима забыл убрать свою фотографию. «Любопытный идиот. Интересно, какие выводы он сделал?» Она сняла туфли и, тихо ступая, поднялась наверх. Снятый бабушкин портрет, прислоненный к стене, и разломанный замок двери кабинета мгновенно привели ее в бешенство. Саквояж был раскрыт. Она посмотрела на Димину фотографию. «Если ты не сдохнешь здесь естественным способом, например, как Антонио, – она зло усмехнулась, – то уж повредить рассудок я тебе точно смогу». Заглянула в спальню, где стоял стойкий запах перегара и травы. Дима крепко спал в одежде, грязный, заросший и изможденный. Кругом валялись пустые бутылки, а окурки грозились вывалиться из блюдца. Она внесла в комнату бабушкин портрет и поставила его так, чтобы Дима, проснувшись, сразу увидел его. Его фотографию опять обмотала нитками и заткнула за раму картины. А рядом вставила снимок повешенного Антонио. «Вполне достаточно для первого раза. Скромненько и со вкусом. – Она удовлетворенно оглядела свою композицию. – Мальчик любит стимуляторы, этим надо воспользоваться».

Она очень устала и, выйдя из дома, доехала по шоссе до ближайшего маленького городка, чтобы переночевать там в гостинице и все обдумать.

Начало знакомства с Антонио было прекрасным. А потом он стал ей изменять, причем с какой-то шарлатанкой, приписывающей себя к их кругу. Ада сперва хотела просто отправить его куда подальше, но внутри нее клокотало уязвленное самолюбие, будто черная смола в раскаленном над огнем котле. Как этот бастард мог поступить так с Ней?! Она ничего не могла с собой поделать. Он тоже жил на ее вилле, а потом его нашли в петле. Причем нашла Ада. Когда она увидела Антонио, болтающегося на веревке, и поняла, что все это произошло из-за ее морального воздействия, по ее желанию, она осознала, какую власть может иметь над людьми, практически не напрягаясь и даже не растрачивая магические силы, и не удержалась, чтобы не оставить себе несколько фотографий. Она расценивала смерть Антонио как свой триумф и даже выпила шампанского, чокнувшись с вывернутыми губами бывшего любовника. А потом вызвала знакомых полицейских и, преисполненная особого цинизма, плача попросила их оставить ей веревку, как память о любимом. На похороны она не поехала. Зачем привлекать к себе лишнее внимание? Да и глупые кладбищенские речи и ритуалы, которые устраивают эти смешные людишки, ей неприятны. «Ведь ничего в смерти не понимают, а туда же!»

«Очень не люблю, когда меня не уважают. Антонио лишь изменил, а этот выродок позволил себе трогать бабушкин портрет, вламываться в мои комнаты, узнал мои секреты. И заслужил самое изощренное наказание. – Она ненавидела Диму и одновременно хотела завладеть им полностью, черпая из этого двоякого чувства энергию. – Что же там говорила бабушка?» – подумала, засыпая и вдыхая запах свежевыстиранного белья под пение цикад за распахнутым окном, готовая завтра продолжить свой путь.

Утром, находясь в самом благостном настроении, потому что наконец разобралась в себе и поняла – в какой-то степени благодаря русскому парню! (при этой мысли она иронично усмехнулась), – что ей на самом деле нравится эта односторонняя игра на выживание, а не тупое сношение с самцами (сколько времени потратила зря!) Ада заказала завтрак в номер и, впервые за много дней наслаждаясь кофе и круассаном с волшебным тягучим бри в бархатной корочке, позвонила по номеру, который постоянно менялся, не входил в список телефонной книжки, и его знали только посвященные, и сказала:

– Мне нужно самое лучшее, что есть.

Трубку положили, но она была уверена, что ответ не заставит себя ждать. Понежилась в ванне, долго красила лицо и поехала в Рим. Зашла в зоомагазин рядом с домом, вышла оттуда довольная, с пластиковым контейнером. Из дома позвонила тем, кому отменила встречи, и назначила их вновь. Она знала, что сможет узнать и сделать все, о чем попросят ее клиенты.

32

Сентябрь. Дима

Сторона кровати, на которой спал Дима, находилась так близко к стене, что достаточно было протянуть руку, чтобы дотронуться до стоявшего рядом портрета. Длинное темное платье сливалось с фоном картины цвета темного шоколада, и когда он проснулся, то увидел, что напротив неподвижно стоит старуха и смотрит на него неотрывно. Он даже не испугался: привык к потрясениям за последние дни, и просто подумал, что медленно сходит с ума. Но глаза все же сразу закрыл: «Если старухи в этом доме сходят с картин, то почему бы и кровати не подняться в воздух и не отнести меня в Москву. Можно и к Юле. Клянусь, я не брошу ее никогда и даже заведу с ней парочку прелестных ребятишек». Он не желал открывать глаза и все время ждал, что старуха потрясет его за плечо своей костлявой рукой и по-матерински спросит, зачем он так плохо вел себя с ее внучкой: «Она ведьма, сынок. Ты не знал, что с ней надо быть очень, очень хорошим? Нет? Ай-ай-ай, какая незадача. Но теперь уж поздно. Разве тебя не учили в школе, что надо получше узнать человека, прежде чем делать какие-то выводы». Но ничего подобного не происходило. Адина бабка к беседе его не приглашала и не заваривала заботливо чай в английском фарфоровом чайнике из семейного сервиза. Лежать с закрытыми глазами сил уже не было, и он снова увидел перед собой портрет. Липкий холодок порхнул по позвоночнику вниз. «Я же оставил его в коридоре, неужели я так накурился, что ничего не помню». Еще страшнее ему стало от двух фотографий, воткнутых за раму. «Ну этого-то я точно не делал. Что это вообще значит? Что я следующий? Кто это мог сделать?» Он быстро вскочил, голову слегка прихватило тисками после вчерашнего, но Дима не обратил внимания (это мелочь по сравнению с тем, что происходит в его жизни) и спустился вниз проверить, нет ли следов пребывания Ады. Вышел в сад, заглянул за запертые ворота – трава не примята. Невыносимо захотелось есть. Пошел на кухню. Пара йогуртов в холодильнике, кофе. Он съел все, что нашел. Подумал, что вчера, кажется, не ел вообще. А может, и ел? Ему вдруг так сильно захотелось кофе, что он ждал его приготовления с таким же чувством, как гурман ждет свою первую в сезоне устрицу. Потом покурил. В пачке оставалось всего несколько сигарет. «Интересно, когда же появится эта дура?»

Вернувшись в спальню, он встал возле портрета, из-за рамки которого торчали, как элемент задачки из журнала для любителей детектива, две фотографии. Вопрос звучал так: «Угадай, кто следующий?» И если учитывать, что бабуля давно отошла в мир иной, парня тоже явно уже нет в живых, то, видимо, следующий он. Только кто поставил сюда эту долбаную картину, кто засунул в нее эти фотографии? «Неужели я? – Дима взял с прикроватной тумбочки коробок. – Скорее всего, это сделал я сам. Но я этого не помню». Дима скрутил тоненькую самокрутку. Струйка ароматного дыма поплыла по комнате. «Выпить бы еще…» Ему захотелось подняться на чердак и посмотреть черно-белые фотографии, разложить платья и послушать старую пластинку с изображением африканского парня. А потом погулять по саду и покачаться на качелях под старым дубом. Ему хотелось сидеть в кабинете и писать перьевой ручкой. Рассказывать про блюз, про старинные платья, сейчас Диме стало очень хорошо.

Время суток сбилось. Часы в гостиной остановились, и он больше не заводил их. Когда подступал голод, Дима пил воду из-под крана, курил сигарету, и еще пару раз скрутил косяк. Он поднимался на чердак, долго там сидел, слушая пластинку и разглядывая старые карточки. Потом лежал в кровати, глядя на портрет старухи и фотографии, и ему казалось, что бабка живая, смотрит на него и не двигается с места. Но стоило ему закрыть глаза…

Она отряхнула платье, видимо, от пыли, которая скопилась на длинной юбке за те годы, пока она тут стояла, и взяла с длинноногого то ли столика, то ли этажерки, на которую опиралась локтем, перо и подошла к нему: «Ну что ты меня боишься? Я добрая. Хочешь, пощекочу тебя перышком?» Она стала водить птичьим пером по его лицу и волосам. Щекотала кисти рук. Стряхивала невидимые пылинки с одежды. Дима улыбался. «Какая симпатичная женщина. Зря я боялся ее». Потом она тряхнула пером в воздухе, и из него, как из набитой подушки, полетели сотни маленьких перьев. «Я добрая. А вот девочка моя стала совсем злая. Не шути с ней, Дима. А лучше возьми и убей ее. Или сам подохнешь, загнешься, скурвишься, сгниешь заживо…» Она говорила еще что-то очень неприятное, недобро улыбаясь одним уголком рта и удаляясь обратно, на свою территорию. А маленькие перья, разбросанные ею, щекотали в носу, залезали под майку, забивали уши и глаза. Ему было хорошо только вначале, потом он стал сбрасывать их с себя, а они все летели и летели с потолка, продолжая раздражать его тело уже везде. Он пытался их снять, но ничего не получалось, они отчего-то стали влажные и жесткие и тихонечко пощелкивали, когда он сгребал их рукой и сжимал в кулаке, чтобы отбросить. А потом он услышал скрип качелей, и тихий голос из сада донесся до него: «Ра-а-а-аз, два, мокрая трава, я иду к тебе…»

33

Сентябрь. Серпантин. Лаура – Ада

Лаура с утра сидела в своей маленькой «Ланче» у дома Ады. Устроилась поодаль, но подъезд виден. Вчера эта гадина так и не приехала ночевать. Пришлось убираться ни с чем. Она вообще была готова к тому, чтобы ждать, сколько нужно, но сегодня ей повезло. Карты сказали, что все сложится в ее пользу. Карты почти никогда ее не обманывали, раньше по крайней мере, когда она не пила так много и не думала столько про эту суку. Раньше ведь она их чувствовала и все знала про эти магические кусочки картона с рисунками, включающими в себя все человеческое бытие.

Лаура успела разглядеть ее самодовольный профиль, когда Ада, подъехав к дому, ждала, пока откроются ворота. «Недолго тебе осталось. Я отомщу и за себя, и за Антонио. Я уверена, что это из-за тебя он повесился, гадкая жаба. И как только ты сдохнешь, силы вернутся ко мне». Ада выходила из дома несколько раз и возвращалась. Как можно прикончить эту ведьму дома, Лауре в голову не приходило. Наверняка там охрана и соседи. Скромно, кстати, живет. Не в отдельном особняке. Хотя есть у нее какой-то загородный дом. И Лаура решила дождаться, когда Ада выедет на машине, в надежде, что жертва поедет далеко. Она проследит куда и тогда что-нибудь придумает. Спать будет в машине. Нельзя упускать добычу. Все это время Лаура прикладывалась к фляжке с коньяком, чтобы было не так скучно, читала сплетни в «желтых» журналах – взяла с собой несколько штук. Пару раз все же пошла размяться, сходила в туалет, взяла кофе и пиццу, сразу много, чтобы не мелькать лишний раз. Запасная бутылка недорогого бренди лежала в багажнике. Ночью она заснула и, проснувшись утром, испугалась, что могла пропустить свою жертву. Но ждала терпеливо. И Ада снова выходила несколько раз, а потом, ближе к вечеру, выехала на своем черном джипе. Лаура двинулась за ней. Стремительно темнело, иногда они оказывались вдвоем на пустой дороге, и приходилось отставать. Потом крутились по темному серпантину. Лаура очень устала и уже была достаточно пьяна. В одном из городков Ада припарковалась у маленького частного отеля и зашла внутрь. «Снова ждать! – Сил не осталось совершенно. – Видно, эта тварь далеко собралась. Может, тоже заночевать здесь?» Но она не взяла с собой ни наличных, ни карточки. Уже хотелось на все плюнуть. Лаура глотнула из фляжки и откинулась на спинку сиденья. Через какое-то время вынырнула из забытья – джип стоял, – разложила сиденье, свернулась на нем, закутавшись в плед, и заснула.

Утром джип стоял. Лаура снова выпила. Идти в гостиницу за кофе было рискованно, но она все же решилась. Но тут вышла Ада и села в автомобиль. Гадалка подождала, пока та повернет на дорогу и за ней проедет еще одна машина, и дала по газам. Ада ехала не очень быстро, и от монотонности Лауру снова стало клонить в сон. Ее обогнала одна машина, потом другая. Ехали через лес. И она потеряла Аду из виду на довольно длительное время. Машины перед ней свернули в разных местах. Лаура осталась на шоссе одна, а потом увидела знакомый джип, припаркованный у обочины. Ада направлялась в лес. «Надо же, суперведьмы тоже писают! Жалко, что так светло. Но столь удобный момент я пропустить не могу. К тому же в лесу все равно темно». Она достала из бардачка небольшой остро заточенный нож. Сердце стучало так, что казалось, вылетят все клапаны и одна за другой, как перетянутые струны гитары, начнут лопаться вены. Осмотрелась, на шоссе никого не было. «Даже если кто и проедет мимо, то не придаст значения мирно стоящим у обочины машинам. Прощай, гадкая сука». Она залпом допила остатки бренди. На заднем сиденье лежала приготовленная на всякий случай лопата. Ведь Лаура не какая-нибудь тупая баба, а самая что ни на есть умная, расчетливая и сильная ведьма. Она планировала проследить и потом придумать, как действовать дальше, но про силу случая не забывала и потому запаслась нужным инструментом загодя. Великий Случай не заставил себя ждать. А как могло быть иначе. Справедливость всегда восторжествует. Она открыла дверь.

За несколько часов до этого…

Ада заметила, что неприметная голубоватая «Ланча» с женщиной за рулем прицепилась еще в Риме и неотрывно следует за ней. Ей даже показалось, что она видела ее у подъезда. «Мало ли таких в Италии?» Сначала она решила не заморачиваться, но когда машина продолжала ехать за ней пару часов, Ада решила проверить. «Глупо, конечно, но лучше перестраховаться. Видимо, придется здесь заночевать». Проезжая мимо маленького городка, она остановилась у первой попавшейся более-менее симпатичной гостиницы и взяла номер с видом на улицу. Не включая в комнате свет, она отодвинула занавеску и выглянула из окна. И увидела припаркованную через несколько машин от своей голубую. «Кто это может быть?» Ада завела будильник на мобильном, чтобы проснуться в пять утра (как раз не очень светло и все видят третьи сны), и легла, не раздеваясь. «Тогда и узнаем». Когда он прозвенел, проснулась и вышла на улицу мимо дремавшего за стойкой портье. Прошла по темному тротуару к «Ланче» и увидела в окно женщину, мирно спящую на сиденье, завернувшись в плед. Лицо ее показалось знакомым, и вдруг кольнуло: «Это та, с которой изменял мне Антонио». Ада ведь видела ее, когда встретила их вместе. Только они ее не заметили. Ни в тот случайный раз, ни в другие – уже спланированные. «Как она изменилась! Она всегда была страшной, но сейчас ее просто не узнать. Настоящая страшила. Ну ладно, разглядывать ее времени нет». Пока Ада искала в багажнике машины, напоминающем перевозную кладовку, что-нибудь острое, она вспомнила сон, в котором бабушка говорила про смерть. «Она хотела меня предупредить. Эта анорексичная шарлатанка (и на что только позарился выродок Антонио?), кажется, задумала меня убить, вот и следит, – осенило Аду. – Как же это смешно». Она достала из недр багажника маленький ящичек с инструментами и нашла шило, медленно воткнула его в заднее колесо «Ланчи», потом еще и еще. Подумала и проделала то же самое со вторым – для равновесия. План был таков: пока машина стоит, шины вряд ли спустятся, потом езды хватит часа на два-три. А когда они окажутся на серпантине, вот тут она ее немножечко погоняет, а потом даст крутой вираж (ей известно одно симпатичное опасное местечко), и эта сука, с уже хорошо спущенными к тому времени колесами, конечно же, не справится с управлением и полетит в пропасть к своему любимому Антонио. Можно даже сказать, что Ада им поможет обрести друг друга в вечности. Ну разве это не прекрасно?!

Она вернулась в гостиницу, пару часов поспала, выпила кофе и вышла. «Ха-ха-ха! Эта идиотка схватила журнал и им прикрылась! Какая дешевка!» Ада поехала не быстро, вырулила на главную дорогу. Ее догнала другая машина, а потом показался нос голубой «Ланчи». «Ну прям Джеймс Бонд!» Она немножечко прибавила газу и оторвалась, чтобы встать у полянки около леса и в заднее стекло наблюдать за дорогой. Наконец показалась Лаура. Она ехала достаточно быстро, но, когда увидела джип, резко притормозила. «Пора заманить крысу в мышеловку». Ада вышла из машины и направилась в сторону леса, типа в туалет, и наблюдала из-за куста, как «анорексичка» вышла, держа в руках нож. Вид у нее был очень решительный. Ада немного пошуршала кустами. Лаура замерла. Ада быстро вышла, опустив голову, как будто все ее внимание было сосредоточено на том, чтобы одернуть юбку. Она даже услышала произнесенное Лаурой в сердцах «Черт!» и из-под ниспадавших на глаза волос увидела, как та прыгнула в машину.

Ада нажала на газ: «Ну что, погоняем?!»

Лаура почувствовала что-то странное. Как будто машина немного накренилась. «Нельзя столько пить. Вот разделаюсь с этой сукой и брошу спиртное. Стану лучшей. Ну как же все сорвалось! Такой удобный был момент – лес, никого народу. И та вроде ничего не заподозрила, тоже мне ведьма!» Она поехала вдогонку и вскоре увидела знакомый черный джип. По дороге ее обогнала машина, парень в ней сигналил и показывал куда-то назад. «Может, отвалилось чего?» – подумала Лаура и поднажала. Скоро они вдвоем оказались на пустом узком серпантине. «Куда же она едет? Может, в свой домик в густой чаще? Это мне только на руку». Сначала джип ехал довольно медленно и следить за ним было удобно. Лаура видела зад машины, когда он проскальзывал за следующий изгиб скалы. Справа зияла глубокая пропасть – камни, мох и редкие деревья. Потом джип пропал. Лаура прибавила газу. Машина стала странно вихлять. С ней явно происходило что-то непонятное, но времени останавливаться и смотреть не было. «Быстрей, быстрей догнать эту суку и завершить дело!» Больше ни о чем она не могла думать. И Лаура снова увидела впереди мелькнувший за поворот зад джипа, это придало ей еще больше желания не упустить его из виду во что бы то ни стало. Скорость становилась все выше. Лауре казалось, что она уже практически летит над пропастью. Страх накрывал ее все сильнее с каждой секундой, стало жарко, голова шла кругом, но конечная цель не давала остановиться и перевести дух. Внезапно она осознала, что едет прямо за Адой. Совсем близко к ней. В этот момент джип резко затормозил, а потом рванул изо всех сил в очередной виток. Лаура даже не осознала, как это произошло, но «Ланчу» повело, она завихляла и, не вписавшись в поворот, на самом деле полетела, только не над обрывом, а прямо в него. Когда Лаура на мгновение повернула голову, чтобы посмотреть наверх в бестолковой надежде понять, что случилось, то увидела Аду, стоявшую рядом со своей машиной у обрыва и махавшую рукой. «Добро пожаловать в ад».

«Долбаные карты!» – промелькнуло в голове у Лауры напоследок.

34

Сентябрь. Тараканы. Дима – Ада

Дима вскочил, понял: что-то щекотало лицо и тело. Он не смог нормально открыть глаза, быстро провел рукой по лбу и на секунду замер, потом включил ночник и заорал что было сил. Его руки, майка, волосы оказались покрыты тараканами, они копошились и ползали, некоторые падали и со щелчком ударялись о пол. Они путались в отросшей бороде, Дима лихорадочно начал сбрасывать их с себя, но они цеплялись за пальцы и за что-то липкое на бровях и на щеках. За окном все еще раздавался скрип качелей. Или это галлюцинация? Дима побежал в ванную и встал под душ. Еле-еле текла ледяная вода. Он смывал с себя мерзких тварей, осторожно проводя мочалкой по липким местам. Тараканы исчезали в черной дыре, засасываемые воронкой водостока. Но некоторые ловко выбирались по стенкам ванны и скрывались. Когда на Диме не осталось ни одного таракана, тело все еще продолжало чесаться и в волосах щекотало. Он тщательно вытерся полотенцем и надел халат. Вся одежда была в тараканьих трупах. В спальне остатки прусаков медленно расползались кто куда. Он не отважился лечь в кровать. Взял коробок, пачку сигарет и спустился вниз. Оставалась последняя сигарета. Трясущимися руками Дима прикурил ее. Его колотило. Он не мог поверить, что это случилось наяву. Слишком нереально. Откуда взялись эти твари и в таком количестве? Внезапно его осенила догадка, и он кинулся к воротам. Трава здесь была высокая, упругая, еще больше выросшая после дождя. Никаких следов пребывания человека. «Да и дверь была заперта!» На улице рассветало. Он глубоко затянулся последней сигаретой, слегка обжег пальцы, но не обратил на это внимания. Он даже предположить не мог, откуда взялась эта свора тараканов. Вернулся в гостиную и посмотрел в большое зеркало. «Господи, на кого я стал похож?! Господи… Вспомнил…» Он не верил в Бога, не знал ни одной молитвы и никогда не обращался к нему ни за помощью, ни тем более просто так. Но сейчас все получилось само собой.

– Ну прости меня, – говорил он, глядя в потолок. – Наверное, я плохой человек. Но есть же люди гораздо хуже меня, и ничего, живут себе нормально. Ну что мне надо сделать, чтобы это все прекратилось? Я устал. Не могу больше. Хорошо, не надо мне ничего, только выпусти меня, пожалуйста, отсюда. Хочешь, я упаду Юле в ноги, буду просить у нее прощения и ни разу в жизни ей не изменю? Буду брать любую работу, перестану пить и начну ходить в церковь.

Но Бог, видимо, ничего не хотел от него. Забил, потерял из виду, отвернулся, мол, копайся сам в своем дерьме, раз сумел залезть в него по самые уши. У меня найдутся дела и поважнее.

– Наконец, я поверю в тебя, слышишь, если ты поможешь мне отсюда выбраться!!! – в отчаянии крикнул Дима.

Ответом ему стала полная тишина. И ничего не оставалось делать, как снова покурить, чтобы хоть как-то забыться. Трава в коробке тоже шла на убыль. В надежде что-нибудь съесть он спустился на кухню. Пустота. Ни одной завалявшейся корки хлеба. Он лизнул соль. Погрыз белые крупицы, оставшиеся на языке. Плюнул, прополоскал рот водой. Его немного шатало. Вышел в сад и добрел до качелей. Сел на них и, раскачиваясь, незаметно для себя стал напевать в такт: «Раз, два, мокрая трава, раз, два, мокрая трава…» Со стороны он напоминал умалишенного, сбежавшего из психушки. Осунувшийся, заросший, в халате, что-то бормочущий себе под нос. Иногда ему казалось, что по телу до сих пор ползают тараканы, и он скидывал с себя невидимых насекомых. Дима решил, что от сумасшествия его спасал алкоголь, потом трава, притупляя чувства. Он боялся думать о том моменте, когда она закончится. Но на самом деле трава забирала остатки здравомыслия. Дима практически потерял способность трезво рассуждать. Сколько времени он просидел на этих качелях? Наверное, долго. И когда увидел появившуюся перед ним Аду, даже обрадовался.

Дима не мог и представить, что после того, как Лаура навсегда улетела из этой жизни с отвесного обрыва, Ада добралась до ближайшего к вилле маленького городка, чтобы подняться к дому незадолго до рассвета по давно заросшей объездной дороге и оставить машину с другой стороны забора. В городке она купила клей ПВА и маленькую баночку жидкого меда. Взяла в номер багет, сыра и хорошего вина – хотелось поужинать в тишине и уединении. Она выложила из баночки немного меда и подмешала туда клей для верности. Поела, приняла душ и легла спать. Засыпая, Ада снова думала о том, что разобралась в себе, поняла, что ей нужно от мужчин. Обычный способ получения энергии ее не удовлетворял. Ей нужно было, чтобы человек при этом почувствовал себя ничтожеством и не хотел жить. Вот в чем настоящее доказательство ее могущества. Даже не в ее знании и таланте. Оказывается, людьми можно управлять и сводить их с ума без них. Первый раз ее посетило это чувство, когда она увидела Антонио в петле. Сейчас она получала удовольствие от всего процесса. Вот она, настоящая энергия, энергия всемогущества, практически божественная. В те два дня, что она провела в Риме, ее клиенты не могли поверить в то, что происходит. Аде даже не приходилось впадать в мистический транс. Она с ходу рассказывала про прошлое и будущее, неверных жен и загулявших мужей, обманщиков-партнеров и состояние печени и простаты. Нет, пожалуй, все-таки следует обойтись без смерти. А то, почувствовав вкус, она может впасть в раж и получить много жертв. Нужно просто выбрасывать потом этих полусдохших щенят на улицу. Но вообще-то, когда Антонио болтался на веревке, она испытала приятное ощущение. Ну, можно иногда и со смертью, в качестве десерта к долгой прелюдии. В другой раз, правда, надо будет найти себе не такого слабака, как этот Дима, а то еще ничего толком не началось, а ей уже скучновато. Ну ладно, будем считать это просто разминкой.

Когда Ада доехала до дороги, было еще темно. Все заросло. Еще бы, ею не пользовались много лет. Как еще деревья не выросли? Она ехала, ветки царапали стекла и били по дверям, джип придавливал к земле кусты и сорняки в человеческий рост. Может, надо было поехать по обычной? Нет. Никаких следов! Трава, правда, расправится за несколько часов, но лучше не светиться. Дом стоял далеко. Он практически не просматривался с этого места, разве что маленькие фрагменты крыши. Ада припарковала автомобиль между забором и зарослями. Достала ржавый большой ключ, в кармане лежала маленькая баночка с медом и клеем. В руках она держала пластиковую коробку размером чуть меньше обувной, с дырочками в крышке. В заборе была узкая неприметная калитка. Ключ предназначался для нее. Еще Ада достала из кармана машинное масло. Капнула в замок, на петли, немного подождала, повернула ключ и бесшумно вошла в сад. На самом деле, может, действительно не было надобности красться через задний ход. Но, во-первых, она хочет быть уверенной, что Дима ее не увидит. Даже если он проснется, то не поймет, куда бежать, кого искать, а ворота будут закрыты, и таким образом ей удастся создать иллюзию непричастности людей к происходящему с ним. Во-вторых – приятнее сам процесс. Это таинственное проникновение в собственный дом очень возбуждает. «Интересно, что он там делает. Я оставила достаточно травы, чтобы убиваться в течение нескольких дней. Думаю, он спит и видит сны. То, что надо». Единственное, что огорчало Аду, – невозможность увидеть его реакцию на случившееся. Не лезть же ей в самом деле на дерево с биноклем. Но ничего – она увидит его после ее небольшой мистификации.

Она пробралась по темному заросшему саду и зашла, как и в прошлый раз, в дом с заднего хода. Именно тогда она придумала взять с собой смазку: замком никто не пользовался уже много лет. Дима заперся в доме изнутри: «Значит, он боялся!» Ей пришлось немного помучиться. Бесшумно поднялась по лестнице на второй этаж. Как она и предполагала, парень спал. Созданная ею на днях композиция стояла на месте. Она поставила коробку на кровать, достала баночку и осторожно намазала ему смесью меда и клея брови, оставила пару мазков на щеках и на лбу, в некоторых местах чуть тронула волосы и отросшую бороду. Немного на кисти рук и на одежду. Вот так хорошо. Дима улыбнулся, потом снова. «Как же ты жалок! Тощий, грязный, обкуренный, никчемный самец». Она раскрыла коробку и высыпала на него оттуда несколько сотен тараканов, которые расползались и залипали кучками на сладких пятнах. Немного полюбовавшись получившейся картиной, так же бесшумно она пошла обратно. Проходя мимо дуба с качелями, Ада не смогла удержаться от того, чтобы на них не покачаться. В самом лучезарном настроении она села на перекладину и обхватила пальцами холодные заржавелые цепи, покрытые предрассветной росой. Старая ветка прогнулась под ее тяжестью. Ада вспомнила, как девочкой качалась тут, высоко взлетая, и ее длинные волосы развевались на ветру. Она, еще не знавшая о своем даре, но уже что-то чувствовавшая глубоко в подсознании, очень любила это место, раскидистый дуб и маленькую опушку. Тогда она безошибочно угадывала, кто из братьев разбил мамину вазу, а кто съел все варенье, и что нянька иногда берет продукты в холодильнике и носит их домой. А когда младшая сестра сильно заболела, Ада сидела рядом с ней, и держала руку на ее лобике, и изо всех сил хотела ей помочь. На следующее утро жар у сестры спал, но Ада даже не связала ее выздоровление со своими мыслями. Для нее это была увлекательная детская игра. Ей просто нравилось угадывать. Только потом, через несколько лет, она стала понимать, что не такая, как другие. Ада оттолкнулась от земли ногами, и ржавые цепи заскрипели. Она вспомнила детскую песенку-страшилку, которую сочинила сама, когда стала постарше и любила ночами доводить до слез младших. Накидывала сверху темное покрывало и, надвигаясь с вытянутыми вперед руками на выбранную жертву, напевала тихим голосом: «Ра-а-аз, два-а-а, мокрая трава, я иду к тебе, сначала через сад, потом по трубе. Три-и-и, четы-ы-ыре, я в твоей квартире. Пя-а-а-ть, ше-е-есть, ты не можешь спать, ты не можешь есть. Се-е-емь, восемь, кто там точит косу? Де-е-евять, десять, тускло светит месяц». Дальше она не сочинила, но и этого оказывалось достаточно, чтобы дети дрожали, плакали и умоляли ее замолчать. И ведь знали, что это она, Ада, а все равно боялись. Ада срывала покрывало и хохотала до тех пор, пока не прибегала разъяренная мать или отец и не наказывали ее. Ставили в угол, например. Но она и оттуда напевала тихим голосом свою песенку и совсем не переживала. За удовольствия надо платить. Особенно за такие.

– Слышишь, Димочка! – Она обернулась к дому. – За удовольствия надо платить. – Вдруг увидела, как в спальне зажегся свет, и ужасающий крик вылетел в раскрытое окно, огласив всю округу. Она легко соскочила с качелей, в последний раз толкнув их изо всех сил так, что они взлетели высоко-высоко, как она сама летала только в детстве, и скрылась через калитку. Тихо заурчал мотор. Она немного сдала задом, развернулась на небольшом пятачке и поехала в гостиницу отдыхать.

Сентябрь. Отступление. Дима – Ада

На другой день, когда Дима, уже не пытаясь бороться с подступающим безумием, сидел на качелях, она зашла с парадного входа. В темных очках, белом шелковом комбинезоне с открытыми плечами и шароварах, с тонким пояском на талии, красных босоножках на танкетке, с маникюром и педикюром в тон и черным хвостом. Ей так и не удалось заснуть. Ей казалось, что она доехала до городка за двадцать минут, хотя до него было больше ста километров, потом Ада немного полежала в пенной ванне, подремала полчасика, больше не смогла из-за возбуждения, позавтракала, пошла в парикмахерскую, основательно затарилась продуктами и полетела обратно на виллу.

– Дорого-ой, ты тут?! – Она взбежала по лестнице, не скрывая своего присутствия в доме. Димы не было. Увидела несколько ползающих по балкону тараканов, усмехнулась. Потом вдруг ее посетила неожиданная мысль. Она взяла из тумбочки первую попавшуюся шкатулку, вытряхнула содержимое, легонько придавила двоих тварей, потом нашла еще нескольких под кроватью, пришлепнула и этих. Сложила всех под крышку и поставила коробку обратно в тумбочку, подальше в уголок. Затем спустилась вниз и вышла в сад.

Ада нашла его на качелях и сначала немного полюбовалась издалека. «Что там Антонио?! Тот много выпендривался, а потом набухался, накурился и сорвался, стоило ей уехать на несколько дней. Ему небось не пришлось голодать, как Димочке. И водки, и вина, и всего остального имелось вдосталь. Просто пить надо меньше, и нервы будут покрепче. А тут?! Каков результат?! Полностью раздавленное ничтожество. Но вся плата за удовольствие еще не собрана. Игра продолжается. Хотя будет ли она интересна с таким экземпляром?»

Он не сразу ее заметил. А когда увидел, сначала немного удивился, потом улыбнулся, даже, ей показалось, обрадовался.

– Мисс Совершенство с благотворительным визитом в пансионат анонимных алкоголиков, наркоманов и душевнобольных!

«Пытается шутить. Значит, не совсем с мешком говна мне предстоит развлекаться. Есть еще пара уровней, которые надо пройти, чтобы добраться до самого дна».

– Дорогой… – Она сделала потрясенное лицо. – Что с тобой случилось? В доме бардак, таракана нашла в спальне, портрет бабушки на полу.

– Ты сначала, Баба-яга, добра молодца напои, накорми, спать уложи, а потом уже расспрашивай, – сказал он по-русски.

– Что? Баба Йага?

– Да я просто сказку процитировал. Плохо мне очень.

– Я вижу, ты не в форме. Но что все-таки случилось? Ты написал статью?

– Ада, хватит врать уже. Я знаю, кто ты.

– Дима, ты о чем? – Она сделала удивленно-настороженное лицо, мол, а не сошел ли действительно с ума человек, находящийся перед ней.

Он смотрел на нее несколько секунд:

– Забудь, Ада. У меня сейчас нет сил, честное слово. Даже на разговоры.

– Пойдем в дом. Что же ты мне не звонил? Я видела один пропущенный звонок, но у тебя был все время выключен телефон.

Дима посмотрел на нее с сомнением: «Виртуозно врет или действительно?»

– Батарейка села, – ответил он.

– Ох, черт. Ты оставил зарядку в Риме?

– А когда я мог ее взять? Я же не знал, что надолго сюда еду.

– Ладно, ладно. Пойдем. – Она взяла его под руку и, как больного, повела через сад к дому.

Он и вправду чувствовал себя больным.

– Поможешь мне разгрузить машину или?..

– Помогу.

Ада достала из багажника пакеты.

– Неси на кухню.

Пакеты показались ему дико тяжелыми. Пришлось даже отдохнуть в гостиной. Ада уже несла другие. Она открыла пустой холодильник.

– Ты голодный, наверное?

– Есть немного.

– Вот пока вино, хлеб, колбаса. Ты перекуси, а я включу нагреватель и перестелю постель. Она ужасна. Я не пойму, как ты умудрился развести тараканов? Их никогда здесь не было.

– Сами пришли. Мигрировали целым поселением.

Силы настолько покинули его, что даже бутылка открылась с трудом. Вино и хлеб с колбасой показались Диме самым божественным лакомством, которое он когда-либо в жизни пробовал.

Ада тем временем убрала в спальне, перестелила постель и вытащила из-за большой рамы фотографии: «Прости, бабушка», порвала их и незаметно выкинула на дно мусорного ведра на кухне. Сверху упали пустые пакеты и обертки от продуктов. Она стояла у поглощавшего еду Димы за спиной и с презрением смотрела на него: «Вот уж действительно, человек слаб».

– Я сварю пасту. Сколько дней ты уже без еды? Как я могла не подумать про зарядку для телефона. Думала, ты обиделся, что я не беру трубку, и отключился. А у меня было столько дел, ты не представляешь. Куча встреч. Всех как будто прорвало.

Ада болтала без умолку, Дима подавал слабые реплики в ответ. От вина и еды его разморило и клонило в сон. Но хотелось еще вина и пасты. Очень хотелось. Ему было все равно, что перед ним женщина, которая хранила у себя его фотографию, замотанную в красные окровавленные нитки, и снимки повесившегося человека. «Потом скажу, – думал он, – а сейчас хочется тупо обожраться и напиться».

После пасты его вырвало. Желудок не выдержал такой нагрузки после длительного голодания.

– Иди в душ. – Ада еле скрыла подступившую брезгливость. – Вода, наверное, уже нагрелась.

Теплые струи смывали вонь, тараканов, чердачную пыль, страшные фотографии и другие потрясения этих дней. Потом он лег в чистую постель и сквозь дрему услышал:

– А ты молодец, что снял портрет. Надо быстрее разрисовывать стены. Если Дементий не скажет конкретной даты, я просто найму другого художника.

«Портрет… портрет… – подумал он, засыпая. – Что-то в нем изменилось». Дима, пересилив себя, приоткрыл глаза. Так и есть – фотографии исчезли.

Ночью его стало знобить, поднялась температура. Сначала он удивился, увидев рядом с собой Аду. Она сидела, облокотившись на подушки, и при свете ночника читала какую-то книгу. Он взял ее за руку:

– Мне плохо.

– Да ты весь горишь! – «Что же, у меня есть хорошее лекарство. Пора им воспользоваться». – Придется тебя лечить. Сделаю маленький укольчик, и завтра ты проснешься как новенький.

Она вышла к машине. В сумке лежало несколько ампул, которые ей передал человек с постоянно меняющимся номером телефона. Она достала одну. Взяла из аптечки шприц и наполнила его.

– Что это? – Дима слабо попытался отстраниться.

– Ну что ты как маленький. Обычное жаропонижающее. Давай руку.

Лекарство попало в вену, и через секунду ему стало очень, очень хорошо. Лучше, чем после ее травы, чем после самого невероятного оргазма, лучше самых приятных чувств, которые он когда-либо испытывал. Все эти чувства слились в одном и, взорвавшись ярким фейерверком, рассыпались по организму маленькими разноцветными искрами и, затухая медленно, как пламя угасающей свечи, накрывали его волной покоя. Он снова взял Аду за руку, поцеловал ее пальцы и улыбнулся, как ему показалось, про себя: «Ну и что, что ведьма. Так даже интереснее». Она протянула ему таблетку и стакан воды. Он послушно, без вопросов, выпил и поднял на Аду глаза, полные блаженства:

– Святая Мадонна!

Таблетка действительно была жаропонижающая.

– Я бы не стала горячиться с определениями.

Он подобрался к ней поближе и заглянул в глаза.

– Ада, ты такая красивая. Иди ко мне.

Сон улетучился, ему хотелось разговоров и действий. Но не быстрых, а мягких, плавных и спокойных. Тараканы со зловещими снимками растворились в небытии. Все стало хорошо.

– Дима, ты болеешь. Лежи лучше.

– Я соскучился по тебе.

– Я поставлю фильм. Надо будет завтра смотаться в город за бритвой и привести тебя в порядок. – Ей совершенно не хотелось спать с ним сегодня.

– А ты возьми меня с собой.

– Посмотрим, как будешь себя вести.

– Это далеко?

– Километров двести.

– Ада, я был на чердаке, – сказал он с видом нашкодившего, но покаявшегося мальчишки.

– И что?

– Там много интересного.

– Я знаю.

– Там всякие вещи старинные. Я хотел написать про них.

– Напиши.

– А куда? Ты ведь не редактор? Да?

– Ну и что. Можно ведь писать для себя, если по-настоящему это любишь.

– Слушай, ты права. Я вот прям сейчас пойду и сяду писать для себя. Ада, ну скажи, кто ты?

– Обычный экстрасенс.

– Ух ты! – «Ну вот. Просто экстрасенс». – А ты что, умеешь видеть будущее там всякое и прошлое?

– Умею.

– И мысли читать?!

– Ну, если ввести себя в определенное состояние, то можно, но это нелегко. Скорее считывается состояние человека с его ауры. Вот если он думает о плохом, то и аура предстанет не в лучшем свете. То есть на уровне волн. А вот конкретно мысли – нет, нельзя.

«Пронесло», – подумал Дима, вспомнив нелестные эпитеты, которыми он награждал Аду. Но она добавила:

– Однако, если хорошо разбираться в людях и их психологии, можно легко угадать, о чем думает человек в той или иной ситуации. А я в психологии разбираюсь очень хорошо. И в людях тоже.

Он, честно говоря, ко всей этой экстрасенсорике и психологии относился скептически, поэтому серьезного значения ее словам не придавал. Немного помолчали. Ада углубилась в фильм, и Диме стало казаться, что он понимает, о чем говорят герои.

– Слушай, а мое будущее ты можешь предсказать?

– Вообще-то могу. Только не хочу. Это неинтересно. Я вообще практически все могу.

«Ну да, ну да. И вот эти отмазки: мысли прочитать нельзя, твое будущее мне предсказывать неинтересно».

– А какая у меня была в детстве любимая игрушка?

– Ты что, меня проверяешь?

– Да нет, просто интересно.

– Медведь. Без одного глаза. Ты с ним спал.

– Круто!

– Ты сам рассказывал.

Часа через два его стало отпускать. Постепенно накатил жар, вернулась слабость.

– Чего-то мне опять поплохело.

– Потому что спать надо в твоем состоянии. Спи давай.

– Может, еще лекарства?

– Завтра посмотрим по состоянию.

– Слушай, а ты случайно документы мои не привезла?

– Нет. А зачем они тебе здесь?

– Да, действительно, зачем?

И он вдруг внезапно отключился.

35

Октябрь. Италия. Дом

«Первый этап пройден удачно. Надо выбираться дальше». Он начал уже беспокоиться о том, что же будет с ним теперь, но усилием воли решил дать хотя бы небольшой отдых своему истощенному мозгу и просто побыть здесь и сейчас, наслаждаясь небольшой передышкой.

Руке, упакованной в лед, полотенце и пакет, действительно стало легче.

– Так что, значит, ты меня сама тащила оттуда?

– Ага.

– Ну, ты даешь. Тяжело, наверное. Святая женщина.

– Если бы не дождь, я соорудила бы тебе на месте какую-нибудь лежанку. Кстати, а почему в спальне такой бардак, будто там дрались?

– Нет, не дрались. – Он надел смущенную улыбку.

– А, понятно. – Кира почувствовала укол ревности. Иллюзий по поводу того, что он тут делал, не осталось. – Просто картина валяется на полу.

– Сняли. Готовили стену для тебя.

Она подошла к комоду, взяла фотографию:

– Там ведь эта женщина нарисована. Кто она?

– Бабушка.

– Может, поспим еще.

– Я бы сходил в душ. Поможешь мне добраться, чтобы я по дороге нигде не рухнул?

На лице девушки появилось сомнение.

Парень приподнял покрывало и засмеялся:

– Ах, ну да. Так я в него завернусь, если ты стесняешься.

Он сел на диване и попытался встать, придерживая сзади покрывало одной рукой. Голова закружилась, ноги наполнились зудящей ватой.

– Ох, чего-то совсем плохо. – Рухнул обратно и задел мокрое пятно. – Что это?

– Воду пролила.

– Что-то не похоже. – Он потер пятно и понюхал пальцы. – Подожди, я что… Это я?!

По Кириному лицу стало все понятно.

– О, господи! Немощный алкоголик и сестра-сиделка. Отличная парочка. Мне кажется, мы друг другу подходим. – Похоже, в отличие от девушки его совершенно не смутило это происшествие. – Мне все же хотелось хотя бы побриться. Интересно, тут есть утка? Будешь мне подносить в нужный момент.

– Если я найду бритву, то можно побриться здесь. – Кире не понравились ни «святая женщина», ни «сестра-сиделка», потому что ей слишком нравился он сам.

От слова «бритва» ему стало страшно, будто лезвие полоснуло по мозгу, обдало жаром, но он взял себя в руки:

– Возможно, в ванной наверху. В той спальне, где произошла драка, – усмехнулся он и не смог не заметить, что Киру это задело. «Неужели запала? Я еще, стало быть, ничего». Сама она ему как женщина не нравилась. Ему показалось, что она своей тоненькой фигурой и длинными черными волосами ужасно напоминает итальянку. Он помотал головой, чтобы стряхнуть с себя подступивший бред.

Кира поднялась наверх и спустилась с пенкой, полотенцем, бритвой и кувшином с водой, который выполнял там роль декоративного элемента. Подложила ему под спину подушку и стала первый раз в жизни брить мужчину, который вдобавок ко всему очень сильно ее волновал. С учетом того, что она нервничала, процесс шел не очень споро. Сам он, развлекаясь Кириным смущением, в упор разглядывал ее лицо, и от этого ей становилось еще более неловко. Рука дрогнула, и бритва оставила на коже маленький порез, из которого засочилась кровь.

– Ну чего ты так смотришь?! – не выдержала Кира. – Ну чего ты уставился? – Быстро промокнула красную капельку. – Пойду сменю воду.

Его игривое настроение сменилось, как только Кира вышла. «А что, если она все узнает? Что будет, если придет полиция? Ведь когда-нибудь Аду начнут искать. Как вообще выбраться отсюда? А самый важный вопрос, как избавиться от ведьмы навсегда». Крохотная ранка на щеке в его воображении росла, расширялась, как росли и сомнения в его перенапряженном мозгу, что Кира не та, за кого себя выдает.

Та вернулась с чистой водой.

– Слушай, а ты чем меня поила ночью? – спросил он.

– Бульоном и аспирином.

– Где нашла?

– Там наверху.

– Понятно… А что ты нашла там еще?

– Ампулы с глюкозой, кажется, и витамином каким-то, не помню.

– Принесешь?

– Хочешь? Тебе бы сейчас не помешало!

Она сбегала наверх и, к его огромной радости, принесла две оставшиеся ампулы. Он их исследовал, и воодушевление сменилось глубоким разочарованием: это действительно оказалось лекарство.

– Ты не видела ключей? С большим брелком таким. От машины. Они где-то валялись, нужно машину переставить в гараж, чтобы не нагревалась на солнце. Но я все пробухал. А ты умеешь водить машину?

– Умею. Сейчас поищу связку. Наверняка где-то тут лежит.

Десятки вопросов теснились у него в голове, распихивая друг друга: «Где же эти дурацкие ключи? Что будет, если она все узнает? Как быть, если придет полиция?»

– Кира, поищи ключи, пожалуйста.

– А добриться?

– Кира, я прошу тебя. Найди эти чертовы ключи. – Он так нервничал, что даже повысил голос.

Кира немного растерялась:

– Ну хорошо. Где они могут быть?

– Слушай, если бы я знал, я бы тебя не просил.

– Ладно.

Связка нашлась быстро. Она лежала на комоде, между фотографией бабушки и Кириным телефоном. Девушка на всякий случай решила его проверить – сеть не появилась!

Кира, вертя в руках ключи, спросила:

– Интересно, сколько бензина в машине. Может быть, мне самой съездить за красками? Заодно и за едой, лекарствами и врачом! Далеко до города?

Слово «врач» зажгло тревожную кнопку в его голове.

– Километров сто вроде. Я, честно говоря, даже не знаю, как он называется. Не оставляй меня, пожалуйста.

– Ой, ой, секундочку, ура, сеть, кажется, есть! Надо папе быстрее позвонить. И узнать, как городок называется. – Она набирала номер.

– Подожди. – Попытка приподняться на диване далась ему с трудом. Она начнет рассказывать отцу, что здесь происходит, и если сейчас есть хоть какой-то призрачный шанс все скрыть и спастись, то тогда точно будет конец. Паранойя вновь набирала обороты. – Давай сначала переставим машину.

– А вдруг сеть пропадет.

– Я прошу тебя, положи трубку.

– Слушай, ну правда, чего тебе далась эта машина? Стояла столько, пять минут еще подождет. Але, пап! Пап, слышишь?! А, Глория, чао! Я доехала, все хорошо, но тут не было сети… Что? Плохо слышно! Как? Все хорошо. Хозяйка… – Она не успела договорить. Неожиданно парень свалился на нее всем своим весом, телефон выскользнул из руки и разлетелся на части.

– Извини, чего-то мне снова поплохело. Хотел тебя обнять. Ты такая красивая. – Он посмотрел на нее и заправил за ухо прядь волос, упавшую на лицо. – Сделай мне укол, пожалуйста, умеешь?

– Ты чего? Зачем встал? Попробую… – сказала она, смущаясь и пряча глаза, и помогла ему подняться. – Здесь тебе неудобно. Я сейчас перестелю все в спальне и отведу тебя туда. Там и туалет рядом…

36

Сентябрь. Ломка. Дима. Несколькими днями ранее

Он проснулся, когда за окном светало. День обещал быть солнечным. Свет, хоть еще не набрал силу, но все равно показался Диме резким, и он решил прикрыть шторы. Рядом лежала Ада. «Ах, ну да!» Он сначала немного удивился, а потом вспомнил события прошедшего дня. Кажется, он заболел. И действительно, стоило ему встать, как комната поплыла перед глазами и заплясали зеленые мушки. Пришлось вернуться обратно в кровать. Он разглядывал спину Ады, ее руки. Ему не нравилась ее сморщенная пересохшая кожа на локтях. Она напоминала морду старого шарпея. С края кровати из-под одеяла выглядывала ее ступня. Пальцы, кривоватые, с грубыми ногтями, с шишкой на большом, тоже раздражали. Она заворочалась и повернулась на спину. Ее мелкие недостатки один за другим бросались ему в глаза, словно он наводил на них увеличительное стекло и видел то родинку неприятного белесого цвета на руке, то едва проросшие жесткие черные волоски у ноздрей, и все это страшно бесило его. Ада, видимо, почувствовала, что ее разглядывают, и открыла глаза. Ей стало неприятно от Диминого взгляда. Она резко села, подобрала растрепавшиеся волосы.

– Не спишь?

– Свет мешает.

– Закрыл бы шторы.

– Да я хотел, только не могу, голова кружится.

– Я сварю бульон. Тебе надо поесть.

Она накинула халат, задернула шторы и спустилась на кухню.

Достала кусок мяса, помидоры, луковицу, морковь, сельдерей. Готовила она очень хорошо, но редко. Быстро разделала говядину, поставила в кастрюле на огонь и пошла в ванную на первом этаже. «Что он так на меня смотрел? В его взгляде ощущалась явная неприязнь. Вроде со мной все в порядке. Посмотрел бы лучше на себя повнимательней, ничтожество», – думала она, стоя перед большим зеркалом. Приняла душ, оделась в домашний спортивный костюм. Услышала наверху звук спускаемой воды. «Добрался все-таки до туалета». У нее почти совсем не осталось чувств к Диме. Единственная ее цель – полностью уничтожить его. Но такой взгляд как женщину ее все же задел. «Сегодня я сделаю ему укол и уеду в город, за той же бритвой, например, денька так на два. Да, и надо позвонить Дементию, хочу, наконец, красивую спальню для нового приключения».

Сварила себе кофе и пошла в гостиную. Увидела среди журналов на маленьком столике знакомый коробок. В нем еще оставалось достаточно. Удовлетворенно кивнула и положила его на место. Потом стала разглядывать библиотечные полки. «Давно я не читала». Она достала первую попавшуюся книгу и собиралась удобно устроиться на кресле, как увидела приоткрытый бар. Заглянула в него. Пусто. «Ну да, в спальне ведь валялись бутылки, когда я ставила туда портрет. Он и старую водку выпил, и коньяк, уже выдохшийся небось. Не стоит вытаскивать из машины все вино, которое я привезла. Того, что есть, достаточно. Пусть мучается по полной».

Потом она удобно устроилась в кресле, закинув ноги на столик, и погрузилась в книгу, пока не пришла пора идти за бульоном. Дима за это время ни подавал ни звука.

– Дорогой, ты спишь? А я тебе супчика принесла.

Он сел, облокотившись на подушку, и Ада стала его кормить как маленького, хоть он и порывался есть сам.

– Куда тебе самому, у тебя руки дрожат.

Доел. Было вкусно.

– А ты не привезла сигарет?

– Дима, куда тебе сигареты? Ты еле ходишь.

– Ну я же поправлюсь. Курить очень хочется.

– Придется потерпеть.

– Ты мне дашь лекарство?

– Сейчас ты поешь, и дам. Может, почитать хочешь? Там столько книг в библиотеке.

Он вспомнил про бар.

– Слушай, ты прости, я там, в баре… Выпить очень хотелось.

– Водку ты нашел, а книгу почитать не догадался. Плохой мальчик. Сейчас сделаю тебе за это укол.

– Сделай, пожалуйста. Я в туалет пошел, так чуть не упал. И сердце колотится, как сумасшедшее.

После бульона ему стало лучше: «Действительно, почему я вообще не подумал о книгах?»

Ада вернулась со шприцем.

– Давай руку.

– А чего не в попу?

– Через вену быстрее подействует.

– Жаропонижающее?

– Уже витамины. Глюкоза, для поднятия сил. Потом еще таблетку дам.

Она перетянула его руку жгутом, и через несколько минут ему стало полегче. Ада собралась уходить, но Дима потянул ее за руку.

– Посиди со мной.

– Не люблю бородатых. Вот съезжу в город за бритвой, приведем тебя в порядок, тогда посижу. А может, и не только.

– Я хочу с тобой.

– Нет. Ты слишком слабый. Еды у тебя полно. Я к вечеру вернусь.

Через несколько минут она заглянула к нему:

– Я там внизу одну ампулу тебе оставила. Если будет совсем плохо, сможешь сделать укол?

– Не знаю. Да я тебя дождусь.

– И таблетки там еще. Ой, забыла дать! Ну ладно, сам примешь, если что. От жара и анальгин на всякий случай. Ну все. Целую.

Он услышал звук отъезжающей машины.

– А где там-то? – спросил, усмехнувшись, вслух.

Витамины, кажется, помогли. По крайней мере, он смог спуститься в кухню. В холодильнике на полках лежали разные вкусные продукты.

– Еда, – благодушно улыбаясь, констатировал Дима. – Вино. – Бутылка перекочевала на стол. – Забыл спросить, а с витаминами вино можно? – Он разговаривал сам с собой. – Наверное, можно. Это ж витамины, а не антибиотики. Надо же, экстрасенс. Ну я ведь сразу догадался, что она не редактор. А куда, кстати, делись фотографии с портрета?

Откусил от мягкого белого батона, посыпались крошки, несколько попало на бороду. «Подстричь надо. – Стал искать по ящичкам ножницы. Нашел большие. – Наверное, хозяйственные и тупые».

Прошел в гостевую ванную. Стал стричь над раковиной. Ножницы действительно оказались жутко тупыми. Но борода постепенно уменьшалась в размерах. Получалось неровно, но Диме нравился сам процесс. Он очень старался. Отстригал то тут, то там выбивавшиеся волоски и клинышки. Оставался примерно сантиметр. Он попытался захватить и его, но волосы заламывались между толстых широких лезвий и не хотели отрезаться. Он стриг бороду так долго и вдумчиво, что почувствовал, как вновь проголодался. Холодильник с вкусностями, еще недавно казавшийся несбыточной мечтой, замаячил у него перед глазами вместе с колбасой и сыром, и Дима бросил ножницы прямо в груду волос в раковине и пошел за видением, как крыса за дудочкой, обратно в кухню. Выпил еще вина, съел хлеба с колбасой, выловил рукой кусок мяса из бульона. Откусил от него. Вроде насытился. И решил почитать, скоротать время до Адиного возвращения.

Он подошел к библиотеке и увидел на столе уже раскрытую книгу. Сел, взял в руки и начал смеяться. «Почему я не подумал про книги? Почему! Я! Не подумал! Про книги! Да потому что они все на итальянском языке!» Он вздохнул и посмотрел в окно. Солнце, уже клонившееся за вершины деревьев, наливалось фуксийно-розовым, плавилось и стекало за лес. Диме показалось, что от такого нагрева могут вспыхнуть кончики елей. И он ждал, пока солнце не сядет совсем, чтобы точно знать, что ничего не загорелось.

Он был так занят весь день, что совершенно забыл про сигареты, и сейчас ему жутко захотелось курить. Но сигарет не было. Он на всякий случай сходил на кухню. Порылся в пакетах с овощами. «Вдруг тетя Ада все-таки прихватила с собой пачечку-другую?» Но вожделенных сигарет не оказалось ни в пакетах, ни в ящиках стола и буфета, не завалялись они и в холодильнике между молочными и мясопродуктами. На Диму накатило глухое раздражение. «Вот сука, могла подумать не только о себе».

Курить хотелось все сильнее, просто невыносимо. Он пораскрывал ящики в комодах, заглянул в тумбочки, порылся в буфете в кухне и в порыве злости смахнул на пол какие-то тарелки и миски с последней, не оправдавшей ожиданий полки. Зашел в гостиную, и взгляд его упал на коробок на столе. «Как же я мог про него забыть?» Он сбегал за бумажками, дрожащими руками скрутил самокрутку и выкурил ее несколькими большими затяжками. Стало полегче, голова немного закружилась, и он вышел в сад.

Сел на ступеньку и сидел так долго, слушая пение птиц, стрекот сверчков и таинственные звуки леса. Ада не возвращалась. Выбросил в помойку пустую бутылку вина и открыл новую. «Кажется, это последняя. Но скоро Ада уже приедет».

Через какое-то время Дима снова почувствовал озноб и поднялся в спальню. Он лежал, смотрел на портрет, уже не думая о том, куда делись фотографии, и старался уснуть. Не получалось. Было жарко, одновременно его колотило, он ворочался. Включил телевизор, итальянский язык раздражал. Выключил. Все бесило. Скинул на пол одеяло. Вдруг вспомнил про лекарство. Она его где-то оставила, но где? Сегодня он перерыл весь дом в поисках сигарет, но лекарств нигде не было. Он встал и начал методично искать. В спальне вряд ли. Может быть, в ванной? Аптечки обычно хранятся там. Тоже нет. На кухне ничего похожего он не видел. В гостиной тоже. Еще есть гостевая спальня и ванная. Может, в гараже. Он собрался уже идти вниз. Его трясло все сильнее и сильнее. «Кабинет! Как я мог про него забыть?! Если следовать логике этой суки, фотографирующей повешенных мужиков, то…»

Саквояж стоял на своем месте. Он сразу бросился к нему. Настроение улучшилось. Внутри лежала коробочка с наполненным шприцем, несколькими таблетками и помятая пачка с двумя оставшимися в ней сигаретами. На дне, среди красных ниток, перемазанных кровью, валялся жгут. Дима никогда в жизни никому не делал уколов, а тем более себе. «Может, в задницу? Нет, там не видно. Еще попаду куда-нибудь в кость. Я попробую как надо, если не получится, сделаю в ногу». Он кое-как перевязал руку жгутом, затянул зубами его покрепче и стал сгибать и разгибать пальцы. Вена надулась. Он взял шприц и попал в вену не с первого раза, потому что рука дрожала и игла норовила воткнуться рядом. Наконец сделал прокол, ослабил зубами жгут и надавил на поршень. Физически ощутил, как тонкая струйка потекла по вене, принося желанный покой. Дима откинулся на стену и выдохнул. Его блуждающий взгляд наткнулся на стопку бумаги. Он сел за письменный стол, положил перед собой несколько чистых листов и проверил, не высохли ли в ручке чернила.

Он писал про старый чердак. Семья с черно-белых фотографий оживала, у детей и взрослых появились имена, женщины нарядились в платья из старого сундука, малыши играли в найденные на чердаке игрушки. Все в этой семье жили обычной жизнью: радовались и ссорились, ездили на пикники, грустили, болели, отмечали праздники, пекли пироги и воровали варенье. И только девочка, звавшаяся реальным именем Ада, бродила одна среди склянок и засушенных трав, подолгу перебирала бабушкины и мамины украшения, разглядывала старинные книги и тихо напевала песенку: «Раз, два, сорная трава…» И всю эту придуманную жизнь сопровождал пронзительный с хрипотцой блюз.

Он поднялся из-за стола, когда над лесом стал потихоньку распускаться рассвет, съедая серую туманную дымку. Из окна тянуло влагой. Тело затекло и болело. Дима потянулся и почувствовал ломоту во всех суставах. Ужасно, просто невыносимо захотелось спать. Глаза закрывались на ходу, он еле дошел до соседней двери, чтобы упасть на кровать, и как только положил голову на подушку, сразу заснул. Но спал недолго и проснулся мокрый от пота. Не мог выбраться из-под одеяла, запутавшего его со всех сторон. Полежал немного, отдыхая после этой краткой борьбы и прислушиваясь к своему сердцу, которое колотилось в каком-то слишком учащенном ритме. Прошло десять, а может, двадцать минут, и стало понятно, что ему уже не заснуть. И он пошел и стал шарить в саквояже. Вытряхнул из него все содержимое и перерыл его. Прочитал еще раз письмо, бросил. Пожелтевший листок спланировал и упал на пол к ногам. «Ну да, она же сказала, что оставила мне только одну ампулу».

Спустившись на кухню, он допил остатки вина. Есть совершенно не хотелось. Оставалась спасительная трава в коробке. На самый крайний случай. Последние сигареты он выкурил вчера. Вино немного накрыло. Он пошел и лег на диван в гостиной, укрывшись пледом, и попытался задремать. Не получилось. Тяжелые мысли ползали в голове, как змеи. «Она узнала про Оксану. Хитрая сука. И теперь мстит мне. Что же это за лекарство, после которого такой отходняк? Может, это ни хера не лекарство, а что-то посерьезнее? Я что, подсел? – Он подумал об этом и не захотел верить в свою теорию. – Трава, бухло, неизвестные стимуляторы, одинокий дом. Кто хочешь сойдет с ума и повесится. Может, тот парень тоже изменял ей?» Стало невыносимо тоскливо.

Дима захотел перечитать рассказ, который написал ночью. Сел на диван и скользил взглядом по перекошенным строчкам, откидывая один листок за другим, пока не прочитал все. «Полная херня! Бездарь. Какая тупость! Розовые сопли. Убожество!» – Он в бешенстве рвал листки и топтал их ногами. Разрывал руками и зубами на мелкие куски, кидал. Когда он обессилел, небольшое пространство у дивана покрылось белыми обрывками. «А ведь ночью все казалось таким прекрасным!» Дима сел на диван, прикрыл лицо ладонями. Тело вновь ломило и потряхивало. Потом вспомнил про коробочку с таблетками. Она валялась у растерзанного саквояжа. Он высыпал их на ладонь и съел все, просто разжевав без воды. Он ждал хоть какого-нибудь эффекта. И дождался. Еще большего раздражения и отчаяния. Что такое таблетка анальгина и аспирина против страшной тоски, такого расколбаса и этой везде проникающей ломоты? Еще есть трава. Очень хотелось. Но он решил приберечь ее на крайний случай. Когда станет совсем невмоготу.

«Неужели я подсел?» – думал он, то полулежа, то сидя на маленьком диване, и заставлял себя тянуть время до того невыносимого момента, когда он разрешит себе скрутить тоненькую бумажку. Ведь неизвестно, что Ада вновь задумала и когда приедет, а травка будет последним средством, которое поможет ему хоть сколько-нибудь забыться.

Дима встретил рассвет в спальне. Он лежал на боку, лицом к окну, и пустым взглядом следил за медленно зарождающимся утром. Он не помнил, когда ел последний раз, когда умывался. Один раз его снова стошнило, и он скинул несколько зацепившихся за остриженную бороду ошметков на пол. Не замечал пота, пропитавшего его одежду и волосы – они прилипли ко лбу и к шее, из носа постоянно текло и над верхней губой в усах засохло. Он ничего не вытирал. Сильно хотелось пить, но он не мог подняться – лежал и думал о смерти, вновь и вновь воскрешая в памяти картинки московской жизни. Он просил прощения у родителей и не замечал, как слезы текут по его щекам. Никогда он не испытывал по ним тоски, а тем более такой вселенской. Вспомнил про Юлю. Но даже сейчас, на самом дне своего депрессняка, он не испытал никаких чувств, кроме вины и стыда. «Зачем я жил с ней, если никогда не любил? Мне было удобно, что она так сильно любит меня? Мне это льстило, придавало уверенности, позволяло упиваться своей властью? Продался за поклонение и бытовой комфорт? А потом продался Аде. И теперь она упивается своей властью. Я сдался. Жалкое, пустое ничтожество. Юля, которая столько плакала и страдала, сильнее меня в сотни раз. А я дерьмо, полное дерьмо. Со всеми своими убогими амбициями, с кучей комплексов. А как самоуверенно начал. Но Ада раскусила меня с первого же щелчка. Лучше сдохнуть». Он перевел глаза с уже ставшего светлым неба на портрет напротив: «Похоже, я проиграл».

37

Октябрь. Италия. Дом

Кира впервые испытывала такие чувства. Ведь если не считать Васи из прошлой жизни, с которым она встречалась, просто чтобы не казаться белой вороной и еще оттого, что он не был ей противен, ничего больше у нее в жизни не было. Когда от случайного прикосновения ток проходит по всему телу и заранее прощаешь все, что при обычном течении жизни напрягало бы и раздражало. Кира, конечно же, не осознала, что влюбилась в него сразу, там, у могилы, как только увидела. Не стала его расталкивать, чтобы спросить, что произошло и где болит. Просто сразу поняла на инстинктивном уровне, что надо его спасать. Тащить тяжеленное тело, укладывать на диван, отпаивать бульоном, убирать и выслушивать брань – не вопрос. Заранее оправдывать все, что казалось ей странным. С какой радости он «упал» на нее, когда она разговаривала по телефону. «Захотелось подойти, потому что она красивая». Странное объяснение в сложившейся ситуации, но ей было все равно. Он сказал это, и она поверила и стала абсолютно счастлива. Настойчивые просьбы убрать машину тоже не вызывали у нее никаких подозрений. Потому что он самый лучший. А с учетом того, что ей никогда не приходилось испытывать таких чувств, она их не анализировала, а просто следовала тому, что ощущала внутри себя. В ней проснулась влюбленность, которая давала энергию, и ничего невозможного для Киры не существовало.

Она вновь сбежала вниз, сделала ему укол, обследовала комнаты, нашла в бойлерной стиральную машину, заложила туда грязное белье и включила. Машинка набирала обороты, и вдохновение Киры усиливалось вместе с нарастающей скоростью раскручивающегося барабана. Она спасет его, она дождется хозяйку, сделает самую красивую спальню в мире, и отец будет ею гордиться. Потом она заберет маму, они будут жить в Италии в какой-нибудь уютной квартирке, и она станет рисовать, как всегда мечтала. Хозяйка… Как она могла забыть. Между ними точно что-то есть… Кира так и не расспросила его подробно, как он сюда попал. Но некоторые его фразы и загадочное выражение лица, когда они обсуждали бардак в спальне, говорили сами за себя. Чувство острого счастья растаяло быстро, как снежный ком, внезапно перенесенный в раскаленную пустыню. Барабан сбавил ход и замер. Все, что казалось таким легким и естественным, в одну секунду стало сложным и надуманным. Надо поговорить начистоту, решила она. В спальне на спинке стула висел женский спортивный костюм. Повинуясь необъяснимому желанию, Кира его надела.

Почувствовав себя после витаминов значительно бодрее, Дима побродил немного по гостиной и нашел коробок. В нем оставалось еще немного травки. Спустился в кухню и, покрываясь испариной, развязал мусорный пакет, обнаруженный между холодильником и рабочим столом. Тошнотворный запах мешал, вызывал приступы рвоты. Но он все же нашел несколько отсыревших бычков и, вытряхнув из них табак, начал аккуратно забивать в образовавшуюся полость траву. Затяжки на три хватит. Потом вспомнил, что у него есть специальная папиросная бумага. Руки ходили ходуном, он с жадностью затянулся. Голова пошла кругом… Деревья за окном дернулись и замерли снова.

– Ты куришь?

Он обернулся на голос. Удивленно посмотрел на ее наряд, но ничего не сказал.

– Да, несколько затяжек, хочешь?

– Нет, спасибо, я не курю! Вот, надела, чего-то меня знобит, а теплого я с собой не взяла.

Он не отреагировал на вранье.

– Это травка! Очень способствует. Ты вроде художница.

– Спасибо, может быть, потом! А сейчас пойдем в спальню, я убрала.

– Вынеси оттуда портрет! Он мне не нравится.

– Хорошо, я поставлю его в соседнюю комнату.

– Идет! Но лучше на чердак или куда-нибудь подальше в подвал. Здесь есть подвал?

– Не знаю. А может, ты хочешь поесть сначала?

– Неплохая мысль.

Он сидел у развороченного кухонного стола, и взгляд его из усталого и затравленного постепенно становился московским. Он уже был почти прежним Димой. И думал о том, что все бабы его так любят (не считая большого промаха со старой жабой, да и то, если бы не досадная неприятность с заезжей украинкой, все было бы хорошо) и хотят вокруг него все обустраивать, чтобы ему, родимому, жилось удобно. И эта Кира, сразу видно, влюбилась. Что-то определенно в нем есть! Он смотрел, как девушка быстро и ловко убрала на столе, подала бульон, потом сварила кофе, поставила перед ним чашку. Присела, явно собираясь что-то сказать (неужели уже готова признаться), но нет, передумала. Сказала совсем другое.

– Теперь можешь подняться в спальню. А я бы еще тут убрала. Неудобно, вдруг вернется хозяйка, а здесь такой бардак. Да и надо начинать эскизы.

Он молчал, смотрел на нее своим проверенным многими победами взглядом. Она терялась, повторяла одно и то же. Потом все же смогла собраться и встала.

– Ну, давай, я тебя отведу, а то у меня дел очень много!

– Дай вина.

– Может, не надо?

– Налей вина. Пожалуйста.

Кира налила полстакана.

– Еще. Давай, давай.

Она наполнила стакан до краев. Он залпом выпил. Посидел пару минут. Кира мыла посуду в чужом тренировочном костюме. Со спины, с хвостом длинных черных волос, она казалась копией ведьмы.

Внезапно его снова накрыло. Пот выступил на лбу. Да, лучше действительно уйти. Только не с ней. Его уже как-то отводили в спальню. Но ведь это не Она?

– Ты чего? – Кире стало не по себе, когда он тихо подошел. Стоит бледный и потный, держит ее за руку, видно, что ему плохо, глаза на пол-лица, дышит тяжело и смотрит изучающе. Потом отпустил.

– Извини. – Развернулся и пошел, как старик, очень медленно, завернутый в покрывало. Посреди короткого пути остановился, подержаться за стул.

– Давай помогу. – Кира вытерла мокрые ладони о брюки. – Чего на тебя нашло?!

– Машина! Надо ее поставить на место.

– Ладно, если для тебя это так важно, давай уже поставим эту машину.

– Только я не смогу со своей рукой, заведешь сама? Посмотри, какой ключ от гаража, я точно не знаю. А я пока тут постою, пора уже привыкать к вертикальному положению.

Дима был не до конца уверен, что в связке, которую нашла Кира, есть ключ от гаража.

Пока она пробовала ключи, которые, по ее мнению, могли бы войти в эту замочную скважину, ему хватило времени, чтобы вернуться к стулу и без сил опуститься на него. Почему же ему снова так плохо? Сердце бешено колотилось. Может, от травки с вином? Организм на нулях, а он сразу накидался. Таким она и застала его, когда вернулась, чтобы сообщить, что ни один ключ не подошел.

– Есть еще ключи в гостиной. Давай попробуем.

Ключ действительно нашелся. Изнутри открылись и ворота. Кира завела машину в гараж.

Когда она вернулась, Дима ждал ее, сидя все там же.

– Помоги мне до кровати добраться, что-то голова сильно кружится. – Он положил ей руку на талию, и Кира, сосредоточенная только на этой руке, помогла ему подняться в спальню. Перед тем как она ушла, он притянул ее к себе и вдумчиво и нежно поцеловал. «На всякий случай, чтобы рыбка не сорвалась», – подумал он. «Надо все-таки набраться мужества и поговорить с ним», – только и смогла подумать совершенно опешившая Кира. Он лег и сразу заснул. Кира поправила волосы, упавшие ему на лицо, поцеловала в лоб и, ощутив очередной прилив счастья, отправилась наводить порядок.

38

Октябрь. Отчаяние. Ада – Дима

Несколькими днями раньше

«А парню-то совсем плохо, – констатировала Ада, заглянув в его открытые, но не видящие глаза. Дима не реагировал. Брезгливо оценила вонючую грязную бороду, сальные волосы, воспаленные, покрытые красной сеткой белки. – Но я еще не закончила. Так что будем восстанавливаться для следующих забав». На этот раз она даст ему и витаминов тоже, и сделает свежего бульона. Старый простоял два дня на плите и испортился. Ее чуть не стошнило от кучи волос в раковине гостевой ванной. Она обрадовалась разорванным листкам на полу в кабинете, отсутствию таблеток и всего остального. Убрала на место выкинутые с полки миски. Все косвенные признаки указывали на то, что Диме было очень плохо. Когда бульон был готов, она снова поднялась в спальню.

– Просыпайся, соня!

Он перевел ничего не выражающие глаза туда, откуда слышался ласковый голос.

– Это ты?

– А ты не рад? Что-то ты совсем себя запустил. Ты чем вообще тут занимался?

– Лечился, как мог.

– Я тебе приготовила свежего бульона. Давай устраивайся на кроватке. Поедим, потом в душ и бриться. – Ада подставила ему под спину подушки.

– А ты где была? – Пот горячей волной накатывал на него изнутри, наружу выступая холодными каплями.

– Да снова работа навалилась. А у тебя мобильный сел. Я не могла предупредить. Но я не волновалась. Еды у тебя был полный холодильник, а курить и пить вредно.

– Ты, кстати, привезла зарядник?

– Черт, кажется, снова забыла.

– Ну и ладно. – Апатия и слабость овладели им, и сил хватило только на то, чтобы послушно съесть бульон, а потом подставить руку для укола. И он на подсознанке ждал, когда станет хорошо. Но обычной реакции не последовало.

– А что это?

– Вечно ты спрашиваешь! Лекарство.

– Другое, что ли?

– Слушай! Ты хочешь вылечиться или нет? Посмотри на себя. Принимай, что дают.

– А того нет?

– Есть, только попозже.

– А когда?

Он уже не мог спокойно сидеть. Мысль о том, что эти «жаропонижающие гребаные витамины» где-то рядом, не давала ему покоя. Ада забрала поднос и вышла. Что ему оставалось делать? Сидеть и ждать, пока она сама захочет их дать ему. Или… Нет, сейчас он даже встать не мог. Показалось, что Ада не возвращается целую вечность. Он пытался несколько раз подняться, но не мог ни сходить в туалет, ни позвать ее. Когда терпеть стало совсем невмоготу, он сполз с кровати – голова кружилась, ноги дрожали, от усилий глаза наполнялись зелеными мушками. Сделал пару шагов и присел на кровать, но от постели до туалета еще оставалось несколько метров. Если так плохо после бульона и лекарства, то без них он бы что, умер? Если бы Ада не приехала еще дня два, что бы с ним стало? А может, так даже лучше? Кому он нужен, жалкое чмо, вонючий неудачник, весь в блевотине и поту. Неспособный полноценно добраться до толчка, не говоря уже о текстах и возможности справиться с этой ненормальной бабой. Ну когда же она уже принесет это долбаное лекарство? Он все-таки добрался до туалета. И остался сидеть там на полу.

Ада удивилась, не застав его в кровати. Она подумала, что Дима спустился вниз, но все же заглянула за дверь в ванной. Дима сидел, опершись о стену, и его трясло. Она помогла ему подняться и снова устроиться среди подушек. Пристроилась рядом. Огляделась:

– А я, кстати, дозвонилась до художника. Он, как всегда, оказался занят. Правда, обещал кого-то прислать своего. Уверял, что мне все понравится, а денег платить в три раза меньше! Представляешь?! Что-то я не верю, что дешево будет так же хорошо, как и дорого. Ты как думаешь?

– Прости. Что? – «Она издевается, не иначе. Какое мне дело до ее гребаных стен?»

– Ты что, меня не слушаешь?

– Ада, ну прости. Мне очень плохо. Может быть, ты уже дашь мне хотя бы вина? Меня прям… – Он не смог подобрать на английском слово, идентичное по смыслу «колбасит», и передернул плечами и помотал головой, желая передать свой дискомфорт.

– Какого тебе вина? Ты слабый, больной. Нельзя было надолго оставлять тебя. Не ел ничего, но при этом все выпил, грязный, обросший. Что ты натворил в гостевой ванной? А посуду зачем из шкафа выкинул? За тобой надо следить, как за ребенком, – кудахтала Ада без остановки.

«Боже, что несет эта женщина? Она ведь никогда не походила на курицу-наседку. Кажется, она просто глумится надо мной».

– Ну а лекарство? Я не знаю. Ну, что-нибудь, что может мне помочь.

– Ты уверен, что хочешь лекарство? – Она посмотрела ему прямо в глаза, и на кончиках ее губ притаилась злая издевательская ухмылка. Эта гримаса напугала его, сердце подскочило на секунду к горлу, и он понял, что был прав, когда строил догадки о том, что это за лекарство. Но он хотел его очень сильно. Потому ответил «да».

Ада вышла и вернулась с ампулой. Она ввела иглу в вену без разъяснений и дополнительных разговоров:

– А ведь ты и сам неплохо справился позавчера. Ну вот. Теперь отдыхай, я пойду вниз, приготовлю тебе сюрприз. И еще нам надо побриться. Помнишь?

Дима кивнул в знак согласия. По крайней мере, несколько часов он не будет ее бояться. Он просто лежал и улыбался.

Ада вышла, незаметно сунув в карман коробочку, которую спрятала тогда в угол тумбочки. На кухне растопила темный и молочный шоколад, смешала со сливками, сливочным маслом, какао. Добавила несколько ложечек привезенного с собой коньяка. Поставила в холодильник. Пока ждала, все-таки сходила и, глубоко вдохнув, убрала волосы из раковины. «Вы могли бы пригодиться для каких-нибудь магических ритуалов, но клиент уже готов, так что отправляйтесь в помойку». Когда масса немного застыла, она приготовила начинку. Выкладывала ее в серединку и лепила шарик. Потом, сложив все в синюю пластиковую коробочку, снова поставила в холодильник, чтобы конфеты не растаяли.

Отвела Диму побриться. По сравнению с тем, что с ним происходило часом раньше, парень был вполне себе бодр. Только руки немного дрожали, он резанул ножницами кожу, несильно, но выступили капельки крови. И она стала помогать ему, нужно было состричь торчащую щетину, а потом с усилием водила бритвой по впавшим щекам.

– Ну вот, теперь ты снова красивый, как был. Худоват немного, но это тебе даже идет. Может, пойдем приляжем? Я соскучилась по тебе такому.

И Дима тоже, сначала чувствуя ее сильные пальцы у себя на щеке, потом услышав ее хрипловатый голос, захотел ее, а может, не ее. Наверное, он захотел бы сейчас любую женщину, которая находилась бы рядом и брила бы его, и хрипло шептала в ухо, будь это хоть смерть с косой, пришедшая за ним с того света. Он готов был прямо здесь и сейчас.

– Нет, нет, дорогой, не здесь. Тут все в твоих волосах. Они будут липнуть везде, как тараканы. – Он замер.

В кровати они пробыли долго. Над садом царила тьма, и месяц висел над деревьями. «Всегда бы вот так накачивать его наркотиками, – потягиваясь, подумала удовлетворенная Ада, – но ведь денег не напасешься». Дима лежал с закрытыми глазами, и ее тоже клонило в сон, она задремала, посмотрев на портрет бабушки.

– Ада, Ада, – вдруг услышала она шепот сквозь кисею дремы, – не надо конфет, а то умрешь…

Она подскочила на кровати:

– Бабушка?! – повернулась к портрету. – Что ты сказала? Умрешь? Умрет? Неужели умрет? – Поймала себя на том, что говорит вслух, и обернулась на Диму, тот спал. Тревожное чувство поселилось внутри нее. Надо бы сесть, подумать, помедитировать, разложить карты, в конце концов. Она так давно не слушала себя, все только о других да о других. И ничего не сделала, спустилась на кухню и принесла оттуда конфеты, коньяк и две рюмки. Ее так завела эта чудовищная игра, и не терпелось посмотреть, что же будет дальше. Хотя все одно и то же: она делает ход, он проигрывает, делает второй, он проигрывает. Как предсказуемо! Этот слабак пойдет туда, куда она его поведет. По дорожке в ад, к этой глупой гадалке и ее дружку Антонио. Вот там и встретятся, жалкие убожества, перемоют тогда ей косточки. Но какое ей дело до того, что думают эти никчемные создания. Да… скоро определенно станет скучной и эта игра. Что тогда с ним делать? «Ладно, решу потом. А пока следующий ход».

– Просыпайся, дорогой. – Она легонько похлопала Диму, который сладко спал и видел сны, по щеке, и от этого жеста, и от Адиного лица, почти вплотную приблизившегося, его передернуло.

«Отпускает», – с грустью подумал он, и при мысли, что скоро снова начнется весь этот ужас в теле и мозгах, ему захотелось плакать. Просто выть от страха перед этой ужасной женщиной, с которой только пару часов назад, а может, даже и меньше, у него был фантастический секс. «Может быть, сразу попросить у нее еще, пока она добрая?» Ада немного отодвинулась, по крайней мере, ее волосы перестали противно щекотать его нос, и глаза, и губы, и игриво показала ему бутылку коньяка. Дима обрадовался – хоть так убиться. Он, казалось, смирился со своей судьбой и старался не думать о будущем. Короче, сдался. «Будь что будет, – решил он. – Слишком плохо. Вынести это сложно. Может быть, скоро я сделаю то, что сотворил с собой тот человек на снимках».

39

Октябрь. Италия. Дом

Пока Дима спал, Кира нашла сушилку, выставила ее на солнце, развесила белье и зарядила вторую очередь. Вдруг откуда-то издалека ей почудилась фуга Баха в электронном исполнении. Она прислушалась и огляделась. Звук шел из-за маленькой деревянной дверцы, расположенной за нагревательным котлом. Дверца оказалась совсем легкая, фанерная, и сразу же открылась, едва Кира надавила на нее. Вверх вела узкая лестница, поднявшись по которой она вышла на небольшую темную площадку. Ее едва освещал свет лампы хозяйственного помещения, и в этом полумраке Кира разглядела еще две дверцы. Открыв ту, из-за которой раздавались звуки музыки, Кира попала в гараж. Поняла, что Бах звучит в машине. Она прошла через другую дверь в гостиную и взяла ключи, которые кинула в верхний ящик комода. На заднем сиденье лежала сумочка. Она заглянула внутрь, достала телефон, взяла его и побежала в спальню. Музыка закончилась. На дисплее отразились двадцать семь пропущенных звонков. Дима спал. Она поставила сумочку на тумбочку и, приоткрыв ее, увидела паспорт. Посмотрела, – похоже, хозяйкин.

– Дима. – Она осторожно потрясла его за плечо. – Сумка в машине чья?

Но парень спал и не реагировал. Тогда Кира оставила сумку около кровати и пошла в сад, дошла до качелей, придирчиво осмотрела старый дуб для своей будущей работы. Развороченная земля не давала ей сосредоточиться. Она взяла лопату и закидала остатки земли в яму. Немного ее разровняла, уселась на качели и унеслась мечтами в свои фантазии.

Дима проснулся. Напротив, на тумбочке, стояла сумка жабы, и ее телефон играл фугу Баха.

– Вернулась! Я так и знал, что это она. – И в висках застучало: «Вдруг там мои документы! И деньги, деньги нужны».

Он схватил сумку, стал в ней рыться и нашел, но совсем не то, что искал. На дне, в маленькой прозрачной коробочке, лежали три ампулы. И еще две пачки сигарет, тоже, видимо, для него. Шприцы девчонка отнесла вниз, в гостиную. Кстати, где она? Он на адреналине спустился вниз, схватил шприц и поднялся в кабинет, где собирался найти жгут, но не нашел и стал работать кулаком, чтобы вздулась вена. Едва она наметилась, Дима ввел в нее иглу дрожащими пальцами. Было больно, но уже через несколько секунд раствор разнесся кровью по телу, и наступила звенящая божественная тишина вокруг. Он откинулся к стене, напротив стоял портрет бабки, который Кира уже успела перетащить из спальни. Так он сидел, отдыхал и смотрел на портрет, ухмыляясь, когда внизу раздались шаги. Он спокойно положил шприц и коробочку в саквояж, задвинул его подальше за письменный стол и вышел из комнаты, готовый к встрече с ведьмой. Однако на лестнице столкнулся с Кирой.

– Я смотрю, тебе уже лучше. – Девушка улыбалась и была необыкновенно хороша в золотисто-малиновых лучах заходящего солнца, проникающего сквозь пыльные большие окна.

– Да, совсем хорошо. – Он обнял ее.

– Ты видел, там хозяйка, кажется, сумку забыла. И документы свои, и телефон.

– Ага. Да у нее еще один есть, а документы… Она и без паспорта может спокойно обойтись. – Он усмехнулся и погладил Киру по волосам. Та задержала дыхание. – Может, по стаканчику красненького?

– Давай.

В гостиной на полу валялся разломанный телефон. Дима нагнулся, чтобы собрать детали.

– Починим на кухне.

Пока Кира наливала вино и пыталась порезать полузасохший пармезан, стоя к нему спиной, Дима взял лежащую рядом вилку и поддел на выбор пару контактов на плате. Затем ловко собрал аппарат и включил его. Телефон не реагировал. Чтобы выглядеть совсем честным, он попросил у Киры зарядник. И та принесла. Но это, конечно, не помогло.

– Кажется, накрылся, – с деланым прискорбием сообщил он и отпил из стакана.

Кира разглядывала бесполезный кусок пластмассы.

– У нас же есть теперь другой телефон! – И тут же воодушевление ее прошло. – Но я, правда, не помню наизусть папиного номера, да и сядет трубка, наверное, скоро. Двадцать семь пропущенных вызовов, а зарядки нет. Хотя, может, в машине…

Дима напрягся. Но пока совсем чуть-чуть. В любом случае отцу она позвонить не сможет, а до полиции еще не дозрела.

– Слушай, – продолжала Кира, – я нашла какую-то странную дверь между комнатой со стиралкой и гаражом. Может, это подвал. Давай посмотрим и уберем картину туда. А никто не будет ругаться, когда приедет?

– Не будет. Она сама хотела ее убрать, чтобы ты спокойно рисовала.

– Ну, пока пусть постоит в соседней комнате.

– Делай как хочешь, дорогая.

«Дорогая» ей понравилось гораздо больше, чем «святая женщина» и «сестра-сиделка». Она улыбнулась.

– А что на чердаке?

– О! Там очень интересно. Мы сходим с тобой туда. Но предварительно тебе надо покурить. Сильнее проймет. Будешь?

Он ей очень нравился в таком настроении, и оно передавалось ей:

– А почему бы и нет? Надо же хоть раз в жизни попробовать. – И про себя подумала: «Только бы хозяйка не приезжала как можно дольше».

Остатки травки из коробка перекочевали в ладонь. Он смешал ее с табаком. Кира затянулась и поперхнулась. Запила вином. Затянулась вновь. Они стали смеяться, а потом он предложил перебраться в спальню, подумать о стене.

– Вообще-то эскиз у меня уже есть, краски-то под него заказаны. Я представляла эту спальню немного по-другому. Но этот лес, и старый дуб, и ты… Они все изменили. Теперь у меня совершенно другие образы, и придется все поменять, но как, я пока не знаю.

– Сейчас придумаем, – сказал Дима и легонько толкнул Киру на кровать.

Через час она лежала у спящего Димы на плече и видела над собой синее небо без конца и края. В этом небе летали яркие птицы и росли цветы, большие и не очень, отдаленно напоминающие розы или тюльпаны, порхали огромные бабочки, тоже не из этого мира. Все почти гротескное вблизи, у горизонта становилось все меньше и меньше, превращаясь в яркие пятнышки конфетти, у горизонта, которого не существовало. Это она точно могла сказать, потому что видела сама, стоя на потертой плитке старого балкона, увитого зеленым плющом, что горизонта нет, а есть только небо в бабочках, цветах и птицах да россыпь конфетти. Такой будет стена, именно такой. Она вскочила, завернулась в покрывало и поспешила вниз делать зарисовки, пока не прошло вдохновение.

40

Октябрь. Конфеты. Ада – Дима

Несколькими днями раньше

Ада налила – себе поменьше, ему побольше. Дима обрадовался. Главными для него сейчас были любые вещества, которые помогают забыться, дают представление, что он в безопасности и все хорошо. А потом как пойдет. Один выход отсюда у него точно есть – через веревку, крюк и табуретку. Есть и второй – можно все-таки сбежать. Уйти в лес. Если повезет, он выберется на дорогу до того, как его сожрет какой-нибудь изголодавшийся зверь. Только на это, из-за сидящей рядом суки, у него вечно не хватает сил. Ни моральных, ни физических. Ну что ж, пока дают, надо пить. Не правда ли, крутой парень, соблазнивший глупую и старую итальянскую редакторшу и сделавший нереальную карьеру в итальянском глянце, параллельно имея всех самых красивых телок?

Он так и сидел все это время, лелея свою тоску и держа в руках круглую коньячную рюмку, почти доверху наполненную вожделенным напитком.

– Ну что ты не пьешь? – Ада выжидающе смотрела и надеялась, что он выйдет из ступора.

– Наслаждаюсь запахом. За тебя. Ты гениальная женщина.

Она усмехнулась.

– Правда, правда. – Он пришел к этому заключению, когда Ада прервала его поток сознания, и не соврал.

Они чокнулись, Дима сделал большой глоток. Коньяк моментально обжег его, согрел и расслабил. Ада с улыбкой протянула конфету в гофрированной бумажке:

– Сама сделала.

Он откусил:

– Вкусно. – Доел до конца. – Дай еще! – Ада протянула. Что-то приятно похрустывало на зубах, отделяясь от мягкой шоколадной массы. – С вафлями, что ли?

– Угадай!

– Ну-ка, дай еще! – Он хотел откусить и посмотреть внутрь.

– Смотреть нельзя!

Дима пытался языком отделить твердое от мягкого и на ощупь определить, что же это такое.

– Ореховая стружка?

Ада улыбалась. Ее увлекала игра в угадайку.

– Не угадал.

– Ну что еще там может быть?! Какие-нибудь засохшие приправы?

– Ну ладно! Откуси и посмотри.

Дима взял пятую или шестую по счету конфету, надкусил оболочку и стал рассматривать содержимое. Кончиками пальцев достал плоскую коричневую пластиночку.

– Не пойму, на что похоже, но что-то знакомое. – Он попробовал маленький кусочек на зуб. Ада смеялась и радовалась, как маленькая девочка, которая загадала загадку взрослым, и они, к ее величайшему удовольствию, никак не могли ее отгадать.

– Похоже на засохший базилик, но только по виду, а не по вкусу.

– Думай, думай.

Дима выковырял еще пару, пожевал их передними зубами. Его самого незаметно затянули эти угадайки. Он с интересом исследователя ковырялся в шоколадной массе. И тут ему попался кусочек, не попадавшийся ранее. Темно-желтоватый с черной точкой, похожей на глаз насекомого. Он вопросительно посмотрел на Аду. Та ободряюще улыбнулась:

– Ну?

Дима положил «глаз» на поднос с рюмками и коробкой. Отгадка уже появилась в голове, но верить в нее не хотелось. Пристально разглядывая конфету, он нашел пару едва заметных рыжевато-коричневых палочек, тоже отложил на поднос. Потом присоединил к ним «сушеный базилик», и пазл сложился.

– Таракан?!

Ада стала хохотать как сумасшедшая. Она смотрела в его ошеломленные глаза и хохотала, держась за живот, не в силах остановиться.

Дима взял свою рюмку и выплеснул оставшийся коньяк ей в лицо. Вскочил с кровати:

– Сука! Старая уродливая жаба! Заманила меня в ловушку, забрала телефон, документы. Хотела сделать из меня говорящее домашнее животное? Тебя это возбуждает?! Это тебе дает твою долбаную энергию, вонючая шарлатанка! То же самое ты сделала с тем парнем? Унижения, полное подчинение и в финале твоя победа?! Твое идиотское колдовство с фотографиями и перепачканными кровью нитками. Я его не боюсь! Ты просто шизанутая мерзкая шлюха!

У Ады началась настоящая истерика. Она упала на кровать и уже рыдала от смеха. Слезы текли по ее красному лицу. Дима не представлял, что его может переполнять такая ненависть. Она вырывалась из него, как пар из кипящего котла, как лава из извергающегося вулкана, она влила в него животную ярость и силу быка, уже исколотого копьями и истекающего кровью, но все еще стремившегося убить тореадора.

– Значит, это ты выпустила на меня ночью уродцев, похожих на тебя саму. Ты сама как таракан, со своим тощим тельцем и узловатыми пальцами. Черный таракан с огромным носом и красным маникюром. И глаза у тебя такие же, тараканьи! Вот и жри их сама. – Он схватил Аду за волосы, прижал ее голову к кровати и стал запихивать ей в рот конфеты. Обессилевшая от смеха и не ожидавшая такой реакции от почти сломленного наркомана, она пыталась слабо отбиваться руками и ногами и то сжимала рот, то пыталась укусить Димины пальцы или ладонь. А он придавил ее, встав коленями прямо на грудь, и размазывал конфеты по растерянному и напряженному лицу. Она действительно не знала, что делать, и только продолжала отчаянно бороться. Ей было очень больно. Передние ребра, казалось, сейчас проломятся и войдут в спину. Дыхания не хватало. Шоколадная масса таяла и вместе с потом затекала в глаза. «Если у него под рукой найдется что-нибудь тяжелое, он просто даст мне этим по голове и убьет прямо сейчас», – промелькнуло в голове. Но под рукой ничего не оказалось, и борьба вымотала обоих. Когда Дима немного ослабил свою хватку, Ада наконец получила возможность вздохнуть, поняла, чем задеть его посильнее, и выдавила тихо и зло:

– Ты все равно жалкий наркоман. Тебе без меня теперь не выжить. Сдохнешь от ломок, бесталанный журналистишка, дешевый альфонс, жрущий тараканов.

Дима устало процедил сквозь зубы:

– Сука, – и плюнул ей в лицо. Поднялся, вышел и сел на ступеньку лестницы, ведущей на первый этаж.

Ада села на кровати и забегала неистовым взглядом по комнате в поисках того, что помогло бы разделаться с ним. Все эпитеты, которые она посылала в его адрес, не могли выразить ее ненависти, и ей оставалось только рычать от злости. Еще никто никогда не смел себя так с ней вести. Он плюнул ей в лицо и жестоко за это поплатится. Сам останется без лица, она ему его исполосует, а потом сживет со света этого урода. «Он даже не представляет, как будет мучиться. Страдания, которые обещают в аду, покажутся ему детскими забавами: кипение в котле – пребыванием на спа-курорте, черти, прокалывающие вилами, – тайским массажем, душевные терзания – сопливыми переживаниями при просмотре дешевой мелодрамы…» – думала она, пытаясь вырвать длинный толстый гвоздь, на котором держалась картина, из стены. Наконец, поранив ей ладони, гвоздь поддался и выскочил, бабушкин портрет отлетел в сторону, и только неровное отверстие зияло в стене на месте гвоздя.

Ада подкралась к двери, грязная и всклоченная, и сквозь приоткрытую щель, затаив дыхание, смотрела на Диму, который сидел на ступеньках, спиной к ней, утопив лицо в ладонях. Ада все сильнее сжимала гвоздь в руке, настраивалась наскочить на него так, чтобы он не успел отреагировать, и быстро вонзить этот гвоздь в его тупую башку, изуродовать, располосовать в клочья смазливое лицо и глаза. И в момент, когда гвоздь уже так вдавился в руку, что кровь начала сочиться из нее, Дима потянулся, запрокинул голову и откинулся на ступеньки, раскинув руки, как ложатся на воду, чтобы покачаться в волнах на спине. Краем глаза он успел зацепить метнувшуюся к нему безумную фурию, и его рука сама по себе молниеносным движением атакующей змеи метнулась и схватила Аду за ногу. Страх вбрызнул в его кровь адреналин, который, прокатив по телу мощной волной, позволил Диме собрать последние силы и направить их в сжавшие худую щиколотку пальцы. Он рванул этот трос из мышц, сухожилий, вен и костей. Ада полетела по лестнице вниз, все еще сжимая в ладони ржавый кривой гвоздь, Дима выдохнул и облокотился о перила. Кажется, еще одна небольшая передышка.

41

Октябрь. Италия. Дом

Дима проснулся – белые стены, высокие потолки, как в пустой палате. Белье на постели тоже белое. Смятое. Он не сразу понял, что произошло. Сердце стучало очень часто, и он послушал его, потом сел на кровати. С каким-то тупым одеревенением посмотрел на стену перед собой, потом на пол, где лежал знакомый спортивный костюм. Опять она… Поворот головы направо. Ну конечно, сумка на тумбочке. Она вернулась. Снова затащила его в постель. Он поддался. Слабовольное дерьмо.

– Господи-и! – мучительно завыл Дима, запрокинув голову к потолку. – Когда уже подохнет эта…

Он мычал и не мог подобрать эпитета. Все слова он уже давно перебрал неоднократно. Каждое из них казалось ему слишком слабым для более точной характеристики. «Неужели я снова спал с ней? И она опять наколола мне этой дряни. Своих витаминов». Потом он будто что-то вспомнил. «Нет, не наколола. Подложила. Чтоб сам нашел. Лживая изобретательная тварь. Как ее теперь зовут? Кажется, Кира?!!! Ха. Ха. Ха. До чего же она довела меня, если я так легко поверил в ее ложь. Но я не из тех, кого вот так тупая страшная баба может кинуть через…» В глазах его зажглись жадные огоньки. Он встал, оделся и пошел в соседнюю комнату.

От всего употребленного в столь короткий срок его мозг быстро и методично атрофировался, и Дима, не осознавая этого, сходил с ума. Нервы были на последнем пределе. Они, словно бойцовые псы, злобно рычали и скалили зубы, натянув поводки, чтобы сорваться и уничтожить все на своем пути.

Он нашел саквояж. Пошарил по дну. Быстро достал ампулу, шприц, жгут. Разложил на зеленом сукне письменного стола. Сел на стул, аккуратно отколол кончик ампулы, обстоятельно перетянул руку. Рука болела и ныла, но эта боль была ему приятна, она хоть немного заглушала ту, что внутри. Еще пару минут он посидел в приятном предвкушении, посмотрел в окно на уходящий за горизонт лес. Закат вливался в него, как малиновый кисель в гигантскую темно-зеленую плошку. Дима несколько раз сжал и разжал кулак. Синяя, в некоторых местах уже исколотая вена надулась, он ввел в нее иглу и через несколько секунд, расслабленно откинувшись на стуле, жестко произнес:

– Ты все-таки сдохнешь, сука. За кого бы себя ни выдавала.

Он бодро сбежал вниз по лестнице. Входная дверь открылась, и вошла Кира с бумагами и карандашом в руках. Совершенно счастливая.

– Дима, – бросилась она к нему и обняла, кинув листы на пол. – Я даже не заметила, как стемнело. Сделала кучу эскизов. Я сначала тут сидела, а потом меня потянуло к дубу и качелям.

– К дубу и качелям, значит? – «Немудрено…» – Кира, значит? – «Вроде совсем не похожа, но это обман, морок, колдовство».

– Дима, что с тобой? Все хорошо?

«Да, радость моя. Сейчас мы проверим, кто ты на самом деле».

– Дорогая, а что, если нам поехать в Рим? – «Я наконец-то заберу свои документы и… в Москву! В Москву!» – лихорадочно думал он, отвечая.

– Зачем? – Она немного обиделась на его отстраненную реакцию, и вопрос ее прозвучал достаточно жестко.

«Ага, напряглась».

– Да надоело уже тут, хочется в город.

Она подумала и спросила:

– Хочешь к ней?

– К ней?!

Она ведь имеет в виду Оксану. Это Ада, точно она. Но как она зашаманила меня, я не узнаю ее совершенно. Стоит такая милая, улыбается, эскизы рисует. Но нет-нет да прорывается наружу гнилое нутро. Дима посмотрел на нее с видом знатока человеческих душ.

«Зачем он врет, – думала Кира. – Сказал бы как есть». – Она очень расстроилась.

– Мне надо рисовать. Я не поеду в Рим.

– Я в этом не сомневался. – Он развернулся и пошел к двери гаража, открыл машину и сел в нее. «Сука. Хитрая изворотливая сука. Мне известны твои уловки. Как же избавиться от тебя навсегда?» Он сидел и тряс головой, как больной паркинсонизмом. Потом вышел из машины. Открыл багажник. Стал что-то искать, не зная, что именно. Со злостью захлопнул его. И, подняв глаза, увидел маленькую дверь в противоположной стене. За ней обнаружил еще одну и в отблеске света, идущего из гаража, лестницу вниз. Спустился по ней, оказался в котельной, потом поднялся снова. Подергал литую тяжелую ручку. И пошел за девушкой.

42

Октябрь. Труп. Дима. Несколькими днями раньше

Он прикрыл глаза и не заметил, как отключился, сидя на ступеньке. А когда очнулся, понял, что Ада лежит в той же позе, в какой он ее оставил внизу, у подножия лестницы. Лежит на полу к нему спиной, поджав под себя ноги, одна рука под головой, другая выкинута вперед, – как будто спит на боку в постели. Дима с трудом поднялся, его повело, и он чуть не сел назад. Держась за перила, он медленно, останавливаясь чуть ли не после каждого шага, спустился с лестницы вниз и встал рядом с ней на колени. Пальцы откинутой в сторону руки, ранее яростно сжимавшие гвоздь, расслабились, на ладони уже подсохли маленькие кровавые следы. «Она хотела воткнуть его прямо мне в голову». Он осторожно взял гвоздь и, почувствовав Адину неестественную скованность, перевел взгляд на лицо, закрытое разбросанными волосами, отвел их, боясь обнаружить самое страшное. Около рта была прорисована темно-красная полоска, и на светлом паркете подсыхала лужица крови.

– Я… ее… убил? – медленно произнося слова вслух, спросил Дима, сам не зная у кого.

Он поднял глаза к потолку. В доме царила полнейшая тишина. Он стоял на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону, и задавал себе один и тот же вопрос. Пока не понял, что темнота обступила его со всех сторон. Стало очень страшно находиться рядом с трупом, и он заплакал от полнейшей безысходности. Что делать, он не знал. Дима не мог поверить в происходящее. Но перед ним лежала мертвая Ада, и от этого факта деться было некуда. Он боялся включить свет. Ему казалось, что, как только он это сделает, откуда-то сразу появятся люди или кто-то увидит его с трупом в окно, и его упекут в тюрьму, самую настоящую, на много-много лет. От этой мысли ему стало еще страшнее, чем если бы внезапно ожила эта ведьма. То, что происходило с ним раньше в этом доме, больше не повторится. Прошлого нет, осталось только настоящее и будущее. А что ждет его в будущем, если он убил? Поэтому надо в настоящем позаботиться о том, чтобы никто ничего не узнал. Полная высокая луна медленно плыла по небу, освещая застывшее желтоватое лицо, разбросанные волосы и выкинутую руку с окаменевшими пальцами и маленькими почерневшими царапинами на бело-голубой ладони. Дима придвинулся к Аде поближе и стал жадно изучать искаженные черты той, что причинила ему столько боли и унижения, установив почти полную власть над ним. А теперь ее нет, и она уже ничего ему не сделает. Хотя, кто знает, с нее станется достать его и с того света. Он рассматривал кривой рот, закатившиеся глаза, нос, ставший совсем огромным и крючковатым. Ада в упор смотрела на него своими выпученными глазами, и Дима дрожащими пальцами прикрыл ей веки. Он набросил на труп покрывало и не знал, куда пойти, чтобы хоть немного поспать. Силы иссякли. В спальне – бабушка, здесь – внучка, в кабинете – чертов саквояж и колдовские книги, на чердаке – висельники в зеркале. В итоге он решил пойти в гостевую спальню, предварительно закрыв ставни. Вероятность, что кто-то здесь появится, равна нулю, но мало ли что… Свет луны падал теперь тонкими косыми лучами, и вся комната разрисовалась полосками. Стараясь не смотреть на покрытое тряпкой тело, Дима прошел в спальню, изнутри замкнул дверь на ключ и рухнул на кровать. Рядом с трупом, но все-таки через стенку…

Утром он даже не вспомнил происшедшее накануне. Удивился лишь, что находится в гостевой. Боль в голове нарастала, стало очень жарко. Липкий от пота, Дима пошел в душ, где в раковине валялось несколько жестких волосков, оставшихся от его бороды. Когда холодные струи стряхнули с него сон, он вдруг вспомнил события вчерашнего дня, и его словно вывернули наизнанку. Он выскочил из душевой и, оставляя мокрые следы на полу, вбежал в гостиную. Увидев у лестницы тело, закрытое покрывалом, медленно приблизился.

– Господи! Сделай так, чтобы это не было правдой, и я больше никогда в жизни ничего у тебя не попрошу, – твердил он пустые, глупые слова, многими произносимые в подобных случаях.

В дневном свете труп Ады был еще страшнее, чем в темноте. Кожа как желтый воск, на искривленных в ухмылке губах красная помада свернулась катышками, а размазанный по лицу шоколад застыл, потрескался и напоминал высохшее дерьмо. Неестественно согнутые ноги напоминали лапы мертвой курицы, а костлявые руки с красными длинными ногтями – когти ведьмы из дешевого фильма ужасов. Она лежала перед лестницей уродливым эмбрионом-гигантом с выкинутой в сторону рукой. Дима присел и почувствовал пока едва различимый, но уже набирающий густоту запах. Он потянул носом, голова закружилась, и его вырвало желчью. Он вытер рот тыльной стороной ладони. На смену ужасу пришло отупение: «Сейчас у меня нет вообще никаких сил, чтобы что-то с ней сделать. Надо пойти и хотя бы выпить кофе». Он снова набросил на труп тряпку и пошел на кухню. Подогрел бульон, сварил кофе, нашел кусок засохшего хлеба. Стало легче. Первая мысль, что сразу пришла ему в голову: разрубить тело на части. Почему-то именно такой способ избавления от трупов в кино всплыл в его мозгу. Но представить себя отрубающим Аде топором руки и ноги Дима не мог. И хотя ведьм сжигали в Средние века, этот способ тоже ему не понравился. Дым и странный запах могут привлечь ненужное внимание. Дима вдруг увидел себя со стороны и поразился тому, что он вот так хладнокровно рассуждает о способе избавиться от трупа Ады. Слишком много пришлось ему пережить за довольно короткое время. Организм боролся за выживание. Дима посмотрел в окно на заросли растений и вдруг вспомнил о маленькой беседке, где хранится садовый инвентарь. «Я похороню ее под дубом, рядом с качелями. Ей там будет хорошо». Он встал и пошел за лопатой. Диму преследовал теперь постоянный страх, что кто-нибудь увидит его. Он боялся, что какой-нибудь летчик может пролетать над садом и заметить, как он тащит труп. Поэтому решил, что сначала потихоньку выкопает яму, а с телом разберется, когда совсем стемнеет. Еще нужно спрятать машину. Он принципиально не учился водить. Его возили Юля, девушки, такси и метро. Зачем напрягаться, если тебя катают? И сейчас он впервые пожалел об этом: машину надо каким-то образом загнать в гараж.

Дима вогнал острие лопаты у основания дуба. Под его раскидистыми ветвями он чувствовал себя в относительной безопасности. Тут его точно никто не увидит, если, конечно, не зайдут во двор. А если все же зайдут, то увидят свежевскопанный кусок земли без травы. И тогда его отправят в тюрьму. И он подумал, что от Ады еще можно было как-то сбежать, а вот из-за решетки пути нет.

43

Октябрь. Могила. Дима

Глинистая земля под дубом поддавалась тяжело, Дима быстро устал. Очень хотелось выпить, и на этот раз было что, но он пока держал себя в руках, пил воду. Нужно было выкопать яму до ночи. В один из перерывов он пошел осмотреть гараж и вспомнил про внутреннюю дверь, ведущую в него из гостиной. Сначала обрадовался, что не придется взламывать внешний замок, но ненадолго, – машину же нужно загонять через ворота. Решил все равно сначала войти через гостиную. Пока ковырялся с замком, все время оборачивался на мертвую Аду, представлял, что она оживет, подкрадется к нему сзади и обнимет своими костлявыми руками. Даже проверил, лежит ли она под покрывалом, вдруг запихнула туда одеяло, а сама подглядывает за ним из укромного уголка и злорадно посмеивается над его стараниями. Из-под приподнятой ткани вырвался тошнотворный запах. Вид трупа был настолько отвратителен, что Диме показалось, что вот-вот из него полезут черви. Он бросил замок и пошел копать дальше. Когда начало смеркаться, могила была вырыта. Сад освещала только луна, полная и яркая, как вчера. Не включая свет в гостиной – боязнь оказаться замеченным не оставляла его, – Дима расстелил покрывало и попытался ногой перевернуть на него труп. От соприкосновения голой ступни с телом его передернуло, и он не осмелился повторять попытку. Стало понятно, что перетаскивать Аду придется руками. Взяв на кухне пакеты из-под продуктов, он надел их вместо перчаток. Встал перед зловонным трупом на колени и попытался перекатить его на расстеленное покрывало. Подтолкнул сбоку и, резко повернув, почувствовал несильный удар по плечу. В ужасе вскочил. Сердце пульсировало в голове. Он облегченно вздохнул и чуть не расплакался от напряжения, поняв, что это была всего лишь откинутая в сторону, застывшая Адина рука. «Надо выпить, иначе не смогу». Дима поднялся в спальню за бутылкой коньяка и сделал несколько жадных глотков. Присел на кровать. Внутри обожгло, потеплело, голова успокоилась. Посмотрел на оставшиеся конфеты, взял их с собой и снова спустился вниз. Осторожно, стараясь глубоко не дышать и не делать резких движений, он стал перекладывать Аду на покрывало не торопясь и в итоге справился. Сбоку положил конфеты. По скользким плиткам холла и по гладкому дереву крыльца тело тащилось легко. На небольшой лестнице конфеты вывалились, а Адина голова, простучав по ступенькам, перекосилась набок. Дима вернул конфеты на место. Тащить труп по траве стало тяжелее, покрывало цеплялось за какие-то корешки и выбоины, и тело приходилось постоянно поправлять. Он подумал, что стоит поискать полиэтилен, но для этого надо спуститься в подвал или ломать замок в гараже, и еще не факт, что такой большой кусок найдется. И Дима придумал сделать у головы большой узел, который должен сдерживать сползание, и снова ухватился за два угла покрывала. Луна нависла над головой, когда Ада добралась до своего последнего пристанища. Дима подтащил ее к краю могилы, смотрел какое-то время, а потом сильным пинком спихнул тело в яму. Оно глухо стукнулось о сырую землю. Искаженное уродливое лицо повернулось на тонкой шее и застыло. Казалось, глаза Ады открылись и в упор смотрят на Диму, а он собрал конфеты и кинул их вниз: «А вот и ваш десерт, тетя Ада!» – потом развернулся и побежал к дому, взлетел на второй этаж, схватил бутылку и вернулся к качелям. Адреналин шарашил по венам, усталость схлынула, как море в отлив.

– Это надо отметить, правда?! – Дима сел на деревянную перекладину, отхлебнул из горлышка, оттолкнулся ногами и под скрип тяжелых цепей взлетел над кучей земли. – Вы где сейчас, уже подлетаете к воротам ада, простите за тавтологию, на казенной метле? Полетаем вместе? – Он раскачивался все сильнее и сильнее, зажав одну цепь локтем, чтобы не выпускать бутылку, и вливал коньяк в открытый рот. – Печально оборвалась карьера редактора?! Ну что ж, бывает! Пристроишься в аду помощницей дьявола, старая сука!

Он быстро опьянел и раскачивался изо всех сил в каком-то истерическом состоянии, и в памяти снова вдруг всплыла черно-белая фотография маленькой девочки с куклой в руках, которая постепенно оживала: сначала соткалось из воздуха белое платье в оборках, потом обрели плоть ноги в туфельках на пуговичках, руки, державшие куклу, и лицо, будто выбеленное пудрой. И уже скоро маленькая Ада сидела рядом с ним.

– Ты ведь не всегда была такой?

Девочка молчала. На каждом взлете она немного подавалась вперед, раскачивая качели все сильнее, и Диме стало страшно.

– Держись за меня, а то упадешь! – предупредил он.

Она засмеялась, посмотрела на него и крепко и больно ухватила за держащую руку. Дима увидел мелкие острые зубы, и взгляд взрослой Ады на секунду прошил его насквозь. Она стала отцеплять его пальцы от цепи с непонятно откуда взявшейся грубой мужской силой. Кисть от ее сжатия синела, и суставы распрямлялись сами собой. Дима не мог оторвать взгляда от ее сосредоточенного недоброго лица.

– Что ты хочешь? – наконец выдавил он. Она повернулась на него все с той же щербатой улыбкой:

– Хочу, чтобы мы вместе полетали.

Пальцы сдались, и они слетели с качелей, и ночь огласил громкий и грубый Адин смех: «Ты пойдешь со мной, caro».

Дима соскользнул с кучи влажной земли, на которую упал, прямо в яму и от резкой боли очнулся. Лицо его упиралось в труп. Шею щекотали длинные черные волосы. Омерзение заставило его отпрянуть, но дикая боль в левой руке, той самой, которой он сжимал бутылку, не позволила сдвинуться с места. Он с трудом разжал ладонь. Кровь лилась из раны от осколка разбитой бутылки, а сама кисть неестественно вывернулась. Даже от самого мелкого движения Дима обливался холодным потом. Он посмотрел на Аду и готов был поклясться, что ее перекошенный рот ухмыляется. «Она никогда меня не оставит». Яма была не очень глубокая, ему по грудь. Но все равно надо было подтянуться на обеих руках, чтобы из нее выбраться. К тому же придется встать Аде на грудь, со стороны ног, где дно могилы было не занято телом, большая куча земли, насыпанной сверху, не даст возможности как следует зацепиться. Не найдя другого выхода, Дима, сев на корточки, взял в здоровую руку большой осколок бутылки и стал выкапывать ступеньки, по которым, как он решил, можно будет выбраться из ямы и с помощью одной руки. Встать на одну, опереться здоровым локтем о край могилы, потом встать на другую, поднапрячься и перевалиться на бок. Всего-то надо вырыть две небольшие выемки, но почва была глинистая, осколок напоминал детский совочек, вторая рука болела нестерпимо, и невероятная слабость валила в сон, желание заснуть удваивала монотонная работа. Дима использовал все подручные средства для борьбы со сном, которые он помнил. Тер кончик носа и уши, забывшись, грязными ладонями тер глаза, в них попадали острые песчинки, после чего текли слезы и он не мог поднять веки, и так и работал, пока не проморгается. «Если я засну здесь, то останусь рядом с ней навсегда». Вторая ступенька была готова, когда забрезжил рассвет. Здоровой рукой Дима ухватился за торчавший рядом корень дуба, поставил босую ногу на один уступ, подтянулся и пристроил другую ступню на второй и усилием здоровой руки вывалил себя на землю. «Теперь надо закопать», – последний раз дернулось сознание и отключилось.

Яркие лучи солнца пробивались сквозь листву и согревали лицо. Дима сначала даже улыбнулся, так приятны были эти ощущения. Но потом понял, вскочил было, но тут же сел обратно. Запястье словно пытались оторвать невидимыми и раскаленными клещами. Пальцы и ладонь отекли, расцвели сине-красным, разрисовались запекшейся кровью. Тошнота плескалась в желудке, голова гудела. Несколько глубоких вдохов – и он открыл глаза и приблизился к краю так и не зарытой могилы. На дне ее, на окончательно разложившемся от жары трупе роились насекомые, жужжали жирные мухи. Нестерпимо воняло. Рвотные позывы оказались бесплодны, желудок был пуст. Но ему стало больно, как будто пищевод намотали на руку и дернули несколько раз изнутри. «Надо закопать хоть немного, слышишь? – уговаривал Дима сам себя, но не представлял, как это сделать. – А потом пойдешь и поспишь. Я знаю, отдохнуть необходимо. Надо еще привести тут все в порядок. Убрать машину. Скоро придут люди. Должно быть чисто». Если бы рядом кто-нибудь находился, то точно подумал бы, что парень сошел с ума. «Да, да. Обязательно придет полиция. А у меня все в порядке. Ада уехала в город. Когда вернется, не сообщила». Он перебрался к куче земли и, говоря сам с собой вслух, горстями кидал ее вниз, распугивая зудевших мух. Тем временем духота нарастала и издалека к саду медленно ползла огромная сиреневая туча. Небольшие порывы ветра уже трепали крону дуба, и та шумно шелестела. Воздух наполнялся вязкой сыростью и запахом подступающего дождя. Наконец туча зависла над домом, закрыв солнце, ветер стих, и несколько капель упало на замершие в ожидании влаги листья. Одна, вторая, третья… все чаще, громче, быстрей забарабанили они по раскидистым веткам. Закапали Диме на лицо, на грязную потную майку, на вывернутое запястье, и даже от этого прикосновения ему стало больно. Дима встал, опираясь на здоровую руку. Заглянул в яму. Он старался кидать землю равномерно, но все равно больше была засыпана ближайшая к нему половина и из-под комьев проглядывали части лица, почти провалившийся глаз, спутанные волосы. В некоторых местах все еще продолжали ползать жадные мухи с зеленовато-синими перламутровыми тельцами. Откуда они взялись так быстро? Дима стоял под набирающим силу дождем. Ему хотелось раствориться в нем, как головке сахара, просочиться сквозь земной шар и на другом его конце выплеснуться фонтаном на площади какого-нибудь жаркого и шумного города. Никого не знать и ничего не помнить, чтобы дети плескались в нем, а взрослые зачерпывали прохладные пригоршни и умывали лицо. Холод незаметно прокрался до самых внутренностей, и мечты о фонтане в жарком городе сменились дрожью и клацаньем зубов. Обхватив себя одной рукой в попытке согреться, Дима увидел, что Ада лежит в луже и ее блузка пузырится в некоторых местах, свободных от комьев глины, которые размывал ливень. «Сейчас это уже бесполезно». Развернувшись спиной к так и не закопанной Аде, Дима направился к дому. Небо вокруг сиреневой тучи стало серым, и раскаты грома грохотали над обступавшим виллу лесом.

Джинсы, прилипшие к ногам, кое-как удалось стянуть, майку же одной рукой снять не получалось. Дикая, обжигающая боль не давала не то что зацепиться за нее пальцами, но даже просто поднять руку. Он прошел на кухню, надрезал футболку у горла ножницами и стал разрывать. Мокрая ткань поддавалась плохо. Он снял рукав с одной стороны, а второй, наклонившись, скинул. С трудом влез в махровый халат, найденный в гостевой ванной, и, зажав бутылку вина между колен, помучившись, открыл, вылил половину содержимого в медный ковшик, разогрел и стал пить медленными глотками, заедая подсохшим хлебом.

«Как быстро черствеет у них хлеб. Берешь в магазине – дышит, а через полдня уже резина резиной». Отложив багет в сторону, Дима пошел в гостиную и лег на диван. Его трясло, и тело постепенно заливало жаром. Кажется, наверху были таблетки. Но сил подняться и взять их не осталось. Дима завернулся в покрывало, лег, и ему стало все равно, что с ним произойдет в будущем. Если оно, конечно, настанет.

«Раз-два, сорная трава… – услышал он издалека мотив уже знакомой ему детской песенки. Сначала она доносилась из глубины сада, но потом стала слышна все явственнее, все ближе, и вот уже скрипнула дверь, по паркету прошлепали легкие мокрые шаги, и песенка зазвучала возле самого уха, и в паузы между словами прорывалось частое и громкое дыхание. Дима сразу понял, чье… Лучше и не открывать глаза. Лучше и не жить вовсе. Надо было остаться на дне той ямы и сдохнуть. Ада допела песенку и засмеялась. «Ты меня убил, но не избавился. Я с тобой навсегда. Закроешь глазки, а я тут как тут. Так что, если ты не хочешь меня видеть, лучше вовсе тебе никогда не спать. Слышишь меня?!» – крикнула она резким голосом и с силой дернула его за поврежденную руку.

Дима проснулся от собственного крика. В гостиной Ады не было, но это ничего не значит. Он встал и под проливными струями дождя, мокрый и красный от жара, дрожащий от слабости, вернулся к могиле. Адино тело, уже полностью покрытое смесью воды и глины, угадывалось по расплывчатым абрисам да ярко-красным лепесткам лака на кривых пальцах под мутной водой.

Земля с кучи наползла ей на голову гигантским наростом и казалась огромным серым древесным грибом. «То, что она здесь, тоже ничего не значит. Закопать. Закопать как можно быстрее». Дима взял лопату, но одной рукой тяжелую мокрую землю поднимать оказалось невозможно. Он подползал на коленях к куче и пытался сталкивать с нее землю, как снегоуборочным скребком, работая здоровой рукой и заряжаясь собственной ненавистью. Когда насыпь перекочевала в могилу настолько, что Ады не стало видно, он нашел силы взять лопату и немного разровнять мокрые комья от головы к ногам, и прикрыть, наконец, торчащие мерзкие ненавистные ступни. Убедившись, что ведьма исчезла под слоем земли, он сел, а затем и лег рядом, щекой в чавкающую массу, и дождь поливал его. А потом появилась Чира.

44

Октябрь. Италия. Дом

Она сидела на кухне, положив на стол свои рисунки и с грустью глядя на них. Подняла голову, по глазам пробежала радостная искорка и мгновенно потухла.

– Где ключи?! – резко спросил Дима.

– Не знаю. Где-то в комнате.

– Где ключи?! – Он грубо сжал ее кисть.

– В комнате, наверное, где-нибудь на столе или на комоде. Что случилось?!

Он отбросил ее руку и направился в гостиную. «Как-то быстро стало отпускать». Дрожа всем телом, он кинулся к комоду. Связка лежала там. Он вернулся к дверце с литой гнутой ручкой. Стал подбирать ключ. Нашел. От нервного возбуждения и отходняка трясло все сильнее. Чтобы открыть дверь, пришлось повернуть ключ несколько раз. С каждым поворотом было слышно, как отодвигается затвор внутри куска железа. За дверью была темнота. Он всмотрелся в нее и увидел несколько ступенек, ведущих вниз. Кажется, подвал. Хорошо, очень хорошо. Он хотел увериться, что оттуда не выбраться. Решил подоткнуть дверь чем-нибудь, нашел в гараже кирпич и вспомнил, что когда рылся в багажнике, видел там фонарик. Подоткнул дверь и, светя перед собой, медленно пошел вниз по узким ступенькам. Путь показался ему довольно длинным. Из подвала потянуло холодом. Окно? Или просто никогда не видевший солнца стылый камень. Если окно, то свет луны с улицы проникнет в него. Очутившись на ровном полу, Дима стал водить фонариком по стенам, выхватывая из кромешной тьмы абрисы вещей – кусок стола с вазой, засохшие цветы в которой бросили длинные чернильные тени на стену, зеркало – он отпрянул, и липкой холодной влагой залепило желудок, – еще одно движение луча фонаря – на полу большая серебряная рама и черно-белая фотография в ней… Он бросился бежать вверх. Отодвинул кирпич, прикрыл дверь, опасаясь, что изображение с фотографии привидением поплывет за ним. Отдышался.

– Мне насрать и на тебя, старая ведьма, – сказал шепотом, сцепив зубы, и положил ключи в карман джинсов. Теперь осталось только заманить ее сюда.

Мозг Димы, по крайней мере, ему так казалось, работал четко и ясно. Он не думал, что если эта чертова художница на самом деле та, кем он ее считает, то она должна знать этот подвал. Правда, тут знай не знай, а если другого выхода нет, или какого-нибудь окна, то в любом случае сдохнешь там вместе со своими знаниями. Он думал о том, что из-за этой тяжеленной двери, которую сдвинуть с места можно с трудом, если она отперта, а уж если на замке, то выбраться вообще невозможно. Темнота там такая, что если и есть какой-то выход, то она его не увидит и свет зажечь не сможет. Потому что если лампочка есть, то выключатель тоже не виден в этом всепоглощающем мраке. Всего неделя – и ее не станет. Она сгниет там заживо. Она раздерет пальцы в кровь, нащупывая лестницу, через день или два без еды и воды и сдохнет.

Потом он обнаружил себя снова на кухне, сидящим за столом и в упор смотрящим на Киру. В ее глазах отчетливо читался страх. Она задавала ему какие-то вопросы, а он просто смотрел и не отвечал. Было чего испугаться. Дима очнулся, когда Кира встала и спросила, можно ли ей уйти. Он сидел за столом с лицом, будто вылепленным из желтоватой глины, на котором будто синей расползающейся акварелью просвечивали вены. Глазные яблоки желтоватые и застывшие, и единственное, что указывало на то, что они живые, это злые, маслянистые темные зрачки, которые дергались сами по себе, независимо от своего хозяина.

Кира осторожно встала. И когда она проходила мимо, он резко схватил ее за руку.

– Стой! – Увидев ее встревоженное и напуганное лицо, Дима взял себя в руки и постарался расслабиться. – Любимая, прости. Я снова не очень хорошо себя чувствую. И портрет этот бабкин не дает мне покоя. Ты, кажется, говорила, что где-то видела подвал. Может, отнесем его туда.

– Что тебя так беспокоит этот портрет? Он даже и не в спальне уже.

– Не знаю. Как-то мне не по себе. Я тебе открою один секрет. Присядь.

Кира послушно села.

– Хозяйка была ведьмой. Настоящей, профессиональной колдуньей, магом, экстрасенсом. Назови, в общем, как хочешь. Но то, что и она, и ее бабка этим промышляли, и серьезно, меня сильно пугает последнее время. Просто тревожно, и все. Понимаешь?

– А почему была?

Этот вопрос его насторожил. Издевается! Хотелось кинуться на нее прямо сейчас и долго бить по голове… он обвел глазами кухню… бронзовым пестиком из старинной ступки, предназначенной для того, чтобы толочь соль или травы. Наверняка она толкла тараканов в ней. Его передернуло, и, вернувшись в реальность, Дима сдержался.

– Господи. Ну что ты придираешься к словам?! Тебе недостаточно услышать о моих чувствах, чтобы помочь? – Внезапно он снова замолчал, и посмотрел на Киру потяжелевшим злым взглядом, и медленно произнес, глядя ей в глаза: – Да, ты права, не была. Есть, конечно, есть. Пока есть.

– Дима, ты меня пугаешь. Что значит «пока»?

– Кира, блин, мне плохо!!! Понимаешь?! Просто плохо. Я не подбираю слова. Не будешь помогать, понесу портрет один. Пошла ты! Дура!

Он резко встал, голова сделала виток вокруг воображаемой оси, кожа снова покрылась холодным потом, и Дима сел обратно на стул, стараясь глубоко дышать, чтобы унять сердцебиение.

– Дима! Тебе плохо.

– Бля, уйди от меня. О чем я тебе говорил две секунды назад. Курица-наседка. Только и можешь, что кудахтать.

– Дима, ну прости, прости меня, пожалуйста. Я сама отнесу этот дурацкий портрет в подвал. Дать тебе воды?

– Вина дай.

– Вина тебе, наверное, не нужно.

– Я лучше знаю, что мне нужно, а чего не нужно. Не можешь дать, я сам возьму. – Он встал и направился к холодильнику. Кажется, отпустило. Наверное, это просто нервы.

Кира попыталась его опередить. Он оттолкнул ее, и она застыла в совершенной растерянности. Достал бутылку. Выдернул пробку. Отхлебнул. Зубы резко свело от холодного вина.

– Пойдем, – кивнул он Кире. – Покажешь, куда нести.

С подобострастием вьющейся под ногами болонки девушка двинулась за ним. Они поднялись в кабинет, вынесли оттуда портрет. Кира робко давала ему указания, куда поворачивать. Он слушался и делал все, как она скажет. Будто на самом деле не знал, куда идти. Дима сконцентрировался на мысли, как он сбросит ее и запрет. Замурует навсегда. Она сдохнет там, как голодная крыса.

45

Октябрь. Рим. Тревога

Рик уже больше недели не мог дозвониться до подруги. Она никогда не пропадала так надолго. Могла, конечно, дня два не снимать трубку, но потом обязательно перезванивала. Его собака отрыла в саду какой-то странный мешочек, в котором лежала самая обычная земля. Но то, что она лежала именно в мешочке, жутко напугало его, и теперь он хотел выяснить, что ему с ней делать. Через неделю он стал расспрашивать об Аде общих знакомых, но и они ничего не знали о ней. Тогда Рик поехал к ней домой. Консьерж сказал, что не видел Аду уже много дней. Рассказал про полицию, которая приходила, и что, кажется, у нее в квартире нашли какую-то воровку. Рику стало неспокойно. До этого у него была одна цель: найти Аду и спросить у нее, что может означать этот непонятный мешочек и что с ним делать. Теперь он забыл про мешочек и чувствовал, что произошли какие-то серьезные неприятности и Аду надо найти уже просто так.

– Значит, полиция? – спросил он у не на шутку взволновавшегося консьержа.

– Да. Вы думаете, что-то произошло?

– Вот и узнаю. Надеюсь, ничего страшного не случилось. Где тут рядом участок?

Консьерж рассказал ему, куда идти, и Рик с тяжелым сердцем отправился писать заявление на розыск Ады. О Лауре он даже не задумывался.

* * *

Глория, как обычно, проснулась рано и по обыкновению с удовольствием прислушалась к звукам утреннего города. Торговцы открывали жалюзи, перекликаясь между собой. Из бара в цокольном этаже потянуло запахом кофе. Все эти привычные детали согревали ей душу. Она посмотрела на мужа. Этот русский загадал ей очередную загадку, и, если все остальные были связаны с его талантом и творчеством, то эта касалась их семьи. Она была женщина мужественная и не мешала любимому заниматься своим делом, а семейные дела вела сама, не спеша и отменно, как всегда. Вчерашний короткий звонок Чиры, как она звала Киру на неаполитанский манер, прерванная связь и гроза, о которой говорили в вечерних новостях, насторожили ее, и Глория решила сама проконтролировать ситуацию. Надо поехать навестить Чиру. Девочки были у бабушки на море, Дементию предстояло закончить портрет политического деятеля. Она свободна и может заняться новым членом семьи, каковой она уже на каком-то инстинктивном уровне считала эту девушку. Сегодня она решит все хозяйственные вопросы, а завтра отправится к ней. Надо только спросить у Дементия адрес.

– Дорогой, тебя не тревожит, что от Чиры нет ни одного звонка?

– Увлеклась работой, наверное. – Дементий сидел в халате за столом, пил кофе и читал газету.

– Может быть, стоит навестить девочку, что-то я волнуюсь. Просто какое-то нехорошее чувство.

– Не говори глупости, cara. К тому же она звонила.

– Давно и один раз. Слушай, ты можешь позвонить в службу доставки, узнать, забрала ли она краски? Если все в порядке, то я от тебя отстану. Ну тебе же не сложно? Сделай это для меня, пожалуйста.

Дементий отложил газету, поцеловал жену в макушку. Как же ему повезло с этой заботливой, доброй и любящей женщиной. Даже обретение новой дочери не напрягало его после такого отношения к ней Глории. Он посчитал ее просьбу прихотью, но, поскольку интуиция жену никогда не подводила, все же решил сделать звонок.

Краски никто не забирал. На лице Глории отразилась уже настоящая тревога.

– Мы должны туда поехать, и как можно быстрее. Если ты не можешь, я поеду одна. Это всего несколько часов пути. Девочки у бабушки. Дементий, я тебя редко о чем-то прошу, но это надо сделать. Я чувствую. Если с девочкой что-то случится, мы себе никогда этого не простим.

Он несколько минут медленно ходил по комнате взад-вперед. У него работа, а отпустить жену одну он не мог. Но в конце концов один день ничего не решит.

– Давай, соберемся и поедем, дорогая. Не будем откладывать.

Глория прижалась к нему всего на несколько мгновений, но он без слов понял, как она ему благодарна.

46

Октябрь. Свобода. Дима

Они остановились у маленькой дверцы гаража. Прислонили картину к стене.

– Это здесь. За дверью, – сказала она.

– А ключ? Где мы возьмем ключ? – Надо было изображать святую невинность.

– Может, на связке? А можно просто тут портрет оставить.

– Дура! – не выдержав, кинул он ей резко и достал связку из кармана. Стал нервно засовывать ключи один за другим, заранее зная, какой подойдет. И тот вошел. Дима потянул тяжелую дверь. Подошла Кира и заглянула в черное нутро.

– Интересно, что там?

– А вот пойди и посмотри! – И Дима, собрав последние силы, толкнул ее в плечо. Ноги Киры неуклюже подвернулись, когда она попыталась удержаться, руки растопырились в разные стороны, безуспешно пытаясь схватиться за дверные косяки, Диму пронзил ее полный растерянности взгляд, и она полетела, как пластмассовая кукла, по лестнице вниз, и каждый кувырок сопровождался глухим звуком, отдававшимся содроганиями во всем его теле. Да еще этот взгляд. «Может быть, все-таки не Ада?» на секунду усомнился он. Услышал, как тело брякнулось на пол. Наступила тишина. Понял, что если сейчас не закроет дверь, то пойдет вниз. Проверять, вдруг это не она.

– Ты не обманешь меня, старая ведьма. Я знаю, как ловко ты умеешь притворяться, так вот смотреть, – сказал он в пустоту для очистки совести и закрыл дверь. – Чертова девка! – крикнул потом в замочную скважину. Руки дрожали от пережитого приступа агрессии и от страха, что ключ застрянет, замок не закроется или произойдет что-то еще, из-за чего она сможет вырваться на свободу. Но ключ повернулся, и подвал оказался закрыт.

– Свобода?! Талант?! Власть?! Всё! Кончилась твоя игра – ты дважды под землей! И третьего не дано! – хрипел он, сползая на пол.

Его трясло, он натянул майку на лицо и вытер пот. Прислушался. Движения за дверью не было слышно. Он не представлял себе, как она там, в непроглядной темноте, где ее окружают черно-белые портреты и засохшие цветы, но их не видишь, хотя Дима был уверен, что чувствуешь кожей. Хотя ей насрать и на привидения, и на темноту. Надо было ее убить, а потом скинуть. Может, она потеряла сознание? Или я ее все же убил? Но я уже ее убивал! Да что мне теперь до этого! Бежать! Бежать отсюда!

Но сил не оказалось даже идти. Он встал на четвереньки, тяжело дыша, дополз до гостиной и подумал, что если сейчас выпрямится, то рухнет, как развалившийся от старости скелет в школьном кабинете биологии. Этот дурацкий образ его развеселил, он тихо засмеялся и лег на пол. Серые каменные плиты (разве тут не паркет), которыми было выложено пространство под ним, вблизи оказались не такими ровными и гладкими, как с высоты человеческого роста. В них обозначились свои возвышенности, долины, обрывы, где соединяющий цемент был выщерблен.

– Блин! Как интересно! Под этими плитами земля, под землей ты в своем же собственном аду!

Дима заржал громко и счастливо и тут осознал наконец, что он свободен. Совсем! Навсегда! Волосы падали ему на глаза, он закрутил их в хвост и засунул сзади за ворот майки. Дальнейшие свои действия он уже знал и бубнил себе под нос: сначала попить, добраться до кабинета, взять ампулу, шприц и… чао-какао. Но поскольку от недавно пережитой агрессии и голода он впал в полное бессилие, понадобилось время, чтобы прийти в себя и начать все сначала. Мало-помалу силы возвращались, мимо Кириных набросков, у которых он ненадолго задержался, он добрался до дивана, отлежался немного, все еще настороженно прислушиваясь к тишине в подвале. Ему грезился там, в темноте, кокон серенького цвета и в нем мертвая старая жаба. Нет! Кира? Лица он разглядеть не мог. Но тонкие костлявые руки не оставляли сомнений. Это Ада. Кокон опускался все глубже и, уменьшаясь, исчез.

– Ну что? Мне пора! – произнес вслух Дима и пошел на кухню. Там, опираясь на стул, огляделся в поисках алкоголя или воды. Вид полного порядка раздражал. – Какая хозяйка, блин! Все на своих местах!

Открыл холодильник, придвинул стул к нему и сел напротив, наслаждаясь льющейся из белых пластиковых недр прохладой, разглядывал внимательно малочисленные, уже подпорченные продукты. Воду он принялся пить прямо из бутылки, затем настал черед белого вина, от которого сразу закружилась голова, и Дима откинулся на спинку стула. Прозрачные пастельные тона чрева холодильника завораживали, но дисгармонией ворвалась в сознание синенькая крышка пластиковой коробочки.

– Эта мне не нравится! – И он потянулся, чтобы выбросить ее из прохладного мира. – Но, если подойти философски, в ней могут быть вкусные вещи. Ну-ка, открывайся! – Дима снял крышку. – Блин! А вот и наши самодельные конфетки! Вот дура! И не лень было с ними возиться! – Его прошиб приступ истерического хохота.

Он долго рассматривал две оставшиеся конфеты, выложенные аккуратно в гофрированную белую бумагу, и представлял, какую зашибенную статью мог бы написать для чернушных журналов о юной жене, готовящей такие конфетки своему ненавистному старому мужу-толстосуму. Хлебнул еще вина.

– Белое сухое холодное – напиток богов! Прощай, чучело таракана! – Он потянулся к мусорному ведру и упал, больно ударив поврежденную руку. – Ух! Ё… – Но сил все же хватило кинуть пластик в мусорку. Бутылку белого он допил, уже сидя на полу и придумывая наброски к своему будущему журнальному шедевру. Остался доволен некоторыми удачными оборотами и даже представил себе разворот с классными фотками. Настроение его сильно изменилось. Внезапно он вспомнил, что там, в гостиной, лежат невероятные Кирины наброски для фресок, которые он тоже стал было разглядывать, пока перемещался по полу от гаража в гостиную и по ней дальше, на диван, но не смог смотреть на них дольше, чем несколько секунд, потому что понял: он ей дико завидует. И сейчас почувствовал свою никчемность и одиночество.

Он решил, что пора добраться до кабинета. Но, еще находясь в гостиной, вдруг услышал ставшую ненавистной мелодию Баха, которая оказалась недолгой, батарейка села окончательно.

– Все! Сдохла! – Дима сел на первую ступеньку, он снова смеялся. Какая-то часть его сознания фиксировала то место, где совсем недавно лежало Адино тело, но мыслями он был на чердаке, перед пыльным зеркалом, в котором качалось отражение висельника. – Зеркало! Проклятое зеркало! – Он вытер пятерней внезапно потекшие слезы. – Надо побриться, все-таки иду к людям.

Виски пульсировали болью. Происходило что-то там, внутри него, он ощущал это темной половиной души. Заставил себя подняться, осилил лестницу, зашел в кабинет. На столе, в мраморной вазочке, он нашел нож для разрезания писем и плотоядно ухмыльнулся. Надо было вернуться в гараж и попрощаться с гранмаман.

Тупое лезвие прорвало старый холст, и от звука разрывающейся ткани спину окатило волной мурашек. Рррраз! И одна кисть отсечена от руки. Два – и на другой порвано запястье.

– Пообрубать, нет, пообрезать вам ваши поганые сучьи ведьмины руки. И ваши поганые глаза. – С чпокающим звуком нож для вскрытия писем вошел сначала в левый, потом в правый глаз старухи. Последнее действие привело его в полный восторг – маленькая аккуратная дырочка под левой грудью.

– Как от пули! – удовлетворенно отметил он, роняя ножичек на пол. – Вот и до тебя, дорогая, очередь дошла. Не хочешь отправиться вслед за внучечкой?

Он с трудом протащил портрет в узкий проем, с удовольствием отмечая, как обдирается рама о каменные косяки, как трещит холст, страдая от его неосторожных резких движений. Сердце бешено билось, Дима боялся открывать дверь, долго слушал тишину за древними досками. Наконец решился, повернул ключ и, приоткрыв дверь совсем немного, втолкнул в щель портрет. Услышал, как ударилась рама о ступени, но не застучала, как недавно летевшее туда тело, а, глухо стукнувшись, остановилась. Он сильно прижал ладони к груди, пытаясь таким образом усмирить совсем разбушевавшийся мотор.

Внизу по-прежнему было тихо. Переждав еще несколько мгновений, Дима снова закрыл дверь на ключ и отправился в спальню, по дороге захватив Кирины наброски. Присел на край кровати, стал их разглядывать, раскладывая перед собой на полу.

– Талант, несомненно, есть. Но и я тоже не без него. – Он потянулся к стулу, на котором оставил листы со своими записями. Перечитал внимательно заметки о показе мод и разрозненные зарисовки о пыльном ностальгическом чердаке. Включил диск, на экране задвигались неземные создания.

– Хренов мачо, съемщик баб. Нет! Это не про меня! Это не я! Я журналист. Я хороший журналист, местами гениальный. Ну и что ж, что бабы! Я нормальный мужик, мне нравятся бабы! – выкрикивал он в экран. – Да! Моя жизнь авантюрна и запутана, но так интересней. Да! Я позарился на деньги, хорошую работу, приятную жизнь, и я был уверен в своем призвании, а меня из охотника превратили в жертву! Из охотника! Поняла ты, шампур в купальнике! На тебе можно только жарить шашлык на деревенских посиделках!

Дима встал и начал ходить по комнате взад-вперед, хватая и швыряя вещи, пиная ногами ножки кровати, стула, комод, на котором стоял телевизор, и продолжая свой монолог.

– Я охотник! Коллекционер! Я не считаю себя ничтожеством, а мне все время приходится доказывать, что я молодец. Эта дура думала, что я просто трахальщик, как же она ошиблась и за ошибку поплатилась. Я охотник за прекрасным. Любая уродина может стать лакомым куском. Тем, о ком говорил Дон Хуан: мне достаточно увидеть ее лодыжку! И мне! Но у нее даже лодыжки не было… Только обещания. Ради них я переламывал себя. Сука! Старая жаба! Однако ловко она применила на мне свои штучки. Могла бы и раньше превратиться в молоденькую. Может, все сложилось бы по-другому.

Он заметил, что стоит в ванной у зеркала и бреется, только когда больно порезался, оттого что сильно тряслись руки.

– Все! Хватит!

Он швырнул бритву на пол и с остатками щетины на лице вышел из ванной, выключил телевизор, взял куртку, его трясло. Прошел в кабинет. Взял ампулу, шприц, резинку.

Подошел к двери, за которой были жаба и портрет, прислушался и вышел в сад, оставив открытой входную дверь.

47

Октябрь. Последний укол

В горах темнеет быстро, и дневная жара так же переходит в вечернюю прохладу. Диме стало совсем плохо, но он смотрел на закат в пастельных тонах голубого и розового, сад весь был пронизан последними лучами солнца, почти параллельными земле. Высвечивались ветки и сплетения растений. Тени, которые ложились от них, и силуэты деревьев напоминали фантастические тропические леса Анри Руссо. Это волнообразное покрывало горы осветилось малиновым закатом.

«Какая красота, Господи!» – думал Дима, медленно направляясь к Адиной могиле. Там он решил сделать последний укол. Он даст ему сил добраться до людей.

Дима шел к дубу. С ним происходили мистические метаморфозы. Он постепенно превращался в прежнего Диму, очень похудевшего, больного, но мозг его начинал работать как раньше. Хвост завязан шелковой резинкой Ады. Глаза становились все живее, курить не хотелось, а желание кольнуться казалось сейчас неудобным, но необходимым шагом. Рука чувствовала себя гораздо лучше, но все еще ныла и из лиловой постепенно становилась желто-зеленой.

Выходя из дома, он накинул на плечи голубой хлопковый пуловер и завязал его рукава на груди. Он нашел его в шкафу Адиной спальни и сразу понял, что это пуловер того типа с фотографии с веревкой на шее. Он разгладил рукава, как бы говоря: за тебя я тоже отплатил. Дима больше не боялся полиции. Он стал самим собой, независимым, отвечающим за свои поступки журналистом.

«Ждешь меня, колдунья?»

Дуб, которого уже не достигали лучи солнца, потемнел и, казалось, был готов к последнему представлению у своих корней. Дима сел на траву, отметил, что тени от ближайших веток образовали крест на месте могилы.

– Освятила тебя земля? Твоя, родная, здесь ты качалась и пела: раз-два, мокрая трава, а я добавлю: три-четыре – крест на могиле. Нравится? Я тоже не без таланта, дорогая, только ты ошиблась с его определением.

Некоторое время Дима с величайшим вниманием следил за белкой, шныряющей в ветках дуба.

– Ты, чтобы завоевать меня, прибегла к травам и наркотикам. Ты не охотница, ты – террористка. У тебя произошла девальвация понятий. Секс – это грустная работа после сказочной увертюры. Я тебе расскажу, что делаю я, когда хочу завоевать даму. Я присматриваюсь довольно долго, изучаю ее позы и жесты. С кем-то я говорю на сленге, с кем-то о богах Эллады. Ты помнишь, я даже английский знаю лучше тебя. Ты заманила меня работой, любимой моей работой. Я такой, какой есть, не могу без дела и не могу без женщин. И я не слабак! По крайней мере, сейчас. Конечно, я «подсел», grazie a te, но я выживу, я уже ничего не боюсь. Так вот, правильное наблюдение ведет к правильному манипулированию, а ты – конфеты с тараканами, фу! Слышишь, старая сука, надо глядеть в глаза, а не в штаны, и не ставить перед собой собачьи задачи.

Дима сидел на траве, положив подбородок на колени и обняв их. Говорил он тихо, и белка, привыкшая к его неподвижности, прыгнула к ногам, где лежал крупный сытный желудь. Спокойно взяла его и понесла в дупло.

– Вот видишь? Главное – выдержка и спокойствие. Ты была умная, но ты злая. В этом была твоя ошибка. Злая, властная и злопамятная. Прощай, ухожу к людям, которые запрут меня в тюрьму, но я не боюсь. Понимаешь, не боюсь!

Когда он кольнулся в последний раз и наркотик забрал мягко и быстро, уже стемнело и началась ночь поздней луны. Наполнив вены новой жизнью, Дима испытал прилив сил и отправился в путь. В неверном сумрачном свете, еще не перешедшем в кромешную тьму, он огляделся и выбрал тропку, освещаемую луной, еле различимую в кустах.

Когда из окна чердака Дима разглядывал окрестности, он видел, как за веселым елочным частоколом выгибали спины два холма: светлый кленовый и темный дубовый, а между ними ярко зеленел большой луг. За лугом поднимались вверх серые скалистые вершины. Ночами с той стороны едва мерцали огоньки какого-то маленького городка. Именно туда и хотел направиться Дима. То, что он находился на территории заповедника, не приходило ему в голову. Он мог встретить здесь кого угодно, начиная от уже знакомой белки и кончая медведем.

Городской житель, что мог знать он о горах? Что вообще он знал о том месте, где находился? Узкий горный серпантин и странная дорога в лесу почти стерлись из памяти. Он помнил про диких зверей, но не знал еще, что находится на давно потухшем вулкане, что холмы и скалы, покрытые лесом, разделены опасными трещинами и расщелинами, полны гротов и пещер с полчищами летучих мышей. На пути Диму ждали дикие пейзажи с известняковыми скалами, покрытыми падубами, под их листвой шныряли, охотились, размножались, выращивали потомство рыси, волки, змеи, олени, муфлоны, лисы. А если бы ему посчастливилось и он добрался бы до вершины, то увидел бы оттуда у подножия горы серебристые оливковые рощи, огороды и виноградники, за которыми находилось море…

Но все это было с другой стороны серой горы, которую он видел из окна чердака. Не знал Дима и того, что дом был построен на фундаменте старого убежища, которое в непогоду использовали монахи-бенедиктинцы, занимавшиеся валкой леса; что фундаменту и подвалу, в который он сбросил Киру и портрет, по меньшей мере шесть веков.

Тропинка, по которой наугад двинулся Дима, привела его к маленькой калитке. Зрение и слух его необычайно обострились, и он еще некоторое время различал дорожку. Попав в низкий заросший лес, долго пробирался и обходил огромные каштаны, дубы и кусты, низкие ветки которых преграждали путь. Где-то в глубине души шевелился страх, тихонечко ворочался, заглушенный героином. Но Дима все же чувствовал его и бодрился.

Внезапно его разобрал дикий хохот. Он вспугнул птиц в ближайших деревьях. Их шорох, гвалт и листья, упавшие на голову, привели Диму в неописуемый восторг. Он жадно вдыхал всеми легкими влажный свежий воздух.

– Свобода! Птицы, свобода!

Он выпрямился, больно ударившись о низкую толстую ветку. Удар был сильным, но он не обратил на это внимания. Потер ушибленное место, вытянул вперед руки, продолжая свой путь в густом подлеске.

– Как пьяный после свадебной гулянки! Хоть глаз выколи! Где же этот волшебный серебряный блеск, что оставляет луна на листьях и траве? Луна-а! Ты где? Мне нужен источник света!

Он замер и огляделся. Небо еще не приобрело глубокой черноты, темный массив горы оказался от Димы справа. Огоньков городка не было видно. Он вышел на небольшую поляну, полную камней. Поляна ему не понравилась, она совсем не напоминала мягкий зеленый луг, который он видел из окна дома. Шестое чувство пыталось пробиться сквозь наркотический дурман. Откуда-то из глубин мозга всплыла картинка из фильма, где после плато, усыпанного камнями, начиналась пропасть. Значит, надо держаться кустарника, чтобы не провалиться. Решив перестраховаться, Дима лег на землю и пополз, вытянув вперед руку, и вскоре, к своему ужасу, за большим камнем почувствовал пустоту. Это край, надо отползать.

– Это твоя последняя шутка, tesoro? Неудачная, но в твоем духе, – почти дружески произнес Дима и затих на земле, опустив руку вниз. Он прислушался. Доносился шум воды. Там, внизу, бежала горная речка, довольно далеко, добраться до нее можно было, только упав и разбив голову о мокрые валуны. – Ну, нет, родная! Уж я-то выживу!

Присев на ближайший к нему камень, он натянул пуловер, уже давно хотел это сделать, но низкие ветки, под которыми он пробирался, не давали такой возможности. Резинку он потерял и не стал освобождать волосы из-под выреза, чтобы не мешали. То, что он не видел огней городка, озадачивало его и огорчало. Проанализировав свои действия, он понял, что все время шел под уклон и сейчас что-то загораживает городок от его глаз. И был прав.

Дима вышел, наконец, на маленький каменный язык, нависающий над расщелиной, на дне которой бежал горный ручей. На другом берегу потока вырисовывались очертания скалистого возвышения, закрывающего городок с его стороны.

Дима подумал, что надо идти между кустов, чтобы не рухнуть, двинулся в выбранном направлении и около часа продирался сквозь кустарник, прислушиваясь к шуму воды далеко внизу. Луна, освещавшая ему путь, вскоре скрылась за длинной тучей, и тьма поглотила все вокруг. Лишь шум воды окружал его со всех сторон.

Он никогда не испытывал кайфа и драйва от опасных ситуаций. Не потому, что Дима трус, ему это было просто скучно. И он не видел смысла в неоправданном риске. Но сегодня после ночной инъекции над ним, как на флагштоке, веяло знамя с девизом: «Я выживу, ведьма! Я бессмертный!»

Беглец сел на землю и долго смотрел на небо. Ему чудилось, что туча крутится в его мозгу, как диск музыкальной шкатулки: потом она со скрипом и скрежетом провернулась и снова открыла одну звезду, потом и луну.

– Ну, наконец! Сподобилась. Grazie![10] – Он отвесил небу шутовской поклон.

48

Октябрь. Подвал

Боль, пронзившая все ее тело, первое время даже не давала ей сообразить, что произошло. Кира скатилась с лестницы и лежала в окружившей ее тьме, как вышвырнутая кукла. Где-то на границе сознания она слышала, как наверху открылась дверь, потом грохот по каменным ступенькам, за ним скрип и поворот ключа. Реальность стала понемногу возвращаться, а вместе с ней нарастала боль. Особенно сильно она ощущалась в лодыжке. Ногу просто разрывало. И голова раскалывалась на части. Все, что было между лодыжкой и головой, нестерпимо ныло. Наконец Кира попыталась встать. Но едва она приподнялась на локтях, голова закружилась и под носом стало мокро. Она провела под ним тыльной стороной ладони, и ей не нужно было видеть, чтобы понять: это кровь.

Что она чувствовала? Пока ничего, кроме невыносимой боли. Хорошо, что она ее отвлекала, иначе бы сердце Киры разорвалось от тоски и обиды. Какое-то время благодаря этой боли Кира не могла думать ни о чем другом. Что с ней произошло, где она и что будет дальше? Кира просто лежала, боясь пошевелиться, ждала, пока станет хоть чуточку полегче, и даже не вытирала кровь, которая струйкой стекала к губе и ползла по щеке. Глаза стали постепенно привыкать к этой на первый взгляд всепоглощающей темноте. Но вот обозначил себя потолок, стали прорисовываться контуры мебели. Боль стала менее ощутимой, и Кира решила исследовать пространство. Она сделала попытку подняться, лодыжку будто пронзило острым копьем, но Кира все же пересилила себя, утерла рукавом кровь. Голову ломило так, будто она несколько дней пила некачественный спирт. Но лежать в этой тьме больше не было никаких сил, стали приходить мысли о Диме, еще плохо оформившиеся, но уже невыносимые. Переживать случившееся она была не готова. И поэтому, прыгая на здоровой ноге, Кира нашла стену и, двигаясь по ней, наткнулась на стол. Ладони нащупали разные предметы – две огромные книги, несколько свечей, большая ваза. Она хотела подвинуть ее, но ваза оказалась довольно тяжелой. Сверху на ней Кира обнаружила крышку. Приоткрыв и придерживая ее одной рукой, Кира осторожно опустила туда другую. Пальцы погрузились в нежное рассыпчатое вещество. Она взяла щепотку и растерла. Типа муки, или даже нет, сахарной пудры. Понюхала – не похоже. Лизнула языком. Потом еще. Пепел! Господи! Это что, урна с чьим-то прахом?! Она бросила крышку и стала истерично тереть руку об одежду. Чьим?! Если бы она только могла, то вылетела бы отсюда в ту же секунду. Но пришлось медленно продолжить свой путь. Стол оказался длинный, что-то типа комода. Но другие предметы на нем уже не интересовали Киру, она думала о том, что запустила руку в чьи-то останки, и почему-то была уверена, что это женщина с портрета, который так не любил Дима. Дима… Дима… Нет, сейчас она не в состоянии думать о нем. Кира, опираясь на край стола, пропрыгивала вперед на здоровой ноге, потом немножко отдыхала. Потом снова. Территория за столом неожиданно оказалась светлей. Мало того, она делала плавный поворот. Приблизившись к нему, Кира услышала дыхание и замерла. Оно было прерывистым, гулким, каким-то неестественным. Что я буду делать с такой ногой?! Я даже защищаться не смогу, не то что убежать. Ей стоило неимоверных усилий завернуть за плавный изгиб стены. Не стоять же здесь целую вечность. И она увидела слабый источник света. В небольшое отверстие, видимо, служившее вентиляцией, у самого потолка пробивался слабый луч луны, постоянно закрываемой тучами. Это порывы ветра хрипели и стонали так, будто по ту сторону стены лежал и дышал прямо в дыру какой-то гигантский человек. Кира облегченно вздохнула. И очень обрадовалась. Но радость улетучилась так же быстро, как и появилась. «Ну и что мне это отверстие?! Все равно меня никто не услышит. Где же Дима? Может, он выпустит меня скоро. Может быть, все-таки надо звать, стучать? Зачем, зачем он это сделал?»

– Эй, кто-нибудь?! – все же решилась крикнуть она, задрав голову вверх, и по затылку словно стукнули кувалдой. Кира застонала, и в этот момент в просвете мелькнула маленькая тень и что-то небольшое, тяжелое и мягкое ударило ей в лицо.

Царапнуло кожу, отлетело, плюхнулось на пол и унеслось в темноту подвала. Девушка отскочила, невыносимая боль вновь пронзила ее ногу. Захотелось сесть, но она не смогла. Кажется, это была крыса? Крыс она боялась больше всего на свете. И еще пауков. В детстве в их старой тесной квартире эти твари часто бегали по ночам где вздумается: по кроватям, по шкафам, по людям. Она могла открыть ночью глаза и увидеть крысу, сидящую прямо у нее на груди и с интересом ее изучающую. Кира вскакивала и орала как ненормальная, всех будила и получала нагоняй от отчима. Потом еще долго пыталась стряхнуть с себя несуществующую крысу и не могла заснуть. Иногда она садилась в угол кровати и не спала до утра, а потом засыпала на уроках в школе. И снова получала обидный втык уже от училки. Сейчас она тоже собралась забраться на стол и, поджав ноги, сидеть там и ждать. Она развернулась в сторону тьмы, пространство подвала, кажется, заканчивалось на этой стене. По крайней мере, Кира не обнаружила в зоне видимости ни одной двери и прохода. Пока было что-то видно, она могла еще следить, не появится ли неожиданно крыса. Но потом пришлось пробираться на ощупь. Наверняка здесь есть еще и пауки. Ей представились жирные мохнатые тонконогие чудовища, которые сидят в каждом углу и плотоядно наблюдают за ее передвижениями. Может, остаться там, где свет? Но вдруг туда придут крысы? Кире стало казаться, что по ней кто-то ползает. Она беспрестанно стряхивала с себя несуществующих насекомых. Наконец впереди девушка нащупала стол. И тут же отдернула руку, вспомнив про урну с прахом. Надо уходить. Здесь же есть лестница и дверь. Надо попытаться. Страх был силен. Крысы чудились везде. Иногда, замирая, она слышала шорохи. Вдруг крыса прямо у ее ног? Кира заплакала. И, рыдая, запрыгала мимо стола и нашла лестницу. Села на ступеньку и вытянула вперед больную ногу. Поднималась на ощупь, находя ступень за ступенью, отталкиваясь здоровой ногой и помогая себе руками. Вдруг пальцы наткнулись на странный предмет. По ощущениям это был кусок деревяшки, который перешел в плотную ткань. Подушечки пальцев ощущали мазки краски, но Кира пока не понимала, что это такое. Но когда она исследовала весь портрет целиком, то поняла, чей прах хранился в урне, в которую она так неосторожно вторглась. Она оттолкнула картину, та вновь брякнула о ступеньки и затихла. Превозмогая адскую боль, Кира собрала последние силы, чтобы добраться до двери. И когда она уткнулась в нее, сначала долго стучала, то злясь, то плача, и звала Диму. Ее слова растворялись в вязкой тишине подвала. Потом Кира прислонилась к деревянному косяку, вытянула вперед дико ноющую больную ногу. Ощутила рядом присутствие старухи, ее шарящийся по подвалу дух, но уже не хватало сил бояться. Начала думать о Диме, но и на это не было сил. Только тоска цвела и разрасталась внутри мощной лианой, туго оплетая все органы. Наконец Кира сама не заметила, как заснула. Ей показалось, что прошло всего несколько минут, когда она очнулась. Откуда-то доносились голоса. Попытка сразу же вскочить провалилась. Тело занемело, голова при первом же движении напомнила о себе, а ногу вообще было невозможно согнуть, чтобы встать. Нет, нет, ей не показалось. Разговор, еле различимый, без единого понятного слова, был. Пытаясь найти тоненькую щель, Кира прикладывала ухо к стыку двери и стены, но там было глухо. Звук исходил из другого места. И она вспомнила про отверстие в потолке в глубине подвала. Нужно было пересечь помещение заново. Сон дал немного сил. Их Кира и собиралась потратить на этот путь. Если ей показалось и людей не будет, то она умрет прямо там, в конце этого подвала. Крысе будет чем поживиться. Кира спустилась по лестнице, нашаривая ступеньки в темноте, со злостью отшвырнула в сторону попавшийся ей портрет. Расстояние, которое можно было пройти меньше чем за две минуты, она преодолевала долго, очень долго. Или ей так казалось. Она боялась, что голоса исчезнут и никогда не вернутся. Приблизившись к краю лестницы, она с удивлением обнаружила, что весь подвал залит серым светом. Едва видны темные абрисы предметов: старые шкафы, ниши в стенах и вбитые в них огромные крюки. В пору, когда здесь обитали монахи, строившие этот дом, они предназначались для туш животных, сейчас на них висели веники из трав. Она увидела и комод, и урну на нем, в которую по неосторожности опустила руку. Из-за поворота подвальной стены, сквозь единственное отверстие пробивался тусклый утренний свет. Голоса совсем отдалились. Послышался скрип, она узнала его – скрипели ворота.

– Черт! – прошептала Кира. – Черт! – крикнула она громко. И заплакала.

Выбраться отсюда – только что эта мысль казалась такой выполнимой, и пока она жила этой мыслью, пересекая пространство подвала, даже боль в ноге поутихла, но сейчас вновь стала невыносима. Она с трудом села на пол под отверстием и разрыдалась в полную силу. От слез ее отвлекло только громкое прерывистое сопение, доносящееся сверху. Она вздрогнула и задрала голову. Огромный и мокрый нос залез в дыру и издавал все эти звуки, пытаясь забраться подальше. «Собака?» Она улыбнулась. И если бы могла, то бросилась бы к ней. Но сил хватило только на то, чтобы подняться с пола.

– Собака! Собака, не уходи, подожди. – Жизнь перестала казаться ужасной. Девушка обернулась в поисках стула. Он стоял неподалеку, и на вид казался очень тяжелым. Но собака, она не должна уйти.

– Подожди, подожди немножко. Сейчас я к тебе поднимусь. – Та вроде уходить не собиралась. Кира доковыляла до стула, посекундно оборачиваясь. Только бы не убежала. Дотащила тяжеленный стул. Забралась на него. И дотянулась ладошкой до мокрого носа.

– Rex, vieni qui. Rex! – Это уже была не едва различимая речь, а вполне себе внятная.

– Рекс, Рекс, не уходи, прошу тебя.

Пес лизнул ее в руку – нос исчез из дырки – и убежал на зов. Это был конец.

49

Октябрь. Грибы

Желанный призрачный свет еще раз дал понять, что надо идти вперед между кустов. Дима пошел дальше в выбранном направлении и, цепляясь за ветки, стал пробираться наверх сквозь сплошной массив горной ежевики. Тонкие упругие плети, сплошь усыпанные в июле черными крупными ягодами, сейчас были покрыты белым пухом, почти тополиным. Через эти призрачные пушистые грозди не мог бы никто пробраться. Но только не Дима!

С первых движений в этом сплетении ему казалось, что он борется со стаей кровожадных птиц и диких котов одновременно. Он их даже видел среди тонких ветвей. Они драли его лицо своими когтями, кололи клювами глаза и выдирали волосы. Он был весь изодран шипами, по лбу и щекам текла кровь. Наконец заросли ежевики закончились, и он добрался до каменной площадки, с которой был виден городок. Стало веселее. Он выдохнул и понял, что страшно голоден. Остатки кайфа сходили на нет. Его начинало потряхивать, смертельно хотелось новой дозы. «Ничего, главное – до города добраться, – уговаривал он сам себя. – Возможно, если бы не укол, я бы не осилил это пространство». Он огляделся и у кромки кустов, освещенной луной, увидел несколько стаек грибов на тоненьких ножках, похожих на сыроежки. «Поганки? Или, может, галлюциногены?!» Он сорвал один гриб, понюхал его, помял в руках и выбросил. Не стоит рисковать, когда жизнь рядом. Вот она, рукой подать. На границе слышимости различались автомобильные гудки: это городок праздновал победу своей команды в футбольном матче с соседями. При виде далекого салюта Дима пришел в неописуемый восторг. Он стоял лицом к лицу со своей мечтой о свободе.

Вновь подул ветер, и туча, ушедшая было отсюда, вернулась, почти закрыв собой луну. Упали первые тяжелые капли. Дима уже знал, что это означает. Будет ливень. Возможно, короткий, но очень сильный. Еще не хватало заболеть. Это в двух-то шагах от свободы. В слабом свете луны, проникающем сквозь рваные края темно-сливовой тучи, он огляделся в поисках временного убежища и увидел небольшой проем на стыке двух каменных глыб, прилепившихся друг к другу. Похоже, это небольшая пещера. «Сойдет для временного убежища», – решил Дима, протиснулся вглубь, насколько позволял тусклый свет, тянущийся из расщелины, и, вдруг очутившись в полной темноте, замер. Глаза стали понемногу привыкать, но тьма была настолько кромешной, что даже на расстоянии вытянутой руки было не видно, что дальше. Создавалось ощущение, что ты попал на край света и, сделав шаг вперед, тут же провалишься в бездну. Поэтому Дима, сделав еще несколько шагов на ощупь по мягкому, будто устланному толстым ковром хвойных иголок полу, остановился и стал прислушиваться к своим ощущениям. В пещере было тепло, пахло зверем, и казалось, что он дышит. Будто Дима приблизился к мягкому телу огромного животного или собаки. Захотелось найти его, сесть, прижаться к плюшевому пузу и заснуть. У усталого и разбитого Димы желание найти этот уютный закуток, оградиться от всего, что с ним случилось, и просто отдохнуть было очень сильным, но преодолимым. Потому что сквозь порывы ветра, доносящиеся от входа, он стал различать сначала слабые шорохи, потом странные звуки, похожие на жалобные попискивания. И шорохи, и звуки набирали силу, и вдруг он почувствовал, как что-то быстро коснулось его щеки, потом еще и еще. Дима стал изо всех сил размахивать руками, но целая стая летучих мышей, которые возвращались домой с ночной охоты, атаковала его, тыкаясь в лицо, во все части тела. Он не видел их, но чувствовал удары морд, касания крыльев, они цеплялись за кожу, за одежду и, пытаясь оторваться, царапали его своими тонкими острыми коготками. Он пытался бежать, не разбирая дороги, натыкаясь на стены, ничего не видя перед собой. Ему повезло только в том, что грот в этом месте оказался достаточно узким, и, инстинктивно развернувшись в обратную сторону, он спасался в единственно верном направлении. В свете проема он уже явственно различил стаю и продирался сквозь нее, а мыши ударялись о него маленькими телами и били крыльями. Он выбирался совсем недолго, но это время показалось ему вечностью. Поскользнувшись на камне у выхода из пещеры, он упал прямо в грибы, которые видел недавно, и проехался по ним, больно подвернув кисти, раздавив несколько сочных экземпляров. Взвыв от боли в поврежденной руке, другой он вытер лоб, пот и кровь с него стекали прямо в глаза. Несколько аппетитных кусочков гриба прилипли к его ладони. Приступ острого голода пронзил Диму. Он понюхал: пахло обычным грибом, не удержался и съел. Дождь к тому времени закончился.

«Надо идти. Надо идти». Дима с огромным трудом поднялся, чтобы убедиться: все, что ему виделось, и огоньки вдалеке, и салют, и гудки машин – правда. И на площадке увидел Оксану.

– Дима, Димочка, я так соскучилась по тебе. Я думала, ты спасешь меня. – Она стояла, как каменное изваяние, в прямом сером тюремном платье. И лицо ее было такое же серое, как и руки, опущенные вдоль тела, и волосы, закрывающие лицо.

– От чего? – Глупо было в такой ситуации делать вид, что он ничего не понимает. Но его поганый язык сказал именно это. И повторил: – От чего?

– Тетя твоя поймала меня под кроватью.

– А! Ты про это? – Он весь дрожал, трясся так, как будто его безостановочно било током. – Что же ты не убежала?

– Я не могла. Окно было закрыто. И двери заперты. А потом меня забрали в тюрьму. И я думала, ты меня спасешь, расскажешь, что я не брала браслет. Что ты мне сам его подарил. Он же твоей тети. А ты исчез. И меня забрали в тюрьму. Как воровку. И Джино меня бросил. Там очень, очень плохо, в этой тюрьме, очень страшно. А мне хотелось жить. Выучить язык. Мне было очень плохо. Джино передал мне какие-то деньги. Я достала нож. И ночью перерезала себе вены. Мне так плохо. И страшно. Может быть, мы скоро встретимся.

Дима стоял перед серым продолговатым камнем, и слезы ручьями текли по его лицу. Да, он поступил скверно, хуже некуда. Но до города осталось совсем немного, и он не позволит каким-то воспоминаниям вторгаться в его новую жизнь и рушить ее, еще не начавшуюся.

– Нет! Не дождешься. Я выживу. Я еще стану самым известным журналистом. – Он размахнулся и изо всех сил ударил кулаком больной руки в изваяние. Адская боль пронзила все его тело и вернула в реальность.

Дима все воспринимал отчетливо, но разум его создавал самые фантастические видения. Мимо прошли две молчаливые женщины с медными кувшинами. Одна из них, похожая на Юлю, обернулась и печально посмотрела на него. Вторая шла не оборачиваясь. Кувшины сверкнули под луной медными боками, женщины растворились в зарослях. Отклонившись от курса, он пошел за ними и увидел камень, из-под которого вытекал тонкий ручеек, наверное, он тек уже много лет, потому что его ложе было выточено водой. За источником начиналась белая каменная тропа. И ручей странным образом журчал и с той стороны. Дима пошел, следуя его руслу, вглядываясь в темноту и надеясь отыскать тех женщин. От ущелья его отделяла только дикая ежевика. Ручей незаметно поменял направление, и мокрые валуны оказались прямо под его ногами. В одно мгновение Дима оступился и издал страшный крик, почувствовав, что летит вниз. Но его спас колючий упругий ежевичный гамак. Привычно выдравшись из него, он вернулся в то место, где ручей взял направление к низкому берегу. Шел долго, практически на автомате, одна мысль о том, что скоро все будет по-другому, вела его и через несколько часов вывела на ровное пространство, покрытое сосновым лесом. Огоньков отсюда уже не было видно. Луна исчезла, пробивался рассвет. День обещал быть пасмурным. Накрапывал мелкий дождь, сосны проступали сквозь сумеречный туман.

Он сел под сосну на влажную землю, покрытую ковром из иголок, и вспомнил мягкий, устланный мышиными экскрементами пол в пещере. Ощутил саднящее жжение разодранной кожи. Понял, что в эту секунду за укол отдал бы, не раздумывая, жизнь. Внезапно почувствовал дикие спазмы в животе. Он скорчился и уже не мог распрямиться. Тошнота стянула его горло тугим шарфом, обволокла тело вязкой болью. Весь покрытый испариной, Дима повалился на землю и катался по ней, рыча, как раненый зверь. Его душили приступы рвоты, но, кроме желчи, из пустого желудка ничего не выходило. Несколько съеденных кусочков смертельно ядовитой бледной поганки методично и безвозвратно разрушали и без того угасающую жизнь. Безжалостно рвали хоть и тоненькую, как паутинка, но все же какую-никакую связь между этим и потусторонним миром. Но Дима этого не понимал.

– Господи! Меня переломает, я потерплю. Только дай мне маленькую возможность, прошу тебя. Клянусь, все будет по-другому, – шептал он пересохшими, потрескавшимися губами. – Умоляю, последний крохотный шанс. Ты же можешь…

Утро, все затянутое тучами, печально смотрело на него: «Больше ничего с тобой не случится».

50

Октябрь. Полицейская лента

Глория разбудила мужа затемно и едва разрешила глотнуть кофе. Через полчаса она уже гнала машину по предрассветной трассе, скорость зашкаливала за двести.

– Милая, осторожно, у нас еще двое детей, помни об этом.

Жена сбавляла скорость и набирала вновь. Ей было ужасно жаль эту девочку, такую хорошую и похожую на отца – она это видела. Как девочка жила все эти годы, зная, что папа ее бросил, даже не повидав? И ведь набралась смелости, нашла его, в общем-то, ни на что не надеясь. Глория везла кофе в термосе, бутерброды, сделала пирог. Мало ли что? Вдруг из-за грозы у них там нет продуктов. Это была совершеннейшая глупость, но ей хотелось привезти Чире домашнего, накормить ее своим, позаботиться о ней. Тоже мне, отец, закинул малышку непонятно куда, неизвестно к кому. Сколько мы уже едем? Как он может сомневаться? Такое невероятное сходство. Он боится, конечно. Но чего тут бояться? Она чудесная. Надо радоваться, а не бояться. И нужно будет забрать сюда ее мать.

– Глория, Гло, ты меня слышишь?

– Да, прости, дорогой, задумалась.

– Притормози, тут опасно. – Она сбавила скорость и потащилась по сузившемуся серпантину, оставляя внизу лес.

– Кажется, скоро будет нужный поворот. На карте его нет. Ада объясняла, главное – его не пропустить. Разворачиваться здесь негде.

Да, собственно, он не против девочки. Вроде она хорошая. Не в корыстных целях нашла его. Да. Бывает. И, кажется, он скучает. Или это Гло его накрутила? За что ему такое счастье? Бросил Аню с ребенком. А ему Бог дал такую жену. И двух девочек. Нет, теперь трех. Трех. Так, и никак иначе. За свое счастье надо Господа отблагодарить и во что бы то ни стало сделать Чиру (он тоже сразу стал звать ее на итальянский манер) счастливой.

Навстречу им проехала большая полицейская машина. Глория притормозила, они оба обернулись и переглянулись. Молча ехали еще минут десять.

– Кажется, сюда. – И свернули на лесную ухабистую дорогу.

– Dio mio[11], долго еще?

– Ада говорила, минут 15–20.

– Далеко же она забралась.

Наконец машина въехала на лужайку и остановилась перед опечатанными и оплетенными полицейской лентой воротами.

А в городке начинался новый день. Открывались лавки и продуктовые магазины, поливалки мыли тротуары и улицы, люди выгуливали собак, урчали машины ранних пассажиров. Некоторые, особенно пекущиеся о своем здоровье граждане выпивали на голодный желудок полезный стакан воды комнатной температуры и надевали спортивные костюмы и беговые кроссовки. Им особенно повезло. Городок стоял рядом с речкой и сосновым лесом. Оздоровительные процедуры при таком раскладе приносили двойную пользу.

Молодая врач и банковский работник, объединенные одной квартирой, общими спортивными интересами и жизненными планами, совершали утреннюю пробежку по берегу реки.

– Дорогой, смотри, кажется, там кто-то лежит.

Тот остановился и недовольно вынул наушники. Он любил певицу Бритни Спирс. С утра она особенно его бодрила.

– Что?

Она показала в сторону сосен.

– Смотри, там кто-то лежит.

– Пьяница какой-нибудь.

– Может, ему нужна помощь?

– Проспаться ему нужно. – Банковский работник был явно недоволен неприятным прерыванием спортивно-музыкального трипа. Он вставил наушники обратно, тем самым показывая, что собирается бежать дальше. – Ну?!

– Я все-таки пойду посмотрю.

Друг недовольно помялся на месте, снова выключил I-Pod и поплелся за ней.

Девушка присела на корточки рядом с парнем. От его заросшего щетиной лица, в общем, довольно красивого, несмотря на растрескавшиеся в кровь губы и засохшую на щеках и волосах желчь, резко пахло рвотой. Но она не отвернула в сторону свою симпатичную мордашку, потому что была врачом и давала клятву Гиппократа. Она приложила два пальца к сонной артерии и замерла, нащупывая пульс. Оглядев исцарапанное тело, посмотрела на руку и увидела исколотые вены. Она обернулась к своему спутнику, который нетерпеливо ходил туда-сюда неподалеку. Ей почему-то стало жалко этого парня. Наверное, просто по-человечески.

– Да наркоман какой-то. В полицию, что ли, звонить? И помой руки. На вот. – Он залез в карман. – У меня есть антибактериальные салфетки. Ждать тут еще. Может, пойдем? Кто-нибудь найдет его и позвонит. А мы на работу опоздаем.

– Ты беги. Я подожду.

– Правда? Не обидишься?

– Нет. Беги, беги.

Она вызвала полицию, «Скорую» и вновь присела на корточки рядом. Что с ним случилось? Неужели его не спасти? Молодой такой. Еще раз приложила ладонь к шее. Тишина.

51

Октябрь. Рим. Новости

Она обнимала большого плюшевого зайца и улыбалась. Сквозь деревянные ставни проникли лучи осеннего римского солнца. Собака все-таки вернулась назад, предварительно своим исчезновением вселив в Киру полное отчаяние. Она привела хозяина и стала рыть землю и скулить около оконца, пока тот наконец не догадался в него заглянуть и услышал всхлипы и лепет на непонятном языке:

– Помогите, пожалуйста, я больше не могу.

Полицейские взломали дверь, донесли Киру до машины, дали плед, горячего чая. Спросили про документы, и она объяснила, где взять чемодан. Зубы стучали о чашку. В полицейском участке в Риме нашли русского переводчика и выяснили, чья она дочь. Она и на итальянском пыталась им это объяснить, но стражи порядка выразили сомнения. Решили, что неправильно объясняет. Отец, когда услышал, откуда звонят, только и повторял: «Что случилось с моей дочерью?» Совсем не понимая, что ему говорят. Полицейскому пришлось повысить голос, чтобы тот успокоился.

Перед сном, в конце этого ужасного дня, в ее собственную комнату в доме отца зашли Глория и девочки, которых забрали от бабушки, чтобы ее поцеловать и пожелать buona notte. А маленькая даже принесла этого чудесного зайца. Кира заснула мгновенно. Разве все последние события произошли с ней на самом деле? Правда то, что есть сейчас. А все остальное – страшный сон. «Дима, ты вообще был? – думала она, вдыхая чудесный запах кофе, доносящийся с кухни. – Ты столкнул меня в подвал? – спрашивала, разглядывая папины картины на стенах. – Ты любил меня хоть немножечко? – задавала она вопрос, разглядывая сквозь щели ставен синее итальянское небо. – Я тебя очень. И до сих пор. Может быть, когда-нибудь мы еще встретимся. Ты же не мог испариться. И я прощаю тебя. У меня слишком много счастья, чтобы обижаться на кого-то в этом мире. Я прощаю. Мы обязательно с тобой встретимся».

– Amore. – После легкого стука дверь осторожно приоткрылась, и в комнату заглянула улыбающаяся прекрасная Глория. – Проснулась? Завтрак готов.

Кира вскочила с кровати и, по пути обняв Глорию, побежала умываться. За столом сидела вся семья. Папа в халате с газетой, Глория рядом, и девочки с полными тарелками хлопьев с молоком. Сестрички поднялись и обняли и нежно поцеловали Киру – просто счастье какое-то.

– Девочки рады, что у них появилась такая чудесная старшая сестра, – прокомментировала Глория. Папа вел себя более сдержанно и сразу перешел к делу:

– Чира, через пару часов мы поедем в университет, я договорился. Пора серьезно браться за язык и учебу. Так что завтракай и собирайся.

Кира съела несколько вкуснейших горячих круассанов, запивая их латте из большой чашки. Выходя из-за стола, она подумала, что абсолютно счастлива. Еще бы сюда маму и… и Диму. Да, несмотря на полное, абсолютнейшее счастье, царившее сейчас в ее душе, она признавалась себе, что безумно, чрезвычайно скучает по нему. И неважно, что он сделал. Он просто был вне себя. Это травка, алкоголь…

В полиции Кира отвечала, что приехала к хозяйке разрисовывать стены, и папа потом это подтвердил. Хозяйки дома не оказалось. Был парень по имени Дима. Ничего особенного между ними не происходило, они почти и не разговаривали. Он сказал, что Ада сейчас в городе и должна скоро приехать. Кира спокойно гуляла, делала эскизы. И их действительно нашли.

– Molto! Molto bello![12] – говорил один полицейский другому, увидев рисунки.

Кира, в общем, рассказала все, как было, соврала только, что в подвал она попала якобы случайно, просто разглядывала дом, и тяжелая дверь захлопнулась. Стучала, но никто не слышал. Куда делся Дима, она не знает. Он ей ничего не говорил. Она сразу поняла, когда ее спасли, что ничего про него не скажет, потому что тогда они точно не увидятся.

Кира раскрыла шкаф – вчера вечером они с Глорией и девочками накупили ей целый гардероб – и стала выбирать, что надеть. Сестры разбежались по своим комнатам, Глория убирала со стола. Дементий щелкнул кнопкой пульта, и вспыхнул экран телевизора. В новостях рассказывали о том, что вчера утром в парке города N. был обнаружен неизвестный молодой мужчина со следами уколов на руке. После перечисления примет просили всех, кто знает что-либо о нем, сообщить по телефону…

– Наркоманов развелось, – вздохнул художник.

Такие сообщения были не редкостью, звучали с экранов телевизоров по несколько раз в день. Но в его мире все было прекрасно, и то, что происходило по ту сторону экрана, совершенно его не тревожило. Он снова нажал на кнопку пульта, и в стальной раме большой и очень дорогой плазменной панели снова воцарилась чернота.

– Пап, я его знаю, – услышал вдруг он у себя за спиной Кирин голос.

52

Полтора года спустя. Москва. Дима

Бутерброд с заветренной «докторской», растворимый кофе и дешевая сигарета. Вся квартира пропиталась их запахом, потолок стал желтым. Такой завтрак теперь у него всегда. «Докторская» не закрывается ни крышечкой, ни пленочкой. Кочует со стола в холодильник на потертой хозяйской тарелке и подсыхает. Потом на ее месте появляется новая, из соседнего сельпо. И батон. Иногда водка – бутылочка на выходные. Обеды на работе, жидкие щи, макароны и сосиска в столовке, но до работы надо сначала добраться. Однокомнатная квартира в облупившемся доме с тонкими панельными стенами и пузырящимися потолками за те деньги, которые он мог осилить, нашлась лишь в жопе мира, и от нее надо переться часа два на разнообразных железных оленях. Пора перебраться в местную районную газету, по крайней мере, не придется столько времени убивать на дорогу. Только тогда денег на эту квартиру не хватит и придется переместиться в какую-нибудь комнатушку в бараке еще дальше. Замкнутый круг.

Зачем его спасла та девушка-врач? Не дала спокойно умереть. Полежал бы немного в коме, а потом… Потом все. Наступила бы полная тишина. И покой. Зачем он нужен на этой земле? Что ему тут делать? Дима пытал себя этими вопросами очень часто. Но ответа не находил. Он был раздавлен, грустен и практически равнодушен к этому миру. Только иногда подгрызала досада на то, что его спасли. Тогда проводилось долгое муторное расследование. Дима говорил все как есть:

– Приезжала, колола, уезжала. Куда – не докладывалась.

Рассказал о том, как все случилось в последний день жизни Ады. Изложил подробно. И опустил лишь детали про подвал. Про Киру тоже спрашивали. Он не знал, что она им говорила, но уходил в несознанку:

– Приезжала. Чего-то там собиралась рисовать. Но мы не общались и даже не пересекались.

А на очной ставке с Кирой понял, что был прав, когда молчал, – девчонка не раскололась.

– И однажды я собрался с силами и ушел. Где была Кира в этот момент, не знаю, мне было слишком плохо. И правда ведь, я чуть не умер, но, как видите, мне повезло.

– Откуда вы взяли наркотики для последнего укола?

– Кира нашла в машине сумку. Ампулы были в ней. Последнюю я взял с собой.

Рассказал еще про фотографии, и их действительно нашли. С повесившимся парнем.

Обнаружились и другие Адины проделки, нашли разбитую машину Лауры, опросили знакомых и сделали выводы, после чего дело закрыли и Диму оправдали, признав его действия самообороной.

Он часто вспоминал о Кире. После того как следствие завершилось, они так и не увиделись. Он признавался себе, что грустит по ней. Однако объяснял свои чувства ее благородным поступком. И все же удивительно было, как они, не сговариваясь, так складно врали. Он думал даже, что, может быть, упустил свою судьбу. А в особо тоскливые моменты ему даже казалось, что он ее любит. Такие мысли он оправдывал своим одиночеством. И иронизировал тогда на тему, что на безрыбье и рак рыба. Еще он не мог понять, отчего ему так повезло в этом следствии? Почему его не посадили? Неужели только для того, чтобы проживать эти дни, похожие друг на друга, как номера газеты «Железные факты», и таскаться на эту унылую работу в душной маршрутке, в стоптанных ботинках, и в последние дни месяца наскребать мелочь на билет и дешевые сигареты. Его подташнивало от нынешнего начальника, главного редактора газеты, самодовольного и совершенно бесталанного болвана с сальными волосами, лоснящимися дешевыми костюмами, пивным брюшком и омерзительными пошлейшими шуточками. В этой серой жизни, правда, присутствовала одна важная эмоция – он любил кошку, которую нашел у подъезда своей «новой» квартиры и забрал к себе. Вдвоем есть заветренную колбасу гораздо веселее. Кошка была молчалива, ласкова, но при этом совершенно ненавязчива. Ходила в лоток и ничего не портила. Идеальная, прекрасная Кошка. Иногда вечером тоска совсем брала его за горло, Дима ложился на скрипучую тахту, и Кошка забиралась к нему под бок и урчала-урчала, и они вместе засыпали. Все остальное слилось в однообразное полотно, по которому он шел, автоматически кропая совершенно идиотские «факты», затискиваясь в переполненный автобус, потом в метро, потом в маршрутку, обратно в другом порядке, щи в столовке и жирная котлета, еще котлета Кошке, бутылочка, телевизор, зима, покупка чего-то теплого… Он перестал читать книги и перестал вообще думать о том, что когда-то был журналистом, известным всей Москве, имеющей отношение к глянцу. Дима не верил, что все произошедшее с ним до его службы у «сального» работодателя и жизни в этой квартире, случилось на самом деле. Он просто сходил в кино и вернулся в свою унылую реальность.

Оказавшись в Москве, он поехал к Юле. Больше всего ему хотелось стабильности, заботы, любви, участия, скучного ребенка, и он даже не отказался бы от ячейки общества с прилагающимися к ней родственниками в нагрузку. Вообще он так иронизировал, но ребенка хотелось. Стоит ли говорить, что она не очень обрадовалась внезапному гостю. То есть сначала, конечно, обрадовалась. Но потом, внимательно оглядев, послушав, – он все не рассказал, сообщил только, что ездил в Италию, заболел, лечился и немного выпал из обоймы, – заметно сникла. Его потрепанный, немного понурый вид она сравнивала с тем, другим, модным и самоуверенным, из прошлого, и нынешний был не в его пользу. Он даже не стал заикаться о том, чтобы к ней вернуться. Сразу почувствовал ее холодное напряжение. В этом статусе он был здесь явно не нужен. Она любила известного журналиста из глянца, молодого, талантливого и наглого, за которым бегало девок пол-Москвы, а он оставался с ней. Разговор не клеился. Юля нервничала и поглядывала на часы.

– Да я пойду сейчас. Можно чай допить? – И зачем-то еще сидел.

Он был прав в своих догадках: если бы не одно обстоятельство, Юля при должном количестве извинений, скорее всего, и приняла бы его обратно. А обстоятельство представляло собой мужчину, зубная щетка и бритва которого уже давно заняли место Диминых на стеклянной, аккуратно протертой полочке в ванной. И буквально с минуты на минуты этот блондин должен был прийти на пирог, который томился в духовке, а для неожиданного гостя не предназначалось от него ни кусочка. Дима понял это, когда зашел в совмещенную с туалетом крошечную ванную.

– Юль, ты ждешь кого-то? Сказала бы сразу.

И он, даже не вернувшись на кухню, ушел. Юля же испытала чувство облегчения, что некогда любимый испарился. Потому что только-только у нее все начало складываться, и вроде даже были намеки про замужество, уже ведь тридцать. И парень, кажется, хороший попался. Не хватало только ему встретиться с бывшим. Когда еще чуть-чуть – и белое платье.

А Дима особо не удивился. Жизнь пообтесала большим таким, тяжелым напильничком Димину самовлюбленность. И он лишь подумал о том, что если Юля с ее, казалось, безумной любовью так отреагировала на его появление, то что же скажут другие, просто прошедшие через его кровать. И он не стал звонить ни одной из них. Можно было, конечно, вернуться к родителям и жить у них. Он знал, что они примут его в любом виде, ночевал же он у них несколько дней, и они ничего не заметили, только мама все приговаривала, какой он худой и бледный, и пыталась кормить без остановки. Нет, к ним он не пойдет. Пусть хотя бы для родителей у него все будет хорошо. Дима какое-то время провел у друга Бори, бывшего одноклассника, простого хорошего парня, всегда готового помочь. Боря работал на автосервисе, и Дима в прошлые времена ездил к нему с Юлей чинить ее машину. Чтобы было подешевле. Сейчас он мог пойти только к нему. И жил там, пока не нашел место в своих «желтых фактах» и не снял эту квартиру. А Боря не задавал никаких вопросов. Дима сказал, что расстался с Юлей и надо перекантоваться.

– Надо – значит, живи, Димон, какие проблемы. – И по фигу ему, что больше чем полгода не виделись и даже ни разу по телефону не поговорили. Когда Дима первый день засыпал на раскладушке в его холостяцкой квартире, то поблагодарил Бога за то, что есть такие люди, которым все равно, где ты и кто ты. Они просто дружат и помогают.

«Сальный» признал бывшего глянцевого журналиста и, конечно, не преминул показать свое превосходство:

– О-о-ой, ты к нам? А че так? Я резюме смотрю, думаю, ты, не ты?

На самом деле он сразу понял, чье резюме ему принесли. Он когда-то даже пытался заказать Диме материал, но тот отказался. А теперь нате, пожалуйста. Видать, что-то случилось у этого светского хлыща, раз он пришел устраиваться к ним.

– Вам нужны журналисты или нет?

Диме неважно было, где работать. Главное, чтобы хватало на конуру и на хлеб. Позвонил нескольким, чудом не успевшим еще хапнуть звезд знакомым – таких оказалось на удивление мало, – разослал несколько резюме и пошел в первую газету, которая его пригласила. «Иногда надо просто жить, не раздумывая и не рефлексируя», – приказал он себе.

– Зарплату получать будешь такую же, как все, – важничал «сальный».

– Договорились. Когда приступать к работе?

– Ну, могут быть еще гонорары за дополнительные материалы. – Его удивлял Димин равнодушный подход. Совершенно непонятно, что этот парень здесь делает.

– Хорошо.

Так Дима стал ездить на маршрутке, на метро, на автобусе и обратно. Автоматически кропая статейки про инопланетян, похитивших известную поп-звезду, мать восьмерых детей. Несколько коллег женского пола проявляли к нему повышенное внимание, но он каждый вечер уходил к своей Кошке. Она напоминала ему Киру. Но Дима старался гнать от себя все мысли о ней, потому что понимал полнейшую бесполезность этой рефлексии.

И лишь иногда, по выходным, он пил с Борей пиво в какой-нибудь забегаловке или фуд-корте одного из многочисленных торговых центров. Чаще всего они просто молчали и разглядывали снующих мимо людей.

53

Полтора года спустя. Москва. Кира

По количеству счастья, обрушившегося на Киру, этот день можно сравнить только с тем днем, когда отец пригласил ее в гости, или с тем, когда ее спасли из этого жуткого подвала и сестры, а она их называла теперь только так, принесли ей игрушки, или когда она поступила в Академию художеств San-Luca. Войдя в стены старинного здания, она не верила, что все происходит с ней, но это была чистая правда. Она гладила стены и ощущала их на кончиках своих пальцев. Сидела в аудитории, рисовала, говорила на итальянском с однокурсниками и преподавателями (его, конечно, пришлось основательно и усиленно учить, но Кира делала это радостно и легко) и бесконечно благодарила жизнь за то, что с ней происходит. И еще она все время вспоминала день, когда познакомилась с Димой. Тогда она тоже была счастлива, несмотря на то, что он делал что-то ужасное, но она знала, была уверена, что Дима совершенно не такой, и все давно ему простила. В академии Киру атаковала масса поклонников, горячих итальянских парней, и не только итальянских. Она была красива, умна, талантлива, «загадочная русская», да еще и дочка успешного художника. Однако думала она все время только о Диме. Скучала, хотела увидеть его, хотя бы за руку подержать. Но ничего о нем не знала и не слышала. Что с ним сейчас? Этот вопрос мучил ее почти каждый день.

Утром Дементий принес билеты. Она ехала в Москву. Везла маме приглашение и кучу подарков, которые помогала покупать Глория. Кира не спала всю ночь. Ворочалась и представляла себе, как все будет. А что, собственно, представлять? Встретится с Леркой. Они постоянно общались. Кира никогда не забывала, как подруга поддерживала ее все прошлые нелегкие годы. Поедет к маме. Вот это страшновато немного. Они разговаривали по телефону, мать то обижалась, говорила, что Кира зря все это сделала и скоро ее прогонят, то впадала в радостную эйфорию, то спрашивала, много ли Кира будет зарабатывать, став художником в Италии. В общем, сложно было. Как ее там встретят? Согласится ли мама приехать к ним? Но, несмотря на все эти понятные переживания, счастье било в ней бойким весенним фонтаном. На планете стоял март. Теплый и солнечный в Риме и промозглый и пасмурный в Москве. Самолет приземлился в Шереметьево, прорезав мокрую колкую пургу. Встречала ее Лера с мужем и уже изрядно подросшим малышом. Девчонки, как водится, расплакались обнявшись. Дома ждал стол – оливье, селедка под шубой. Кира накинулась на них сразу же. Лера, наоборот, налегала на угощения, привезенные подругой. Кира выпила немного водки, Лера и Андрей опустошали бутылку граппы. Смеялись, вспоминали, обнимались, радовались и, совершенно счастливые, легли почти под утро. На следующий день предстояла поездка к маме.

Утром Кира поехала на вокзал за билетами. Серое здание засасывало внутрь себя потоки народа, одетого по большей части в сумрачное. С чемоданами и без. Засунув руки в карманы и нахохлившись, сидели на пластиковых стульях мужики с баулами, покрикивали их бабы в мохеровых шапках и длинных китайских пуховиках ядреных цветов. Люди ждали своих поездов и электричек. Выходить на перроны в такую погоду желающих было немного. Беспризорные цыганята, чумазые и задиристые, клянчили деньги. Продавщица, перемотанная крест-накрест платком, возила тележку с жирными пирожками, ловко лавируя между гражданами. В огромные окна сыпал колючий снег. За ним сиял огнями новый торговый центр. Кира взяла билеты на дневной послеобеденный. Сдала вещи в камеру хранения. Магазины центра еще не были открыты, первый сеанс кино ожидался через час, но кафе уже работали. Она купила журнал в киоске, взяла кофе. Либо надо вернуться к ребятам, либо провести здесь несколько часов. А что? Сходит в кино, пройдется по магазинам, купит еще что-нибудь маме, может, даже отчиму. Потом пообедает – и домой… Домой? Нет, дом у нее теперь в Риме. Настоящий дом с большой и дружной семьей, о которой она всегда мечтала. Просто к маме.

Первый утренний сеанс ее разочаровал. Пока ходила по магазинам, купила себе и маме теплые длинные вязаные перчатки и шарфы. Свою пару отделила, перчатки засунула в сумку, а шарф, толстый, широкий и длинный, уютно намотала вокруг шеи, глядя сквозь большое окно на промозглую метель. До поезда оставалось два часа. Она подумала и вернулась в магазин, чтобы выбрать что-нибудь теплое для отчима. И села в итальянском ресторанчике. Пасту, которую Кира выбрала, с той, что готовила Глория, сравнивать было просто смешно. Даже с той, какую готовили в римских ресторанах. Она поковыряла в тарелке, съела фокаччу и уже допивала кофе, когда вдруг сердце ее отчаянно забилось и руки похолодели. В окно, отделяющее ресторан от фуд-корта, она увидела Диму. Сначала Кира даже не поверила, что это он. Парень, пьющий пиво из большого пластикового стакана, закусывающий куском курицы, в стоптанных, совершенно каких-то мужланских ботинках, явно дешевом пуховике в разводах и вязаной шапке, обросший, сгорбленный, с ничего не выражающим взглядом. Взял рукой жирную курицу, отодрал зубами от нее большой кусок, вытер рот рукой, запил большим глотком пива – с Димой все это никак не вязалось. Рядом лежали две бумажки. Сегодня утром Кира купила такую в кассе кинотеатра. Это были билеты. Два билета, значит, он кого-то ждет. Может, это вовсе и не Дима, просто похожий человек. Кира решила подойти, ее трясло. Если это Дима, и он ждет девушку, чтобы пойти в кино, зачем подходить? Да если бы он и не ждал никого, что толку, если она подойдет. Ведь Диме она никогда не была нужна, и этот подвал… Пока мысли хаотично метались в ее встревоженном мозгу, к Диме подошел какой-то парень и сел рядом. Заказал пива, взглянул на билеты и положил их себе в карман. Кира не заметила, как улыбнулась. И быстро засобиралась. Не стала ждать счет, сама расплатилась, и с этой секунды, с каждым шагом, приближавшим ее к столику с пластиковыми стаканами, она убеждалась, что это Дима. Пятьдесят метров, сорок пять, тридцать… Сердце выплясывало огненную джигу. Идиотская улыбка расплылась по лицу. «Что я ему скажу, почему не подумала об этом заранее?» – закрутилось в голове нервное, когда вдруг он увидел ее, что-то мимоходом бросил своему другу и, вобрав голову в плечи, очень быстро пошел в сторону эскалатора. Кира, кинув сумки около столика, где сидел Боря, бросилась за ним.

– Дима! Дима! Подожди! – Она неслась по едущей лестнице вниз, наталкиваясь на людей. Его спина мелькнула и исчезла. Дима юркнул за мраморный столб и из-за него аккуратно шмыгнул в проем между магазинами. Он видел, как растерянная Кира стоит посреди площадки и ищет его.

«Какая она красивая. – Кира действительно стала очень красивой. Она расцвела в Риме. Была стройна, модна, уверена в себе, длинные черные волосы болтались сзади хвостом, и толстый шарф невероятно ей шел. На чуть загорелой коже от бега около скул проступил нежный розовый румянец, и темнели огромные глаза цвета горького шоколада, наполненные сейчас совершенным отчаянием. – Нет, я точно не выйду. Зачем я ей нужен? – Сердце тоскливо сжалось и встало в горле комом, так невероятно хотелось выйти к ней, взять за руку и поцеловать. Только не как тогда, на той вилле, где он сделал это специально, чтобы затащить ее в подвал, а по-настоящему. Как он мог перепутать ее с Адой? – Прости, Господи», – только и смог в очередной, тысячный, наверное, раз выдавить из себя он. Тем временем Кира исчезла. Он на всякий случай решил постоять еще.

А она уже сидела рядом с Борей и убедилась, что да, это был Дима. И что они собрались в кино.

– Он не придет, пока я здесь. Но мне очень нужно с ним поговорить. У меня поезд через сорок минут. Пожалуйста, помоги мне. Может быть, потом, когда я вернусь… – И она оставила Боре свой мобильный. По тому, как она нервничала и что и как говорила, Боря все понял, лишних вопросов не стал задавать…

Кира уже сидела в холодном вагоне, когда зазвонил телефон. Боря спросил:

– А ты куда едешь-то, если что? В какой город?

Кира сказала, так просто, ни на что не надеясь, и, вздохнув, сунула трубку обратно в сумочку и стала смотреть в окно. Метель секла, била колючими снежинками по стеклу. И видно уже ничего почти за ней не было. Все затянуло серым, в сумерках зажигались фонари. У Киры в глазах стояли слезы. Вот она встретила его, как и мечтала. И что? Он сбежал от нее, словно от прокаженной. Неужели она настолько ему безразлична, что даже просто поговорить он не хочет. Громкий женский голос объявил, что до отправления ее поезда остается пять минут. Провожающих попросили покинуть вагоны. Слезы застилали глаза мутной пеленой, потекло из носа. Она утерла его рукавом куртки. Сквозь всхлипывания она услышала Борин голос:

– Ну, наконец-то нашел, пошли, давай, давай. – Он подхватил ее сумки и тащил их к выходу. Другой рукой тянул Киру за рукав. – Номер вагона спросить-то забыл! Весь поезд почти пробежал. – Он выдернул ее на перрон, и двери захлопнулись. Под фонарем, где в желтом тусклом свете крутились белые снежинки, стоял Дима. Кира подошла и обняла его. И он ее прижал к себе. Очень крепко.

* * *

Ада, кажется, все-таки смилостивилась над ним. Не стала добивать до конца. Отпустила. Иногда он не верил: был ли вообще тот дом, та могила? Это адское пристанище под старым дубом? И только Кира служила верным доказательством того, что все это существовало, но там, по ту сторону жизни. Лишь иногда, когда нынешняя жизнь начинала казаться наконец-то устоявшейся, спокойной и даже, можно сказать, счастливой, и он засыпал, нежно обнимая Киру на большой кровати в их маленькой и симпатичной итальянской квартире, ему снилась черно-белая девочка, раскачивающаяся на качелях и тихим голосом напевающая свою жуткую песенку: «Раз, два, сорная трава…»

Примечания

1

Извините (итал.).

2

Добрый день! (итал.)

3

Сокровище (итал.).

4

Бабушка (итал.).

5

Да, сокровище (итал.).

6

Дорогая (итал.).

7

Свинячья корова! (итал.)

8

Прошу прощения! (англ.)

9

РАИ УНО – канал итальянского телевидения.

10

Спасибо (итал.).

11

О Боже (итал.).

12

Очень! Очень красиво! (итал.)

Content

Ксения Баженова
Закрой глаза – я тут

1 Октябрь. Италия. Дом

2 Февраль. Москва. Кира

3 По ту сторону

4 Годом ранее. Март – февраль. Москва. Кира

5 Октябрь. Италия. Дом

6 По ту сторону

7 Октябрь. Италия. Дом

8 Лето. Москва. Ада

9 Март – сентябрь. Москва. Кира

10 Лето. Москва. Ада

11 По ту сторону

12 Лето. Москва. Ада

13 Сентябрь. Рим. Кира

14 Лето. Москва. Ада

15 30 лет назад. Италия. – Лето. Москва. Ада

16 Лето. Москва – Рим. Дима

17 Октябрь. Италия. Дом

18 Лето. Рим. Дима

19 Лето. Рим. Ада

20 Сентябрь. Рим. Кира

21 Лето. Рим. Ада

22 Сентябрь. Италия. Ада

Лето – осень. Рим. Дима

23 Рим. Лаура

24 Сентябрь. Статья. Дима

25 Рим. Лаура

26 Сентябрь. Портрет. Дима

27 Рим. Лаура – Ада – Лаура

28 Сентябрь. Лес. Дима

29 Сентябрь. Рим. Ада

30 Сентябрь. Чердак. Дима

31 Сентябрь. Самоубийца. Дима

32 Сентябрь. Дима

33 Сентябрь. Серпантин. Лаура – Ада

За несколько часов до этого…

34 Сентябрь. Тараканы. Дима – Ада

Сентябрь. Отступление. Дима – Ада

35 Октябрь. Италия. Дом

36 Сентябрь. Ломка. Дима. Несколькими днями ранее

37 Октябрь. Италия. Дом

38 Октябрь. Отчаяние. Ада – Дима Несколькими днями раньше

39 Октябрь. Италия. Дом

40 Октябрь. Конфеты. Ада – Дима Несколькими днями раньше

41 Октябрь. Италия. Дом

42 Октябрь. Труп. Дима. Несколькими днями раньше

43 Октябрь. Могила. Дима

44 Октябрь. Италия. Дом

45 Октябрь. Рим. Тревога

46 Октябрь. Свобода. Дима

47 Октябрь. Последний укол

48 Октябрь. Подвал

49 Октябрь. Грибы

50 Октябрь. Полицейская лента

51 Октябрь. Рим. Новости

52 Полтора года спустя. Москва. Дима

53 Полтора года спустя. Москва. Кира

Примечания