Илья Львович Дворкин

В три часа, в субботу

— Ну, Таирка, подвалила тебе удача! Ну подвалила! — сказал отец. — Точи крючки, поплавки готовь, а главное — вяжи куканы подлиннее. В субботу едем.

Таир тихо охнул и почувствовал в ногах знакомый приятный зуд. А это означало, что ноги сейчас сами начнут подпрыгивать и вытанцовывать от радости. И ничего с ними не поделаешь. Такие уж у него странные ноги.

Но Таир вовремя спохватился и с опаской поглядел на маму. Мама хмурилась.

«Ну вот… сейчас начнётся», — уныло подумал он, и ноги его тоже приуныли. Прыгать им расхотелось. А отец, будто ничего не замечая, возбуждённо кружил большими шагами по комнате, ловко увёртывался от стульев и стола.

Он улыбался, потирал руки:

— Представляешь, завком целый автобус дал! Львовский. Человек пятьдесят поедет. Палатки поставим. Разобьём настоящий лагерь. Эх, и посидим мы с тобой у костра, парень, от души. А потом зорька! Знаешь, как на горном озере солнышко всходит? Тихо-тихо кругом. Только камыши чуть слышно шуршат. А камыши-то от росы голубые. Вдруг вылазит из-за горы румяный бок. И сразу брызнула тишина, как стекло. Весь лес звенит. Птицы просыпаются. Солнце у них вроде будильника, вышло — начинается рабочий день, знай свисти себе, цокай, кукуй до вечера… А лес-то, лес! Насквозь прозрачный, и озеро курится туманом у ног, — отец вздохнул и украдкой поглядел на маму.

Но красивые слова на маму совсем не подействовали.

— Значит, с ночёвкой? — спросила она.

— С ночёвкой.

Отец ответил этак небрежно, вскользь. Будто они всю жизнь только и делали, что спали у костра.

— А кто вас лечить будет, когда с воспалением лёгких вернётесь? — продолжала мама.

— Ты. Только мы без воспаления вернёмся. Мы закалённые, могучие мужчины. Бродяги мы, скитальцы и поэты, — отец говорил весёлым, бодрым голосом. Только чуточку громче, чем надо.

— Не поедете, — сказала мама, — поскитаетесь в парке. Побродите по бульвару. Можете даже съесть мороженого и представить, что вы белые медведи.

У Таира упало сердце.

«Мороженое… Охота была! Ещё смеётся. Разве женщины что-нибудь понимают? Ну, папа, скажи же ей Что ж ты молчишь?» — думал он.

— Леночка, — вкрадчиво начал папа, — мы с Таиром, конечно, понимаем, что ты шутишь. Белые медведи! Хе-хе. Очень смешно. Верно, Таирка.

— Хе, хе, — подтвердил Таир загробным голосом.

— Ну, вот видишь, как он хохочет. Мы, конечно, не думаем, что такой умный, современный человек, как наша мама, не понимает простых вещей: свежий воздух — эликсир для человека. Верно, Таир?

— Эликсир!

— Не поедете, — железным голосом сказала мама.

— Леночка, человеку необходимо общаться с природой. Особенно, когда человеку десять лет. О себе я не говорю.

— Да уж, не говоришь!

— Ну говорю. Самую малость. А где нам общаться? В парке? А «По газонам не ходить», а «По деревьям не лазать»?

— По деревьям? — спросила мама. — Вы будете лазать по деревьям и сломаете себе шею? Нет, нет! Не поедете, не поедете!

— Да не будем мы лазать по деревьям!

— Но ты же только что сам сказал.

— Да для примера же сказал. Так просто!

— Я думала, вы на рыбалку едете, а вы по деревьям… Ноги в гипсе… Или руки… Кошмар!

— Ле-ноч-ка, мы едем на ры-бал-ку!

— Рыба на деревьях не водится. Руки… ноги… О!

— Но…

И так далее. Причём Таир не верил, что мама говорит всё это всерьёз, из вредности. В глазах у неё так и прыгали смешинки, а голос был театрально-трагический — совсем не мамин голос. Просто она, наверное, подшучивала над ними. Это она любила.

Но с другой стороны — всяко могло быть. А вдруг всерьёз? С Володькой-то тогда всерьёз не пустила. Взрослых понимать нелегко. Особенно женщин.

Тяжкий разговор происходил в четверг, а в пятницу вечером отец с таинственным видом поманил Таира пальцем и прошептал:

— Никому?

— Никому.

— Тс-с-с!

— Что «тс-с-с»?

— Уговорил?

— Ну?!

— Ага.

Таир почувствовал в ногах тот самый зуд и уже через секунду с гиканьем прыгал по комнате.

Отец схватил его за руки, и они вместе исполнили свой старинный победный танец под названием «Ноги врозь».

Это был замечательный, весёлый танец. В буфете дребезжали стаканы.

Внезапно отец застыл с поднятой ногой. Таир оглянулся. В дверях стояла мама. Она пыталась нахмуриться, но губы не слушались и улыбались.

— Дикари вы, дикари, — сказала она, — пол проломите. Соседи снизу прибегут. Шею вам сейчас накостыляют.

Таир издал победный клич и повис на маме.

— Не подмазывайся, — сказала мама, — вам только в лесу и жить. В самый раз. Таким глупым дикарям.

— Значит, так, — сказал папа Таиру, — кончаем мы в субботу в два. Пока соберёмся, то да сё — часок набежит. Так что к трём жди. Заедем за тобой. Только чтоб всё было готово, чтоб не копался. Семеро одного не ждут.

В субботу Таир поднялся вместе с отцом в семь часов. В десять всё было готово.

Рыжий рюкзак раздулся, как питон, а мама всё запихивала и запихивала в него разные вещи. Чего только она не засунула! И Таирово пальто, и папин ватник, и плед, и подушку-думку и… Это только нужные вещи, а сколько ненужных!

А уж еды-то, еды!

Но Таир помалкивал. Не перечил. От греха подальше. Пусть. Он сидел себе тихонечко в углу и связывал бечёвкой разобранные удочки.

Мама что-то ворчала недовольным голосом, и, когда всё было готово, Таир решил смыться с глаз долой. На всякий случай. Да и время дома тянулось нестерпимо медленно. Как нарочно. Кажется, час уже прошёл, а глянь на часы — десять минут.

И Таир решил пойти на залив. Время скоротать.

У берега по колено в воде бродили трое незнакомых мальчишек с вилками в руках. Они шарили под валунами. Нащупают голой рукой рыбёху, та забьётся в щель — скользкая, пальцами не за что ухватить. Тогда они её вилкой р-раз! И готово!

Таир и сам не раз пробовал тоже ловить, да что-то плохо у него получалось. То выскользнет рыба, то промажет вилкой. Однажды сам себе палец проткнул. После этого и бросил.

А эти шустрые ребята были, видно, большими специалистами в такой ловле. Они таскали бычков одного за другим. Сомята тоже изредка попадались. У каждого мальчишки болталась через плечо холщовая сумка на длинном ремне, — волочилась по воде. Рыбы было уже прилично — сумки тяжело шлёпали мальчишек по ногам, тугие, мокрые.

Таир тоже не выдержал, разулся, закатал штаны и полез в воду. Вилки у него не было, и он стал ловить просто руками. Дело было почти безнадёжное, и первые три бычка ушли.

Потом подвалила удача. Он исхитрился и вытащил сразу двух.

За жабры пальцем — оп! И на берег. Бычков он подарил одному мальчишке. Тот очень удивился. Просто вытаращил от удивления глаза. И Таиру стало приятно, что он такой щедрый человек. «Жалко, что нет Володьки», — подумал он, и ещё он подумал — как это здорово делать подарки другим людям. Иной раз даже приятней, чем получать самому.

Впереди у Таира была настоящая рыбалка — бредешком, со спиннингом, с донкой. И настоящая рыба — лещ, щука, окунь. И душистая уха с пылу с жару.

Маленьких головастых бычков, грозно раздувающих жабры, за добычу он не считал. Но ловить всё равно было интересно.

Таир увлёкся.

Большущий рак ухватил его за палец, растопырился меж камней, упёрся шершавой раскорякой. Но Таир, закусив от боли губу, не бросил его, не отказался от борьбы с клешнятым. Он выволок его на берег. При помощи щепки с трудом разжал рачью бугристую хваталку, отнял измятый, посиневший палец. Было больно. Таир потёр палец и почувствовал себя ловким и сильным.

И это было замечательно — так чувствовать. Не всякий вытерпит, если прищемить его за живое мясо, — завопит. А он не завопил. И теперь любовался вконец разъярённой своей добычей.

Рака он отдавать не стал. Не то чтобы пожалел, нет, просто Таир относился к нему с уважением. Рак боролся честно. А Таир победил, потому что человек. И рак был его законной добычей.

Таир накрепко выжал намокшие штанины, с удовольствием натянул на иззябшие ноги сухие шерстяные носки, надел кеды. Рака он взял двумя пальцами за спину, и, как тот ни старался, как ни таращился выпученными глазищами, как ни шевелил грозно клешнями, ухватить Таира второй раз ему не удалось.

Стрелки на уличных часах показывали половину второго, и потому Таир не торопился. Он зашёл в спортивный магазин и долго с наслаждением перебирал разные замечательные вещи — спиннинговые катушки, подсачники, мормышки. У этого прилавка он мог стоять часами — такое всё было блестящее, тревожное, желанное. Народу в магазине толкалось много, и всё сплошь рыболовы. Таиров рак вызвал весёлый переполох — все его трогали, гладили, хвалили. Таир оттопырил помятый палец, чтобы видней было, и молча гордился — пальцем и раком.

И все вокруг были совсем свои люди, будто старые знакомые или даже друзья. У них тоже впереди были замечательные приключения и ночь у костра, зорька и трепетное ожидание поклёвки. Поэтому все были весёлые и возбуждённые. Тут же рассказали пару рачьих историй. Как все рыбацкие истории, они были немножко невероятные, но от этого вдвойне интересней. И знаешь, что выдумки, и всё же где-то в глубине души надеешься — а вдруг нет?! А раз так, то и с тобой может случиться невероятное, и потому, хоть все вокруг и улыбаются чуть насмешливо, но слушают в оба уха.

И тут уж всё едино — десять тебе лет или шестьдесят.

Домой Таир пришёл в начале третьего. Он вошёл в комнату и тихо засмеялся — просто так. Совсем счастливый человек, у которого впереди два дня тревожной и прекрасной жизни.

И тогда мама сказала, что отец приезжал в час дня, их отпустили с работы пораньше. Ещё она сказала, что отец искал Таира и ждал целых полчаса. Но потом ждать стало нельзя, потому что из автобуса заорали и заторопили. И он уехал. И всё высовывался из окошка, всё глядел на дорогу.

— С расстроенным лицом, — укоризненно добавила мама.

Сперва Таир просто ничего не понял. Он всё ещё машинально, по инерции улыбался. Но потом эти ужасные слова дошли до него и ошеломили и оглушили.

Он застыл в неловкой, неестественной позе, и улыбка, позабытая на лице, казалась странной и жутковатой, потому что в глазах его плескалась обида, и недоумение, и боль.

Мама испугалась. Она захлопотала вокруг него и быстро-быстро стала говорить нежные, жалостные слова.

Таир отвернулся. Тогда мамин тон чуть изменился. Она говорила, что это такие пустяки, даже сказать кому смешно: на рыбалку не взяли — фи! Стоит обижаться!

Да у него сто рыбалок в жизни будет или тыща! И нечего убиваться, а лучше сходить в кино на замечательную картину «Полосатый рейс». Пусть дураки спят в холодном сыром лесу, когда дома есть кровать с белой простынёй и подушкой.

Она говорила много ещё чего, но Таир уже не слышал. Слова проходили сквозь него, как сквозь дым. Или, лучше сказать, обтекали его без задержки, потому что весь он до краёв был заполнен одной мыслью: «Как он мог!» Она билась в нём, рвалась наружу, эта мысль: «Как он мог уехать один!»

Ему хотелось закричать. Таир почувствовал, что сейчас вот, сию минуту закричит. Он сцепил изо всех сил зубы, так что заломило скулы, и выбежал вон.

Позади что-то кричала мама, и голос её снова был совсем другой — тревожный, как у ночной птицы. Таир бежал не разбирая дороги, наталкивался на прохожих, и они тоже что-то кричали, наверное ругались. Оглядываясь, Таир видел напряжённые, открытые рты и сердитые глаза, но слов не слышал. А слышал одну, только свою неотвязную мысль: «Как же он мог!»

Очнулся Таир только в парке. Как-то вдруг, неожиданно в уши хлынули разные звуки: говор, музыка, смех, потому Что в парке было полным-полно народу и кружились карусели и чёртово колесо и бегали в упряжке печальные пони.

Была суббота, три часа дня.

Таир остановился и с удивлением оглядел всю эту весёлую пестроту. Почему парк? Почему все радуются? Зачем он здесь? В шаге от него на лодке-качелях лихо раскачивались два совершенно одинаковых мальчишки. Каждый одной рукой цеплялся за перекладину, в другой держал эскимо на палочке. Они одновременно облизывали мороженое. Им было вкусно и весело. Каждый улыбался во весь измазанный молоком рот.

Всё это остановилось перед Таиром, как в рамке, и увиделось так чётко, до таких малых подробностей, будто он глядел в бинокль. У одного мальчишки на конопатом носу блестели крупные капли пота и ноготь на левом пальце был чёрный — прищемил, наверное, или стукнул молотком.

Таир сел на скамейку и заплакал. Мальчишки увидели это, удивились, а потом стали хихикать. Но Таиру было всё равно, что хихикают. Ему было не стыдно, а наплевать. Потому что в его жизни случилось что-то очень плохое. Такого никогда ещё с ним не случалось, и было непонятно, как жить дальше. Он уже почти спокойно подумал, что дело совсем не в рыбалке.

Ну не половит он один раз рыбу. Ну не посидит у живого трескучего костра и не будет ночевать в палатке. Стоит ли плакать? Разве в этом дело? «И в этом… И в этом тоже…» — подумал он. И не сумел сразу перестать плакать. Потому что случилось предательство.

Таир встал и пошёл, куда глядели его глаза. Он шёл и думал, что теперь жизнь будет гораздо труднее. И вот что удивительно: сейчас он больше жалел отца, чем себя. Потому что отец, наверное, не понимал, что случилось предательство. Иначе не уехал бы. Но от этого ничего не менялось, а только запутывалось ещё больше.

Потому что предательство всё равно случилось.

Content

Илья Львович Дворкин
В три часа, в субботу