Мэри Уайн

Похищение невесты

Глава 1

— Ты же не давал этому дикарю-шотландцу разрешения ко мне посвататься?

Джемма Рэмсден оставалась прекрасной, даже когда ее губы были сердито сжаты. Она устремила на брата взгляд, полный гнева, совершенно не обращая внимания на то, что в Англии даже не всякий мужчина осмелился бы разговаривать таким тоном с Кераном Рэмсденом, лордом Риппоном.

Джемме очень не понравилось то, что ее брат откликнулся далеко не сразу. Некоторое время он молчал, явно решая, что именно ей ответить. Она уже видела его таким, наблюдала за тем, как брат железной рукой управляет приграничными владениями, которые получил по королевскому указу. Рыцари послушно дожидались его указаний, но у нее на это не хватало терпения.

— Так вот, я этого не допущу!

— Тогда что ты допустишь, сестрица?

Голос Керана остался спокойным, что только усилило ее раздражение. Как несправедливо, что этот вопрос так мало его тревожит, когда для нее он очень важен!

Но чего еще можно ожидать от мужчины? Мужчины владеют миром, и их нисколько не смущает то, что женщинам зачастую остается лишь потакать их прихотям.

Керан наблюдал за ней, сузив глаза.

— Твоя злость неуместна, Джемма.

— Почему же ты так решил? В отличие от женщин мужчинам не приходится смиряться с тем, что их будущее определяют за них, не спрашивая их желаний.

Глаза Керана сузились еще сильнее. Джемма судорожно втянула в себя воздух, прекрасно понимая, что ведет себя как вздорная истеричка. Она уже давно вступила в брачный возраст, так что многие могли бы обвинять ее брата в том, что он не выполняет своего семейного долга, не подыскав до сих пор ей супруга. Относительно ее отца такое определенно говорили.

Керан указал сестре на кресло, стоявшее позади нее. На его лице отразилась властная решимость. Джемма поняла, что он с трудом держит себя в руках. Она села, но вовсе не потому, что испугалась. Нет — все было гораздо хуже. Джемма послушалась брата потому, что понимала, насколько плохо себя ведет.

Как невоспитанная девчонка.

Эта оценка была суровой — однако соответствовала истине. Чувство вины безжалостно обрушилось на нее, заставив вспомнить, сколько раз она уже устраивала такие ссоры с тех пор, как не стало их отца. Его смерть стала для нее тяжелым ударом.

Ее брат видел, что она немного успокоилась, однако не спешил нарушать молчание. Такая манера была Керану свойственна. Он обладал уже немалым жизненным опытом. Принадлежавшее ему баронство досталось ему не по наследству: оно было заслужено в бою. Он был не из тех людей, кто позволяет чувствам управлять своими поступками, что делало брата и сестру полной противоположностью друг другу.

— Лэрд Бэррас потратил немало усилий на то, чтобы получить у меня разрешение к тебе свататься, Джемма.

— Твоя жена сама его об этом просила. Разве не так?

Глаза ее брата вспыхнули поднимающимся гневом. Ей следовало бы промолчать, однако она всю жизнь говорила то, что думает, и теперь держать язык за зубами оказывалось весьма непростым делом.

— Бэррас мог бы оставить Бриджет запертой у себя в замке, если бы пожелал. Но он пожелал обсудить ситуацию со мной — ради тебя.

— Но…

Керан предупреждающе поднял палец, требуя, чтобы она помолчала.

— Да, и для того, чтобы обсудить со мной возможность совместных действий. Однако предложение этого человека не должно было бы настолько тебя разъярить, сестрица.

Его упрек моментально попал в цель, а тон, которым он был произнесен, был настолько суровым, что она с трудом справилась с желанием поежиться. Слыша такой голос, ни один, из мужчин не осмелился бы с ним спорить — хотя она частенько это делала. И надо признать, что это свойство отнюдь не шло на пользу ее репутации. Не раз она слышала, как люди, считая, что она не желает с ними общаться, называют ее строптивицей. Ей бы очень хотелось возразить, что ее это нисколько не тревожит, однако на самом деле ее гордость бывала уязвлена. Сегодня мысль о том, что иногда полезно признавать свои ошибки, заставила ее почувствовать неприятную тошноту. Почему-то до сих пор она ничего не замечала, не обращала внимания на то, насколько часто ссорится с братом. А ведь он был человеком справедливым!

— Ты прав, братец.

Керан хмыкнул:

— Ты это признаешь только на словах.

Она невольно вскинула голову и стиснула пальцы на подлокотниках кресла, собираясь поддаться желанию вскочить на ноги.

— Сиди, Джемма!

Голос ее брата был резким, словно удар хлыста. Таким тоном еще никогда не разговаривали с ней. Потрясенная, она послушно осталась сидеть, ее прежняя уверенность в том, что брат позволит ей делать все, что она пожелает, заметно пошатнулась. Чувство вины вернулось, встав горьким комом в горле.

— Бриджет на меня пожаловалась?

Она задала этот вопрос негромко — однако понимая, что ей необходимо понять, не стоит ли за нетерпимостью брата его супруга.

— Она не жаловалась, но я больше не допущу, чтобы по утрам твое нытье по поводу будущего портило мне аппетит. Жаль, что этот наш сегодняшний разговор не состоялся гораздо раньше.

Бриджет, ее новая невестка, за утренней трапезой обычно угрюмо молчала. Несомненно, Керан был выведен из равновесия тревогой за жену, которая однажды в резкой форме велела ему оставить ее в покое: это был один из тех крайне редких случаев, когда Бриджет позволила себе прилюдно повысить на своего мужа голос. Керан понуро сел на место, сражаясь с потребностью пойти следом за своей молодой супругой, — и в этот момент Джемма на него набросилась.

Худшего времени для этого выбрать было просто невозможно. Однако задним числом все мы бываем умны.

— Я не стану ничего говорить против нашего отца и того, как он к тебе относился, Джемма. Однако дольше так продолжаться не будет. Ты получила прекрасное образование, не хуже, чем моя жена, — и, тем не менее, целыми днями занимаешься только тем, что потакаешь своим прихотям. Ты отказывалась выходить к Бэррасу всякий раз, как он был у меня в гостях, словно брак с ним был бы для тебя чем-то недостойным. Это не так. — Ее брат немного помолчал, дав ей почувствовать свое неудовольствие. — Итак, мадам, я считаю, что кое-какие обязанности помогли бы тебе найти твоему характеру должное применение. — Керан шумно вздохнул. — Я не стану принуждать тебя к замужеству, потому что такова была воля нашего отца. Однако впредь не потерплю, чтобы кто-то из живущих в этом замке бездельничал. Даю тебе день на то, чтобы ты решила, что именно предпочтешь делать для общей пользы, или же завтра ты получишь список своих обязанностей. Еда не возникает из ничего, так что ты будешь помогать превращать наш замок в нормальное жилище.

Ее брат встал и зашагал прочь. Несколько его рыцарей тут же встали и последовали за своим бароном. В зале смолкли все разговоры, которые сменились стуком и звоном собираемой посуды. Глядя на служанок, Джемма почувствовала, как ее передернуло. Она покраснела от досады, заметив на губах у нескольких из них ехидные улыбочки.

Резко встав, она вышла из зала, отправившись к единственному живому существу, которое ни в коем случае не стало бы ей выговаривать.

Да и то только потому, что лошадь не умеет разговаривать: ведь Джемма часто горько жаловалась, уткнувшись лицом в ее бархатистую шею.

В тускло освещенной конюшне она прошла вдоль денников к своей кобылке. Лошадь приветливо фыркнула, заставив Джемму улыбнуться, хотя улыбка получилась довольно печальной. Джемма погладила светло-серый лоб, наслаждаясь тем, как гладкая шерсть щекочет ей ладонь. После смерти отца Гроза стала ее единственной подругой — и Джемма только теперь поняла, что так и не свыклась с потерей. Она отказывалась думать о ней, упорно не желала признаться себе в том, что уход отца из жизни стал для нее глубочайшей раной.

Вместо того чтобы тихо переживать свое горе, она превратилась в скандалистку, раздражая всех окружающих и отправляясь в долгие поездки верхом по землям отца, пока остальные обитатели замка занимались множеством дел, необходимых для его нормальной жизни.

Керан, как и остальные, назвал это эгоизмом, но на самом деле это был побег. Джемма садилась на лошадь и уезжала для того, чтобы не думать постоянно о смерти отца. Дело было не в том, что она пыталась увильнуть от работы или считала, будто брак с Бэррасом был бы для нее унизителен: она стремилась к благословенному избавлению от всяких мыслей, лишь бы хоть на время позабыть о постигшем ее несчастье. Она престо не обращала внимания на то, что время проходит; ей казалось, что оно теперь стоит на месте. Благодаря этому у нее не было необходимости давать волю печали, которая грозила ее испепелить.

Бэррас…

Об этом родовитом шотландце она тоже предпочитала не думать, хотя и по иной причине. Он смотрел на нее так, словно хотел до нее дотронуться. Даже сейчас ее тело пронизала дрожь из-за одного только воспоминания о том, как его взгляд скользил по ее фигуре, медленный и внимательный. При этом его глаза сужались, а губы жадно сжимались. Какое-то странное чувство шевельнулось у нее внутри и заставило сердце биться быстрее, хоть ей и не удавалось понять, что же это такое. Может быть, это всего лишь уловка, чтобы не думать о том горе, которое постоянно готово было овладеть всем ее существом?

Ей было стыдно, что она так себя вела. Нехорошо это, неправильно. Чувство вины начало стремительно разрушать тот щит, которым она оградила себя, стараясь увериться в том, что ничего дурного не делает. Ну что ж, насчет «ничего» она была права. Этот недостаток необходимо было поскорее исправить. Гроза нетерпеливо ударила копытом. Кобыла привыкла к тому, что Джемма каждое утро приходит, чтобы поездить верхом.

— Не сейчас, подруга. Может, чуть позже.

Повернувшись, Джемма решительно выпрямила спину. Конюхи взирали на нее с явным недоумением, но она спокойно отправилась обратно в замок.

В воздухе уже ощущалось дыхание осени, шла уборка урожая. Работы было сколько угодно для всех — от малышей до стариков. В кладовые аккуратно укладывали орехи, коренья и зерно. В полях связывали в снопы ячмень, который молотили цепами, провеивали на замковом дворе и складывали в мешки, которые женщины зашивали, чтобы хранить до зимы. В основном это поручалось совсем молоденьким девчушкам, чтобы они учились работать иглой.

Мужчины приносили в замок морковь и лук в больших корзинах на лямке. Тыквы созреют чуть позже. А сейчас, в ясную погоду, детей отправляли в лес за ягодами. Пока солнце оставалось на небе, все трудились, чтобы заполнить кладовые до начала зимы.

— Наверное, я к старости ослепла: глаза меня обманывают!

Мейтленд Митчелл прислуживала в замке Эмбер-Хилл с тех пор, как научилась ходить. Под взглядом этой женщины Джемма почувствовала, как ее щеки начинают жарко пылать от стыда. Устремив на нее суровый взгляд, Мейтленд вытирала руки о свой фартук. На куске старой ткани уже было немало пятен, говоривших о том, что Мейтленд с раннего утра загружала себя работой. Джемма прекрасно знала, что, когда та утром только надела фартук, он был совершенно чистым.

— Глазам можешь верить, как и раньше. Стараюсь держать себя в руках, не поддаваться горю.

Лицо пожилой женщины смягчилось, а взгляд стал теплым.

— Ну, похоже, что вы пришли в себя, так что больше говорить не о чем. Пришла беда — куда от нее денешься? Я никогда не сомневалась в том, что вы поймете, что надо жить дальше. Лишние руки будут очень кстати. У нас много дел: вчера вечером на склонах уже видели изморозь.

Это означало, что к ним приближается зима. Теперь дни постепенно станут короче, и все думали только о том, чтобы собрать урожай до наступления заморозков. Джемма поспешно сняла с крюка на стене один из чистых фартуков и повязала его. В глазах Мейтленд читалось одобрение, которое согрело Джемме сердце. Мейтленд помогала ее растить, заменив ей рано умершую мать. Эта женщина не занимала в замке никакой высокой должности, но благодаря ее огромному опыту вся прислуга Эмбер-Хилла относилась к ней весьма почтительно. Это уважение Мейтленд было заслуженным — и Джемма вдруг поняла, что сама мечтает о таком к себе отношении.

— Во дворе варится мыло. Помешайте его и проследите, чтобы дети не залезли в угли.

— Хорошо.

Джемма повернулась и поспешно вышла во двор. От огромных чугунных котлов в прохладном утреннем воздухе валили клубы пара. Тачки с пеплом и сажей стояли рядом с большими рамами, обтянутыми тканью. Пепел лопатами бросали на рамы, а потом обливали водой, получая щелок.

Взяв длинную мешалку, Джемма начала отодвигать густеющую массу от стенок котлов, где мыло приготавливалось быстрее. Котлы будут стоять на огне, пока все их содержимое не превратится в мягкое желе. Поблизости уже были приготовлены деревянные ящики, которые будут наполнены, когда Мейтленд сочтет мыло готовым. Там оно высохнет, после чего будет разрезано на куски. От густого пара у Джеммы зачесалась голова, от сильного запаха защекотало в носу. У нее начали ныть плечи, но она улыбнулась.

Она, наконец, прекратила бегство от себя самой.

Как ей удавалось не замечать, как она жила раньше? Отец был ей лучшим другом. Она тяжело вздохнула. Горе — очень сильное чувство. Ездить в одиночку по окраине владений в это неспокойное время было большой глупостью. Возможно, она хотела присоединиться к отцу, сама не сознавая, что именно делает.

Он бы этого не одобрил. Да она и сама не стремилась к смерти.

Приходится признаться, что отец был бы очень огорчен, если бы узнал о ее неразумном поведении. Ездить по границе между Англией и Шотландией всегда было опасно, но сейчас, когда Генрих Тюдор — восьмой король Англии, носящий это имя, — был так близок к своей кончине, отношения между Шотландией и Англией стали хуже, чем когда бы то ни было. В Шотландии вообще не было короля — была только крошечная девочка-королева по имени Мария, которую короновали в девятимесячном возрасте. Генрих VIII договорился о помолвке малышки со своим сыном Эдуардом, но в Англии многим хотелось, чтобы королеву Шотландии Марию растили в Англии, чтобы она стала протестанткой, а не католичкой, как ее мать.

Распри в верхах довольно быстро переросли в военные действия, и на границе было неспокойно. Ее брат оказался в числе тех, кого отправили на границу охранять владения Англии. Будущему королю Эдуарду, который был еще очень юн, понадобятся все усилия подданных, чтобы удержать страну. Все коронованные особы Европы зорко следили за развитием событий, проверяя, не разрушится ли Англия после того, как умрет могущественный Генрих VIII.

Ее брату Керану удавалось ладить со своими соседями-шотландцами не только благодаря сильной армии, которая находилась под его командованием. Они с лэрдом Бэррасом действовали согласованно, задумывая и осуществляя коммерческие предприятия, приносившие им обоим прибыль. Довольным и сытым людям ни к чему бунтовать.

Но это еще не означало, что ей хочется, чтобы этот шотландец к ней сватался.

«Еще как хочется!»

Этот тихий ответ пришел откуда-то из самой дальней части ее подсознания. Почему-то ей хотелось узнать, что именно этот шотландец предпримет, когда поблизости не окажется никого, кто бы их увидел. Ее губы странно задрожали, когда она попыталась представить себе, каково будет почувствовать его поцелуй. Будет ли он жадным или нежным? По ее спине пробежали мурашки, несмотря на жар, исходивший от кипящих котлов.

Женитьба на ней была бы для лэрда Бэрраса просто способом получить от ее брата то, что ему нужно, однако это не мешало Джемме думать о том, какими глазами он на нее смотрит. Нет ничего удивительного в том, что брат выдает свою сестру за делового партнера, однако это еще не означает, что брак окажется всего лишь выгодной сделкой. Взгляды, которые этот человек на нее бросает, скорее, следует назвать очень жаркими.

«Этого ли я хочу?»

Вопрос заставил ее еще раз вздохнуть. Приходится признаться, что она и сама не знает, чего хочет. Ей уже двадцать четыре года, и давно уже миновало то время, когда ей можно было отвечать отказом на любое предложение о браке. Она даже не заметила, как пролетело время! Просто когда у ее отца появились первые признаки болезни, она могла думать только о нем. Как долго это длилось? Джемма попыталась подсчитать, сколько лет ее отец боролся со слабостью, которая с каждым днем все сильнее распространялась по его телу. Пытаясь вернуть ему здоровье, она перепробовала все средства, прочла все доступные ей книги, где можно было бы почерпнуть сведения об этом недуге. Однако, в конце концов, отец лишился даже способности говорить: единственным способом общения стали движения его век.

Сколько же времени продолжалось это посланное ей Богом испытание?

Это тянулось невероятно долго, времена года чередовались в ее воспоминаниях. И все это время она даже не задумывалась о замужестве. Керан находился на службе у короля, завоевывая себе титул, и, кроме нее, некому было ухаживать за их умирающим отцом и поддерживать его в несчастье. Она не желала поручать это слугам: это ведь был ее отец! Человек, который догонял ее весной на лугу, когда она была еще малышкой, и весело смеялся, когда ему, наконец, удавалось ее поймать. Гордый мужчина, позволявший своей дочурке надевать ему на голову венок из цветов и гордо шествовавший в нем мимо своих рыцарей. При этих воспоминаниях у нее на глаза навернулись слезы. Эти картины из ее детства были наполнены любовью и теплом и снова напомнили ей, почему она, не колеблясь, отвернулась от всего мира, чтобы оставаться у постели отца. И она нисколько не жалела о сделанном ею выборе.

Если кто-то и делал ей предложения, те они оставались без ответа. Она тихо фыркнула, конечно, ей делали предложения, брак с ней многие считали выгодным. К тому же все видели, что она беззаветно предана своей семье, с любовью ухаживая за отцом! Ее вдруг охватило странное чувство, больше всего похожее на безысходность. А может быть, ей только казалось, что мужчины просили ее руки? Ведь все это время она и не помышляла о замужестве. А вероятнее всего, и не видела достойных женихов.

Ну, не считая Гордона Дуайра, лэрда Бэрраса.

Джемма прикусила нижнюю губу: она была не слишком высокого мнения относительно этого человека. Он был шотландцем, но что уж поделаешь, этого обстоятельства уже не изменить, так же она не могла изменить того, что сама — англичанка. Браки между живущими по разные стороны от этой спорной границы не были редкостью. И, кроме того, если Эдуард действительно женится на Марии, то Англия и Шотландия станут единой страной. Эта мысль принесла ей некоторое успокоение, хоть она и сомневалась в том, что формальное объединение под властью одного монарха сможет устранить все разногласия между англичанами и шотландцами. На ее губах появилась легкая улыбка: она не могла представить себе, чтобы ее брат надел килт, а клетчатая ткань, которую носил Бэррас, придавала ему нечто дикарское. При воспоминании о том, как двигается этот мужчина, в ней снова шевельнулось какое-то странное чувство.

Однако нередко королевские помолвки расторгаются, не приводя к браку. Французы добивались того, чтобы маленькая королева Шотландии стала супругой их собственного принца. Перспектива такого союза только подхлестнула волну грубого ухаживания: англичане делали попытки выкрасть маленькую королеву и увезти в Англию, где она бы росла в счастливом ожидании своей свадьбы с Эдуардом.

Интриги монархов вынуждали их подданных испытывать неуверенность и беспокойство. Джемма бросила взгляд в сторону зеленых склонов Шотландии. Что он за человек, этот Гордон Дуайр? Ей следует согласиться с ним познакомиться: мимолетные взгляды — это очень мало. Она совершенно ничего о нем не знает, поскольку ни разу не позволила ему поговорить с нею. Встреча с ним оказалась бы разумным шагом, даже данью вежливости. В конце концов, решение о браке должно быть здраво обдумано, а не основываться на воспоминании о жарких взглядах.

Хотя именно эти воспоминания продолжали ее преследовать.

За ужином она скажет Керану, что все обдумала и решила познакомиться с этим шотландцем. Многие дочери из знатных семей не имели возможности даже высказать вслух свое мнение о человеке, предназначенном им в мужья. Ее брат еще очень добр к ней.

Тогда почему же ей так неспокойно?

Он слишком много времени тратит на попытки с ней встретиться.

Гордон Дуайр, лэрд Бэррас, подобрал поводья и с высоты своего коня осмотрел край своих земель. Его воины рассыпались позади него. Они прекрасно знали свое место, прячась за неровностями местности, так что создавалось впечатление, будто он здесь один.

Сегодня в воздух нигде не вздымался столб пыли. Он перевел взгляд на склоны холмов и почувствовал, как у него портится настроение.

Это было крайне неприятно. Он даже не был знаком с этой женщиной — только видел, как она скачет по земле, которая расположена так близко, что он почти мог бы называть ее своей, или ныряет в переходы за большим залом, где он встречался с ее братом. При воспоминании об этих мимолетных встречах у него на губах появилась слабая улыбка. Эта женщина скакала так отважно, что приковывала к себе его внимание — и это при том, что у него было достаточно дел, требовавших его присутствия. Ему совершенно ни к чему было ездить на эту гряду. На что он рассчитывает? Случайно увидеть ее, скачущей во весь опор? Когда она обнаружила его сидящим за столом брата, ее глаза потемнели, приковав к себе его внимание совершенно по-иному. Казалось, будто она бросает ему вызов, проверяя, отважится ли он добиваться ее.

Ему никак не удавалось забыть об этом. Как не удавалось заставить себя прекратить выезжать по утрам, чтобы посмотреть, как она гарцует на своей кобыле.

Было нечто завораживающее в том, как она пригибалась к холке коня, позволяя животному нестись вперед во весь опор.

При мысли об этом он снова нахмурился. Зачем лукавить? Похоже на то, что эта женщина нисколько не боится сломать себе шею. Однако это только сильнее завораживало его, заставляя гадать, почему она так часто уезжает на склоны. Можно было подумать, что она от чего-то бежит. Порой он готов был поклясться, что ветер доносит до него ее боль.

— Ну что ж, друзья, похоже, сегодня мы останемся ни с чем.

Возможно, это даже к лучшему. Ему необходимо заботиться о своем клане и поддерживать дружеские отношения с лэрдами нескольких небольших кланов, живущих в округе. Сидением в седле и наблюдением за сестрой своего соседа-англичанина он ничего хорошего не добьется. Как бы она его ни интересовала, ему необходима такая жена, которая стала бы ему помощницей, а не девица, которая только и знает, что скакать верхом. Это суровая правда, а он привык смотреть ей прямо в лицо. Он бы и двух месяцев не остался лэрдом, если бы перестал заботиться о благе своего клана. Разумнее подыскать себе вместо Джеммы другую жену.

Джемма вышла к ужину с опозданием. Керан недовольно сузил глаза, но потом заметил, как она двигается. Ее брат обладал острым зрением и наблюдательностью, которая развилась у него, пока он находился на враждебных землях Франции вместе со своим королем.

— Бриджет стало лучше?

На лице ее брата отразились беспомощность и растерянность.

— Моя жена твердит, что здорова и бодра, но не может выйти к ужину без того, чтобы ее желудок не начал протестовать.

Джемма застыла, положив руку на каравай хлеба.

— О! Понятно… Ну что ж, чудесно! Это хорошая новость. Эмбер-Хиллу нужны малыши!

Она улыбнулась, чувствуя искреннюю радость.

Однако не похоже было, чтобы Керан разделял ее восторг: наоборот, он выглядел очень встревоженным.

— Это обычное дело. Надо приносить ей какое-то одно блюдо и смотреть, что именно не переносит ее желудок. Тогда мы поймем, от чего ей становится дурно. Насколько я понимаю, все женщины, ожидающие ребенка, не выносят какой-нибудь запах.

Ее брат удивленно выгнул бровь:

— Вот как?

Он обвел взглядом стол, запоминая, какие блюда выставлены на нем.

— Отец очень многое из пищи плохо переносил… когда болел… — Ее голос сорвался. Она отломила кусок хлеба, но почувствовала, что есть не сможет. Горе снова охватило ее, заставив ощутить мучительное одиночество. — Сейчас я отнесу ей этот хлеб и посмотрю, не захочет ли она его съесть.

Она начала было вставать из-за стола, но брат поймал ее за запястье и вынудил задержаться.

— Жаль, что меня не было рядом, чтобы разделить с тобой заботы, Джемма.

Она вывернулась из его хватки и взяла блюдо с теплым хлебом. Подхватив салфетку, прикрыла ею хлеб.

— Это была обязанность дочери, Керан, и я не жалею ни о единой минуте. Мне жаль только, что после того, как отца не стало, я не смогла вернуться к прежней жизни. Ты был прав, когда этим утром сделал мне выговор. Только так ты и заставил меня понять, что я отвернулась от всего на свете — сама я этого не замечала. Я познакомлюсь с лэрдом Бэррасом, если ты по-прежнему желаешь скрепить союз между нашими семьями. — Она посмотрела прямо в глаза брату и еле заметно улыбнулась. — Но я действительно умею успокаивать бунтующий желудок. Давай проверим, не смогу ли я помочь Бриджет. Пришло время в Эмбер-Хилле для нового поколения.

Во взгляде ее брата смешались одобрение и облегчение. Несмотря на всю его властность, под суровой оболочкой скрывалось доброе сердце. Повернувшись, Джемма вышла из зала и направилась в коридоры замка. Эмбер-Хилл был новой крепостью: одна из башен только еще достраивалась. Брат надеялся, что на ней успеют установить крышу до начала ненастной погоды. Тогда в течение холодов строители смогут закончить внутреннюю часть башни: делать мебель и вешать ставни можно и зимой.

Бриджет крепко спала на огромной кровати, которую она делила со своим супругом. Ее волосы разметались на подушке, а лицо выглядело осунувшимся, что ясно говорило о том, как ее выматывает это состояние. Джемма давно научилась двигаться совершенно бесшумно. Она поставила хлеб на стол и чуть сдвинула салфетку, чтобы ее невестка заметила еду, когда проснется. Она начнет есть — и ее животик будет округляться.

Эта мысль оказалась очень приятной.

Джемма снова спустилась по лестнице и направилась к конюшне. Солнце уже начало садиться, окрасив горизонт в алые тона. Однако до темноты оставался еще примерно час — а сегодня она заслужила право проехаться верхом. Сознавать это было радостно — и она вдруг поняла, что уже очень давно не чувствовала себя настолько в мире с самой собой. Прежде ее переполняли тревога и страх, но теперь эти чувства стали улетучиваться, сменяясь облегчением и спокойствием. К своему удивлению, она замечала и красоту вечернего неба, и то, как солнце подсвечивало увядающие растения, покрывающие землю. Даже воздух словно стал слаще.

Ее кобыла радостно фыркнула, пританцовывая в деннике. В конюшне никого не оказалось, потому что ужин за общим столом в замке еще не закончился. Джемма сама оседлала кобылу и вывела ее во двор.

— Постойте, мистрис! — прокричал Синклер со стены замка.

Он был старшим рыцарем в отряде ее брата и к тому же наследником титула, однако имел склонность добиваться всего самостоятельно. С привычной легкостью он спустился по каменным ступеням на внутренней стороне крепостной стены, положив одну руку на эфес меча, прикрепленного к поясу, чтобы он не бил его по ногам. Спустившись, Синклер устремил на нее свои голубые глаза.

— Куда вы собрались, мистрис?

Этот рыцарь всегда вел себя неожиданно. Вот и сейчас, пока все сидели за ужином, он нес стражу на замковой стене.

— Хочу немного проехаться.

— Солнце скоро сядет, мистрис. Лучше бы вам отправиться на прогулку с наступлением утра.

Тут его взгляд внезапно скользнул мимо нее — и лицо его стало напряженным.

Обернувшись, Джемма увидела, что леди Джастина решила выйти на галерею, куда выходила ее комната на вершине башни. Вернее, ее следовало назвать тюремной камерой, поскольку этой леди не позволялось ходить, куда ей вздумается. Синклер был ею очарован, однако она, казалось, стремилась избегать встреч с рыцарем — настолько, что готова была постоянно оставаться у себя в комнате. Войти туда он не осмелился бы, поскольку тем самым нарушил бы законы рыцарского поведения. Однако сейчас дама шла по стене замка, где ее можно было бы перехватить, не нарушив требований чести.

Синклер направился к ней, забыв о своих возражениях, влекомый светом глаз дамы своего сердца. Джемма невольно ощутила легкую зависть.

Ни один мужчина никогда не смотрел на нее таким взглядом, хотя, по правде говоря, отчасти она сама была в этом виновата. Она проводила взглядом рыцаря, который уже начал подниматься по лестнице, ведущей на ту стену, куда вышла леди Джастина. Исполненный молчаливой решимости, он устремился наверх.

Джемма села в седло, пользуясь возможностью покинуть замок прежде, чем кто-то еще из рыцарей соберется с духом, чтобы ей помешать. Сегодня она сделала все, что ей следовало, вела себя так, чтобы заслужить всеобщее одобрение, однако душа ее не перестала скорбеть об отце. Ей необходима прогулка — пусть даже короткая. Ведь теперь она понимает, что использовала поездки верхом только для того, чтобы хоть на время отвлечься от суровой действительности. Сегодня эта прогулка нужна ей для того, чтобы впитать в себя целительные силы природы.

Нет, она не пытается убежать от самой себя, а просто хочет умерить чувство потери, которое продолжает жить у нее в сердце. Кобыла Гроза быстро вынесла ее на открытое пространство, наслаждаясь возможностью двигаться после непривычного дня в конюшне. Над головой у Джеммы небо полыхало золотом и багрянцем, вечерний ветер становился сильнее. У нее начали холодеть щеки, но она только рассмеялась от удовольствия. Платье на ней было сшито из добротной английской шерсти, прочные башмаки не давали щиколоткам замерзнуть, даже когда ветер и быстрый бег коня заставили ее подол развеваться.

Она взлетела на вершину холма и потрясенно ахнула, обнаружив, что скачет навстречу отряду мужчин, облаченных в доспехи. Кобыла испуганно заржала и шарахнулась от испугавшего ее отряда, а потом взвилась на дыбы, перебирая передними копытами. Джемма попыталась удержаться в седле, однако резкое движение лошади не позволило ей этого сделать. Потеряв опору, она упала на землю, а кобыла, опустившись на все четыре ноги, стремительно понеслась прочь от испугавших ее людей.

От удара о землю Джемма на какое-то время потеряла способность дышать. Острая боль в бедре, на которое она так неудачно приземлилась, стремительно охватила все ее тело вплоть до головы. Резко сжавшиеся челюсти заставили заныть каждый зуб. Боль заполнила ее целиком, нарастая и обжигая, мешая выровнять дыхание. Она не могла ничего сделать — только лежать неподвижно и терпеть. Сердце у нее готово было разорваться, легкие горели от нехватки воздуха. Темные пятна уже плясали у нее перед глазами, когда ей, наконец, удалось разжать зубы и втянуть в себя глоток воздуха. Вдох оказался недостаточно глубоким, но хотя бы помог ей не потерять сознание. Выдохнув, она поспешно вдохнула еще раз — и на этот раз ей удалось наполнить легкие до конца.

— Ну-ну, и что тут у нас? Отчаянная шотландская девчонка едет к своему возлюбленному?

Вокруг нее загоготали мужчины, и этот звук оказался невероятно пугающим.

Джемма сделала еще один вдох и, сузив глаза, посмотрела на того, кто произнес эти слова. Пусть их хохот пугает тех, кто легко поддается страху. Она к числу таких девиц не принадлежит.

«Мне нельзя поддаваться панике».

Мужчины остановили коней и окружили ее, глядя на нее из-под поднятых забрал шлемов. Их было не меньше тридцати, и ни один не протянул руки, чтобы помочь ей подняться с земли. Боль все еще не отпустила ее, только бедро онемело. Или, может быть, боль стала настолько сильной, что ее разум отказывался воспринимать это ощущение. Еще несколько глубоких вдохов помогли ей восстановить нормальное зрение, однако увиденная ею картина не радовала. На лицах наблюдавших за нею мужчин были только ухмылки. Все мужчины выглядели неопрятно, на лицах была многодневная щетина. Их доспехи потемнели из-за отсутствия должного ухода, да и поведение их говорило о том, что они не в ладах с законом.

— Кажется, удача повернулась к нам лицом! Нам предстоит приятное угощение. Я слышал, что шотландские сучки любят грубых и горячих мужчин.

— Вы не имеете права носить рыцарский шлем, раз говорите такие непристойности!

Джемма с трудом поднялась на ноги, содрогнувшись от нового приступа боли. Благословенное онемение прошло. Когда она заставила себя встать, ее ноги пронзила обжигающая боль.

— Не распускай язык, деваха, или я его тебе вырву!

Он даже вытащил из-за голенища небольшой кинжал, чтобы его угроза сильнее ее впечатлила. Лезвие было темным, и по ее спине пробежал леденящий холод, она поняла, что таким его сделала засохшая кровь.

— Женщины мне не приказывают!

— Я — Джемма Рэмсден, сестра барона Риппона.

Мужчина с кинжалом плюнул ей под ноги.

— Ты — та, кем я тебя назову. И заруби себе на носу: называющие себя благородными несут суровое наказание.

Он высвободил ноги из стремян и тяжело спрыгнул на землю. Устремив взгляд на ее грудь, наглец алчно облизнулся и потом поднял руку и ударил ее по щеке. Удар был жестоким и заставил ее отшатнуться.

— Слушайте меня, парни: эти шотландцы готовы на все, лишь бы защитить свои воровские обычаи. Как и все вы, я слышал о лорде Риппоне, и вот что я вам скажу. Ни один приграничный барон не разрешит своей выросшей в холе сестре ездить по землям, сидя в седле по-мужски. Она врет.

— Я говорю правду. Я сестра Керана Рэмсдена. Приграничье — не место для трусливых девиц, вот почему меня приучили не шарахаться от собственной тени. — Джемма провела рукой по лицу, стерев кровь, тонкой струйкой текшую из угла ее рта. — Не смейте распускать руки, сэр.

— Руки? — Он снова захохотал и опустил одну руку, прикрыв пах латной перчаткой. — Я намерен распустить не только руки! Твоему шотландскому телу придется ублажить мощного английского петушка! Нам поручено найти вашу королеву, и мы с парнями давно не развлекались. Риппон ни за что не выпустил бы свою сестру из замка в такой поздний час. Ты ехала к своему любовнику, и я решил помочь тебе ублажить твою плоть. Ложись на спину, если хочешь обойтись без боли.

Остальные одобрительно заворчали, заставив ее похолодеть. Дурное предчувствие леденило кровь, но Джемма отказалась поддаваться страху.

— Вы не посмеете распускать руки, сэр, и я говорю вам это в последний раз.

— Вот и хорошо. Мне надоела болтовня.

Он потянулся к ней, и она вскинула ногу, нацелившись прямо в пах, который он так угрожающе ей демонстрировал. Ее каблук сильно ударил по незащищенному телу — и рыцарь сдавленно закричал. Он попятился, заставив ее ощутить прилив надежды, однако это чувство оказалось мимолетным. Злобно зарычав, он посмотрел на нее с настоящим бешенством. С горящими от ярости глазами он грязно выругался, растирая место удара. Похоть, смешанная со злобой, вызвала у нее сильное желание попятиться, но Джемма сумела справиться с собой. Пусть ей инстинктивно хотелось броситься в бегство, но она заставила себя остаться на месте. Она не желала падать к его ногам: это ей ничем не поможет. Было совершенно ясно, что этот человек привык измываться над теми, кто слабее его.

— Ты за это заплатишь, сука! Кровью истечешь, когда я с тобой закончу!

Он ринулся к ней под одобрительные возгласы своих товарищей, однако его жадные руки к ней так и не прикоснулись. Копыта какого-то коня простучали так близко, что Джемма уже решила, что будет растоптана. Она не шевельнулась, принимая эту судьбу с радостью, как гораздо лучшую, чем та, которую уготовил ей похотливый рыцарь. Джемма даже улыбнулась и глубоко вдохнула вечерний воздух, ожидая, когда же копыта боевого коня размозжат ее тело.

Однако боль почему-то не пришла. Вместо этого сильная рука подхватила ее с земли и бросила на мощное животное, которое ворвалось в круг англичан. Внезапное появление всадника повергло отряд англичан в панику. Их кони вставали на дыбы, заставляя отчаянно скрипеть доспехи воинов, пытающихся с ними совладать. Слышались крики и проклятия, однако самым громким звуком оставался топот коня, на спину которого ее подняли. Она висела поперек крупа вниз головой, и перед ее глазами мельтешили копыта и вздымалась земля, не давая понять, что происходит. Хорошо, что она не стала ужинать, иначе из-за этого тошнотворного зрелища ей пришлось бы опустошить желудок.

Сильная рука лежала на ее спине, помогая не упасть с коня. Новые звуки раздавались вокруг — это был решительный распев боевой шотландской песни.

Похоже, английские рыцари нашли тех, кого искали: шотландцев, которых так высокомерно считали во всем уступающими им.

Сейчас Джемма могла только молиться, чтобы англичан постигла кара.

Глава 2

Божественного вмешательства шотландцам не понадобилось.

Они захватили англичан врасплох, получив немалое преимущество. Боевые кличи облаченных в цвета клана шотландцев оглашали склоны, кони мчались друг за другом. Англичане сгрудились вокруг своего предводителя. Теперь их испуганные кони шарахались и вставали на дыбы. Внезапно шотландцы снова запели, и их низкие голоса громыхали вокруг растерявшихся англичан, словно удары грома. Меркнущий свет делал их атаку еще более мощной, внушив англичанам иллюзию, будто их противники материализовались из тьмы.

— Посторожи-ка вот это, Брайон.

Тот, кто ее поднял, снова швырнул на землю. На этот раз она покатилась, запутавшись в юбках, и оказалась у ног небольшой группы подростков. Глухо зарычав, Джемма попыталась поднять голову, но из-за висения вверх тормашками она совершенно потеряла ориентацию. Только через пару минут у нее перестало все кружиться перед глазами, а еще чуть позже к ней вернулся контроль над телом. Она лягнула ногой юбки, которые за что-то зацепились и мешали освободить ноги для того, чтобы можно было встать. До нее донесся негромкий мужской смех, а потом ее подхватили под мышки и подняли на ноги.

— Так лучше, милая?

Голос был юным, но в нем ощущалась близость возмужания. Джемма подняла голову и увидела паренька с волосами до плеч и в круглом вязаном берете, сдвинутом набок. На вид ему было не больше пятнадцати, но он уже был на целую голову выше ее. Рядом с ним стояло еще несколько юнцов примерно того же возраста. Они смотрели куда-то ниже по склону, и глаза их возбужденно горели. Большинство нетерпеливо дергались, но оставались на месте, пытаясь разглядеть то, что происходило ниже.

Джемма взглянула туда, куда были устремлены их взгляды, и ахнула. Звуки сражения ужасали гораздо сильнее, чем она могла себе представить по слышанным рассказам. Она не усмотрела в этой битве никакого благородства и красоты — только зверство. Большинство англичан не успели даже обнажить мечи. Шотландцы налетали на них с дубинками, вышибая из седел. В ближнем бою это примитивное деревянное оружие оказалось гораздо эффективнее мечей, оставшихся в ножнах. Несколько англичан уже были сбиты с испуганных коней. Воины в тяжелых латных нагрудниках пытались подняться на ноги, но некоторые попадали под копыта коней своих сотоварищей. Воздух раздирали громкие вопли, и невозможно было понять, кто издал какой из криков, так как бой шел в самой непосредственной близости. Джемма пыталась понять, что именно происходит, но у нее это плохо получалось.

Однако она обратила внимание на то, что англичан не убивают. Несмотря на всю болезненность ударов этих дубин, они не вели к кровопролитию, потому что их целью было только выбить англичан из седел. Шотландцы наносили удары низко, чтобы попасть на участки тел, не прикрытые кирасой, — и англичане слетали с коней, словно тыквы. В замке Джемме случалось видеть, как ее брат учил своих молодых воинов такому приему, но не подозревала, насколько он бывает жесток и эффективен. Она смотрела на бой, содрогаясь, но не находя сил отвести взгляд.

Шотландцы согнали противников в тесную кучу, кружа по краю, чтобы не дать им разбежаться. Юнцы, стоявшие рядом с ней, вдруг бросились ловить коней, которые бросили своих хозяев на милость шотландцев. Парнишки садились верхом, связывая поводья оставшихся коней, пока не переловили всех животных. Они низко наклонялись в седле, чтобы подобрать брошенные поводья, однако не падали, стискивая бока коней удивительно сильными ногами. Она перевела взгляд на тех мужчин, которые ее спасли: те оказались еще более сильными — умелые воины, казавшиеся непобедимыми, несмотря на отсутствие доспехов.

— Это нападение на Англию! — заорал рыцарь, который еще недавно собирался ее насиловать, а сейчас был сшиблен на колени.

— Тут я с тобой согласен, приятель, но первыми напали англичане.

Ответивший ему мужчина был явно командиром шотландцев. Его голос был полон властности, которая заставила всех умолкнуть. Он гордо сидел на огромном вороном жеребце, черном, как ночь. И уверенно держал в руках меч, но Джемму заставил содрогнуться не вид оружия, а выражение его лица: оно было мрачным и яростным. Смертоносный клинок был наставлен на предводителя англичан.

— Это земля Бэрраса, а вы в Шотландии, так что нарушили границу — вы.

— Мы едем по приказу короля, чтобы увезти невесту его сына туда, где ее будут воспитывать правильно и в безопасности.

Шотландцы заворчали что-то невнятное, но было совершенно ясно, что услышанное заявление не прибавило им дружелюбия. Их предводитель рассмеялся, заставив Джемму снова сосредоточить внимание на нем.

— Ты собирался выкрасть мою королеву, приятель, а этого я допустить не могу.

Рыцарь-англичанин презрительно сплюнул.

— Это мы недопустим, чтобы вы, дикари, воспитывали будущую королеву Англии! Она будет расти вдали от жадных рук папы римского!

Улыбка, игравшая на губах шотландца, исчезла без следа.

— Не называй меня дикарем, приятель, раз уж мне пришлось помешать тебе изнасиловать первую же встреченную вами женщину, словно вы орда подонков, вырвавшихся из ада. — Свет встающей луны отразился от его клинка. — Вы на моей земле, и я не допущу, чтобы вы насиловали здесь женщину, будь она крестьянка или знатная.

На его земле?! Джемма воззрилась на шотландца, окаменев от изумления. Лэрд Бэррас не смотрел на нее, сосредоточив свое внимание на рыцаре-англичанине, однако у нее возникло ощущение, что он внимательно за ней наблюдает. А еще ей почему-то показалось, что происшедшее с ней привело его в ярость.

— Этой суке надо было указать на ее место.

— Не вам, англичанам, называть шотландцев дикарями. Мы ничего не пытаемся объяснять женщинам с помощью пощечин.

Англичанину, наконец, удалось подняться на ноги, и он презрительно бросил лэрду Бэррасу:

— Тебе просто захотелось поиметь эту суку самому.

— Чего мне хочется, так это проткнуть тебя насквозь и избавить мир от твоего присутствия. Но, наверное, я лучше предоставлю тебе встретиться с ее братом, когда он узнает, что ты творил с его сестрой. Насколько я знаю, лорду Риппону дорогу лучше не переходить.

Англичане беспокойно зашевелились, а многие даже принялись чертыхаться. Казалось, они снова готовы удариться в панику, но шотландцы не оставили им никакой надежды на побег.

— Она лживая шлюха.

Лэрд Бэррас усмехнулся:

— Нет, парень, она сказала правду. И завтра, когда солнце встанет, я не захотел бы оказаться на твоем месте. Только для того я и оставлю тебе жизнь, чтобы тебя разорвал на части твой собственный соотечественник. Мне такая мысль нравится даже больше, чем возможность сию секунду избавить мою землю от твоего зловонного присутствия. Но мое предпочтение не такое уж сильное, так что если ты парень сообразительный, то уберешься с моей земли раньше, чем я успею передумать.

Он убрал меч в ножны, закрепленные у него за спиной. При этом движении мощные мышцы его рук обрисовались четче. Он поднял свой внушительный меч над головой без всякого усилия. Удерживая повод коня одной рукой, он развернул своего жеребца так, чтобы оказаться лицом к ней. Она не столько увидела, сколько почувствовала всем телом его взгляд. Последние лучи солнца померкли, и ночь сомкнулась вокруг них, словно занавес, тем не менее, она разглядела облегчение, появившееся на лицах англичан. Они помогли друг другу встать с земли и устремили на шотландца взгляды, в которых отражалась благодарность. Многие радостно крестились, так как уже не рассчитывали на подобный исход. И причина тому была понятной: ненависть. Она волнами исходила от шотландцев, которые сидели неподвижно, глядя на своего предводителя. Оставляя этим англичанам жизнь, они вполне обоснованно опасались, что в будущем эти люди убьют кого-то из их родичей. Вооруженный отряд англичан, едущий по территории Шотландии, мог означать только одно — и это отнюдь не было актом дружбы. Как она сама только что убедилась. Англичане без всяких колебаний готовы применить силу, чтобы добиться того, что им нужно. Она посмотрела на грязные и изломанные перья на шлеме рыцаря-англичанина и решила, что такой убор ему прекрасно подходит.

— Если у вас есть хоть немного ума, то вы поспешите убраться подальше, пока Риппон не узнал, что вы собирались сделать с его сестрой. — Лэрд Бэррас пригнулся к холке своего коня. — А если я снова увижу вас на моей земле, то можете не рассчитывать на то, что я еще раз оставлю вас живыми.

Его голос был гранитно-твердым, не оставляя никакого сомнения в том, что это говорит человек, который во имя справедливости готов убивать без всяких колебаний. Он выглядел как настоящий воин, но Джемма обнаружила, что его суровость ее радует, даже успокаивает. Этот человек спас ей жизнь и к тому же избавил от крайне мучительной смерти. Не медля ни минуты, англичане пешком направились в сторону Англии. Отряду теперь уже пеших рыцарей было унизительно уходить без своих коней, но если бы они снова оказались верхом, то опять превратились бы в угрозу. Лэрд Бэррас показал себя человеком милосердным, оставив им жизнь, однако глупцом он не был.

Он снова посмотрел на Джемму. Ночное небо постепенно наполнялось мерцающими огоньками звезд, и в их бледном сиянии он казался существом сверхъестественным, словно божество из древних преданий. Северный викинг, проносящийся по этим землям, неукротимый в своей мощи.

По ее телу пробежала волна неизведанного чувства, которое разбудило в ней странное ощущение. Казалось невозможным так остро чувствовать взгляд какого-то человека, однако она его чувствовала. Его жеребец фыркнул и ударил копытом в землю — и он стиснул его бока коленями. Она вдруг безумно пожалела о том, что благородный рыцарь сейчас уедет, и разочарование уже начало накрывать ее удушливой волной.

Однако ее спаситель не уехал. Он остановил своего жеребца рядом с ней, одобрительно усмехнувшись тому, что она осталась стоять на месте, не издав ни звука. Джемма была слишком поглощена своими странными ощущениями, чтобы заговорить. Бывают в жизни моменты, когда слова оказываются лишними.

— Садись ко мне, милая. Тебе в этой компании оставаться не стоит.

Он склонился с седла, крепче сжимая ногами бока коня. Она невольно посмотрела на его бедра и была потрясена видом обнаженного тела с буграми мышц, говоривших о его огромной силе.

— Давай мне руку, и все будет в порядке. Лучше бы мне снова не подхватывать тебя.

Однако если она не послушается, он сделает именно это — Джемма ясно поняла это по его тону. Это был приказ человека, который привык, что ему повинуются, каким бы ни было ее собственное мнение.

Конечно, ей совершенно не хотелось остаться здесь после всего, что с ней произошло. Она подняла руку и положила ее на протянутую им ладонь, но тут же невольно отдернула снова, соприкоснувшись с его горячей кожей. Такого она не испытывала никогда в жизни. Ее тело начала сотрясать дрожь, щека пульсировала болью от жестокого удара наглого англичанина. Она вдруг почувствовала все свои ссадины и царапины, и колени у нее подогнулись, потому что только что пережитый ужас, наконец, ворвался в ее разум и начал его терзать кровавыми подробностями случившегося. Она ярко представила себе, что хотели с ней сделать англичане, и прикосновение любого мужчины внезапно стало ей нестерпимо отвратительным. Отшатнувшись, она крепко стиснула руки.

— Спасибо вам… за помощь… но я лучше… вернусь в Эмбер-Хилл.

Джемма начала искать взглядом свою кобылу, но в темноте не смогла понять, которая из лошадей ее. Юнцы держали по несколько животных, и ей никак не удавалось решить, которое же ее собственное. Она вдруг заметила, насколько холодным стал воздух, и темнота тоже сгущалась: тучи затягивали небо, скрывая даже слабый свет луны и звезд.

— Давай мне руку, милая. Пора уезжать отсюда. Медлить нельзя.

Его голос был тихим и завораживающим. Подняв взгляд, она увидела, что он смотрит на нее — и в его глазах отражается звездное небо. Джемма снова попробовала поднять руку, но замерла, почувствовав, как сильно она дрожит. Этот признак слабости вызвал у нее немалую досаду, но справиться с дрожью у нее не получалось.

— Ну же, милая. Тут опасно задерживаться.

— А ехать с вами не опасно?

Она действительно не была в этом уверена, потому что он слишком уверенно держался в окружении ночной тьмы. Все его воины продолжали сидеть в седлах, не выказывая ни малейшего страха перед сгущающейся темнотой. Ее слова пришлись ему не по нраву: его лицо застыло, а в глазах вспыхнула оскорбленная гордость. Ожидающие их воины недовольно заворчали.

— Я тебя не ударю.

Что уже было лучше того, что она могла ожидать от лишившихся коней англичан, остававшихся неподалеку. Хотя они и были ее соотечественниками, она почувствовала, что гораздо больше доверяет шотландцам. Особого выбора у нее не было: она хотела остаться в живых, а предложение шотландца было для нее единственным способом сохранить себе жизнь.

Подняв, наконец, руку, она решительно положила ее на протянутую ей ладонь. Бэррас обхватил ее за запястье, и она подпрыгнула, чтобы ему легче было усадить ее на коня. Он подхватил ее и посадил позади себя.

— Держись за меня, милая.

Ничего другого ей и не оставалось: пришлось вцепиться в него, прильнуть к его спине, чтобы не сорваться с седла. Ее ноги прижались к его ногам, а из-за движения коня их бедра начали колебаться в такт. Единственной преградой между их телами оставались широкие ножны. Она была даже рада ощущать края жесткой кожи, потому что они не позволяли ей полностью раствориться в его теле. Сейчас ей следовало бы думать совсем о другом: об англичанах, которые остались у них за спиной, или о том, что завтра брат, скорее всего, выпорет ее за то, что она уехала из замка на ночь глядя. А еще ей следовало подумать о Синклере. Рыцарь будет весьма недоволен тем, что она ускользнула, как только он на мгновение забыл о ней. Он не из тех людей, кто во второй раз допускает одну и ту же ошибку.

Вместо этого все ее мысли и чувства были сосредоточены на мужчине, за которого она цеплялась. Ее руки легко сомкнулись на его узкой талии. Его тело отдавало ей невероятно много тепла. Приникнув к нему, она перестала ощущать пронзительный ночной холод. Ветер холодил тыльную сторону ее открытых кистей, но ее ладони согревал мужчина, за которого она держалась.

Она пристроила голову ему на плечо, прижавшись щекой к шерстяному камзолу. Ножны были закреплены на его спине наискось, и край пледа он натянул на правое плечо, чтобы оружие меньше на него давило. Внезапно одежда шотландских мужчин перестала казаться ей странной: она была разумной и удобной. Поняв это, она перестала считать его полным дикарем, увидев вместо этого умелого воина.

Ее дыхание участилось вслед за ускорившимся сердцебиением. Втянув ноздрями запах его тела, она задрожала. Этот запах был пряным и вызвал глубоко в ее теле странное ощущение, какую-то дрожь, которая вскоре отозвалась сладкой пульсацией у нее между ногами. При каждом движении коня ее интимные складки двигались по кожаному седлу, а запах его тела почему-то делал это странное чувство еще острее. Она сама себя испугалась, нервно облизнув губы, которые внезапно пересохли. Все те жаркие взгляды, которые он адресовал ей прежде, сейчас снова вспомнились ей дразнящим влечением, в котором она сама себе не хотела признаваться. Сейчас, прижимаясь к нему, она готова была жалеть, что в свое время не пошла ему навстречу. Сколько бы она ни слушала, как другие женщины судачат о своих возлюбленных, ее это никогда не интересовало. И вот теперь ее тело не позволяло ей забыть о нем и наслаждалось близостью к нему.

Если Бэррас это и заметил, то ничего не стал говорить, за что она была ему благодарна. Незнакомые ощущения стремительно растекались по ее телу, заполняли все его уголки и пьяняще кружили голову. Справиться с ними, казалось, было совершенно невозможно. Ее пальцы распрямились и прижались к нему: ей неодолимо захотелось лучше почувствовать его тело. Под пальцами она ощутила тугие бицепсы, которые не могла спрятать даже плотная ткань его пледа.

Его воины плотно окружили их, и топот конских копыт заглушил все звуки на холмах. Однако когда Джемма чуть повернула голову, ее ухо прижалось к его спине, она услышала стук его сердца. По ее телу снова пробежала сладкая дрожь, остановившаяся где-то внизу ее живота, где скапливалось странное возбуждение. Во рту у нее пересохло, и она крепко обхватила его руками, испугавшись, что не сможет удержаться в седле из-за дрожи в руках и ногах, которая все нарастала. Ее охватывала странная слабость, словно она выпила слишком много вина. Даже мысли у нее начали путаться.

Мозолистая ладонь легла на ее руку. Джемма содрогнулась: все ее тело отреагировало на это прикосновение. Он чуть сжал пальцы, и ее кисть потонула в его большой руке. Но острее всего она ощутила его большой палец, который скользнул по нежной коже ее руки к внутренней стороне запястья. Сначала он медленно погладил это место, оказавшееся невероятно чувствительным, а потом прижал подушечку пальца к тому месту, где бился ее пульс. Это прикосновение показалось ей очень интимным, и она поспешно отдернула руку, чтобы уцепиться за широкий кожаный ремень, которым был подпоясан его килт. Почувствовав ритмичные колебания его груди, она поняла, что воин смеется, хотя ветер унес звук его смеха прежде, чем она успела его услышать.

Джемма была рада, что понемногу приходит в себя, различает запахи и звуки, сознает мужское обаяние своего спасителя. А тот повернул голову и искоса посмотрел на нее, словно прочитав ее потаенные мысли. Джемма изумленно подумала, что общается с ним на каком-то необычном уровне, что еще сильнее смутило ее чувства. Она невольно вспомнила, как он на нее смотрел при их прошлых встречах.

Они обогнули холм — и перед ними возникла крепость. На фоне ночного неба она казалась черной, мощные башни едва видны были на фоне холмов, возвышающихся чуть дальше. Мрачная решетка начала подниматься, и даже сквозь топот копыт она услышала скрежет металлических цепей. У нее перехватило дыхание от леденящего ужаса, стиснувшего ей грудь.

Это не был замок Эмбер-Хилл.

Это даже была не Англия!

Она содрогнулась, не в силах справиться со страхом, который ее охватил. Это чувство прогнало то возбуждение, которое так согревало ее, отдав во власть ночного холода. И действительно — ее жизнь может оказаться очень безрадостной и холодной, если она проснется в шотландском замке без брачного контракта. Сплетники будут говорить, что она сама во всем виновата: не надо было выезжать из крепости брата без сопровождения.

Лэрд Бэррас спокойно проехал под решеткой и оказался во дворе крепости: чувствовалось, что его жеребцу этот путь хорошо знаком. Однако затем ему пришлось натянуть узду, чтобы направить коня, стремившегося к конюшне, к парадному входу замка. Животное еще не успело окончательно остановиться, когда всадник повернулся и посмотрел прямо на нее.

— Добро пожаловать в замок Бэррас, милая.

В его голосе ощущалось хорошее настроение. Джемма молча отстранилась от него, она была настолько потрясена, что не смогла бы ответить ему, не выдав своей растерянности.

Он спрыгнул с коня, но его рост все равно позволил ему легко смотреть ей в лицо, хотя она оставалась в седле. Почему-то, глядя на него издалека, она не смогла оценить, насколько он высок. Джемма потянулась за поводьями: желание оказаться как можно дальше от него было настолько сильным, что она почти готова была забыть о том, что в ночи таится гораздо более серьезная опасность, чем та, которую представляет собой мужчина, наблюдающий за ней.

В его взгляде было нечто такое, что трогало самые глубины ее существа. Она никогда не испытывала ничего подобного сладкому волнению, которое сейчас охватило ее с новой силой. Он не должен был так на нее влиять! Между ними не произошло ничего, кроме самого простого соприкосновения, — и в то же время она вся трепетала.

— Вам следовало отвезти меня в Эмбер-Хилл.

Он поднял руки и взял ее за талию. Его руки оказались поразительно сильными, и он легко снял ее с седла, хоть она и пыталась сжать бока его жеребца ногами, чтобы остаться на месте. Он поставил ее на землю рядом с собой — и его руки чересчур долго задержались на ее бедрах. Уголки его губ чуть заметно приподнялись, дав ей ясно понять, что он действительно с удовольствием воспользовался удобным моментом.

— Ночь полна опасностей, милая. А иначе зачем, по-твоему, мужчины строят крепости? Не потому ведь, что им нравится тяжелая работа.

Решетка начала опускаться — и она обернулась на этот звук. Металлическая цепь скрипела и скрежетала, поблескивая в лунном свете. Решетка ворот встала на место. Джемме показалось, что за ней захлопнулась дверца капкана, и у нее так перехватило горло, что она едва могла дышать.

— Но… мне нельзя здесь оставаться…

— Чего ты от меня хочешь, Джемма? Мне поехать по дороге к крепости твоего брата, надеясь, что его лучники не всадят в нас по полному колчану стрел раньше, чем увидят не только наши шотландские костюмы, но и наши лица?

— Вы могли бы высадить меня на эту дорогу, когда мы были достаточно близко.

Его улыбка стала чуть шире. Двери первой башни распахнулись, и свет от фонаря, который высоко поднял кто-то из слуг, залил его фигуру. Гордон Дуайр несколько секунд смотрел ей в глаза, а потом его лицо потемнело.

— Мне приятно сознавать, что ты не осталась одна и не попала в беду. У людей, которые ездят по границе, часто бывают дурные намерения.

Она бездумно подняла руку и прижала ее к щеке. Стоило кончикам ее пальцев прикоснуться к коже, как она почувствовала острую боль. Лэрд Бэррас недовольно сжал губы. Ей пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза. Он был очень высоким — и почему- то сейчас она ощущала это особенно остро. Ее кожа снова начала гореть, и чувство возбуждения вернулось.

— Иди в дом, Джемма. Моя домоправительница о тебе позаботится. Мне надо пройтись по стенам и проверить, не оказалось ли у этих английских разбойников друзей, которые решат повредить моим людям, раз уж они не могут и дальше терзать тебя.

— Я не могу здесь оставаться.

В следующую секунду Джемма узнала о Гордоне Дуайре нечто новое: он был не из тех, кто обсуждает вещи, которые считает недостаточно важными. Владелец замка шагнул вперед и подхватил ее на руки, не дав опомниться. Слишком привыкнув иметь дело с Синклером, она не успела отреагировать достаточно быстро и остановить громадного шотландца. В мгновение ока она оказалась у него на руках, он прижал ее к груди, подхватив одной рукой под колени, а второй — за плечи. Застигнутая врасплох, она успела только шумно выдохнуть:

— Не смейте!

Ее протестующий возглас оказался сдавленным — и не заставил его даже замедлить шаги. Он поднялся по ступенькам и перенес ее через порог, не дав высвободить руки. Оказавшись в помещении, он отпустил ее, и она поспешно попятилась. Щеки ее пылали от возмущения.

— Посмел и не жалею об этом. Судьба сегодня и без того была к тебе чересчур добра. Если бы мои люди не увидели твою кобылку, ты бы уже лежала там мертвая.

Его голос чуть понизился, и он шагнул к ней, сокращая разделявшее их расстояние. Бэррас двигался молниеносно и застиг ее врасплох. Его пальцы сомкнулись на ткани ее юбки около талии, где сборки были самыми плотными.

— И твоя смерть была бы нелегкой, Джемма. Потому что эти твои соотечественники насиловали бы тебя, пока ты не истекла бы кровью, и не успокоились бы, пока бы ты не умерла прямо под ними, дрожащая и беспомощная. Ты останешься в этой башне, под защитой этих стен.

В его глазах горело такое мощное чувство, что она снова невольно шагнула назад, однако это механическое движение заставило ее пройти дальше в башню. Отпустив ее, он тихо хмыкнул и отвернулся. Складки его килта сзади были чуть длиннее и колыхались при ходьбе. Ей было слышно, как за распахнутыми дверями начали расседлывать коней. До нее доносились обрывки разговоров и громкий стук копыт по мощеному двору. Когда на крыльцо вышел лэрд, сразу стало тихо, так что Джемма поняла: Бэррас не относится к тем ленивым аристократам, которые наслаждаются своим титулом, предоставляя другим делать всю необходимую работу. Гордон Дуайр быстро шагнул в темноту, и двери закрылись, фонарь остался внутри, с Джеммой.

— Советую послушаться лэрда. Он разумный господин.

— Да неужели?

Женщина, державшая фонарь, не оскорбилась. Джемма покраснела еще сильнее, услышав тон своего ответа: он прозвучал крайне грубо, а ведь женщина, стоявшая перед ней, была намного старше Джеммы! Даже если служанка по происхождению была крестьянкой, ее возраст заслуживал вежливого обращения. Однако женщина не стала хмуриться или бросать на нее презрительные взгляды, напоминая о правилах вежливости, а просто улыбнулась.

— Меня зовут Ула, а ты не первая женщина, оказавшаяся именно там, где нужно лэрду. Если ты и правда сестра лорда Риппона, то его жене следовало бы рассказать тебе кое-что о лэрде и о том, какой он несгибаемый человек. Он твердо идет по тому пути, который выбрал.

Джемма возмущенно выпрямилась, однако злиться было бессмысленно. Бриджет ничего не нужно было рассказывать ей о том времени, которое она провела в замке Бэррас. Ее брат был в ярости, когда его невеста сбежала на другую сторону границы к своей родне, не дождавшись свадьбы. Ее родня тут же вернула ее Гордону Дуайру, потому что он был их сеньором. По меркам Шотландии он был очень влиятельным человеком. Поскольку корону надели на маленькую девочку, лэрды получили огромную власть. Их слово стало законом. Однако она изумленно обнаружила, что ее эта мысль не только не пугает, но, наоборот, успокаивает. Она снова вспомнила его слова, когда перед ее мысленным взором вдруг возникло лицо рыцаря-англичанина и к ней пришло тошнотворное осознание того, что лэрд не ошибался относительно его намерений.

— Прошу прощения, что веду себя как неблагодарная невежа. Я что-то разучилась быть вежливой.

Ула кивнула. Это подтвердило догадку Джеммы, что, несмотря на свое положение прислуги, эта женщина ожидает от окружающих уважительного отношения. Это было совершенно справедливо, так что Джемме стало неловко. Ее отец был бы ею недоволен.

Джемма вздохнула, внезапно почувствовав страшную растерянность. Кругом были чужие лица и стены, даже одежда на всех была незнакомая. И то, что у нее не было здесь ничего своего, кроме того, что на ней надето, только усилило чувство потерянности, которое грозило ее захлестнуть целиком.

— Идем, милая. Тебе надо умыться.

Джемма недоуменно посмотрела на пожилую женщину, но кивнула: она предпочла найти себе хоть какое-то занятие, лишь бы не стоять у двери.

Однако с каждым шагом в глубину шотландской твердыни ее страхи росли. Ей вспомнились истории, которые шепотом рассказывали зимой у очага, — истории о женщинах, которые так никогда и не возвращались из подобных мест.

Гордон не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь прежде испытывал такую ярость. Он прекрасно знал, что свои порывы следует сдерживать, но сегодня его самообладание подверглось тяжелейшему испытанию.

— У тебя такой вид, будто ты готов кого-то убить.

Бикон Бэррас говорил негромко, но не сомневался в том, что Гордон его услышит. Они были настоящими друзьями, но сегодня Гордон только зарычал в ответ. Бикон равнодушно пожал плечами.

— Никто бы тебя не осудил, если бы ты и убил кого. Очень уж гадкому делу мы сегодня помешали.

— Думаю, англичане были бы недовольны, если бы я проткнул эти жалкие подобия мужчин. Зима уже близко, и такой неприятности нам не надо.

— Она и правда сестра Риппона?

Бикон смотрел в темноту за стенами замка, и глаза его ни на чем не задерживались. Это ясно говорило о том, что он не чувствует себя так спокойно, как хотел бы представить.

— Да. И хоть он мне нравится, но еще утром я его уважал больше. Что за дурень мог позволить женщине выехать за стены замка в такой поздний час? Она не ездила верхом сегодня утром, и, по-моему, ей следовало бы дождаться завтрашнего дня.

Опомнившись, Гордон сжал губы. Он слишком много времени тратит на то, чтобы наблюдать за Джеммой. Уже начали ходить разговоры, будто ему не хватает храбрости подойти к этой девице. Это могло показаться мелочью, но любой намек на то, что ему не хватает отваги взять то, чего он хочет, мог заставить какой-нибудь клан решить, будто его границы можно пересечь безнаказанно. В этом случае начнутся разбойные набеги — а когда он отправится защищать своих людей, прольется кровь.

— Ну, она не из пугливых. Готов спорить, что брат не давал ей разрешения уехать.

Это предположение звучало весьма убедительно, и Гордон ощутил сильную тревогу. Неужели Джемма настолько легкомысленна, что поехала одна, не думая о том, что ночь таит в себе опасности? Ее невестка бежала через границу, так что, возможно, сейчас англичанки вырастают в неведении. Наверное, их уже не предупреждают об этом.

Ему хотелось думать, что это не так.

Джемма казалась ему горячей, но не глупой. Ему совершенно не нужна жена-конфетка, женщина, у которой нет ничего, кроме самолюбия и красоты. Ему нужна такая женщина, которая способна быть сообразительной, если потребуется.

— Похоже, твое желание познакомиться с этой девицей осуществилось, — добавил Бикон, чуть кивая. — Желаю тебе удачи, лэрд.

Удачи! Гордон нахмурился. Его надежду уже почти задушила удавка, свитая из фактов. Он позволил своему увлечению зайти слишком далеко. Невесту следовало выбирать по ее родственным связям и той выгоде, которую принесет брак клану. А не потому, что он влюбился в химеру, сотканную из его собственных фантазий.

Ему лучше больше никогда не встречаться с Джеммой.

Он скрипнул зубами и понял, что не справится с настоятельным желанием узнать, что она за женщина. Девушка или женщина? И да поможет ему Бог, если она окажется именно такой, какой он ее себе представил.

Потому что он вряд ли сможет отказаться от такого сокровища теперь, когда оно оказалось у него дома.

Джемма сидела неподвижно, прислушиваясь к звукам, доносящимся до нее со всей башни. Они были одновременно и знакомыми, и чужими. Ула оставила ее, пробормотав что-то насчет теплой овсянки. Джемма обводила взглядом комнату, отмечая, где кончается круг света от лампы и начинается темнота. Форма помещения была новой, но ощущение камня, окружающего ее, было привычным.

Вернее, должно было стать привычным.

Тем не менее, ей было очень неспокойно. Встав, она прошла через довольно большую комнату, остановившись у окна. Ставни еще оставались открытыми, впуская в помещение ночной ветер. Воздух был свежим и уже пах зимой, но острее всего она ощутила присутствие владельца этого замка. Гордон Дуайр, лэрд Бэррас. Ее спаситель и похититель. Это составило довольно странное сочетание, которое какое-то время занимало ее мысли, а потом она повернулась, чтобы вернуться обратно.

Обнаружив его у себя за спиной, она ахнула — и сердце у нее чуть не остановилось. Он сумел приблизиться совершенно бесшумно, словно его призвали ее собственные мысли. По ее телу пробежала дрожь, оставив после себя мурашки.

— Добрый вечер, милая. Надеюсь, в моем замке тебе удобно?

Глава 3

Этот человек двигался слишком бесшумно! Похоже, в нем таилось нечто сверхъестественное.

Джемма негодовала на собственные мысли: ей не нравилось, что они настолько мрачные. Такие люди, как Гордон Дуайр, все равно остаются людьми: она слышала биение его сердца и шумное дыхание, наполнявшее его легкие воздухом. Он был таким же реальным, как и она сама.

Однако эта мысль почему-то не успокоила ее, а раздула тлевшие угли возбуждения, которые сохранились с того момента, когда она сидела в седле, прижавшись к его спине.

Она осмотрела шотландца с ног до головы, пытаясь лучше понять, почему ему удавалось двигаться настолько неслышно. Во всем его теле ощущалась сила, говорившая о том, что он человек действия и не любит тратить лишнее время на разговоры. На нем по-прежнему был тот же килт, однако над его плечом больше не возвышалась рукоять меча. Тем не менее, она вовсе не помышляла, будто от этого он стал менее опасным.

Гордон показался ей воплощением идеала мужчины-воина. Это ощущалось во всем: в том, как он двигается, как держит руки — чуть отставив локти и зацепив большими пальцами ремень килта.

Простой шерстяной камзол был наполовину расстегнут. По ее коже пробежала горячая волна, и она прикусила нижнюю губу, чтобы прийти в себя.

— Ула хорошо знает свои обязанности. Она позаботится о том, чтобы под моим кровом ты ни в чем не испытывала нужды.

Джемма только теперь поняла, что желание лучше его рассмотреть повергло ее в немоту. Это вызвало у нее чувство досады, потому что подобного с ней никогда раньше не случалось. Такая растерянность была совершенно не к месту, тем более что ей нужно хорошо соображать, чтобы убедить этого внушительного шотландца вернуть ее домой. Там у нее была свобода выбора. Здесь она оказывалась целиком во власти Гордона, и эта мысль ее тревожила. Хотя она вела довольно простую жизнь в сельской местности, недостатка в свободе у нее никогда не было.

— Да, Ула была очень добра.

Он шагнул к ней, и складки его килта чуть заколебались. Она невольно обращала внимание на его наряд, потому что он так разительно отличался от тех, которые казались привычными ее взгляду. Если уж на то пошло, и сам Гордон Дуайр разительно отличался от всех, кого она знала. Возможно, именно поэтому рядом с ним ей так трудно было управлять своими мыслями.

Ну конечно! Это объяснение звучало вполне разумно, а понимание поможет ей нормально мыслить. Именно это ей необходимо сейчас как никогда.

— Я буду вспоминать о ней с благодарностью.

В комнате раздался негромкий смех. Гордон еще сильнее сократил разделявшее их расстояние.

— Ты спешишь уехать, милая? Солнце встанет еще не скоро.

— Вполне понятно, что мне хочется поскорее вернуться домой. Я этим не намерена вас обидеть. Но как бы я ни была вам благодарна за помощь, мне, прежде всего, хочется вернуться в Эмбер-Хилл.

Его лицо моментально посуровело.

— Видишь ли, милая, тут я не могу с тобой согласиться. Начет твоего возвращения туда, где тебя не могут уберечь от беды.

— Я же вам сказала: это я сама виновата.

Лэрд Бэррас скрестил руки на груди.

— Я это прекрасно помню, милая. Именно поэтому мне и не хочется возвращать тебя обратно туда, где ты можешь делать все, что тебе захочется, а те, чей долг состоит в том, чтобы оберегать тебя от бед, умывают руки.

— Я совершила ошибку, уехав из замка в такой поздний час.

— Совершила, тут сомнений нет. И это чуть не стоило тебе жизни.

В его голосе явно прозвучало осуждение. Джемму его резкость заставила ощетиниться.

— Обычно я не нарушаю правил, установленных моим братом.

— А вот в это верится с трудом. Я и подсчитать не смогу, сколько раз видел, как ты скачешь по этому месту.

«Он смотрел, как я езжу верхом?»

Джемма вцепилась пальцами в ткань юбки и отошла от него на несколько шагов. Ее желудок неприятно трепыхнулся.

Он видел ее бессчетное количество раз?!

— Вам не следовало это делать.

Единственным источником света был подсвечник, стоявший на столе. В полумраке ей было спокойнее — так легче было скрывать свои чувства.

— Нет, милая. Это тебе не следовало оказываться там, где я с моими людьми мог за тобой наблюдать.

В его голосе по-прежнему слышалось осуждение. Это задело ее гордость и заставило возмущенно вскинуть голову.

— Вам до меня нет дела, сэр. И я всегда оставалась на своей земле. Разве не так?

Он пошел следом за ней, и она не могла решить, что лучше — отступить дальше или остаться на месте. В его взгляде промелькнуло какое-то чувство… неужели одобрение?

— Но сейчас мне есть до тебя дело, потому что это моими людьми я рисковал, чтобы тебя спасти. Знай, что я не рискую ими бездумно. А ты еще слишком глупа, чтобы давать тебе такую свободу, какую предоставил тебе твой брат.

Джемма ахнула, ощущая себя одновременно глубоко задетой и удивленной тем, что он мог счесть себя вправе решать, что для нее будет лучше. Это желание показалось ей даже трогательным и было воспринято ее телом, словно ласка.

— То, что вы просили моей руки, еще не дает вам права мне что-то диктовать, сэр.

Он опустил руки, и она снова задрожала, вспомнив, какими были ее ощущения, когда она прижималась к нему во время скачки. Искра возбуждения вспыхнула так стремительно, что она снова больно прикусила губу, чтобы как-то отвлечься от волнения, кипевшего в ее теле.

— А вот то, что я подхватил тебя с земли, не дав изнасиловать, дает мне такое право, милая.

Его голос ранил ее, словно острое лезвие. На его лице не осталось и следа дружелюбия — там читалось только суровое осуждение.

— Я просил у твоего брата разрешения за тобой ухаживать, но никогда не просил твоей руки. И теперь мне сдается, что тогда я поступил мудро. Мне не нужна жена, у которой ума меньше, чем у малого ребенка.

Его отповедь обжигала болью.

Джемма испытала такое же ощущение, словно от удара кнутом. Удар кнутом она получила всего один раз в жизни — и по очень похожей причине. От недостатка внимания к тому, что происходит вокруг нее.

Ей было всего десять лет — и она вышла в ту часть площадки для тренировок бойцов, куда ей ходить не полагалось. Толстый плетеный кнут успел впиться ей прямо в спину прежде, чем мужчины заметили вторжение постороннего на их территорию. Она совершила ошибку, придя туда, и отец дал ей это понять очень прямо, наказав прямо на глазах у всех, кто в тот момент был на тренировке. Что ж, отцу было положено ее воспитывать. И этот урок она не забывала все то время, пока он был жив.

Вот почему осуждение Гордона Дуайра задело ее так сильно. Она не лишена недостатков, но это еще не значит, что ей нужен кто-то, кто пытался бы вести себя так, как положено отцу.

— Ну что ж, похоже, мы с вами сошлись во мнении. Я тут чужая, лэрд Бэррас.

Она произнесла его титул на английский манер, чтобы еще сильнее подчеркнуть, насколько они разные.

Ее собеседник презрительно фыркнул.

Этот звук ясно показал, насколько он с ней не согласен. Джемма почувствовала, что невольно вскинула голову. Она успела остановиться, так что это движение могло бы остаться незамеченным, однако его взгляд явно отметил это выражение упрямой воли. Его глаза вспыхнули, говоря о его решимости добиться, чтобы она покорилась ему.

Чего она делать не собиралась.

— Я буду с нетерпением ждать рассвета и моего отъезда.

Ему очень не понравилось то, что она диктует ему. Джемма увидела, как в его взгляде отразилось желание возмутиться, однако в следующую секунду он резко втянул в себя воздух, борясь с потребностью опускаться до спора с ней. Джемма повернулась к нему спиной. Это было очень смело и, возможно, не менее глупо, чем решение уехать из Эмбер-Хилла вопреки словам Синклера.

Однако напряжение становилось почти невыносимым. Ей остро захотелось что-то сделать, каким-то образом разрешить ситуацию прежде, чем она сломается, не выдержав такого развития событий.

И дело было не только в этом…

Она впилась ногтями себе в ладони, ощущая, что время словно застыло на месте. Она ощущала присутствие Гордона у себя за спиной.

Гордона?!

С каких это пор она мысленно стала звать этого шотландца по имени? Такая слабость не принесет ей ничего, кроме горьких сожалений! Этого мужчину она не интересует нисколько. Он считает ее глупой, видит в ней обузу. Его отношение больно задевало ее, несмотря на желание справиться с этим чувством, напомнить себе, что его мнение совершенно не должно ее интересовать. Что с того, что когда-то ей были приятны его взгляды?

«А еще было очень приятно прижиматься к его сильному телу».

Она напряженно замерла, стараясь прогнать это воспоминание, однако в этом случае ее тело отчаянно сопротивлялось, не желая ей подчиниться. Не выдержав напряжения, она повернула голову, чтобы снова на него посмотреть.

То место, где так недавно стоял рослый шотландец, оказалось пустым. Джемма повернулась, обводя взглядом полутемные углы комнаты, но не обнаружила там ничего, кроме мебели.

Он действительно умел двигаться совершенно бесшумно. Как жаль, что она не способна с такой же легкостью прогнать его из своих мыслей! Неожиданно для себя она ощутила щемящую боль и разочарование, которые заставили ее горестно вздохнуть.

— Мужчинам не всегда удается понять, что заставляет женщину поступать именно так, а не иначе.

Негромкие слова Улы заставили лэрда раздраженно смерить ее взглядом, однако домоправительницу это нисколько не смутило. Ее шаги оставались такими же размеренными и уверенными. Подойдя к нему, женщина подала ему деревянную кружку, нисколько не опасаясь, что он не сдержит своего раздражения.

— Это не важно. Я увезу ее домой, и пусть ее брат сам с ней разбирается. Теперь я понимаю, почему она до сих пор не замужем.

Гордон взял кружку с элем и сделал большой глоток. Ула явно была с ним не согласна. Он понял это по ее глазам, и это ему весьма не понравилось, потому что это был один из тех взглядов, которыми женщины часто одаряют мужчин. Они как бы говорят, что мужчины просто неспособны понять то, что их заботит.

— Эта девица ездила по приграничной земле, не задумываясь о том, что с ней может приключиться. Ясно, что она не замужем потому, что слишком избалована.

Ула возмущенно застыла, заставив Гордона хмыкнуть.

— Ты не согласна, Ула? Я никогда не приказывал тебе помалкивать. Это только англичане делают.

— Тебе никогда и не надо было ничего мне говорить, потому что я и сама знаю, когда не стоит трепать языком, лэрд.

Гордон пожал плечами и снова поднес к губам кружку.

— Да, ты разумнее большинства. Но я же вижу, что ты не согласна со мной насчет этой девицы. Почему? Твой собственный сын был сегодня с нами. Не думаю, что ты обрадовалась бы, услышав, что его проткнули мечом из-за какой-то знатной англичанки, которой не хватило ума остаться дома, когда солнце клонится к закату.

— Такое известие меня не обрадовало бы, это правда.

— Но?..

Гордон настаивал на том, чтобы Уда ему ответила, почему-то испытывая страстное желание выяснить, почему именно его домоправительница с ним не согласна в отношении Джеммы Рэмсден.

— Но Лилли, дочка кузнеца, сестра которой вышла замуж за сапожника с земли Рэмсдена, говорила мне, что эта девушка четыре последних года выхаживала своего отца. — Ула чуть наклонила голову набок, обдумывая, как лучше высказать свою мысль, а потом решительно подняла указательный палец. — Она могла бы поручить все служанкам, но, по словам Лилли, дочка своими руками отца обихаживала. Она даже спала в комнате для прислуги рядом со спальней господина. Это делала не избалованная девчонка, а женщина, которая любит родителя.

— Но все равно она ехала одна вдоль границы на закате. Может, ты еще не слышала, что мы спасли ее от шайки английских бандитов, которые собрались ее насиловать?

Сказав об этом, Гордон неожиданно ощутил, как его охватывает чувство глубокого облегчения. Он сам себе удивился, поскольку далеко не впервые помешал осуществлению дурного дела. Однако никогда прежде у него не подгибались колени — и он забывал о случившемся сразу же после того, как выпивал кружку доброго эля. И сейчас он поспешил осушить ее до дна, надеясь, что это поможет ему оставить все позади.

Однако странное чувство его не покинуло, и Ула снова наполнила ему кружку, словно угадав, что он не в состоянии так легко отмахнуться от происшедшего.

— Ладно, я соглашусь, что она не капризная. По крайней мере, в том, что касается преданности своим родным. Но это не меняет дела: она все равно бестолковая. Ее очень трудно было бы оберегать.

— Не она первая совершает ошибки, когда сердце переполнено болью. Говорят, что она начала уезжать верхом только после того, как умер ее отец. Это тяжелый удар, который сломил бы многих.

Замолчав, Ула отвернулась и направилась в коридор. Пройдя по нему, домоправительница вошла в ту комнату, где осталась Джемма. Спустя несколько мгновений она вышла оттуда уже без кувшина.

Боль… да. В глубоком горе многие люди делают такое, чего обычно ни за что не стали бы делать в обычной обстановке. Такое, о чем они очень жалеют потом, когда боль стихает и к ним снова возвращается способность разумно мыслить.

И конечно, чем сильнее личность, тем на большее безумство она способна. Один из его знакомых лэрдов, Деверелл Лахлан, горько оплакивал умершую невесту и ночами скакал повсюду, словно разбойник-горец. Он не брил бороду, которая с каждым разом, как Гордон с ним встречался, становилась все длиннее, взгляд оставался мрачным, и незаметно было, чтобы в глазах его друга появилось, наконец, хоть малейшее просветление.

Да, горе — это очень сильное чувство.

Он снова посмотрел в ту сторону, где оставил Джемму. Внезапно он перестал так сильно ее осуждать, и ему даже захотелось снова вернуться туда, куда ее поместила Ула.

Это была спальня, пусть даже кровать и стояла далеко от того места, где они разговаривали. Тем не менее, многие осудили бы его за то, что он остался вдвоем с невинной девицей в спальне.

А Джемма невинна. Он готов был бы поставить на это своего лучшего жеребца.

Она дрожала, прижавшись к его спине, и сердце у нее отчаянно колотилось, хоть она и старалась справиться с собой, чтобы он этого не заметил. Опытная женщина так не смущалась бы. Его глаза радостно блеснули. Пусть она и опускала ресницы, стараясь казаться спокойной, но только невинные девицы бывают так изумлены, встретив мужчину, вызвавшего у них интерес.

Именно так смотрела на него Джемма, когда он появлялся у нее дома, чтобы поговорить с ее братом. Ее влекло к нему не менее сильно, чем его к ней, несмотря на то, что она сохранила девственность. Ему следовало бы вернуть Улу, чтобы та оставалась свидетельницей того, что будет между ними происходить, но ему надоело наблюдать за Джеммой в окружении посторонних людей. Он вел себя по-рыцарски и наносил визиты ее брату, но это только позволяло Джемме от него прятаться.

И не в силах ничего с собой поделать, он зашагал обратно по коридору. Больше не считая ее избалованной обузой, он был настроен действовать решительно.

Джемма понюхала эль и наморщила нос. Этот напиток никогда не нравился, что считалось чуть ли не грехом, поскольку англичане пили эль за каждой трапезой. Ей нравилось любое зерно, но получившийся при брожении эль казался ей кислым. Ячмень и пшеницу она предпочитала употреблять в виде горячей каши.

— Если тебе не нравится эль, у нас есть сидр.

Джемма вздрогнула и пробормотала пару слов, которые ее брат совершенно не ожидал бы от нее услышать. Больше того, он пребывал в уверенности, будто она подобных слов не знает. Конечно, она научилась ругаться у его вассалов, но Керан, как и все мужчины, почему-то считал, что, когда мужчины сыплют непристойностями, женщины в доме должны быть глухи.

— Я жду только одного — чтобы солнце поскорее встало.

— Боюсь, долго придется ждать.

Гордон Дуайр прошел в ее комнату, держа в руке большую кружку. Джемма внезапно поняла, что кровать находится в той же самой комнате, всего в двадцати шагах. Башня Бэрраса была старомодной, без лишних перегородок. В более новых строениях приемную от собственно спальни отделяла бы стена. Почему-то ее очень взволновало присутствие постели и воспоминание о том, как ее тело реагировало на близость Гордона, когда она сидела в седле вплотную к нему.

— А мне казалось, что вы со мной распрощались. Что вам не по душе пришлась моя неосмотрительность.

Она поспешила отойти подальше от эля и кровати, перейдя в полумрак, куда почти не доставал свет свечей.

— Почему же ты оказалась вдали от дома?

Джемма почувствовала, что глаза ее изумленно округляются, и сделала еще шаг в темноту, чтобы спрятать от него свое лицо. Гордон поставил свою кружку на стол и наблюдал за ней исподлобья. У него были темные волосы, черные, как ночь, а вот глаза оказались ярко-синими.

— Не важно, что выгнало меня из дома. Важно, что я осознала, насколько это было глупо.

Одна темная бровь чуть выгнулась.

— Я слышал, что ты начала ездить верхом, когда умер твой отец. Думаешь, я не могу понять, что горе творит с человеком?

— Мне непонятно, почему вы решили, будто я могу поделиться с вами чем-то столь личным. Мы друг с другом практически незнакомы, сэр.

Он негромко рассмеялся и скрестил руки на груди, отчего его мышцы стали еще рельефнее бугриться под узкими рукавами камзола.

— Пусть так, но это не значит, что во власти горя я сам никогда не делал такого, о чем потом жалел.

— Такая откровенность делает вам честь, сэр. Выходит, все мы не безгрешны. — Она вдруг обнаружила, что уперла руки в бока, словно рассерженная жена, и поспешила их опустить, сцепив пальцы и постаравшись успокоиться. — Но почему-то я сомневаюсь, что езда верхом служит вам спасением, поскольку вы делаете это так часто.

Его лицо вдруг преобразилось, став преступно привлекательным: губы изогнулись в улыбке, блестящие глаза преисполнились чисто мужской радости.

— Ну, езда тоже бывает разная. Бывает такая, которая мужчине в удовольствие. Честно скажу, долгая и горячая езда мне нравится. И чем чаще, тем лучше.

Он намекает на постельные утехи! Его глаза при этом озорно горели, губы насмешливо улыбались.

У нее запылали щеки и рот открылся от изумления. Она закрыла его с такой поспешностью, что зубы щелкнули, однако ей пришлось бороться с желанием посмотреть в сторону кровати. У нее вдруг возникло острое желание узнать, как в ней будет выглядеть этот шотландец.

«Как будет ощущаться прикосновение его губ к моим»…

— Вы не имеете права судить мои поступки, сэр.

— Ты хочешь сказать, что мне не следует высказывать свое мнение, поскольку я и сам не безупречен?

Он пересек комнату, сократив разделявшее их расстояние, и его движения ее заворожили. Он с каждым шагом казался все более высоким и внушительным, но она застыла на месте, потеряв способность двигаться. Оказавшись так близко от нее, он вынужден был наклонять голову, чтобы по-прежнему смотреть ей в глаза.

— Милая, а ты разве сейчас не судишь мои пристрастия в езде?

К Джемме вернулась способность двигаться, и она судорожно сжала пальцами юбку.

— Не стала бы, если бы вы не были настолько неотесанны, что заговорили о подобном. Могу вас в этом уверить, сэр.

— Можешь меня уверить? Да неужели?

Он стремительно поймал ее руку. Его сильные пальцы обвились вокруг ее запястья, и он повернул ее кисть ладонью вверх, открыв нежную кожу.

— Отпустите меня и уходите. Нам не следует оставаться здесь одним.

— Еще не время. Мне сдается, что нам давно пора посмотреть друг на друга не издалека, а с более близкого расстояния.

У нее перехватило дыхание, а рот снова изумленно открылся.

— Вы… вы ведете себя возмутительно. Отпустите меня немедленно, слышите?

— Вот, милая, и это снова возвращает меня к тому, что я должен напомнить тебе, как неосмотрительно было выезжать из дома на закате.

Он чуть сжал пальцы у нее на запястье — только чтобы она на мгновение почувствовала боль. Стоило ее глазам расшириться от боли, он тут же ослабил хватку, хоть и не отпустил ее руки. То, как он читал по ее лицу ее чувства, странно сближало их. При этой мысли у нее на лице отразилось смятение.

— Вот видишь, выйдя из-под покровительства и защиты брата, ты должна сама справляться с тем, что с тобой происходит. Правила этикета и воспитания часто рассыпаются, если ты первая о них забываешь.

— Значит, я сама буду виновата в том, что вы пожелаете со мной делать?

Она потянула руку, но это было напрасными усилиями: он продолжал надежно ее держать.

— Да, милая.

Голос у него был глубоким и красивым, так что сердце ее снова забилось быстрее! В его взгляде ощущался тот же огонь, который она пыталась погасить в себе. Он пылал там, дразня и притягивая ее. Однако было и еще нечто, что она заметила в нем — и отличало его от того рыцаря-англичанина. Англичанин совершенно не пытался соразмерять свои силы.

«Доверься мне», — вспомнились Джемме его слова, и она вдруг поняла, что действительно ему доверяет.

— Вы же не варвар!

Ее слова явно подействовали на него. Она заметила, как в его взгляде отразилась гордость, словно ему было приятно сознавать, что она действительно в него верит. Однако одновременно на его губах возникла чувственная улыбка, заставившая ее задрожать. В его взгляде вместе с тем таилось обещание, говорившее ей, что он не из тех людей, кому можно разговорами помешать добиться того, чего он желает. Он не причинит ей боли — но это не значит, что он не станет давать воли своим желаниям.

— Если бы я действительно был тем варваром, которым ты меня считаешь, милая, я бы не стал соразмерять мою хватку.

— Надеюсь.

Джемма подозрительно сощурилась. Этот человек ее дразнит! Ну что ж, не только он умеет досадить другим. Подняв ногу, она занесла ее над пальцами его ноги и изо всех сил опустила на них ступню.

Она почувствовала, как его кожаный сапог смялся от ее удара, но он только коротко рассмеялся и умело завернул ее руку ей за спину, крепко прижав к себе.

— Негодяй!

Джемма бросила оскорбление прямо ему в лицо, желая, чтобы он его услышал. Гордон обжег ее взглядом.

— Ты — дикая кошка, так что разумный мужчина позаботится о том, чтобы обезопасить себя от твоих когтей, если окажется достаточно близко.

У нее больно сжалось горло, так что она даже испугалась, что не сможет дышать. Все ее тело было прижато к нему, и ей удалось только отклонить свои плечи, до боли выгнув спину. Ее мышцы дрожали от напряжения, но Гордон не собирался над ней сжалиться. Он продолжал прижимать ее к себе.

— Это совершенно непристойно!

Его губы снова приподнялись в улыбке.

— Да, милая. Но мне это довольно приятно.

Она уперлась ладонью ему в грудь.

— Ну, еще бы! Вы же любите езду, как изволили мне бесстыдно сообщить. Ну, а я не питаю такой склонности к утехам плоти, сэр, так что немедленно меня отпустите!

«Пока я не сошла с ума от желания перестать сопротивляться и не позволила вам показать мне, что чувствуешь в объятиях мужчины».

— Ты в этом уверена, милая? — Его низкий голос стал чуть хриплым, завораживающе притягательным. — Или дело в том, что просто ты еще не знала мужчины, который бы отправился за тобой и проверил, нравятся ли тебе его поцелуи?

Она заглянула ему в лицо — и ахнула, когда он наклонился, запечатлев поцелуй на ее полураскрытых от удивления губах.

Это длилось всего мгновение — и потом она поспешно отвернулась. Однако он не пожелал ее отпустить. Разжав руку, он обхватил ее лицо обеими ладонями и остановил, чтобы поцеловать уже крепче. Его губы прижались к ее губам, жаркие и нежные, — и она услышала, как из ее груди вырвался сдавленный стон. Она ничего не могла с собой поделать, не могла справиться с теми чувствами, которые переполняли ее. Они бурлили, словно котел, оказавшийся на слишком сильном пламени. Только убрав посуду с огня, можно было помешать содержимому хлынуть через край — а Гордон ее все не отпускал.

Джемма пыталась оттолкнуть его, упираясь ладонями ему в грудь, но это стало только еще одним доводом, чтобы ему уступить: она обнаружила, что ей приятно ощущать под пальцами его сильные мышцы. Его губы приникали к ней сначала нежно, дразня ее чувства. Он только придерживал ее голову, чтобы Джемма не могла отстраниться от его поцелуя.

Постепенно, незаметно движения его губ создали поток наслаждения, который растекся по ее телу. Ощущение его поцелуя ограничивалось ее губами, оно бежало по ее телу, собираясь внизу живота, где стало источником странного трепета. Она снова застонала — и ее ладони скользнули вверх по его груди, чтобы лечь ему на плечи. Она сжала пальцы — и его поцелуй мгновенно изменился. Гордон целовал ее крепче, заставляя открыть губы. Почему-то эта настойчивость не показалась ей грубой: ей приятно было ощущать его силу. Было нечто приятное в ощущении, что она такая мягкая по сравнению с его жесткостью. Ее груди налились странной болью, и она заметила, как приятно прижаться ими к его сильной груди. Ноющие соски моментально напряглись, напоминая камушки.

— Ну вот, милая, похоже, тебе придется изменить свое отношение к езде. Судя по всему, она тебе очень даже понравится.

Его ладони мягко погладили ее щеки, однако он постарался не прикоснуться к тому месту, которое ныло после удара англичанина. Она заметила, что его взгляд на несколько мгновений задержался на начавшем темнеть синяке у нее на скуле, и в его глазах вспыхнула ярость.

— Хоть это и плотское наслаждение, но для мужчины и женщины это не обязательно плохо. На мой взгляд, так зимой будет теплее.

Джемма ахнула и напрягла все свои силы, чтобы его оттолкнуть. Он отпустил ее, но при этом негромко рассмеялся, дав ей понять: она освободилась только потому, что он позволил ей это сделать.

Это больно ранило ее гордость.

— Между незнакомыми людьми, такими как мы с вами, это — греховная вещь, сэр. Так что прекратите о таком думать!

Его темная бровь снова выгнулась, бросая ей надменный вызов.

— Ну, милая, я ведь попросил у твоего брата разрешения за тобой поухаживать. И я сделал это давно, так что нечего называть меня грешником только из-за того, что тебе приятно было гладить мне грудь!

Джемма огрызнулась:

— Вы первым меня поцеловали!

Гордон пожал плечами.

— Ну да. Это значит, что ты хотела бы иметь возможность первой до меня дотронуться. Я готов не шевелиться, пока ты будешь творить со мной все, что тебе заблагорассудится, милая. — Его глаза по-мальчишечьи заблестели. — Я чувствую, что тут становится теплее от одной только мысли, что ты меня обнимешь.

Она вскинула руку, даже не успев задуматься. Потом сжала кулак и ударила его в угол усмехающегося рта — точно так же, как на ее глазах это делали обучавшиеся воинскому искусству мужчины. Боль впилась ей в руку и отдалась в плечо, заставив произнести очередное грубое ругательство.

Гордон расхохотался во весь голос и даже согнулся, упираясь ладонями в колени и сотрясаясь от смеха. Несмотря на боль, Джемма завела руку для второго удара. На этот раз Гордон быстро уклонился, пригнувшись так низко, что ее рука пролетела у него над плечом. А потом он воспользовался ее полным неумением и резко распрямился, так что она оказалась переброшенной через его плечо. Одна сильная рука хлопнула ее по ягодице так, что эхо отразилось от стены.

— Немедленно отпустите меня!

— Как хочешь.

Он еще раз шлепнул Джемму по попе и сбросил ее с плеча. Джемма взвизгнула, почувствовав, что падает. Она уже ужасалась, ожидая удара о пол, но вместо этого ее тело приземлилось на мягкую поверхность кровати. Юбки у нее взлетели вверх, а потом опустились, завернувшись вокруг ног.

— Мерзавец!

Она поспешно перевернулась на живот и почувствовала, как прохладный воздух коснулся ее голых ляжек над заканчивавшимися у колена чулками. Она резко повернула голову и обнаружила, что Гордон восхищенно разглядывает ту картину, которую открыли его взгляду ее сбившиеся юбки. Она забилась, отбрасывая сковывающую движения ткань, поднялась на колени и замерла, потому что Гордон встал перед кроватью, закрыв ей путь к отступлению.

Он показался ей похожим на викинга из зимних историй — тех, что рассказывали ближе к концу сезона, когда все самые хорошие уже успевали закончиться. Джемма снова легла и быстро перекатилась подальше, решив сойти с кровати по другую сторону. Однако что-то большое и тяжелое опустилось на кровать рядом с ней. Она зарычала и попыталась спустить ноги на пол, но обнаружила, что платье ее не пускает. Обернувшись, она увидела, что Гордон лежит поперек кровати, опираясь на согнутую в локте руку и положив голову на ладонь. И при том этот негодяй нахально улыбался!

Его массивное тело придавило ее юбку, так что ее стыд едва прикрывал только край сорочки.

— Ты меня ударила, кошка, так что не смей теперь плакать: это ты задала тон нашему общению.

Джемма ухватилась за юбку и с силой дернула, но не сумела вырвать ткань из-под него.

— Вы это заслужили, подло украв у меня поцелуй!

— Гм… возможно.

— Тут никаких вопросов быть не может. А сейчас отпустите мое платье. Нам не следует быть… быть…

— Вместе в постели?

Джемма почувствовала, как ее щеки залил жаркий румянец.

— Вот именно.

— И задрав твои юбки?

Его губы изгибались в ухмылке, тон был насмешливым.

— Прекратите! Это жестоко. То, что я уехала из дома, было глупо, но я не потаскуха, и вы не должны смотреть на мои ляжки. Никто никогда не…

Она замолчала, поняв, насколько жалко прозвучали эти слова. Беспомощность охватила ее, леденя сердце. Она не сможет помешать ему сделать все, что ему вздумается. Даже ее собственному предательскому телу, похоже, приятны его прикосновения! Она отвела взгляд, не удержав слезинки, которые скатились из глаз. Пусть с момента смерти отца она и совершала глупости, однако его имени она не позорила.

Какое-то негромкое слово на гэльском заставило ее снова посмотреть на Гордона. Он приподнялся, освобождая ее подол. Она поспешно притянула юбку к себе и села так, что ее ноги снова оказались закрыты. Гордон снова улегся на кровать и, приняв расслабленную позу, стал смотреть на нее. В такой странной ситуации она еще никогда не оказывалась. Вся ее жизнь доселе шла в соответствии с правилами и традициями. Ей даже в голову не приходила мысль о том, чтобы оказаться в постели с почти незнакомым мужчиной. По крайней мере, если этот мужчина не являлся бы ее супругом. Невесты нередко впервые встречались со своими мужьями только в брачную ночь.

Однако она не могла утешаться мыслью о том, что брачные обеты охраняют ее честь и будущее. Если этой ночью она лишится невинности, то наутро ее будет ждать весьма суровая реальность. Найдется немало людей, которые будут указывать на нее пальцем и осуждать за то, что она не соблюла чистоту. Гордона такая будущность не ждет. Нет, позор будет ждать ее одну — и он будет заслуженным, поскольку ей не следовало уезжать, пренебрегая советом Синклера. Винить она может только себя саму.

Она глубоко вздохнула, сморгнула слезы с ресниц и решила, что лучше прямо встретить то, что ее ждет, чем съежиться и дрожать от страха.

— Ну и что вы теперь хотите, Гордон Дуайр?

Его губы чуть дернулись, но улыбки на них не появилось. Он пристально наблюдал за нею, словно изучая ее.

— Мне не следовало смотреть на твои ляжки, милая.

Джемма кивнула: она была вполне с этим согласна.

— Хотя мне это было очень приятно.

Его нахальная улыбка стала ясным подтверждением полученного им удовольствия.

Она возмущенно фыркнула:

— Если вы ждете, что я поблагодарю вас за комплимент, то вы ошиблись!

Он предостерегающе поднял палец.

— Может быть, но я вижу, что я тебе также интересен, как и ты мне.

— Нисколько.

Его улыбка стала еще шире.

— Ты раздеваешь меня взглядом, Джемма. Я не могу не думать об этом.

— Ну, так постарайтесь.

Она именно так и сделает, если понадобится.

Он покачал головой.

— Но ты действительно меня ударила, так что… — Его взгляд переместился на ее губы, и в его глазах вспыхнула страсть. — Ты должна мне один сладкий поцелуй, который утолит мою боль.

— Как это похоже на мужчину — считать, что поцелуи утоляют боль!

Он снова насмешливо выгнул бровь.

— Ты же не станешь спорить, что многие матери хотят поцелуем умерить недомогание их ребенка?

— Вы далеко не ребенок.

И она слишком хорошо это знала, к немалой опасности для своего здравого рассудка. Ее соски так и остались затвердевшими, словно мечтая снова ощутить его близость. Мысль о том, чтобы поцеловать его, грозила отнять у нее последние остатки самообладания.

— Если я растянусь на спине и разрешу тебе пощекотать мне живот, ты одаришь меня сладким поцелуем, Джемма?

У нее мгновенно пересохло во рту.

— Даже не надейтесь.

Она с трудом заставила себя произнести слова отказа, борясь с влечением, возникавшим из скопившегося в ней возбуждения. Какая-то часть ее существа хотела ласкать его, и это желание было настолько сильным, что она едва с ним справлялась.

— И очень жаль. По-моему, это мне очень понравилось бы.

Он подмигнул ей и, повернувшись, скатился с кровати. Его килт завихрился — но он очень уверенно приземлился на ноги и быстро выпрямился, так что она только успела увидеть, как под тканью мелькнули его сильные ягодицы.

«Как жаль…»

Ее щеки стали совершенно алыми.

— Надо признать, что мне понравилось класть тебя в постель, милая. Надеюсь, что смогу часто это делать.

Она ахнула, сердито взглянула на него и попыталась сползти с кровати, но платье по-прежнему мешало ей нормально двигаться.

— И почему женщины одеваются так глупо?

Джемма невольно выразила свое возмущение столь нелепым замечанием, но в ответ Гордон снова засмеялся. На этот раз его смех был хрипловатым и ласковым, став новой угрозой для ее и без того ненадежного самообладания.

— Ну, милая, я готов признать, что с удовольствием посмотрел бы на тебя в килте. — На его лице отразилось чувственное предвкушение, и Джемма с новым изумлением поняла, насколько внимательно следит за выражением его эмоций. — Но тогда твои ляжки окажутся на всеобщем обозрении, а уж это мне совершенно не нравится.

Он чуть приподнял край шерстяной ткани в оранжевую и охряную клетку, служившей ему килтом, демонстрируя ей собственную мускулистую ногу выше колена. Ее взгляд невольно задержался там до тех пор, пока он не отпустил материю, снова закрыв свое тело.

— Тебе в этой комнате никто не помешает. Ула постучится.

— Вы хотите сказать, что я могу чувствовать себя спокойно? Вы не станете меня домогаться?

Он пожал плечами:

— Я, конечно, мог бы остаться и постараться помочь тебе устроиться. Похоже, у нас все время есть о чем поговорить. — Он чуть сузил глаза и добавил: — И чем себя занять.

— Я устала. Спасибо вам за вашу доброту, но у меня есть все необходимое, — поспешно ответила она. — Не смею отвлекать вас от более важных дел.

Он негромко рассмеялся, а потом его губы сложились в высокомерную ухмылку.

— Хорошо, милая. Хотя должен признаться, что чуточку разочарован твоим выбором.

Он одарил ее еще одним пристальным взглядом, а потом повернулся и ушел. Джемма позволила себе расслабиться, усевшись в середине кровати. Ее юбки складками упали вокруг нее. Сердце у нее колотилось так сильно, словно после быстрого бега. Ночной воздух приятным холодком обвевал ее тело, потому что ей было жарко, словно в летний солнечный день. Корсет казался неестественно тугим, а соски по-прежнему оставались похожи на налившиеся соком почки. Теперь, когда он, наконец, ушел, она чувствовала себя опустошенной. Похоже было, что она наконец вернулась к своему привычному состоянию — и только теперь поняла, какими слабыми и блеклыми были ее ощущения в повседневной жизни.

Джемма ахнула, снова почувствовав страх, и прижала ладонь к задрожавшим губам. За столь короткий период она успела узнать ужас, мучительную боль и влечение. Потрясение оказалось настолько сильным, что она могла только беспомощно застыть на месте, заново переживая все события этого вечера. Она содрогнулась, вспомнив, как близка была к гибели, однако вскоре все тело ее уже дрожало при воспоминании о поцелуе, который Гордон Дуайр запечатлел на ее губах. Окружавшая ее темнота внезапно из врага превратилась в друга, окутав ее и скрыв трепет и жаркий румянец. Несмотря на все свои усилия, она не могла изгнать Гордона из своих мыслей.

С ней остались эта ночь и мужчина, который поцеловал ее под бархатным покровом темноты.

Его плоть была налита неутоленным желанием.

Гордон прошел по коридору, с трудом заставляя ноги уносить его от женщины, пробудившей его страсть. Ее поцелуй был сладким — таким сладким, что голова кружилась.

— Я слышала, как ты приехал.

Эньон стояла, прислонившись к стене и приподняв подол, выставив напоказ стройную ногу. Фигура у нее была красивая, и она прекрасно умела пользоваться всем тем, чем ее одарила природа.

И умела дарить наслаждение. Она бросила на него чувственный взгляд из-под опущенных ресниц и провела рукой по бедру. Обычно этого неспешного движения оказывалось достаточно, чтобы завладеть его вниманием. Она подняла ресницы, и в ее ярких глазах ясно отразилось приглашение. Ее груди соблазнительно выглядывали из выреза лифа, который, как обычно, был глубже, чем у остальных женщин, прислуживавших в замке. И он никогда на этот факт не жаловался.

Однако сегодня ей не удалось пробудить в нем интерес. Вместо этого он впервые обратил внимание на хитрый блеск ее глаз и хорошо отработанную улыбку.

Ей почти удавалось казаться скромницей.

— Почему ты так долго не появлялся, мой возлюбленный? Или мне надо самой прийти к тебе, словно обитательнице восточного гарема?

Ее подол упал, закрыв ее ногу, и, призывно покачивая бедрами, она направилась к нему. Обольстительница не спешила, прекрасно умея тянуть время, чтобы разжечь страсть сильнее.

— Не сегодня, Эньон.

Она затрепетала ресницами и бесцеремонно провела рукой по передней части его килта. Поглаживание было легким, но, ощутив его напряженную плоть, она тихо вздохнула.

— Если ты устал, то я помогу тебе расслабиться перед тем, как лечь спать.

Ее рука нырнула ему под килт, и кончики ее пальцев скользнули по голой ляжке. И в ту же секунду он ощутил такое отвращение, что резко отстранился. На ее лице мелькнула обида, в глазах отразилось недоумение.

— Ты хочешь ту англичанку, которую привез с собой! — В ее голосе звучала обида. Поджав губы, она отступила назад. — Она не сможет удовлетворить тебя так, как умею я. Будет жаловаться, что ты наставишь ей синяков. Англичанки слишком изнеженные, чтобы хорошо порезвиться в постели. — Эньон протянула к нему руки. — Иди ко мне, мой возлюбленный. Я дам тебе то, чего ты жаждешь, как давала и раньше.

— Я это знаю, но сегодня ты мне не нужна, Эньон. Мне жаль, что приходится тебе это повторять.

Его слова были негромкими. Она быстро заморгала, словно пытаясь справиться со слезами, а потом ее лицо потемнело от гнева.

— Ну, хорошо же! Посмотрим, как тебе будет спаться наедине со вставшим членом!

— Эньон…

Она не стала задерживаться, так что он не успел попытаться хоть как-то ее утешить. Взвихрив юбки в стремительном повороте, она исчезла в глубине коридора. Ночь поглотила ее, словно ее здесь и не было.

Гордон Дуайр выругался.

Негромко, четко и с немалым чувством.

Глава 4

Джемма уснула только ранним утром. Ее тело протестовало против столь неожиданно возникших в этот вечер желаний и победило, отвоевав несколько часов столь необходимого ему отдыха. Постель оказалась мягкой и удобной, убаюкивая ее тело, а в ее снах присутствовал Гордон Дуайр. Можно ли считать его хозяином дома, принимающим ее у себя в гостях? Как посмотреть. Она не была вполне в этом уверена, но точно знала, что не хочет называть его своим тюремщиком, опасаясь, что это окажется правдой. Именно эти сомнения терзали ее почти всю ночь, заставляя беспокойно метаться в кровати. Кто их знает — этих мужчин.

Заря тронула розовыми пальцами горизонт — и Джемма тут же проснулась, чутко отреагировав на изменение освещения. Протирая горящие от недосыпа глаза, она посмотрела в сторону окна — и громко ахнула. Поспешно вскочив, она прошла через комнату, изумленно рассматривая застекленные рамы. Такая роскошь была ей непривычна. Подобное можно было увидеть в каком-нибудь дворце, в спальнях принцев или герцогов! Протянув руку, она провела пальцем по полоскам свинца, скреплявшим небольшие кусочки стекла, которые заполняли весь оконный проем.

— Торговля с твоим братом принесла на землю Бэррасов много хорошего.

Эти слова произнесла Ула. Она говорила, чуть понизив голос, учитывая, что час был еще очень ранний. Джемма стала поворачиваться к ней, но отвлеклась на то, чтобы рассмотреть всю комнату, где провела ночь. Стены были завешаны гобеленами, каждый из которых представлял собой настоящее произведение искусства: разноцветные нитки создавали картинки из сказаний и библейских преданий. Два огромных гобелена, размером восемь на десять футов, были закреплены на массивных деревянных балках. На одном изображался младенец Моисей, которого его мать опускает в воды реки. На втором яркие краски создавали картину осеннего урожая: большие тыквы и другие овощи красовались на растениях, а два паренька что-то пробовали вместо того, чтобы наполнять свои корзины.

— Это работа матушки лэрда. Она очень любила ткать гобелены. — Ула указала на сочный цвет, которым была изображена тыква. — Это — оранжевый Бэррасов, а вот охряной, но на мальчишках зеленый и горчичный, цвета клана Сетонов, из которого она была родом. — Ула улыбнулась своим воспоминаниям. — Многие ее гобелены на историческую тему. Или библейскую. К сожалению, у нее так и не появилась дочь, которой она могла бы передать свое умение. Только сыновья.

— Многие сочли бы это благословением и хвалили ее за то, что она так хорошо исполнила свой супружеский долг.

Ула повернулась и посмотрела на нее.

— Все дети — это дар свыше. Они дают клану жизнь и дарят счастье всем. Твоя невестка еще не в тяжести? Твой брат соединился с ней здесь, в старой башне.

— Э… Ее сейчас тошнит, и повитуха сказала, что живот у нее скоро начнет расти.

Домоправительница кивнула, озорно блеснув глазами:

— Значит, тебе тоже пора замуж.

Ула взялась за щетку для волос и похлопала по сиденью большого кресла, которое стояло рядом со столиком, на котором накануне оставили подсвечник со свечой. Она догорела до конца, оставив только небольшую застывшую лужицу, потому что Джемма так ее и не погасила. Это было транжирством, и Джемма, послушно садясь в кресло, невольно нахмурилась, осуждая себя за невнимание.

— Зря ты спала в платье.

Джемма прикусила губу, чтобы не фыркнуть от возмущения. Ночью у нее не было ни малейшего желания раздеваться! Она даже не разулась, хотя это тоже было неосмотрительно: ведь одежда могла оставить на постели грязные следы. Посмотрев в сторону кровати, она с облегчением убедилась, что ночью только закуталась в толстое покрывало. Хорошо, что она не испачкала простыни! Но спина у нее затекла из-за того, что ей пришлось лежать на проволочном каркасе и туго простеганных сборках, и тело чесалось из-за того, что она не раздевалась и сбившаяся нижняя сорочка оставила на коже складки.

«И благодаря этому Гордон смог хорошо разглядеть мои ляжки».

— Волосы у тебя все растрепались. Хорошо, что ты ранняя пташка, иначе мы не успели бы привести их в порядок до того, как кюре начнет звонить к обедне.

— Но я протестантка!

Руки Улы, расчесывавшей ее волосы, на мгновение остановились.

— Ну, конечно же. Ведь ваш король Генрих Восьмой объявил себя главой церкви и был отлучен! Плохой ты была бы подданной, если бы не слушалась своего короля. Но регент нашей маленькой королевы Марии — Мария де Гиз, и она католичка. Конечно, она родилась во Франции, а это значит, что она тоже следовала примеру своего короля. Такая уж судьба бывает у женщин: нам приходится приспосабливаться и чем-то жертвовать, чтобы выполнять капризы мужчин.

И это стало причиной войны «грубого ухаживания», которая накануне чуть не обошлась ей так дорого!

В спальне становилось все светлее: теплый солнечный свет лился в застекленные окна, словно поток воды. Зимой тут станет светло, но ледяной ветер в окна задувать не будет. С улицы донесся колокольный звон. Размеренный и громкий, он заполнял весенний воздух и добирался до всех обитателей замка Бэррас.

— Ну, другой церковной службы здесь не бывает, так что тебе стоит пойти и предоставить споры о церковной политике знати и королям. Все равно мы славим Бога, пусть и по-разному.

Джемма не сумела сдержать веселого смешка. Было действительно приятно слышать, как кто-то подшучивает над всеми спорами по поводу того, какую церковную службу считать правильной. Она прочла немало писем, адресованных ее отцу из Лондона по поводу новой политики. Каждый раз перемены касались каких-то мелочей, и она искренне не могла понять, в чем тут разница. Однако из-за этих изменений гибли люди!

— Тут я согласна, но отец постоянно предупреждал меня, чтобы я никогда этого не говорила.

Ула только плечами пожала.

— В моем возрасте, милая, высказывать свое мнение уже дозволяется. По крайней мере, когда рядом нет мужчин, которые бы это услышали.

Тут она говорила совершенную правду, Джемма в этом нисколько не сомневалась. Часто мужчины настолько жаждали властвовать, что не терпели, чтобы чересчур смелая женщина забывала о том, что сильный пол не любите кем-то делиться своими правами. То, что допустимо порой без посторонних, совершенно не совпадает с тем, как ей положено вести себя, когда ее могут услышать. Если она сейчас откажется идти на мессу, ее, чего доброго, могут заклеймить как еретичку. Она находится на шотландской земле, а это католическая страна, где королевская власть дает священникам множество прав. Публичное неповиновение будет наказано.

И потому она последовала за Улой и опустила голову, когда вошла в храм. Тем не менее, она успела заметить, что члены клана Бэрраса бросали на нее одобрительные взгляды. Во время службы она внимательно прислушивалась и обращала внимание на детали. Столько крови уже успело пролиться из-за ссоры Англии и Рима! Вот и сейчас английские отряды отправлены для того, чтобы захватить королеву Шотландии Марию. Во имя чего? Чтобы юная монархиня не стала католичкой. Кроме того, Франция настаивает, чтобы девочка вышла замуж за их принца, скрепив союз против англичан из-за того, что они протестанты. Шотландцы и англичане живут на одном острове, но разница в вероисповедании сеет между ними рознь. Генрих VIII придумал хороший способ объединить эти два народа.

«И тогда брак между мной и Бэррасом тоже был бы уместным. Из политических соображений».

Джемма содрогнулась от собственных мыслей. Они постоянно приходили к ней в голову, мешая рассуждать здраво и напоминая о том, что, когда речь идет об этом мужчине, она совершенно себя не контролирует. А это было опасно, очень опасно. Ведь она сейчас всецело в его власти.

«Он хорошо целуется».

Ее глаза испуганно округлились, и она принялась поспешно искать доводы против него. Да, этот мужчина — варвар. Он подхватил ее и втащил к себе в башню, словно она была вьюком с вещами, захваченными во время какой-то разбойной вылазки!

«А еще от него приятно пахло…»

У нее загорелись щеки, и она начала досадовать на себя за то, что вспомнила, как ей понравился запах его тела. Этот запах был невероятно чувственным и приятным. И дело было не только в том, что он строго следил за чистотой своего тела, — ей особенно понравилось то, как его запах пьянил ее чувства во время поцелуя. Почему-то он еще больше усилил ее впечатление от завораживающего прикосновения его губ.

Джемма укорила себя за невнимание к происходящей мессе. Она попыталась сосредоточиться на том, что говорит священник, но вместо этого ее взгляд скользнул в сторону мужчины в килте, который стоял в том же ряду через проход. У него тоже оказались сильные мускулистые ноги, но ноги Гордона нравились ей больше. От Гордона словно исходили волны силы, и от одной только мысли о нем в ней снова проснулось то возбуждение, которое прошлой ночью так овладело ею.

«Мне так хотелось подарить ему тот поцелуй, о котором он просил…»

И чем бы это для нее закончилось? Только бесчестием! Джемма сурово напомнила себе об этом, стараясь отрезвить свои мысли. Пусть ее тело терзается воспоминаниями о том, как сильно ему хотелось и дальше наслаждаться прикосновениями Гордона, однако этим утром она по-прежнему осталась невинной, и именно на этом ей следует сосредоточиться. Это главное. Конечно же, в Гордоне Дуайре нет ничего необыкновенного — совершенно ничего. Изменилась она сама. Теперь, когда она поняла, что ей пора прекратить оплакивать смерть отца, ее тело напоминает ей, что не грех подумать и о замужестве.

В хозяине замка нет ничего необычного, если не считать его способности досаждать ей. Она вернется в Эмбер-Хилл и разрешит брату подыскать ей хорошего мужа. Совершенно ясно, что отношения между Шотландией и Англией сейчас слишком напряженные, чтобы она и дальше продолжала обдумывать предложение Гордона. Генрих VIII скоро умрет, и корона перейдет к его юному сыну Эдуарду. Скорее всего, детям не удастся установить мир между двумя странами. Если она выйдет замуж за шотландца, ее собственному брату придется назвать ее мужа врагом. Хоть Керан и дал Бэррасу разрешение ухаживать за ней, это еще не означало разрешения на брак. Лучше уехать отсюда, пока ее влечение не приобрело над ней слишком большой власти.

Это было разумно, но Джемма невольно почувствовала болезненное разочарование, которое ей не удалось прогнать никакими вескими доводами. Ей необходимо сохранить добродетель, и даже если чего-то очень хочется, это не значит, что она это получит. Ей придется просто стойко терпеть.

А это она умеет делать очень хорошо.

Еду подали вскоре после мессы. Это оказалась очень простая трапеза, которая состояла из овсянки, последних осенних фруктов и ягод. Видимо, на то время, пока прислуга была на мессе, кашу оставляли в больших чугунных кастрюлях. Кухарка половником наполняла густой кашей деревянные миски, и служанки несли подносы с мисками, от которых в прохладном утреннем воздухе поднимался парок. В большом зале стало тесно и шумно: все рассаживались за длинными столами, расставленными по всему залу. Скамьи с громким скрипом ездили по каменному полу, мужчины возгласами и свистом привлекали внимание своих товарищей, чтобы вместе сесть за утреннюю трапезу. Если бы не ткань в оранжево-охряную клетку, Джемма могла бы подумать, что находится в Эмбер-Хилле.

Вот только окружающие лица были ей незнакомы. У нее в горле встал тугой ком: она поняла, насколько здесь одинока. И нет никакой возможности заставить Гордона вернуть ее домой. Видимо, у нее не появится возможности спокойно смотреть в глаза тем, кто усомнится в ее чистоте, так как она не знает намерений владельца замка. Его трудно было понять — и еще труднее было предсказать дальнейшие поступки шотландца. То, как он с ней обращался, ясно показывало, что он будет поступать так, как ему вздумается, несмотря на любые ее возражения. Ком стал еще больше, а каша показалась ей слишком грубой для того, чтобы заставить себя ее проглотить.

Ее внимание привлекло какое-то движение, возникшее в дальней части зала. Оказалось, там появился Гордон в сопровождении своих капитанов. На нем был круглый вязаный берет, сдвинутый чуть набок. С правой стороны на берете была приколота золотая брошь в форме геральдического льва. В глазах хищника были вставлены рубины, которые указывали на то, что кровь Бэррасов считается благородной. На головных уборах пришедших с ним мужчин были фазаньи перья, служившие знаком их положения. Пока они шли через зал, шум быстро смолкал.

Джемма почувствовала, как у нее от лица отхлынула кровь: это шел не тот человек, который дразнил ее накануне ночью! Мужчина, который так решительно шагал через центральный проход между столами, не выказывая ни капли жалости, был, несомненно, лэрдом Бэррасом. Он двигался быстро и уверенно к ожидавшему его месту. Его стол находился на возвышении, что еще сильнее подчеркивало его высокое положение. На стол миски еще не ставили. Одна из служанок поспешно подхватила поднос поудобнее, чтобы подать лэрду еду, как только он усядется. Все его капитаны продолжали стоять, пока Гордон не занял свое место. Женщины поспешно стали им прислуживать, внося кружки и кувшины, из которых их будут наполнять. Утреннюю трапезу подали лэрду и всем его капитанам, которые даже не замечали соперничества, начавшегося между служанками. Девицы старались оттолкнуть друг друга, чтобы оказаться в числе тех, кто прислуживает за высоким столом. Одна из женщин даже безмолвно зарычала на другую, скаля зубы и морща нос, когда ее соперница попыталась поставить миску перед Гордоном. Однако в следующую секунду, оказавшись там, где лэрд может ее видеть, она уже так сладко улыбалась, словно была родней самой Деве Марии. Она наклонилась очень низко, постаравшись, чтобы Гордон смог увидеть ее грудь. Его взгляд упал на пышные белые полушария в низком вырезе, и его губы чуть заметно изогнулись.

Джемма почувствовала, что щеки у нее краснеют от досады. Эта ухмылка была ей хорошо знакома! Именно так этой ночью улыбался он ей, глядя на нее через кровать. А в следующую секунду она смущенно потупилась, осознав, что поддалась вспышке ревности.

Она опустила взгляд к миске, мысленно ругая себя за несдержанность.

«Мне нравится ездить верхом».

Ну, еще бы! Он слишком хорошо знал, как вывести ее из равновесия, прикоснуться так, чтобы у нее затрепетало сердце. Ничего удивительного, что из-за него все женщины готовы передраться! Наверняка вчера он ушел от нее для того, чтобы оказаться в объятиях какой-нибудь другой девицы, которая хорошо знает, как его удовлетворить.

Никогда прежде Джемму не посещали мысли о связях с мужчинами, но теперь она на секунду горько пожалела о своей невежественности в этом плане. Она ничего не знает — и скорее всего это не делает ей чести. Снова подняв голову, она стала смотреть, как та девица обхаживает Гордона. У нее были пухлые аппетитные губки, блестевшие так, что, наверное, она облизнула их перед тем, как наклониться над столом, чтобы он все хорошенько рассмотрел. В отличие от большинства служанок она не заплела волосы, спрятав их под полотняный чепец: ее чепец висел у нее на поясе, а волосы были чуть сбиты, словно приглашая мужчину запустить в них пальцы. Направляясь от стола к очагу, она призывно качала бедрами. В отличие от других служанок она не стала выбирать самый короткий путь позади столов — нет, она прошла перед ними и двигалась при этом намеренно неспешно. За ней наблюдал не один только Гордон — и Джемма пыталась понять, что именно отражается в этот момент на лицах мужчин. Там, конечно же, присутствовала похоть, но были также страсть и огонь. Девушка держалась очень уверенно и на недовольные взгляды других женщин клана не обращала ни малейшего внимания. Вместо этого она одаряла улыбками мужчин, которые на нее смотрели, и наслаждалась их вниманием.

Джемма почувствовала зависть. Глубокую и совершенно нелепую. Тем не менее, она не могла обманывать себя: ей хотелось бы самой получить то, что имеет эта распутная девица. Успех у мужчин!

«Неужели?»

Тихий вопрос ее второго «я», прозвучавший у нее в сознании, был неожиданным, но казался вполне уместным и своевременным. Если ей хочется получить то, что имеет эта девица, тогда, добиваясь этого, она должна будет отдавать сильному полу и свое тело. Она никогда раньше не сомневалась в необходимости блюсти девичью честь: так было положено. Тем не менее, она вынуждена была честно признаться, что никогда прежде даже не задумывалась о том, что произойдет, если она решится пожертвовать девственностью.

Ну что ж, это может оказаться очень тяжело. Джемма наблюдала за женщиной, подошедшей к очагу, — той было теперь уже не так хорошо. Остальные женщины смотрели на нее с осуждением, а кухарка даже замахнулась на нее поварешкой. Девушка нахмурилась — но все-таки сняла чепец с пояса и надела на голову. Кухарку это не умиротворило, она все-таки отвесила ослушнице ощутимый тумак. Девушка покраснела, однако смирилась с наказанием и, схватив со стола кувшин, принялась наполнять кружки сидящим за столом. При этом она продолжала оставаться центром восторженного внимания, хотя женщины продолжали бросать на нее неприязненные взгляды.

Что хуже? Стать сохранившей чистоту молодой женой и получать одобрение от женской половины домочадцев, пока муж изменяет ей у всех на глазах, или такой женщиной, которой хватает сил открыто демонстрировать то, что доставляет ей удовольствие? Сама эта мысль уже являлась нарушением всех тех правил, с которыми Джемма выросла. Однако она продолжала обдумывать этот вопрос. Когда ее отец заболел, она отошла от общества и всего того, что оно от нее требовало. В тот момент она думала только о том, что нужно было ее отцу, и о том, сколько еще они смогут быть вместе.

— Мистрис Джемма.

Голос Гордона перекрыл негромкие разговоры, которые шли в зале. Все, кто был рядом с ней, повернули к ней головы — и к тому же она ощутила на себе еще множество взглядов. Женщина, сидевшая рядом с ней, больно ткнула ее в бок, поскольку Джемма отозвалась не сразу.

Отодвинувшись от стола, Джемма встала и повернулась в сторону окликнувшего ее. Ярко-синие глаза Гордона были устремлены на нее, но по его лицу невозможно было понять, о чем он думает.

— Мне было приятно услышать, что этим утром ты ходила к мессе. Этим ты порадовала священников.

По залу пронесся одобрительный шепот, который заставил ее проглотить резкий ответ и молча сесть на место. Нельзя добиться симпатии окружающих, бросая вызов тем правилам, которым подчиняется их жизнь. И, кроме того, хоть она и не была согласна с некоторыми вещами, которые диктовала ей жизнь, установившийся порядок не давал людям скатиться в дикарство. Гордон — лэрд и как глава клана поддерживает порядок благодаря тем требованиям, которые он предъявляет людям, живущим на его земле, включая и его самого. Однако это не означало, что она готова покорно признать его право распоряжаться ею.

— Ваши люди были очень добры ко мне, особенно если помнить, что мне предстоит скоро уехать. Я очень всем благодарна.

Он устремил на нее пристальный взгляд, и его губы чуть заметно изогнулись. Похоже, все присутствующие с интересом ждали, что скажет их хозяин. Джемме никогда раньше не приходилось оказываться в центре столь пристального внимания, и она поняла, что это не доставляет ей удовольствия. По спине у нее побежали струйки пота, сердце забилось быстрее. Тем не менее, она заставила себя не опускать голову и держаться так, словно ее совершенно ничего не беспокоит.

— Я сочту за честь, если вы погостите у нас ближайшие несколько дней.

— Как?

Джемма с трудом справилась с рвущимся наружу возмущением при виде того, как это чудовище прячет свою улыбку за краем кружки. Несколько его капитанов, похоже, разделяли его реакцию.

— Прошу меня простить, лэрд Бэррас, но, кажется, вас не оповестили о том, что я собралась вернуться домой уже этим утром, как того и будет ожидать мой брат.

— К сожалению, я не выпущу никого из моих людей за стены, пока не удостоверюсь в том, что те английские солдаты, которых я встретил прошлой ночью, покинули мою землю и больше никому не опасны. Я уверен, что ты поймешь: мне необходимо оберегать всех, кого Господь поручил моим заботам. — Он поставил кружку и пристально посмотрел на нее. — Не сомневаюсь в том, что твой брат будет благодарен мне за эту осторожность.

Его капитаны поддержали его, кивая головами и хлопая ладонями по столу, но в глазах Гордона плясали озорные искры.

— Я совершенно уверена, что при свете дня никакой опасности нет, лэрд Бэррас.

Она намеренно произносила его титул, таким образом стараясь, чтобы все услышали ее английский выговор. Его капитаны замолчали, бросая на нее хмурые взгляды.

Гордон встал, и зале стало абсолютно тихо. Никто даже ложкой не скреб по миске.

— Зато я в этом отнюдь не уверен, мистрис.

Его слова прозвучали словно приговор. Они разнеслись по всему залу, так что никто из присутствующих не остался в неведении относительно того, что он желает, чтобы она осталась. Джемме показалось, будто на ее шее сомкнулся рабский ошейник.

— Мне очень неприятно, что мы с вами разошлись во мнениях, лэрд Бэррас: ведь соседям надо стараться поддерживать дружеские отношения, насколько это возможно. Однако я должна вернуться домой. Это, конечно, было бы единственно правильным решением. Мой брат выразит вам благодарность за ту услугу, которую вы мне оказали, я в этом совершенно уверена.

Джемма присела в реверансе, демонстрируя подобающую женщине грацию и воспитанность. Легко выпрямившись, она тут же повернулась к нему спиной. На лицах, которые она могла видеть, отразилось глубокое изумление — у некоторых даже рты от удивления открылись. Джемма не стала задерживаться и оценивать случившееся. Она быстро прошла через зал, направляясь к открытым в дальнем конце дверям.

Однако она так и не успела подставить лицо утреннему солнцу. Сильная рука сомкнулась на ее плече, утянув в дверной проем сбоку от выхода из зала. Ей не понадобилось смотреть, кто именно успел ее поймать: ее тело моментально отреагировало на этот жест, узнав его прикосновение. Она дождалась, чтобы за ними закрылась дверь, после чего повернулась к Гордону во всей той ярости, которая скрывалась за ее напускным спокойствием.

— Я здесь не останусь. Вам следует это понять, сэр.

Он скрестил руки на груди, остановившись между нею и выходом из комнатки.

— Кое-что понять надо, милая, но не мне. Ты останешься в замке, пока я не дам тебе разрешения уехать.

— Вы не имеете права отдавать мне приказы!

— Не имею права? — Он стал говорить тише. — Я имею все права, Джемма. Прошлой ночью твоя глупость поставила тебя на грань смертельной опасности. Вот почему я приобрел право диктовать тебе свою волю. Потакание твоим причудам оказалось слишком опасным.

Она тряхнула головой, не желая прислушиваться к его словам. Однако он шагнул ближе и обхватил ее подбородок сильными пальцами, не позволяя отвернуться.

— Ты сомневаешься в том, что те англичане по-прежнему близко и что у них есть товарищи, которые помогут им отыграться на всех, кто им попадется? Даже на собственных соотечественниках?

— В Эмбер-Хилле я буду в безопасности.

— Тебя нужно будет сопровождать отряду не меньше пятидесяти человек, а эти люди нужны мне для того, чтобы охранять мои деревни и поля.

— Но тогда мне придется оставаться здесь!

Джемма оттолкнула его руку. Его прикосновение стало для нее нестерпимым, потому что рабский ошейник с каждым его словом становился все туже и тяжелее.

— Я просто не могу здесь жить!

— И почему это? — Он возмущенно выпрямился. — В замке Бэррас прекрасно живется.

— Причина не в этом, и вы прекрасно это знаете.

На его губах снова появилась насмешливая улыбка.

— Полно, милая: я же помню, что вчера ночью ты против меня совсем ничего не имела. Твои губы так сладко ответили на мой поцелуй…

— Прекратите! Говорить такое грешно!

Он сделал еще шаг к ней, и она попятилась, но они оказались в тесном чулане, так что всего через несколько шагов она уже уперлась спиной в стену. Гордон прижал ладони к этой стене, превратив свои сильные руки в ограду. Он оказался так близко, что она снова смогла ощущать запах его кожи, который оказался даже более приятным, чем ей помнилось.

— Ну что ж, если ты не хочешь разговоров о том, что происходит между нами, остаются только действия.

— Между нами ничего не происходит.

Его губы заглушили ее возражения. Сегодняшний поцелуй оказался более крепким и жадным. Он согнул локти, так что их тела соприкоснулись. Она дернулась, ее ощущения были настолько сильными, что она не в состоянии была справиться с собой. Однако Гордон снова поймал ее голову, прижав ладони к щекам и удерживая ее так, как ему хотелось. Его губы продолжали настойчиво шевелиться, пока она не сдалась, приоткрыв свои губы. Кончик его языка дразняще скользнул по ее нижней губе, а потом двинулся вдоль верхней. Казалось, будто он пробует ее на вкус, наслаждаясь каждым мгновением. Она оказалась зажатой между его телом и стеной, не имея возможности отодвинуться, избавиться от умелой ласки. Возбуждение заливало ее, порождаемое теплым запахом его кожи и жарким поцелуем.

— Между нами очень многое происходит, малышка, и я с удовольствием буду разбираться, что именно.

Он начал прокладывать дорожку из нежных поцелуев по ее щеке и шее. Она задрожала, ее кожа оказалась неожиданно чувствительной. Наслаждение разливалось по ее телу, собираясь жарким комом внизу живота, где уже закипало и набирало силу желание. Она ахнула, содрогаясь от силы этого желания. Оно терзало ее, словно дикий зверь, требующий пищи, — и единственным, кто мог его удовлетворить, был Гордон. Она невольно подняла руки, чтобы обхватить его, у нее не было сил скрывать свои чувства. Ей вдруг стало ясно, что она испытывает острое одиночество, что ее тело истосковалось по прикосновениям. Ее руки радостно впитывали тепло его тела, ее охватывал незнакомый трепет. Ей хотелось дать себе волю, прижаться к нему всем телом.

Она вообразила, как они будут извиваться на постели, — и эта картина потрясла ее, заставив осознать плотскую природу своих ощущений.

— Прекратите, Гордон! Прошу вас!

Она умоляла его, но испытывала при этом настоящее отчаяние, понимая, что ее решимость не сможет долго сопротивляться настоятельным требованиям тела.

— Мое имя на твоих устах звучит слаще меда, малышка.

Гордон поднял голову и заглянул ей в глаза. Его ладони снова уперлись в стену рядом с ее головой, и она услышала хриплое дыхание.

— Хоть мне и ничуть не нравится то, о чем ты меня просишь.

— Вы должны взять себя в руки!

Он возмущенно фыркнул, и в его глазах зажглась упрямая решимость, которая заставила ее насторожиться. Этому мужчине очень не нравилось, когда ему говорят, будто он что-то должен. Он подался вперед, но Джемма успела поднять руку и прикрыть себе губы, не позволяя ему снова ее поцеловать.

— Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое.

Он приложил руку к ее грудине, так что его пальцы оказались точно над ее сердцем. Она судорожно втянула в себя воздух: никогда раньше рука мужчины не прикасалась к мягким полусферам ее грудей. Несмотря на то что его пальцы легли поверх ткани ее лифа, она содрогнулась.

— Твое сердечко колотится так быстро, прося меня целовать тебя и дальше, пока я не пойму, что спрятано у тебя под корсетом.

— Разве вам не хватает женщин, которые готовы отдаться ради одной только похоти? Я невинна, и ваши слова совершенно неуместны.

— А моя рука? Тебе не нравится, где она оказалась? Не верю.

Его пальцы чуть сильнее прижались к ее груди. Острый страх пронизал ее, когда ее соски начали гореть и набухать. Оказывается, она не в силах сопротивляться желанию своего тела ответить на его ласку. Ее реакция была мгновенной и необоримой.

— Вы играете со мной! Брат говорил мне, что шотландцы не лишены благородства и порядочности, хотя большинство англичан и утверждает обратное. Вы намерены продемонстрировать мне это или доказать, что эти разговоры были правдой? Множество англичан готовы ненавидеть всех, кто родился вне Англии, но я к их числу никогда не принадлежала. Я предпочитаю судить обо всем сама. Возможно, я сделала ошибку.

Его ноздри гневно раздулись, показывая, что она сумела ударить его по больному месту. Его рука осталась на месте, и Джемме показалось, что с каждой секундой его пальцы и ладонь становятся все горячее. Как странно, что она так остро ощущает его прикосновение — и это при том, что она так раздосадована его словами и действиями! Казалось, что они созданы, чтобы противостоять друг другу.

— Я эти слова заслужил.

Голос Гордона звучал очень мрачно, и таким же мрачным было выражение его лица, однако он убрал руку с ее груди и кончиками пальцев провел по ее щеке. По ее телу пробежала невольная дрожь, и она судорожно вздохнула.

— И в то же время не могу сказать, что сожалею об этом, когда ты так реагируешь на мои ласки, милая.

Его пальцы добрались до ее лба, и он дернул непокорную прядку, которая выбилась из ее косы, туго стягивавшей более длинные пряди ее волос в аккуратную прическу.

— Я ни о чем не жалею, Джемма. И ты тоже.

Его голос был низким, бархатным и полным обещания новых наслаждений, если она согласится отдаться его воле.

— Но я прошу вас прекратить это безумие.

Благопристойность того требовала. Ей был крайне неприятен диктат разума, так что пришлось с силой прикусить нижнюю губу, чтобы хоть на время позабыть о своих чувствах.

Его пальцы заставили ее губы не двигаться, медленно заскользив по ним. Она задрожала — и ее взгляд сосредоточился на его губах. Сладкая боль внизу ее живота настоятельно требовала, чтобы она нежно поцеловала его пальцы, приглашая продолжить.

— Я предпочитаю, чтобы ты звала меня по имени.

Она подняла руки и схватила его за запястье, однако стоило ей оттолкнуть его пальцы, как ее губы протестующе заныли.

— Отправьте меня домой, Гордон. Я вас прошу.

По его глазам Джемма увидела, что в нем борются противоречивые чувства. Он испытывал тот же конфликт желаний, какой раздирал ее тело. Желание прикасаться и получать ответное прикосновение боролось с требованиями чести. Сейчас они вдруг стали очень похожими, несмотря на то что он был мужчиной, а она — женщиной.

— Нет.

Неожиданно он повернулся к ней спиной и решительно шагнул к выходу.

— Подождите!

Он не остановился и даже не замедлил шага.

— Гордон Дуайр! Не смейте от меня убегать, словно трус!

Он зарычал и стремительно повернулся к ней, так что килт цветов его клана резко колыхнулся вокруг его ног. Он угрожающе наставил на нее палец.

— Никогда не зови меня трусом, Джемма, если не хочешь на себе испытать, на что я готов отважиться.

— Тогда не убегайте от меня только из-за того, что вам неприятно, что я права. А разве нет? Ваша рыцарская честь требует вернуть меня домой прежде, чем моя репутация будет погублена, а вас назовут тем негодяем, который это со мной сделал.

Он засмеялся, но его смех был недобрым.

— Тебе бы понравилось то, что я с тобой сделал бы, милая, можешь не сомневаться.

— Именно поэтому мне необходимо остаться твердой и сегодня же вернуться домой. — Джемма глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. — Я возьму свою лошадь, уеду и сделаю все, что подобает, пока ваши домогательства не зашли слишком далеко. Так будет лучше для нас обоих. Пойдите и спросите вашего священника, если вы со мной не согласны. Но я в своем решении тверда.

— Я это вижу.

Его лицо стало непроницаемым, а голос звучал так сдержанно, что она не могла определить его настроение.

— Отлично. Значит, мы договорились. Где моя лошадь?

Его лицо оставалось все такой же неподвижной маской.

— А где ты ее оставила, милая? Я не привык приглядывать за тобой и твоим имуществом.

— Но ведь ваши люди вчера привели мою лошадь в замок!

Ее глаза расширились от ужаса при мысли о том, что она могла оказаться без лошади. Эмбер-Хилл находился слишком далеко, чтобы туда можно было дойти пешком!

— Тебя я точно привез с собой, и именно это занимало мое внимание.

Она тихо ахнула, не скрывая, как пугает ее перспектива остаться без своей любимой Грозы.

— Ну что ж, тогда мне придется просить одолжить мне коня.

Джемма пыталась произнести эту фразу как вежливую просьбу, но из-за волнения ее тон прозвучал резко.

— У меня лишних нет.

Джемма почувствовала, как щеки ее загорелись:

— Сэр, вчера вечером я видела, что ваши люди забрали всех коней англичан!

Гордон пожал плечами и снова шагнул к ней. Она остро ощутила его приближение — ее колени невольно начали подгибаться. Внутри у нее все заледенело, а дыхание перехватило. Она беспомощно смотрела, как его рука тянется к ней. Он приложил ладонь к ее щеке, приласкав жаркое пятно румянца, а его губы растянулись в улыбке.

— Так эти кони не мои, я не могу их тебе одалживать.

— Полно вам, Гордон Дуайр! — Она резко оттолкнула его руку, не в силах продолжать эту игру в любезность. — Вы снова мной играете! Не надоело?

Он тихо засмеялся, не скрывая самодовольства:

— Может, и так, малышка, но могу обещать: если ты возьмешь что-то, что тебе не принадлежит, то окажешься в колодках!

Она стиснула кулаки и гневно зарычала, а Гордон быстро вышел, не дав ей возможности бросить ему новое оскорбление.

Тролль!

Злобный, вонючий тролль!

Гордон выехал из замкового двора уже через пару минут после того, как ушел из той комнаты, куда он ее завел. Там лэрда уже дожидались его люди, пока он находился с ней.

«Пока он меня целовал…»

Джемма с большим удовольствием избавилась бы от этого внутреннего голоса. Никогда прежде ее не беспокоили такие нечистые мысли. Ну что ж, по крайней мере, она прекрасно знала, кого именно следует винить в их появлении.

Она смотрела, как источник ее смятения выезжает из главных ворот замка на дорогу. Он держался в седле невероятно красиво, являя собой идеал силы и властности. Этот мужчина приковывал к себе ее внимание, так что она снова оказалась во власти его неотразимой притягательности. И дело было даже не в том, что она не могла оторвать от него глаз, ей просто в голову не приходило, что это следует сделать. Наконец отряд отъехал достаточно далеко, чтобы фигура Гордона смешалась с остальными, и Джемма смогла заставить себя осмотреть свое новое обиталище.

При свете дня замок Бэррас выглядел весьма внушительно. Четыре башни возносились в небо, причем каждая разительно не походила на остальные. Все они были построены в разном стиле и являли собой свидетельство долгого процветания клана Бэрраса. Строительство подобных сооружений требовало, разумеется, больших денег! Большинству кланов приходилось довольствоваться крепостями, построенными много лет назад, когда кто-то из лэрдов оказывался достаточно богатым, чтобы начать строительство. В отличие от них замок Бэррас разрастался: свежая кладка одной части стены говорила о том, что этот год выдался удачным.

Солнце блестело на пушках, смотревших на дорогу. Рядом с ними высились пирамиды гладких пушечных ядер. Это мощное вооружение ясно показывало, что при необходимости Гордон готов был проливать кровь, защищая свои позиции.

Джемма вздохнула, внезапно ощутив острую тоску по дому. Эмбер-Хилл был очень похож на замок Бэррас. Где-то за холмами, разделявшими эти две крепости, тоже наготове стояли пушки. Она почувствовала мучительный стыд из-за того, что ее отсутствие вызвало немалое беспокойство, однако ряд столбов с деревянными колодками, установленный перед храмом, подтвердил, что угроза Гордона не была грубой шуткой.

Его предостережение было таким же серьезным, как эти устройства для публичного наказания. У каждого даже были предусмотрены плоские деревянные таблички, чтобы мелом записывать на них преступление, которое будет таким образом наказываться. Перспектива оказаться заключенной в колодки пугала ее не из-за того, что она будет выставлена на всеобщее обозрение. Страшило то, что благодаря этим деревянным устройствам она дождется возвращающегося домой Гордона.

Джемма предпочла, чтобы их «сражения» проходили без посторонних.

«Тогда можно целоваться…»

Она сердито нахмурилась и повернулась, чтобы отправиться на поиски Улы. Ей необходимо найти себе какое-нибудь занятие, иначе собственные мысли сведут ее с ума и превратят в безмозглое создание, которое сочтет за благо отдаться Гордону Дуайру.

Гордон не жалел ни своего жеребца, ни свой отряд. Ставки были невероятно высоки, так что каждая следующая миля становилась важнее предыдущей. Все мышцы его были напряжены, глаза старались не упустить ни малейшей детали. На вершину каждого холма они поднимались настороженно, помня, что на следующем склоне могут оказаться враждебно настроенные англичане. Тем не менее, он продолжал ехать в сторону Англии, хоть это и означало, что он движется навстречу врагам.

Знамена барона Риппона он увидел вскоре после полудня. Остановившись на вершине очередного холма, он окинул взглядом отряд. Англичане уже находились на его земле, хотя это и была граница их владений, находящаяся достаточно далеко от обеих крепостей. Этот участок много веков оставался спорной территорией. По ночам здесь бродили призраки тех воинов, что приходили сюда, чтобы погибнуть ради какого-нибудь монарха, который держался на почтительном расстоянии от поля боя.

— Похоже, мы нашли то, что ты высматривал.

Керри подался вперед, чтобы Гордон его услышал.

— Если прикинуть возможности, то, думаю, мы все вряд ли окажемся у райских врат. Однако все же не исключено, что дело дойдет до кровавой бани.

— Ты мог бы просто отдать ему его сестру.

Гордон ничего не ответил, но почувствовал, как все его тело напряглось, протестуя против такой мысли. Его реакция оказалась мгновенной и несомненной. Тут не оставалось места для колебаний — была только полная решимость оставить Джемму там, куда он ее привез.

А это означало, что он должен либо договориться с ее братом, либо ждать вторжения. Дав коню шенкель, он двинулся вниз по склону, чтобы встретиться с тем единственным человеком, который имеет полное право требовать, чтобы он отпустил Джемму.

— Ты же не ждешь, что я с этим соглашусь!

Керан Рэмсден бросил на Гордона обжигающий взгляд, и на его лице отразилась готовая вырваться на свободу ярость. Однако англичанин заставил себя сдержаться и попытался договориться с ним. Сильный ветер налетал на них, а их отряды стояли, зорко наблюдая друг за другом. Эта конфронтация разительно отличалась от их прежних непринужденных встреч. На этот раз англичане неприязненно смотрели на шотландцев, ожидая, удастся ли Гордону и Керану разрешить свои противоречия. За оружие предстояло взяться только в том случае, если дипломатия окажется бесполезной. Многие воины беззвучно шевелили губами в молитве, готовясь поставить на кон свою жизнь.

Керан Рэмсден, барон Риппон, сурово посмотрел на Гордона:

— Я благодарен тебе за то, что ты спас мою сестру от последствий ее собственного неблагоразумия, но вынужден настаивать, чтобы теперь ты ее мне вернул.

— Она потребовала того же самого, а я отказал ей.

Лицо Керана гневно потемнело.

— Хватит, Бэррас, моему терпению приходит конец! Никому не позволено силой удерживать мою сестру. Я этого не потерплю. И ты не надеялся, что я на такое пойду, поэтому изволь объяснить, что ты задумал.

— Может быть, тебе стоит изменить свое отношение, Риппон. Джемма уже не девочка, а женщина, и пора тебе позволить, чтобы она ею была.

Кони беспокойно подергивали ушами, ощущая напряженность атмосферы.

— Что ты хочешь сказать? — Керан поднял забрало, чтобы пронзить Гордона яростным взглядом. — Что мне нужно оставить ее у тебя, потому что она — взрослая женщина?

— Она по-прежнему девица.

Керан глубоко вздохнул, чуть успокаиваясь.

— Но мне сдается, что это пора изменить.

— Хватит!

Керан резко взмахнул рукой, заставив своих воинов напрячься сильнее.

Бэррас презрительно фыркнул.

— Не думаю. Я уже потрудился попросить у тебя разрешения за ней ухаживать, так что не стоит меня оскорблять, намекая, что я не окажу ей чести, уложив к себе в постель.

— Так ты это задумал, Бэррас? — Керан стиснул кулак. — Я не стану бездействовать, пока ты держишь мою сестру в плену!

— Ну, сдается мне, что было бы лучше, если бы один из нас не давал ей уезжать из дома, не задумываясь о том, какие опасности таятся вокруг.

Керан шумно вздохнул.

— Я готов согласиться, что в этом ты прав. Джемме нельзя продолжать вести себя так и дальше. Она уже стала менять свои привычки — именно поэтому вчера она выехала так поздно. Она женщина и не знает, насколько беспокойно стало в наших землях. Мой отец и я не считали, что ей следует разбираться в политике. Не женское это дело. Хотел бы я сам ничего о ней не знать, потому что политика, которую ведет сейчас Лондон, мне не нравится. Я решил не делиться с ней мрачными мыслями.

Гордон почувствовал, что напряжение, возникшее между ними, немного спало. Несмотря на то что сам он был шотландцем, а Керан — англичанином, они давно убедились в том, что между ними много общего. Оба не видели необходимости враждовать друг с другом только потому, что им с детства прививали взаимную ненависть. Они судили друг о друге по делам — что стоило бы научиться делать всем их соотечественникам.

— Я хочу за ней ухаживать. — Керан подозрительно сощурился, и Гордон пожал плечами. — По-своему. И нечего так жечь меня взглядом, не напугаешь. Помнится мне, что ты прибег к довольно-таки решительным мерам, чтобы заполучить свою невесту к себе в постель. И не желал при этом никого слушать, кстати.

— Она моя сестра!

Гордон не удержался: возмущенный тон Керана вызвал у него откровенную ухмылку.

— Конечно. Кто же сомневается. Но дело в том, что Джемма выросла и стала женщиной, которой не нужно мешать выяснять свои отношения с мужчиной, которому она нравится. Под твоим кровом этого не будет. Если бы я стал ухаживать за ней у тебя дома, она оказалась бы замужем, скорее всего, за незнакомым мужчиной, потому что в присутствии посторонних никогда не увидела бы меня таким, какой я есть. И к тому же мне надоело сидеть и ждать, пока она убегает, а ты не даешь мне ее догонять.

— И потому ты хочешь, чтобы она оставалась у тебя дома? Так, Бэррас?

Гордон посмотрел ему прямо в глаза.

— Да, именно так.

Барон-англичанин некоторое время молчал, внимательно глядя на него.

— Зачем? Чтобы затащить ее к себе в постель до свадьбы?

— А почему ты так срочно захотел ее вернуть, Риппон? Тебе сделали более выгодное предложение? Если я с ней пересплю, то дам тебе не меньше.

— Что ты сказал?

Керан недоверчиво выгнул бровь.

Гордон пожал плечами.

— Только то, Риппон, что хочу ухаживать за девушкой. Может, я еще буду рад отправить ее обратно к тебе.

— Поосторожнее, Бэррас. Пусть Джемма вчера и сделала ошибку, но она очень тяжело переживает смерть нашего отца, потому что несколько лет выхаживала его, пока он болел. У женщин очень нежные сердца, как я понял по моей собственной жене. Не сделай ошибки, осудив Джемму за то, что она так сильно любила отца и долго не могла оправиться от горя после его смерти. Способность любить — это то, что делает женщину самым драгоценным сокровищем мира. Женщины способны глубоко любить и порой впадают в отчаяние, теряя того, кому было отдано их сердце.

В глазах барона горел огонь, при виде которого Гордон неожиданно почувствовал зависть. Это чувство настолько удивило его самого, поэтому следующие его слова прозвучали примирительно.

— Я хочу получить возможность узнать, что представляет собой твоя сестра, а этого рядом с тобой мне сделать не удастся. — Он пожал плечами. — В своем замке я хозяин. Тебе ведь тоже не понравилось, когда кто-то пытался тебе говорить, как именно обходиться с твоей невестой. Ты слишком давно отдаешь приказы, чтобы послушно выполнять чужие пожелания, словно ты несмышленый ребенок.

— Да, это верно. — Керан задумчиво потер подбородок. — Но если ты заставишь Джемму плакать, то клянусь, что расквашу тебе морду, Бэррас. Несмотря на все наши совместные предприятия, это я могу тебе твердо обещать.

Гордон ухмыльнулся, состроив самоуверенную и надменную мину, при виде которой Керан невольно хохотнул, но тут же добавил:

— И могу тебе пообещать, Бэррас, что эта драка тебе удовольствия не доставит.

— Тебе тоже.

В низком голосе прозвучало не только угрожающее обещание, но почти мальчишеское веселье. Керан покачал головой, но чувствовалось, что он не слишком злится на собеседника.

— Я вернусь, Бэррас, и очень скоро.

Керан отъехал к своим людям, и те заулыбались, поняв, что им не прикажут вступать в бой. Гордон не сомневался в том, что на лицах своих воинов увидит такое же выражение. Он спиной почувствовал волну облегчения, шедшую от них, но остался на месте, наблюдая за тем, как барон-англичанин разворачивает свой отряд. Среди его рыцарей оказался один, отказавшийся выполнить приказ своего командира. На шлеме непокорного воина было два пера, которые указывали на его ранг. Рыцарь остался лицом к шотландцам, и Гордон ощутил на себе его гневный взгляд. Однако барон резко вскинул голову, и рыцарь нехотя повиновался.

Керри подъехал к Гордону с бесстрастным лицом, однако в глазах его ясно читались сомнения.

— Держи свои мысли при себе, парень. И не бери на себя слишком много.

Капитан только тихо присвистнул. Этот звук был хорошо знаком его лэрду по тем случаям, когда Керри начинал над ним подтрунивать. Сегодня Гордон не видел в ситуации ничего смешного, и свист капитана вызвал у него раздражение. Он устремил на Керри грозный взгляд, но тот только рассмеялся.

— Ты сегодня что-то обидчив, а, лэрд?

Это был не столько вопрос, сколько заявление о том, как его воин оценивает его поведение. Гордон проводил взглядом удаляющихся англичан, ощущая глубокое удовлетворение. Пожалуй, это удовлетворение было даже слишком глубоким.

Возможно, ему следовало вернуть Джемму ее брату. Его тело мгновенно восстало против этой идеи, однако он вынужден был признаться себе: ему совершенно не нравилось то, что какая-то женщина может стать для него настолько важной, что это отразится на всех его делах. Любовь была ему совершенно не нужна. Ему необходимы семья, дети — их отсутствие он в последнее время ощущал все острее. Только так можно было объяснить то, почему он так часто приезжал посмотреть, как по приграничным землям скачет верхом его соседка. Он не ищет любви — ему просто нужна женщина, которая подарит ему детей, о которых он так мечтает, и при этом не будет вызывать у него чувства скуки.

У Джеммы сильный характер. А если он будет на ней женат, то ее брат трижды подумает, прежде чем вторгаться на земли его клана. Так в приграничных землях часто поступали. И это будет благом для всех его людей.

Это хороший план, а он никогда не отказывается от удачных планов. Джемме Рэмсден придется это понять.

Угодить Уле оказалось нелегко. Как только Бэррас уехал из замка, домоправительница моментально нашла Джемму. Та почувствовала, что краснеет: она не сомневалась в том, что пожилая служанка прекрасно знает, чем с ней занимался ее лэрд.

— Безделье до добра не доводит, — объявила домоправительница и принялась командовать Джеммой точно так же, как и всеми другими женщинами, которые попадались ей на глаза. — К тому же не забывай, у нас здесь зима наступает раньше.

— Ула, Эмбер-Хилл совсем не далеко от замка Бэррас.

— Да неужели?

Джемма негодующе посмотрела на нее:

— Да, именно так.

Понимающе ухмыльнувшись, Ула отозвалась:

— Ну, тогда я понимаю, почему лэрд решил за тобой ухаживать.

«Ухаживать»! Вот уж совершенно неуместное для их случая слово! Все равно что назвать козла жеребцом. У обоих четыре ноги, но на этом все сходство заканчивается.

Однако Ула могла найти ей занятие, а Джемме совершенно не хотелось снова вернуться к ничегонеделанию. В замке Бэррас не иметь никакого занятия считалось неприличным, в этом случае к ней станут относиться еще хуже. Будь она мужчиной, ее, наверное, отправили бы спать в темницу.

Это было неудачное сравнение: Джемма сразу же вспомнила, что как женщине ей приходится опасаться, как бы, в конце концов, не попасть в постель лэрда.

«И что тут неприятного?»

Ее внутренний голос стал просто невыносимым! Джемма попыталась приказать себе не думать о Гордоне, но ее мысли постоянно возвращались к этому человеку. Он был прекрасно сложен, и его фигура ей нравилась. Трудно было объяснить, в чем причина, но она выделяла его среди всех других мужчин. И он определенно был не похож на тех мужчин, которыми командовал ее брат. Например, он носил килт!

Ее щеки покраснели еще сильнее — она поймала себя на том, что ей любопытно было бы увидеть, что именно находится у него под этим предметом одежды. Или, вернее, насколько быстро он смог бы начать «верховую езду». Шотландцы славились любвеобильностью — даже такие уроженцы предгорий, как Гордон.

Она понятия не имела, существуют ли большие отличия между жителями гор и предгорий. Гордон был очень не похож на всех англичан, которых она знала. Его одежда, говор и даже ухватки казались ей типично шотландскими.

«А я ему кажусь такой же непривычной?»

Это была резонная постановка вопроса. Она никогда раньше не задумывалась о том, насколько отличается от такой женщины, на которой он предпочел бы жениться.

Вчера вечером он был совершенно уверен в том, что она лишена тех знаний и умений, которые необходимы его жене. Или, вернее, того благоразумия. Ее обида до сих пор не прошла — однако следовало помнить и то, что он вернулся, и во второй раз оказалось, что она вполне ему нравится.

Как пройдет для нее грядущая ночь?

Это была опасная мысль, которая снова разожгла тот огонь, который он накануне заронил в ней своим поцелуем. Солнце стояло уже высоко и вскоре должно было начать спуск к горизонту. Странные чувства кипели в ней, с ходом времени становясь все сильнее.

Больше всего заметно было возбуждение, которое все нарастало. Это поражало и злило ее, однако она не могла отрицать того, что это ощущение скапливается внизу ее живота, заставляя с нетерпением ждать новой встречи с Гордоном Дуайром.

Джемма раздраженно зашипела себе под нос. Похоже, что слово «глупая» останется навсегда с ней связано.

В замке Бэррас оказалась чудесная купальня. Джемма довольно вздохнула и наклонилась, чтобы сполоснуть ноги. Она с радостью убедилась в том, что хоть один слух относительно жителей Шотландии оказался верным: они действительно предпочитают часто мыться в отличие от ее собратьев-англичан.

Ей самой никогда не приходилось оказываться среди тех, кто считал, будто бы слишком частое мытье приводит к болезням. В Эмбер-Хилле позади кухни была купальня, и Джемма пользовалась ею каждый день.

Однако по сравнению с купальней замка Бэррас Эмбер-Хилл бледнел. Здесь ванн оказалось вдвое больше, что весьма впечатляло, поскольку каждая ванна стоила немалых денег. А еще в купальне было мыло и куски полотна, чтобы вытираться. Помещение купальни находилось позади огромных очагов, на которых готовилась еда. Тепло проникало сквозь стену и так сильно нагревало помещение, что ставни на окнах пришлось широко открыть, чтобы выпустить лишний жар. Благодаря такому количеству тепла прохладная ванна доставляла немалое удовольствие. Большое водяное колесо поднимало воду из реки, над которой стоял замок. Часть берега была срыта, образовав заводь, чтобы водяное колесо могло крутиться, не ломая деревянные лопасти. Вода заполняла длинный желоб, который шел вдоль внешней стены. Через каждые несколько футов в желобе был вырез, закрытый толстой деревянной заслонкой. Если ее потянуть, она открывалась — и вода лилась в ванну, установленную под вырезом, а чтобы остановить поток, достаточно было просто вернуть заслонку на место.

Еще в купальне был небольшой очаг, на котором в чугунных котелках можно было нагревать воду, однако в помещении было настолько тепло, что Джемма не стала этого делать. Вода приятно холодила кожу, и она опустилась в ванну прямо в сорочке, чтобы этот предмет одежды тоже стал чище.

— Полно, ни к чему тебе и думать о том, чтобы носить грязную одежду. — С этими словами появившаяся в купальне Ула положила на табурет аккуратно сложенную сорочку кремового цвета. — Эта должна оказаться тебе впору. А вот отыскать платье будет потруднее. Может, завтра.

— Большое спасибо за сорочку, Ула.

Домоправительница улыбнулась.

— Ты сегодня свою долю отработала. В замке Бэррас никому не приходится ходить грязным. Может быть, лэрд привезет тебе что-то из твоих вещей.

А это будет означать, что она остается в замке Бэррас.

Джемма почувствовала неприятное покалывание в затылке. Ула отошла к очагу и взяла один из котелков. Проверив воду пальцем, она понесла ее к Джемме. В ее взгляде было нечто такое, что говорило: она готовит Джемму к встрече со своим лэрдом, и это доставляет ей удовольствие.

— Давай хорошенько вымоем тебе голову.

Джемма нервно покусала губу, но молча прикрыла глаза. Теплая вода смочила ей волосы и стала стекать по груди, щекоча соски. Мысль, о том, что домоправительница ухаживает за ней для того, чтобы угодить Гордону, новой колючей волной прошлась по ее коже, так что все ее тело буквально пульсировало нетерпеливым возбуждением. Что было совершенно нелепо, поскольку ей совершенно не хотелось и дальше иметь дело с этим мужчиной.

«Лжешь».

— Когда у меня голова чистая, я всегда чувствую себя лучше, увереннее.

Ула захватила немного мягкого мыла из горшочка и начала мылить Джемме волосы.

— Но у вас ведь есть другие, более важные дела!

Джемма попыталась мыть голову самостоятельно, но Ула бесцеремонно оттолкнула ее руки.

— Чепуха! Нет ничего важнее, чем позаботиться о том, кому мой лэрд оказал гостеприимство. Береги глаза.

Джемма зажмурилась, и Ула начала промывать ей волосы. Домоправительница еще раз вернулась к очагу за новым котелком воды, чтобы в волосах не осталось и следа мыла.

— А теперь отдай мне свою сорочку. В ней ты как следует не вымоешься.

Джемма не пыталась возражать, потому что Ула уже решительно стягивала мокрую ткань через голову. Джемма чувствовала себя неловко: она уже много лет не мылась в присутствии посторонних. Во время болезни отца дом опустел и был таким же тихим, как осенний лес, когда даже звери затаиваются и на деревьях не остается листьев, которые бы шелестели на ветру.

Одна из служанок зашла в купальню, и, повернув голову в ее сторону, Ула приказала:

— Так, найди ее ботинки и начисти их.

— Я сама приведу свои вещи в порядок, Ула.

— Нет, ты будешь сидеть у огня, чтобы у тебя высохли волосы.

Ула снова настояла на своем. Джемме пришлось сесть у очага в своей новой сорочке, пока служанка приводила в порядок ее обувь. Она даже начистила ее! Еще одна служанка принесла чистые чулки. Ула забрала их и отправила девушку чистить Джемме платье, велев проследить, чтобы на подоле не оставалось грязи.

Где-то на стене начал звонить колокол. В тишине купальни этот звук оказался неожиданно громким.

— Лэрд возвращается.

Джемма услышала в голосе Улы радость, а вот обе служанки уставились на нее так, что у нее во рту пересохло от этих откровенно оценивающих взглядов. Они внимательно осматривали ее с ног до головы, враждебно суживая глаза.

— Поторопись-ка с платьем! Лэрд захочет сразу сесть ужинать, он ведь весь день был в разъездах!

Все три женщины поспешно принялись ее одевать. Джемма, потрясенная, стояла в молчании: ей уже очень давно никто не прислуживал. Это она была прислугой при отце, помогая ему во всем и надевая самые простые платья, чтобы легче было склоняться над его постелью. Она не обращала внимания на моду, поскольку это ее не интересовало. Она думала только об отце и о том, что ему необходимо.

Если ее брат и пришлет ей что-то из Эмбер-Хилла, то эта одежда окажется такой же простой, как и то платье, которое было на ней сейчас: простая присборенная юбка, закрепленная на корсаже. Небольшой каркас на бедрах не давал платью тянуть ее назад, а также удерживал подол на расстоянии от носков ее обуви при ходьбе. Если не бежать, то даже не нужно подхватывать юбку, опасаясь наступить на нее и упасть.

На ней был хороший корсет, который удобно сидел на ее фигуре, а поверх него она надевала только простой жакет с застежкой спереди. Покрой у него был французский, с квадратным вырезом. Она надевала под него кружева, чтобы прикрыть грудь, но эта деталь туалета оказалась потеряна где-то на границе Эмбер-Хилла и замка Бэррас, когда на нее напали те необузданные рыцари.

Простая одежда. И такие же незамысловатые ботинки на шнуровке. Если бы поставить их рядом с теми, которые носили здесь служанки, особой разницы не заметишь.

Было время — пока еще была жива ее матушка, — когда она надевала красивые платья и изящные туфельки, но все эти вещи давно стали ей не впору. Сейчас их аккуратно сложили и, наверное, спрятали в каком-нибудь нежилом помещении Эмбер-Хилла.

Джемма потянулась за шнурком, которым скрепляла туго заплетенную косу.

— Тебе надо бы носить волосы распущенными, ты ведь не замужем, девочка.

— Только невесты не убирают волосы.

Да и то только в день свадьбы.

— Здесь, в Шотландии, все немного иначе. Ты сама увидишь, что остальные девушки распускают волосы после того, как дневная работа закончилась.

Ула забрала по несколько прядей по обе стороны ее лба и заплела их в тонкие косички, которые завела назад и там закрепила. Благодаря такой прическе волосы не падали ей на глаза, но основная их часть оставалась распущенной и спускалась по ее спине до талии.

— А теперь идем.

Ула не дала Джемме времени протестовать против того, что все увидят ее с распущенными волосами. Схватив ее за руку, домоправительница решительно потянула ее за собой из купальни. Джемма с трудом сдержала желание улыбнуться: она только в детстве играла и бегала с неубранными волосами! Это вызвало у нее в памяти картины весеннего праздника, тогда она танцевала на лужайке, а ее отец был еще таким подвижным и веселым.

— Ну вот, милая, на тебя и посмотреть приятно!

Джемма ахнула и вырвала руку, которую держала Ула, — в дверях появился Бэррас. Впрочем, домоправительница и не пыталась ее удержать, она отпустила ее пальцы и быстро шагнула ей за спину. Быстро присев перед своим лэрдом, Ула скрылась в доме, прошуршав шерстяными юбками. Джемма снова почувствовала странное покалывание в затылке, но теперь оно оказалось гораздо более сильным, и все дело было в том, что на этот раз ей пришлось иметь дело с самим Гордоном Дуайром, а не со своими воспоминаниями.

Он выглядел даже внушительнее, чем ей помнилось. Пожалуй, даже слишком большим и сильным, чтобы она чувствовала себя рядом с ним спокойно. Почему-то ей было важно, что у него такие широкие плечи и что ее макушка едва достает до его подбородка.

Его ярко-синие глаза скользнули по ее волосам, отметив, что они не убраны в косу, — и в его взгляде промелькнуло нечто похожее на удовольствие.

— Право, какая приятная картина!

— Я одевалась не ради вас.

И, тем не менее, ей приятен был его взгляд. Даже слишком приятен, потому что в ее теле снова шевельнулось возбуждение, что весьма ее смущало.

Он пожал плечами, и от кончиков его достигавших плеч волос на рубашке остались мокрые пятна. Присмотревшись, Джемма поняла, что он тоже только что мылся: волосы у него влажно блестели, а одет он был только в рубашку и килт. Рукава рубашки он закатал выше локтей, открыв кисти и предплечья, на которых не было ни следа грязи.

— Ну, а мне все равно приятно на это посмотреть, милая. Я не из тех, кто готов пройти мимо того, что мне нравится, только потому, что это не предназначено мне.

— Я бы так не сказала.

Эти слова сорвались с ее языка, прежде чем она успела подумать, разумно ли ей признаваться Гордону в том, что она чувствует.

— Ну так выразись яснее, милая.

Его слова прозвучали чуть вызывающе, задев ее гордость. Джемма вскинула голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я бы сказала, что ваша домоправительница наслаждалась, приготавливая меня для вас, словно я вроде как… как…

— Подарок?

Его губы изогнулись в насмешливой улыбке.

Джемма сжала губы, решив не поддаваться на провокацию. Он тихо засмеялся и шагнул к ней, снова скользя взглядом по ее распущенным волосам. В его глазах промелькнуло нечто такое, что вызвало в ее теле дрожь. Подняв руку, он дотронулся до пряди ее волос. Едва он успел к ним прикоснуться, как Джемма отпрянула от него. Собственное отступление заставило ее раздраженно зашипеть, но она ничего не могла с собой поделать — потребность отстраниться была слишком сильна.

— Я вам не подарок!

— И потому мне тебя не трогать? Ты это хочешь сказать, Джемма? — Он отступил на шаг и внимательно посмотрел на нее. — Этим утром тебе нравились мои прикосновения.

— Зачем вы это делаете?

— Что ты имеешь в виду?

— Дразните меня. Вам действительно нравится издеваться, или это просто способ перехитрить меня и получить желаемое без моего согласия? — Джемма сурово на него посмотрела. — Сначала будете меня подзуживать, а когда я вас ударю, скажете, что я сама виновата в том, что вы меня трогаете. Вы именно этого добиваетесь, Бэррас?

Он шумно втянул в себя воздух, медленно его выдохнул и скрестил руки на груди. Его поза выглядела угрожающе, но Джемма не собиралась трепетать под его пристальным взглядом.

— Немало девушек пало благодаря этой тактике, но, честно говоря, сегодня я приготовил нечто получше.

Повернувшись, он указал на то, что оказалось у него за спиной: на стол, освещенный мягким золотистым сиянием свечей. На столе стояла серебряная посуда, в которой отражались горящие свечи, а солонка была наполнена дорогой белой солью.

— Я подумал, что мы могли бы вместе поужинать.

У нее во рту снова стало сухо, те неприятные подозрения, которые возникли у нее при разговоре с Улой, оказались справедливыми!

— Поскольку я попросил у твоего брата твоей руки, то считаю, что нам полагается немного лучше узнать друг друга.

У Джеммы за спиной кто-то негромко кашлянул. Обернувшись, она увидела входящих друг за другом музыкантов. Она не знала, в каком именно помещении замка оказалась, но комната была чудесная: с красивыми арками потолка и окнами, впускавшими теплый вечерний ветерок. Музыканты скрылись за деревянной ширмой, стало слышно, как они там рассаживаются. Вскоре оттуда поплыла музыка: нежная мелодия, которую создавали струны лютни и флейты, но благодаря ширме Джемма и хозяин замка оставались вдвоем.

Такая обстановка подошла бы для ухаживания за самой знатной дамой, однако в глубине души Джемма не почувствовала никакого удовольствия. Гордону эта обстановка совершенно не подходила. Джемма даже ощутила разочарование из-за того, что он столь впечатляюще следует правилам поведения знати.

— Если хочешь, я могу отправить их отсюда, если ты предпочтешь продолжить то, что мы начали вчера.

Он поднял руку — и музыка смолкла. Взгляд его был вызывающим, но выражение явного предвкушения, промелькнувшее на его лице, оказалось решающим.

— Все чудесно.

Джемма заставила себя направиться к столу, чувствуя, что с каждым неуверенным шагом ее сердце колотится все сильнее. Гордон уселся за стол напротив нее, однако этот предмет мебели оказался настолько узким, что их колени почти соприкоснулись. Она внезапно обратила внимание на то, что он не надел камзола, и, наверное, ее взгляд достаточно выразительно скользнул по тонкой ткани его рубашки.

— Мы, шотландцы, немного привычнее к погоде, милая. В это время года мне в доме камзол не нужен.

Ее щеки покраснели из-за того, что он заметил, на чем задержался ее взгляд. По правде говоря, ей не следовало бы удивляться его откровенности, хотя большинство мужчин не стали бы говорить о таких мелочах вслух. Она глубоко вздохнула и в очередной раз напомнила себе, что Гордон совершенно не похож на тех мужчин, с которыми она была знакома. Ее брат был сдержан и рассудителен, он всегда тщательно взвешивал свои мысли, прежде чем кому бы то ни было дозволялось их узнать.

Гордон же подхватывал ее и тащил, куда ему хочется, если она отказывалась идти сама.

— Насколько я понимаю, нам полагается разговаривать, милая.

Она вздрогнула.

— О!.. Ну… Да, наверное.

Служанки начали вносить еду, но они в комнате не задерживались. Поставив два больших блюда, они сняли крышки, открывая красиво разложенную на тарелках еду. Там оказались летние овощи, жареный цыпленок и даже печеные яблоки.

— Ты сказала это так неуверенно. Значит ли это, что мы можем забыть об английской традиции и вернуться к шотландским?

Джемма возмущенно закатила глаза, но невольно улыбнулась.

— Вы — мальчишка. — Она обвиняюще наставила на него ножик. — В душе вы сорванец лет десяти.

Он тихо засмеялся, накалывая на кончик ножа кусок цыпленка.

— Ну, это просто игривая сторона моей натуры. В тебе тоже такая есть. Не отпирайся.

Джемма решительно покачала головой:

— Я повзрослела, сэр.

На его лице появилось задумчивое выражение, и несколько мгновений он молча жевал.

— Нет, милая, ты просто на время отодвинула свои желания в сторону, чтобы заботиться об отце. Пора бы тебе выпустить их на волю из чулана, в котором ты их заперла.

— Ясно. Значит ли это, что вы хотели бы иметь в супругах женщину, которая занята тем, что потворствует своим желаниям? — Джемма недоверчиво покачала головой. — Брак — это долг, и лучше подходить к нему зрело.

Он нахмурился.

— Ну, это просто стыд! Даже не знаю, что лучше, — прибить тебя сразу, чтобы ты не мучилась, или… — тут он широко улыбнулся, блеснув белыми зубами, — погонять вокруг стола.

Один из музыкантов сфальшивил, демонстрируя, что они там за ширмой жадно ловят каждое их слово.

— Оба эти варианта не будут соответствовать вашему решению ухаживать за мной подобающим образом.

Джемме пришлось больно прикусить губу, чтобы не улыбнуться столь абсурдному предложению. А еще оно показалось ей привлекательным, потому что он — кто бы сомневался? — быстро сумел бы ее поймать.

— Да, но, по-моему, догонялки нам доставили бы больше удовольствия.

Он прижал ладонь к столешнице и приподнялся с места. Ахнув, Джемма выронила нож.

— Вы не посмеете!

Едва эти слова сорвались с ее губ, как она вспомнила, что он говорил ей этим утром.

«Я покажу тебе, на что я готов отважиться».

Он зарычал — и его кресло опрокинулось. Музыканты смолкли, но из-за ширмы послышались звуки, отнюдь не свидетельствовавшие об испуге. Джемма была рада, что на ней надето достаточно простое платье, которое позволило ей выскользнуть из-за стола и оказаться на другой его стороне, прежде чем Гордон успел ее поймать.

— Это глупо!

Но она задыхалась — и вовсе не от возмущения.

— Да, но весело.

Он бросился к ней, но она успела увернуться от его рук.

— Прекратите, Гордон, иначе мы испортим все это чудесное убранство стола!

— У меня умелые прачки, и я знаю, где найти хорошего серебряных дел мастера.

На этот раз он быстро потянулся через стол, сумев схватить ее за юбку.

Она взвизгнула, но при этом не почувствовала ни малейшего страха. Ситуация была слишком нелепой, чтобы пугаться. Гордон торжествующе рыкнул и притянул ее к себе в объятия. В результате он оказался у нее за спиной, превратив свои руки в капкан.

— Моя добыча!

— Кажется, идея состояла в том, чтобы за мной ухаживать, а не брать в плен, дикарь!

— В Шотландии это одно и то же.

Джемма попыталась высвободиться, но он крепко держал ее. Почему-то в этом положении ей было очень уютно: она не испытывала никаких неприятных эмоций и могла ощущать его тело, не чувствуя непреодолимого желания оттолкнуть его.

— Спроси любого горца, и он скажет тебе, что кража женщин — это освященная временем традиция. По правде говоря, я не уверен, что они получают жен каким-то другим способом.

— Я слышала, что один из ваших королей женился на своей любовнице.

— А!

Он отпустил ее, удерживая только за запястье, и она повернулась к нему лицом.

— А это соблазнение, и оно мне тоже нравится, — усмехнулся Бэррас.

Он притянул ее руку к себе и прижался губами к нежной коже на внутренней стороне запястья. Сладкий ток пробежал по ее руке, вызывая на коже мурашки. Возбуждение внизу живота стало подниматься выше, будя желание, заставившее ее задыхаться. Он прервал поцелуй и потер это место подушечкой большого пальца: было совершенно ясно, что от него не укрылось учащенное биение ее пульса.

— По-моему, тебе это тоже нравится, Джемма Рэмсден.

Он нежно обнял ее, двигаясь достаточно медленно, чтобы она могла уклониться от его объятий, если захотела бы, — но Джемма была слишком заинтригована, чтобы противиться. Она увидела новую сторону его характера, которая грозила лишить ее всякого желания сопротивляться. Он провел рукой по ее волосам, захватив одну прядь и подняв ее к своей щеке. А секунду потершись о ее локон, он тихо сказал:

— Шелк. Редчайший и драгоценный. Ничего не пожалею, чтобы его заполучить.

Джемма вдруг напряженно застыла, вспомнив о музыкантах. Она невольно обратила взгляд на ширму, за которой они сидели. Гордон повернул ее лицо обратно к себе, нежно положив ладонь ей на затылок.

— Они ушли. И вовремя. Мне необходимо тебя поцеловать.

«Да!»

Это была ее единственная мысль. Ее губы приоткрылись — и она подняла лицо навстречу его поцелую, даже не дожидаясь, чтобы лежащая у нее на затылке ладонь подсказала ей, что делать. Первое касание его губ вызвало у нее сладкую дрожь. Мимолетное прикосновение, только тень поцелуя, который дразнил, не принося удовлетворения.

— Мне хотелось тебя целовать с той минуты, как ты вошла сюда с распущенными волосами.

Он приник к ее губам в новом поцелуе, и на этот раз он был более долгим. Его губы шевелились, наполняя все ее тело наслаждением. У нее вырвался тихий вздох, и он заставил ее шире открыть рот, чтобы их поцелуй стал крепче. Теперь его губы требовали — поначалу нежно, а потом все настойчивее. Рука, лежавшая у нее на затылке, заставила ее сильнее запрокинуть голову, так что их губы слились еще глубже. Кончик его языка сначала скользнул по ее нижней губе, а потом решительно ворвался в ее рот, затеяв игру с ее языком. Она снова задрожала — все ее тело вибрировало у него в объятиях.

— Да, милая, вот это и есть самое хорошее ухаживание.

Гордон внезапно отпустил ее и шагнул назад, отстраняясь. Все ее тело горело от неутоленного желания, но, встретив его взгляд, она безжалостно задавила в себе потребность продолжения.

Там пылала страсть. Это были не слабые искры, она увидела грозный жаркий огонь.

— Я желаю тебе спокойной ночи.

— Вам тоже.

Церковный колокол зазвенел на рассвете, прервав ее сны, в которых неизменно присутствовал Гордон. Для всех обитателей замка это возвещало о начале нового дня, когда они будут прилагать все усилия для того, чтобы выполнить хозяйственные работы до наступления зимы. Джемма пошла со всеми в храм, а потом — в общий зал на завтрак.

Однако ее щеки гневно заалели, когда она увидела, как та же самая служанка снова отталкивает других, чтобы подать еду Гордону.

Почему она разрешает себе видеть хозяина замка во сне?

А как она может запретить себе это делать?

Джемма раздраженно потерла лоб и отправилась искать Улу и какое-нибудь дело, которое отвлекло бы ее от слишком навязчивых мыслей об этом человеке.

— Он мой!

Джемма вскинула голову и обнаружила ту самую девицу, которая прислуживала Гордону. Та стояла в шаге от того места, где пересекались два коридора. Чтобы лучше ее увидеть, Джемме пришлось вытянуть шею: ее руки были заняты высокой кипой только что проглаженных простыней. Перед ее взглядом предстало то же злобное лицо, с каким эта девица утром отгоняла других служанок.

— Держи свои английские руки подальше от него, а иначе я заставлю тебя пожалеть о той минуте, когда ты на него посмотрела!

Каждое слово было полно яда — и с каждым ругательством девица на шажок приближалась к ней.

— О чем ты?

Та расхохоталась:

— Я Эньон, и нечего тут строить из себя невинность! Может, лэрда ты и смогла обмануть, но я-то правду знаю!

— И что же ты знаешь?

Джемма начала закипать. Она не собиралась покорно терпеть нападки этой девицы.

Эньон уперла руку в бок и презрительно ухмыльнулась:

— Что в душе ты просто потаскуха! Ты манишь мужчин своей девственностью, рассчитывая, что они станут сражаться друг с другом за право тебя поиметь. Но, в сущности, ты просто продаешь свое тело, как все мы!

— И что ты предлагаешь? Чтобы я перестала вести себя воспитанно, когда во время трапезы ты тычешь своими сиськами мужчине в лицо?

Эньон противно захихикала и даже потрясла своей грудью.

— Лэрду мои сиськи очень даже нравятся. Ты понятия не имеешь, как порадовать такого мужчину, и никогда не научишься. Он будет тебя иметь, чтобы получить твое приданое, а потом приходить ко мне в постель, где получит настоящее удовольствие.

— Ну а я не намерена выходить замуж за этого мужчину, так что можешь утешить себя этой мыслью.

А что такому мужчине, как Гордон, нужно, чтобы получать удовольствие? Она осмотрела шотландку с ног до головы, пытаясь понять, что той известно о том, как ублажать мужчин. Эньон торжествующе усмехнулась:

— Кто бы говорил… На твоем личике все ясно написано. Не обманывайся тем представлением, которое он вчера вечером для тебя устроил. Он никакой не джентльмен, а горячий шотландец, который предпочитает таких женщин, которые умеют доставлять удовольствие.

— Что ж, прекрасно. Вот и успокойся.

Джемма на шаг отступила от этой гадкой твари. Если Гордону нравятся потаскухи, что ж, пусть Эньон его и ублажает. Она взяла себя в руки, чтобы ничем не выдать того разочарования, которое ее переполняло. Вместо этого она заставила себя повнимательнее смотреть на эту девицу, стараясь понять, говорит ли она правду о том, что хорошо знакома с телом Гордона.

Вполне вероятно, что он пошел к ней накануне вечером, оставив Джемму стоять с широко открытыми глазами и сладко ноющим телом.

Эньон шагнула, перегородив перед ней коридор и упираясь в бока обеими руками.

— Ты такая дура, английская малышка! Думаешь, я поверю твоей лжи насчет того, что лэрд тебе не нужен? Ты же осталась здесь, не уехала, а это ясно говорит мне, что ты — лживая сучка. Ты пытаешься задурить мне голову своей брехней, но сегодня вечером все равно будешь здесь, соблазняя лэрда и пытаясь его окрутить!

— Хватит с меня твоих глупостей! Если этот мужчина тебе нужен, так пойди и поищи его. Если бы у меня была возможность отсюда уехать, я ни минуты бы здесь не осталась. Но я не намерена стоять и слушать, как ты изливаешь свой яд на меня из-за своей дурацкой ревности. Причем явно не по делу.

А если этот человек еще хоть слово скажет об ухаживании, когда под этой же крышей живет его любовница, то Джемма, наверное, отвесит ему оплеуху. Сукин сын!

Эньон презрительно фыркнула:

— Не по делу? Еще одна ложь! Но чего еще можно ждать от англичан?

— Пойми, дурочка, у меня нет возможности уехать. А если у тебя есть предложения, то я буду рада, если ты мне их выскажешь.

Шотландка снова заухмылялась, явно наслаждаясь тем, что ей известно нечто такое, что Джемма хотела бы знать.

— Ну, говори! Я слушаю.

Джемма не собиралась терпеть нахальство этой девицы. Иногда приходится продемонстрировать, что ты не такая уж кроткая, иначе можно стать беспомощной жертвой тех, кому нравится мучить других.

— Если ты собираешься просто стоять и меня оскорблять, так у меня есть дела, которые мне поручила Ула.

— Доказываешь, какая из тебя выйдет хорошая женушка? Вот что ты задумала, английская шлюшка?

— Хватит! Я не шлюха, и ты не имеешь права называть меня тем словом, которого сама заслуживаешь своим поведением.

Эньон побагровела от ярости.

— Я — любовница лэрда! — прорычала девица. — Советую тебе кое-что понять про Шотландию, шлюшка-англичанка, здесь даже король женился на своей любовнице. Шотландские мужчины предпочитают до свадьбы узнать, что получат!

— Ну что ж, поскольку я не имею намерения показывать твоему лэрду, что он получит, если женится на мне, то можешь убираться ко всем чертям и не беспокоиться.

— Красиво сказано, но эти слова не изменят того, что ты по-прежнему здесь и выполняешь поручения Улы, пока твоя кобыла без дела стоит на конюшне.

— Что?!

Джемма почувствовала, как у нее загорелись щеки. Шотландка снова ухмыльнулась, но Джемма не намерена была и дальше ей потакать.

— Где моя лошадь?

Услышав ее тон, Эньон насмешливо выгнула бровь.

— Вы только послушайте! Можно подумать, что ты уже стала хозяйкой этого замка. Пытаешься приказывать?

Джемма бросила быстрый взгляд в сторону окна. Солнечный свет падал в него под углом, говоря о приближении заката. Она боялась вечера, потому что тогда Гордон обязательно вернется в замок — и она сомневалась в том, что сможет перед ним устоять.

— Если ты хочешь, чтобы я отсюда уехала, то скажи, где стоит моя кобыла и как отсюда уйти.

Услышав решимость в голосе Джеммы, Эньон перестала преграждать ей дорогу и опустила руки.

— Твоя кобыла в дальней конюшне, которая ближе всего к воротам. Оседлай ее, если умеешь, и никто не станет мешать тебе взять то, что тебе принадлежит, и уехать.

Как все просто! Джемма судорожно сглотнула, борясь с потребностью выразить свое возмущение. Гордон ведь не говорил, что ее кобылы в конюшне нет! Он хитроумно уклонился от ответа на ее вопрос, а она была настолько взволнована его присутствием, что не смогла четко выразить, что ее интересует.

— Ну, так ты уезжаешь? Или собираешься придумать еще какую-то ложь?

Джемма решительно сунула молодой шотландке груду простыней, не задержавшись, чтобы проверить, успела ли Эньон их принять. Она просто выпустила их и повернулась к молодой служанке спиной. Потребность побыстрее уехать переполняла ее, и она ускорила шаг, стараясь не прислушиваться к тревожному голосу разума, который пытался ее остановить. Она уже много месяцев ежедневно ездила верхом, и одна крайне неприятная встреча не превратит ее в беспомощную трусиху, которая готова всю жизнь прятаться за крепостными стенами. В жизни есть слишком много чудесных вещей. И, кроме того, она ощущала присутствие Гордона. Она очень ясно чувствовала, как он ходит вокруг нее по постоянно сужающейся спирали. На самом деле она бежит не от мужчины.

Она бежит, опасаясь не совладать с зарождающимся чувством к нему.

Большинство мужчин заводит любовниц, и ей придется смириться с этим, за кого бы она ни вышла замуж, однако ей безумно хотелось накричать на него за то, что у него есть с кем проводить ночи. Это совершенно бессмысленно, так что отъезд станет для нее единственным разумным выходом, если она не готова идти на риск быть опозоренной. Она не способна справляться с тем, как она на него реагирует — и это по-настоящему страшно.

На главном дворе все еще было очень оживленно. Юноши обучались военному делу под наблюдением старших. Они работали деревянными мечами, и звуки ударов тренировочного оружия эхом отражались от стены замка. Женщины поспешно заносили в дом остатки постиранного белья, которое сушилось в южной части двора, где громадные водяные колеса поднимали из реки воду, лившуюся сквозь узкие отверстия в крепостной стене. Мужчины стояли в дозоре на верху этой стены, но все их внимание было направлено вдаль. До нее донесся аппетитный аромат жарящегося мяса: в одном из громадных очагов кухни кухарка готовила оленину. Она целый день срезала с туши полоски мяса, чтобы нижние слои успели пропечься. Отрезанные куски она мелко рубила и смешивала с овощами, составляя начинку для пирогов, которые будут поданы к ужину. В клане Бэрраса еда была вкусной и обильной, что служило еще одним доказательством его благосостояния. Менее влиятельные кланы охотно старались услужить Бэррасу, опасаясь потерять возможность обратиться за помощью ближе к концу зимы, когда их собственные запасы будут истощены. Чаще всего союзы заключают по принуждению. Ее собственную невестку отдали Гордону потому, что ее кузен желал доказать свою верность клану Бэрраса.

Джемма еще раз обвела взглядом двор, проверяя, не смотрит ли на нее кто-нибудь, однако не обнаружила никаких признаков наблюдения. Казалось, что все думают только о том, чтобы завершить свои дела прежде, чем кухарка зазвонит, созывая на ужин. Старшие воины, обучавшие юнцов, заставляли их выкладываться в полную силу, чтобы развить у них выносливость и боевое искусство.

И ей тоже надо учиться не сдаваться, не пасовать перед трудностями.

Войдя на конюшню, Джемма приостановилась, дожидаясь, чтобы ее глаза привыкли к полумраку. В помещении пахло сеном и люцерной. Косые лучи солнца высвечивали мириады пылинок, парящих в теплом воздухе. Кони фыркали и топали копытами. Джемма заставила себя идти мимо них не спеша. Время от времени она поднимала руку и трепала кого-то из коней по морде, успокаивая их: она опасалась, как бы встревоженные животные не подняли шума, который выдаст ее присутствие. Постепенно она стала видеть лучше, различая масти коней, несмотря на скудное освещение. В конюшне не было темно — просто сумрачно. Идя мимо денников, она радостно улыбнулась, увидев свою Грозу. Как и говорила Эньон, ее лошадь стояла в дальнем конце конюшни.

Несмотря на все оскорбления, полученные от этой особы, Джемма решила, что будет мысленно благодарить ее за то, что та дала ей возможность уехать.

Из глубины ее души поднималась волна сожаления, но она отказалась прислушиваться к этому чувству. Взяв седло, она надежно закрепила его на спине кобылы, а потом взнуздала ее. Погладив рукой ее гладкую шею, она заговорила негромким голосом, знакомый звук которого заставил кобылу насторожить уши.

— Да, моя красавица, мы снова отправляемся в путь.

— Нет, дикая кошка! Не надо так торопиться.

Глава 5

Джемма разразилась длинным ругательством. Слова легко скатывались с ее языка — и она произносила их от всей души. Резко обернувшись, она обнаружила, что Гордон стоит в проходе, низко нагнув голову, чтобы лучше видеть ее в полумраке. Его напряженная фигура выглядела очень внушительно, и она ощутила невольную дрожь испуга.

— У тебя очень дурная привычка не следовать умным советам, милая.

Джемма поперхнулась от возмущения и выпалила:

— Советам? Вы намеренно обманули меня, когда я спросила, где моя лошадь!

Этот варвар еще имел нахальство спокойно пожать плечами!

— Ну, это правда.

Джемма тряхнула головой и, не выпуская поводьев, заявила:

— Значит, этот совет и не заслуживал того, чтобы ему следовать.

Держа голову гордо поднятой, она посмотрела прямо ему в глаза. Это был поединок двух характеров, и их столкновение оказалось настолько жарким, что под взглядом Гордона у нее мурашки пробежали по спине. В его глазах отразилась решимость, но Джемма не отступала. Ее воля не позволяла ей сдаться, пока ее пальцы лежали на коже уздечки. Она была так близка к цели, однако Гордон являл собой слишком серьезное препятствие.

— Ты можешь отправиться только обратно в мою башню. Ничего иного я не могу тебе посоветовать.

— Вы не имеете права меня здесь удерживать!

— Я получил разрешение твоего брата.

У нее изумленно открылся рот, но она не поверила своим ушам.

— Не может быть!

Ее слова были едва слышны, но эмоции, которые их переполняли, заставили ее кобылу прянуть в сторону. Гордон протянул руку, чтобы схватить уздечку, и Джемма выпустила ее, чтобы избежать контакта с ним.

Почему ей никогда не удается правильно оценить обстановку, чтобы лишний раз не встречаться с ним, избежать его прикосновения? Досада помогла ей справиться с потрясением, однако глубоко в ее сердце осталась острая боль.

Она возмущенно посмотрела на Гордона:

— Вы разговаривали с моим братом за то время, пока я здесь находилась? И Керан дал вам разрешение оставить меня?

Она выпалила эти два вопроса без паузы: ее мысли неслись слишком стремительно, чтобы она могла себя сдержать.

— Это так, милая, но я не просил его разрешения причинять тебе боль.

Он говорил негромко, и, посмотрев на него, она убедилась, что он слишком хорошо разглядел ее истинные чувства. Такая проницательность ее пугала.

— Меня не интересует, о чем думали вы или мой брат.

Она повернулась к нему спиной и ушла из конюшни. Боль не отставала от нее, ковыряя ей сердце тупым ножом. Керан ее брат! Как он мог согласиться на такое?

Ей казалось, что ком в горле чудовищно разросся, причиняя нестерпимую боль. Закон гласил, что Керан имеет полное право решать, чьей женой она станет. Если ее брат пожелает, она может оказаться в постели какого-нибудь старика, который годился бы ей в деды, или стать женой человека, который, как и Гордон, будет использовать ее для рождения наследников и в то же время совокупляться с любой понравившейся ему женщиной.

Однако воспоминания о прошлом вечере боролись с ее возмущением. Она усмотрела в поведении Гордона искреннее желание понравиться ей — нечто такое, что выпадает на долю только очень немногих девушек, особенно в эти времена, когда две английские королевы были обезглавлены. Мужчины следовали примеру своего короля, делая все, что им заблагорассудится, какие бы горести ни ложились при этом на плечи женщины.

Вчера вечером Гордон обращался с ней совсем не так. Воспоминание об этом было очень дорого Джемме, и она почувствовала отчаянное желание ухватиться за это чувство и молиться, чтобы огонек надежды разгорелся, даровав ей счастливое будущее.

Спальня оказалась единственным убежищем, где могла укрыться раненная в самое сердце Джемма. Конечно, нельзя было ожидать, что брат станет прислушиваться к ее мнению по вопросу о ее замужестве, или рассчитывать, что он не станет торопиться с решением. Она из тех сестер, которую братья отдают замуж без всякого предупреждения. Ее согласия познакомиться с Бэррасом было более чем достаточно, чтобы дальнейшее решалось без всякого обсуждения.

— Тебе действительно так неприятно думать о том, чтобы остаться со мной?

Джемма вздрогнула всем телом и поспешно обернулась. Ее нога при этом неловко подвернулась, и ей пришлось подпрыгнуть, чтобы снять с нее болезненное напряжение. Переполнявшее раздражение заставило ее в отчаянии сжать кулаки.

— А зачем меня спрашивать? Ни Керан, ни вы не считаете, что мои чувства имеют хоть какое-то значение!

На его лице отразилось облегчение, и Джемма почувствовала, что немного успокаивается. Она не могла понять, что его так обеспокоило, но было ясно, что он испытывал немалую тревогу. Ее сердце радостно затрепетало при мысли о том, что, возможно, его интересуют ее чувства. Она уже привыкла к тому, что ее переживания мало кого трогают. Долгое время она посвящала себя отцу — тому, что ему нужно и требуется. Ни о чем другом не помышляла, лишь бы он выздоровел.

— О заключении брака обычно договариваются мужчины, милая, но вчера вечером я надеялся помочь тебе передумать и сделать так, чтобы ты захотела здесь остаться. Тогда у нас нашлось бы время на ухаживание.

Джемма почувствовала, что к ней возвращается недоверие: лицо Гордона было спокойным и невыразительным, ничего не говорившим о его подлинных чувствах.

— Я оценила те усилия, которые вы предприняли вчера вечером, но принуждение здесь оставаться — это не ухаживание. Я чувствую себя пленницей.

Его губы раздвинулись в белозубой улыбке.

— Ну а вот тут я с тобой не согласен, милая. Назови мне кого-то еще, кто бы справился с тобой, кроме твоего брата.

Он был прав, но такое откровение было ей крайне неприятно. Ощутив прилив беспомощности, она решительно тряхнула головой:

— Похоже, вы решили, что ваш огромный опыт в «верховой езде» научил вас ухаживанию, но я вынуждена с вами не согласиться, сэр, «верховая езда» часто совершенно не то же самое, что честное ухаживание.

— Ах, вот оно что! Я понял твою мысль, милая. Ты ждешь красивых слов. Позволь процитировать мне кое-что из того, что я помню. «Я как-то раз в кабак пришел, чтоб ублажить свой “петушок”…»

— Это слова пастуха, а не порядочного джентльмена.

Ее щеки заалели, потому что она тут же начала думать о его «петушке».

Теперь его улыбка стала насмешливой, а в глазах плясали озорные искры. Он недоуменно выгнул бровь.

— Правда? Значит, я вспомнил что-то не то?

— Оставьте меня! — громко заявила Джемма, чтобы заглушить нарастающие ощущения.

Ей ни в коем случае нельзя думать о его мужском достоинстве! Достаточно мучительно было уже то, что она знала, каким бывает его поцелуй: ей трудно было пытаться устоять. А его «петушок»… Возбуждение, которое и без того жарким водоворотом кружило в ее теле, вспыхнуло сильнее от одного этого слова. Она вдруг ясно поняла, чего именно хочет. Источником странного чувства был не живот, а ее тайное местечко, которое наполняло томительное желание.

— Ну, милая, это ведь сокращает время ухаживания и приводит к самому главному.

Щеки у Джеммы просто пылали.

— Вы просто невыносимы! Идите к своей любовнице, если вам хочется говорить о вашем…

— Моем «петушке»?

— Вот именно. Она его оценит должным образом.

Джемма прижала ладони к юбке и повернулась к нему спиной. Свою ошибку она поняла еще до того, как ткань ее платья прекратила движение. Гордон не из тех мужчин, кто смирится с подобным отказом. Его руки схватили ее прежде, чем она успела исправить свой просчет. Он притянул ее к своему мощному телу, прижав ее руки точно так же, как накануне, — вот только на этот раз она уже хорошо знала, насколько ей нравится такое объятие, так что все ее тело захлестнула волна наслаждения.

— Милая Джемма, с чего это ты решила, будто я подожму хвост и отступлю только потому, что ты повернулась ко мне спиной?

Он наклонил голову, и его дыхание касалось ее щеки, пока негромкие слова лились ей в ухо. Его голос был глубоким и звучным, маня ее тело всем тем, чего оно жаждало. Момент казался просто идеальным — и, похоже, никто не думал, что она может не уступить.

— Это была ошибка, я это признаю.

Она попыталась вырваться из его объятий, но он только негромко рассмеялся. Продолжая прижимать ее к себе, он начал гладить ладонями ее руки. Это была чудесная ласка, от которой по ее телу побежал сладкий ток.

— А я — нет. Мне результат очень нравится.

Он запечатлел на ее шее поцелуй, а потом — еще один. Она тихо ахнула, заставив его одобрительно заворчать. Она так тесно прижималась к нему, что ощутила, как его грудная клетка вибрирует от этого звука.

— Я просто забыла, что вы меня не уважаете. Я для вас очередная девка.

Джемма сумела заставить себя говорить чопорно-недовольным тоном, хотя мысли ее были полны греховного жара.

Он поднял голову, и ее тело ощутило острую боль неутоленного желания. Ее непокорная плоть была недовольна ее решимостью спорить с ним: ведь уступать было настолько приятнее!

— Тут ты ошиблась, милая.

Он подхватил ее на руки и прижал к груди, быстро шагнув к кровати. Она напряглась, поняв, куда он направляется, однако он снова просто бросил ее на перину и встал над ней.

— Если бы я тебя не уважал, то могу тебя заверить: тот поцелуй, который я получил от тебя вчера вечером, завел бы нас гораздо дальше. Но я вижу, что ты по-прежнему мне не доверяешь.

— Конечно, не доверяю! А почему вы ожидали иного? Я не послушная девочка, которая покорно делает все, что ей скажут, не поднимая глаз. Если вам нужна такая, то я вам не подхожу!

Тут она подняла голову, чтобы обжечь его возмущенным взглядом, и ощутила укол тревоги. Ее слова вовсе не вызвали у него раздражения! Наоборот, казалось, что он услышал именно то, чего хотел. Она снова увидела того мужчину, который этим утром решительно шагал по общему залу. На его лице не осталось и следа озорства и видна была только железная воля. Его глаза горели предвкушением.

— Я восхищаюсь твоей отвагой, Джемма, и такую похвалу от меня слышат редкие мужчины, а женщины — и того меньше. Я совершенно уверен, что ты села бы на свою кобылу и уехала, не задумываясь о том, что за стенами этого замка тебя поджидает опасность. Такая отвага дорогого стоит. Ее редко видишь у женщин — и это одна из причин, заставивших меня поехать и добиться от твоего брата согласия оставить тебя здесь.

— Ваши комплименты не трогают меня. Ведь вы опираетесь не на чувства, а на принуждение, насилие.

Он засмеялся, но этот смех не был теплым. Наоборот, он подсказал Джемме, что лэрд обдумывает новую стратегию, чтобы добиться от нее желаемого. В его глазах горел вызов, и ее сердце сжалось: она поняла, что теперь он стал считать ее достойной того, чтобы тратить на нее время и усилия.

— Похоже, тебе приятно слышать, что меня восхищает твоя решимость. — Его губы плотно сжались, напомнив ей о том желании, которое она прочла на его лице накануне вечером. — Сдается мне, что в глубине души тебя это очень радует, потому что втайне ты не хочешь иметь дела с таким мужчиной, которого могла бы прогнать парой едких словечек. Признайся, Джемма, ты слишком гордая, чтобы принять ухаживание от того, кто не смеет тебе перечить.

Она вздрогнула, потрясенно понимая, что он не так уж далек от истины. Тем не менее, она крепко сжала губы, чтобы ничем не выдать свое согласие с этими словами.

В ответ Гордон коротко вздохнул. Это был очень тихий звук, однако ей пришлось приложить немало сил к тому, чтобы не вздрогнуть. Все ее существо было чутко настроено на него. Она заметила, как раздулись его ноздри, как дрогнули пальцы, лежавшие на мощных мышцах рук. Ее сердце забилось быстрее, слух невероятно обострился. Она жадно впитывала в себя все, что помогло бы ей понять, к чему надо готовиться.

Он обвел ее взглядом с ног до головы, внимательно рассматривая и не упуская ни малейшей детали.

— Значит, придется сделать что-то такое, чтобы днем ты оставалась там, где я тебя оставил. Мне ведь надо заниматься моими землями, а я бы предпочел не пускаться за тобой в погоню и не тревожиться о том, как бы ты снова не оказалась в опасности.

— Вы уже сказали, что мой брат одобрил мое пребывание здесь. Это значит, что мне некуда деваться.

Джемма не сумела спрятать горечь, которая поднялась в ее душе, и она рассердилась на себя за это, потому что не собиралась ныть и требовать утешения. Она не желала никому жаловаться. Она сама себя утешит, она делала это все последние годы, так что сейчас ничего не изменилось.

Он чуть прищурился.

— Я не хотел ранить твои чувства, милая. Хочу, чтобы ты знала: твоего брата убедить было очень непросто. Я услышал в твоем голосе боль, но уверен, что она уже к утру исчезнет. Ты слишком сильная, чтобы поддаться обиде. — Он перевел взгляд на ее ногу, выглядывавшую из-под подола. — Я забираю твои сапожки.

— Ни за что!

Он выгнул брови, снова посмотрев на нее с вызовом.

— Ну что, милая, ты уверена, что не хочешь передумать и не рисковать проверкой, сделаю ли я так, как хочу, несмотря на твой отказ?

Джемма подтянула ногу под себя, хоть и почувствовала страшную напряженность.

— Вам придется смириться. Я ведь смирилась с договоренностью между вами и моим братом.

— Похоже, это будет первое, что тебе придется усвоить за время моего ухаживания, милая: я никогда не полагаюсь на случай. Если бы я это делал, то уже был бы покойником.

Кровать качнулась, заставив Джемму вскрикнуть, но это не было выражением страха. Потребность не уступить выразилась в стремительных движениях, которые оказались неудержимыми. Гордон потянулся за ее ногой, запустив руки под ее подол, а она набросилась на него, изо всей силы толкнув руками его плечи.

Лэрд плюхнулся на пол рядом с кроватью. Он устремил на нее такой изумленный взгляд, что она ощутила прилив торжества.

— Я же сказала вам «нет»!

Он поднялся, внезапно показавшись ей еще более высоким и мощным, чем раньше. В его глазах горела решимость, а руки легли на край кровати, так что каждый палец глубоко продавил мягкую поверхность постели.

— А мне нужны твои сапожки, милая. Запомни, если шотландец что-то хочет, то он это получает.

На этот раз он стремительно бросился на нее и прижал к постели. Джемма вскинула руки, чтобы его ударить, но он перевернул ее на живот и снова зажал ей руки.

— Ты настоящая дикая кошка, Джемма Рэмсден! Ты уверена, что твоя матушка тебя не обманывала? Я готов поклясться, что у тебя в жилах есть шотландская кровь.

— Я англичанка, мерзкий тролль! Англичанка! Ты меня слышишь? Пойди и найди себе какую-нибудь шотландскую девку, которой нравится такое грубое ухаживание, потому что мне оно отвратительно!

В ответ ее больно шлепнули по попе. Она шумно выдохнула и почувствовала, как ее наполняет возмущение. И затряслась от ярости, забилась, пытаясь высвободиться.

— Да уж, я тебя слышал. И половина служанок на кухне, наверное, тоже. Тебя надо укротить.

Он еще раз сильно шлепнул ее, а потом задрал ей подол, открыв ногу. Крепко держа ее, он начал распускать сыромятный шнурок, которым были стянуты пуговицы ее сапожка.

Когда обе руки Гордона оказались заняты ее ногой, Джемма смогла перевернуться и лягнуть его свободной ногой. Она попала ему по затылку, заставив выпустить ее ногу.

— Меня не нужно укрощать! Это вам не мешало бы научиться себя вести. Это не ухаживание, а самое настоящее скотство.

Она попыталась скатиться с кровати, однако Гордон успел схватить ее за пояс и удержать. Он снова бросил ее в центр кровати и, сев спиной к ней, заставил широко раздвинуть ноги, навалившись ей на живот и грудь.

— Я ухаживаю именно так, милая, и если ты хочешь меня перехитрить, постарайся придумать что-нибудь получше.

Ее расширившиеся глаза были устремлены на балдахин у нее над головой. Она потрясенно поняла, что оказалась на спине, что ноги ее широко раздвинуты, а между ними лежит мужчина. Его поясница оказалась прямо у нее между ног, спиной он вжимался ей в живот, не давая шевелиться. К ее сокровенным местам никто еще не прикасался — и даже его спина вызвала в них новые непонятные ощущения. Ее щеки горели, но гордость не позволяла ей сдаться без боя. Гордон дернул шнурок — и стянул с ноги сапожок, на мгновение высоко подняв его, словно ценную добычу.

— Босиком тебе будет не так легко ходить по конюшне!

Джемма резко приподнялась и ухватилась за его берет. Одним рывком она сдернула с него головной убор, заставив Гордона раздраженно зарычать.

— Непокрытой голове на холоде тоже будет неуютно!

— Мне надо было подольше шлепать тебя по заду.

Перевернувшись, он схватил ее за руки и без всякого труда завел ей обе руки наверх.

— Но, пожалуй, лежать на тебе вот так мне слишком приятно, чтобы снова тебя переворачивать.

Она попыталась приподняться, чтобы сбросить его с себя, но единственным результатом этого движения стало то, что складки его пледа попали ей в самое интимное место. Она ахнула и замерла, потому что этот контакт вызвал волну острого наслаждения, которое прокатилось по низу ее живота. Юбка ее задралась, так что ее наготу прикрывала только тонкая ткань сорочки. Ему не составит никакого труда овладеть ею. Но хуже всего было то, что ее собственное тело наслаждалось этим контактом: у нее между ногами возникла сладкая пульсирующая боль, требовавшая его новых прикосновений.

— Я не выйду за вас замуж, даже если вы меня изнасилуете.

Ей было страшно, хоть она и не хотела признаваться в этом. Это чувство было гораздо более сильным, чем тот страх, который она испытала в окружении тех английских рыцарей. Ей безумно не хотелось, чтобы Гордон относился к ней настолько пренебрежительно, чтобы взять ее силой. Наверное, он в глубине души ожидает, что она не справится с собой и уступит.

Однако у нее не было никаких оснований на то, чтобы рассчитывать на подобное милосердие. Дикий горец, не знающий пощады.

— Если бы мои намерения были такими, я сделал бы это в первую же ночь, которую ты здесь провела, и сказал бы твоему брату, что твоя девственная кровь уже запятнала мои простыни. И мне было бы незачем уходить от тебя вчера вечером, так что мне не пришлось бы почти всю ночь мучиться от неутоленного желания.

Он отпустил ее запястья и стянул с ее головы полотняный чепец, который она надела, занимаясь домашними делами. Сдернув завязку с ее косы, он быстро распустил ее плетение. При этом он не дергал ее волосы, а бережно расчесывал их своими пальцами, так что ей ни на секунду не стало больно. Джемму изумило то, насколько хорошо он умеет сдерживать свою силу, и одновременно пробудило в ней чувство нежности.

— И почему же вы так не сделали?

Джемма поспешно прикусила язык, но вернуть эти слова назад было невозможно. Распустив ей косу, Гордон захватил несколько прядей ее волос и, поднеся к лицу, жадно втянул в себя их аромат. Это напомнило ей о том, как нежен он был с ней накануне вечером. В этом человеке таилась масса противоречий — как и в ней самой.

— Потому что, как я уже говорил, я собираюсь за тобой ухаживать.

Он отпустил ее волосы и поднял голову, и на его лице не видно было той высокомерной насмешливости, какую она так часто замечала. Теперь в его синих глазах отражалось что-то похожее на чувство, которое пробудило в ней надежду на то, что Гордону нужно нечто большее, нежели просто ее способность родить ему детей.

— Я много месяцев смотрел, как ты скачешь на лошади по краю моих владений. Черт побери, все, кто носит цвета моего клана, знают, что я пренебрегал всеми делами, чтобы ездить туда и видеть тебя. Так что когда невеста твоего брата попала ко мне, я поддался соблазну и отвез ее сюда, чтобы договориться с твоим братом и получить возможность узнать, кто ты такая.

— Но мы только и делаем, что ссоримся!

С тихим ворчанием он прикрыл ей рот ладонью.

— Нет, милая, у нас еще кое-что получается очень хорошо. Поцелуи. И я хочу понять, насколько далеко заходит в тебе эта страсть.

Он отвел ладонь от ее губ и припал к ним в поцелуе. Это был именно такой поцелуй, о каком Джемма мечтала после того, который они разделили в прошлый раз. На этот раз Гордон не дразнил ее, он приник к ее губам с такой жадностью, что у нее перехватило дыхание. Почему-то его сильное тело побуждало ее прижиматься к нему теснее — и она ощутила, как в ней пробуждается наслаждение. Ей захотелось действовать, повторять его движения, постичь науку поцелуя.

— Отвечай мне!

Его тихий голос был полон страсти. Его руки нырнули в ее распущенные волосы, ладони обхватили ее голову. Кончик его языка скользнул по ее нижней губе, а потом осторожно толкнулся в ее полуоткрывшиеся губы, словно ожидая разрешения войти. По ее телу пробежала дрожь: его переполняли желания, которые неслись с такой стремительностью, что она не успевала их понять. Она в состоянии была только их испытывать и купаться в блаженстве, которое грозило затопить ее целиком. Однако она хотела чего-то большего, ей необходимо было ответно прикасаться к нему, не дожидаясь покорно его ласки. Жажда придала ей смелости.

Она запустила пальцы в его волосы. Они оказались мягкими и шелковистыми, принеся ей новый прилив наслаждения. Тем не менее, она безумно желала ощутить его силу, ее руки переместились на его плечи, на мощные мышцы, бугрившиеся на его спине и руках. Его язык ворвался в ее рот, переплетаясь с языком, и внезапно внизу ее живота возникло средоточие того томления, которое заполняло ее. У нее между ног возникла пульсация, которая повторяла биение ее бешено стучащего сердца. Ее тело было так переполнено желанием, что больше не могло сохранять неподвижность. Ее бедра приподнялись, стараясь усилить давление на это пульсирующее местечко.

— Правильно, милая. Стоит нам прекратить ненужные разговоры — и мы дарим друг другу, удовольствие.

Он наклонился и нежно поцеловал полусферу ее груди, выглядывавшую из лифа платья. Джемма дернулась, потрясенная остротой ощущения настолько, что не могла спрятать свою реакцию. Его губы уступили место пальцам: они погладили нежную кожу, а потом нырнули в складку между поднятыми корсетом грудями. На то, чтобы расстегнуть крючки на ее лифе, ему понадобились считанные мгновения. Раздвинув шерстяную ткань платья, он добрался до ее корсета. Отыскав шнуровку, стягивавшую корсет спереди, ловко распустил ее узел.

— Я хочу видеть, как ты выглядишь, малышка. Эта мысль меня уже давно преследует.

Ей следовало бы приказать ему прекратить это. Разум говорил ей, что она должна запретить ему распускать на ней корсет, а тело требовало, чтобы она продолжала молчать.

— Мы будим друг в друге крайности.

Его пальцы на миг замерли, глаза жадно сверкнули.

— Да, милая, это правда. И ты только подумай, насколько лучше все еще станет!

Он раздвинул ее корсет. Джемма задрожала, когда прохладный воздух коснулся ее грудей, прикрытых только тонким полотном сорочки.

— Откуда мне знать!

Она не в состоянии была сохранять неподвижность и поспешно прикрыла руками свою грудь. Конечно, она не в состоянии была бы помешать ему делать с ней все, что ему заблагорассудится, но почему-то в глубине души пряталась уверенность в том, что он не станет добиваться своего силой. Она не могла бы сказать, откуда появилась в ней эта уверенность, но мужчина, который наслаждался ароматом ее волос, не воспринимался ею как варвар, способный лишить ее невинности насилием.

Это было очень хрупкое доверие, но оно помогло Джемме прогнать страх, который пытался проникнуть в ее мысли.

— Верь мне, я это знаю.

— Пытаюсь.

Ее голос стал едва слышным шепотом. Она не могла спрятать своей неуверенности. Тем не менее, в его взгляде мелькнуло одобрение, которое придало ей отваги и позволило не прятать глаза.

Верить ему? Джемма пыталась понять, возможно ли это.

Он склонился к ней и прижался губами к ее правой руке, прикрывшей грудь. Под ее ладонью сосок был тугим и ныл от желания узнать, каким будет его поцелуй. Однако Гордон стал целовать ее левую руку и задержался на ней, а потом последовал ниже, туда, где от дыхания поднимались и опадали ее ребра. Еще один поцелуй был запечатлен на ее животе: тепло его губ легко проникло сквозь тонкую ткань и коснулось ее кожи. Наслаждение волной прокатилось по ней, заставив тихо ахнуть от радости. Однако это ощущение ушло и ниже, где жадное томление еще усилилось.

Гордон покрывал поцелуями ее живот и грудь, легонько отталкивая руки, которыми она прикрылась. Его пальцы снова утонули в ее волосах, и, чуть повернув голову, он мягко прикоснулся губами к ее груди. Джемма снова задрожала, и все ее мышцы напряглись от сладкого предвкушения. Она еще никогда так остро не ощущала собственные соски. Нежно-розовые вершинки ее грудей были полны таким жарким томлением, что ткань сорочки казалась ей тяжелой и душной. Одна рука Гордона скользнула вдоль ее тела и обхватила ее грудь, а в следующую секунду он забрал в рот ее сосок.

Джемма резко выгнулась: не шевелиться было совершенно невозможно. Она ощущала слишком сильный жар, слишком острые чувства заполняли ее тело. С ее губ сорвался тихий вскрик, а Гордон откликнулся на него, тихим рычанием, заставившим ее пальцы судорожно сжаться на прядях его волос. Ткань ее сорочки стала влажной, прилипла к набухшему бутону ее соска. Гордон лизнул его, дразня чувствительную плоть, а потом захватил край сорочки и стянул ее вниз, окончательно открывая ее тело.

— Какая сладость! Как летняя земляника!

Он поднял голову и всмотрелся в ее лицо. Подушечка его большого пальца скользнула по влажной вершинке ее груди, впервые прикоснувшись к ней без преграды из ткани.

— Я больше всего люблю летнюю землянику. Для меня это настоящий пир!

Его голос стал глубоким и хрипловатым. Глаза его потемнели, но Джемма увидела их только мельком: он наклонился к ее обнаженной груди. Она ощутила, как его дыхание прикоснулось к влажной коже соска, пробежав по коже, чувствительность которой как никогда обострилась. Его рука бережно охватила мягкое полушарие ее груди, так что тугой сосок поднялся выше, словно подношение. Гордон захватил соблазнительный бутон губами и втянул в себя весь розовый кружок, заставив потрясенную Джемму ахнуть.

Ощущение оказалось даже слишком приятным. Наслаждение захлестнуло ее мощным потоком, унося робкие сомнения, которые еще оставались у нее. Ее ладони скользнули ему на спину, чтобы можно было притягивать его к ней. Его язык заскользил по вершине ее соска, туда и обратно. Она выгнулась, ее спина включилась в попытку показать ему ее желание, чтобы он не прекращал этой ласки. Ей вдруг стало нестерпимо жарко из-за шерстяной ткани ее платья и его килта, ставших преградой между ними. Ее пальцы вцепились в его полотняную рубашку, но не сумели стянуть материю, чтобы открыть для прикосновений его теплую кожу. Он крепко притянул ее к себе и перекатился на спину. Кровать затряслась — и в итоге Джемма оказалась на Гордоне. Ее колени погрузились в матрас по обе стороны от его бедер. Он мягко заставил ее сесть прямо, так что весь вес ее тела пришелся на ее раздвинутые ноги — и пульсирующий между ними бутон.

— Гордон!..

— Я хочу тебя видеть, милая.

Он отыскал завязку, которая стягивала ее юбку. Быстро распустив шнурок, он приподнялся и стянул с нее платье прямо через голову. Отбросив ее с кровати, он снова лег на спину и занялся закрепленным на корсете валиком, расправлявшим ее присборенную юбку. Вскоре и каркас полетел следом за юбкой; затем он начал стягивать расстегнутый корсет.

— Так гораздо лучше.

— Правда?

Теперь сорочка свободно спускалась вдоль ее тела, но сквозь тонкое полотно просвечивали все изгибы тела. Ворот снова поднялся, закрыв ее грудь, но влажная ткань стала прозрачной.

— Да, милая. Но этого еще мало.

Джемма невольно вздрогнула, поняв по обжигающему взгляду его желания. Она никогда не задумывалась о том, привлекательно ли ее тело. При мысли о том, что Гордону хочется раздеть ее догола и посмотреть, как она выглядит без какой бы то ни было одежды, у нее по телу пробежала дрожь. Он почувствовал это — и его ладони легли ей на бедра, начав успокаивающе поглаживать ее.

Его прикосновения были очень приятными и в то же время тревожащими. Она начала нерешительно кусать губы.

— Вот он, идеал.

Его руки скользнули вниз до самых ее колен и оказались под краем ее сорочки. После этого его ладони снова двинулись вверх вдоль ее ног, но на этот раз они скользили по ее обнаженной коже. Это было чересчур, она напряглась и переступила коленом через его тело.

— Тебе надо научиться мне доверять, Джемма.

Его голос стал совершенно серьезным. Он взял ее за талию, снова приподнял — и уложил на спину.

— Вы же не можете ожидать, что я просто стану выполнять ваши приказы! Ведь речь идет о…

— О близости?

Он вжал ее в перину своим весом, но не лег так, чтобы их лица оказались на одном уровне, он остался ниже и снова начал поглаживать ее ноги и бедра.

— Вы мне не муж. — Она сказала об этом без злости. — Я не могу опозорить моего отца. Поймите это, пожалуйста.

В его глазах вспыхнуло какое-то чувство… вызов? возмущение? гнев?

— Ты думаешь, я не знаю, что такое честь? Мне было бы очень просто жениться на тебе и получить то, что я хочу. Дело не в этом. Сейчас я хочу добиться, чтобы ты мне доверилась.

Он поднял край ее сорочки, открыв ее ноги целиком. Его руки стали опускаться вниз вдоль ее тела, пока не легли ей на колени. Он обхватил их и бережно сжал.

— Хочу заставить тебя потерять голову от наслаждения так, чтобы тебе всегда хотелось лежать в моей постели и отдаваться моим ласкам… Что ж, я готов сделать для этого все, что в моих силах.

— Это греховные разговоры!

Он раздвинул ее колени и развел ноги, переместившись на постель между ее бедрами, он заставил ее оставаться в этом положении. Она ахнула, когда вечерняя прохлада коснулась ее раскрывшихся губ. Нижний край сорочки прикрывал низ ее живота, но был слишком плохой защитой от той решимости, которая горела в его взгляде.

— Это честные разговоры. И разве это не ближе к Божьим заповедям, чем общее притворство, будто прикосновения не приносят удовольствия?

Рука Гордона начала двигаться по ее животу, растирая и разминая то место, которое было переполнено возбуждением.

— Попробуй убедить меня, что тебе не нравится, когда я тебя трогаю! Или лучше докажи, что ты именно та, кем я тебя считаю, и скажи правду!

Он еще раз погладил ей живот — и по ней растеклось наслаждение. Оно было глубоким и жарким, и подобных ощущений Джемма от своего тела совершенно не ожидала.

Однако это было очень приятно — и она жаждала большего.

— Я вижу, что в твоих глазах светится радость, Джемма. А ты видишь, как мне нравится тебя ласкать.

Его рука скользнула ниже и легла на ее холм. Она ахнула, ощутив острое наслаждение. У нее между ног пульсировало возбуждение, ставшее почти болезненным.

— Я чую, как твое тело ждет меня.

Его пальцы проникли под ее сорочку и осторожно погладили складку ее губ. Сначала он прикасался к ней только кончиками пальцев, но она все равно вздрогнула, потому что ощущение было очень острым. Желание молнией пронзило ее тело, заставив ее беспомощно вскрикнуть. Ее пальцы смяли постель, и Гордону пришлось прижать ее другой рукой, чтобы не дать отстраниться.

— Попроси меня, Джемма! Попроси, чтобы я еще приласкал твое сладкое тело. Даю тебе слово: это становится только лучше!

— Лучше?

Ее голос стал глухим и прерывистым, но ее тело молило о том, что он ей пообещал. Ее вопрос вызвал у него белозубую улыбку, и он еще раз провел пальцами по складке между ее губ. На этот раз он погрузил два пальца в саму складку, ведя их к входу в ее лоно. Он едва коснулся ее бутона, однако все ее тело охватило жаркое пламя наслаждения.

— Да, еще лучше, малышка. Показать тебе, ради какого блаженства мужчины и женщины готовы нарушить предписания церкви?

— Да!

Ей казалось, что она умрет, если не узнает ответа. Ее сердце колотилось так сильно, что кровь гудела у нее в ушах, оглушая ее. Ее спина выгибалась, приподнимая бедра навстречу обещанному им блаженству. Она хотела этого — жаждала этого с такой силой, что не могла думать больше ни о чем. Благоразумие рассталось с ней окончательно.

— Я хочу этого, Гордон!

— Тогда ты его получишь, милая.

Она жаждала, чтобы он снова прикоснулся к ее бутону. Он стал невероятно чувствителен и мучительно пульсировал, сводя ее с ума.

— Боже, какая ты влажная!

Его жадный голос совсем охрип. Она слушала его, прекрасно понимая, что это значит. Он задрал ее сорочку и, наклонившись, припал губами к ее бутону. Его невероятно жаркие губы сомкнулись вокруг источника ее возбуждения, однако она даже не успела испугаться ожога. Он ласкал ее губами и языком и одновременно водил пальцем у входа в ее лоно. Это прикосновение сбросило ее с вершины желания в пучину экстаза. Ощущения были настолько мощными, что ей показалось, будто она разлетается на кусочки. Они ослепляли и оглушали, но Джемма все-таки услышала, как ее крик эхом отразился от потолка. Все ее мышцы напряглись в сладкой судороге. Стенки ее лона сомкнулись, и блаженство захлестнуло ее с головой.

Она осталась бессильно лежать, потеряв способность двигаться, — ее сил едва хватало на то, чтобы дышать. Ее грудь чуть приподнималась и опускалась, потому что она не в состоянии была даже сделать глубокий вдох. Гордон еще несколько мгновений продолжал свой поцелуй, а потом поднял голову и посмотрел на нее — и в его взгляде она прочла самодовольную гордость. Он выпрямился на кровати и лег, обхватив Джемму обеими руками и притянув к себе. Она боролась с собой, пытаясь собраться с мыслями.

Ей совершенно не хотелось ни о чем думать. Весь тот протест, который переполнял ее, полностью исчез, сменившись тихим спокойствием, которого она уже очень давно не испытывала. У нее возникло такое чувство, будто она находится именно там, где ей следует быть.

Что было совершенно нелепо.

Однако ее тело было переполнено наслаждением, и ее руки невольно поднялись, чтобы прикоснуться к нему, потому что это казалось уместным и правильным. Его килт скользнул по нежной коже ее бедра, что заставило ее открыть глаза и посмотреть на него.

— Вы наслаждения не получили.

Он по-прежнему был полностью одет, как только она заговорила, он тут же сел и стянул с нее второй сапожок. Это заставило ее вспомнить об их ссоре. Он встал, затем повернулся и укрыл ее одеялом — так нежно и заботливо, что она совершенно растерялась.

Опять крайности. Он нежный и суровый. Пришлось признаться, что ей нравятся обе стороны его характера.

— Я не понимаю вас!

«И моей собственной реакции».

Он посмотрел на нее так, словно пытался запечатлеть в памяти каждую ее черточку. И когда он закончил свой осмотр, во взгляде его светилось удовлетворение.

— Доверия потребовать нельзя, милая. Слишком многие мужчины считают, что жены им доверяют, когда на самом деле они испытывают только страх. Напуганные отцами и священниками, они неподвижно лежат в постели и подчиняются, а на самом деле содрогаются от страха и отвращения. Такой была моя первая жена, и я дал себе клятву, что никогда не повторю этой ошибки и не уложу к себе в постель женщину, которая боится быть с мужчиной.

— У вас есть жена?

Джемма похолодела от ужаса.

— Нет. У меня была невеста, которой неприятно было быть женой, поэтому я отпустил ее в монастырь, когда она меня об этом попросила. Она говорит, что очень там счастлива, а церковь расторгла наш союз, чтобы она смогла стать невестой Христовой.

Джемма резко села на кровати. Ее глаза округлились от ужаса. Она крепко прижала к себе одеяло, чтобы скрыть свою наготу.

— Не надо так смотреть на меня, Джемма. Тебя не пороли и не ломали, убеждая, что женщины пришли в этот мир для того, чтобы ублажать мужчин, не получая при этом никакого удовольствия. Твоя страсть вполне естественна: именно такой создал тебя Бог, и именно такой я хочу тебя видеть.

— И что же это было? Какая-то непристойная проверка? Чтобы вы смогли убедиться в том, что я достаточно страстная и смогу вас удовлетворить?

Он расхохотался. Этот резкий торжествующий смех, показался ей нестерпимо высокомерным.

— Да, вот именно. Ухаживание отчасти для того и нужно, чтобы понять, что ты за женщина. Я вовсе не хочу попасть впросак, убедившись, что моей жене неприятны ласковые прикосновения, причем уже после того, как священник благословит наш брак. — Его лицо потемнело. — Один раз я уже оказался таким дураком, больше не хочу.

Значит, он нисколько не раскаивается в том, что сделал. Непредсказуемый шотландец!

— Раздевать меня — разве это ухаживание!

Он сверкнул глазами.

— Для меня — да. Я не безбородый юнец, чтобы удовлетворяться робкими поцелуями. Да и тебе не понравилось бы, если бы я таскался за тобой, умоляя о внимании. Ты слишком горяча для этого, Джемма. Втайне тебе ведь хочется, чтобы тобой овладели. Разве не так?

— Тогда зачем было останавливаться и окончательно опозорить, чтобы меня больше никто не захотел взять в жены?

Возможно, не следовало задавать этот вопрос, однако ей необходимо было узнать ответ на него. Он не давал ей покоя, терзал ее, так что она не смогла справиться с желанием выяснить до конца его намерения.

Он выпустил ее подбородок и поймал ее руку. Решительно, хоть и не грубо, притянул ее себе под килт и прижал ее пальцы к своей мужской плоти. Его тело оказалось жарким и твердым — и Джемма ощутила невольную дрожь.

— Потрогай меня, Джемма. — Его слова, резкие и повелительные, были полны неутоленного желания. — Разожми кулак и почувствуй, какой он твердый.

— Это непристойно!

— Но зато естественно. Признайся, что тебе хочется трогать меня так же смело, как я трогал тебя. Чтобы между нами ничего не было — только обнаженное тело и наслаждение. Лежать и принимать ласки для тебя мало, правда ведь… моя дикая кошка?

Это была правда. Ей хотелось трогать его — так сильно хотелось, что это желание буквально снедало ее, не давая покоя.

Ее пальцы распрямились, чтобы тут же обхватить его плоть, жар которой неотступно манил ее. Страсть поглощала ее, размывая границу между разрешенным и запретным, так что вскоре осталась только ее жажда и то, что требовалось для ее утоления.

— Правильно, обхвати его — и увидишь, как мне это приятно.

Его ноздри раздулись, глаза были полны блаженства. Его плоть была жаркой и гладкой, но при этом жесткой, переполненной желанием. Джемма провела пальцами вдоль его плоти и ощутила широкий гребень, увенчивавший ее.

— Вот чего хочет твой влажный жаркий грот. Мой палец был всего лишь крошечной заменой тому, чего ты на самом деле желала.

Он встал, освобождая свой член из ее руки. Она с удовольствием вспомнила о том, что Гордон утолил ее желание, пожертвовав собственным.

— Но почему вы мной не овладели?

— Потому что я намерен на тебе жениться и хочу, чтобы ты преклонила колени пред алтарем рядом со мной. А главное — я хочу, чтобы ты поняла, что мы друг другу подходим, чтобы соединить наши судьбы, а не потому мы придем в храм, что я тебя обесчестил. Мне нужны твое доверие и безоговорочное согласие, и больше ничего.

Он подобрал сапожок, который снял с нее первым, и направился к двери, но у порога остановился и снова повернулся к ней.

— Если ты по-прежнему хочешь спорить со мной по этому вопросу, Джемма, то твердо запомни: я готов встречаться с тобой на поле боя столько раз, сколько ты потребуешь, пока ты не согласишься выйти за меня замуж. Но я не дам тебе того, что ты на самом деле жаждешь, пока ты не станешь моей женой.

Он вышел, закрыв за собой дверь решительным хлопком. Она застыла на кровати, стоя на коленях, чувствуя себя так, будто лишилась всего, что считала в жизни важным. Все, что у нее было в Эмбер-Хилле, больше не имело никакого значения.

Но хочется ли ей снова стать той девушкой, которая жила в Эмбер-Хилле?

Джемма села и задумалась над этим вопросом. Ей пришлось признаться себе в том, что ей действительно нравятся те наслаждения, которые, как она теперь выяснила, может получить женщина. Она перевела взгляд на постель — и увидела в ней не место для сна, а роскошное ложе, на котором можно утолить пульсирующую жажду ее тела. С уходом Гордона это ложе опустело: она ощутила холод, который не имел ничего общего с открытыми окнами. Дело было исключительно в том выборе, который ей предстоит сделать.

Безоговорочно уступить?

Ее гордость восставала против этой мысли, однако Джемма не могла отмести эту идею, потому что в одном Гордон был совершенно прав. Отчасти ей нравилось то, что он бросил ей вызов, ей пришлась по душе та битва, в которую она вступала, отвергая его поползновения. В каком-то уголке души она наслаждалась его силой, и эта часть ее существа готова была ликовать из-за того, что он не стал ею овладевать, но целовал ее, несмотря на все ее возражения.

Однако самым важным была радость, которая грела ее при мысли о том, что она по-прежнему осталась девственницей. Она желала принадлежать Гордону и не могла бы осудить его, если бы он пошел до конца, как она сама его об этом попросила. Теплое чувство, охватившее ее, было вызвано тем, что он действительно оказался человеком чести, несгибаемой чести, которая не позволила ему овладеть ею просто потому, что этого требовало безжалостно снедавшее его желание.

Доверие? Да, оно росло, и Джемма опасалась, что уже ничего не сможет этому противопоставить.

Эньон снова его поджидала.

Ее присутствие отнюдь не радовало Гордона. Уж очень она приставучая. По правде говоря, ему хотелось ругаться. Его любовница улыбнулась. Прежде он как-то не замечал, что эта женщина весьма хитроумна. Оказалось, что она прекрасно изучила его и воспользовалась своими знаниями для того, чтобы обеспечить себе место в его постели. Если вспомнить, он даже не предлагал ей стать его любовницей, однако ему было прекрасно известно, что все считают именно так. В конце концов, он не делал никаких попыток прекратить подобные разговоры. Пусть болтают.

— Эньон, мне не хочется тебя обижать, но у нас больше с тобой ничего не будет. — Она захлопала ресницами, но он увидел в этом только очередную женскую уловку. — Я женюсь на Джемме Рэмсден.

Эньон окинула его огорченным взглядом.

— С чего бы тебе жениться на женщине, которая только что пыталась от тебя убежать?

Она двинулась навстречу ему, колыхая всеми теми частями тела, которые обычно доставляли ему удовольствие. Однако этим вечером даже чрезмерно глубокий вырез, демонстрировавший ее грудь, не привлек его внимания. Его голова была полна картинами нежных светло-розовых сосков, которые он только что оставил за дверью. При мысли об этих бутонах он ощутил новый мощный прилив желания.

Эньон положила ладони на его плечи и потерлась о его тело грудями.

— Ты достоин такой женщины, которая будет тебя ценить. Меня тебе стыдиться не придется.

— Хватит. Я уже сказал, чтобы ты оставила меня в покое, и повторять не намерен.

Он взял ее за запястья и заставил отстраниться. В ее глазах вспыхнула ярость, но она поспешно опустила ресницы, чтобы ее скрыть.

— Я не стану тебя прогонять, Эньон, и дам достаточно денег, чтобы ты могла выбрать мужа себе по вкусу.

— Мне нужен только ты, Гордон.

Ему не понравилось то, как ее губы произносят его имя. К чему это амикошонство? Раньше ему было наплевать, а теперь он подумал, что она обращается к нему по имени для того, чтобы упрочить свое положение. В ее взгляде не было искренних чувств, он видел там только непомерные амбиции.

— И с этого дня следи за тем, как ты ко мне обращаешься. Ты пришла ко мне не невинной, Эньон. И хочу напомнить: ты сама ко мне пришла. Никто тебя не неволил.

— Но долгое время тебе это очень нравилось!

Эньон не сдержалась и даже, топнула ногой.

— Но теперь это в прошлом, — твердо заявил Гордон. — Очень скоро у меня будет молодая жена, и она станет твоей госпожой.

Эньон расхохоталась:

— Можешь называть ее как угодно, но эта трусливая тварь никогда не станет моей госпожой! Она начнет прятаться у себя в комнате или убежит от тебя, попомни мои слова! И тогда тебе снова придется искать женщину, которая не станет скулить из-за того, что ты слишком крепко ее обнял.

— Эньон…

Она громко фыркнула, прервав его и нисколько не смущаясь таким проявлением непочтительности к своему лэрду.

— Я женщина, Гордон, и именно это нужно тому зверю, который живет в тебе. Этой девице никогда не удовлетворить тебя. Никогда. Запомни мои слова!

Глава 6

— Расскажи мне о той девушке, на которой был женат Гордон.

Ула резко повернула голову, и Джемма увидела, что пожилая женщина глубоко изумлена.

— Кто тебе рассказал про Имоджен?

Было ясно, что домоправительница ничего ей не расскажет, если не получит на свой вопрос такой ответ, который ее удовлетворит. Ее настороженный взгляд ясно говорил о ее преданности своему лэрду.

— Сам Гордон. Он сказал, что был женат и что та девушка теперь монахиня. Что произошло? Я хочу быть в курсе дела, раз он собирается на мне жениться.

— Лэрду следовало бы тебе рассказать самому. Но я согласна, ты имеешь право знать, что произошло. — Ула глубоко вздохнула и осмотрелась, проверяя, не слышит ли их еще кто-то. — Девушка не годилась в жены, ей не по душе пришлись постельные утехи. Каждый раз, когда он говорил, что собирается прийти к ней в спальню, она плакала так, что у нее глаза опухали. Она говорила, что любовные игры греховны, и, что самое ужасное, она действительно в это верила.

— Так считают многие. Почему ты говоришь, что это ужасно?

Впервые с лица Улы исчезли все следы усталости. Она положила обе руки на стопку выглаженного белья, которое аккуратно складывала.

— Бедняжке запудрили мозги так, как нормальные родители со своими дочерями обычно не поступают. Речь не о том, чтобы внушить им здравое желание хранить чистоту, — это-то правильно. А вот Имоджен начала бичевать себя по утрам, после того как лэрд от нее уходил. — Ула устремила на Джемму суровый взгляд. — Страшно было смотреть, что эта несчастная творила с собой из-за того, что ей кто-то внушил. Ей невыносимо было сознавать себя женой. К тому времени, когда мы поняли, что происходит, ее спина превратилась в кровавую кашу. — Помолчав, Ула тяжело вздохнула. — Лэрд проявил доброту, отпустив ее. Другой мужчина приставил бы к девушке охранника, чтобы не лишиться того приданого, что за ней дали. Ее собственный отец знал, что она хочет уйти в монастырь, но заставил ее выйти замуж ради союза с кланом Бэрраса.

Это была грустная история, хоть и не слишком необычная. Брак являлся в первую очередь деловым соглашением. Так уж немилосердно была устроена жизнь. Девушка из бедной семьи могла выйти замуж по велению сердца, хоть и завидовала благополучной жизни, которую давало более высокое происхождение. А те, кто родился в благородной семье, дочери знатных родителей, часто обнаруживали, что завидуют возможности решать, к кому питать привязанность.

— Я рада видеть, что ты совсем не такая, как Имоджен. Лэрд отказывался рассматривать предложения, которые ему делали другие кланы. Он говорит, что его тошнит при виде начертанных на пергаменте букв, если речь идет о браке. Ты другая, милая. Ты его привлекла потому, что он тебя сам приметил. Это хорошо. А то, что ты родня его соседа, делает этот брак со всех сторон удачным для клана.

Как все просто! Если, конечно, не вспоминать о том, что она на этот брак согласия не давала. Скорее всего в ее согласии нет необходимости: священник может провести брачный обряд по просьбе ее брата. Ее приданое передадут ее мужу, и Гордон получит право держать ее в своих владениях так, как сочтет нужным.

«И что же тогда со мной будет?»

Она понимала, что эти мысли, скорее всего, несправедливы по отношению к Гордону и ее брату, но это ее нисколько не успокаивало. Странно, ведь до сих пор Гордон обходился с ней в высшей степени мягко.

— Ты слишком встревожена.

Ула вручила ей большую пачку белья и быстрым взмахом руки указала на большой шкаф у них за спинами, дверцы которого были открыты. Когда Ула закончит гладить белье, постиранное накануне, шкаф запрут. Белья в замке хватало, чтобы перестлать все постели сразу, но шкаф запирался, потому что материя стоила дорого.

— Тебе нужно чем-то занять себя, чтобы прекратить постоянно думать об одном и том же. — Ула несколько мгновений внимательно смотрела на нее. — Сходи за рубашками лэрда. Они развешаны вдоль стены за восточной башней. Заодно скажешь мне: прачки работают или разлеглись на траве и загорают на солнышке.

Утро еще не закончилось, так что прачкам следовало бы усерднее трудиться. Джемма подумала, что ей не хотелось бы самой рассердить Улу. Домоправительнице необходимо быть строгой. Если бы она не держала в руках всех, кто получает плату от лэрда, замок ждали бы тяжелые времена. Не одна знатная семья оказывалась в тяжелом материальном положении из-за слуг, которые больше времени тратили на отдых, чем на работу, и при этом по-прежнему рассчитывали на то, что им заплатят. Похоже, Ула не из тех, под чьим зорким взглядом процветает лень.

Джемма вышла из северной башни, где только что беседовала с домоправительницей. Прачки развешивали белье у восточной башни, потому что солнце задерживалось там дольше всего, позволяя заняться стиркой поутру. Если погода была хорошая, белье оставляли висеть на ночь, и сейчас, обогнув башню, она услышала, как материя хлопает на ветру.

— Я тебя предупреждала, английская шлюха!

Эньон была в ярости. Она успела пихнуть Джемму прежде, чем та сообразила, что на нее собрались напасть. Сильный удар заставил ее покатиться по склону, и острые камни впились ей в руки и лицо.

— Я предупреждала тебя, что лэрд мой!

Эньон сбежала по склону следом за Джеммой и с силой лягнула ее по голове, пока та не успела опомниться. Резкая боль пронизала ей шею и спину, но она с рычанием перекатилась так, что второго удара разъяренная девица нанести не успела.

— Перестань, Эньон! Я не собираюсь с тобой драться!

— Это потому, что ты решила, будто ты выше меня, а это не так! Ты шлюха, и я не позволю тебе отнять у меня Гордона!

Берег реки был совсем рядом с ее носом. Ощущая под руками мокрую глину, Джемма начала подниматься на ноги. С трудом встав, она попыталась понять, почему Эньон спокойно дает ей это сделать. Ответ она получила почти сразу же: задрав юбки, девица ударила Джемму ногой прямо в живот, спихнув в воду.

Джемма плюхнулась в реку, и вода больно обожгла ей глаза и нос. Она попыталась вытащить голову из воды и забилась, пытаясь понять, где верх, а где низ.

Тяжелая рука ударила ее по спине между лопатками. Удар был такой сильный, что вышиб из ее легких остатки воздуха, так что вода перед ее глазами пошла пузырями. Однако Эньон на этом не остановилась. Девица навалилась на нее всем весом, толкая вниз и удерживая ее под водой.

Джемма должна была бы испугаться, однако вместо страха почувствовала обжигающую ярость. Вода, наконец, очистилась от песка, позволив ей увидеть ноги Эньон. Выбросив вперед руки, Джемма схватила противницу за лодыжку и, призвав на помощь весь клокотавший в ее крови гнев, с силой дернула на себя. Эньон рухнула в воду с громким плеском, веером брызг и пронзительным воплем.

Джемма встала, жадно ловя ртом воздух. Легкие у нее горели, глаза слезились из-за мыла, оставшегося в воде после стирки.

— Глупая шлюха!

Эньон вынырнула из воды, скрючив пальцы когтями, и диким зверем бросилась на Джемму.

— Все еще хочешь драться? Ну, я не собираюсь покорно ждать, чтобы ты меня утопила, будь уверена.

Джемма сжала руку в кулак и направила удар прямо в лицо Эньон.

Всю ее руку пронзила острая боль, но Джемма тут же повторила удар. Эньон возмущенно взвыла, но ее шея вывернулась — и она с рычанием снова упала в воду. А в следующую секунду вокруг них река заплескалась с новой силой — мужчины забежали в воду между ними.

— Прекрати, Эньон.

Один из помощников Гордона вытащил соперницу Джеммы из воды, осуждающе хмурясь. Та продолжала вырываться и лягаться. Кто-то схватил Джемму за локоть, но она сбросила чужую руку.

— Меня держать не надо. Не я завязала эту драку. Но я не намерена покорно стоять, когда на меня набрасываются.

Джемма повернулась — и увидела, что прачки, которых Ула отправила работать на реку, стоят на берегу и смотрят на происходящее. Из башни стремительно выбежало еще несколько мужчин, следом за которыми появилась пара женщин. Стало ясно, откуда мужчины узнали о том, что Эньон на нее напала.

Однако большинство женщин просто стояли и смотрели.

Именно это оказалось самым болезненным ударом. Джемма стерла воду с лица и еще раз посмотрела на прачек. Это подруги и родственницы Эньон. И то, что Эньон пыталась ее утопить, не слишком всех их огорчало. Никто из них не сделал попытки ее остановить.

Ну конечно, она ведь англичанка! Наверняка в родне у большинства были убитые ее соотечественниками.

— Что тут за чертовщина?

Грозный вопрос Гордона заставил всех женщин вздрогнуть. С испуганными лицами они повернулись к своему лэрду. Выйдя из-за угла, он обвел всех пристальным взглядом, и его глаза остановились на Джемме, которая по- прежнему стояла по колено в воде.

Прорычав что-то по-гэльски, он устремил гневный взгляд на Эньон.

— Посадите ее в колодки. Ее будут пороть.

Прачки ахнули, в результате чего внимание их лэрда переключилось на них.

— А вы все составите ей компанию за то, что стояли и наблюдали, пока тут творилась эта дикость.

— Мне не нужно, чтобы вы меня спасали, лэрд Бэррас, — промолвила Джемма. — И не трогайте эту дурочку. Она не ведала, что творила.

Гордон потрясенно воззрился на нее, а прачки снова хором ахнули.

И Джемма обратилась уже к ним:

— Да полно вам ахать! Вы все не очень-то переживали, глядя, как одна из вас пытается меня утопить. Мне непонятно, почему теперь вас так поразило несколько слов несогласия.

Джемма вышла из воды. Колени у нее ослабели настолько, что грозили вот-вот подогнуться. Она глубоко вздохнула, стараясь справиться со слабостью.

— Никто не оспаривает мои действия, Джемма!

Гордон был в ярости, однако она не собиралась сдаваться.

— Конечно. Но я хочу, чтобы женщины вашего клана поняли: мне не нужна ничья помощь просто из-за того, что я англичанка. Я достаточно хорошо справилась с Эньон и буду защищаться, если кто-то из них посмеет на меня напасть. Хоть я и считаю отвратительным питать такую ненависть к совершенно незнакомым людям просто из-за того места, где они родились.

Некоторые прачки что-то возмущенно забормотали, Джемма повернулась, обжигая их возмущенным взглядом.

— Вы станете это отрицать? Вы не можете осуждать меня ни за что, кроме того, что я родилась в нескольких милях отсюда, на землях, которые считаются английскими. Это просто то, что вы переняли от ваших…

Тут она потеряла мысль, совершенно забыв, что именно хотела доказать. Ее голова вдруг стала странно пустой. Открыв рот, она смотрела на прачек, пока не забыла и то, почему именно она на них смотрит. Повернув голову, она обнаружила, что Гордон стоит всего в двух шагах от нее.

— Как видите, я сама со всем справилась. Конечно, я хотела проявить никакого неуважения к этим людям.

— Да, конечно.

— Кстати… — Ее мысли становились все более туманными. — Запамятовала… Э-э… а что я сейчас говорила?

Джемма вдруг почувствовала, что не может оторвать взгляда от его синих глаз. Он схватил ее за руки, и она тихо вздохнула, наслаждаясь чудесным мгновением. Его взгляд устремился на ее макушку, и, подняв руку, он дотронулся до нее. Внезапно ее голову пронзила острая боль.

— Тебе надо зашить голову, Джемма.

Она смогла только пробормотать что-то невнятное, все вокруг превратилось в расплывчатое светлое пятно. Яркий солнечный свет вырвался из него, расколовшись на мириады разноцветных искр, заставив ее радостно улыбнуться.

— Тогда почему она все еще не очнулась?

Джемма поморщилась и открыла глаза. Оказалось, по комнате мечется Гордон.

Он метался совершенно не так, как все остальные люди, кого она заставала за этим занятием. Гордон шествовал. Он делал громадные шаги, так что вдоль кровати, на которой она лежала, проходил всего за два шага. Поймав на себе ее взгляд, он резко остановился.

— Вот видишь? Все так, как я говорила. Девушка в полном порядке. И очень хорошо, что она не пришла в сознание, пока я шила.

Гордон в ответ только хмыкнул. У кровати Джемма увидела Улу, а рядом с ней — еще одну женщину с седыми волосами, которую, похоже, нисколько не смущало недовольство ее лэрда.

— Голову не трогай, девушка. Мне пришлось ее зашивать, но рана скрыта волосами, так что ты сможешь забыть о шраме. Он скоро заживет.

— Меня зашивали?

Джемма упрямо дотянулась рукой до беспокойно саднящего места у себя на макушке. Осторожно пощупав его, она поморщилась от боли, которая усилилась даже при легком прикосновении.

Незнакомая женщина хмыкнула:

— Ты не умеешь слушать, что тебе говорят. Возможно, лэрд не зря тревожился. Не исключено, что твой разум до сих пор помутнен.

— С чего вы взяли?

Гордон фыркнул, но в его взгляде появилось облегчение.

— По-моему, она разговаривает нормально. Я благодарен тебе за службу, Ванора.

— Для меня достаточно того, что с Джеммой все в порядке. Мне ее осмотреть? Так принято накануне свадьбы.

— Я не обещала выйти за него замуж!

Ванора с любопытством посмотрела на нее:

— Вот как! Ну, милая, если это правда, то я не понимаю, как тебе пришло в голову при людях спорить с лэрдом. Я подумала, что раз так — значит, ты его невеста. Но тогда я не перестаю удивляться, как ты смело выступала. Но если ты ему не невеста, то, надо думать, у Эньон в колодках будет соседка.

— Оставьте нас вдвоем.

Ула и Ванора кивнули и ушли из комнаты.

— Мне не следовало перечить вам при людях. Я это понимаю и говорю не ради того, чтобы не попасть в колодки.

— Тогда почему ты это говоришь?

Гордон скрестил руки на груди. Вид у него был пугающим. Она снова смогла наблюдать в нем того человека, который привык повелевать.

— Потому что это правда. Разумеется, миру нужны правила и законы. Без власти в государстве начнется анархия. — Его лицо чуть смягчилось, но это заставило Джемму вспомнить о том, что произошло, когда они в прошлый раз оказались в этой комнате одни. — Но это не значит, что я согласна с тем, что Эньон следует выпороть из-за меня.

Он заговорил хрипло и басовито, ясно показав, что строптивица вот-вот выведет его из терпения.

— Раз ты только что признала, что правила нужны для поддержания порядка, ты не можешь возражать против моего приказа о ее порке! Она пыталась тебя утопить!

Джемма села, хотя все ее тело заболело от этого движения. Она попыталась скрыть свой дискомфорт, но Гордон прочел все по ее лицу, и его глаза пугающе сузились.

— Она получит порку, и те, кто стоял и смотрел, тоже расплатятся за это вместе с ней. Я не потерплю, чтобы женщины моего замка вели себя словно стая диких собак.

— И чего вы добьетесь? Из-за наказания ваши люди только сильнее меня возненавидят. И потом, я с ней сквиталась. Надеюсь, что ее лицо будет украшать хороший синяк. — Джемма переползла на край кровати, твердо решив, что заставит этого упрямца к ней прислушаться. — Так что не пытайтесь меня возносить до небес, Гордон Дуайр! Мне это ни к чему.

— Ну что ж, Джемма, значит, я могу подарить тебе только нежность и страсть. — В его глазах вспыхнула жажда, ладони бережно обхватили ее лицо. — Наверное, я мог бы уступить твоему желанию, если бы ты согласилась стать моей женой.

— Но почему вы хотите на мне жениться? Вашим людям я внушаю отвращение. — Она тряхнула головой. — Когда мы с вами одни, мы только ссоримся!

«А потом целуемся…»

От этой мысли у нее заалели щеки.

— Все это пустые слова, Джемма. Я хочу знать истинную причину, по которой ты отвергаешь наш союз.

В его взгляде горел вызов, однако она оттолкнула его руки и встала с кровати.

— Вы хотите знать причину? Сэр, думаю, что я сама ее не знаю! Вы привезли меня сюда всего несколько дней назад и предоставили мне разбираться с вашей любовницей, а сами забрали у меня обувь, чтобы я не смогла уехать. Позвольте вам сообщить, что пол в коридоре по утрам очень холодный для босых ног. И какое бы возмущение вы ни выражали, я заметила, что вы ничего не сделали для того, чтобы отослать ее из замка. Вчера вечером вы ведь утолили с нею свою страсть, когда ушли от меня? Тогда я могу понять, почему она сегодня так злилась!

Гордон скрестил руки на груди.

— Если бы вчера я отправился со своим вставшим «петушком» к ней, сегодня она довольно улыбалась бы. Вчера вечером у нас с ней был разговор. Мне следовало предвидеть, что она придет в ярость.

Джемма почувствовала, что ее глаза округлились.

— Значит, вы признаете, что вчера вечером, уйдя от меня, отправились к ней?!

Гордон пожал плечами. Его поза была слишком непринужденной для подобного разговора. Джемме казалось, что ее чувства вот-вот вырвутся на волю и заставят ее броситься на него точь-в-точь так же, как на нее накинулась Эньон. Она ревновала — и совершенно не знала, что с этим делать.

— Я от тебя ничего не скрываю. Вчера, когда я от тебя ушел, она меня поджидала и предложила мне себя. — Он поднял руку и обвиняюще выставил палец. — Но я этим не воспользовался, что и объясняет ее сегодняшнюю ярость. Она получит порку, и это послужит уроком всем тем, кто вздумает возражать против того, кого я приведу сюда в качестве моей жены. Ты будешь тут хозяйкой.

— Вы хотите сказать, что я буду вашей женой.

Он непонимающе наморщил лоб.

— Моя жена и будет хозяйкой замка. Это одно и то же.

— Не думаю. Те, с кем вы пожелаете скакать на постели, всегда будут считаться более влиятельными, чем англичанка, которую вы ввели в дом ради ее приданого.

Он покачал головой, но в его глазах зажегся гнев.

— Неужели я вчера ничего тебе не доказал, Джемма? Сохранив твою девственность, я надеялся завоевать твое доверие. — Он хмыкнул. — Вижу, что этого до сих пор не произошло. Но даю слово, что, так или иначе, я тебя получу.

— Это угроза? — Она тряхнула головой и гордо расправила плечи. — Ну, так я вас не боюсь, Гордон Дуайр!

«Меня пугают только те чувства, которые вы во мне будите».

Он стремительно шагнул к ней и крепко взял за подбородок.

— Вот почему я обещаю тебе, что этой ночью разделю с тобой ложе. Ты меня не боишься, потому что испытываешь такое же влечение, что и я. Это мощная сила, и мы оба не будем счастливы, пока не перестанем ей сопротивляться. Я хотел дать тебе время привыкнуть к этому, но я не допущу, чтобы твое место здесь еще раз подвергли сомнению.

— И станете меня оберегать?

— А почему бы нет? — Он зарычал сквозь стиснутые зубы, явно испытывая крайнее раздражение. — Я не только здешний лэрд, но и сам привез тебя сюда, Джемма, так что честь требует, чтобы я тебя защищал.

— Вы разрешили бы мне встать между вами и каким-то мужчиной, который вам угрожал?

Он резко втянул в себя воздух.

— Конечно, нет! Что за вопрос?

— Но если вы все-таки настоите на том, чтобы встать между мной и женщинами вашего клана, это будет то же самое! Я сама должна справиться с теми, кто пытается меня запугать, и я не хочу, чтобы вы в это вмешивались. Никаких порок не будет, если я сама не отдам такой приказ.

— Но ты получишь возможность приказывать, только если будешь моей женой, Джемма.

— Ваше ухаживание идет необычно. Исполните мое желание, Бэррас, даже если вы не считаете, что я имею право на этом настаивать. Я не хочу, чтобы вы меня оберегали! Мне стыдно!

Он напряженно выпрямился, однако удержал готовые сорваться с языка возражения. Джемма наблюдала за тем, как он борется с желанием приказать ей подчиниться. Она требовала слишком многого, все традиции их шотландского мира восставали против подобного. Женщина обязана подчиняться воле мужчины. В противном случае она может оказаться в колодках и получить порку за то, что не желает следовать нормальному ходу вещей. Такое поведение считается неестественным и требует искоренения.

Неожиданно Гордон рассмеялся. Его смех был не веселым, а, скорее, задумчивым.

— Я помилую этих женщин, потому что понимаю: единственный способ добиться твоего доверия — это признать, что тебе нужно точно то же, что и мне. Ты хочешь доказать, что сможешь постоять за себя, и я могу понять это. Именно поэтому нас так тянет друг к другу, Джемма, мы очень похожи.

— Я с этим не согласна.

Он расхохотался:

— Вот именно! Ты с этим не согласна, потому что тебе не хочется, чтобы я диктовал, что ты должна думать в том ли ином случае, как поступать. Я тоже предпочитаю все решать сам. За закрытыми дверями ты можешь свободно высказывать свое мнение, но в присутствии других не забывай свои слова о том, что порядок возможен только при соблюдении правил.

— Короче говоря, я постоянно обязана помнить о своем месте? Это угроза?

— Нет, милая, мое тебе обещание таково: получишь ты церковное благословение или нет, но не сомневайся, сегодня ночью я приду и позабочусь о том, чтобы ты точно знала, как утолить мое желание.

Он обнял ее за талию, притянул к себе и впился в ее губы жадным поцелуем. В нем не было никакой нежности или игры. Его поцелуй требовал подчинения, и ее губы приоткрылись, позволив его языку погрузиться глубоко в ее рот. Ее лоно заныло, требуя такого же обращения. Ей хотелось, чтобы ее заполнили и чтобы ее неопытность в области секса ушла в прошлое.

— Вы не имеете права!

Он фыркнул и отпустил ее.

— Я просто честен, Джемма. Мы друг другу подходим. И я настаиваю, чтобы ты смирилась с тем, что выйдешь за меня замуж уже сегодня, потому что хоть я и не вижу твоих грудей, но прекрасно знаю, что твои розовые соски сейчас затвердели. Ты хочешь меня так же сильно, как я тебя, и у меня достаточно опыта, чтобы доказать тебе: я не обману твоих ожиданий. Нас влечет друг к другу, а природа — штука упрямая. Я буду у храма в сумерки. — Его бровь иронически выгнулась. — А у тебя в постели — как только стемнеет. Даю тебе слово, Джемма: сегодня ты станешь моей.

Дверь за Гордоном шумно захлопнулась, заставив Джемму вздрогнуть.

Возбуждение жаром текло по ее рукам и ногам, скапливаясь внизу живота. Пульсация между ногами стала настолько сильной, что еще чуть-чуть — и ее уже можно было бы назвать болью.

«У тебя в постели…»

Она содрогнулась, мысленно снова услышав его слова. Все события этого дня поблекли и забылись, она сосредоточилась только на том, как уверенно звучал его голос. Гордон угадал верно: ее соски затвердели. Ее женскую суть не интересовали доводы против брака с Гордоном. Что еще хуже, разум подсказывал ей, что Гордон гораздо более снисходителен к ее характеру, чем любой другой мужчина на его месте, которому ее брат мог бы ее предложить в жены.

Но останется ли Гордон и дальше таким? Нередко мужчины после заключения брака меняются, становятся деспотами. Не исключено, что рослый шотландец снова прибег к хитрой стратегии, чтобы сначала получить желаемое, а потом сжать руку в железный кулак и обрушить его на ее голову.

Но даже это опасение не было достаточно убедительным доводом для того, чтобы отказаться выходить за него замуж.

Остается только надеяться, что Гордон именно таков, каким кажется, а значит, из него получится хороший муж. Причина проста: ее действительно к нему влечет. Настолько сильно, что она вынуждена признаться себе: вряд ли у нее получится сегодня ночью прогнать его, если она даже откажется от бракосочетания. Его поцелуи ее пьянят, а она нисколько не сомневалась в том, что он будет ее целовать.

В дверь комнаты постучали, после чего она сразу же открылась. Ула распахнула обе створки — и два паренька внесли в спальню ванну.

— Я могу вымыться на кухне.

Парнишки застыли у двери, но Ула щелкнула пальцами. Вздрогнув, они поспешно поставили ванну на пол.

— Хозяйке замка это не пристало.

В комнату начала заходить целая процессия служанок. Каждая поспешно приседала перед тем, как выложить то, что заслужило бы одобрение даже самой знатной дамы. Одна из них добавила поленьев в огонь, разворошив толстый слой золы до углей. Вскоре сухое дерево уже весело щелкало и трещало. Перед разгорающимся огнем выкладывали куски ткани, чтобы они уютно прогрелись к тому моменту, как Джемма закончит купание.

— Я принесла несколько платьев, которые принадлежали матушке лэрда. Шелк хорошо хранится. Фасон немного устарел, но твое платье слишком поношено, чтобы надеть его на свадьбу.

— Я все равно могла бы спуститься вниз, чтобы помыться. Таскать воду наверх слишком хлопотно и тяжело.

Ула фыркнула:

— Я с удовольствием заставила бы этих слишком гордых девиц носить воду. По-моему, это пошло бы им на пользу, потому что в них накопилось слишком много злобы. Немного тяжелой работы им не повредит. — Служанки не поднимали головы, однако это не мешало им украдкой переглядываться. — Только в эту башню подведена вода. Это большое удобство.

Ула указала на окно, не скрывая своей гордости.

Один из пареньков открыл ставни, за которыми не оказалось застекленного окна. За этими ставнями был открытый воздух, но в центре подоконника находилась выемка. Паренек вставил в выемку желоб с треугольным сечением, который достал до ванны. Высунув в окно руку, он потянул за веревку, которая шла у стены. На веревке оказалась небольшая деревянная бадья, которая поднялась до блока, опрокинулась и вылила свое содержимое в емкость, которая была за окном. Вода хлынула, попадая по желобу в ванну. А тем временем по веревке поднимались все новые и новые бадьи. Парнишка тянул веревку, и комнату наполнил звук льющейся воды.

— Как хитро придумано!

— Это верно. Один из пареньков устроил это, чтобы не утомлять свои руки.

Ванна быстро наполнялась. Одна из служанок внесла в комнату металлическую корзину с раскаленными углями и осторожно прошла по комнате, стараясь ничего не задеть. У корзины оказались ножки, и ее установили под ванной. Вскоре к первой корзине присоединилась еще одна. Ула подошла к ванне и начала перемешивать в ней воду. Железные корзинки почти прикасались к дну ванны. Так как ванна была медная, то жар от углей стал быстро подогревать воду. Закончив наполнять ванну, паренек поднес пальцы к своему берету, а потом они с товарищем ушли. Служанки воспользовались случаем, чтобы выскользнуть следом.

— Ни на что они не годны! — Ула раздраженно покачала головой. — Небольшая порка пошла бы им на пользу. Ты добрее меня, но хоть ты тут и госпожа, я тебе прямо скажу: по-моему, тебе надо отослать Эньон. От этой девицы одни неприятности, и попомни мои слова: она не перестанет будоражить дом.

— Тут не только она виновата.

Ула хмыкнула и подошла к Джемме, чтобы помочь ей снять платье. Вода в ванне ее так и манила. Кожа у нее зудела, словно на нее налип песок, — так оно и было.

— Приучайтесь к своей новой роли, милая.

— Уж и не знаю, получится ли у меня.

Роль хозяйки замка предполагала принятие непростых решений. Таких, которые порой настраивали против нее людей. Тем не менее, такова плата за умелое управление замком. Самая благородная дама ничего не стоит, если дела в ее владениях идут ни шатко, ни валко. Если в летнее время прощается леность, то в разгар зимы, когда запасы истощаются, появятся голодные рты. На Гордоне лежит охрана и защита замка, а вот ей полагается заботиться о том, чтобы кухня работала нормально и чтобы ее супруга не обкрадывали вороватые слуги, чтобы все шло своим чередом.

Именно по этой причине большинство мужчин заключали помолвки за много лет до того, как совершится обряд бракосочетания. Им нужна женщина, которую вырастили и обучили так, чтобы она могла управлять замком. Многие знатные матушки демонстрировали предполагаемым женихам своих дочерей учетные книги собственных владений, доказывая этим, что дочь обладает знаниями, необходимыми для управления поместьем.

Джемма поняла, что предвкушает возможность снова взвалить на себя все эти обязанности. Она привыкла вести дела отца и в Эмбер-Хилле тоже управляла хозяйством, пока ее брат не привез туда молодую жену. Джемма поступила правильно, передав невестке все записи и всю власть, но при этом у нее исчезла еще одна причина уезжать из дома верхом.

В дверь снова постучали. Джемма обхватила себя руками и обернулась к двери, в которую вошла Ванора. Тревога заставила ее тело покрыться мурашками. Не было ничего необычного в том, чтобы повитуха вроде Ваноры осмотрела бы ее прежде, чем она попадет на брачное ложе. Этот давний обычай практиковался для того, чтобы избавить женщин от обвинений со стороны алчных мужчин, которые стремились оставить за собой лишнее приданое, объявляя сразу после первой брачной ночи о том, что у жены обнаружился какой-то изъян. Развод мог длиться долгие годы, и все это время они могли оставлять приданое у себя.

— Я не смогу тебя осмотреть, пока ты держишь так руки, — заметила Ванора, взмахнув рукой. — Покажись, девушка. Ты не первая невеста, которую я осматриваю. Чем быстрее мы начнем, тем быстрее закончим.

Это было разумно, но, тем не менее, нисколько Джемму не успокоило. Ванора медленно обошла вокруг нее, внимательно осматривая с головы до ног.

— После хорошей ванны ты лэрду понравишься, — объявила Ванора, одобрительно улыбнувшись.

Ула передвинула корзины с углями так, чтобы дно ванны не обожгло Джемму. Девушка с радостью погрузилась в воду. По крайней мере, у нее появилась иллюзия, что нагота ее укрыта, хоть это укрытие и было прозрачным.

На столике у ванны выложили куски разнообразного мыла. Ощутив цветочный аромат, она протянула руку и взяла один из кусков. Он был надушен розмарином. Потянувшись за следующим, Джемма почувствовала запах вереска. Третий пряно пах гвоздикой. Выбрав именно этот, она начала мылить руку. Ула пристально наблюдала за нею, подмечая все мелочи.

После очередного стука в дверь в комнате появились две служанки. Они не считали, что их присутствие во время ее мытья может ее побеспокоить. Такое никому и в голову не пришло бы. Скрытничать могли только предатели и заговорщики, которым надо было скрывать свои проступки.

Тем не менее, Джемма успела привыкнуть к уединению. Прикусив губу, она неподвижно застыла. Ула приказала служанкам вымыть ей голову. Они осторожно занялись этим, стараясь не потревожить недавно зашитую рану на ее голове. Тем временем пришли другие служанки — на этот раз с теми платьями, которые ей пообещала Ула. Джемма закрыла глаза, но все равно вокруг нее все время слышались шаги посторонних. Волнение и возбуждение все нарастали, полностью подчинив ее. Сегодня ей казалось, что солнце склоняется к закату необычно быстро. Служанки то уходили, то появлялись снова. Они приносили подносы с едой, к которой она даже не притрагивалась, и подогретый сидр, который она едва пригубила. После примерки нарядов пришли новые женщины со швейными принадлежностями и принялись проворно переделывать те платья, которые она отобрала.

В комнате по-прежнему было тихо, и Джемма поняла, что причина общего молчания в ней самой. Прислуга еще не поняла, что она за человек. Никому не хотелось сказать что-то лишнее и вызвать неудовольствие своей новой госпожи. Джемма чувствовала, что все стремительно движется к тому моменту, когда ей придется принимать решение.

«Ты его уже приняла — и прекрасно это знаешь», — сказала она себе. Однако признание этого факта нисколько не сняло ее напряжения. Оно только усиливалось, наполняя ее тревогой все то время, пока Ула расчесывала ей волосы, так что, в конце концов, даже они засияли. Выбранное ею платье было из мягкого синего шелка с бархатной каймой. Вырез был прямоугольным, а рукава заканчивались длинными манжетами с отворотами. Посмотрев на головной убор, прилагавшийся к платью, Ула решительно покачала головой — этот фасон любила Екатерина Арагонская, его высота должна была символизировать желание заручиться благосклонностью небес.

— Не понимаю я придворную моду! Но тебе шляпа не нужна, потому что сегодня у тебя свадьба. Жаль, что плюща не осталось, все листья уже пожелтели.

— Мне украшения не нужны.

Ула одобрительно кивнула и, отвечая, чуть повысила голос, чтобы ее обязательно услышали все присутствующие в комнате служанки:

— И это очень разумно, потому что украшения это пустая трата.

Последнее, что Джемме приготовили, была пара шелковых туфелек. Посмотрев на них с глубоким подозрением — они были такими изящными, что казались просто видением, — она не стала их надевать.

— Гордон забрал мои сапожки!

Произнеся эти слова, она почувствовала, что в ней снова проснулся гнев. Она все еще не забыла о том, каким способом этот человек попытался задержать ее у себя в крепости. Однако ее щеки зарумянились при мысли о том, что именно произошло, когда он отнимал у нее обувь.

— А эти туфельки и нормальной обувью не назовешь! Хоть они и красивые, но в них можно только танцевать или сидеть за столом.

Конечно, придворные дамы надевали на свои обутые в туфельки ноги верхние ботинки, которые предохраняли непрочные шелковые туфельки, чтобы те не испачкались по дороге на пир. Дорогие персидские ковры расстилали в коридоре, где они снимали верхние ботинки и ступали на ковер, не марая красивые туфельки.

Джемма не собиралась их обувать.

Повернувшись, она прошла к столу и взяла с него ручное зеркальце.

Красива ли она? По правде говоря, она никогда не задумывалась об этом. Отец говорил, что она несравненно хороша… Но ведь он был ее отцом и вряд ли судил беспристрастно!

— Лэрд будет доволен, — негромко проговорила Ула.

— Гм… Возможно. — Джемма бережно вернула зеркальце на стол. — Но буду ли довольна я?

Все присутствующие хором ахнули — исключением стала только Ула. Домоправительница мгновение хранила молчание, а потом вдруг громко расхохоталась. Шлепнув себя рукой по бедру, она вся сотрясалась от смеха.

— Похоже, лэрд нашел себе достойную соперницу! Да, сегодня действительно славный денек. Его надо запомнить.

Гордон не помнил, чтобы когда-то так нервничал. Плечи у него ныли от напряжения, все мышцы были туго натянуты. Придет ли она? Он пытался решить, что станет делать, если она не явится. Будет скандал!

Дело было в том, что ему хотелось, чтобы Джемма пришла на их свадьбу по собственной воле. Он даже себе не решался признаться в том, насколько для него это важно. Пусть он и говорил себе, что делает выбор, опираясь на доводы рассудка, это не мешало ему испытывать жгучее желание, чтобы она дала свое добровольное согласие на их брак.

Слишком многие мужчины не понимают, насколько это важно. Именно этого они не осознавали в отношении своих любовниц. Отчасти они покидали супружеское ложе именно ради того тепла, которое им щедро дарили любовницы. Такая женщина обнимает мужчину потому, что ей этого хочется, а не из-за какого-то контракта. Многие сказали бы ему, что он безумен, желая получить так много от жены. Не исключено, что эти джентльмены оказались бы правы, однако это не мешало ему надеяться. Он то и дело поглядывал на дверь.

Гордон скрипнул зубами и нервно зашагал по ковру.

Он не отказывается от своих планов, но сегодня он сделает ее своей.

Пусть даже это произойдет без скрепления брачных уз.

Джемма глубоко вздохнула, с трудом заставив себя не оборачиваться ко всем тем женщинам, которые стояли и наблюдали за ней. Она затылком ощущала их взгляды, однако продолжала неспешным и ровным шагом идти через двор.

Внезапно в дверях храма возник Гордон. Его лицо выражало глубокое недовольство. Она остановилась, воззрившись на него и пытаясь понять, что ей теперь следует делать. Ее решимость куда-то испарилась при виде его мрачного выражения лица. Она застыла на месте, пытаясь вспомнить, почему именно собиралась к нему прийти.

Однако его глаза вдруг радостно засияли. Иначе это описать было просто невозможно, это чувство очень ясно отразилось в их синеве. А в следующее мгновение его губы раздвинулись в приветливой белозубой улыбке, и он протянул ей руку приглашающим жестом. Джемма шагнула вперед и нахмурилась, наступив на острый камешек. Его улыбка поблекла, хоть и не исчезла до конца, и он быстро подошел к ней.

— Ты струсила, дойдя так далеко? Где же та отвага, которая помогла тебе здесь оказаться, Джемма?

— Она досадует на то, что идет босиком.

Джемма ответила ему негромко, чтобы ее слова не долетели до зрителей. Мужчины, выстроившиеся вдоль крепостной стены, повернулись к ним, чтобы наблюдать за торжественным моментом, священники заполнили храм, монахини глядели сквозь витражные стекла…

В глазах Гордона заискрился озорной смех. Джемма уже поняла, что чувство юмора является одной из черт его характера.

— Раньше невесты шли под венец в сорочке, чтобы продемонстрировать свою покорность жениху.

Он по-прежнему протягивал ей руку, и она приняла ее, после чего впилась ногтями ему в кожу. Он поперхнулся, и улыбка его исчезла.

— Ну, если вы не находите ничего дурного в том, что все мужчины станут разглядывать сквозь сорочку мое тело… По-моему, свет падает как раз так удачно, что все мои формы будут видны.

— Босые ноги — это уже достаточная покорность.

— По мне — так даже с избытком.

Его пальцы обвили ее руку, а лицо стало задумчивым.

— Тогда почему ты пришла, Джемма? Почему-то я сомневаюсь, что дело в моем обещании заявиться к тебе в постель, хоть, кажется, ты поняла, что я говорил это совершенно серьезно.

Она подняла голову и посмотрела на ту радость, которая все еще светилась в его глазах. Ее сердце радостно затрепетало при виде этого чувства, впитывая его в себя.

— Вы правы. Я здесь не потому, что вы обещали сегодня лишить меня девственности. Наверное, я здесь потому, что вчера вечером вы сохранили мою невинность. — Она бросила на него настороженный взгляд. — Возможно, я все-таки доверяю вам, пусть мне и противно то, что я иду на свадьбу босиком.

— А мне эта мысль нравится. — Наклонившись, он прошептал ей на ухо: — Это значит, что я быстрее смогу тебя раздеть.

Она снова впилась в его руку ногтями, но их разговор прервал священник.

— Ты готова, милая?

— В общем-то, да. А что мне еще остается?

Продолжая держать Джемму за руку, Гордон сделал первый шаг к церкви и священнику, готовому благословить их брак. Она запретила себе думать о чем бы то ни было, решительно подавила все эмоции, в последний раз мысленно сказав себе, что поступает правильно, давая брачный обет.

И спустя короткое время она уже превратилась в замужнюю женщину. Жену хозяина замка.

Глава 7

Клан Бэрраса ожидал их у выхода из храма. Джемму поразило количество людей, толпившихся на внутреннем дворе замка. Они старались увидеть их с Гордоном: отцы сажали своих сыновей на плечи, множество ребятишек устроились на повозках, расставленных без видимого порядка. Когда они вышли из церкви следом за священником, собравшиеся приветствовали их радостными криками. Внутри храма тоже не было свободного места. В шедшей перед ними процессии были алтарники, один парнишка нес высоко поднятое распятие, второй небольшую картину с изображением Девы Марии. За ними шел священник с кадилом, окуривая ароматным дымом тех, кто пришел посмотреть на бракосочетание своего лэрда.

Процессия прошла к главному залу и втянулась внутрь. Священник подождал, чтобы они с Гордоном уселись за высокий стол, после чего благословил их. Зал огласился радостными восклицаниями. Джемма невольно улыбнулась — вокруг было столько радости! Приветственные возгласы смолкли, музыка заиграла громче — и Джемма начала постукивать ногой, скрытой подолом шелкового платья.

— О, вот что тебе нравится! — Гордон поймал под столом ее руку и нежно ее сжал. — Надо будет запомнить.

С длинных столов у очагов к ним понесли большие блюда. Кухарка отворачивала край салфетки, которой было накрыто каждое, решая, в каком порядке следует подавать еду.

Джемма не ожидала такой подготовки. Похоже, что пока она принимала ванну, на кухне трудились не покладая рук.

Гордон снова сжал ее пальцы, и она повернулась, поймав на себе его взгляд.

— А ты думала, что я сразу же утащу тебя наверх без всякого празднования?

Она мгновенно покраснела, поскольку все ее мысли были сосредоточены на этом следующем важном этапе бракосочетания.

Осуществление супружеских обязанностей. Ей снова пришло в голову, что сегодня она пойдет куда дальше, чем просто щупать его мужское достоинство. Она может рассчитывать на то, что ее супруг снимет с себя одежду. При этой мысли ее румянец стал жарче, и тут его теплые пальцы снова бережно сжали ее руку.

— Как бы мне ни хотелось это сделать, милая, было бы подло не устроить в твою честь брачного пира.

— Но у людей было так мало времени! Как они все успели?

Он наклонился к ней, чтобы посторонние следующих слов услышать не могли.

— Да, конечно. Но как видишь, Джемма, похоже, что все были очень рады внести свою лепту в то, чтобы сегодняшний день стал для нас особенным.

— Я такого не ожидала, спасибо.

Он высокомерно выгнул бровь.

— Джемма, не думай, пожалуйста, будто я не умею устраивать праздник. Тем более в такой знаменательный для нас день.

Его тон давал ясно понять, что он скорее серьезен, нежели шутит. Ее ресницы затрепетали: неужели Гордон озабочен тем, чтобы произвести на нее благоприятное впечатление. Она не понимала, как ей следует реагировать. Он выпустил ее руку и тут же взял ее за подбородок, заставив поднять голову. Его глаза лучились счастьем.

— Я ясно вижу, что мне предстоит приложить немало усилий, чтобы завоевать твое доверие. Мне не нравится, что ты во мне сомневаешься.

— Пока между нами было мало счастливых моментов.

Он чуть склонил голову к плечу.

— Ну, бывали мгновения большого накала.

Снова послышались радостные крики. Повернув голову, Джемма увидела, что мужчины отодвигают столы, освобождая немалую часть зала. Как только это было сделано, пары заняли свои места и начались танцы. Немало мужчин и даже несколько женщин взялись за инструменты, чтобы играть для танцующих. У них были бубны, флейты, скрипки и волынки. Им удалось слаженно начать мелодию, от которой она снова принялась пристукивать ногой.

— Ты на чем-нибудь играешь?

— Да… — Джемма запнулась, изумленно понимая, что Гордон прилагает усилия к тому, чтобы лучше ее узнать.

Это удивило ее, она внезапно подумала, что сама ни разу не делала попытки с ним поговорить.

— Я играю на мандолине. Отцу очень нравилась негромкая музыка.

— А мне ты поиграешь?

Уголки ее губ невольно приподнялись, и она с трудом заставила себя снова опустить ресницы.

«Матерь Божья! Да она кокетничает!» — понял он.

— Если хотите. Можно будет привезти из Эмбер-Хилл мои вещи?

Впервые по Гордону стало заметно, что он смутился.

— Да, мне следовало бы раньше это сделать. Но признаюсь, что был слишком занят тобой и не подумал о том, что у тебя нет даже чистой сорочки.

— Ула дала мне все необходимое.

Он поморщился:

— Да, и сделала мне едкое замечание, когда рассказывала об этом.

Джемма невольно рассмеялась. Это негромкое выражение веселья заставило Гордона обиженно фыркнуть, но и он не сдержал улыбки.

— Ула — женщина серьезная. Прекрасно умеет поставить на место мужчину, не произнеся ни единого слова, к которому можно было бы придраться.

— Я успела это заметить. Но дело в том, что опыта у нее побольше, чем у нас.

— Это верно. Надеюсь, ты еще не раз в этом убедишься, когда начнешь руководить хозяйством.

Джемма ощутила новое потрясение. Он надеется? То есть этот человек не собирается лишать ее власти во всем том, что касается ведения хозяйства, пусть даже он и не будет согласен с ее решениями?

— Опыт придет и к тебе, Джемма. А я буду помогать.

Она фыркнула и тихо возразила:

— Ваша «помощь» пока что выглядела весьма своеобразно. Вы меня отшлепали и забрали мои сапожки.

Он нахально ей улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

— Ну, это же была просто игра, милая! Признаюсь, что было очень приятно шлепать тебя!

— Игра?!

Джемма лягнула его под столом, но ее босой ноге это оказалось больнее, чем его щиколотке, защищенной высоким сапогом. Он рассмеялся.

— Видишь? Вот и подтверждение моих слов.

Он подался к ней, а ей стало так любопытно, что она сделала то же самое. В этом мужчине было нечто завораживающее!

— Тебе тоже нравится играть, вот почему я так часто тебе в этом потакаю.

Джемма сжала губы и укоризненно заметила:

— Вы слишком часто со мной играете, сэр!

Его губы чувственно изогнулись, глаза наполнились сладкой угрозой.

— Я только начал, милая. Но я был бы плохим женихом, если бы утащил тебя наверх в ту же секунду, как священник закончил нас благословлять. Ты могла бы решить, что меня в жизни интересуют только две вещи: сражения и верховая езда.

Джемма лукаво ему улыбнулась и осведомилась:

— А вы хотите сказать, что думаете иногда и о чем-то другом?

Она постаралась, чтобы в ее голосе были только невинность и мед, как ее когда-то учила нянюшка.

Он фыркнул, а потом не выдержал и громко расхохотался. Запрокинув голову, он отправлял свой смех к потолку, откуда тот возвращался эхом. В их сторону начали поворачиваться, и, взяв кружку, Гордон высоко поднял ее, приветствуя собравшихся.

С криками одобрения все взялись за свои кружки, от души к ним приложившись. С громким стуком вернув кружку на стол, Гордон отодвинулся от него.

— Идем, жена! Я намерен с тобой потанцевать, чтобы ты немножко устала и не заставила меня этой ночью гоняться за тобой по спальне.

Его слова понравились всем, кто его услышал, и они с удовольствием повторили сказанное тем, кто в тот момент оказался слишком далеко. Джемма покраснела, слыша, как мужчины радостно приветствуют своего лэрда, и, видя, как женщины ухмыляются.

— Вы неисправимы!

— Да, милая, это правда.

Тем не менее, он действительно умел играть — и Джемма вдруг поняла, как ей этого не хватало. В ее доме царил строгий порядок. Это было необходимо, пока отец болел, однако она не могла припомнить, когда танцевала что-то, кроме медленной паваны.

Гордон вытащил ее в центр зала, а музыка заиграла быстрее. Танец был гэльским: самые юные девушки двигались только на мысках. Они задирали подол, демонстрируя стремительное движение своих ног, а мужчины одобрительно кричали и хлопали в такт мелодии. К танцу присоединились все, от молодых до старых. Джемма заметила, что даже Ула, кружась, приподнимает юбку обеими руками. Танцующие флиртовали и делали такие вольные движения, каких Джемма ни разу не видела на своих уроках танцев. Эти танцы были совсем не похожи на чинные итальянские фигуры, которым ее учили на тот случай, если она окажется при королевском дворе. Скорее они были похожи на те народные пляски, которые она видела на праздниках у стен Эмбер-Хилла.

Гордон пытался тянуть ее за собой, но она моментально почувствовала ритм музыки и, наклоняясь, подхватила свои юбки и приподняла их, как это делали все молодые девушки. Каменный пол под ее босыми ступнями был гладким и прохладным.

Проходившая мимо в танце Ула поймала ее за руку и увлекла за собой. Домоправительница змейкой скользила мимо мужчин, а другие женщины стали присоединяться к ним, берясь за руки и образуя длинную цепочку. Музыканты заиграли быстрее — и Ула потащила Джемму к дверям. У них за спиной раздался громкий рык и, обернувшись, она увидела, что мужчины поймали Гордона и не пускают его за ней.

Однако все это происходило под аккомпанемент множества шуток. Гордон пытался хмуриться, но ему не удавалось оставаться серьезным больше пары мгновений, после чего на его губах снова возникала улыбка.

— Эй, парни! По-моему, ему нужна ванна! — провозгласил Керри, перекричав остальных мужчин.

— Холодная! — подхватил кто-то.

Ула утащила Джемму в коридор, и она перестала слышать то, что происходило в зале. Голоса мужчин оставались все такими же веселыми, но их слова невозможно было разобрать из-за хохота сопровождающих ее женщин. Они со смехом окружили ее, продолжая увлекать к лестнице, однако не к той, которая вела в ее спальню. Они продолжили идти, пока не оказались у восточной башни. Там Джемму провели вверх по лестнице мимо трех дверей. Четвертая открывалась в спальню.

Было совершенно ясно, что это — спальня лэрда.

Огромное помещение занимало все пространство башни. Оно находилось на верхнем этаже, так что в потолке оказались арочные окна, откуда открывался потрясающий вид. Свечи отбрасывали оранжевые и красные блики на ковры, которыми были завешаны стены, — персидские и сделанные из мохнатых шкур. Комната была круглая, с застекленными окнами, которые разделяли каменные простенки шириной всего в пару футов. Плотные занавески, которые, несомненно, стоили огромных денег, висели по обе стороны каждого окна.

А вскоре у Джеммы больше не стало возможности осматриваться. Женщины более старшего возраста окружили ее, бережно распуская шнуровку на ее платье. Чтобы снять с нее этот шелковый наряд с бархатной отделкой, они бережно приподняли ее распущенные волосы. Она ощутила слабый запах розмарина и ароматы цветов. Более молодые незамужние девушки тем временем снимали с постели покрывала и одеяла, открывая простыни. Бережно свернув все в ногах кровати, они оставили только белую нижнюю простыню. Ванора внимательно осмотрела ее, провела рукой по гладкой поверхности и одобрительно кивнула.

Джемма покраснела и почувствовала легкую дрожь. Испуг охватил ее, заставив колени подгибаться.

На рассвете Ванора вернется, чтобы осмотреть эту простыню. Это — древний обычай, который ей приходилось не раз наблюдать в деревне при замке. Когда замуж выходили дочери торговца, то на следующее утро из окна дома вывешивали запятнанную простыню — иначе невесту и ее родню ждал глубокий позор.

Джемма не опасалась такого исхода. Нет, охватившее ее беспокойство было порождено уверенностью в том, что утром на простыне будет пятно. Несмотря на всю игривость, которую Гордон демонстрировал в последние два часа, к этому вечеру их привела давно копившаяся страсть. Он овладеет ею, она не сомневалась в том, что уже сейчас его плоть налита желанием.

Она села — и кто-то принес таз с водой, чтобы вымыть ей ноги. До нее долетали обрывки приглушенных фраз, но она была слишком поглощена мыслями о своем муже.

Обливая ей ноги прохладной, водой, женщины готовили Джемму к первой брачной ночи. В последние несколько лет она не участвовала в подготовке юных жен, так что все ее воспоминания об этом ритуале она получила еще маленькой девочкой. Едва только ее ноги были вымыты и вытерты, как ее заставили встать и стянули сорочку.

С ее губ невольно сорвался потрясенный вскрик, который только привлек к ней лишнее внимание.

— Пропустите Ванору!

Прислуживавшие Джемме женщины расступились — и старая повитуха направилась прямо к ней. Джемма старалась держаться спокойно, однако ей было невероятно трудно не шевелиться. Желание прикрыться было почти непреодолимым, но она все-таки с ним справилась, заставив свои руки остаться опущенными. Ей нельзя вести себя так, словно она собирается что-то скрыть. Сплетни — вещь жестокая, а молодые жены страдают от них больше, чем кто бы то ни было. Если она не даст повитухе тщательно осмотреть всю спальню, то могут пойти разговоры о том, будто Джемма припрятала где-то немного куриной крови, чтобы замарать простыню.

Повитуха остановилась перед ней — и в спальне воцарилась тишина. Стоявшие у нее за спиной женщины приподняли ей волосы, демонстрируя, что под ними ничего не спрятано. Джемма заставила себя разжать пальцы и развести руки, открывая все взгляду Ваноры. Ей понадобилось все самообладание для того, чтобы стоять спокойно. Она напомнила себе, что все присутствующие здесь замужние женщины перенесли в день своей свадьбы то же самое, и это помогло ей не дрогнуть. Она не станет ежиться, словно избалованная, изнеженная англичанка, многие и без того за глаза называют ее именно так. Она продемонстрирует им свою невозмутимость.

Ванора взяла с соседнего столика полотняную салфетку и провела ею по внутренней стороне одного ее бедра, по интимным местам и по другой ноге, а потом расправила, продемонстрировав всем, что у новобрачной нет сейчас месячных. Некоторые из женщин приподнялись на цыпочки, чтобы лучше разглядеть ткань. В их числе оказалась и Ула. У Джеммы щеки закололо от жаркого румянца, однако она молча дожидалась, чтобы повитуха отправила ее в постель.

Ванора кивнула и объявила:

— Я удовлетворена. Никаких разговоров не будет, иначе вам придется отвечать мне в присутствии священника. — Повитуха повернулась и указала на кого-то из прачек, стоявших в дальней части комнаты. Они совершенно ничего не делали, но с нескрываемым интересом наблюдали за всем происходящим. — И слушайте, что я вам скажу: я не так уж уверена, что вы заслуживаете того, чтобы вас учить, как надо себя вести. Если вам помочь нечем, убирайтесь. Госпожа и без того слишком многое вам дозволила и смело пошла на это. Ради разнообразия потрепите языками о чем-то, что будет правдой!

Ей никто не ответил, но немало женщин, окружавших Джемму, повернулись и устремили негодующие взгляды на тех, кто стоял у стен. Прачки держались не слишком хорошо: они поспешили уйти, подталкивая друг друга, чтобы поскорее убраться.

Это не означало, что Джемма осталась одна. В спальне все еще находилось около тридцати женщин, однако настроение изменилось. Улыбаясь, они повели ее к постели.

— Ну, иди, пока мужчины не явились сюда с лэрдом.

Кто-то осыпал постель душистыми осенними травами. Цветов не было, но воздух наполнился ароматами вереска и мяты. Сжалившись над ее стыдливостью, Ула накрыла Джемму простыней — и как раз вовремя. Они услышали доносящиеся снизу голоса мужчин, сопровождающих ее мужа. Они пытались затянуть непристойную песенку, но постоянно сбивались из-за хохота.

В дверь не стучали, они вломились в комнату, создавая ужасный шум и пытаясь спеть следующий куплет скабрезной песни. Две женщины поспешно распахнули двери спальни, впуская толпу облаченных в килты весельчаков. Со смехом они вытолкнули вперед лэрда.

— Убирайтесь!

Мужчины в этот раз не спешили послушаться хозяина, а снова громко запели. Некоторые начали энергично размахивать кружками, задавая остальным ритм. Это оказалось удачной мыслью, и они громко допели последние куплеты. Женщинам выбранная ими мелодия не слишком понравилась. Они начали теснить мужчин к дверям, а те начали расхватывать их, уводя с собой. Ула ушла последней, решительно закрыв за собой дверь.

— Чертовы нахалы!

Джемма посмотрела на своего супруга и рассмеялась. Она ничего не могла е собой поделать: Гордон Дуайр оказался мокрым насквозь, с шапочки до сапог. Вода капала со складок его килта, собираясь лужей у его ног. Он бросил на нее недовольный взгляд:

— Я не виноват. Вода была холодная, а я днем вымылся.

— Почему-то мне кажется, что их цель была не в том, чтобы сделать вас чистым, Гордон. Скорее, наверное, охладить ваш пыл.

Она откинула простыню и встала. Гордон так быстро закрыл рот, что зубы громко клацнули. Его лицо стало напряженным, словно ему было больно, но в его глазах она увидела огонь страсти. Это пламя придало ей смелости. Она медленно направилась к нему, испытывая удовольствие от того, как его взгляд ловит каждое ее движение. Все те любовные сонеты, которые она прочла в какой-то книжке, внезапно сделались ей понятны. Вот что имелось в виду, когда речь шла о том, что взгляд отвести нельзя! Гордон привязан к ней — и это не просто плотское желание. Какое-то чувство заставило его глаза ярко сиять.

В них отражалось восхищение — да. Но было там и чувство облегчения. Облегчение, связанное с опытом его прежнего брака, когда, входя в свою спальню, он видел женщину, в испуге съежившуюся под одеялом.

— Ты так прекрасна, что никакие слова этого не выразят, Джемма. Спасибо, что стала моей женой.

Она подняла руки и начала расстегивать на нем мокрый камзол. Жесткая ткань сопротивлялась ее усилиям.

— Мы друг другу подходим.

Первая пуговица, наконец, поддалась, и она взялась за вторую.

Он бережно взял ее за подбородок и заставил поднять голову, заглядывая ей в глаза.

— Я женился на тебе не только ради того, что можно записать на листке пергамента, Джемма.

Его голос был полон нежности. Эта нежность стала для нее полной неожиданностью. Ее сердце радостно впитало эти слова, не давая сомнениям омрачить ее радость. Он наклонился и поцеловал ее. Пальцы, расстегивавшие его камзол, сжались, чтобы притянуть его ближе. Ее больше не тревожила собственная нагота: казалось, что это состояние было сейчас самым подходящим. Ее беспокоила только жесткая ткань, за которую цеплялись ее пальцы, однако поцелуй был слишком приятным, чтобы его прерывать. Подражая Гордону, она приоткрыла рот и повернула голову так, чтобы их губы слились еще полнее. Она даже провела кончиком языка по его нижней губе. Он вздрогнул и отстранился, немало ее озадачив.

Заметив ее недоумение, Гордон хмыкнул:

— Дело не в том, что мне что-то не понравилось, Джемма. Совсем наоборот.

Он отступил еще дальше, заставив ее почувствовать еще большую неуверенность. Ее руки быстро поднялись в попытке прикрыть наготу.

— Наверное, нельзя было ждать, что ты поймешь, что я имею в виду.

Он расстегивал свой камзол, и его пальцы двигались гораздо быстрее и увереннее, чем ее.

— Тогда попробуй объяснить, — ответила она еле слышным шепотом, даже не задумываясь о том, насколько ясно это показывает ее уязвимость.

Гордон стремительно сорвал с себя камзол и бросил его на стул. Когда он посмотрел на нее, Джемма судорожно втянула в себя воздух: когда она раньше считала его взгляд ярким, она не представляла себе, как он может загореться! Теперь его глаза светились, словно луна на ясном небе, и в них жило неукротимое желание.

— Твоя отвага внушает мне желание ответить тебе в полной мере, милая, и клянусь, что уже ненавижу мою одежду, которая мешает мне чувствовать тебя!

— Но разве жена не обязана заботиться о своем супруге?

Джемма сама не знала, откуда у нее берется эта храбрость, однако это чувство помогло ей снова почувствовать себя уверенной и опустить руки. Гордон выгнул бровь и осведомился:

— Ты меня дразнишь, малышка?

— Возможно. И если это так, то, полагаю, я у вас этому и научилась.

Он расстегнул ремень — и пропитанный водой шерстяной килт упал на пол мокрой кучкой.

— Отлично. Думаю, у нас с тобой будут получаться хорошие игры.

Джемма едва расслышала его слова. От ее взгляда его тело теперь закрывала только рубашка, а так как она была мокрой, то липла к нему, словно вторая кожа. Ткань стала прозрачной, так что под ней были видны темные волосы, которые росли у него на груди. Казалось, все его тело состоит из сильных мышц. Они спускались от его широких плеч к тонкой талии, а ниже туго оплетали ноги.

Однако все ее внимание захватила его мужская плоть, приподнявшая ткань рубашки. Жезл был налит желанием, поражая ее толщиной и длиной.

— Ты передумала?

Нотки нежности, прозвучавшие в его вопросе, показались ей жалостью. Джемме это не понравилось: она поняла, что если примет хоть крупинку жалости, то, скорее всего, начнет трястись от страха. Ее влекло к нему так сильно, что она разозлилась, когда он ушел. Она заставила себя помнить только об этом — и, неуверенно подойдя к нему, обеими руками подняла ему руку, чтобы развязать стягивающую рукав тесьму.

— Твое мужество поражает, Джемма.

Она встретилась с ним взглядом — и прочла в его глазах искреннее восхищение. Подняв другую руку, он провел ею по ее волосам, начиная с макушки и погружая пальцы в недавно расчесанные пряди. Такое простое прикосновение, но от него по ее телу растеклась волна сладкого предвкушения.

— Закрой глаза.

Она медлила, и он снова зарылся пальцами в ее волосы рядом с корнями. Он сжал шелковистые пряди очень осторожно, но этого было достаточно, чтобы по ее телу пробежали новые потоки наслаждения.

— Закрой глаза и ни о чем не думай.

— О! Я поняла.

Но, по правде говоря, она ничего не понимала. Ее ресницы опустились, и Гордон чуть сильнее потянул ее волосы. Когда она перестала отвлекаться на то, как он выглядит, ощущения стали вдвое острее. Они пробежали по ее позвоночнику и стекли в живот, где разбудили страсть, которая дремала там с того времени, как он был с ней в постели. На этот раз все происходило гораздо быстрее, ее тело в мельчайших подробностях вспомнило то блаженство, которое ей подарили его палец и губы. Она жаждала большего, и внизу ее живота возникла тянущая пульсация.

— Так, милая. Доверься мне.

Хотя Джемме не было холодно, но когда его рука оставила ее волосы, она остро ощутила, что ей не хватает этого тепла.

Не хватает его жара.

Вся ее кожа требовала его ласки. Ей хотелось ощутить его прикосновения к ее груди, животу, изгибам бедер. Мысль об этом пьянила. Ее чувства невероятно обострились, так что она явственно услышала влажный шлепок, с которым его рубашка упала на пол. Возбуждение текло по ее коже — и, потеряв способность оставаться неподвижной, она открыла глаза.

Он притянул ее к себе прежде, чем она успела рассмотреть его тело. Его губы приникли к ее губам жадным поцелуем. Страсть ярко пылала в нем, отражаясь в его поцелуе. Он положил ладонь ей на затылок, не давая шевельнуться, и ворвался в ее рот. Его язык погрузился глубоко, скользнув вдоль ее языка, и внизу ее живота томление стократно усилилось, требуя того же. Она снова ощутила сосущую пустоту, но на этот раз ощущение не возникало постепенно, оно моментально вспыхнуло пламенем, которое одновременно дарило наслаждение и терзало. Джемма подняла руки, цепляясь за его плечи, ощущая под ладонями теплую кожу, к которой ей так хотелось прижиматься.

Гордон подхватил ее на руки и отнес на кровать — на кровать лэрда. При этой мысли она ощутила прилив угрюмой жадности.

— Вы были здесь с Эньон?

Он уложил ее на пахнущую вереском простыню, бережно приподняв ей волосы, чтобы они не попали ей под спину.

— Нет.

Его голос был хриплым. На постели оказалось темнее — туда попадал только дрожащий свет свечей. Это заставило ее чувства снова обостриться. Она стала различать самые слабые звуки, даже стук своего сердца. Подняв руку, она прижала ладонь к его груди. Под пальцами она почувствовала мощное биение его сердца, и на ее губах расцвела улыбка.

— Вот именно, милая. Мы не так уж непохожи, когда с нас спадает вся мишура обычной жизни. Здесь наши тела прекрасно подходят друг другу.

— Нам еще предстоит проверить, насколько хорошо они подходят.

— Более храбрых речей я от девственницы не слышал!

Она опустилась на постель и почувствовала, как он нависает над ней. Он продолжал лежать на боку, но рядом с его сильной и крупной фигурой она ощущала себя маленькой и хрупкой.

— Или я разбудил в тебе желание продолжить то наслаждение, которое я подарил тебе, когда мы в прошлый раз были в постели вместе?

Его голос был хрипловатым, но веселым.

— Кажется, вы упомянули слово «доверие».

Он неспешно провел кончиками пальцев по ее груди. Она задрожала, ощущая, как от этого прикосновения растекается сладкий жар.

— Я это высоко ценю, милая. — Он бережно обхватил пальцами ее грудь, заставив бутон ее соска набухнуть в ожидании его поцелуя. — И сегодня я собираюсь этим воспользоваться.

— Не сомневаюсь. И надеюсь, что все окажется не хуже.

Он наклонил голову, внимательно всматриваясь в ее лицо.

— Ты в этом не уверена? Почему? Ты же знаешь, что я подарил тебе блаженство в прошлый раз!

Его гордость была задета, Джемма почувствовала это по его тону.

— Это так. Но как мне кажется, на сегодня вы наметили нечто иное — то, чего я никогда не знала. Поэтому я и могу только сказать, что надеюсь на это. Но как я, помню, вам понравилось, когда я делала вот так.

Опустив руку, она обхватила пальцами его жезл. Он оказался шелковисто-нежным и в то же время жестким. Гордон судорожно вздохнул — и его лицо застыло. Джемма передвинула руку к концу его жезла, туда, где его венчала корона. Она осторожно провела пальцами по ней, прислушиваясь к собственным ощущениям — и к звуку его дыхания.

— У тебя изумительно ловкие руки, малышка.

— О! Это должно означать, что мои действия вызывают ваше одобрение… мой господин и супруг?

Это обращение она использовала как проверку. Множеству мужчин нравится слышать подобное от своих жен, а некоторые даже требуют, чтобы к ним именно так и обращались.

Гордон моментально открыл глаза:

— Оставь эти традиционные слова до того момента, когда нас смогут слышать посторонние, милая. Я никогда так себя не вел, когда мы оказывались вдвоем. Но я могу понять, почему ты в этом не уверена.

— Ясно. А вы не боитесь, что я чересчур расхрабрюсь, если вы не будете ставить меня на место?

Его широкая улыбка была полна озорства.

— Скорее я опасаюсь, что ты будешь кроткой, мадам! Вот этого я действительно боюсь. Честно.

— Таких страданий допустить никак нельзя. Лэрд Бэррас собственной персоной — и боится!

Она снова передвинула руку к основанию его жезла, наблюдая за его лицом, чтобы определить его реакцию.

Он со стоном вздохнул, и глаза его сощурились так, что превратились в узкие щелки.

— Я страдаю, милая, но это — приятное страдание.

Она стала водить рукой вдоль его жезла, поймав некий ритм. Гордон тихо зарычал и перекатился на спину, чтобы ей было удобнее его ласкать. Джемма поняла, что его мужское достоинство не менее чувствительно, чем ее потаенные местечки. Она посмотрела на его жезл: его головка налилась, а у небольшой щелки на ее вершине появилась капелька жидкости. Снова передвинув пальцы к концу его плоти, она провела подушечкой большого пальца по этой щели. Ее кожа легко скользнула по увлажнившейся поверхности. У него из груди вырвался еще один гулкий стон, однако издаваемые им звуки не были такими жадными и страстными, как те, на которые он ее подвигал.

Но конечно, он ласкал ее еще и губами…

Не дав себе времени на раздумья, Джемма наклонилась и, приоткрыв рот, лизнула головку его члена.

— Черт! Это незабываемо!

Его громадное тело судорожно дернулось, высвобождая его плоть из ее пальцев.

— Гордон! За такие слова можно попасть в колодки!

Он зарычал, возмущенно глядя на нее. Джемма перевернулась и села в центре кровати на колени.

— Тебе это не понравилось? Мне было приятно, когда ты…

— Когда я целовал твое лоно. Как же, помню!

— А мужчинам такое не нравится?

Он рассмеялся, гулко и басовито.

— Еще как нравится, милая! Но если ты начнешь так меня ласкать, я за себя не ручаюсь. Могу пролить семя.

По его голосу она поняла, что эта мысль казалась ему крайне привлекательной. Ее гордость ухватилась за это, ей безумно хотелось получить возможность управлять его наслаждением.

— Я слышала, что за ночь мужчина способен излить семя не один раз.

Он неподвижно застыл, а в его глазах вспыхнуло пламя желания.

— Да, это правда.

— Тогда мне непонятно, почему ты против таких ласк — если только ты искренне говорил, что за закрытыми дверями покорная жена тебе не нужна.

— Когда это слово срывается с твоих уст, малышка, я почти теряю голову.

Но только «почти»? Она приняла его вызов и, встав на четвереньки, передвинулась по кровати к нему и улеглась на живот. В свете свечей его кожа приобрела карминовый цвет. Она обеими руками обхватила мошонку под его членом.

— Гордон, поскольку мы только что поженились, я должна признаться: никогда не могла остановиться на том, чтобы чего-то «почти» добиться.

Она провела пальцами по нежной коже, обтягивавшей его жезл, чуть дразня его так, как он делал с ее чувствительными местечками.

— Меня всегда восхищали те, кто стремится к совершенству, милая.

Его дыхание становилось тяжелым и прерывистым. Обхватив пальцами его плоть, она снова наклонилась вперед и провела языком по головке, ощутив, как тело Гордона пронизала дрожь. Этот отклик только прибавил ей решимости. Она еще раз лизнула ему член, но на этот раз — не только самым кончиком языка. Подавшись ближе, она шире открыла рот, чтобы с его плотью соприкасалась большая часть ее языка. На щели снова появилась жидкость, которая попала ей в рот и оказалась чуть солоноватой. Она слышала, как Гордон шумно дышит, однако его состояние было далеко от той бездумной страсти, которую под его умелыми ласками испытала она сама.

Подняв голову, она посмотрела ему в лицо.

— Скажи мне, как надо ласкать. — Ее просьба заставила его хмыкнуть. — Почему бы тебе не рассказать мне все? Я этого не знаю, потому что предполагалось, что любовным играм меня обучит мой муж, а не местные потаскушки.

Он положил ладонь на ее затылок, а его губы сжались, так что выражение его лица показалось ей суровым — пока она не вспомнила, насколько обострялись ее собственные чувства, когда его губы ласкали ее.

Неужели он тоже близок к этому?

— Открой рот и забери часть в него.

Она судорожно сглотнула и задрожала. Внизу ее живота снова стало накапливаться возбуждение. Странно, но эти его слова заставили ее затрепетать от предвкушения. Ее руки снова погладили его жезл, заставив его снова застонать.

— И продолжай делать так руками.

Джемма снова посмотрела на его естество. Она уже попробовала его на вкус, так что никаких колебаний не было.

Гордон застонал тихо и хрипло. Этот звук свидетельствовал о том, что наслаждение наполняет его с такой же силой, как это было с самой Джеммой. Мысль об этом сладким жаром отозвалась в лоне, однако она была не готова к тому, чтобы поменяться с Гордоном ролями. Забрав его жезл глубже в рот, она чуть сжала пальцы. Гордон что-то тихо прорычал, а его бедра стали двигаться в ускорившемся ритме. А потом он сильнее сжал запутавшиеся в ее волосах пальцы, и Джемма внезапно ощутила во рту теплую струю его семени. Тело Гордона сотрясалось, из груди вырвался яростный стон.

Он тут же отстранил ее голову, но Джемма продолжала нежно поглаживать его, слушая шумное, быстрое дыхание. Лицо Гордона оставалось застывшим, но когда он открыл глаза, она увидела, что его взгляд полон блаженства. А в следующую секунду он улыбнулся, и Джемма снова ощутила прилив возбуждения.

— За хорошие ласки платят тем же!

Гордон обхватил Джемму за талию и одним мощным движением перевернул на спину. Он был пугающе сильным, однако прекрасно умел этой силой управлять. Заставив кровать содрогнуться, Гордон навис над ней — и устроился между ее ногами. Его руки скользнули по внутренней стороне ее бедер, оставляя за собой жар страсти и раздвигая ей ноги. В его движениях было ровно столько силы, чтобы Джемма ясно ощутила, что они действительно поменялись ролями. Не давая ей соединить ноги, он поднял голову и заглянул в ее потрясенное лицо.

— Мне будет приятно ласкать твою жемчужину, милая.

— Как ты сказал?

Ее вопрос прозвучал сдавленно, она не думала, что супруги так много говорят о постельных играх.

Его пальцы переместились к ее раскрывшимся губам и нашли то место, где находился ее клитор. Бережно прижав его большим пальцем, он описал крошечную окружность.

— Вот эту жемчужинку, женушка. Единственную, которая для меня по-настоящему дорога. И я с удовольствием буду уделять ей свое внимание.

Этот мужчина не привык разбрасываться пустыми обещаниями. Наклонившись, он тут же поймал губами ее бутон. Джемма вскрикнула, потому что он оказался еще более чувствительным, чем прежде. Возбуждение копилось в ней, пока она ласкала Гордона, и теперь она стала трутом для его огнива.

Ее пальцы судорожно сжались, комкая простыню. Губами и кончиком языка он ласкал ее плоть. Джемма задыхалась, ее легкие не успевали за отчаянно бьющимся сердцем. Ее бедра невольно приподнялись навстречу ему, ища наслаждение, которое снова вознесет ее к той же вершине восторга. На этот раз она уже знала, что ее ждет — и ее тело стремилось поскорее достичь экстаза.

— Правильно, малышка! Поднимай бедра и требуй свое наслаждение!

Он провел пальцем по центру ее интимных складок и обозначил вход в ее лоно.

— Бери у меня свое наслаждение, Джемма.

Его голос стал сдавленным, словно ему стоило немалых трудов сдерживаться. Подняв ресницы, она посмотрела на него — и увидела горячий блеск его глаз. Теперь он ласкал ее пальцами, прижимая и теребя ее клитор. Ее глаза невольно закрылась, наслаждение стало слишком сильным, лишив ее возможности сосредотачиваться на чем-то ином. Как только ее веки сомкнулись, ее чувства стали еще острее. Ее тело напряглось, каждое движение его пальцев порождало новую волну сладкой боли. Наклонившись, он снова заменил пальцы губами, пробормотав что-то с такой интонацией, что ставший невероятно чувствительным бутон завибрировал.

Наслаждение прокатилось по ее телу, погрузив все ее существо в волну ослепительного экстаза. Он достиг самых дальних уголков ее естества, а потом собрался в животе, где сосущее желание сменилось удовлетворением. Ее торжествующий крик эхом отразился от потолка и утонул в балдахине над кроватью. Палец Гордона снова вернулся ко входу в ее лоно, нежно его дразня. Она ощутила пустоту, словно не получила подлинного удовлетворения. Он осторожно ввел в нее один палец — только самый кончик, но ее тело моментально сказало ей, насколько это приятно. Это тут же напомнило ей о той задаче, которая еще ожидала ее. О том, что служило предметом стольких разговоров.

«Я должна принять в себя его плоть».

Конечно, ей случалось слышать и гораздо более грубые описания этого момента, но она читала желание в его взгляде и продолжала ощущать его в самой глубине своего тела. Она по-прежнему испытывала томление, по-прежнему хотела чего-то еще.

— Ты готова, Джемма? Готова стать моей женой?

Его хриплый голос говорил о желании, которое было столь же сильным, что и ее собственное. Она протянула к нему руки, приглашая в свои объятия:

— Приди ко мне, Гордон. Будь моим мужем!

Он зарычал и, убрав палец, приподнялся над ней. Открыв глаза, она мельком увидела его член — и вздрогнула. Но Гордон лег на нее, и контакт с его теплой кожей вызывал в ней прилив умиротворения, словно это было чем-то, по чему она давно томилась, хоть и не сознавала, чего именно ей не хватает. Она положила руки ему на плечи и ощутила, как его жезл придвинулся ко входу в ее лоно. Он легко скользил по влажной коже, проталкиваясь вперед…

Внезапно Гордон замер, чуть повернув голову. Стекла в окнах спальни задрожали от колокольного звона. С каждой секундой звон становился все громче и громче. Он яростно выругался — и в следующее мгновение Джемма осталась в постели одна.

— Что случилось?

— Беда.

Бросив на нее взгляд, он прорычал нечто такое, что наверняка отправило бы его в колодки за богохульство. Схватив лежавшее в изножье одеяло, он поспешно набросил его на Джемму, и почти сразу же в дверь их спальни громко забарабанили.

— Входите!

В комнату ворвались два командира его отрядов.

— Пожар в деревне!

— Собирайте людей.

Капитаны моментально отправились исполнять приказ своего лэрда. Они стремительно исчезли, а Гордон прошел к дальней стене спальни. Джемма только теперь заметила, что кто-то из служанок приготовил ему одежду на тот случай, если посреди ночи ему придется спешно одеваться.

Он обязан защищать своих людей. Этот опасный долг часто бывает омыт кровью. Он натянул рубашку, обул высокие ботинки. Согнув колено, быстро зашнуровал сначала один, потом — другой. Килт уже был сложен складками на специальном наклонном столике. Кусок клетчатой шерстяной ткани лег ровно, поверх него по талии прошел ремень. Гордон выровнял килт и заправил конец ремня.

— Оставайся здесь и ничего не предпринимай. Поняла?

Склонившись над кроватью, он крепко поцеловал Джемму в губы, повернулся и, прихватив меч, ушел.

Джемма услышала, как за ним захлопнулась дверь, и ее глаза наполнились слезами. Сдержать их оказалось невозможно. Соленые капли потекли по ее щекам и намочили простыню. Джемма плакала из-за холода, который проник в спальню, из-за того, что их лишили самого важного момента их брачной ночи, но больше всего из-за страха, который впился в нее острыми когтями.

Ей было страшно, что она станет вдовой раньше, чем познает радости супружеской жизни.

Гордон почувствовал горький запах дыма, как только вышел из башни. Шагая через две ступени, он поднялся на стену. Керри в подзорную трубу рассматривал яркое пламя, полыхавшее внизу. Горела не деревня, а одна из ферм на ее краю.

— Думаю, это дело рук тех проклятых англичан.

— Тех, которых я пощадил. — Гордон быстро посмотрел в трубу и передал ее одному из воинов, стоявших рядом. — Я предупредил их, чтобы второй раз они на это не рассчитывали. Всем оседлать коней!

Едва нога Гордона коснулась земли, как к нему уже подвели его храпящего жеребца. Потрепав животное по холке, он одним движением запрыгнул на его мощную спину.

— Открыть ворота!

Толстые цепи заскрежетали, и железные ворота начали подниматься. Воины клана не стали дожидаться их полного открытия: низко пригибаясь к шеям коней, они вынеслись наружу, как только проход стал достаточно большим. Топот конских копыт разорвал ночь. Они поскакали от замка, не обращая внимания на темноту. Вокруг не было ничего опаснее их самих.

Глава 8

Джемма протерла глаза уже на рассвете. Сон бежал от нее, и к приходу Улы она уже успела встать. Этим утром на лице домоправительницы не было ее обычной улыбки, наоборот, ее губы были чуть поджаты. И к тому же она пришла не одна: за ней следом вошли еще несколько женщин.

— Не трудись проверять, Ула, на простыне нет пятна. Мы не… успели. Колокола прервали… помешали…

Джемма говорила запинаясь: ей никогда и в голову не приходила мысль о том, что ей придется объяснять отсутствие крови на простыне после брачной ночи. Совсем недавно она рассмеялась бы, если бы кто-то высказал ей подобное предположение, но сегодня не было ничего забавного в том, что ее постель утром оказалась незапятнанной. Молодой англичанке в шотландском замке и без того было нелегко, а теперь ей еще нужно объяснять причину белизны простынь после первой ночи, которую она провела здесь в качестве жены. Брак в этом случае как минимум считается не заключенным окончательно, и Анну Киевскую в подобной ситуации ожидал развод.

— Понимаю. Не нужно беспокоиться, госпожа. Лэрд вернется.

— Буду молиться, чтобы так и случилось.

Джемма снова ощутила дрожь от мысли, которая постоянно не давала ей покоя с момента смерти ее отца. Ула была встревожена, это ясно читалось по лицу домоправительницы. Гордон должен был вернуться еще до рассвета. В спальню вошли служанки, которые принялись помогать ей одеваться. Джемма стояла неподвижно: потрясение и страх были такими сильными, что сердце ее сжималось и билось неровно. Ей необходимо верить в то, что он жив, что с ним ничего не случилось.

Почему?

Неужели она оказалась настолько глупа, что позволила своему сердцу привязаться к нему?

Джемма мысленно одернула себя. Речи о том, чтобы что-то позволить или не позволить, не было! В том-то и беда с нежными чувствами: они проскальзывают через любую защиту, словно яд, растворенный в вине. Никогда нельзя узнать заранее, что убийца подобрался настолько близко, что способен отнять твою жизнь: ты понимаешь это, когда злобная отрава уже начала разъедать твои внутренности.

Однако назвать любовь злобной отравой было бы неправильно. Обхватив плечи руками, Джемма пересекла спальню и посмотрела в одно из окон. Служанки открыли часть застекленных створок, словно ставни, впустив в комнату свежий воздух. Ветерок принес с собой осенние запахи и выдул остатки дыма, который давали горевшие ночью свечи. Джемма никогда не думала, что будет спать в такой великолепной комнате: казалось, это помещение какого-то роскошного дворца, расположенного в далеких странах. Ей до сих пор не верилось, что она оказалась здесь. Отсюда прекрасно было видно всю округу.

Однако это зрелище нисколько не успокоило ее, потому что она не увидела никаких признаков присутствия отряда клана Бэрраса или их лэрда.

Она всем сердцем мечтала его увидеть, и это заставляло ее чувствовать себя еще более несчастной. Тревога стискивала ее сердце железным обручем. Полностью избавиться от леденящего страха было так же невозможно, как скрыться от сильной грозы: даже стоя перед жарким огнем, ты почувствуешь холодное прикосновение к своему затылку.

Джемма пошла с остальными женщинами в церковь, где священник вознес небесам молитву о воинах и лэрде. Однако ее собственные мысли были сосредоточены только на том мужчине, за которого она так тревожилась.

— Идемте, госпожа, лучше занять себя работой. Так время пройдет быстрее.

Ула была права, но по голосу домоправительницы было ясно, что ей ожидание дается так же тяжело, как и самой Джемме. Они принялись за дело, спеша закончить осенние работы и позаботиться о том, чтобы замок был готов встретить приближающиеся холода. Все чуланы были забиты сушеными фруктами, овсом, зерном. Мужчины чинили курятники, где зимой птицы будут жить и нести яйца. Пока птицам еще можно было кормиться на подсыхающих склонах, и младших девочек отправляли собирать их яйца в большие корзины, которые затем надо было относить на кухню.

Небо потемнело задолго до заката, черные тучи заволокли его плотной пеленой. Женщины цеплялись друг за друга, ветер рвал их юбки. Джемма вышла на склон, чтобы созвать оставшихся девочек. Им было трудно нести тяжелые корзинки, и Джемма подхватила сразу две, доверху наполненные свежими яйцами. Благодаря обильной пище куры неслись дважды в день.

— Идите вперед, сейчас начнется гроза.

Девочкам не нужно было повторять дважды. Подхватив юбки, они побежали к калитке в стене, которая вела на замковый двор. Джемма последовала за ними, но медленнее, чтобы яйца не побились. Остановившись у калитки, она услышала громкий голос Улы, донесшийся с другой стороны стены:

— Вы с ума сошли? Выпустили госпожу без сопровождения! Лэрд будет недоволен, попомните мои слова!

— Насколько я знаю, лэрд был бы очень рад от нее избавиться. Простыни-то утром были белые! Она — шлюха! Английская шлюха, которая нам ни к чему!

Джемма ахнула. Одно дело было думать о том, что про нее могут сказать такое, и совершенно другое — это слышать. Ее щеки загорелись, глаза защипало от слез. Она сделала глубокий вдох и решительно вскинула голову, не давая слезам пролиться. Сморгнув предательские капли с ресниц, она смело шагнула в калитку. Мужчина, возражавший Уле, резко обернулся, и его глаза презрительно сощурились. Гром раскатился по холмам — такой оглушительный, что разговаривать было невозможно.

И это оказалось к лучшему. Джемма чувствовала, что весь ее добрый настрой по отношению к клану исчез. Ула взяла у нее одну из корзин, и они отнесли их на кухню. В длинных помещениях, использовавшихся для приготовления пищи, сновали женщины, пришедшие туда, чтобы укрыться от дождя. Кухарка прикрикнула на них: их болтовня мешала ей и ее помощницам сосредоточиться.

Эньон стояла у одного их очагов в компании прачек: все они пытались подсушить юбки. Девицы презрительно ухмылялись, глядя, как Джемма несет корзину к длинному столу, на котором кухарка раскладывала припасы.

— Поосторожнее, а то разобьешь! Кухарка любит раздавать оплеухи.

Прачки захихикали.

Джемма гордо подняла голову и в упор посмотрела на Эньон:

— Думаю, что это лучше, чем если на тебя набрасываются только из злости.

Эньон уперла руки в бока, гордо выставив вперед пышные груди.

— Вот в чем беда всех англичан: они никогда не умели драться.

— Довольно, Эньон. Мне не до мелких счетов.

Джемма повернулась к ней спиной, но неугомонная девица только повысила голос:

— Ах да, я забыла! Тебе ведь надо придумать, как заставить лэрда вернуться к тебе в постель: ведь прошлой ночью ему было так противно с тобой, что он даже не задержался, чтобы вспахать твое поле!

Джемма снова повернулась к нахальной девице. Если она собирается стать госпожой замка Бэррас, ей нельзя прятаться.

— Но когда колокола зазвонили, он был в моей постели, а почему-то не искал тебя!

Эньон напряженно застыла, но закрыла рот, убедившись в том, что большинство женщин, работающих за длинными столами, не собираются ссориться с молодой женой лэрда, пусть даже утром простыни и оказались чистыми. Они сделали вид, будто полностью заняты своим делом, предоставив Эньон изливать свою злобу в одиночестве.

Джемма с гордо поднятой головой обвела взглядом все помещение, ясно показывая, что ожидает от всех повиновения.

— Я росла в Англии и потому принадлежу к протестантской церкви. Поскольку здесь все католики, я рассчитываю на то, что в замке будут следовать христианским правилам. Моя брачная ночь была прервана. И все, кто приписывает отсутствие пятна на простыне этим утром какой-то другой причине, пусть выскажут лэрду обвинения в мой адрес, когда он вернется.

Женщины округлили глаза, а некоторые прижали к губам ладони, сдерживая готовые сорваться возгласы. Спина у Джеммы ныла от напряжения, но она продолжала стоять на месте, не выказывая слабости. Потом снова обвела взглядом собравшихся, задерживаясь взглядом на тех, кто не сразу опускал глаза. Только кухарка выдержала ее взгляд: эта женщина обтерла ладони о передник и ответила ей:

— Да, госпожа.

Джемма повернулась, ощущая устремленные ей в спину взгляды. Однако она сумела сохранить достоинство и вышла из кухни, не опустив головы. Многим благородным девицам не удавалось взять власть в доме, куда они попадали после свадьбы. Если она не справится с этой задачей, то ее будет ожидать только враждебность всей прислуги.

Джемма мысленно фыркнула. Возможно, ее слова уже настроили всю прислугу замка Бэррас против нее: ведь Эньон-то была для них своей! Однако ответом на ее мысль стал хлесткий звук удара, донесшийся из затихшей кухни, — не опознать пощечину Джемма не могла бы. Похоже, кухарка оказалась женщиной слова — и, вероятно, Эньон убедилась в этом на собственном опыте. Тишину сменила деловитая суета: перестук ножей, гулкие удары посуды о деревянную крышку стола. Кухарка снова начала раздавать приказы, но никто ей не пытался перечить.

— Я рада, что ты поставила эту девицу на место. — Ула ободрительно качнула головой. — Мне стыдно называть ее родней.

Над их головами загромыхало с такой силой, что, казалось, даже замок содрогнулся. Джемма содрогнулась, ощущая неприятный холод в затылке. Дело было не в ветре: нечто помимо грозы изливало свою ярость на башни. Она почувствовала ненависть, направленную на нее. Это чувство было давящим и душным, пугало своей темнотой.

— Надеюсь, теперь станет спокойнее. Больше мне ничего не надо, Ула.

Приграничные земли…

— Проклятый дождь! — Эти слова Керан Рэмсден адресовал Гордону вместо приветствия. Он поднял забрало, открыв лицо. — В такую погоду полагается мечтать о доме и семье.

В его тоне слышалась явная угроза. Гордон раскрыл ладонь, ощущая, как по ней лупят капли дождя, и пожал плечами:

— Ты слишком долго жил во Франции, брат моей жены, если считаешь такую погоду неприятной.

Керан спрятал свои чувства под маской бесстрастности. Это вызывало восхищение: далеко не каждому удавалось научиться так хорошо скрывать свои мысли. Единственной реакцией на произнесенные слова было то, что жеребец под ним дернул головой, явно ощутив, что ноги его седока напряглись.

— Вот как, Бэррас?

— Твоя сестра оказала мне честь, став вчера моей женой.

В глазах Керана мелькнул опасный огонь. Гордон хорошо знал это свойство своего благородного соседа, тот предпочитал действия, а не разговоры. Керан был из тех рыцарей, которые отвечают за каждое произнесенное ими слово.

— Вчера? И ты не пригласил меня на церемонию!

— У меня было твое согласие. — Гордон посмотрел своему новому родичу прямо в глаза, отказываясь отступить. Джемма принадлежит ему! — Я всегда этого добивался и сказал тебе об этом прямо.

— Но согласилась ли моя сестра?

В каждом его слове ощущалась ярость.

Гордон чуть подался вперед:

— Без сомнения.

Керан обжег его взглядом, но ничего не сказал из-за новых вспышек молний. За ними последовали раскаты грома, и лицо Керана было не менее грозным, чем эти звуки.

— Но доказать ты этого не сможешь, Бэррас, потому что провел обряд, не отправив ко мне человека с известиями о приближающейся свадьбе. Я должен был спросить у Джеммы об этом до принесения обетов.

— Я не готов посылать кого-то без большого отряда, пока ваши английские рыцари рыщут по холмам в поисках моей королевы. Они чуть не прикончили твою сестру, а этой ночью подожгли одну из моих ферм, из-за чего мы оба оказались здесь, чтобы насладиться проливным дождем.

— Этот довод звучит убедительно.

Гордон кивнул, отметив, что напряженная атмосфера между ними чуть разрядилась.

— Я буду рад принять тебя в замке Бэррас, чтобы ты сам спросил Джемму об этом.

— Это не разрешит моих сомнений теперь, когда дело сделано. — Он осуждающе нахмурился. — Ничто не сможет их разрешить.

— А вот тут ты ошибаешься, парень.

Гордон с удовольствием смотрел, как на лице англичанина появляется изумление. Однако в отличие от большинства людей, Керан не проявил нетерпения и приготовился выслушать рассказ Гордона до конца.

— Я женился на твоей сестре и лег с ней в постель, но нападение на моих людей увело меня из замка прежде, чем я смог осуществить свои супружеские обязанности. — Гордон снова ощутил прилив неутоленного желания, но заставил себя адресовать Керану ухмылку. — Ты можешь припомнить эту проблему по тому, как тебе самому оказалось непросто отпраздновать свою женитьбу на красотке Бриджет.

— И ты готов отправить мою сестру ко мне за стены замка, чтобы она ответила, хочет ли быть твоей женой?

— Если понадобится.

— Возможно. — Керан заговорил менее враждебно, и в глазах его отразилось удовлетворение. — Я приятно удивлен, Бэррас. Не думал, что ты сможешь убедить меня. И рад, что ошибся.

Гордон кивнул, почувствовав, как напряжение уходит из его плеч. Он ценил добрососедские отношения с Рэмсденом, хотя тот, конечно, не мог бы забрать у него свою сестру. Это было бы неприятно, но он прибег бы к силе, если бы это оказалось единственной возможностью удержать Джемму у себя.

— Тогда я попрощаюсь с тобой, Риппон, потому что мне пора к моей молодой супруге. Ты, наверное, еще не забыл это чувство?

— Его невозможно забыть.

— И как бы ты мне ни нравился, я предпочел бы, чтобы ты позволил мне какое-то время оставаться с женой наедине, прежде чем явишься нас навестить.

— Это мне тоже понятно. — Керан немного подумал и добавил: — Через несколько дней.

Гордона еще никогда так не радовали столь простые три слова. Однако теперь он ни за что бы ее не отпустил. После прошлой ночи — ни в коем случае! Она сама пришла к нему, укрепив в нем какое-то чувство, которое стало неизменным. Оно затвердело, словно строительный раствор, сцементировалось у него в груди. Он не знал, что это за чувство, но сама мысль о том, что Джемма не будет его ожидать, стала невыносимой. Это было не просто желание овладеть ею. Ему хотелось снова вдохнуть аромат ее волос, почувствовать вкус ее сладкого поцелуя, когда она добровольно склонится к нему, чтобы прижаться губами к его губам. Этот подарок наполнял его душу нежностью, а ведь прежде он всегда считал, что такие чувства — выдумка стихотворцев, болтовня безумцев.

Возможно, он просто размяк. Однако Гордона это не смущало. Он крепче взялся за поводья, и его жеребец взрыл копытом землю, в нетерпении ожидая сигнала, чтобы преодолеть те мили, которые отделяют их от дома.

Дом! Да, именно о нем он мечтал, и именно благодаря Джемме замок Бэррас стал теперь для него желанным домом.

Колокол снова зазвонил уже после захода солнца. Джемма сидела у себя в комнате, она не смогла заставить себя вернуться в спальню Гордона. Проводя щеткой по волосам, она чуть приподнимала прядь за прядью, чтобы жар от камина помог им быстрее высохнуть. Ожидание было почти невыносимым.

Захочет ли он быть с ней этой ночью? Или, может быть, решит отдохнуть, прежде чем завершить закрепление их брачных уз? Оба вопроса были вполне естественными. По правде говоря, она очень плохо знала Гордона, его вкусы, антипатии — как и то, чего он ожидал от брака.

Она, конечно, прекрасно понимала, что этому мужчине желанно ее тело.

Похоть ли это? Конечно, да. Но есть ли между ними нечто большее, некое более глубокое чувство, которое притягивало их друг к другу? Джемме хотелось надеяться, что есть.

Многие сочли бы эти мысли глупыми.

Тем не менее, ее брат любит свою жену, Бриджет. Отрицать этого нельзя, Джемма видела это сама. Церковь сказала бы, что эта любовь — безумие, болезнь, нуждающаяся в исцелении, но она ведь видела, как ее брат и его жена смотрят друг на друга! Если это страдание, то она охотно отдаст себя на растерзание этому страданию!

Она почувствовала присутствие Гордона еще до того, как услышала его. По ее спине пробежали мурашки. Тело пронизал странный ток, а соски напряглись, превратившись в острые вершинки, приподнявшие ткань халата, который она набросила на себя. Больше ничего на ней не было: она не смогла заставить себя одеться.

Она снова провела щеткой по волосам и почувствовала, как его взгляд следит за ее движением. В комнате было довольно темно, только огонь отбрасывал темно-красные блики на пол у камина. Гордон вышел из темноты, показавшись ей шотландцем из какого-то старинного предания. Его волосы чуть кудрявились, не падая на лоб благодаря тонкому шнурку. Его колени выглядывали из-под края килта, камзола на нем не было. Рукава его рубашки были закатаны и прикреплены к плечам, открывая мускулистые предплечья. Весь вид этого сильного, уверенного в себе мужчины говорил о том, что он способен выдержать все, что сможет выставить против него суровая жизнь.

— Я одобряю твой наряд, но не то место, где ты решила меня дожидаться, милая. — Он поднял руку и отцепил что-то от своего берета. — Но я принес тебе знак привязанности, чтобы расположить твое сердце ко мне.

Это оказалась веточка вереска. Нежные цветы окружили Джемму ароматами солнца и вечернего ветерка. Тонкий стебелек плохо сочетался с его мощным телом, так что ее губы невольно приподнялись в улыбке. К тому же он потратил время на то, чтобы принести ей нечто, что большинство мужчин считают глупой женской причудой. Девушки плетут себе венки, а мужчины предпочитают красоту доброго меча. Веточка прохладой коснулась ее пальцев, и этот знак нежного внимания заставил ее задрожать. Подобного она никак не ожидала.

— А! Эта улыбка означает, что мне не придется нести тебя ко мне в постель?

— Только если тебе самому захочется.

Он негромко рассмеялся и захватил пальцами прядь ее волос. Опустившись на одно колено, он поднес ее волосы к лицу, вдыхая их аромат.

— Я не брызгала их духами. Некоторые дамы так делают.

— Не подражай им. Я сегодня целый день вспоминал твой запах и наслаждался этим, но реальность гораздо лучше, можешь не сомневаться.

Он снова выпрямился.

— Иди и поприветствуй меня сладким поцелуем, жена.

Она отложила щетку в сторону и поднялась на ноги.

— Сладким поцелуем?

— Да.

Джемма задрожала и почувствовала, что у нее слабеют ноги, но она справилась со своей слабостью и подошла к нему. Это заставило ее с новой остротой понять, насколько он крупнее ее, почему-то прежде это не производило на нее столь сильного впечатления. Положив руки ему на грудь, она провела ими вдоль его ключиц и сжала ему плечи. Приподнявшись на цыпочки, она соединила их губы, постепенно делая поцелуй крепче.

— Добро пожаловать домой, милорд.

Он негромко рассмеялся, тепло и многообещающе.

— Как это было невинно! Просто дух захватывает.

— А я невинна.

Она начала отходить от него, но он неспешно пошел за ней, превращая это в нечто вроде преследования.

— Не так уж и невинна, милая.

У Джеммы вспыхнули щеки, но на губах задержалась улыбка. Просто теперь эта улыбка стала лукавой и чувственной, а его ответная улыбка получилась точно такой же. Она продолжала отступать, сама не понимая, зачем это делает. Ее телу определенно хотелось оказаться ближе к Гордону, а не отдаляться от него, тем не менее, она двигалась дальше, время от времени оглядываясь через плечо и проверяя, следует ли он позади. Его пристальный взгляд был прикован к ней, он наблюдал за тем, как покачиваются ее бедра, как струятся распущенные волосы. Она уходила все дальше в темноту, а ее шотландец шел следом.

— Ты уже готова быть пойманной?

У нее перехватило горло, сладкое предвкушение заставило ее задохнуться. Она кивнула, и он ускорил шаги. Его руки обхватили ее, притянули к себе. Одна его ладонь легла ей на затылок, и он нагнул голову, чтобы запечатлеть на ее губах поцелуй. На этот раз он был сладким, но полным нарастающего желания. Он порождал жар. Кончик его языка скользнул по ее нижней губе, а потом заставил ее открыть рот и впустить его. Их языки ненадолго встретились в нежном танце, но Гордон быстро прервал поцелуй и адресовал ей самоуверенную ухмылку.

Наклонившись, он подхватил Джемму на руки.

— Я мог бы сказать что-нибудь красивое, но должен признаться, что на самом деле собираюсь отнести тебя ко мне в постель и утолить свой голод по юному прекрасному телу.

— Ой, подожди!

Его руки сжали ее чуть крепче, и по его лицу она поняла, что ее слова пришлись ему не по нраву. Джемма приложила кончики пальцев к его нахмуренному лбу, постаравшись разгладить складку. Он едва заметно вздрогнул, и от этой реакции у нее защемило сердце.

— Я не хочу оставлять здесь мой подарок!

Он поставил ее на ноги, и она вернулась к камину, где веточка вереска лежала рядом со щеткой для волос. Ее пальцы бережно сомкнулись на ней, потому что это было сокровище, подаренное ей рукой, которая должна была бы безжалостно смять хрупкое растение. Вместо этого Гордон сдержал свою силу, чтобы принести ей нечто не слишком дорогое, но невероятно важное.

Это был знак его привязанности.

— Вот теперь я готова!

— Что это?

Джемма не понимала, как она могла не заметить эту штуку: она ведь была просто огромная!

— Ванна.

Муж обхватил ее за талию мускулистой рукой и притянул к себе. Ее макушка оказалась у него под подбородком. Джемме казалось, будто ее тело специально формировали так, чтобы оно могло идеально прилегать к его телу. Ванна, рядом с которой она стояла, была такого размера, будто кто-то поставил рядом целых три. Только это была одна ванна, и она уже была наполнена водой. Окно рядом с ней было открыто, и через него видна была луна, вынырнувшая из-за туч. Корзинки с угольями, пристроенные под ванной, заставляли воду испускать теплый парок.

— Размер слишком велик.

— По правде говоря, милая, мне уже это говорили, но я тебя уверяю, что тебя тут ничто не разочарует.

Он поддразнивал ее! Ее щеки заалели при мысли о том, что он намекает на нечто совсем иное, и она ткнула его локтем под ребра.

— Я не об этом говорю, сэр!

— О! Но думала-то ты о моем клинке!

— А вот и нет!

Он прижался губами к ее затылку, запечатлев поцелуй на нежной коже. Наслаждение разлилось по ее коже, и она невольно улыбнулась просто потому, что Гордон был рядом. Ощущать тепло его тела было так приятно, что она готова была стоять здесь столько, сколько он пожелает.

— Если учесть то, как мы расстались, то я только и думал, что о том моменте, как зазвонили эти проклятые колокола. Разве мне нельзя надеяться на то, что ты тоже о нем думала? Готов признаться, что мысль о том, что ты в этом признаешься, так меня осчастливит.

— Я думала о тебе!

Она произнесла эти слова импульсивно, совершенно не задумываясь. О чем тут можно было думать? Он делает ее счастливой, так почему же она будет отказывать ему в том же?

Его рука притянула ее ближе, и он осыпал ее шею жаркими поцелуями.

— Милая моя дикая кошка! Давай искупаемся вместе.

— Вместе?

Он отпустил ее и стянул с себя рубашку, обнажая торс. Высокомерное выражение на его лице говорило о прошлом опыте, к которому Джемма невольно его приревновала. Скрестив руки на груди, она заявила:

— Если ты приглашал в эту ванну Эньон, то — нет!

Он расхохотался, и она моментально вспылила:

— Я говорю серьезно, Гордон! Я не стану одной из твоих верховых кобылок!

Он сжал губы, стараясь справиться со смехом, но глаза его продолжали озорно сверкать.

— Ты ревнуешь, Джемма?

— Конечно, сэр. Почему это мне приходится стоять нагой, пока каждую пядь моего тела проверяют — и постель тоже, — и все ради того, чтобы доказать мою невинность, а моему жениху дозволяется «часто ездить верхом»?

Его глаза потемнели.

— Это несправедливо, я согласен. Но наверное, дело в том, что мужчины из ревности убивают, малышка. И я чувствую, что моментально придушил бы любого мужчину, который бы к тебе прикоснулся.

— Дикарь! — Она возмущенно фыркнула. — Принимай свою ванну один.

Он прижал ладонь к сердцу.

— Клянусь тебе, Джемма, что я ни одной женщины не допускал в эту ванну.

— Клянешься честью?

Его ответ прозвучал совершенно серьезно:

— Да, милая. А теперь разденься. Я хочу проверить, не обманули ли меня воспоминания: неужели ты и, правда, красивее всех женщин, которых мне доводилось видеть?

Его взгляд был устремлен на нее, и в нем выражались только прямота и преданность. Возбуждение снова прошло по ее телу, вырвавшись из того далекого уголка, куда она оттеснила его, когда судьба отняла у нее Гордона.

Не сводя глаз со своего мужа, она распустила шнур, стягивавший полы ее халата, и, качнув плечами, неспешно спустила тяжелую ткань вниз по рукам, бедрам, коленям…

Гордон жадно смотрел на нее, следя затем, как материя халата открывает все новые и новые участки ее тела.

— Ты поразительно хороша, Джемма. И ты моя! — Он снова посмотрел ей в глаза. — И это меня несказанно радует, милая моя.

Он подхватил ее на руки, прижав к груди, и понес к ванне. Убедившись в том, что вода не слишком горяча, он бережно опустил Джемму в нее. Она невольно вздохнула — и он засмеялся.

— Хорошо, правда?

Нагнувшись, он выдвинул одну из корзин с углями из-под ванны.

— Где ты такую нашел?

Он шагнул в воду и погрузился в нее рядом с Джеммой, заставив уровень воды сильно подняться. Ванна оказалась не только невероятно широкой, но и гораздо более глубокой, чем все, которые ей приходилось видеть. Зачем это было нужно, она поняла только тогда, когда Гордон откинулся на ее стенку: эта часть ванны поднималась достаточно высоко, чтобы он мог опираться на нее спиной. Удовлетворенно вздохнув, он выразительно посмотрел на Джемму.

— Ее сделал один из моих кузнецов. Я прочитал про такую в одной книге, которую привезли из Святой земли, — Он лукаво подмигнул. — Там рассказывалось про султана, который брал ее с собой, когда путешествовал. Оказывается, он любил, чтобы его наложницы постоянно его ублажали.

— Прямо в ванне?

Ее голос звучал глухо и чуть хрипло: она невольно заинтересовалась запретной темой. Гордон окунул руки в воду и взялся за свою плоть.

— Да, милая. Эти мавры учат своих наложниц, что мужчина не может испытать наслаждения, если женщина не подведет его к нему.

— Ты шутишь!

Тем не менее, эта мысль подействовала на нее возбуждающе. Внизу ее живота зародилось желание, ее тело требовало, чтобы она попробовала то, о чем он говорит.

— Ты ведь сидишь со мной в ванне, правда? — Он поймал под водой ее стопу. — В этой книге было много разных подсказок. — Он начал массировать ее ногу, бережно разминая ступню и подъем. — А еще там перечислялись те точки, нажимая на которые, можно разбудить в женщине страсть.

— На ноге?

— Да. — Он продолжил свои ласки. — Кажется, вот здесь.

Из-под его пальцев потоки возбуждения поднимались вверх по ее ногам. Они щекотали и дразнили, разжигая сладкое томление.

— Церковь должна была запретить такую книгу.

— Запретила, можешь не сомневаться. — Он взялся за другую ее ступню, массируя ее точно так же. Ее тело заливал жар, так что вода внезапно показалась ей чересчур горячей. — Но тебе ведь хочется узнать, что еще в ней было, правда?

— Да! — тут же отозвалась Джемма, вызвав у него радостную улыбку.

— Ну, в книге что-то говорилось про соски.

Он притянул Джемму к себе, посадив прямо на колени. Она взвизгнула, потому что его налитый желанием жезл оказался прямо у нее между ногами, раздвинув губы.

— А теперь заведи руки за спину, чтобы твоя сладкая грудь подалась мне навстречу, — так делают хорошие наложницы.

— Но это непристойно!

— Возможно. Но эта мысль заставила тебя задыхаться, жена.

Это была правда. Жажда охватывала ее, и ее мысли разжигали ее все сильнее. Он взял ее за запястья и мягко завел ее руки назад. Действительно, ее груди приподнялись ему навстречу!

— О! Идеальная картина покорности. Знаешь: мавры требуют, чтобы их наложницы рабски подчинялись каждому их желанию. Ты так посидишь в ожидании моего прикосновения, прижимаясь своей жемчужинкой к моему члену?

Его ладони подхватили ее груди. Благодаря воде ощущения стали еще более острыми. Его пальцы погладили ее кожу, а потом он вынул руки из воды, чтобы влага капала с них на верхнюю часть ее грудей, где кожа еще оставалась сухой.

— Сладкая моя женушка. Я буду с нетерпением ждать зимы.

У нее невольно вырвался смешок, а ее щеки снова заалели. Она ощутила себя красивой. И дело было не в цветистых комплиментах или хорошо подобранных подарках, это чувство дарили ей его взгляд и то, как он продолжал смотреть на ее грудь. Он по-прежнему с удовольствием ласкал ее: водил пальцем по набухшим соскам, подхватывал ладонями упругие полушария… В ней постепенно нарастало возбуждение, заставлявшее ее все острее ощущать, как его налитая желанием плоть давит на ее клитор. Ей стало трудно сохранять неподвижность: ей нестерпимо хотелось покачивать бедрами. Она прикусила губу — но не сумела заставить себя сидеть спокойно.

— Да, я полностью с тобой согласен, милая, настало время действовать.

Он переместил руки ей на бедра, обхватывая их ладонями и сильнее прижимая к себе. Чуть приподнимаясь, он постепенно уперся жезлом во вход в ее тело.

— Гордон…

Она задыхалась от сладкого нетерпения, порождаемого его движениями. Крепко держа ее за бедра, он не позволял себе продвигаться вглубь, а только слегка скользил у нее между ног. Наслаждение стало острее. Вода плескалась вокруг ее грудей и сосков, а он все продолжал эту сладкую пытку. Теряя самообладание, она со стоном попыталась остановить его.

— Гордон! Перестань… иначе…

— Не стесняйся, Джемма. Я хочу услышать, как ты закричишь.

У нее не осталось выбора. Она не в состоянии была устоять. И потому сдвинула ноги, стараясь, чтобы их тела соединились еще сильнее. Его движения ускорились, и она отчаянно впилась ногтями ему в плечи. Крик, который он желал услышать, вырвался у нее из груди в момент наивысшего экстаза. Наслаждение захлестнуло ее, на мгновение засияло огненным шаром — и рассыпалось языками ослепительного пламени, которое охватило все ее тело. Она задохнулась, опустив голову ему на плечо. Ее сердце отчаянно колотилось. Руки, удерживающие ее бедра, сжались, пожалуй, чересчур сильно, но не дали ей упасть. Судорожно глотая воздух, она постепенно приходила в себя.

Он взял ее за подбородок и заставил поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом. В его глазах пылало такое жаркое желание, что по сравнению с ним вода в ванне показалась ей холодной.

— Мне нравится доставлять тебе наслаждение, Джемма, но когда ты в следующий раз закричишь, я намерен быть в тебе.

Он подался к ней и крепко поцеловал в губы, а затем чуть приподнял ее тело, собираясь войти в нее.

— Подожди.

Она опустила руки и взялась за его жезл, передвинувшись в воде так, чтобы сидеть у него на коленях. В воде водить рукой по его плоти было очень легко. Лицо Гордона стало напряженным, и Джемма стала двигать рукой быстрее. Его плоть налилась еще сильнее. Он схватился за края ванны с такой силой, что у него побелели костяшки пальцев.

Неожиданно он схватил ее за запястье, заставив остановиться.

— Довольно, Джемма. Я хочу быть в тебе.

В его взгляде горела та же жажда, что снова возникла внизу ее живота.

— Не здесь. Нам надо вернуться в постель.

Она встала и вылезла из ванны прежде, чем он успел разгадать ее намерение и остановить.

— Вернись сюда, жена. Я слишком долго ждал возможности взять тебя.

— Нет. На постели.

При виде отразившейся на его лице досады она тихо засмеялась.

— Это совсем не смешно, жена! Это должно произойти сейчас же.

Джемма попыталась успокоиться, но у нее ничего не получилось. Его слова слишком хорошо напомнили ей о том, какие ощущения он сам у нее вызывает. Ей было необычайно приятно знать, что он не меньше ее подвержен действию страсти. Если честно говорить, то она гордилась тем, что способна довести его до крайности. Приобретенная из-за этого уверенность в себе позволила ей стоять перед ним полностью обнаженной. Она очень нравилась ему в таком виде, и ей было очень радостно видеть это.

Ее муж глухо зарычал.

— Признайся, Гордон. — Она схватила полотенце и завернулась в него, чтобы заставить мужа последовать за ней. Ее действие было встречено новым рычанием. — Ты так хвастался тем, как часто занимаешься верховой ездой, что забавно думать о том, насколько трудно тебе оказалось… попасть в седло… на этот раз.

Она снова засмеялась — и попятилась, когда Гордон встал в ванне. Его тело было просто великолепным. Его грудь была покрыта мощным панцирем мускулов, которые переходили на его плоский живот и узкие бедра с выпуклыми узлами мышц. Опустив руки, он взялся за свой член и погладил его, привлекая ее взгляд к налитой желанием плоти.

— Милая, тут дело не только в жеребце, который хочет покрыть кобылку. Кобылка заставляет его устроить лихую погоню, чтобы разжечь его аппетит прежде, чем допустить к себе.

Он перешагнул через борт ванны, не потрудившись взять большое полотенце, приготовленное для него. Вода лилась по его ногам, заставляя кожу блестеть в свете, который испускали свечи.

— О!.. Погоню… Ну что ж…

Она распустила полотенце и отшвырнула его в сторону. Губы Гордона раздвинулись в довольной улыбке. Он широко раскинул руки и чуть согнул колени. Было ясно, что он собирается броситься на нее. Эта мысль подействовала на нее возбуждающе, отозвавшись нетерпеливой болью внизу живота. Повернувшись, она бросилась бежать.

Джемме было слышно, как его мокрые ноги шлепают по полу, но очень скоро они уже высохли, так что она больше не могла определить, насколько близко Гордон находится. Затылок у нее закололо — и она не выдержала и обернулась через плечо.

Лицо Гордона выражало жестокую радость. Он зарычал, сгреб ее и взвалил себе на плечо. Она пронзительно вскрикнула, но он весело захохотал и прижал ладонь к ее мокрой попе. Повернувшись, он несколькими быстрыми шагами преодолел расстояние, отделявшее их от кровати, на которую бесцеремонно сбросил ее, заставив запутаться в руках и ногах. Возвышаясь над Джеммой, он казался ей невероятно сильным и решительным. Ощутив внезапный прилив тревоги, она больно прикусила губу. Поставив колено на матрас, он забрался к ней на постель.

— Не теряй доверия ко мне, малышка. Меня это ранит больнее, чем стрела.

Он поставил колено у нее между ног, и она поежилась, несмотря на всю ту уверенность в себе, которую он сумел ей внушить. Его лицо застыло, в глазах зажглось беспокойство.

— Я тебе доверяю, Гордон.

Джемма подняла руки и потянулась к нему. Он лег, бережно раздвигая руками ее ноги, и устроился над ней. Тихий вздох удовольствия сорвался с ее губ. Было очень приятно ощутить его вес, почему-то она совершенно этого не ожидала! Ведь он, как ей казалось, мог раздавить ее.

— Я это очень ценю, милая.

Обхватив ее лицо обеими руками, он приник к ее губам нежным поцелуем. Но медленного движения губ хватило ненадолго: его страсть разгорелась слишком сильно, чтобы можно было не торопиться. Его поцелуй становился все крепче и настойчивее, и Джемма приоткрыла рот, впуская его язык. Ее тело мучительно хотело такого же вторжения, так что ее бедра приподнялись в безмолвном приглашении.

Она снова почувствовала, как головка его члена продвигается ко входу в ее лоно. Она уцепилась за плечи Гордона, ощущая, как он начинает раздвигать ее влагалище. Он действовал медленно, но неумолимо, прокладывая себе проход по ее нежному телу. Она запрокинула голову, ощущая, как в ней начинает зарождаться жгучая боль. Сотни горячих иголок боли вонзались туда, где ее плоть отказывалась растягиваться.

— Не бойся, ты сможешь меня принять. Ты так создана, чтобы я мог до конца в тебя войти.

Его слова успокаивали, но ей все равно было больно. Он чуть отодвинулся — и снова вошел в нее. На этот раз его член разорвал ее девственную плеву и погрузился гораздо дальше, преодолевая все сопротивление. Его тугая плоть двигалась вперед, раздвигая ее влагалище, заставив Джемму задохнуться. Гордон снова подался назад, давая передышку от боли, и она глубоко вздохнула — и тут же резко выдохнула, когда он решительно вошел обратно. На этот раз его член прошел глубоко, целиком заполнив ее тело. Она вжималась спиной в матрас, который не позволял ей отстраниться. И вынуждена была терпеть жгучую боль, пока ее тело пыталось приспособиться к новому состоянию.

Однако болезненные ощущения длились недолго. Джемма открыла глаза, поняв, что не испытывает почти никакой боли.

— Да, милая, самое плохое позади.

Гордон вышел почти до конца, а потом снова погрузился в нее. На этот раз она почувствовала, как его жесткий жезл надавливает на ее клитор. Это зажгло в ней жаркую искру наслаждения, которая пробежала внутрь ее тела вместе с движением его плоти.

— А теперь я познакомлю тебя с самым хорошим.

Он начал двигаться — медленно и в то же время решительно. Джемма услышала собственный стон, она не смогла бы сдержать его, даже если бы попыталась. Ее ощущения были целиком сосредоточены на тугом жезле, врывающемся в нее. Теперь ее тело охотно принимало его, ее бедра приподнимались, чтобы он мог оказаться предельно глубоко. Ей не нужно было ни о чем думать, ее глаза невольно закрылись. Ей хотелось погрузиться в море ощущений, которые порождало совместное движение их тел.

— Правильно, милая, будь со мной. Показывай мне, какой темп тебе нравится.

— Хорошо.

Его дыхание участилось, пальцы запутались в ее волосах. Он стал двигаться быстрее и мощнее, заставляя кровать сотрясаться. Однако ей нравился его напор, ее тело охотно откликалось на него. Наслаждение нарастало в ней с каждым его толчком, а скольжение обратно будило отчаянное желание снова ощутить его вторжение. Она приподнимала бедра, отчаянно стремясь ускорить новый контакт. Сердце у нее бешено колотилось — и она начинала ощущать биение его пульса, когда он входил в нее до конца и на мгновение их тела крепко соединялись.

Удовольствие, которое он доставил ей своими ласками, блекло по сравнению с экстазом, который нарастал сейчас в ней. Это чувство было гораздо более глубоким и сильным. Она приподнялась над кроватью, чтобы снова принять его в себя — и, когда он погрузился в нее до упора, тугой комок желания взорвался, заставив ее закричать. Она выгнулась, стискивая его бедра ногами, и волна блаженства прокатилась по ней, захлестывая ее тело, наполняя ее сладким удовлетворением. Гордон еще несколько раз резко вошел в нее, а потом хрипло застонал и содрогнулся. Джемма почувствовала, как напряглись все его мышцы. Глубоко в ней излился фонтан его семени. Жаркий поток вызвал в ней новый мягкий отголосок наслаждения. На этот раз ее тело словно доило его плоть, сокращаясь, вбирая в себя его семя.

Наслаждение размягчило ее дрожащую плоть. Она лежала на постели, раскинув руки, словно брошенная кукла. У нее недоставало сил даже на то, чтобы притянуть руки ближе к телу. Ей едва хватало воли, чтобы дышать, ее грудь бурно вздымалась, сердце отчаянно колотилось о ребра.

Запечатлев на ее губах нежный поцелуй, Гордон перекатился на матрас и, обвив ее за талию, притянул к себе. Ее голова устроилась у него на груди — и она услышала, что его сердце бьется в такт с ее собственным.

— Готов поклясться, что в этой спальне зима будет просто жаркая!

Джемма улыбнулась, сама не зная, вызвана ли ее улыбка его словами или тем, как его рука медленно и ласково скользит по ее спине и бедру. Он гладил ее так нежно, что у нее на глаза навернулись слезы: ведь он не обязан был проявлять такую нежность. Он ей супруг, а не возлюбленный.

«Может быть, он сможет стать и тем и другим».

Джемма постаралась заглушить свой внутренний голос. Эта мысль была слишком опасной и грозила ей сердечными страданиями. Однако она не смогла прогнать эту мечту, потому что в их отношениях уже появилась слишком заметная нежность. Ей не удалось подавить свои чувства; похоже было, что, раз вырвавшись наружу, они уже не позволят ей запереть их на замок.

— Почему ты настаивала на кровати? — Голос Гордона казался сонным, но его рука замерла у нее на плече. — Я не догадался раньше у тебя спросить. У тебя ведь была причина, так?

Джемма уткнулась лицом ему в грудь, надеясь, что он решит, будто она слишком устала и задремала. Ей не хотелось, чтобы счастливый момент был испорчен неприятными событиями этого дня.

— Скажи мне, Джемма. Я не допущу, чтобы ты скрывала от меня то, что для тебя важно.

— А я не собираюсь становиться такой женой, которая готова плакаться тебе из-за любого пустяка.

Он судорожно втянул в себя воздух; теперь, когда желание больше не туманило ему голову, он легко понял, в чем заключалась причина ее настойчивости.

— Кто усомнился в твоей добродетели?

Его голос стал жестким. Он сел на кровати, усадив ее рядом с собой. Взяв ее за подбородок, он заставил ее поднять голову и смотреть ему в глаза. Его гордость была задета — и это ясно читалось по его глазам.

— Дело в этом, так ведь? Кто позволил себе говорить о тебе плохо?

Она решительно оттолкнула его руку:

— Не обращайся со мной как с маленькой, Гордон.

— Тогда ответь мне как женщина, которая не пытается скрыть правду!

Она пожала плечами:

— Какая разница, кто говорил? Важно, сколько человек слушали!

Он нахмурился:

— Это Эньон! Больше никто не посмел бы, да и не стал бы так беспокоиться о том, какое место ты здесь займешь.

Джемма презрительно фыркнула и хотела было слезть с постели, но замерла, когда ее взгляд упал на простыню. На ее поверхности появилось яркое пятно крови. Она невольно содрогнулась, несмотря на свое желание увидеть именно это.

— Я ее прогоню.

— Ни в коем случае, Гордон Дуайр!

Джемма не желала помнить о том, что жене таким тоном разговаривать с мужем не положено. Церковь за это наложила бы на нее епитимью, брат ее осудил бы — однако все это не имело никакого значения. С Гордоном она постоянно оказывалась на грани скандала — и, если говорить откровенно, ей это нравилось.

— За стенами нашей комнаты существуют правила, и ты прекрасно знаешь, что им надо следовать, Джемма. Она была моей любовницей — если несколько совокуплений заслуживают такого названия. Она заслужила изгнание.

Он встал и прошагал через комнату, подхватив что-то с пола.

— Именно из-за этих правил я и говорю тебе, что ты не должен ее изгонять.

Джемма двинулась за ним, не собираясь сдаваться.

— В твоих словах нет никакого смысла, женщина!

— Вот именно! — Ее торжествующий ответ заставил его скептически хмыкнуть. — Ты не понимаешь, потому что управление домом — это женская обязанность. Я бы тоже не поняла многих распоряжений, которые ты даешь своим людям, потому что я не мужчина и меня с детства не обучали пониманию тех обязанностей, которые лежат на тебе. И я еще раз говорю тебе, Гордон: оставь Эньон в покое. Я ее одернула и сделаю это снова, если понадобится.

Он шумно вздохнул, но его лицо осталось непреклонным.

— Эньон устроила шум не из-за своих обязанностей по дому. Она позволила себе усомниться в том, что я не нарушу тех обетов, которые мы с тобой принесли.

Он встряхнул ее халат с такой силой, которая лучше всех слов показывала, насколько он разъярен. Он развернул для нее халат, и она растерянно продела руки в рукава.

Он овладел ею и теперь намерен отправить ее обратно в ее спальню?

Джемма вынуждена была прийти именно к такому выводу. Очень многие супружеские пары, брак между которыми был заключен по тем же соображениям, что действовали и в их случае, спали порознь.

Ну что ж, она скулить не собирается. Она ведь теперь уже женщина! А не какая-то девочка, которую взяли в жены чересчур рано ради ее приданого, а ее мужу в постели от девочки нужна только покорность. Такая девчушка слишком юна, чтобы знать, чего она хочет. Джемма намерена высказывать свои мысли, даже если ее мужу это не понравится. Сердце у нее заныло: та нежность, которую он так недавно ей дарил, исчезла.

— Я — твоя жена, Гордон, и буду делать все необходимое, чтобы управлять этим домом. Твои сомнения для меня оскорбительны. Тебе нужна жена или балованная принцесса, которая не годится ни на что, кроме как принимать в себя твое семя?

Он выругался. Затягивая пояс халата, Джемма заставила себя не опускать головы.

— Такое мне понятно, милая, желание знать, что твое слово уважают.

Он взял свой килт и, несколько раз обернув его вокруг талии, перебросил остаток материи через плечо. На нем не были заложены складки и потому ходить в нем было неудобно, но, похоже, Гордона это нисколько не смущало. Он широко распахнул дверь спальни и решительно ухватился за шнур, висевший у входа. Несколько раз с силой дернув за него, он со стуком захлопнул дверь.

— Я уступлю тебе, малышка, в твоем желании не показаться слишком слабой перед теми, кому ты должна давать свои распоряжения.

— Спасибо.

Гордон засмеялся, но его смех был недобрым. Он подошел к ней обратно — и она снова смогла рассмотреть выражение его лица. У нее по спине пробежал холодок: это было лицо человека, которому нельзя перечить, по крайней мере, пока он остается в таком настроении. В его глазах появился опасный блеск.

— Но учти, что я проясню этот вопрос — по крайней мере, в отношении моих людей.

Те, кто поднимались по лестнице, не стали трудиться и стучать в дверь. Они ввалились прямо в комнату, и Джемма невольно отошла подальше в тени, сгустившиеся по краям спальни: в такой одежде она не готова была показываться никому, кроме самого Гордона. Два капитана его отряда прикоснулись к краю своих шапок и вопросительно смотрели на него, ожидая, чтобы он объяснил, зачем их вызывал.

Гордон указал на постель:

— Оказывается, в мое отсутствие велись какие-то разговоры относительно невинности моей невесты. Вы засвидетельствуете то, что она пришла ко мне девственной и что сегодня утром на простыне не было крови потому, что прошлой ночью я не накинулся на нее, словно безбородый юнец, который не знает, как разжечь страсть у своей невесты. Вчера ночью нам помешали прежде, чем я успел лишить ее невинности, и мне очень не нравится то, что кто-то высказывал другое мнение.

Несколько женщин вошли следом, успев услышать эти слова своего лэрда. Среди них оказалась кухарка, которая сурово сжала губы. Эта женщина спала на кухне, ее длинные волосы были заплетены в толстую косу, спускавшуюся по спине.

Она подошла к капитанам, стоявшим у кровати, и высоко подняла фонарь со свечой, чтобы осветить простыню. Джемма отошла еще дальше в тени, чувствуя, что ее глаза начали гореть от слез. Нелепо было плакать из-за столь ожидаемой вещи! То, что она англичанка, означало только одно: ей нельзя упускать ни одной детали. Невестам по всему миру приходится терпеть такой показ, и было крайне неразумно так из-за этого расстраиваться.

— А теперь идите и дайте всем хорошо понять, что я не потерплю сомнений по этому поводу.

— Да, лэрд. Конечно.

Капитаны снова почтительно прикоснулись к своим шапкам и удалились. Кухарка прищелкнула пальцами, подзывая служанок, пришедших вместе с нею. Она собственноручно сняла с кровати испачканную простыню, а те постелили свежую.

— Выставь простыню на столе, на улице дождь.

— Хорошо, лэрд.

Кухарка кивнула, получив его приказ, и снова щелкнула пальцами служанкам, спроваживая их за дверь. Створка закрылась за ними с громким стуком, который словно кол вонзился в ее больное сердце.

Джемме не следовало ожидать чего-то иного. Таково положение вещей. Мир устроен не идеально. Собравшись с силами, она направилась к двери, намереваясь до конца сыграть свою роль, но все-таки не смогла заставить себя остановиться и склониться перед ним перед уходом. Это движение выражало бы слишком глубокую покорность, а Гордон поймет, что это ложь.

Ну что ж… Двери закрываются, а за ними она сможет собой.

Сейчас ей хотелось одного: покончить со своими обязанностями молодой жены.

Глава 9

— Куда ты собралась, Джемма?

В голосе Гордона по-прежнему звучали пугающие нотки. Она даже не успела взяться за дверную ручку!

Повернувшись, она увидела, что он направляется к ней.

— Очевидно, что мы подтвердили заключение нашего брака. Я хочу спать.

Он остановился в одном шаге от нее и устремил на нее жесткий взгляд.

— Ты спишь здесь.

— Но…

Ему не понравились ее колебания, и он выразил свое неудовольствие так же быстро, как делал это всегда: подхватил ее на руки и понес туда, где желал ее видеть. Наклонившись над кроватью, он сорвал с нее пояс и, заведя руки ей за спину, рванул халат вверх через ее голову одним сильным движением. Она осталась стоять на коленях, прикрытая только собственными волосами.

— Вот так, Джемма, Если ты хочешь, чтобы я признавал твою власть над домом, то ты вначале подчинишься моей воле. А уж потом будешь управляться с моими людьми.

Он сорвал с себя килт и залез к ней на кровать. Его плоть снова стала тугой, и Джемма затрепетала: как бы ни были ранены ее чувства, ее по-прежнему влекло к нему.

— Ты спишь здесь, в комнате, куда я никогда не приводил ни Эньон, ни кого-то еще. — Сильные руки сжали ее в объятиях. — Так мои люди будут видеть, что нет никаких сомнений в том, кто здесь хозяйка.

Он властно поцеловал ее в губы, требуя послушания: его ладонь лежала у нее на затылке, чтобы она не могла отстраниться. От его поцелуя по ее телу растекалось блаженство, успокаивая все те душевные раны, которые она получила в этот день. Она ощущала прикосновение его налитой желанием плоти, но когда Гордон прервал свой поцелуй, то улегся у нее за спиной. Притянув ее к себе своими сильными руками, он уткнулся подбородком ей в макушку и накрыл ее одеялом. Одну ногу он забросил на ее ноги, но не предпринял ничего, чтобы утолить то желание, о котором ясно свидетельствовал упирающийся ей в попу член.

Вздохнув, он зарылся лицом в ее волосы, с наслаждением вдыхая аромат ее волос.

— Не считай меня суровым, Джемма. Мужчины не такие, как женщины.

Ее охватило недоумение, и в то же время к ней снова вернулось то доверие, с которым она начала к нему относиться. Уголки ее губ чуть выгнулись в довольной улыбке. Его тело рядом с нею было таким теплым, его объятия — такими ласковыми! И ночь стала лучшим убежищем от той суровой реальности, которая вернется с рассветом.

— Ты никогда никого не приводил сюда, на эту кровать? Даже свою первую жену? — чуть слышно спросила она.

У нее за спиной раздался вздох.

— Я сменил комнату после того, как пошел навстречу желанию Имоджен и отпустил ее в монастырь. Мне противно было спать в постели, которую она так возненавидела.

— И ты не называл Эньон своей любовницей?

Он возмущенно фыркнул:

— Джемма, любовница — это женщина, к которой мужчина питает теплые чувства. А с Эньон я просто пользовался тем, что она совала мне под нос. Теперь я понимаю, что она строила хитрые планы, но тогда я об этом не догадывался.

В его голосе послышалась усталость. Так как он был лэрдом, то нередко женщины пытались получить желаемое, предлагая ему переспать с ними.

— Я постараюсь часто оказываться у тебя под носом, чтобы ты не обращал внимания больше ни на кого.

Джемма услышала, что он шумно вздохнул, и прикусила нижнюю губу, с тревогой дожидаясь его ответа. Многим молодым женам также приходилось смиряться с тем, что их муж забавлялся, когда ему вздумается и с кем вздумается, тогда как ей полагалось не говорить ни слова против его измен.

— Я буду очень на это рассчитывать, милая. Честно говоря, наверное, мне нынче приснится хороший сон. — Он застонал. — Засыпай, Джемма, иначе у меня не хватит терпения не трогать тебя, пока тебе еще может быть больно.

Он погладил ее по бедру, и она послушно закрыла глаза. Его объятия дарили ей успокоение и нежность, и она охотно отдалась на волю сна.

— Госпожа?

Джемму разбудил голос Улы. Протирая глаза, она попыталась собраться с мыслями. Ее голову наполнял туман, который упорно отказывался развеиваться.

— Ты пропустила мессу, но лэрд велел мне тебя не будить. Утро уже подходит к концу.

Джемма открыла глаза и убедилась в том, что солнце врывается в открытые окна, и его свет большими яркими четырехугольниками ложится на пол. Она села и ахнула от неожиданности, когда одеяло сползло ей до пояса, открыв грудь.

— Мне очень жаль, что я спала так долго! Не могу понять почему.

Ула держалась совершенно спокойно. Домоправительница подала Джемме сорочку и помогла надеть через голову, чтобы можно было встать, не обнажаясь.

— Вся неделя была полна событий, госпожа. Наверное, тебе следовало отдохнуть, раз уж все стало налаживаться.

Ула повторила чуть громче, чтобы ее услышали служанки, хлопотавшие в спальне.

— Да, все стало налаживаться, Ула.

Плеснула вода — и стало слышно, как она льется. Джемма повернулась и увидела, что бок громадной ванны прицепили к блоку, закрепленному у потолка. Накануне она этого приспособления не заметила. Конец ванны держался на массивном крюке, и одна из служанок тянула за веревку, чтобы поднять его. На противоположной стороне у края ванны оказалась выемка, к которой подсоединили желоб, шедший к небольшому отверстию в стене, оставленному на уровне пола. Пока одна из служанок крутила блок, поднимающий ванну, вторая придерживала желоб, так что вода выливалась вниз по стене башни.

Как хитро придумано!

— Тут можно купаться каждый день, госпожа, при любой погоде. — Ула демонстративно величала ее «госпожой», хоть и не переходила на «вы». — Лэрд поехал помогать отстраивать дом, сгоревший два дня назад. Он вернется к вечеру.

— Конечно. Я рада слышать, что он заботится о своих людях.

И она тоже должна приступить к своим обязанностям. Джемма бросила последний взгляд на кровать и с улыбкой подумала о том, как ей хочется, чтобы скорее наступили короткие зимние дни: тогда их ночи с Гордоном станут длиннее.

Она грешница. Нет никаких сомнений в том, что она счастлива: ее окружала плотная оболочка умиротворения. И уже ничто не казалось отвратительным — даже вид хлопающей на ветру запятнанной простыни, которую вывесили из окна их спальни.

Она поспешила в храм. Хотя священник и был недоволен тем, что она пропустила утреннюю мессу, он провел ее в часовню и начал короткую службу. В церкви в этот момент находились только монахини и младшие священнослужители, но так как она была госпожой замка, они все прервали свои дела и участвовали в службе вместе с ней. Джемма причастилась из золотого потира и приняла небольшой кусочек хлеба, который он ей подал. Она не позволила себе вспоминать о том, что такая служба в Англии находится вне закона. Она стала женой шотландца, а женщинам часто приходится быть практичнее мужчин, меняя свои убеждения. Принцессам, таким как Мария или Елизавета Тюдор, дозволялось противостоять прихотям августейшего отца, но остальным жителям страны приходилось жить в мире с той церковью, которая в ней главенствует.

В главном зале было пусто, но служанки почтительно склонялись перед ней, когда она проходила мимо. Кухарка снова принялась щелкать пальцами, и резкие звуки гулким эхом разносились по пустому залу. Служанки подали ей прекрасную трапезу: овсянку, фрукты и теплый сидр, приправленный корицей. Джемма с наслаждением втянула в себя аромат дорогой пряности и только потом пригубила напиток. Надо будет сказать кухарке, чтобы она не использовала такие дорогие продукты в будние дни. Но раз уж сидр был приготовлен, она с наслаждением выпила его до дна и стала жевать яблоко.

От рабочего стола донесся новый щелчок, и, повернувшись, Джемма увидела, что Эньон снова привлекла к себе внимание кухарки. Этим утром Эньон надела полотняный чепец так, как это и полагалось: он был надежно завязан у нее под подбородком, а ее волосы, как и у других, были спрятаны под присборенной тканью. Хотя сорочка у Эньон была подтянута и закрывала ее грудь более пристойно, кухарка по-прежнему нещадно гоняла девицу. Повинуясь очередному щелчку кухарки, Эньон понесла небольшой медный кувшинчик к высокому столу, за которым сидела Джемма.

Служанка сжимала губы с такой силой, что они побелели, но почтительно склонилась и аккуратно долила сидра в кружку Джеммы. Джемме стало тошно, но она справилась с собственной жалостью. Эньон слишком долго ставила себя выше всех окружающих, так что теперь ей придется терпеливо сносить злорадство тех, кому она плевала в лицо.

Однако тошнота у Джеммы не проходила, так что она встала из-за стола и пошла искать замковые хозяйственные книги. Ей пора приступать к своим обязанностям супруги владельца замка.

Гордон утер пот со лба и улыбнулся. Дневное солнце было ярким, но не грело. Дождь, который заливал землю накануне, исчез бесследно.

— Эй, парень! Что-то ты сегодня замечтался!

Керри решил его поддразнить. Капитан отряда закинул на крышу еще одну связку камыша, а потом забрался наверх, чтобы закрепить покрытие на стрехах.

— Ты просто завидуешь, Керри. И скажу тебе прямо: завидовать есть чему.

— Ох, это жестоко! Ты ужасно жесток.

Гордон наклонился, ощущая легкую боль в спине — они работали на крыше уже несколько часов. Сейчас они уже приближались к коньку, так что очень скоро он сможет ехать домой, к женщине, о которой не переставал думать с самого отъезда. Его внимание привлек шум, поднятый детворой. Он выпрямился, глядя, как во дворе играют четверо младших детей семьи. Они радостно улыбались, глядя, как строится их новый дом.

— Хорошо, когда у тебя появятся несколько собственных детишек, — заявил Керри с ухмылкой. — Надеюсь, это будут только девочки, потому что если у тебя родятся мальчишки, то бедняги окажутся похожими на тебя, а значит, настоящими бузотерами.

— Керри, у меня память хорошая, и ты когда-нибудь женишься.

— Я никогда не смогу выбрать одну из всех девочек, которые меня обожают, лэрд. Честное слово, мне невыносимо бросать кого-то из них ради другой.

Гордон снова наклонился.

— Смотри, Керри, церковь еще посадит тебя в колодки и не отпустит на свободу, пока ты не раскаешься и не женишься.

— Этого не случится, покуда я буду угощать священника тем вином, которое он так любит.

Тут засмеялись уже несколько мужчин: священник был человеком тучным, несмотря на обеты воздержания, его ряса была шире их собственных килтов. Однако, он был справедливым — брал только то, что ему давали по доброй воле, и облагал налогом только тех, кого это не ущемило бы. Прежде на землях клана Бэрраса бывали священники и гораздо хуже.

Громкий свист снизу привлек внимание Гордона.

— Сюда кто-то быстро скачет, лэрд!

Все прекратили работу, глядя, как юнец мчится верхом так быстро, словно за ним по пятам гонится сам сатана. Пыль вздымалась за конем тусклой полосой.

— Это юный Трэвис!

— Да.

Гордон начал спускаться с крыши, чувствуя, как у него спазмом сводит мышцы шеи. Трэвису было всего двенадцать, и он был слишком юным, чтобы выезжать с отрядом воинов, однако парнишка сидел в седле лучше многих взрослых. Если кто-то послал мальчишку к нему, значит, с каким-то важным известием.

— Лэрд! Вашей супруге плохо!

Трэвис начал выкрикивать свою новость, еще не остановив коня. Паренек пустил животное по кругу шагом, давая ему возможность остыть, а потом натянул поводья, чтобы снова оказаться лицом к лэрду и быть услышанным.

— Кухарка заподозрила яд.

Джемма открыла глаза, но в глазах у нее стоял туман. Вокруг звучали голоса, но ее голова отказывалась воспринимать смысл этих речей. Казалось, будто она внезапно оказалась в стране, где никто не говорит по-английски. Все двигалось слишком медленно, кружась в каком-то кошмарном хороводе. Ей хотелось пить, но рука ее дрожала — и силы покинули ее прежде, чем ее движение смогло привлечь хоть чье-то внимание. Казалось, что ее тело куда-то проваливается. Она летела вниз, вниз, вниз. Она ждала боли, которая должна будет прийти, когда ее тело рухнет на дно пропасти, но ее так и не было, потому что падение не прекращалось.

Гордон отшвырнул кого-то с дороги, даже не успев понять, кто это был. Да ему и не было до этого дела. В комнате снова собралось множество народа, только сегодня здесь не было того веселья, которое царило в день их свадьбы. Никто почти ничего не делал, все только смотрели и ждали. Взгляд Гордона упал на священника, и во рту у него пересохло.

Священник пришел уже давно. Он был в облачении, и его губы произносили последние слова соборования перед смертью. Он закончил, и все собравшиеся перекрестились. Две монахини, жившие при храме, стояли у кровати на коленях, перебирая деревянные бусины четок, молясь за женщину, лежавшую на постели.

— Мне очень жаль, сын мой.

Священник направился к выходу из спальни в сопровождении двух молодых священников, которых он наставлял.

Некоторые из служанок начали выть, и этот звук острой болью пронзил Гордону сердце. Он пошатнулся, не находя в себе силы, чтобы преодолеть небольшое расстояние, отделявшее его от кровати.

Как она могла умереть?

— Чего вы тут рыдаете? — В комнату ворвалась кухарка, неся кипящий котелок. — Убирайтесь с дороги, глупые курицы!

— Но священник уже соборовал госпожу!

Кухарка презрительно фыркнула, продолжая идти к кровати.

— Ну и хорошо. Но пока никто не умер, так что хватит скулить. Я так быстро надежды на лучшее не теряю, иначе половину из вас отправила бы по домам уже на второй день вашей работы в замке. — Тут кухарка заметила присутствие Гордона. — Отлично! Хоть одна пара сильных рук мне на помощь!

— На помощь?

— Да. — Кухарка ухватилась за край одеяла и сдернула его с Джеммы. Ее губы сердито сжались. — Ей под всем этим слишком жарко. Бедняжке и без того худо, не надо ее так плотно накрывать.

Снятое одеяло позволило ему увидеть Джемму. Вперившись в нее, он заметил, что ее грудь поднимается и опадает. Это движение было слабым, едва заметным, но оно придало ему силы.

— Убирайтесь! Все, кто не помогает, чтобы духу вашего здесь не было.

Все поспешно бросились к выходу. Некоторые глухо вскрикивали, придавленные в спешке, челядь торопилась исполнить приказ лэрда. Гордон моментально о них забыл. Он стянул с жены одеяло до конца, отшвырнув на пол.

— Гордон?

Он ахнул и тяжело опустился на край кровати. Глаза Джеммы чуть приоткрылись. Он схватил ее за руку.

— Да, милая, я здесь.

Она кивнула и открыла рот, но единственным звуком, который из него вырвался, было сухое и хриплое дыхание. Лицо у нее было белым, как полотно сорочки, губы казались совершенно обескровленными.

— Посадите ее, лэрд, только бережно, словно она малый ребенок.

Гордон понял, что боится к ней прикоснуться. Руки у него дрожали. Скрипнув зубами, он потянулся к Джемме. Ее глаза по-прежнему были устремлены на него, что помогло ему собраться с силами, чтобы подсунуть руки ей под мышки и приподнять.

— Поддерживайте ей голову. Я и забыла, что вы, скорее всего, младенца-то и в руках не держали.

— Только надеюсь.

Он чуть передвинул руку, чтобы она оказалась у Джеммы под шеей. Теперь она казалась ему слишком маленькой, слишком хрупкой. Та женщина, которая так отчаянно с ним сражалась, куда-то исчезла, оставив вместо себя это слабое дуновение жизни. Однако Гордон чувствовал, что ничего более драгоценного у него никогда не было. Притянув ее к себе, он подставил ей под спину согнутую ногу и сел у нее за спиной, чтобы она могла привалиться к нему.

— Что ты собираешься делать?

Кухарка что-то замешивала в котелке. От него исходил пар и горький запах. Он вдруг нахмурился.

— И почему я не знаю, как тебя зовут? Все называют тебя кухаркой.

— Потому что я терпеть не могу имя, которое мне дали. Но говорить об этом — значит проявить неуважение к моему отцу. Зови меня кухаркой: это имя лучше того, которое мне даровали при крещении.

Кухарка сняла с пояса небольшой черпак и отмерила им часть отвара, переливая его в кувшинчик. Это был самый маленький кувшинчик в доме — оловянный, в котором к столу подавали сливки.

— Надо ее поить, иначе к завтрашнему дню она точно станет призраком.

Кухарка осторожно поднесла носик кувшинчика Джемме ко рту и наклонила его, так что на язык к ней перелилась чайная ложка отвара. Жена Гордона дернулась и подняла подбородок.

— Простите, госпожа, я знаю, что варево горькое.

Кухарка налила Джемме в рот еще порцию, и на этот раз жидкость была проглочена. Гордон почувствовал, как по его лбу и щеке бежит струйка пота. Все его мышцы были напряжены так сильно, что, казалось, вот-вот лопнут. Кухарка продолжала понемногу лить жидкость Джемме в рот, пока его жена не вздохнула.

— Лучше.

Джемма повернула голову, потершись о его щеку, а потом ее глаза закрылись, и дыхание стало тихим. Таким тихим, что его снова пронзил острый ужас.

— Пока этого достаточно.

Кухарка встала и шумно выдохнула. Она обвела взглядом Джемму с головы до ног, а на ее лице отразилось глубокое раздумье.

— Это было противоядие?

— Я про него узнала, пока была еще очень молодая, но не знаю, поможет ли это.

Гордон бережно уложил Джемму на постель и прикрыл ее одной простыней.

Кухарка добавила:

— Понимаете, мы не знаем, чем именно ее отравили, так что я не могу сказать, была ли моя смесь тем, что нужно, и не опоздала ли я. Госпожа сидела над хозяйственными записями, так что никто не знает, когда ей стало плохо. Ее обнаружила Ула. Возможно, злоумышленник уже успел совершить этот грех и отнял ее у нас.

Гордон почувствовал, как у него по спине бегут мурашки. А потом в нем вспыхнул гнев, похожий на заряд черного пороха. Ярость взорвалась в нем — и вид безнадежного, бледного лица жены только сильнее распалил его.

— Эньон! — прорычал он.

Глаза кухарки округлились, на ее лице отразилось потрясение.

— Господи, женщина, почему ты так на меня смотришь?

Кухарка нервно смяла руками свой передник.

— Я сама отправила эту девицу утром подать госпоже сидр. Я решила, что так она поймет, где должно быть ее место. Я не думала, что Эньон может замыслить дурное!

— Эта сука уже пыталась утопить мою жену.

— Лэрд, парни дерутся, а потом выпивают вместе, когда остынут. Я думала, Эньон просто нужна твердая рука, которая научит ее удовлетворяться тем, что Господь ей послал. Я и подумать не могла, что она замышляет убийство! Мне этого и сейчас не понять, мы с ней в церкви рядом преклоняли колени! Как это возможно… как могло такое зло жить так близко, и чтобы никто из нас его не увидел?

Гордон скрипнул зубами.

— Не знаю. — Он заставил себя думать связно, работать головой, несмотря на сжигавшую его злобу. — Не знаю. Но я знаю одно: кто-то совершил это злодеяние, и я позабочусь, чтобы этот преступник попал за это на виселицу.

Глава 10

— Барон Риппон и его отряд уже близко!

Гордон повернулся и следом за Керри поднялся на стену. Поднеся к глазу подзорную трубу, он посмотрел на флаги, которые везли люди, ехавшие впереди барона. Они трепетали на ветру, потому что Керан скакал во весь опор. Лошади были в мыле, на членах отряда были только кирасы и шлемы, чтобы ехать налегке.

— Впустите их!

У стены начала суета: его люди заняли боевые посты, несмотря на полученный ими приказ пропустить английский отряд. Гордон не мог их винить: то, что он пригласил английских рыцарей внутрь его крепости, заставило бы большинство его соседей-шотландцев счесть его безумцем.

Ему казалось, что он близок к помешательству. Он чувствовал, как ярость сжигает все его принципы и устои, превращая в дикаря, готового наброситься на каждого, кого он сочтет виновником случившегося.

Таким способом ему виновного не поймать. Он это понимал — и отчаянно пытался сохранить остатки разума. Спустившись по лестнице, он направился навстречу своему другу. В отчаянные моменты наступало время поистине отчаянных мер. В замке он не мог доверять никому. Кто бы ни был отравителем Джеммы, это был один из его людей. Это бесило его, заставляло его содрогаться от отвращения — но это была правда.

Керан уже спешился и быстро шел к нему.

— Она пока жива.

— Я хочу ее видеть. Немедленно.

Гордон хмыкнул и зашагал к входу в башню. Английский барон шел за ним по пятам. Его отец сегодня ночью восстанет из могилы из-за того, что он открыл ворота своего замка английской армии, но Гордон с радостью перенесет эту муку, если только добьется желанного.

Джемма должна жить!

Вот и все. Ему необходима жена, и он не желает даже думать о том, что она может не дожить до завтрашнего дня.

Гордон поднял руку и медленно открыл двери, стараясь не создавать шума. В комнате монахини продолжали молиться, стоя на коленях. Они сменяли друг друга, переворачивая песочные часы у постели, которые отмеряли проведенное ими в молитве время.

— Отошли их отсюда, Бэррас. Нам надо поговорить.

— Хорошо.

Гордон прошел через комнату и остановился у кровати. Одна из сестер подняла голову. Он указал на нее вытянутым пальцем, а она посмотрела на часы.

— Уходи, сестра. Брат моей жены желает остаться с сестрой наедине.

Монахиня быстро перекрестилась и схватила часы.

— Англичане еретики. Вы не должны допускать его к ней и тем спасете ее душу.

— Похоже, ты пытаешься меня учить, сестра.

Керан шагнул к кровати и пристально посмотрел на монахиню. Она схватила вторую сестру за руку и подняла ее с колен.

— Господь всех нас рассудит.

— Не сомневаюсь.

С этими словами Керан подался вперед, и сестры даже поскользнулись в своей попытке убежать побыстрее. Они налетели на створку двери, заставив ее распахнуться. Керан равнодушно пожал плечами.

— Похоже, я забыл, как надо обращаться с монахинями.

— Как я слышал, английское воспитание приводит именно к этому.

Керан опустился на колени. Сочленения его лат пришли в движение, заполнив комнату звуками трущихся друг о друга металлических деталей. Сняв шлем, он взял сестру за руку.

— Раздвинь полотнища балдахина. Мне нужен свет.

Гордон отвел ткань в сторону, так что дневной свет упал на кровать. Единственным звуком в комнате стало дыхание Джеммы, но оно было пугающе слабым. Брат приподнял ее руку и повернул так, чтобы на нее упал свет.

— Что ты высматриваешь?

— Голубоватый цвет ногтей. Это признак восточных ядов. — Керан еще какое-то время рассматривал руку сестры, а потом удовлетворенно хмыкнул. — Его нет, и это должно нас радовать. Мавры составляют такие отравы, которые ведут к неизбежной смерти.

Дверь спальни отворилась, и тихо вошли несколько человек. Они ступали осторожно, стараясь не шуметь. Керан повернулся и сказал, обращаясь к одному из вошедших:

— Ногти у нее бледные, но не голубые.

Мужчина, к которому он обратился, был худым и тонкокостным, но молодым. Гордон негодующе нахмурился:

— Как такой юнец может знать что-то полезное в таком деле, как яды?

Рыцарь, вошедший следом за юнцом, протянул руку и снял с его головы шлем. Это было просто, поскольку ростом юнец едва доходил до плеча рыцаря. Оказалось, что шлем скрывал лицо, несомненно, принадлежавшее женщине. Она была настоящей красавицей, даже в мужском костюме.

— Это леди Джастина.

Незнакомая женщина была одета совершенно по-мальчишечьи. Пара мешковатых штанов скрывала изгибы ее бедер, металлическая кираса прятала основные женские формы.

Гордон скрестил руки на груди.

— Та самая леди, которая предала тебя, выдав местоположение боковой калитки, через которую сбежала твоя невеста?

— Верно, — подтвердил Керан, кивая. — И с тех пор она у меня гостит, поскольку я не считаю себя вправе отправить ее назад к опекуну, который дает ей подобные поручения.

— Вы слишком много на себя взяли! — с этими словами леди Джастина одарила Керана суровым взглядом.

— Я с вами не согласен, леди. Если тот, кто вас послал, желает получить вас обратно, он может меня попросить — и признать, что он вас посылал.

Леди Джастина энергично покачала головой, но Гордону было не до их разногласий. Все его мысли занимала Джемма.

— Зачем она здесь? Вокруг и так слишком много людей, которым я не доверяю. Мне ни к чему опасаться еще и ваших.

— Она здесь потому, что провела всю жизнь при дворе и знает о ядах гораздо больше любого из нас. Ведь там эту гадость используют часто.

Гордон угрожающе сузил глаза, но леди его неудовольствие нисколько не смутило. Она ответила ему безмятежным взглядом, однако если бы кто-то дал себе труд заглянуть в ее глаза, то в их глубине он увидел бы скрытую силу и уверенность. На вид она казалась хрупкой, но была тверже гранита. Такое он чаще привык видеть в рыцарях, воинах. Так начинали взирать на мир те, кто становился свидетелем смертей.

— Если хотите, то можете отказаться от моих услуг, лэрд Бэррас, но скажу вам прямо: я ваша главная надежда на то, чтобы поймать убийцу. Так что советую вам не отправлять меня прочь.

Гордон недоверчиво выгнул бровь:

— И надо полагать, что вы уже успели поймать многих?

— Нескольких.

— А это больше, чем удалось мне. — Керан снова перевел взгляд на свою сестру. — Если Джемма выживет, то ей либо придется ожидать новой попытки, либо вернуться домой вместе со мной.

Гордон напряженно замер. Он подавил в себе желание немедленно возразить Керану, потому что это, по его мнению, необходимо было сделать. Ни разу в жизни он не терпел поражения в схватках с мужчинами, которые нападали на него, однако случившееся с Джеммой было нападением совершенно иного рода, и он не знал, как на него реагировать.

— Что вы задумали, леди?

Джастина предупреждающе подняла руку и повернулась на месте, внимательно осматривая всю комнату. Потом она прошлась по ней, глядя на пол и надавливая на те доски, которые казались неровными. Такой осмотр помог Гордону поверить в нее, несмотря на все то недоверие, какое поначалу испытывал к этой леди. Закончив обход комнаты, Джемма опустилась на колени и заползла под кровать, на которой спала Джемма. Мужчины услышали, как она обстучала доски костяшками пальцев, после чего вынырнула по другую сторону кровати.

— Прежде всего, мы переселим Джемму. Но это надо сделать тайно, и я должна осмотреть комнату раньше, чем ее туда перенесут.

Джастина выпрямилась и, лизнув палец, наклонилась, чтобы провести им по простыне, на которой лежала Джемма. После этого она осторожно прикоснулась к пальцу языком.

— Вы считаете, что на простыне яд?

Джастина лизнула второй палец и провела им по сорочке, надетой на его жену.

— Такое случается нередко. Можете не сомневаться — убийцы очень хитры. Я видела отравленные перчатки и седла, еду и ткани. Эти убийцы — форменные негодяи. Они могут отравить постельное белье и не заботиться о том, что заодно погибнут муж или жена их жертвы. Или отравить кормилицу, чтобы добраться до младенца, которому она дает грудь.

— Я не заболел, а ведь спал именно в этой постели.

— Если не принимать во внимание то, что ваша прислуга скорее всего сменила белье утром, до того как Джемму нашли. Так что если кто-то действительно хочет ее убить, было бы разумно не ограничиваться одной дозой.

Джастина прижала пальцы к щеке Джеммы и внимательно всмотрелась в ее кожу.

— Похоже на обычный яд вроде мышьяка.

Керан тихо хмыкнул:

— Теперь понимаешь, почему я ее привез?

— Понимаю, но кое-что меня пугает. Странно видеть такие знания у столь нежного существа.

Джастина нахмурилась и довольно резко заявила:

— Нежные долго при дворе не выдерживают. Мой муж умер от яда.

— Примите мои соболезнования.

Леди подняла свою прелестную головку и посмотрела на Гордона в упор:

— Я жалею только о том, что он был отправлен слишком мягким способом и что это не я дала ему яд. Он был очень жестоким человеком и убил слишком много невинных людей, прежде чем ему пришлось заплатить за свои поступки. — Леди внезапно стала казаться намного старше своих лет. — И мой отец прекрасно обо всем знал, когда выдавал меня за него замуж. Таков королевский двор: там думают только о собственных корыстных целях. Даже перед убийством никто не останавливается. — Джастина снова перевела взгляд на бледное лицо Джеммы. — Но возможно, теперь мои знания пригодятся.

Леди Джастина обыскала все башни замка. Дожидаясь, пока она закончит, Гордон беспокойно метался у постели жены. Леди не посвятила его в другие подробности своего плана, сказав только, что ей необходимо, чтобы ее слова слышало как можно меньше ушей.

— Гордон?

Он стремительно обернулся, взвихрив складки килта, и обнаружил, что Джемма открыла глаза и смотрит на него.

— Добрый вечер, милая. Как ты?

Джемма попыталась улыбнуться, но ее губы оказались настолько пересохшими, что кожа на них моментально растрескалась. Их пронзила боль, но это ощущение было слабым по сравнению с пожаром, полыхавшим у нее в животе. И он не ограничивался только животом — языки пламени лизали ей спину и ноги.

Однако присутствие Гордона утешило ее. Он подошел к ней и сел, заставив матрас накрениться. Даже этого небольшого движения оказалось достаточно, чтобы боль резко усилилась. Наверное, это ясно отразилось на ее лице, потому что Гордон мрачно нахмурился.

— Не надо!

Он взял ее за руку и бережно зажал ее между своими ладонями.

— Что не надо, милая?

— Не надо так со мной обращаться. — Две слезинки собрались в уголках ее глаз, чуть уменьшая неприятную сухость, которую она только теперь заметила, но соленая влага вызвала резь. — Ты всегда обращался со мной решительно. Мне это нравится.

— Ну что ж, девочка, поправляйся, чтобы мы снова могли вернуться к тому же.

Она была ему желанна, Джемма видела страсть, мерцавшую в его взоре. Боль усилилась, став мучительно жгучей с возвращением сознания. Яды — отвратительная вещь. Некоторые убивают долго, постепенно разрушая свою жертву и только потом гася жизненную искру. Она всегда знала, что когда-нибудь ей предстоит умереть, но раньше это ее совершенно не пугало. Когда умер отец, ей пришлось заставлять себя жить. Однако теперь у нее появилась причина цепляться за жизнь. Она вцепилась в Гордона, и прикосновение к его теплой коже принесло ей немного спокойствия.

— Я тебя люблю. Помни это.

Он вздрогнул, и у него на щеке задергался желвак. Он наклонился ближе, положив ладонь ей на живот. Пальцы его второй руки ласково погладили ее щеку.

— Не говори таких слов, милая.

Жесткие нотки в его голосе вызвали у нее мягкую улыбку, несмотря на то, что от этого губам снова стало больно.

— Но я хочу, чтобы ты знал.

— Не надо со мной прощаться, Джемма. Ты выживешь и останешься мне женой. И все будет прекрасно.

Если одной силы воли достаточно, чтобы заставить судьбу ему повиноваться, Джемма будет жить. Она любовалась решимостью, отражавшейся в его взгляде, старалась впитать хоть какую-то ее часть, но ее тело слишком сильно болело.

Повернувшись, Гордон взял что-то со стола, придвинутого к кровати. Это оказалась крошечная оловянная кружка, похожая на детскую.

— Попей воды, тебе станет легче. — Он приподнял ее голову, сильной рукой поддерживая затылок и шею, и передвинулся ей за спину, чтобы она могла полусидеть, привалившись к нему. — Наверное, я стану тебя кормить, милая, потому что так у меня есть возможность тебя держать.

— Гм… как это ни странно, мне и самой это нравится, за исключением того, что я вспоминаю о собственной беспомощности.

— Попей, милая, и силы к тебе вернутся.

— Не пей это!

Гордон вздрогнул, и вода пролилась на постель. Стремительным и плавным движением он обнажил меч, стоявший у кровати. Раздался ответный шелест обнажаемого клинка: рыцарь, следом за которым вошел какой-то паренек, тоже вытянул меч из ножен. Джемма изумленно поняла, что этот рыцарь — Синклер. Она вспомнила, что не видела его довольно давно.

— Вы не должны давать ей ничего, что принесли из кухни.

Гордон выскользнул у нее из-за спины и бережно уложил обратно на подушку, но все его внимание было устремлено на мальчишку, который его поучал. Джемма воззрилась на паренька, пытаясь понять, почему он показался ей странным.

— А вам не следует заставать меня врасплох, леди Джастина, иначе быть беде. Я не в том настроении, когда человек готов задавать много вопросов.

Гордон спрятал меч, но продолжал пристально наблюдать за Синклером, пока тот не последовал его примеру.

— Леди?

Джемма повернула голову — и, наконец, узнала леди Джастину. Синклер молча ей кивнул. Гордон обернулся, проверяя, удобно ли ей лежать, а потом снова перевел взгляд на леди Джастину.

— Леди Джастина, почему вы одеты как мальчишка?

Этот поступок нес в себе опасность: церковь выступала против того, чтобы женщины надевали мужской наряд. Наказывали за это сурово, но еще страшнее были суеверия, связанные с женщинами, надевавшими мужские брюки. Они станут бесплодными или не смогут принять мужскую плоть, или окажутся больны… И этот список был длинным. Некоторые даже утверждали, что ведьмы — это такие девушки, которые одевались по-мужски, и именно эта одежда обратила их против естественного порядка вещей.

— Хорошо, из кухни — ничего.

Гордон подошел к окну, через которое набирали воду для мытья. Потянув за шнурок, он дал пролиться нескольким ведрам, и только потом, наполнив водой небольшую кружку, вернулся с ней к кровати Джеммы.

Джастина подошла к открытому окну и посмотрела вниз. Синклер последовал за ней и даже взялся за шнур, наблюдая за тем, как из реки внизу ведра черпают воду.

— Это займет их на какое-то время.

Гордон приподнял Джемме голову и поднес кружку к ее губам, и она вздохнула от облегчения, когда прохладная вода успокоила ее пересохшие губы.

— Я выбрала комнату, куда ее надо перевести.

Гордон бережно уложил Джемму обратно на подушки и только потом снова повернулся к Джастине:

— И как вы собираетесь ее кормить, если из кухни ничего брать нельзя?

— Это будет делать моя служанка Клэр. Она станет пользоваться только теми продуктами, что будут привозить из Эмбер-Хилла. Я поселюсь здесь и буду пробовать все, что присылают из кухни.

Джемма не думала, что способна почувствовать себя еще хуже, но это предложение Джастины наполнило ее ужасом.

— Джастина, нет! Вы не должны рисковать собой.

Леди с улыбкой на губах направилась к ее кровати.

— Не тревожьтесь, Джемма. Я не стану есть много, ровно столько, сколько нужно для того, чтобы поймать виновного в том случае, если с его стороны будет попытка закончить то, что начато. Надо заставить всех считать, будто вы по-прежнему здесь, так что на вашем месте должна оказаться женщина. Поверьте мне, я рада возможности что-то сделать для вашего брата.

Это усилило ощущение общей неловкости — она не слишком-то задумывалась о той женщине, которую ее брат удерживал в Эмбер-Хилле. Леди Джастина обманула его доверие, способствовав побегу его невесты. Оставил эту женщину в замке Керан отнюдь не из мести, какой-то влиятельный при дворе человек отправил Джастину к брату, чтобы она его предала. Керан держал эту женщину вдали от этого человека, но она жила в замке, не имея там никакого статуса, а такое Джемма сама только недавно испытала и теперь гораздо лучше понимала, насколько это несладко.

— Синклер вам покажет, какую комнату я выбрала. Там всего одно окно, так что можно надеяться, что вас там не увидят. Совершенно необходимо, чтобы все, вплоть до последней судомойки, думали, будто вы по-прежнему в этой спальне и быстро поправляетесь. Если будет считаться, что ваше здоровье улучшается, попытку могут повторить.

— Джастина!..

Леди Джастина решительно сказала Гордону:

— Перенесите ее немедленно, у нее слишком мало сил для возражения против того, что необходимо сделать, чтобы решительно покончить с возникшей угрозой. Для выздоровления ей нужен спокойный отдых. Не делайте глупости, считая, что если она пришла в себя, то все уже хорошо.

— Гордон, не слушай ее…

— У меня других идей нет, милая. А чтобы уберечь тебя от беды, я готов на все.

Муж подхватил ее на руки, и она невольно прижалась, к его горячему телу. Ей было слишком холодно, а его жар помогал умерить боль, от которой хотелось расплакаться. По правде говоря, ее и без того скромные силы уже подходили к концу. Слезы потекли у нее по щекам, и она преисполнилась благодарности к Джастине, велевшей Гордону ее унести.

Ее супруг шел по переходам замка, держа ее на руках, а Синклер чуть опережал его, следя, чтобы их передвижение осталось незамеченным. Они ушли из той башни, в которой находилась главная спальня, направляясь в самую старую часть крепости. Эта башня была круглой, а лестница — крутой и узкой. Гордон поднялся с ней наверх и вошел в одностворчатую дверь.

Остановившись, ее муж осмотрел помещение. Комната оказалась очень скромной, но чистой. Кровать была застлана свежим бельем, пышные подушки в изголовье были сложены так, чтобы поддерживать ее плечи и голову. Он устроил ее на них и нежно стер слезы, намочившие ее щеки.

— Я не хотел сделать тебе больно, милая.

— А ты и не сделал. Я ненавижу быть беспомощной и слишком слаба, чтобы не плакать из-за того, чего изменить нельзя.

Он склонился к ней и поцеловал в щеку. Его поцелуй был нежным, но все равно заставил Джемму задрожать. Его рука по-прежнему лежала у нее на затылке, и пальцы медленно и успокаивающе поглаживали ее шею.

— Твои слезы причиняют мне боль, милая. Право, каждая из них ранит меня сильнее, чем любой пропущенный мною удар клинка.

— Останься со мной!

Она была настолько слаба, что не смогла промолчать.

— Тогда у меня не получится убедить прислугу в том, что ты лежишь в нашей спальне. Но я буду часто к тебе приходить. И не сомневайся, милая, наша разлука будет для меня очень тяжелым испытанием.

Дверь в комнату открылась, заставив его резко обернуться.

— Я Клэр.

Служанка пришла с немалой ношей, и Гордон встал, чтобы ей помочь. Она принесла какие-то мешочки, запас простыней и полотенец, а на сгибе ее локтя даже висел котелок. В комнате был небольшой очаг в стене и одно окошко. Оно не было застеклено и имело только деревянные ставни, которые можно было закрывать в слишком холодную погоду.

— Вам лучше уйти. Я позабочусь о ней.

Клэр говорила негромко и вежливо, но в ее тоне чувствовалась уверенность. Джемма невольно содрогнулась, и даже ее муж поморщился.

— Хорошо.

Он наклонился, чтобы снова ее поцеловать. Джемма обняла его, с трудом удержавшись, чтобы не вцепиться в него. Ей было страшно — но и ему тоже. Она успела прочесть это в его взгляде и схоронила эту уверенность в своем сердце.

Если он за нее боится, то, возможно, со временем ее полюбит. Странная надежда, если вспомнить, что ей следовало бы надеяться лишь на то, что завтра она снова проснется, что новый день наступит для нее. Тем не менее, все ее мысли были сосредоточены на том, как добиться привязанности от этого человека, тронувшего ее сердце. Она захватила его с собой во сны, и это принесло ей большее облегчение, нежели все те молитвы, которые читались у ее ложа.

Ход времени стал очень странным. Джемма просыпалась в непонятные часы, иногда ее будил колокольный звон, иногда — ветер, свистевший в окно. Когда Джемма открывала глаза, то оказывалось, что Клэр неизменно бодрствует. Эта женщина двигалась плавно и неспешно, так что наблюдать за ней было приятно. Она давала Джемме теплый отвар, который совершенно не вызывал у нее аппетита. Желудок у нее скручивали спазмы при одной мысли о еде, так что она закрывала глаза и сбегала обратно в сон.

— Тебе нужно подкрепляться, милая.

Голос Гордона вернул ее обратно в суровую реальность со всеми ее неудобствами. Открыв глаза, она обнаружила, что солнце уже не светит, в открытое окно лился лунный свет.

Муж приподнял ее, подложив под спину еще одну подушку, чтобы ее голова оказалась повыше.

— Вот так, моя милая. Открой глаза и поужинай со мной.

— По-моему, сейчас уже ночь. Время ужина прошло.

Он улыбнулся и кивнул:

— Это верно. Через час встанет солнце. Пора подумать о завтраке.

Клэр подала ему мисочку, над которой поднимался пар. Джемма сморщила нос, запах еды вызвал у нее тошноту. Однако ее супруг поднес к ее губам ложку, не обращая внимания на ее недовольный вид.

— Ты не сможешь поправиться, если не будешь есть, милая. А мне пришлось потратить немало трудов для того, чтобы немного с тобой поесть самому.

Она открыла рот и проглотила ложку бульона. Моментально ее желудок скрутил сильнейший спазм. Боль была такой сильной, что она охнула и задохнулась. Гордон отставил мисочку и, положив свою большую ладонь ей на живот, начал осторожно его тереть, стараясь расслабить напряженные мышцы. Его пальцы распускали узлы, позволяя Джемме дышать. Лоб у нее покрылся холодным потом, и она качнула головой.

— Больше не буду. Мне противно.

Клэр стояла рядом, спокойная и тихая, но непреклонная. Сделав один шаг к кровати, она подождала, чтобы Гордон перевел взгляд на нее.

— Ей надо есть, чтобы очистить плоть от яда, иначе в желудке начнется необратимая реакция.

Пальцы Гордона, бережно разминавшие ее напряженный живот, на секунду замерли, лицо посуровело. Джемма видела его таким решительным только один раз — когда он столкнулся с теми английскими рыцарями-разбойниками, которые хотели ее убить. Теперь объектом его мрачной решимости стала она сама. Он снова взял ложку, но вид у него был такой, словно это меч и щит.

— Ты будешь есть, Джемма, я ведь знаю, что ты такая же упрямая, как я, и не допустишь, чтобы это мерзкое злодеяние отняло у тебя жизнь.

Край ложки уже прижимался к ее губам, но не это действие, а его слова заставили ее открыть рот и сделать следующий глоток.

— Солнце скоро встанет, и я хочу, чтобы ты увидела, как прекрасен день, милая.

Он не собирался сдаваться, скармливая ей суп ложку за ложкой. И оказалось, что ее нутро почти без протеста стало принимать пищу, она почувствовала еще только пару неприятных спазмов. Теперь действие отвара скорее можно было назвать успокаивающим, вот только во всем ее теле по-прежнему ощущалась тупая боль. Услышав, как ложка проскребла по дну миски, Джемма облегченно вздохнула. Ее веки сами собой устало закрылись.

— Да, милая, пока хватит.

Он снова отставил посуду, не заставляя Джемму доедать последние капли. Она снова облегченно вздохнула, чувствуя, что ее желудок находится на грани тошноты. Закрыв глаза, она постаралась думать о чем-нибудь другом, чтобы отвлечься от неприятной попытки ее тела отвергнуть пищу.

— Я кое-что тебе принес, милая моя женушка. Открой глаза и посмотри, что мне пришлось ради тебя собирать. Мои люди решили, что у меня мозги размягчились, это точно.

Джемма открыла глаза и увидела, что он берет со столика пучок вереска. На этот раз веточки были перевязаны лентой.

— Это должно немного усилить твое желание встать с этой постели. Мир за стенами этой комнаты ждет, чтобы ты снова начала там буйствовать. По-моему, даже прачки по тебе скучают.

— А вот и нет!

Она потянулась за вереском, жадно любуясь крошечными цветочками, которые оказались такими красочными. Почему она никогда раньше не замечала, какие они яркие? Каждый лепесточек был особенным, но, соединяясь в цветке, они превращались в потрясающе прекрасное творение Господа. При виде этой красоты дух захватывало…

— Как мило…

Ее голос замер, рука, потянувшаяся к цветам, бессильно упала. Желудок ее наполнился, зато силы полностью исчезли. Веки ее затрепетали и опустились, но она слабо улыбнулась, унося в забытье вид букетика и нежное чувство к человеку, который собрал его для нее.

Никогда в жизни ему не было так страшно.

Гордон смотрел на свою спящую жену и скрежетал зубами от бессилия. Его воинские умения и сила были здесь бесполезны. Желание бить Эньон кнутом, пока та не признается в содеянном, грозило выйти из-под контроля, туманя разум. Хотя эта девица, скорее всего, и была виновной, доказательств у них не было. А он никогда не принадлежал к числу тех лэрдов, которые наказывают, не имея убедительных свидетельств вины. Замок Бэррас никогда не имел славы такого места, где нет милосердия. В темнице здесь не было дыбы или каких-то иных мерзких приспособлений для пыток. Сейчас у него было такое чувство, что только этот факт и не дает ему отдать такой приказ, которого потом придется стыдиться.

Он хотел бы ее повесить.

Или себя самого за то, что с ней спал. Это было легкомысленной ошибкой из числа тех, которые многие мужчины совершают, когда выпьют пару хороших кружек эля, а ночь оказалась такой холодной, что хочется прижаться к чему-то теплому.

Да, это была ошибка, и, возможно, теперь она отозвалась настолько сильно, что он сомневается в собственной способности ее пережить, Джемма бледна, как призрак, а вокруг ее глаз залегли черные тени. Леди Джастина не стала заверять его в том, что его жена выживет, она дала ему только одну надежду, что Джемме не дадут новую порцию яда. Подняв руку, он осторожно погладил жену по щеке. Ее кожа казалась еще более нежной, чем прежде, и вся она была пугающе уязвимой. Однако ее дыхание щекотало ему пальцы, служа надежным доказательством того, что она все та же упрямая кошка, которой он ее назвал. Она не собиралась сдаваться.

Но будет ли этого достаточно?

Этот вопрос терзал Гордону душу.

Он встал и вышел из спальни, направившись к святилищу, в храм. Ни одной женщине прежде не удавалось поставить его на колени — но теперь он охотно преклонил колена, надеясь, что Бог его услышит.

Его горести были огромны, а благодеяние, о котором он молил, было невыразимо велико. Ради Джеммы он опустится на колени.

Охотно и даже смиренно.

Глава 11

— Мне так надоела эта постель!

Джемма поджала ноги и тяжело вздохнула. Клэр, занимавшаяся чем-то в дальней части спальни, укоризненно посмотрела на нее:

— Вам следовало бы, дорогая, чаще радоваться тому, что вы еще живы.

— А я и радуюсь.

Однако Джемма поняла, что ее слова прозвучали очень похоже на нытье. А ведь она очень хорошо понимала, насколько ей повезло, что она осталась жива! Казалось, солнце светило ярче, а воздух пах слаще, чем раньше. Разгладив край простыни, она спустила ноги вниз и встала, но ей тут же пришлось ухватиться за столбик балдахина, чтобы удержаться на ногах. Она по-прежнему оставалась крайне слабой.

Клэр прекрасно знала свои обязанности: она моментально оказалась рядом и подставила Джемме плечо, чтобы та смогла на нее опереться.

— Хотите пройти к окну, миледи?

— Да, спасибо.

Путь к окну оказался мучительно долгим, так что Джемма уже готова была расплакаться. Теперь, когда боль ее оставила, ей не терпелось вернуться к нормальной жизни, но ее тело, похоже, не разделяло ее стремлений. Она и шагу не могла сделать без Клэр. Колени у нее подгибались, при каждом движении сердце начинало отчаянно колотиться, но и этого усилия оказывалось недостаточно даже для такого простого дела, как ходьба. Кровь ее текла вяло, отказываясь дарить силу и тепло телу. Мышцы ног протестовали при каждом шаге, но солнце манило ее к окну.

— Ну вот. Вам приятно будет подставить лицо солнцу.

— Да, очень.

И возможность видеть внутренний двор замка несказанно ее порадовала. От окна видна была церковь, где монахини протирали окна. В стороне юноши снова тренировались со своими деревянными мечами. Мужчины ходили дозором по стенам. Слышно было, как кузнец работает за своей наковальней: ритмичный стук молота долетал даже до ее окна. А еще Джемме слышно было журчание воды за башней, которая закрывала ей вид на реку. Казалось, все ее чувства невероятно обострились, воспринимая окружающее с радостной жадностью, и Джемма впитывала новые яркие впечатления. Не без труда она заставила себя вспомнить, сколько усилий у нее потребует возвращение обратно в кровать.

Пусть она и очень ослабела, но ей надоело, что ее носят на руках, словно малое дитя.

— Мне пора вернуться.

— Хорошо, миледи.

Клэр снова подставила ей плечо, помогая добраться до постели. Оказавшись на кровати, Джемма тихо вздохнула от облегчения. Ноги у нее дрожали, но она испытывала не только крайнюю усталость, но и удовлетворение: наконец-то она смогла сама что-то сделать, а не только принимать от всех помощь. Мышцы ног болели, однако это была такая боль, которую приносит большая нагрузка. Она почувствовала себя лучше, словно эта короткая прогулка ознаменовала собой начало размораживания ее тела. Ее дыхание стало глубже, и Джемма улыбнулась, ощущая, как усилившийся приток воздуха помогает очистить разум. Эти животворные глотки прогоняли туман, который так долго ее окутывал. Слабость сменилась чувством облегчения, и Джемма радостно улыбнулась.

— Почитать вам, миледи?

— Гмм… Это было бы приятно.

И послужило бы проверкой прояснившемуся сознанию.

Клэр открыла небольшую книжицу и уселась на табуретку у кровати. Ровным и мягким голосом она начала чтение. Джемма потянулась за новым букетиком вереска, который ей принес Гордон. Поднеся его к лицу, она вдохнула в себя сладкий аромат, который прогнал уныние, грозившее ею овладеть.

«Он не сказал, что любит меня».

Это еще не означало, что он ее не любит, но и не говорило о том, что любит.

«Зато я его люблю».

Теперь Джемма твердо это знала и даже находила в себе силы благодарить небо за этот яд, который заставил ее понять и оценить то, что она имеет. Когда времени мало, все становится дороже. Так было и в то время, когда болел ее отец. Она никогда не пожалеет о тех годах, которые провела у его постели, потому что именно тогда она стала той женщиной, которой была сейчас. Именно тогда она научилась любить. Если это безумие — пусть. Она не хочет никакого исцеления — ей нужно лишь немного времени побыть с любимым. Никогда не бывает слишком много дней и часов на то, чтобы быть рядом с дорогими тебе людьми, но зато оказывается уйма времени для того, чтобы раскаяться в своих ошибках.

В дверь тихо постучали.

Клэр прекратила чтение и встала, но дверь открылась прежде, чем доверенная служанка успела к ней подойти. Повернув голову, Джемма увидела, что в комнату вошла одна из монахинь в своей шерстяной рясе. Ткань была некрашеная и имела светло-кремовый оттенок овечьей шерсти. Голова монахини была покрыта еще одним куском белой ткани, которая закреплялась черной лентой, проходящей через лоб. Это говорило о том, что женщина принесла полный монашеский обет. Из-под головного убора не выглядывало ни волоска: ткань плотно стягивалась, помогая хранить обеты целомудрия и скромности. Она даже прятала в широких рукавах руки, опущенные вниз и сцепленные перед собой. Джемме показалось, что послушничество для этой девушки истинное призвание, похоже было, что она относится к своим обязанностям монахини очень серьезно.

— Прошу меня простить, но лэрд желает видеть вас в церкви.

Клэр нахмурилась и посмотрела на Джемму.

— Лэрд приказал мне позаботиться о его жене, пока вы будете у него.

Монахиня являла собой образец кротости и говорила мягко. Она даже чуть присела, когда закончила говорить.

— Понятно. Спасибо.

Клэр прошла к стене, где висел приготовленный для нее отрез ткани в терракотовую и оранжевую клетку клана Бэрраса. Перекинув ее через плечо, она перетянула его на поясе, как ее учили, и с виду сразу перестала отличаться от любой другой девушки, которую позвали в замок для работы в течение хлопотливой осенней поры.

— Я скоро вернусь, миледи.

Дверь открылась и бесшумно закрылась у Клэр за спиной. Монашка словно застыла на месте на несколько долгих мгновений. Ее глаза, выражение которых было невозможно понять, были устремлены на Джемму. Спустя некоторое время она вдруг напряглась и прошла к окну. Вытянув руки, она высунула их в окно и прижала ладони к толстым каменным стенам.

— Я увидела, как ты смотришь в окно.

Джемма почувствовала, что у нее по спине побежали мурашки. В голосе монахини звучал странный холод.

— Да, солнечный свет притянул меня к окну.

— Нет, к этому окну тебя притянул не он! — резко возразила монахиня.

Джемма вздрогнула и передвинулась на подушках выше. Монахиня повернулась и воззрилась на нее, качая головой.

— К окну тебя привел Бог. Бог!!!

— Ну конечно, ведь именно Он сотворил все.

На губах у монахини играла очень странная улыбка. Казалось, ей приятно видеть, насколько Джемме трудно было приподниматься. Она повернулась, снова выглянула в окно, а потом опять обратила все внимание на Джемму.

— Бог отправил тебя к окну, чтобы я смогла тебя отыскать и исполнить тот долг, который Он возложил на меня.

По спине Джеммы снова пробежали мурашки, и на этот раз она сильно похолодела, монашка медленно направилась к ее кровати.

— И что же это за долг?

— Помочь моему мужу вести правильную жизнь. — Голос монахини стал сладким. — Нас, как и Авраама, ждет великое благословение, если мы не поддадимся греху. Но он этого не понимает, не верит в тот дар, который Господь способен дать тем, кто его слушает.

— Твоему мужу?

Подошедшая ближе монахиня кивнула:

— Гордону, моему мужу. Мой отец заставил меня поклясться, что я выйду за него замуж, несмотря на мою преданность Богу, но теперь я понимаю, как могу служить и Богу, и своему мужу.

— Имоджен?

— Я Мария. Сестра Мария. И Господь направил тебя к этому окну, чтобы я узнала, где тебя прячут, и избавилась от тебя, чтобы ты не отнимала доброго мужа у меня.

— Иисусе Сладчайший!

Джемма поспешно отодвинулась на постели подальше, чувствуя глубокий ужас. Эта женщина была совершенно безумна: Джемма ясно видела сумасшедший блеск ее глаз.

— Да… Ну да… Ты понимаешь. Я отправлю тебя в нашему Сладчайшему Спасителю, где нет земного греха.

— Имоджен, нет! Бог не хочет этого!

Джемма спустила ноги с кровати.

Имоджен явно не нравилось слышать свое прежнее имя. Она нахмурилась, лицо ее побагровело.

— Хочет! А ты просто самозванка! Пытаешься забрать у меня мужа, шлюха! Ты его не замараешь! Я придушу тебя и уберу с его пути!

Имоджен метнулась к ней, вытянув руки со скрюченными, словно когти, пальцами. Джемма закричала и встала. Ей хватило сил на то, чтобы преодолеть те несколько шагов, которые отделяли ее от двери и широко распахнуть ее, но даже страха за собственную жизнь оказалось недостаточно для того, чтобы справиться со слабостью, оставленную ядом. Она отшатнулась к стене, и Имоджен врезалась в нее всем телом, схватила за косу и дернула изо всех сил, причинив Джемме острую боль.

— Я должна задушить тебя в твоей постели, чтобы показать ему, что несет похоть! Только смерть.

Джемма заставила себя набрать как можно больше воздуха, чтобы снова закричать. На этот раз ее крик эхом разнесся по лестнице башни.

Имоджен зарычала и попыталась затащить ее обратно в комнату, но дверь захлопнулась, так что ей пришлось освободить одну руку, чтобы снова открыть створку. Когда силы нападавшей разделились между жертвой и дверью, Джемма изо всех сил дернулась. Имоджен с рычанием потянула ее за волосы, но Джемма позволила своим ногам подогнуться, превращая свое тело в мертвый груз. Имоджен потеряла равновесие и рухнула прямо на нее.

С пронзительным воплем монахиня полетела вниз по лестнице. Однако она только сильнее сжала руку на косе Джеммы, утягивая ее за собой.

«Хотя бы правда выйдет наружу…»

Эта мысль стала слабым утешением в этом беспорядочном падении. Она больно ударилась спиной о край одной ступеньки, потом сильно врезалась плечом в другую и перевернулась, ударившись о следующую ступеньку щекой. У нее не хватало сил, чтобы прервать свое падение. Казалось, время остановилось. Джемма слышала каждый удар своего сердца, обнаружив, что в ожидании неминуемой смерти пауза между ними становится неимоверно долгой. По ее впечатлению они падали чуть ли не час, пока не оказались на нижней площадке.

— Я должна тебя убить!

Имоджен поднялась на ноги. Ее белая ряса окрасилась кровью: алая струйка стекала с рассеченного лба. Ее глаза горели безумным блеском, руки сжались в кулаки. Джемма попыталась встать, но тело отказывалось повиноваться ее воле. Мышцы не действовали, оставив ее в полной власти Имоджен.

— Мне надо нанести удар немедленно. Сейчас, когда Господь отдал тебя в мою власть!

Джемма перекатилась на четвереньки и сумела отползти на несколько драгоценных шагов.

— Нет! — возопила она громко и почти жалобно.

— Ты противишься Божьей воле! Не двигайся и прими его суд.

Джемма стиснула зубы и снова заставила свои непокорные ноги двигаться, однако Имоджен была намного сильнее. Монахиня навалилась на нее, придавливая к каменному полу. Ее пальцы сомкнулись на шее Джеммы, перекрывая приток живительного воздуха. Джемма забилась, но Имоджен крепко сжимала руки, не давая дышать. Легкие Джеммы горели от удушья.

— Да… да… Так просто… Ты сейчас умрешь!

Джемма заставила себя прекратить попытки разомкнуть пальцы Имоджен, душившие ее, и вместо этого начала царапать Имоджен лицо и глаза. Имоджен зарычала, а потом вдруг ахнула, увидев мужчин, выбежавших из-за угла. Они мчались изо всех сил и с трудом сумели остановиться, неожиданно поняв, что их дорога перекрыта.

Джемма жадно ловила ртом воздух. Керри нагнулся и рывком снял с нее Имоджен.

— Господь Вседержитель, что вы с госпожой делаете?

— Она не госпожа! Она никогда не станет женой моего мужа!

Имоджен совершенно потеряла рассудок. Ходя кругами, она не переставала несвязно бормотать.

— Как ты сюда попала?

Керри перекрестился, и на его лице ясно отразился ужас, который внушили ему речи монахини об убийстве. Он двинулся к Имоджен, чтобы схватить ее, но не смог заставить себя взять ее даже за локоть. Однако, в этом не было нужды: монахиня впала в шок, обхватив себя руками за плечи.

— Боже, ну почему? Почему я не смогла ее убить? Мне два раза почти удалось это сделать — а она все равно дышит!.. Он мой муж, нас соединила святая церковь… Она — мирской грех и все, что Господь нам запрещает… Ты послал меня убить ее, почему же у меня не получилось?.. Я твоя раба, твоя самая покорная раба…

Воины, прибежавшие вместе с Керри, попятились, стараясь оказаться подальше от Имоджен. Из-за угла донесся звук новых шагов. На этот раз впереди стремительно двигался Гордон, но, налетев на своего капитана, он резко остановился.

— Что здесь происходит?

При виде ужаса, написанного на лице Керри, супруг Джеммы нахмурился.

— Ваша первая жена, лэрд.

Гордон напрягся и повернулся к монахине. Смертельно побледнев, он прислушался к ее невнятному бреду.

— Имоджен?

Его шепот был полон страха и отчаянного желания убедиться, что он ошибся. Его бывшая жена подняла голову и улыбнулась, словно невинное дитя. Она радостно протянула к нему руки, однако ее ладони оказались покрыты ее собственной кровью.

— Дражайший мой супруг, мы должны искать Господне благоволение, отвергнув все мирские грехи… У меня не получилось убить шлюху, которая увлекла тебя с пути воздержания… Теперь ты должен мне помочь… ты мой муж, мой спутник в этом мире… Вместе мы заручимся всеми благословениями Господа нашего, если соблюдем Его заповеди…

— Нет, Имоджен. Ты мне не жена. Ты избрала церковь, и я желаю тебе всех благ. — Гордон покачал головой. — Уведи ее, Керри.

— Но она ведь монашка!

— Я сам ее уведу, если у тебя храбрости не хватает.

Керан вышел вперед в сопровождении Синклера. Услышав его английский говор, Имоджен с ужасом ахнула.

— Не приближайся ко мне, протестант! Не прикасайся ко мне! Я принадлежу Святой матери церкви!

Керан неспешно двинулся к ней.

— Тогда вам следует идти самой, мадам, потому что я с радостью сам наброшу вам на шею петлю!

Имоджен расхохоталась. Запрокинув голову, она покатывалась от смеха, так что все ее тело тряслось. Широко разведя руки, она устремила взгляд вверх.

— Так вот какой дар мне послан? Освобождение от земной оболочки в облике протестанта? О да! Как Иисус, осужденный римлянином!

— Ты не можешь ее повесить, Керан. Тебе нельзя это делать.

Все взгляды обратились к Джемме. Она упиралась ладонями в пол, приподнимаясь с него, но ноги ее так ослабели, чтобы встать на них — нечего было и думать.

— Еще как могу, Джемма. Конечно, женщинам этого не понять, но так и нужно с ней поступить. Она совершила серьезное преступление.

Керри нервно провел ладонью по губам, но кивнул. Гордон тоже наклонил голову, выражая свое согласие.

— Она безумна, Гордон. Даже король без особого разрешения не может отдать приказ о казни сумасшедшего человека.

— Нет… нет! — Имоджен возмущенно вытянула в ее сторону указательный палец. — Ах, ты, шлюха! Ты не можешь отнять у меня еще и это! Освободите меня от этой жизни! Повесьте меня. Такова Божья воля…

Синклер решительно схватил ее за руку выше локтя. Завопив, она повернулась к нему.

— Я уведу вас отсюда, мадам.

Имоджен моментально его послушалась, снова начав по-детски улыбаться. Синклер бросил взгляд на своего сюзерена поверх ее головы.

— Я ее запру, чтобы она не причинила нового вреда.

— Но вы должны повиноваться Господней воле…

Голос Имоджен, увлекаемой Синклером, стих в коридоре.

— Керри, пойди и сообщи священнику.

— Да, лэрд.

Капитан ушел в сопровождении своих юных подопечных.

Гордон стремительно шагнул к Джемме и поднял ее с пола. Его тело было таким теплым, что она, задрожав, поняла, насколько сильно замерзла. Она отчаянно уцепилась за него, стараясь позаимствовать его силу. Он нежно поцеловал ее в лоб.

— Успокойся, милая. Теперь все закончилось.

Закончилось! Какое чудесное слово, и оно обещало начало чего-то нового. Джемма ощутила прилив надежды, который смыл испуг и всю ту боль, что терзала ее последние часы. Ей больше не надо было бороться, и она склонила голову на плечо любимому.

Просто удивительно, какое умиротворение приходит вместе с чувством облегчения.

Джемма спала крепко всю ночь, по-настоящему отдыхая. Это стало возможно благодаря уверенности в том, что угроза ее жизни и возможности оставаться с Гордоном действительно миновала. Причиной опасности оказалась не ее принадлежность к англичанам, и это придало ей твердую уверенность в том, что вскоре все признают ее госпожой замка Бэррас.

Но ждала ли в ее будущем любовь?

Именно с этой мыслью она проснулась наутро. Место в кровати подле нее пустовало, однако простыня оказалась смята, говоря о том, что ночью муж спал рядом с ней.

«Значит ли это, что он меня любит?»

Ей никак не удавалось избавиться от мыслей об этом. Она села в постели, обнаружив, что сегодня ей удалось это сделать без ощутимого усилия, как накануне. Ее живот только чуть потянуло, что даже не заслуживало названия «боль». Когда Джемма встала с кровати, пол под ногами оказался очень холодным, но она улыбнулась, потому что ноги у нее уже не подгибались.

Казалось, что силы растекаются по всему ее телу, исходя от сердца. Она прошла к стене в поисках своей одежды и с удовольствием заметила, что находится в спальне одна. Это принесло новый прилив облегчения, что дало ей достаточно сил, чтобы одеться самостоятельно. Живот ее тихо забурчал, заставив улыбнуться.

Голод! Этого чувства она уже давно не испытывала.

Для нее приготовили платье для верховой езды — простое и удобное. Закрепив на бедрах валик, она подняла юбки, надевая их через голову. После юбок настал черед корсета, который шнуровался спереди, как корсаж. Одеваясь, она обратила внимание на то, что корсет кажется ей гораздо просторнее, чем в тот день, когда она в последний раз в нем была. Живот снова забурчал, заставив ее поспешно взяться за верхнюю часть амазонки. При таком аппетите она без труда наберет те несколько фунтов, которые успела потерять во время болезни.

Как только лиф был застегнут, она потянулась за гребнем, чтобы привести в порядок волосы. При этом даже негромко напевала, предвкушая возможность поесть не в постели. Звон колоколов возвестил о начале первой дневной трапезы, и Джемма отправилась завтракать со своими домочадцами.

— Госпожа!

Первая же встреченная ею служанка выглядела удивленной, но тут же улыбнулась со словами:

— Как приятно видеть вас на ногах!

— Спасибо.

В зале уже собирались жители замка. Несколько молодых слуг при виде ее резко остановились и начали отталкивать друг друга, желая подать ей руку и сопроводить к столу.

— Полагаю, это моя обязанность, — раздался за ее спиной голос ее брата, низкий и звучный. — Я упустил возможность это сделать, когда ты приносила брачный обет.

Керан осмотрел ее с ног до головы. Еще совсем недавно пристальный взгляд брата раздражал ее.

— Я здорова, брат.

Он чуть наклонил голову к плечу, но больше ничем не выдал своих сомнений в правдивости ее слов.

— Я это вижу, сестра. — Он подал Джемме руку, и она с улыбкой оперлась на нее. — Тем не менее, я собираюсь задержаться здесь еще на несколько дней и удостовериться в том, что все улажено. В конце концов, ты ведь единственный близкий мне человек.

— Очень хорошо.

Керан улыбнулся и повел ее к столу. По главному залу уже распространилось известие о ее приходе, и все были на ногах. Присутствующие смотрели, как она идет по проходу, причем мужчины касались своих шапок, а девушки склоняли головы. У Джеммы на глаза навернулись слезы: именно о таком уважении она мечтала, к нему стремилась. Однако такое отношение можно было только заслужить.

Каким-то образом ей удалось это сделать.

Однако почти сразу же все ее внимание сосредоточилось на мужчине, ожидавшем ее приближения. Гордон стоял за главным столом в окружении всех своих капитанов. Тем не менее, его подчиненные на этот раз не уселись за стол рядом с ним, там было приготовлено всего два места — для нее и для Керана.

При виде выражения глаз Гордона Джемма так растрогалась, что по ее щекам скатились две слезинки. Его взгляд сиял радостью, ошибиться она никак не смогла бы. Он выдвинул для нее стул с высокой спинкой, и никто не садился до тех пор, пока он не помог ей устроиться за столом.

Затем начали подавать еду, и в зале снова стало шумно.

— На тебя приятно смотреть милая, хоть мне и хочется тут же унести тебя обратно наверх и позаботиться о том, чтобы ты по-настоящему отдохнула.

— Право, Гордон, я не уверена, что тебе следует настолько открыто заявлять о том, что ты хочешь меня отсюда унести, когда мой брат тебя слышит.

Ее многозначительный тон заставил его выгнуть бровь. В его глазах загорелись искры страсти. Джемма опустила ресницы, пряча от мужа свои чувства. А в следующую секунду она подскочила от неожиданности: его рука легла ей на ногу и чуть сжала ее.

Керан снова рассмеялся.

— Осторожнее, Бэррас. Я ведь тебя предупреждал, что в моей сестре нет кротости!

— Так, значит, это было предупреждение?

Гордон потянулся за яблоком, надрезал его небольшим ножиком и, с хрустом разломив, положил одну половинку перед Джеммой и только потом откусил кусок. Неспешно жуя яблоко, он задумчиво рассматривал ее брата.

— А я думал, ты хвастался. Ну, слегка приукрашивал картину, чтобы мне сильнее хотелось жениться на твоей сестре.

Капитаны Гордона засмеялись, но ее муж серьезно наблюдал за тем, как она взяла свою половинку яблока и откусила немного. Оно оказалось очень сладким и ароматным, так что она с удовольствием медленно смаковала его.

— Может, так оно и было, — ответил Гордону Керан.

Джемма обнаружила, что брат тоже внимательно на нее смотрит. Откусив еще кусок, она стала жевать уже энергичнее, бросив на обоих мужчин предостерегающий взгляд.

— А я очень рада, что все, наконец, успокоилось и за мной больше никому не надо будет присматривать.

За столами стало тихо, а некоторые лица даже нахмурились. Джемма вопросительно посмотрела на мужа, требуя объяснений.

— Оказалось, что церковь не выдает своих. Монахини тайком увезли Имоджен, и никто не желает говорить мне, где она сейчас.

— Священник сказал нам, чтобы мы полагались на Бога и молились за нее.

Эта мысль была огорчительной, однако не настолько, чтобы омрачить ту радость, которую подарила Джемме встреча, оказанная ей всеми обитателями замка. Она была преисполнена самых радужных надежд. Ее утешало то, что ей не придется испытывать угрызений совести при мысли о том, что Имоджен страдает в темнице или, еще хуже, ожидает казни.

— Я желаю ей только хорошего.

Ответом послужило немало изумленных взглядов, и ее супруг тоже посмотрел на нее из-под нахмуренных бровей.

— Правда, желаю.

— Ну что ж, тогда можешь пожелать всего хорошего и Эньон, она уехала из замка к своей кузине, на землю Макайра.

Джемма прожевала яблоко и заметила, что все, сидящие за высоким столом, внимательно за ней наблюдают.

— Еще одна радостная новость.

— Тут я с тобой согласен, жена.

В голосе мужа Джемма услышала интонации, которые часто заставляли ее выходить из себя. Он отослал Эньон прочь — и нисколько не жалел об этом!

Она тоже совершенно об этом не сожалела.

Пусть этот шаг Гордона задел ее гордость, зато сердце наполнилось ликованием. Джемма опустила руку под стол и ущипнула его за бедро.

Он поймал ее за руку, и, почувствовав, как переплетаются их пальцы, она ощутила прилив желания. Внезапно ей остро захотелось ощутить его ласку. По мере того как она наполняла желудок, страсть становилась все сильнее, овладевая ее вниманием. Она перевернула руку, которую он держал, и начала гладить его пальцы по одному. Соприкосновение с их кожей пьянило ее.

Даже яркий свет дня не заставил ее стыдиться своего желания.

Это помогало ей полнее ощутить, что она жива, а этого ей в последнее время настолько не хватало, что сейчас для чувства стыда не оставалось места.

— Раз уж ты присвоил себе право привести мою жену сюда, я намерен подать ей руку сейчас.

Они преодолели только половину зала, когда Гордон негромко рассмеялся и подхватил ее на руки. Те, кто еще сидел за столами, разразились хохотом и одобрительными криками. Многие мужчины хлопали ладонями по столам, глядя, как их лэрд уносит свою жену.

— Тебе это доставляет удовольствие?

Гордон подбросил ее высоко в воздух и ловко поймал.

— А как ты думала, милая!

Он отнес ее вверх по лестнице в их супружескую спальню, ни разу не остановившись, чтобы перевести дыхание. Там он положил ее на кровать и, возвышаясь над ней, заявил:

— Но должен признаться, что гораздо большее удовольствие я получаю, когда вхожу в тебя. — Его взгляд был таким внимательно-жадным, словно он хотел запечатлеть ее в своей памяти. — Даже если ты сочтешь эти слова слишком смелыми.

— Я нахожу их приятными. И даже очень.

— Да неужели? — Он наклонился и, захватив ее подол, дернул юбку вверх, открывая одну ногу. Ласково сжав ее колено, он провел пальцами вверх по бедру. — Насколько приятными?

— Настолько, что я даже не огорчилась бы, если бы ты сорвал с меня это платье, при условии, что ты ляжешь рядом и нас не будет разделять одежда.

Он шумно вздохнул, и у него на виске забилась жилка. Пальцы у нее на ноге на мгновение сжались.

— Не сейчас, милая. Тебе нужен отдых.

Джемма раздраженно зашипела и села. Ее рука скользнула по простыне и нырнула под его килт. Она провела ладонью по его бедру, но не остановилась на этом, продвигая руку все выше, пока под ее пальцами не оказалась сначала мошонка, а потом и сама напряженная мужская плоть.

— Мне надо почувствовать тебя во мне, Гордон. Мне надо быть твоей женой.

— Сладкая девочка.

Его голос стал хриплым. Обхватив ее голову ладонями, он приник к ее губам нежным поцелуем. Она невольно выпустила его член и радостно обхватила Гордона за плечи. Уложив ее на спину, он неспешно дразнил ее своими поцелуями: рта он не открывал и медленно водил кончиком языка по ее нижней губе. Однако постепенно его поцелуй стал жарче. Неспешно, но неуклонно он углублял их поцелуй, пока она не приоткрыла рот, впустив его язык. Жидкий огонь разливался по ее телу, словно расплавленный металл по опоке. Его язык ворвался к ней в рот, переплетаясь с ее языком. Откликаясь, она снова сдвинула губы, чтобы втянуть его язык глубже в рот.

— Сладкая жена.

Прервав поцелуй, он встал. Мучительное желание заставило ее перекатиться, чтобы последовать за ним — но тут она услышала, что он расстегивает ремень. Резким движением дернув жесткую кожаную полосу, он отшвырнул расстегнутый ремень в сторону. Ткань килта заняла его ровно настолько, чтобы не дать цветам клана оказаться на полу. Сминая складчатую материю, он небрежно бросил ее на стол.

Подняв руки, Джемма взялась за верхнюю пуговицу лифа и освободила ее из петли.

— Нет! — повелительно рявкнул он, бесцеремонно дергая завязки на вороте своей рубашки. — Я сам хочу тебя раздеть!

С возбуждённо вспыхнувшим взором он стянул рубашку через голову, полностью обнажившись, и забрался на кровать, проминая коленями матрас.

— Я хочу расцеловать каждый дюйм твоего тела!

Его голос был хриплым от страсти, глаза горели. Неспешно расстегнув пуговицы на ее лифе, он бережно сдвинул верхнюю часть платья с ее плеч. Его движения совершенно не походили на те, которыми он срывал одежду с себя. Теперь он стал нежным и почти робким. Казалось, он наслаждается каждым движением, каждым прикосновением. Когда он провел ладонями вверх по ее рукам и плечам, Джемма тихо застонала.

— Слишком много часов я провел в страхе перед тем, что в этой жизни больше никогда не смогу ощутить тепло твоей кожи!

Он взялся за узел на шнуровке ее корсета и начал распускать. Ее груди стали тяжелыми, налитыми. Корсет упал на кровать за спиной у Джеммы.

Его руки блуждали по ее груди, порождая сладкую негу, разлившуюся по ее телу. Ей хотелось безвольно откинуться на постель и просто наслаждаться его прикосновениями.

Руки Гордона сдвинулись к ее талии и распустили завязку юбки. Ловкими движениями он распустил ткань и потянул ее вверх через ее голову. Ей пришлось закинуть руки за голову, чтобы, наконец, избавиться от плотной материи.

— Лежи так, милая!

В этой позе ее груди были подняты вверх, сорочка падала на бедра мягкими складками. Она стояла на кровати на коленях. Одним быстрым движением Гордон отправил на пол валик, расправлявший ее юбки, и на ней осталась только тонкая полотняная сорочка.

Он провел ладонями по ее рукам и бокам. Сдвинув руки, он подхватил ее груди, и у нее по спине пробежала дрожь. Его руки продолжали скользить по ее телу: по талии, по изгибам бедер, по ногам… Наконец он достиг подола сорочки — ее последнего одеяния. Очень медленно он начал поднимать край — и Джемма почувствовала прикосновение воздуха к открывающейся коже. Тихий вздох наслаждения сорвался с ее губ, когда он поднял ткань еще выше, и ее груди ощутили поцелуй утреннего воздуха. Ее соски сладко заныли и начали набухать. Затем тонкое полотно скользнуло по ее рукам и окончательно исчезло.

— Ты настоящее чудо, милая. Клянусь, что мечтал о тебе все то время, пока мы были разлучены.

Джемма подняла руки и начала расчесывать волосы пальцами. Гордон сел на пятки перед нею, не отрывая взгляда от ее пальцев, скользивших по шелковистым прядям. Его плоть была в полной готовности, рубиновая головка наливалась страстью — и ее влажное лоно готово было принять его, но острой потребности пока не было. Вместо этого была радость и сладкое ощущение нарастающего жара.

Джемма закончила распускать волосы, и, протянув руку, Гордон захватил несколько длинных прядей. Несколько мгновений он просто любовался лежащими у него на ладони завитками, а потом наклонился вперед, чтобы жадно втянуть в себя их аромат.

— Я обожаю твой запах, милая.

Он уложил Джемму на спину и принялся целовать и нежно покусывать чувствительную кожу у нее на шее.

— Везде.

Его губы переместились на ее ключицы, а потом ниже… Его ладонь скользнула вверх, приподнимая ей груди, и он захватил губами один сосок. Она ахнула, вытягиваясь на постели. Наслаждение потекло по ней, питая тот жар, который скапливался внизу ее живота. Гордон провел языком по тугому бутону, в который превратился ее сосок, а потом повел им в направлении второго соска. Он не спешил, и ее сосок наливался еще сильнее, пока она ощущала приближение к нему. Когда его губы, наконец, сомкнулись на острой вершинке ее груди, она застонала, невольно выгибая спину, предлагая себя ему. Он втянул сосок сильнее, и она ахнула от прилива острого желания.

Однако Гордон вскоре уже оставил это чувствительное местечко и двинулся дальше, прокладывая дорожку из поцелуев вниз по ее животу.

Джемма дрожала, охваченная непреодолимым желанием раздвинуть ноги. Она жаждала того наслаждения, которое мог ей подарить его интимный поцелуй. У нее не возникало мыслей о том, правильно это или греховно — было только снедавшее ее желание.

— А вот и самое сладкое местечко!

Гордон сильнее раздвинул ей ноги, и ее губы раскрылись, дав ему доступ к самым потайным местам ее тела. Он провел большим пальцем по ее жемчужинке, заставив Джемму громко застонать. Следующее прикосновение стало чуть более сильным и долгам, подушечкой большого пальца он описал несколько крошечных кружков, а потом провел им по центру до входа в нее. Он подразнил ее, введя палец на несколько долгих мгновений и вызвав новую волну желания.

— Я мог бы часами слушать, как ты стонешь, когда я тебя ласкаю.

Ее щеки заалели, и он тихо засмеялся: оказалось, что он наблюдает за выражением лица, глядя поверх ее живота. Вернув палец на ее клитор, он снова начал его теребить.

— Честно признаюсь, мне никогда не надоело бы слушать так твои вздохи и стоны.

Джемма раздраженно взглянула на него, а он ответил озорной усмешкой.

— Но я согласен, мы оба жаждем не совсем этого.

Он приподнялся над Джеммой, и ее взгляд устремился вниз, на его мужское достоинство. Ее тело желало его, в увлажненном проходе сконцентрировалось ощущение пустоты и голода. Она приглашающе развела руки, и губы Гордона крепко сжались, а лицо стало напряженным.

— Я мечтал увидеть твой зов, сладкая девочка. — Он лег на нее, упираясь головкой во вход в ее тело. — Но реальность во много раз лучше тех картин, которыми дразнили меня мои мысли.

Он впился в ее губы жадным поцелуем, который лучше всяких слов говорил о его желании, и Джемма ответила ему с не меньшим пылом. Он двинул бедрами, и его налитая плоть вошла в нее. Джемма обвила руками его шею, словно застонав от остроты ощущений, которые переполняли ее. Он погрузился в нее глубоко, и она подалась ему навстречу, принимая его, помогая войти до упора. Они двигались в идеальном согласии, отдаваясь на волю владеющей ими страсти. Наслаждение начало нарастать в ней, свиваясь в тугой клубок, угрожая взорваться слишком скоро. На лице Гордона отражалась такая же страсть, и Джемма видела по его глазам, как он сражается с собой, стараясь сдержаться — и у него не слишком хорошо это получается. Его движения стали мощнее и быстрее, а она не отставала от него, стремясь достигнуть пика. Наслаждение все увеличивалось и достигло точки взрыва. Захваченная экстазом в плен, она успела ощутить, что в это же мгновение из его члена ударила струя горячего семени, залившего ее утробу.

В эти мгновения мощного оргазма ее дыхание прервалось, все мышцы напряглись. Наслаждение хлынуло из ее живота в пальцы рук и ног, затопило все тело — и снова вернулось обратно. Только когда эта волна вернулась назад, она снова смогла дышать, жадно хватая ртом воздух. Гордон содрогался в отголосках оргазма, с трудом удерживая свое тело на локтях, чтобы не раздавить ее своим весом.

— Слишком скоро. — Он перекатился на спину, притянув ее на себя. — Все получилось очень быстро.

Он прижал ее к себе, и она пристроила голову у него на плече, прислушиваясь к гулкому биению его сердца.

— У нас будет масса времени для того, чтобы разобраться с нашими постельными делами. Времени впереди много.

Но будет ли у них такая же масса времени для того, чтобы родилась и окрепла любовь? Многие мужчины никогда не знали любви — такова была суровая правда.

Слезы обожгли ей веки. Почувствовав влажные капли у себя на груди, Гордон зашевелился, просунув палец ей под подбородок, чтобы приподнять ей голову. Джемма не поддавалась, упрямо опуская лицо.

— Почему ты плачешь?

В его голосе было много чувства — такой искренней заботы и тепла, что у нее снова полились слезы. Джемме было стыдно за эту слабость, однако это нисколько не помогло ей справиться с нею.

Он решительно взял ее за подбородок и заставил поднять голову.

— Мне невыносимо видеть эти слезы. Слезы женщины, которую я люблю.

Она напряглась и, резко сев на кровати, прижала ладонь к губам, чтобы заглушить возглас, сорвавшийся с ее губ. Гордон сел рядом, крепко обняв за талию сильной рукой. Она внезапно вышла из себя и, сжав кулак, ударила его. Они сидели слишком близко друг к другу, так что удар, пришедшийся в плечо, оказался слишком слабым. Тогда она подняла руку и отвесила ему оплеуху.

— Ты не говорил, мне о любви, даже когда я тебе в ней призналась! — Она попыталась высвободиться, но он продолжал крепко держать ее. — Негодяй! Неужели эти три слова было так трудно произнести тогда, когда моя жизнь могла оборваться прежде, чем я их от тебя услышу?

— Вот поэтому я тебе и не сказал.

— Ох!.. Хитрец! Отпусти меня.

Он снова лег на спину, хохоча так громко, что балдахин содрогался. Поймав Джемму, он повалил ее на себя, прижимая ей руки, а потом перевернулся, не давая ей вывернуться, и прижал обе руки к ее щекам, чтобы смотреть прямо ей в глаза.

— Я ничего тебе не сказал, потому что мне невыносимо было думать, что ты тогда сочтешь свою жизнь завершенной. Мне хотелось, чтобы у тебя оставалось что-то, за что надо бороться, ради чего готова ты была бы превозмочь все, что на тебя обрушилось. Твой характер не позволяет тебе отступить и сдаться, милая, и я был готов этим воспользоваться, чтобы вернуть тебя.

Она снова его ударила, но он только улыбнулся:

— Поверь, ничего слаще я в жизни не слышал. Твое признание дорогого стоит.

— А может, я больше никогда этих слов и не повторю. Это будет справедливым наказанием за то, что ты допустил, чтобы я терзалась в сомнениях: любит — не любит.

— Я был очень несчастен.

Глубокое и искреннее чувство отразилось в его взгляде и тронуло ее сердце. Невозможно было не понять появившейся в его глазах нежности. Этот взгляд поразил ее в сердце, подобно молнии. Теплота и нежность, с которыми он на нее смотрел, не могли не вызывать ответного чувства.

— Настолько несчастен, что, наверное, умер бы вместе с тобой. Я никогда не думал, что какая-то женщина способна поставить мужчину на колени, но ты это сделала, милая. Я часами молился в церкви, стоя на коленях, и сделал бы это снова, потому что люблю тебя так сильно, что мне самому это не нравится!

— Ох, Гордон, ты чудесный! — Она подняла руки, прижав ладони к его щекам. Он закрыл глаза с тихим хрипловатым стоном. — Ты — мужчина, которого я люблю. Люблю глубоко и сильно, всем сердцем.

Он открыл глаза, заблестевшие от непролитых слез. Этот взгляд ясно сказал Джемме, насколько правдивыми были его слова.

Он тихо вскрикнул, когда она согнула колено, задев его мужское достоинство. Снова перекатившись на спину, он прижал ее к себе, нежно притянув ее голову к себе на плечо.

— Могу поклясться, что ты — единственная женщина, которую я люблю.

Неделю спустя…

— Вы выглядите гораздо лучше.

Чувствовалось, что эти слова леди Джастина произносит без какой бы то ни было эмоции. Ее глаза постоянно устремлялись на окно и на тучи, сгустившиеся на горизонте.

— А вы выглядите печальной.

Джемма встала и прошла через комнату. За неделю отдыха и хорошей еды ее силы восстановились почти полностью.

— Я уже много лет не чувствовала себя счастливой — с тех пор как меня разлучили с сыном. — При воспоминании о ребенке в глазах Джастины зажглась радость, но она прикусила губу и снова посмотрела на темное небо. — Сейчас Брэндону семь.

Она так давно не видела сына.

— Не надо меня жалеть. Все это время, пока я была с вами, я видела жалость в ваших глазах. В нашей жизни дети — главное, ради чего стоит жить. Вам пока незнакомо то счастье, которое дает ощущение зреющей внутри тебя новой жизни. Но еще дороже мне мысль о том, что я могу оградить моего сына от окружающих бед. Большего я не могу ни ожидать, ни просить.

— Но большее возможно! — Джемма подошла к своей собеседнице и прикоснулась к ее локтю. — Я нашла такое счастье, о котором даже не подозревала. Вам нужно открыть свое сердце достойному человеку, что находится рядом.

— Вы говорите о Синклере? Ну, конечно. Другого столь плохо скрываемого секрета в замке Эмбер-Хилл не найти!

— А разве это должно оставаться секретом?

Джастина резко стряхнула с себя пальцы Джеммы и сцепила руки перед собой. То была совершенно безупречная поза, и держалась она так, словно была изображением на картине, а не живым человеком. Своими изящными позами и прекрасными манерами Джастина часто напоминала Джемме парадные портреты. Прочесть ее чувства было невозможно, потому что она скрывала их под маской безмятежности, никогда не выдавая своих подлинных мыслей.

— Сейчас мой сын ведет очень простой образ жизни. В поместье своего отца. И это потому, что я подчиняюсь канцлеру Райотли. Если я не буду этого делать, моего сына заставят жить при дворе. — Джастина смертельно побледнела. — А там царит один порок. Такая обстановка погубит в нем все доброе.

У Джеммы заныло сердце. Керан запретил леди Джастине уезжать из Эмбер-Хилла, надеясь выманить того человека, который послал ее с поручением предать его. Ее брат был умелым и расчетливым хозяином, однако в это мгновение Джемме ближе стала Джастина, потому что они обе были женщинами, пытающимися выжить в мире, где все решают мужчины.

— Мне необходимо вернуться ко двору, Джемма. Керан женат, они ждут ребенка. Он не сможет дать мне убежище — да я и не хочу этого. Вы можете меня понять? — Она снова посмотрела в окно. — С севера к нам уже подкрадывается зима, и у меня такое чувство, будто она убивает мою способность уберечь Брэндона, моего мальчика.

— Не уверена, что понимаю вас. — Джастина тяжело вздохнула, но Джемма упорно продолжила: — Вы попросили меня не жалеть вас, Джастина. Но ведь на самом деле, когда я вас жалею, то вижу, как несправедливо удерживать вас здесь.

Джастина несколько мгновений молчала, продолжая смотреть в окно.

— Тогда жалейте меня, но заставьте брата вернуть мне свободу.

Ее голос стал тихим и хриплым, ясно показывая, насколько ей отвратителен тот способ, которым она может добиться того, что ей необходимо.

— Это ничего не даст.

Джастина гневно повернулась к ней:

— Вы со мной играете?

— Нет, просто говорю вслух то, о чем мы обе прекрасно знаем, несмотря на то что вы попросили меня попытаться уговорить брата. Но это вы сделали только потому, что оказались в столь сложном положении.

— Я в отчаянии, вы правы.

Голос Джастины стал глухим и тусклым. Она прижала ладонь к стеклу, казалось, женщина усилием воли пытается перенестись туда, где сейчас находится ее сын.

— Я бы могла предложить вам нечто иное, чем задумал Керан. Однако чтобы к такому способу прибегнуть, надо действительно потерять всякую надежду.

Джастина стремительно повернулась и воззрилась на Джемму. На ее лице отразились такая боль и надежда, что у Джеммы сжалось сердце. Бросив взгляд в сторону двери, она проверила, не может ли их услышать кто-то посторонний.

— Если у вас остался тот мужской костюм, в котором вы сюда приехали, то моя кобыла стоит в дальней части конюшни. Но надо быть очень осторожной. Мой муж вряд ли позволит вам рисковать своей жизнью на дороге, где могут встретиться английские отряды. Но я отдам вам мою кобылу, Джастина.

В глазах Джастины вспыхнул радостный огонь. Она поспешно вскинула руки и зажала обеими ладонями рот, чтобы не издать ни звука. Вид у нее был такой, словно ее вот-вот разорвет переполняющая ее радость.

— Это большой риск, Джастина. Вы уверены, что он оправдан?

— Я пойду на него с радостью! — Она стремительно пожала Джемме руку. — Ни в коем случае не раскаивайтесь в том, что вы для меня делаете, потому что я считаю это прекрасным подарком, что бы потом со мной ни случилось.

— Вы уверены, Джастина? Жизнь — драгоценная вещь, как я недавно смогла убедиться. А ведь ее потерять так легко.

Джастина качнула головой:

— Но вы смогли узнать и то, что без любви жить невыносимо.

Джемма кивнула, признавая истинность этого утверждения и пообещала:

— Я буду за вас молиться.

И за себя тоже, потому что в вопросах чести ее муж очень похож на ее брата. Тем не менее, она не попытается взять обратно обещанную Джастине в подарок Грозу по одной простой причине: она уверена в том, что Гордон сможет понять, почему она так поступила, и не станет ее за это ругать.

Джемма проснулась очень рано, но ее супруг уже успел куда-то исчезнуть. Она протерла глаза и стала одеваться. Край неба уже начал розоветь, когда она спустилась вниз, где обнаружила нахмуренных брата и мужа. Керри стоял довольно спокойно, поглаживая подбородок рукой, а вот лицо Синклера было полно ярости. Казалось, рыцарь готов кого-то убить голыми руками.

Когда она появилась, все повернулись к ней. Лицо ее брата стало задумчивым, и ей стало понятно, что это означает.

Керан уже все знает. Все очень просто. Видимо, Джастина тут же воспользовалась представившимся ей шансом.

— Ты прав, брат. Леди Джастина действительно уехала на моей кобыле.

Керан резко вздохнул, а Синклер обжег ее возмущенным взглядом. Джемма спокойно посмотрела на рыцаря.

— Она попросила, чтобы я помогла уговорить тебя ее отпустить, но я понимала, что этого не будет. И потому я отдала ей единственное, что у меня было. Мою кобылу.

— Ей нужна защита! — промолвил Синклер и, опомнившись, опустил голову, стыдясь своей вспышки. — Я чувствую, что ей может угрожать опасность.

— Я против того, чтобы любая женщина выезжала из дома ночью. Ты сделала глупость, жена, и все, что может произойти, окажется на твоей совести.

В голосе ее мужа звучало суровое осуждение, и отчасти оно было заслуженным.

— Здесь сейчас нет никого из твоих домочадцев, и потому я буду говорить прямо, — сказала Джемма.

Гордон окаменел, лицо его напряженно застыло.

— Я понимаю, что ты не согласен с тем, что я отдала ей кобылу, но эта лошадь принадлежала мне, а я хотела ей помочь. Она оказала мне огромную услугу, приехав сюда и рискуя ради меня своей жизнью. И, кроме того, никто из нас не способен понять, как ей мучительно оставаться здесь и не иметь возможности позаботиться о благополучии сына. Я подарила ей свою лошадь и могу только молиться, чтобы она смогла ею воспользоваться как нужно.

— А это значит, что она не украла ничего, кроме одежды, — снова подал голос Синклер. Казалось, рыцарь потерял всякий интерес к тому, что происходит в комнате: его взгляд устремился в окно. — Теперь я понимаю, почему она не взяла доспехи.

У Джеммы изумленно округлились глаза.

Конечно же. Джастина не взяла с собой доспехи! Доспехи стоили очень дорого, и их кража стала бы серьезным преступлением.

— Значит, она уехала, и говорить больше не о чем. — Керан заявил это странно небрежным тоном, особенно если вспомнить его прошлую решимость оставить Джастину под своей защитой. — Я не буду глупцом и не стану обвинять ее в краже одежды. Синклер, собирай людей. Мы возвращаемся в Эмбер-Хилл.

— Да, милорд.

Рыцарь произнес эти слова сквозь стиснутые зубы, однако было видно, что он не злится. Казалось, приказ господина его странным образом обрадовал, быстро повернувшись, он стремительными шагами удалился из башни.

Когда он вышел, ее брат тихо рассмеялся, и Джемма изумленно воззрилась на него. Керан выгнул темную бровь.

— Кстати, ты не знала, что Синклеру осталось служить у меня всего один день?

Глаза Джеммы изумленно распахнулись:

— Сегодняшний день?

— Совершенно верно. И теперь он завершит ту службу, которую нес, дав клятву своему отцу. Конечно, мне будет его не хватать, но его ждет собственное владение и титул, который его отец унаследовал от своего дяди. Барон Хэрроу недавно умер, не оставив потомства. Синклеру предстоит много дел при дворе.

— Вот как?

Джемма начала кусать губы, понимая, что леди Джастину будет ожидать немалый сюрприз.

Керан адресовал сестре одну из своих редких улыбок.

— Да, сестрица. В последнее время я стал терпимее относиться к попыткам судьбы заставить нас покориться.

— И я тоже.

Джемма глубоко вздохнула и постаралась прогнать тревогу. Может быть, Джастине вмешательство судьбы так же необходимо, как прежде ей самой. Если на то пошло, то Джемма даже может быть в этом уверена, особенно если вспомнить, какой вид был у этой леди во время их последнего разговора. Ей нужен Синклер — и, похоже, судьба собирается снова свести их вместе.

Брат обменялся с ней долгим взглядом, а потом посмотрел на ее мужа. Он протянул ему руку, а Гордон протянул свою, обхватив англичанина за запястье в жесте, который среди рыцарей считался таким же обязывающим, как и письменное соглашение.

— Я на тебя полагаюсь, Бэррас. Позаботься о моей сестре, потому что вскоре настанут, судя по всему, беспокойные времена.

— Да, это уж точно, раз на тронах в обеих наших странах окажутся дети. В чем-то даже жаль, что им не позволят править. Было бы меньше кровопролитий, потому что они отправляли бы свои армии искать приключений в густых дебрях, играть, а не воевать.

— Чудесная мысль, братец. Так и вижу тебя танцующим с феями и лесными духами на какой-нибудь поляне.

Керан осуждающе нахмурился, но в глазах его светилась улыбка.

— Теперь у тебя есть муж, чтобы учить тебя не давать воли своему язычку.

Он повернулся и вышел в двери, которые вели во двор замка. Его отряд уже ждал, и утреннюю тишину нарушали фырканье коней и скрип кожаных седел. В воздухе незримо ощущалась их готовность к походу. Как только ее брат вышел, кто-то из людей подвел ему коня. В его отряде были англичане, которым хотелось поскорее вернуться в Англию, но, по сути, это были мужчины, которым хотелось вернуться к семьям. Это не было особенным свойством шотландцев или англичан, это было общим желанием всех мужчин.

Керан вскочил в седло, надел шлем и высоко поднял руку:

— Вперед!

Отряд слаженно рванулся за ним. Их четкое движение ясно демонстрировало долгие годы обучения, которое прошел каждый из них, вплоть до оруженосцев, чтобы стать теми, кто они сейчас. Рыцаря невозможно обучить за неделю трудиться, он начинает в очень юном возрасте. Впереди у таких юнцов много трудностей, и, только преодолев их можно получить ту золотую цепь, которая служит свидетельством их успеха. Годы обучения были долгими, а многочисленные задания даже перечислить невозможно, однако они порождали человека с несгибаемым духом.

Джемма узнала Синклера: на его шлеме колыхались два белых пера. Утренний свет блестел на кольчуге, которая была идеально начищена, несмотря на то, как много дел ему приходилось брать на себя, находясь на службе у ее брата. Причина тому была очень простой: это внимание к деталям служило символом того, чему он посвятил свою жизнь.

— Ты будешь очень тосковать по брату?

Гордон подошел к ней, остановившись чуть впереди, чтобы обозначить свое положение господина замка. Она повернулась и присела, изображая послушную супругу, но когда подняла на него взгляд, то позволила, чтобы в нем отразилась ее страсть.

— Только если с тобой будет скучно, муженек.

Его губы на мгновение раздвинулись в белозубой улыбке, а потом он раскинул руки и поймал ее в объятия. Закинув Джемму себе на плечо, он повернулся к лестнице, которая вела к ним в спальню.

— Клянусь, что буду стараться изо всех моих скромных сил, милая.

Content

Мэри Уайн
Похищение невесты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11