Татьяна Степанова

Валькирия в черном

Глава 1

НАЛОЖЕНИЕ КАДРОВ. ВАЛЬКИРИЯ

Много лет назад

Скрипучая пластинка на патефоне. Музыка Вагнера – увертюра к «Тангейзеру». То место, где тромбоны и потом широко вступают струнные – скрипки и виолончели.

Кто-то поставил эту пластинку на патефон только что, ведь до этого слушали лишь всякую эстрадную дребедень, танцевали танго. Возможно, пластинку поставила она, прервав на середине песенку из довоенного фильма «Привет, Жанин!». Она любила ее исполнять, акцент почти не был заметен, она пела лукаво, с хрипотцой, когда выходила на сцену – обольстительная, длинноногая в блестящем боди и страусовых перьях – и начинала отбивать чечетку.

«Тангейзер»… то место, где тромбоны ликуют, зовут за собой вперед и вперед. Туда…

Гауптштурмфюрер Гюнтер Дроссельмайер снова попытался крикнуть, позвать на помощь. Но не смог издать ни звука. Губы онемели, он уже не чувствовал их. Не чувствовал ни ног, ни рук, дыхание со свистом вырывалось из его груди – еще немного, и полный паралич.

А в спальне, откуда она только что вышла, корчился на полу в смертельной агонии его брат Вилли.

Как-то до войны во время отпуска в Альпах они сидели у костра, и Вилли был так хорош – светловолосый, решительный, сильный. Его обожали женщины. Они чувствуют, ценят силу инстинктивно, как животные. Он, не задумываясь ни на секунду, доставал из кобуры пистолет и стрелял, не целясь. Оберштурмбаннфюрер СС Кляйхе так хвалил его за столом. Всего час назад, когда все они сидели в комнате за накрытым столом.

А сейчас брат Вилли бился в судорогах, царапая ногтями дощатый пол. Занозы под ногтями… Его губы, закушенные от боли. А ведь только что там, в спальне, он губами, зубами стаскивал шелковые чулки с ее стройных длинных ног. Вон и его китель – на спинке стула. Он раздевался в спешке, забыв от возбуждения об аккуратности и приличии – отстегнул, швырнул свои офицерские подтяжки.

Тогда давно в Альпах у костра они говорили о войне. И гауптштурмфюрер Гюнтер Дроссельмайер все пытался объяснить своему младшему брату Вилли, что война – она не то, чем кажется. Не то, что видишь, когда смотришь кино.

Вилли лишь улыбался и отвечал, что на войне как на войне. И война вообще ему нравится. И вот там, в спальне, вспомнил ли он об этом в свой смертный час?

А в соседней комнате вокруг разоренного праздничного стола – на полу, на стульях, на кресле – как сбитые кегли, валялись, издыхали гости оберштурмбаннфюрера Кляйхе. Сам он уже умер, рухнув на подоконник зарешеченного окна, когда хотел выбить стекло и позвать на помощь.

Все окна тут и правда зарешечены, нет, не как в тюрьме, просто в целях тотальной безопасности. Охрана по периметру территории, во дворе и в самом здании, стена, колючая проволока, ток, немецкие овчарки, вышка с автоматчиками. Не тюрьма и не концлагерь, даже не разведшкола в лесу. А нечто среднее между офицерским общежитием, клубом, санаторием и казино, куда они приезжали отдыхать по вечерам – нечасто, когда на войне (пусть они и ошивались в тылу вдали от передовой) выпадал свободный вечерок от облав, зачисток, расстрелов и публичных казней через повешение на главной площади города.

Они приезжали сюда вместе с оберштурмбаннфюрером Кляйхе встряхнуться, выпить, поиграть в карты, привозили женщин. Тут все под охраной, тут можно отдохнуть от гари пожарищ, рева танков, налетов, мин, заложенных на дорогах, от пуль и от партизан, автоматных очередей, допросов, от всей этой бумажной волокиты, которой на войне, как ни странно, – много, от крови, от криков тех, кого там, в тюремных карцерах, следователи допрашивают и пытает палач. Вилли никогда не брезговал этой работой. Он говорил, что всякая работа ради Рейха почетна.

Увертюра к «Тангейзеру», то место, где тромбоны…

Сколько еще будет длиться эта музыка…

Ровно столько, чтобы понять, осознать, догадаться, что они сами привезли свою смерть с собой.

Они привезли ее сюда.

Куда был добавлен яд? В шнапс? В бокалы с шампанским? В тирольский пирог, что так любил братец Вилли?

Во всё. Когда они садились за стол, перебрасываясь шутками, когда поднимали свой первый тост, они все уже были мертвы. Пир мертвецов.

Гауптштурмфюрер Гюнтер Дроссельмайер более не чувствовал свое парализованное тело, но еще жил, еще видел.

Как там показывают в кино – заснеженное поле и среди снега и льда мертвые солдаты. И валькирия кружит над полем.

Ее крылья…

Нет, теперь умирая, он знал наверняка – ее крылья не похожи на крылья стальных имперских орлов, они огромны и черны – кожистые, как у летучей мыши, все в струпьях и язвах.

И вот она опустилась и приблизила лицо свое к его лицу. Узкое, прекрасное девичье лицо с высокими скулами, что и есть красота, с льняными кудрями, упавшими на лоб.

Такое жадное любопытство в глазах ее. Она смотрит, как он умирает. Как издыхают они все – братец Вилли, что с ума сходил по ее телу, ее ногам, в шелковых чулках, в черных туфельках, отбивавшим чечетку, оберштурмбаннфюрер СС Кляйхе, расстрелявший подполье в Кракове и в Праге, но не сумевший понять, разгадать…

Они все… И даже Тангейзер. Пластинка на патефоне все еще играет, но музыка глохнет. И все меркнет, покрывается трещинами и паутиной, распадается, отступая во тьму. Словно кадры старой кинохроники на бледном экране. А потом на старую пленку накладывается новый кадр. Что там в этом новом кино и каковы главные герои, гауптштурмфюрер Гюнтер Дроссельмайер не видит. Он давно уже мертв.

Но музыка жива, пробиваясь сквозь новый кадр, новую реальность, новые громкие звуки – рокот вертолета над крышами, полицейские сирены, сирены «Скорой», оглушительный «Рамштайн», рвущийся наружу через открытое окно чьей-то машины, вставшей на светофоре.

Глава 2

НА ПЕРЕКРЕСТКЕ У СВЕТОФОРА

Наши дни

В 7.30 выезд с шоссе от Баковки на федеральную трассу в сторону Москвы еще свободен. В 7.40 тут у светофора уже собирается пробка. Это знают все водители Электрогорска и все окрестные дачники, которые летом выезжают спозаранку со своих «фазенд», торопясь в Москву на работу.

Разница всего в десять минут, но какие это минуты… Потом, когда начали разбираться и искать очевидцев, выяснилось, что тот внедорожник «Шевроле» – не новый, серебристого цвета с тонированными стеклами – подкатил на перекресток к светофору около 7.30 со стороны Баковки. В этот момент как раз на светофоре зажегся красный свет и внедорожник остановился.

Тонированные стекла были подняты, но водитель фуры, вставшей рядом с ним, слышал музыку, доносившуюся из салона. Допрошенный впоследствии сотрудниками ДПС, он описал ее как «громкую, будоражащую» – «типа хеви-метал – бах-бах, лязгает, грохочет».

Знатоком музыкальным водитель фуры оказался плохим, «в группах и стилях не разбирался», как метко подметили в рапорте сотрудники ДПС, и «убыл» с перекрестка, свернув на федеральную трассу, как только зажегся зеленый свет.

Внедорожник «Шевроле» не тронулся с места.

Снова зажегся красный свет, и в хвост внедорожника пристроилась пара машин. Водителя одной из них – «Тойоты» – впоследствии тоже допросили сотрудники ДПС. И он показал, что видел джип на светофоре (он все внедорожники именовал джипами) и слышал музыку, грохотавшую в салоне.

– «Рамштайн». Я сам их люблю, зажигают круто парни. Как раз чтоб проснуться.

Светофор дал зеленый свет. Машины тронулись, «Шевроле» остался на месте. Громоздкий бензовоз, подъехавший сзади, посигналил нетерпеливо. Но внедорожник не двинулся. И бензовоз начал неуклюже объезжать его. Шофер негодовал, он, проведший четверть века за баранкой, ненавидел всех без исключения «богатых ублюдков», разъезжающих на иномарках и «заполонивших дороги».

Зеленый свет…

Красный…

Снова зеленый…

За «Шевроле» выстроился уже целый хвост машин. Все ожесточенно гудели. Потом начинали объезжать.

– Заснул, что ли, на фиг?

– Эй, хоть бы аварийку включил!

– Это что тебе тут, бесплатная парковка, блин?!

Зеленый свет…

Красный…

Зеленый…

Красный…

Время близилось к восьми часам утра. Пробка на выезде на федеральную трассу в сторону Москвы росла как на дрожжах.

– Да постучите вы ему в стекло!

– Уже стучали сто раз, без толку.

– А где гаишники? Когда надо, их нет никогда.

– Вон зеленый зажегся, поехали.

Гигантская пробка, растянувшаяся уже до Баковки, медленно обтекая застывший в ступоре «Шевроле», заполонила уже и встречную полосу. Машины, поворачивавшие с федеральной трассы в сторону Электрогорска, возмущенно гудели.

Зеленый…

Красный…

Серебристый внедорожник…

В какой-то момент музыка, доносившаяся из салона, смолкла. Как потом показывали опрошенные очевидцы-водители, из машины никто не выходил, никто и не садился во внедорожник. В салоне в магнитоле во время обыска впоследствии обнаружили диск группы «Рамштайн». Видимо, музыка умолкла, когда диск закончился.

– Там вообще кто-нибудь есть за рулем? Может, оставил машину и смылся?

– Как это смылся?

– Ушел. Или сбежал. Угнал тачку и бросил на светофоре.

– Нет, там кто-то сидит за рулем. Плохо видно, окна темные.

– Так постучите ему, разбудите! Пьянчуга проклятый!

– Уже сто раз стучали, кричали.

Машины, пробираясь, как в тесном ущелье, проезжали мимо. Все торопились по делам в Москву.

Лопнуло терпение у женщины за рулем старенькой «Хонды». Она лишь недавно научилась водить, ездила на дачу, трясясь как осиновый лист от страха на дороге, не умела парковаться и совершать объездной маневр. Она попыталась объехать внедорожник справа, но испугалась, что ей не хватит места и она завалится в кювет. И вот она сама встала намертво за багажником проклятого «Шевроле», понимая, что угодила в дьявольскую ловушку на светофоре.

Она выхватила мобильник из сумочки и набрала сначала 112 – гудки, потом привычное 02.

– Алло! Алло! Полиция? Это, конечно, не мое дело, но тут машина на перекрестке стоит уже, как говорят, больше часа и ни с места. Всю дорогу загородил придурок! Где? На светофоре, как на главную выезжать. Что? Ах вам уже звонили… А когда подъедет инспектор?

Машина ДПС, еле пробившись сквозь пробку, прибыла к светофору в 9.15. Два инспектора подошли к внедорожнику. Им оглушительно гудели водители со всех сторон.

– Уберите его отсюда!

– Алкаш!

– Да небось обколотый весь под кайфом!

Инспектор ДПС наклонился к тонированному стеклу. Постучал властно.

– Эй!

Нет ответа.

– Эй, откройте, ваши документы!

– А может, нет там никого?

– Как нет, вижу сидит за рулем, силуэт вижу.

– Может, плохо человеку стало? – забеспокоился второй. – Эй, гражданин, откройте дверь!

Глухо.

– И что делать будем?

– А если у него с сердцем плохо? Неси гаечный ключ или домкрат.

Под одобрительный свист и гудки инспектор ДПС, вооружившись домкратом, осторожно тюкнул в стекло со стороны пассажирского сиденья – чтобы не поранить осколками того, кто не отвечал и не трогал машину с места. Стекло не поддалось, и тогда он ударил изо всех сил.

Грохот, звон, стекло обрушилось на сиденье.

Сотрудники ДПС увидели мужчину, уткнувшегося в руль.

– Что с вами? Очнитесь! Вам плохо?

Инспектор ДПС нащупал кнопку на приборной доске и открыл двери внедорожника. Его напарник тут же сунулся в салон, он попытался усадить водителя, приподнял его, но руки… руки того намертво вцепились в руль.

– Он мертв!

– Ты посмотри на его лицо.

– Что? Я говорю – он умер, наверное, инфаркт.

– Может, и сердце, но… нет, ты глянь на его лицо.

Инспектор ДПС медленно повернул к напарнику голову водителя внедорожника. И напарник, видавший за десять лет службы в ГИБДД столько аварий, столько мертвецов, столько всего, что хватило бы на целый полк ДПС, испуганно отшатнулся.

Глава 3

БЛАГОВОНИЯ

Большая комната на втором этаже дома, превращенная Натальей Пархоменко из супружеской спальни в домашний храм, всегда хранила полутьму и терпкий сладкий аромат благовоний.

Окно всегда в любое время суток защищают от любопытных взоров жалюзи, плотные шторы струятся от высокого потолка вниз – синие, как горный водопад в Гималаях. На полу – толстый турецкий ковер, супружеская кровать убрана, вместо нее – узкая кушетка с подушками и валиками и москитная сетка над ней – как розовая дымка. От подмосковных комаров. Но они никогда не залетают сюда из сада – ни ночами, ни по утрам. Их губит, душит угар благовоний, что исходит от бронзовых индийских курильниц, где всегда тлеет благовонная смесь.

Ладан и мирра…

Сандал…

Жасмин…

Лотос…

Мускус…

Пачули…

Из музыкальной системы, встроенной в стену, льется музыка Кришны Даса.

ОМ НАМАН ШИВАЙЯ…

ОМ ШИВАЙЯ…

Ударные мерно отбивают ритм, глухо рокочут барабаны. Там, в долинах Гималайских гор.

В новомодной электронной фоторамке на стене – изображение бога Кришны. Прекрасноликий пастух, кожа неземного синего цвета. Это цвет страсти, цвет любви, цвет ночи.

Наталья Пархоменко – в прошлом энергичная, успешная замужняя сорокалетняя дама, а ныне (вот уже полтора года) вдова… бездетная, одинокая, живущая в этом богатом особняке на хлебах свекрови и младшего брата мужа, – сидит на полу, поджав стройные ноги, босые и курит папиросу-самокрутку, с наслаждением вдыхая терпкий дым.

Не табак. Курительная смесь.

Не та, что продается в вонючих ларьках у метро.

А настоящая, подлинная, из Индии.

Капелька гашиша не повредит.

Синеликий Кришна взирает на нее из меняющей цвет, как хамелеон, электронной фоторамки с великим терпением. Он понимает и прощает ее слабость.

Полтора года, как вдова. Потеряла мужа, которого очень любила. Да, он был успешен и богат. Да, владел здесь, в подмосковном Электрогорске, акциями завода, фармацевтической фабрики и банком. Но она любила его не за это. Как объяснить – за что, если не за деньги и собственность? Вон и свекровь, Роза Петровна Пархоменко, тоже, наверное, любившая его, как мать сына, не понимает. Считает – лжет Наташка, все лжет, прикидывается. Овдовела, а теперь только и ждет, как получить свою долю собственности из наследства и капитала и смыться из этого дома за границу.

Ведь уже смывалась. Уезжала, пропадала на полгода.

Наталья Пархоменко глубже затягивается, вдыхая ладан и гашиш. Да, верно, она покидала этот дом. Полгода в странствиях, в путешествиях по Индии и Гималаям. Дели, Варанаси, долина Ганга, Дарджилинг, Кашмир.

Джунгли, напитанные муссонами, а потом высушенные, сожженные солнцем. Нагорья Раджастхана, крепости и замки, храмы, отели, ужасные проселочные дороги, где вязнут грузовики. Пыль, пыль, пыль…

Священные коровы…

Святые змеи, кобры Наги в храме на горе…

Их яд…

Адская давка на вокзале в Харагпуре, когда толпа штурмовала пассажирский поезд. Люди вскакивали на подножки вагонов и лезли на крышу. Как в советских фильмах про гражданскую войну.

Там же, в Варанаси, куда она приехала еще в облике русской туристки – в джинсах, в футболке, с багажом, и отправилась в таком виде осматривать храмы, кто-то в толпе бросил ей за ворот горсть толченого стекла.

Боль такая, словно с вас содрали кожу.

Она едва не потеряла сознание на ступеньках храма. И кто-то из местных потащил ее в аптеку.

Ту аптеку…

Скорее крохотную лавку на задворках храма, которую она потом так полюбила и посещала часто, все время, пока жила в Варанаси и ходила на Гхаты.

Сидеть на каменных выступах, серых от пепла. Смотреть, как жгут…

Как потом бросают кости и прах в Ганг.

Прах к праху… В воду, что все смоет и все очистит, всю скверну.

Когда убили мужа…

Его застрелили на их кипрской вилле прямо в бассейне.

Он сказал ей перед той поездкой… что же он сказал, ах да… что летит на Кипр по делам приобретения собственности на побережье банком. Пятница, суббота, воскресенье. Какие сделки совершаются в уик-энд?

Муж угнездился на их приморской вилле вместе со своей секретаршей. Они резвились в бассейне голышом, когда раздался выстрел.

Киллер… заказное убийство – так потом сказали и в местной полиции и уже здесь, в прокуратуре и МВД. Киллер, заказное убийство. У вас и вашей семьи есть какие-то подозрения, кто мог это сделать? Кто мог заказать его там, за границей?

Первое время следствие возлагало какие-то надежды на любовницу-секретаршу. В нее тоже стреляли. Пуля попала ей в голову, но врачи сделали операцию, обещали, обещали, обнадеживали.

Она осталась жива, но жила все эти годы как овощ. Никаких показаний, никакой помощи в расследовании – ничего, пуля задела что-то важное в мозгу.

Жаль…

Ах как жаль…

Наталья Пархоменко затянулась курительной смесью глубже.

Кипр уже как-то стерся из памяти.

Индия все перекрыла собой.

Кришна Дас поет мантру. И нет ничего более умиротворяющего. Надо любить, надо прощать. Она любила своего мужа.

Она все еще любит его.

До сих пор.

Ом наман шивайя…

Там, в Индии, в городе Варанаси, дымном от смога миллиона погребальных костров, сером от пепла сожженных тел, ей казалось, что она постигла природу любви.

Урок с толченым стеклом пошел впрок. Она скинула джинсы и футболку, оделась в сари, покрасила волосы, став брюнеткой, загорела как черт, да еще постоянно пользовалась атвозагаром. В общем, изживала напрочь свой европейский тип, маскировалась под местную. И ей это мастерски удавалось.

Если живешь там, надо жить как там.

Если возвращаешься сюда, нужно жить как здесь.

Не получается?

Тогда и тут маскируйся.

Дверь, занавешенная тяжелыми восточными шторами, со скрипом открылась. И на пороге возникла свекровь. Тучная Роза Петровна Пархоменко.

После похорон сына она еще больше потолстела и теперь с трудом поднималась по лестнице на второй этаж.

Но вообще-то сил и энергии в ее семьдесят лет им всем бы хватило с избытком.

– Опять обкурилась! Мать твою! – зычно возгласила Роза Петровна. – Наташка, ты давай это кончай в моем доме. Вонь уже вниз в холл прет. Что это у тебя там за дрянь сегодня?

– Благовония.

– Это благовония?!

– Жасмин, мама.

Да, Наталья Пархоменко звала свою тучную крикливую властную свекровь кротко «мама», так же, как когда-то и муж. Так же, как сейчас и младший брат мужа Михаил, Мишель.

– Давай кончай. Я кондиционер сейчас везде включу, – Роза Петровна в полутьме шарила по стене в поисках выключателя и настенного пульта кондиционера.

– Пожалуйста, не надо.

– О твоем же здоровье пекусь, дура.

– Спасибо, мама.

– Ты сделаешь, что я прошу?

– Что?

Курительная смесь начала действовать, и все уплывало… качалось… Шелковое сари, что она купила в Дели, посадка на поезд в Дарджилинге, ночь с тем немецким студентом в горном отеле, которую они провели вместе… изумрудная вода в бассейне кипрской виллы, подкрашенная кровью.

– Ты сделаешь, что я прошу? – повторила свекровь Роза Петровна.

– Да.

– Не слышу.

– Да, да, уже… я стараюсь.

– Не забывай, он ведь тебе муж был. Не только мой сын. Но и твой муж.

– Да.

– Если на весы-то положить, что больше потянет, а?

Там, в крохотной лавке-аптеке, где смазали целительной смесью сливочного масла и коровьей мочи ее раны и ссадины, причиненные толченым стеклом, имелись допотопные аптекарские весы.

На их бронзовые чаши ловкой рукой аптекаря бросались маленькие серые шарики – то ли воск пополам с цветочной пыльцой, то ли паутина с пеплом и соком гевеи. Но это было ни то, ни другое.

Наверное, яд.

– Мама, вы устали, присядьте, – Наталья Пархоменко рукой с зажатой папиросой показала на кушетку.

Роза Петровна хотела было захлопнуть дверь. Но передумала. И, переваливаясь, устремилась к кушетке.

Грузные шаги ее попадали точно в ритм музыки Кришны Даса. А ноги тонули по щиколотку в мягком ворсе турецкого ковра.

Глава 4

ПЕРЕД ЮБИЛЕЕМ

Адель Захаровна Архипова по обыкновению проснулась поздно, около полудня. Встала с кровати и первым делом прислушалась к себе. Она это так называла – прислушиваться к себе. Давление как? голова, а ноги как? суставы? В коленках мозжило, но голова не кружилась. День за окном спальни сиял солнцем, дышал свежим ветром.

В саду слышались громкие женские голоса, девичий смех.

Сноха, внучки. Уже позавтракали, радуются жизни. Старшая внучка Гертруда вчера получила права, теперь будет водить отцовскую машину – ту, что стоит в гараже вот уже три года. А водителя наемного, что же, значит, в шею теперь? Ну нет, она, Адель Захаровна, этого не допустит. Она пока в этом доме хозяйка. И Пашка-водитель как служит, так и будет служить, получать зарплату. Он и водитель, и охранник. Пуля ведь его тогда там, на проспекте Мира, тоже не пощадила, когда они вместе с Борисом, ее сыном покойным, приехали, на свою беду, туда.

Ладно. Что сейчас о покойнике-то вспоминать? Это все уже… нет, не выболело, не сгорело, как можно – она ведь мать ему. Это все в сердце, там, глубоко. Но об этом не сейчас.

Такой хороший день. Такой божественно прекрасный день. И ничего, кроме коленок, вроде не болит, ничего, кроме ревматизма. И давление в норме. И голова ясная, не надо пить ни бетасерк, ни пирацетам.

Через несколько дней – семьдесят лет стукнет. Кто бы когда сказал ей… кто бы тогда сказал им, девчонкам… ей и Розе Пархоменко, что вот доживете вы до семерки с нулем.

И станете красить седые свои косы (тогда были косы, не сейчас, сейчас стрижка модная – парикмахерша на дом приезжает).

И начнете курить, несмотря на категорические запреты всех докторов.

Считать морщины.

Глотать таблетки.

Думать о том, как прожита жизнь.

Жадничать по мелочам.

Завидовать юности.

Скорбеть и плакать на похоронах.

Молиться, тайком, когда никто не видит, – не о здоровье, не о благополучии, не о достатке (достатка в избытке), а о том, что не выскажешь вслух.

Адель Захаровна пошла в ванную. Она имела свою личную ванную на втором этаже рядом со спальней. Внучки делили одну на троих. Сноха Анна имела свою – там даже биде стояло. Вот так-то.

Так захотел, пожелал и сделал при строительстве этого дома, да что там – особняка, каких поискать, ее сын Борис, муж Анны.

Чтобы все как за границей в богатых домах – в Швеции, в Дании, где он так любил бывать. Он вообще считал, что уклад жизни надо менять, ориентируясь именно на скандинавские страны. Там и климат такой, как наш, холодный, а вот они приспособились. Выбрали особый архитектурный стиль, особый дизайн. Технику свою. И все работает. И чем нам изобретать свой российский велосипед, так уж лучше копировать шведов или финнов.

В общем, имел он такую свою чисто личную точку зрения – ее ныне покойный сын Борис. Тогда, при его жизни, Адель Захаровна с ним не соглашалась. Сейчас бы сказала – верно, сынок. Полностью с тобой согласна, солидарна, ты только живи.

Умер сын.

Убили.

Застрелили в тихом дворе в Москве на проспекте Мира три года назад.

А он ведь Москву не любил. Словно как чувствовал. Они всегда жили под Москвой, в городе Электрогорске. Где станкостроительный завод. Где пущен по городу из старого конца в новый – трамвай. Ни в одном городе Подмосковья трамваев нет, только автобусы, маршрутки. А в Электрогорске сохранился. А кто тому причиной? Отец покойный Адель Захаровны – начальник трамвайного депо, а потом как пошел в гору на должность в райкоме – начальник транспортного отдела. И сын Борис начинал работать как транспортник, а в девяностых занялся бизнесом. И так оно все сложилось удачно… У них, у них сложилось удачно – у него и его приятеля закадычного, Сашки Пархоменко. И откуда деньги-то взяли сначала? Организовали банк. Нет, сначала приватизировали фармацевтическую фабрику. Затем создали банк. А потом… потом уже Борис забрал в собственность акции станкостроительного завода. Не один, конечно, – его фирма, которую он к тому времени уже имел.

Ее сын стал хозяином завода, на закопченную трубу которого они смотрели еще девчонками с Розой Пархоменко. Это ж надо жизни так обернуться круто?

Заводской гудок в пятидесятых, когда они в школе учились, будил их по утрам. Будил весь город. А в шестидесятых гудок отменили. Но Электрогорск все равно просыпался рано.

У Розы Пархоменко мать работала на заводе в профкоме.

А потом через полвека сын Адель Захаровны Борис стал владельцем всего этого – заводских корпусов, цехов, КБ, складов, Дома культуры, столовой, учебных зданий бывшего заводского ПТУ. В общем, половины города Электрогорска.

Может, кто-то подумает, что, получив в собственность, ее сын похерил завод? Нет. Завод дышит, сводит концы с концами. Правда, действуют всего два цеха и собирают там уже не станки, а мебель, и пилят брус, но кому какое дело? Производство-то осталось, и рабочие места. И город живет.

Благодаря заводу.

Будь он благословен.

Будь он проклят во веки веков.

Этот завод они с Сашкой Пархоменко, корешем детства, компаньоном, почти братом… да, почти братом, друг с другом не поделили.

И тот выстрел киллера среди бела дня в центре Москвы на проспекте Мира…

Адель Захаровна стояла в ванной, включив воду, и смотрела на себя в зеркало. Через несколько дней – юбилей. Семьдесят лет. Подводя итоги… сын ее убит, завод ныне продан, денег у их семьи много. Внучкам – старшей Гертруде, средней Офелии, младшей Виоле – хватит до конца их дней.

Компенсирует ли капитал потерю?

Помнят ли девчонки отца?

Помнят, конечно, и до сих скорбят, печалятся. Они молодые.

Они такие молодые…

Адель Захаровна намылила лицо. Ополоснулась прохладной водой, вытерлась полотенцем. А мы ведь с Розой Пархоменко в их возрасте были попроще. Нет, все тоже казалось тогда таким сложным, убийственно сложным.

Но зато мы были красивее. Я и она, моя Роза.

Так я ее называла тогда – утром, просыпаясь, радуясь, что увижу ее, мою подругу. И целый день вместе.

И ночью, засыпая… вспоминая, как провели вместе день.

Адель Захаровна покинула ванную и начала неторопливо одеваться, чтобы сойти вниз в кухню – столовую их большого дома. В уме она прикидывала, какому ресторану родного Электрогорска поручить организацию банкета по случаю своего грядущего семидесятилетнего юбилея.

Еще два года назад о каких-то праздниках не шло и речи. В этом доме царил глубокий траур. Адель Захаровна, никогда особо не верившая в бога, жарко молилась об отмщении.

И ее молитвы услышали.

А раз так, раз главное дело свершилось, можно подумать и о себе. Денег на банкет не пожалею, решила Адель Захаровна. Пусть город видит, что Архиповы все еще здесь. Что ничего не кончилось для нас, Архиповых, а все только начинается. И пусть ОНА тоже это знает.

Моя Роза…

Подруга, названая сестра моя…

Которая сейчас не со мной.

Глава 5

ПОДОЗРИТЕЛЬНАЯ СМЕРТЬ

– В общем, очень подозрительная смерть. И дело мне это не нравится. Хорошо, что его у нас забирают.

Начальник управления криминальной полиции полковник Федор Матвеевич Гущин выдал эту фразу на Катин любопытный вопрос:

– А почему это в Главке сегодня столько военных?

Катя – Екатерина Петровская – криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области – вот уже неделю работала в выездной командировке вне стен родного Главка. В общем-то, недалече – в Ивановском переулке в стенах бывшего монастыря, с давних пор облюбованного правоохранительными органами под разные вспомогательные и учебные заведения. Там располагались склады, несколько монастырских зданий занимал институт МВД. Здесь же когда-то гнездилась и знаменитая «старая» киностудия МВД. Сейчас же от нее остался только архив.

Архив готовили к списанию и утилизации в ходе всеобщего глобального реформирования ведомства. И Катя мечтала урвать для себя в ходе этой неизбежной реформации какую-нибудь (какую угодно) сенсацию для интернет-изданий из криминальной хроники былых времен. Но дело пока продвигалось туго – кроме допотопных старинных учебных фильмов о том, как «применять на практике навыки криминалиста», ничего интересного среди дряхлой кинохроники не попадалось.

А в Главке тем временем творились какие-то странные дела.

– Чего это армия нагрянула? – спросила Катя полковника Гущина, который, несмотря на свой пост и тридцатилетний стаж работы в уголовном розыске, весьма лояльно относился к сотрудникам ведомственной прессы.

Разговор происходил в кабинете Гущина при закрытых дверях. В коридорах розыска мелькали люди в военной форме. Двое хмурых полковников покинули кабинет Гущина как раз перед тем, как Катя вошла в приемную.

– Что у нас нынче, среда? – хмыкнул Гущин. – Арестовывают всегда по пятницам.

– Я серьезно, Федор Матвеевич. Что случилось?

– Покойника в машине нашли прямо посреди дороги на светофоре в Электрогорске, – сказал Гущин. – А покойник – майор по званию.

– Убийство?

– Пока не ясно.

– Вам, и не ясно? – Катя насторожилась с любопытством и одновременно запустила пробный шар бессовестной лести.

Полковник Гущин не мог устоять перед женской лестью.

– И мне, и прокурору, и военной прокуратуре.

– Значит, весь этот армейский марш-бросок сюда к нам в Главк из-за простого майора?

– Он в Генштабе служил. Майор Андрей Лопахин, судя по документам, при нем найденным, а нашли его…

Гущин изложил Кате то, что стало известно о происшествии на перекрестке на выезде из поселка Баковка Электрогорского района.

– Его внедорожник больше часа стоял на перекрестке. А он уже готов был. Но приехал туда сам, сидел за рулем. Там, на месте, и умер.

– Сердце? – спросила Катя. – Ну раз вы в убийстве сомневаетесь…

– Не знаю. Какая-то подозрительная смерть. Работал он в Генштабе, военный, а по профессии – программист. Как только стало известно о его смерти, к нам сюда сразу трое военспецов нагрянуло из какого-то отдела «Д», особо допытывались, что при нем мы в его машине обнаружили. А у него два ноутбука в кейсе. Они их тут же опечатали и хотели забрать. А как это забрать? Мы разве можем вот так вещдоки отдать, не глядя? А что военная прокуратура нам скажет? Они ведь дело у нас заберут, это их подследственность, он же кадровый военный. В общем, скандал – они требуют, мы отдать не можем. А потом объявились люди из военной контрразведки. Все из себя такие крутые с грозной бумагой.

– Отдайте им все, не связывайтесь, – Катя смотрела на Гущина. – А вдруг он шпион?

– Подозрительная смерть, вот что я скажу. И дело мне не нравится. Хорошо, что военная прокуратура подключается. Но отдать мы должны все, что обнаружено и зафиксировано в протоколе осмотра. А то ведь эти разведчики вещдоки прямо из рук рвут.

– А что в его компьютерах? Наши их проверяли?

– Нет. Генштабисты их сразу опечатали.

– Отчего же он умер-то? – спросила Катя.

– Видимых повреждений на теле не обнаружено. Кроме следов уколов на сгибе локтя.

– Ну точно шпион! Федор Матвеевич, они его укололи, это как в фильме – отравленным зонтиком. Раз – и ликвидировали!

– Кто? – хмыкнул Гущин.

– Ну не знаю, эти.

– То-то. Эти, те… В машине на заднем сиденье аптечка, а в ней шприц использованный. На шприце только его отпечатки. Потерпевшего.

– Только его? – Катя испытала вслед за жгучим интересом жестокое разочарование. – Вы что намекаете, он наркоман?

– В аптечке ампулы с инсулином. Возможно, он был диабетик, кололся сам.

– И что… значит, это не убийство? Раз диабетик… естественная смерть? А что, в армии в Генштабе служат уже и диабетики?

Гущин вздохнул: о-хо-хо…

– Экспертиза назначена, и не одна. Мы, как получим результаты, сразу это дело спустим в военную прокуратуру. Пусть они там сами разбираются с этим майором Лопахиным. С Генштабом и отделом «Д», со всеми их секретами. Тебе, Екатерина, уж точно там делать нечего.

– Да я и не лезу никуда. И не претендую ни на что, – Катя сделала вид, что обиделась. – Я статью готовлю о тайнах нашего киноархива. И очень занята сейчас.

– Вот и хорошо. Занимайся киноархивом своим, – полковник Гущин закурил и пыхнул сигаретой.

– И буду. И пожалуйста. Но вам ведь самому это дело покоя не дает. Хоть вы его готовы с рук сбагрить, но что-то вас… это ВАС-то с вашим-то опытом (Катя запустила второй шар беспардонной лести) в этом деле тревожит и настораживает. И вы сами об этом речь со мной завели. Я ведь только спросила, чего это к нам вояки явились. А вы и рады стараться – поговорить вам хочется об этом деле, Федор Матвеевич, обсудить. А не с кем!

В общем-то, не совсем рабочий официальный диалог в стенах Главка, правда? Но с тех пор как в сердце полковника Гущина при штурме одного дома в подмосковном Новом Иордане попала пуля, уловленная бронежилетом… с тех самых пор он разительно изменился. И несмотря на свой солидный пост, свой профессиональный опыт и весь свой начальственный апломб, допускал вот такой стиль общения с капитаном пресс-центра ГУВД Катей Петровской, тоже бывшей там «при штурме дома в Новом Иордане».

– У него вид там, в машине, был такой, словно он перед смертью дьявола увидел, – сказал полковник Гущин. – Я сам туда выезжал. Если бы не мои собственные глаза, никогда бы не поверил, что лицо человеческое может такое выразить. Смотреть жутко. Машина стояла на перекрестке примерно час. Смерть на момент осмотра сотрудниками ГИБДД – не больше часа. Он за рулем, приехал на этот перекресток сам, встал на красный на светофоре. А потом… что произошло с ним в машине? От диабета или от сердца так не умирают.

Глава 6

ЧЕЛОВЕК ОПАСНЫЙ

– С самого начала и темп прибавьте. Не скатывайтесь в медляк, друзья!

И раз, два…

– Одну минуту, у меня скрипка расстроилась. Семен, дай ноту.

И вот так каждую репетицию! Михаил Пархоменко – младший сын Розы Петровны Пархоменко – в отчаянии всплеснул руками. Когда-то он мечтал держать в этих руках дирижерскую палочку. Недаром ведь кончил курс консерватории. Иногда до сих пор по ночам снились сны – он дирижирует большим симфоническим оркестром.

Например, увертюра к опере «Тангейзер». Ну, то место, где тромбоны возвещают о наступлении новой эры или конца…

Собственно, это одно и то же – начало и конец. В его конкретном случае – уж точно почти одно и то же. Когда жизнь подошла к середине, ни на йоту не реализовав ни одной вашей заветной мечты.

О доблестях, о подвигах, о славе мечталось в юности. О музыке. О грандиозной мировой славе. И ведь имелись задатки и материальная база. Как-то однажды старший брат Сашка сказал ему в подпитии, уже когда ворочал большими деньгами: все для тебя, братан, сделаю. Хоть ты и полное чмо, но ты моя родная кровь. Желаешь – куплю тебе оркестр.

А чего, собственно, было его покупать, бросать деньги на ветер? Их городок достославный и гордый, некогда промышленный и весь из себя такой рабочий, пролетарский, имел среди других примечательностей, помимо заводского стадиона и трамвая (единственного в своем роде в Подмосковье), еще и музыкальное училище.

Не нужную роскошь по нынешним-то временам. Однако училище продолжало выпускать музыкантов, которые хотели лабать хоть на свадьбах, хоть на похоронах.

На симфонический оркестр эта публика не тянула. Духовой оркестр выглядел бы почти что реликтом. Рок-группа, о которой тайком мечтали все подростки Электрогорска, дьявольски нуждалась в талантливом солисте и песенных текстах.

И тогда Михаил Пархоменко, которого старший брат его, ныне покойный, звал не иначе, как Мишель, придумал создать «эксклюзивную банду» – этакий оркестровый микс классики, рока и фольклора по подобию «Свадебно-похоронного оркестра» Горана Бреговича.

Нехило для подмосковного городишки, где вся жизнь вертится вокруг издыхающего, как бронтозавр, завода и фармацевтической фабрики?

Нехило.

И ведь не надо забывать, что в городе еще имеется коммерческий банк с филиалами по всей области. И главой его (пусть номинально) теперь после смерти брата является он – основатель и дирижер оркестра.

Были бы, как говорится, деньги. А после смерти брата – там, на кипрской приморской вилле, – денег полно.

– Настраивайтесь, мы подождем, – вежливо сказал Мишель Пархоменко первой скрипке своего оркестра.

Когда он брал вот такой тон в разговоре со старшим братом, тот только вскидывал брови. «Мишель – человек опасный, – говорил брат Сашка. – Мне ли не знать. Еще в детстве… ну да ладно, я не злопамятный. И не таких сук приручал, обламывал. А он все же брат мой родной, моя кровь. Приручу, обломаю, станет мне верным щитом – подмогой во всем».

Служить верным щитом… Как-то однажды у дверей закрытого клуба на Рублевке, куда приехали они вместе с братом скоротать вечерок, Мишель наблюдал такую картину: подруливает «Майбах», из него горохом сыпят охранники, один несет что-то вроде бронированного щита – заслонки. И в натуре… просто в натуре закрывает этой железякой какого-то толстяка в ботинках из крокодиловой кожи, выпадающего из «Майбаха».

Вроде какой-то ювелирный король так приезжал в клуб – с такой помпой. Они с братом Сашкой потом в баре ржали, вспоминая эту нелепую картину.

Что же, служить брату вот таким щитом всю жизнь? А как же музыка, консерватория, мечты…

«Мишель хоть и чмо, но человек опасный», – говаривал старший брат в подпитии. Побаивался ли его старший брат? Кто знает. Наверное, он с самого детства просто трезво оценивал все его возможности – в том числе и скрытые, потаенные. Но вместе с этим в разговорах почти открыто держал его за этакого занюханного консерваторского интеллигента, никчемного домашнего приживала, неспособного к бизнесу и зарабатыванию денег. За дохлого лузера.

– Готовы? С самого начала. И прибавьте темп. Сколько раз вам повторять? Кто собьется или сфальшивит, тому… в момент оторву его гребаные яйца. Ну, сволочи, погнали!!

Свадебно-похоронный оркестр «Мьюзик-бэнд» города Электрогорска под управлением Михаила Пархоменко грянул так, что с потолка в зале бывшего Дома культуры посыпалась штукатурка ветхой лепнины еще пятидесятых годов.

Эта фирменная «пархоменская» манера общаться. Даже окончив курс московской консерватории, Мишель не утратил ее. И она выручала безотказно.

Оркестр играл музыкальное попурри – Мишель сам сделал, аранжировку и оркестровку – тут тебе и Вагнер: увертюра к «Тангейзеру», то место, где тромбоны, и хиты «Рамштайна», и много, много всего.

По виду – полная импровизация, на самом деле – почти математический расчет по всем признакам строгой гармонии. Как он и любил.

Точный расчет под видом полной импровизации.

Не эту ли его чисто индивидуальную особенность имел в виду его старший брат Александр Пархоменко, утверждая, что «Мишель – человек опасный»?

Впрочем, ответ на этот вопрос старший унес с собой в могилу. А мать – Роза Петровна – никогда каверзных вопросов своему младшему не задавала.

С вдовой брата Натальей у Мишеля всегда складывались непростые отношения. С юности. Они ведь в одном классе учились.

Все тогда шло вкривь и вкось. А потом все изменилось. На горизонте замаячил брат Сашка и сказал свое веское слово. И когда Наталья вышла за него замуж, когда все они стали жить в одном доме, то… все, что было, – прошло. Улетело, как дым, оставив лишь вежливость и скуку.

Свадебно-похоронный оркестр города Электрогорска после Вагнера и «Рамштайна» дошел в попурри до темы Луи Армстронга.

Мишель дирижировал, наяривал, иногда грозя музыкантам кулаком. Комичное, наверное, зрелище со стороны – длинный худой тип, вечно растрепанный, красивый не по-мужски, в отличном костюме, всегда без галстука, бессвязно орет, стараясь перекричать оркестр:

– Громче! Быстрее! Скрипка вступает! Я сказал – скрипка! Фагот – сдохни! Сдохни, я сказал! Сейчас не твоя очередь, кончай выпендриваться. Ударные – темп! Темп, мать вашу!!

Матерная брань, как особое соло… Но музыканты терпели. Ведь их дирижер ныне – после смерти своего брата Александра и его бывшего компаньона Бориса Архипова – самый богатый человек в городе. И он платит им королевскую зарплату из своего кармана. Содержит всю эту музыкальную банду за свой счет, покупает инструменты, организует выступления. И оркестр любят в городе. Он развлекает, забавляет, когда играет по воскресеньям летом в парке и на День города.

Музыканты и Мишель Пархоменко – такие прикольные. Так считает молодежь Электрогорска.

Музыка внезапно оборвалась – эту фишку Мишель придумал особо. Раз – и как отрезало! И все, слава богу, попали в такт, никто не опоздал.

– Фу, молодцы, ведь можете, когда захотите, – Мишель вытер вспотевший лоб.

Наступившую тишину в зале пронзил сигнал мобильного. Мишель достал телефон из кармана.

– Да, слушаю. Это ты? Привет. Я так скучал…

Его лицо озарилось улыбкой, потом вдруг потемнело.

– Это все, что ты хотела мне сказать? Подожди. Мы поговорим наедине. Да послушай же ты меня!

Мишель глянул на музыкантов. И оркестр, вспорхнув, как стая, суетливо подхватив инструменты, ринулся к выходу – в раздевалку.

А его хозяин и дирижер остался один в большом пустом зале.

Наедине с тем, кто ему звонил.

Глава 7

ГЕРТРУДА И ЕЕ СЕСТРЫ

Официант в кафе торгового центра принес заказ: две пиццы с анчоусами и один тайский салат. Гертруда Архипова – старшая внучка Адель Захаровны Архиповой – забрала салат себе.

Вздохнула, наблюдая, как при виде румяной пиццы порозовели щеки самой младшей сестры – четырнадцатилетней Виолы.

– Сейчас мы их проверим, сейчас мы их сравним. Черт, одинаковые!

Виола придирчиво сравнила тарелки с пиццами – свою и средней сестры, семнадцатилетней Офелии. Та удалилась в туалет. Ей вечно приспичит. Правда, сейчас в кафе они уже успели выпить кока-колы и по безалкогольному коктейлю.

Старшая сестра девятнадцатилетняя Гертруда снова вздохнула: везет Офелии – Филе, она с детства такая, это называется, кажется, ускоренный метаболизм, нет, не метаболизм, а обмен веществ. Все проскакивает, выскакивает, ни отеков, ни шлаков в результате не откладывается. Что там болтали в школе на уроках биологии? Сейчас разве вспомнишь?

Итак, лету почти конец. Пипец. Осталось каких-то две недели лета. В этом году в августе их никуда не отправили отдыхать. Это потому что у бабушки Адель юбилей, круглая дата. И впервые после смерти отца… да, после убийства отца, их семья намерена отмечать день рождения.

Гертруда поковыряла салат вилкой – а где тут краб? В меню значится: тайский салат с крабом. Одна трава и морковь. Что ж, ее планида такая.

Мобильный телефон лежал рядом с прибором на столе. На циферблате все высвечивался тот номер. Ей перезванивали уже, наверное, в десятый раз. Но Гертруда не отвечала, отключив в телефоне звук.

– Замучаешь его вконец.

– Заткнись.

Гертруда бросила это резко, подняла голову и тут же пожалела о грубости. Потому что сказала это ей не Виола, а Офелия, вернувшаяся из туалета. Стоит, не садится, смотрит на мобильный с ярким дисплеем.

С сестрой Офелией Гертруда всегда была очень близка и нежна. Их разница всего два года, но Гертруда отлично помнит, как новорожденную девочку, ее сестренку, отец и мать привезли из роддома домой. Дома в альбомах и фотографий полно – Офелия в коляске с погремушкой, а она Гертруда – трехлетняя рядом, заглядывает с нежностью и любопытством, что там поделывает крохотная сестра?

И когда начался дома тот ужас с бандажом, с корсетом, со специальными распорками для ног… Гертруда и это отлично помнит. Как всем домом возились с Офелией – Филей, у которой оказалась врожденная травма позвоночника. Как учили ее сначала ползать, потом подниматься на ножки, затем ходить.

Ковылять…

Ковыляет она до сих пор, хромая. Говорят, что они просто упустили время, в раннем детстве до пяти лет надо было делать ей операцию на позвоночнике. Но мать и отец всегда оправдывались: какая операция, это же середина девяностых, полный бардак, в медицине, в клиниках черт знает что. Разве они могли решиться в такое время положить ребенка под нож хирурга? А денег больших отец тогда еще не зарабатывал, чтобы везти дочь за границу. Он в те годы вместе со своим компаньоном Александром Пархоменко лишь начинал, разворачивал свой бизнес. Они тогда каждый конвертируемый рубль считали, вкладывали в дело.

И вот в результате Офелия осталась хромой. Не из-за родительской жадности, нет. Мать и отец – ныне покойный – обожали среднюю дочь.

И Гертруда тоже любила сестру. Больше, чем младшую Виолу. И Офелия платила ей преданностью и любовью. Стоило лишь кому-то из местных электрогорских пацанов процитировать из БГ – «не пей вина, Гертруда, пьянство не красит дам», Офелия тут же кидалась драться за сестру. А драться, несмотря на свою хромоту, она умела. Пацан, на которого она налетала, еще только ошарашенно моргал глазами, а она уже впивалась острыми ногтями в его щеки, расцарапывая их в кровь и при этом отчаянно визжа: проси прощения, урод, у моей сестры! Проси прощения у Герки!!

– Извини, вырвалось нечаянно, – сказала Гертруда Офелии, убирая мобильный со стола. – Садись, пицца остынет.

Офелия села. Отделила кусочек пиццы с анчоусом вилкой и протянула Гертруде:

– Ну хоть попробуй.

Виола, успевшая умять полпиццы, ехидно наблюдала за сестрами.

– Не искушай, ей нельзя. Она у нас красотка. Мисс, как там вас?

Гертруда кротко вздохнула – который уже по счету раз? Да, разрешите представиться: «Мисс Электрогорск», а также «Мисс Открытый купальник» и «Мисс Красота по-русски».

Кто-то может подумать, что все эти конкурсы красоты последних двух лет ей помогли выиграть деньги их семьи. Так мог решить лишь тот, кто совсем не знает их семью – клан Архиповых, состоящий ныне из бабушки Адель и мамы.

Бабушка Адель все это время скорбела. Глубочайший траур по сыну, их отцу… Она сняла траур в тот день, когда стало известно об убийстве где-то за границей бывшего компаньона отца.

Бабушку не интересовали конкурсы красоты, не интересовало ничего – кроме этой вот новости, что дядя Саша – сын бабушки Розы, в прошлом компаньон отца, а ныне – их смертный враг, мертв.

А мама… она после смерти отца много плакала. А потом взяла себя в руки. Ее тоже никогда не прельщали конкурсы красоты. Она всегда увлекалась общественной работой. Странно для жены крупного бизнесмена, владельца завода, правда? Но мама уж такая. И ныне она увлекается рабочим профсоюзным движением. Тем, чего у нас нет, как она говорит.

Можно увлекаться – завод больше их семье не принадлежит, он продан. И деньги за фонды, за акции выручены такие, что хватило бы на тысячу конкурсов красоты. Но ради победы Гертруды семья не заплатила ни копейки. Гертруда участвовала на общих основаниях, как и остальные девчонки. И победила.

«Мисс Электрогорск»…

«Мисс Открытый купальник»…

«Мисс Красота по-русски».

И теперь вот подана заявка на участие в конкурсе «Мисс Россия».

Порой по утрам она вставала с постели, снимала ночную рубашку и подолгу разглядывала себя в зеркало. Эта привычка у нее от бабушки. Но бабушка Адель никогда не отличалась красотой. А вот она, Гертруда, – настоящая красавица. Какие у нее ноги, какие волосы… А грудь… бедра…

Когда он впервые увидел ее голой в постели, он…

Но об этом довольно. С этим все кончено.

– Ну хоть капельку съешь, смотри, тут рыбка запечена. Анчоус.

– Отвяжись от нее! Не видишь, она в ступоре. Мечтает… а я знаю о ком.

Сестры трепят языками. Виола корчит смешные рожи. Офелия все протягивает ей вилку с кусочком пиццы. Соблазняет. Хочет как лучше. Печально видеть, как старшая сестра каждый день точно корова или овца питается лишь одной травой – салат, отварной шпинат, овощной супчик протертый, когда жизнь… жизнь предлагает столько соблазнов.

Например, яблочные меренги…

Зефир…

Или торт «Анна Павлова» – взбитые сливки с безе и свежей клубникой. Этот торт непременно закажут ресторану на бабушкин юбилей. Море взбитых сливок…

– Филя, ты мне вилкой в глаз ткнешь, – сказала Гертруда. – Успокойся, ешь. Что на десерт вам заказать?

Сестры выбрали по капкейку. А Гертруда попросила официанта принести ей чашку зеленого чая. Вот так. Главные постулаты жизни. Главные обеты.

Отказаться от сладкого совсем.

Не отвечать больше на его телефонные звонки, хотя когда-то звонила ему сама сто раз на дню.

Ходить по четвергам на фитнес, а по понедельникам на пилатес. Иногда наоборот.

Победить на конкурсе «Мисс Россия» и готовиться к конкурсу «Мисс Мира».

Любить свою семью и сестер. Во всем поддерживать их и помогать. Особенно любить, помогать и быть рядом с Филей. Всегда.

И никогда ни при каких обстоятельствах ни днем ни, сохрани боже, ночью не ходить, не ездить на машине даже с большой компанией друзей в сторону Сороковки – заброшенной части заводской территории, где, словно вросшая в землю крепость, подставляет снегам и дождям свои кирпичные стены, зияя провалами разбитых окон, старый гальванический цех.

Когда отец был жив и стал владельцем завода, он хотел подогнать бульдозеры и сровнять с землей этот цех.

Но бабушка Адель сказала: нет.

И бабушка Роза – мать компаньона отца дяди Саши – тоже сказала: нет, не надо, оставь.

Тогда еще они, бабушки, были лучшими подругами и всегда говорили и действовали заодно, как в детстве.

Потому что были живы их сыновья.

А затем наступил полный мрак.

В развалинах гальванического цеха обитает зло. Об этом все в Электрогорске знают, но вслух не говорят.

Нет места хуже в Электрогорске.

Так отчего же эти развалины отцу запретили снести? Как-то они, сестры, спросили это у мамы. Она лишь пожала плечами – наверное, потому что смета сноса оказалась слишком дорогой. Поэтому.

Видимо, о некоторых вещах лучше не спрашивать. Лучше догадываться самой. Узнавать… Но это потом, когда появится время, а сейчас все мысли о подготовке к конкурсу «Мисс Россия». Это же по телевизору показывают на всю страну.

Гертруда залпом выпила зеленый чай – кто-то уже налил его ей из чайничка в чашку и даже бросил туда кусочек лимона и…

– Что за гадость?! Почему такой мерзкий вкус?!

– Я тебе по-тибетски сделала чай, пока ты мечтала, – младшая сестра Виола невинно, лукаво улыбалась. – Они же в Тибете пьют чай с маслом и солью. Вот я и тебе положила кусочек масла и посолила.

Гертруда смотрела на сестер. Офелия лишь руками развела – моя вина, я за Виолкой не уследила.

– Вкусно чай по-тибетски? – настойчиво допытывалась Виола.

В кафе «Шелк» торгового центра, где они сидели, вечно полно молодежи. Это самое стильное кафе Электрогорска, не считая сетевой кофейни на площади.

– Поставь на место солонку, – приказала Офелия Виоле. – Никогда не делай подлостей сестре.

– Я просто пошутила.

– Никогда не делай подлостей, если не хочешь, чтобы мы с Геркой считали тебя дрянью.

– Девчонки, не ссорьтесь, – Гертруда, как старшая и самая мудрая, решила погасить бузу в зародыше. – Вкус у чая по-тибетски, скажем так, жуткий, но оригинальный.

Глава 8

ПРИЗРАК

Анна Дмитриевна Архипова, невестка Адель Захаровны и мать сестер, возвращалась в Электрогорск на своей машине из Москвы вместе с водителем-охранником Павлом Киселевым.

Весь этот день она провела в Комитете объединенных профсоюзов, переходя из кабинета в кабинет профсоюзных боссов и выслушивая их вежливые сентенции. В основном недоуменные вопросы и отказы. «Вы что, милочка, там у себя в городе планируете организовать центр рабочего движения? Ах, борьба за свои права, за повышение зарплаты и лучшие условия труда… Да, да, конечно, это так актуально. А вы кто сами, простите? Вдова Бориса Архипова? Бывшего владельца завода, того самого известного Архипова из Электрогорска? Это так странно, чтобы дама вашего круга… и вдруг прониклась идеями рабочей солидарности… А что вам, собственно, нужно?»

Анна Архипова устала объяснять этим самым Объ-единенным комитетам. И с чего начинать объяснения? С того, что в далекой юности она студенткой в институте работала активно в бюро комсомола? Или начать с того, что в ее жизни не было никого дороже мужа, который любил ее, боготворил – именно за это, за энергию, за характер. Или начать с того, что когда его застрелил неизвестный, «так и не установленный преступник» на проспекте Мира и об этом передали в новостях, всем, кроме семьи, погрузившейся в бездну отчаяния, в общем-то оказалось наплевать на его смерть?

Начать с того, что она, его вдова, возненавидела их всех. ВСЕХ ИХ. Кому оказалось наплевать, что ее Борис убит.

И когда вдовьи слезы высохли, в душе разгорелся пожар – показать им всем, ИМ ВСЕМ кузькину мать. Городу Электрогорску, властям, столичным боссам – ИМ ВСЕМ…

По телику иногда бубнили что-то о «протестных настроениях». Вот и она, потеряв мужа, обретя солидное наследство, решила, что так больше жить нельзя – надо бороться.

Она искренне думала, что обрела свое новое призвание. И даже когда бывший компаньон ее мужа Александр Пархоменко сдох на своей кипрской вилле тоже от выстрела «неустановленного киллера», душа ее не успокоилась. Она решила, что теперь… вот теперь уж точно, как в давней своей комсомольской юности, займется общественной работой и целиком посвятит себя людям. Всем этим рабочим, которые должны и могут бороться за свои права.

Она решила, что именно в этом найдет новый смысл своей вдовьей жизни. Она так хотела и уже развила бурную деятельность. Даешь борьбу! Даешь «протестные настроения»! Однако с некоторых пор…

Анна Архипова, сидя в машине, смотрела на крепкий затылок своего водителя-охранника Павла, то и дело натыкалась в зеркале заднего вида на его настойчивый взгляд.

Тридцать лет парню. Когда три года назад на проспекте Мира его тоже ранили тяжело, думали, что охранник не выживет, но он выкарабкался и остался служить у них.

Машину он ведет стремительно и плавно. Асфальт шуршит под колесами.

Машина свернула с федеральной трассы на перекрестке у светофора и помчалась мимо леса, мимо лугов, поселка Баковки, потом снова повернула и, делая крюк, объезжая Электрогорск с севера, взяла направление на Сороковку – в район старой заброшенной территории станкостроительного завода.

– Тут уже недалеко, вы… это зачем же вам в бывший гальванический цех? – спросил охранник Павел.

– Просто давно хотела посмотреть.

– А что там глядеть – гниль, развалины.

– Это здесь?

– Да.

– Останови.

Охранник Павел послушно остановил машину. Анна вышла. Как тихо тут в районе Сороковки. Ржавые рельсы, заросшие травой пути. Остатки бетонного забора. И небо – как купол, огромное, серое. Через несколько часов стемнеет, и все вокруг погрузится во тьму.

Как-то с мужем давно они приезжали сюда, он хотел снести старый гальванический цех. И кажется, здесь с тех пор ничего не изменилось.

Безлюдно и жутко.

– Что-то увидели? – спросил охранник Павел.

Анна стояла рядом с машиной на дороге, а глядела туда – в сторону кирпичного здания с провалившейся крышей, черными дырами окон, давным-давно лишившихся стекол.

Эти стены, иссеченные дождями с выкрошившимся бурым кирпичом, эти ржавые балки, выпирающие, как ребра, эта тьма, поселившаяся внутри среди вросших в землю чанов и гальванических емкостей. Паутина, сухие листья и мусор, усеявшие пол толстым слоем, глушащим все шаги, даже если кто-то… или что-то и движется там, в глубоком сумраке, хоронясь от дневного света, карауля и дожидаясь наступления ночи.

– Пацанами мы сюда шлялись курить. И с девчонками баловались, – усмехнулся охранник Павел. – Вы что, призрака ждете? Призраков там нет.

– Просто давно хотелось увидеть это место.

– Заброшенный цех?

– Ну да. С ним ведь какая-то история тут в городе связана давняя. Я ведь не местная, я в Москве на Арбате родилась. Сколько раз за все эти годы мужа просила рассказать… Но в нашей семье эту историю не любят. Притворяются сразу, что память отшибло. А ты здешний мальчишка, – Анна протянула руку и потрепала Павла по затылку, – ты наверняка слышал в детстве все эти страшные сказки.

Он поймал ее руку и крепко сжал.

– Никаких тут призраков нет, это просто развалины. Если что и было в городе, то очень давно, сразу после войны. И совсем не здесь. Это там, – охранник неопределенно махнул рукой в сторону Баковки, леса. – Там когда-то был детский лагерь заводской. «Звонкие горны» назывался. Так вот все случилось именно там.

Анна смотрела на руины гальванического цеха. И по ее лицу охранник Павел понял, что о призраках «Звонких горнов» она знает. Слыхала.

Да, в Электрогорске все еще не забыли эту историю.

Небо – свинцовая сфера над головой – словно треснуло. Низкую облачность пронзили лучи заходящего солнца. Тени метнулись и пропали, будто растворившись в оранжевом свете заката. Как будто кто-то включил там, наверху, потайной фонарь и начал неспешно шарить по выщербленным кирпичам старых стен, заглядывая за ржавые балки, в темные проемы, заросшие вьюнком и папоротниками ниши.

То, что, словно что-то ища, скользило, пряталось, сочилось сквозь кирпич, осыпалось песком со стен, превращаясь то в камень, то в ржавчину, то в зыбкую тень, ловко и изощренно маскируясь, убегало от солнечных лучей все дальше, дальше, дальше во тьму, в глубь старого гальванического цеха.

Но вот закатный фонарь угас, небо потемнело.

– Поехали домой, а? – взмолился охранник Павел. – Время к ужину, дочки вас давно заждались, Адель Захаровна сердиться станет, ворчать, отчего вы так долго.

– Давай-ка развернемся, – сказала Анна, усаживаясь на заднее сиденье, бросая прощальный взгляд на призраков гальванического цеха. – Поедем в Баковку. Покажи мне, детка, то место, где находился заводской пионерский лагерь.

Глава 9

ТАЙНЫ ЖЕЛЕЗНОЙ ДВЕРИ

Не то чтобы загадочное происшествие на перекрестке в подмосковном Электрогорске совсем не интересовало Катю – Екатерину Петровскую, криминального обозревателя пресс-центра ГУВД Московской области. Нет, совершенно даже наоборот. Но все, казалось, вскоре должно проясниться. И скорее всего, это «очевидная смерть» – сердечный приступ или инсульт, а вовсе не криминал.

Так думала Катя, гоня от себя соблазн. Ибо другой, гораздо более сильный соблазн влек ее к себе.

Архив старой киностудии МВД. С новыми «полицейскими» веяниями его реорганизовывали. Лет уж пятнадцать, с тех пор как весь процесс от съемок до производства учебных фильмов перешел в руки пресс-центров при УВД, старая киностудия превратилась в хранилище «былого и дум». А теперь вот и это хранилище, занимавшее монастырскую трапезную в Ивановском переулке, готовили к списанию и ликвидации.

Вот уже несколько недель в архиве работала сводная бригада, куда входили сотрудники киностудии и приданные силы из числа членов съемочных групп «Петровки, 38», ГУВД области и гонцы из пресс-службы ГУВД Санкт-Петербурга.

При разборе архивных пленок, фильмов, снятых киностудией МВД в течение шестидесяти лет, каждый хотел наткнуться на что-либо интересное, относящееся к преступлениям прошлого, совершавшимся в его родном регионе.

Естественно, больше всего везло «Петровке, 38» – оно и понятно. Но Катя… Катя, выторговав себе у начальника пресс-службы командировку сюда, в архив, об этом не жалела. То все старые, хорошо известные дела, в десятках передач про них уже рассказывали. И вообще, это прошлогодний снег, а вот сегодня тут, в архиве, разбираются бобины с пленкой из той маленькой закрытой комнаты, куда доступ преграждает железная дверь. С кодовым замком.

– Вообще-то, не положено вам тут находиться, – объявила вдруг ни с того ни с сего старший хранитель архива Белла Григорьевна – дама в чине полковника в отставке, вот уже «страшно сказать сколько лет», по ее же собственному признанию, «бессменно сидящая на тайнах правоохранительной системы, как наседка на яйцах».

– Белла Григорьевна, простите, какая муха вас сегодня укусила? – осведомился Тим Марголин – ведущий специалист съемочной группы пресс-центра ГУВД Московской области, который как раз и был прикомандирован для «профессионального разбора» архивных залежей в числе «приданных сил».

– А такая, юноша, что раньше я бы вас и на пушечный выстрел к этой комнатке не подпустила. – Белла Григорьевна – седая, полная – важно сдвинула очки на самый кончик мясистого носа.

– А что там такое в этом вашем чулане? – не унимался Марголин. – Как стопки коробок металлических с пленкой таскать, так вы сразу «Тимчик, нужны ваши сильные руки», а тут вдруг так неласково, так официально.

– Литера «С» – вот что здесь, – Белла Григорьевна благоговейно взирала на дверь.

– Секреты, что ли?

– Секретные и особо секретные материалы.

– А что может быть секретного в учебных фильмах, снятых как пособия для курсантов академии? – Катя… чуткая, неунывающая Катя тут же с ходу включилась в марголинскую игру со старухой-архивариусом. – Тоже мне, Х-файлы.

– Насчет файлов не знаю, а за нарушение сохранности и режима секретности литеры «С» в прошлом не только неполное служебное можно было схлопотать, но и вон из органов вылететь, – Белла Григорьевна потрогала замок. – Но теперь у нас ведь полиция. Вы ж у нас теперь полицейские. Все из себя такие современные. И камеры у вас махонькие, и все фильмы на компьютерах монтируете. Тяп-ляп… А прежде у нас тут целый киноцех трудился. Режиссеров известнейших на консультации приглашали. Какие съемки делали… Министру покажут, а потом на черной «Волге» из министерства мне сюда назад пленки спецкурьером привезут – и под замок, под литеру «С».

Вздохнув, она достала связку ключей.

– А теперь вот приказ пришел – открыть, разобрать. То, что не может быть придано огласке, – уничтожить. Чтобы никто никогда не увидел.

– Ну, кроме нас, конечно, – усмехнулся ушлый представитель «Петровки, 38».

Дверь в комнату – хранилище литеры «С» – открылась легко, несмотря на свое полное тождество с дверью бронированного банковского сейфа.

Катя ожидала увидеть внутри чуть ли не паутину и плесень. Но когда зажегся свет, оказалось, что комната отделана по-современному. На стене, как в музее, мигали датчики климат-контроля и влажности. Все пространство занимали стеллажи.

На полках – металлические коробки с пленкой, контейнеры с видеокассетами. Забито все от пола до потолка.

– Да тут работы на несколько месяцев, – присвистнул Тим Марголин.

– Комиссия из министерства приедет в следующий четверг, к этому времени я должна подготовить полную опись и составить черновик акта на списание и уничтожение документов, пленок, – Белла Григорьевна прошлась вдоль стеллажей. – Ну это все однозначно в печку отправится. – Она махнула рукой на полки с бобинами пленки.

– А что здесь? – спросила Катя.

– Министр Щелоков и его приближенные. Тут вот Тикунов – министр, Круглов… здесь несколько кинохроник с генералом Абакумовым, кадры из санатория МВД в Кисловодске, который «Орлиное гнездо» назывался.

– Но это же интересно!

– Кому? Кому ЭТО теперь интересно? – Белла Григорьевна усмехнулась.

– А их гласно или негласно снимали? – тут же встрял Тим Марголин.

– Когда как. Когда они сами – в том числе и на отдых, в санаторий киношников ведомственных приглашали, чтобы запечатлеться, а когда за ними вдогонку посылали – например, по распоряжению первого зама. Оценят потом в кинозале тайком пленочку и сюда спецкурьером, чтобы компромат сохранить.

– Да какой это, к черту, компромат? – Марголин потрогал жестяные коробки. – Век невинности.

– Тогда все на всех собирали, а вдруг пригодится. Тут вот все Щелоков, Щелоков, Щелоков с Брежневым, – Белла Григорьевна шла вдоль полок. – Киностудия тогда процветала, пленку за границей покупали самую лучшую. А здесь вот на видео уже перешли…

– Мы бы хотели несколько пленок скопировать, восстановить, если понадобится, – засуетился представитель «Петровки, 38».

– Увы, молодой человек, у меня приказ, а там черным по белому: готовить к списанию и уничтожению. – Белла Григорьевна остановилась возле стеллажа с круглыми металлическими коробками.

Он вроде ничем не отличался от иных стеллажей. Только вот коробок с пленками на нем лежало не так уж много. И наверху над полками на деревянной дощечке значилась литера «ОС» – особо секретные.

– Забирайте все это отсюда и несите в просмотровый зал, я приготовила старый кинопроектор. – Белла Григорьевна взяла несколько коробок. – Если от времени пленка на атомы не распадется, то глянем.

– А говорят, нет в МВД Х-файлов, – тихо сказал Тим Марголин. – Кать, что молчишь?

– Есть, оказывается, и в МВД Х-файлы, – Катя смотрела на архивариуса. – Что же на этих пленках?

– Сейчас посмотрим, сверимся с реестром.

– А вы что же, не в курсе? За столько лет их никто не просматривал?

– Это старые уголовные дела. Такие, о которых никто не знает. И никогда не узнают – ни киношники, ни журналисты с телевидения, ни газетчики. Никто никогда про это не узнает. Никакой огласки.

– Но почему?

– Я думаю, вы сами это поймете. Вы же умные молодые люди. И служите долгу и присяге, – Белла Григорьевна говорила веско. – Кровь и ужас… детали, которые даже в суде не оглашались… Но это еще не все. К этому всему профессионалы – сыщики, прокуроры, судьи – привыкли. Есть еще и другая сторона медали.

– Какая? Что может быть страшнее? – спросила Катя.

– Позор, – ответила архивариус.

Постепенно они переправили все коробки с пленкой из комнаты за железной дверью в просмотровую. Здесь царил старичок в белом халате, презрительно поглядывавший на пульт, оснащенный современной компьютерной техникой и дисплеями. Плазменную панель он словно и не замечал, любовно разглядывал квадрат белого экрана во всю стену.

– С дачи? – бодро поинтересовалась у него Белла Григорьевна. – Уж прости, что тебя с заслуженного отдыха вытащила сюда в нашу пыль. У этих молодых пленка в руках рассыплется в прах, а мы с тобой потихоньку, полегоньку. И кинопроектор готов, только тебя ждет.

– С чего начнем? – спросил старик-киномеханик.

– Ну, вы вот смотреть рвались, любопытство проявляли, заказывайте фильм, – Белла Григорьевна обернулась к «приданным силам».

– Вот в этих коробках что? – спросил представитель «Петровки, 38».

– Кинохроника с осмотра мест преступлений, совершенных сотрудниками правоохранительных органов в разные годы. Будете смотреть?

– Нет, спасибо, не надо, – хором ответили «приданные силы».

– Тут вот кинодокументальные материалы по осмотру мест происшествий и доследственной проверки по самоубийствам сотрудников правоохранительных органов. В основном, конечно, начальства, генералов. Это когда вдруг пиф-паф в своем кабинете, – Белла Григорьевна указала на другую стопку. – Несчастные люди. И что за звание такое, заколдованное, что ли? Уж как мужики и в органах, и в армии стремятся стать генералами. Каждый, каждый лелеет эту мечту. «А я, как бабочка к огню, летела так неодолимо», – пропела Белла Григорьевна басом. – И вот все вроде бы есть – погоны, лампасы, и вдруг на тебе: или в момент коленом под зад с должности, или, того хуже, дуло к виску всегда в кабинете, на службе. Это чтоб дома родичам хлопот не создавать. А на рабочем месте и осмотр трупа проведут, и потом вперед ногами вынесут. Вон сколько тут пленок… Станете смотреть?

– Нет, – ответил за всех Тим Марголин.

– Это все точно на уничтожение, – буркнул представитель «Петровки, 38». – И, конечно, любая огласка тут нежелательна.

– А что здесь? – спросила Катя, указав на несколько коробок с пленкой, лежавших особняком.

– Ну тут что я и говорила – уголовные дела, то есть кинодокументальное сопровождение расследования некоторых дел. А также учебные фильмы, снятые по результатам расследования. Сведения, которые собраны здесь, никогда не разглашались. Дела сразу изымались из всех архивов. А наши учебные фильмы – их показывали только специалистам. Надо же учиться, как и такие дела раскрывать. Как работать с этим.

– С чем? – спросил Тим Марголин.

– Ну вот, например, эти кинодокументы… Расследование изнасилования и убийства дочери знаменитого актера. Середина пятидесятых. Девушку убили на даче, где собиралась «золотая молодежь». Групповуха, такая грязь и такие фамилии родителей, которых вся страна знала. В результате одна знаменитость руки на себя наложила, не выдержала позора.

– А тут что за дело?

– 1965 год, это учебный фильм о расследовании серии убийств, совершенных полковником ВВС. Душил женщин, с которыми знакомился, грабил. Между прочим, перед тем как его арестовали, подал заявку на зачисление в отряд космонавтов. Проходил отбор. Тогда космонавты народными героями слыли. Представляете, чтобы случилось, если бы информация наружу выплыла. Вот еще одно дело, – Белла Григорьевна указала на коробки с пленкой. – Тут кинодокументальное сопровождение расследования убийства главы коллегии адвокатов и его жены, тоже начало шестидесятых. Убили их на даче в Малаховке зверски. Сын семнадцатилетний убил. Еврейская семья, интеллигенты, родители все для него делали, дали отличное образование, любили его. А он их как Раскольников зарубил топором – и мать и отца. Ради девчонки, с которой они ему не разрешали встречаться.

– А случаем, нет тут у вас в архиве учебного фильма или кинодокументов по процессу Иосифа Бродского? – оживился представитель пресс-службы Санкт-Петербурга. – Может, тоже снимали для ведомства?

– Этого нет.

– А жаль.

– Кто ж знал тогда, что парень – гений.

– Можно вот эту пленку посмотреть? – Катя взяла наугад из стопки одну из металлических коробок.

Белла Григорьевна мельком глянула на номер, на литеру.

– Девушка, вы умеете выбирать. Как это вы давеча говорили – Х-файл? Ну так это и есть он самый – наш Х-файл.

– Что это за фильм?

– Документальная хроника для специалистов, в то время под грифом «особо секретно», отснятая в процессе расследования дела Любови Зыковой. Отравительницы детей.

Глава 10

Х-ФАЙЛ

Когда в просмотровой погас свет…

И в кинопроекторской застрекотал старый киноаппарат…

Когда желтый луч пронзил квадратное окно и расплылся по белому экрану…

Возникло что-то темное – там, на белом фоне.

Иссеченное царапинами, как шрамами.

Дефекты старой пленки.

Черное пятно…

Клякса времени.

Из динамиков прорвался рваный какой-то звук – не музыка сопровождения действия, не голос диктора, читающего за кадром, а какое-то хриплое карканье, словно кто-то невидимый силился выплеснуть из немого, запертого удушьем, забитого землей горла вопль…

Чтобы услышали живые.

Те, кто смотрит.

Те, кто сидит в темном зале, еще не подозревая, с чем они вот-вот столкнутся.

Еще ни о чем не подозревая, но уже испытывая смутную тревогу на уровне подсознания.

– Со звуком явно проблема, – кашлянув, объявила Белла Григорьевна. – Но кажется, там есть титры.

На экране наконец возникла заставка – эмблема киностудии МВД. Потом появились цифры 1955–1956. Затем крупно гриф «Совершенно секретно. Только для служебного пользования».

После возникло обозначение: «Токсикологическое отравление».

– Тут не мешало бы еще добавить вторую тему: «серийные убийства», – заметила Белла Григорьевна. – Но в то время это понятие еще отсутствовало в практике.

Возникли кадры. Катя смотрела на экран. Черный прямоугольник в земле, сотрудники милиции – в старой еще «синей» форме, которая на черно-белой кинохронике выглядит черной, с лопатами. Какие-то деревья на заднем плане, обелиск. Вот камера показывает крупным планом гроб, извлеченный из земли.

– Фильм начинается демонстрацией серии эксгумаций трупов жертв, – сказала Белла Григорьевна. – Причем происходило это уже после задержания Любови Зыковой. И в разных городах Советского Союза, потому что она до 1955 года постоянно переезжала, кочевала по стране. Вот видите перечень городов, где возбуждались дела по фактам подозрительных смертей.

Ялта…

Сочи…

Новороссийск…

Харьков…

Воронеж…

Горький…

Катя читала перечень, возникший на экране. Шли какие-то цифры, литеры, видимо, номера уголовных дел, впоследствии объединенных в одно производство.

Затем возник великолепный вид: с высоты на море, кущи деревьев, крыши домов. И снова черный квадрат ямы в земле и сотрудники милиции.

– Эксгумация трупа жертвы на кладбище в Ялте, – Белла Григорьевна прочла надпись титров. – Тут еще последуют подобные кадры, наберитесь терпения.

В темной просмотровой…

Черно-белая хроника давнего преступления.

– А кого она убивала и за что? – спросил представитель «Петровки, 38».

– Смотрите фильм, поговорим потом, мне трудно смотреть, читать, вспоминать, что я уже тут видела, и отвечать на ваши любопытные вопросы.

– Значит, вы все же смотрели эту пленку? – спросила Катя.

– Смотрела. Давно. Это наша обязанность, как хранителей архива.

Далее шли кадры прозекторской судмедэксперта и криминалистической лаборатории – очень натуралистичные. Со всеми деталями, с тем, что лежало на столах для вскрытий. Лиц экспертов не показывали – только руки в резиновых перчатках, затылки. Затылки над микроскопами, руки, что-то капающие из пробирок на стекла.

«Во всех случаях токсикологических экспертиз эксгумированных останков обнаружены следы ядов – в 6 случаях стрихнина и в 3 случаях в Горьком – таллия». Надпись возникла на фоне темного кадра. Как эпилог первой главы.

– Значит, всего девять случаев отравлений? Девять жертв? – спросил неугомонный представитель «Петровки, 38».

– Девять взрослых жертв в разных городах, где она жила и работала в период с 1948 по 1955 год. Потом произошел тот самый случай, после которого ее и арестовали. Но это дальше, по ходу фильма. А сейчас вы увидите место ее работы.

И возникли кадры… цирка. И даже звук бравурного марша, обрывки его просочились сквозь помехи и ударили по нервам.

Арена со скачущими лошадьми, белые султаны, алые – на пленке черные попоны. Воздушные акробаты под куполом, перелетающие с трапеции на трапецию.

– Это объясняет то, что она так много ездили по Союзу. С разными цирками, где работала: сначала акробаткой, но недолго, потом в подтанцовке в кордебалете при номере мотоциклистов, это самый модный номер был тогда – «мотоцикл под куполом цирка». И позже, в последние годы, – кассиршей. Потом она бросила цирк. Может, испугалась – слишком много смертей уже на ней тогда висело. Слишком много жертв, которых она отправила на тот свет с помощью яда. Хотя вряд ли, она ничего никогда не боялась. Никогда ничего и никого – ни на войне, ни потом… Возраст, наверное, стал брать свое. Она с 1918 года, после тридцати пяти в кордебалете делать нечего даже такой двужильной лошади, какой она всегда слыла.

– А она что… воевала? – спросил удивленно Тим Марголин.

– Смотрите хронику. – Белла Григорьевна явно давала понять, что комментарии ее поступят лишь тогда, когда она сама того захочет, не сможет смолчать.

Последующие четверть часа монотонно шли кадры кабинетов и допросов. Лиц следователей камера не показывала, а вот свидетелей давала крупным планом – мужчины: одетые так, как ходили в пятидесятых – в дешевых костюмах, некоторые в толстовках, другие в расшитых украинских летних рубашках; женщины: и очень симпатичные молодые модницы – завитые, в ярких летних платьях, и фабричного вида – работницы в платках и телогрейках. Они отвечали на вопросы, и на всех лицах застыло одинаково напряженное выражение – недоумения, страха.

«По делу допрошено более 150 свидетелей» – возникли пояснительные титры.

– Ясно, что все это лишь косвенные свидетельства. Из прямых доказательств – лишь наличие следов яда в останках жертв. И затем показания по последнему эпизоду, случившемуся в Подмосковье, – сказала Белла Григорьевна.

– Где именно у нас в Подмосковье? – спросила Катя.

– Промышленный город Электрогорск, – Белла Григорьевна прочла название по титрам.

– Где?!

– Электрогорск, вот написано же, – Тим Марголин кивнул на экран. – Мы туда выезжали, и не раз. Там еще трамвай у них по городу бегает.

Катя увидела на экране изображение заводских корпусов и высокую трубу, из которой валил черный дым. Индустриальный пейзаж, который обожали киношники пятидесятых и воспевали в лирических мелодрамах из «рабочей жизни».

Затем возникли кадры лесного массива, дороги, забора, ворот, распахнутых настежь, потому что туда въезжал милицейский автобус – точь-в-точь как в телефильме «Место встречи изменить нельзя».

И вывеска – «Пионерский лагерь «Звонкие горны». Добро пожаловать, друзья!».

А потом сразу появились кадры палат местной больницы – пустые койки и растерянные, испуганные лица врачей.

– Вот мы и подошли к эпизоду по Электрогорску. Именно здесь она получила прозвище «Отравительница детей». Уже после ареста, конечно, – Белла Григорьевна сняла очки. – Какая же тварь… гадина… А мы теперь сидим и смотрим на ее художества. Пленку сто лет под замком храним. Она дала яд таллий детям. Отравила ядом. Семь подростков скончались в этом лагере «Звонкие горны», куда она устроилась учительницей физкультуры летом 1955 года.

Никто из сидящих в просмотровой не произнес ни слова, пока шли кадры опустевших больничных палат. Затем снова возникли кадры лагеря – чисто подметенные, посыпанные песком дорожки, деревянные корпуса, где размещались пионерские отряды, умывальники, спортивная площадка, окруженная соснами, берег реки с песчаным пляжем.

Съемка пионерского лагеря производилась погожим солнечным днем, но уже осенью – видно, где-то в сентябре. Сквозь листву камера брала крупным планом сочные тяжелые гроздья рябины – багряные, но на пленке черные.

Все казалось черным, одетым в траур.

– Когда же мы увидим ее? – спросил Тим Марголин.

– Сейчас. Вот смотрите. Какой была Любовь Зыкова.

Крупный план. Женщина. Блондинка. В пестром летнем платье по моде пятидесятых годов – с юбкой солнце-клеш. И короткая безрукавка – болеро.

Женщина сидит на стуле. Свет ярко направлен ей в лицо, но она не отворачивается ни от света, ни от камеры.

Затем со светом что-то делают, регулируют его там, в кадре, чтобы он не бил в глаза, не слепил – ни ту, которую снимают, ни тех, кто смотрит кинохронику.

Женщина в кадре смотрит прямо на вас.

Женщина тридцати с лишним лет – крашеная блондинка с завитыми волосами смотрит прямо на вас.

Самый крупный план дает камера.

Любовь Зыкова – титры, точно высеченная надпись на гранитной кладбищенской плите.

Губы, накрашенные помадой – алой, наверное, но которая, как и все яркое на этой старой пленке, кажется черной, движутся. Она что-то говорит в кадр, на камеру.

Она что-то говорит.

И смотрит зорко и внимательно прямо в камеру, в кадр. Словно пытается запомнить… надолго, навечно запомнить лица тех, кто ее снимает, кто ее допрашивает.

Она смотрит прямо в темный кинозал на тех, кто через столько лет смотрит эту кинохронику.

Лицо бесстрастное.

Светлые глаза.

Она запоминает вас – оттуда, с экрана.

Камера дернулась, съехала вбок, уперлась в протокол допроса. Только «шапка» заполнена, остальные листы чистые.

– Она что, отказалась давать показания? – спросил представитель «Петровки, 38».

– Сначала, видимо, да. На первом допросе. Потом заговорила. Молодые люди, я закурю, вы не возражаете? – Белла Григорьевна зашевелилась в своем кресле.

– В молодости, видно, была недурна собой, – Тим Марголин смотрел на экран. – И тут даже очень фотогенична. Высокие скулы, блондинка, спортивная, раз в цирке работала.

На экране снова пошли допросы свидетелей. Новые кадры криминалистической лаборатории. Шла демонстрация процесса токсикологических исследований.

Затем возник список фамилий с указанием возраста и места работы.

– Вот видите, это список ее взрослых жертв. Сразу бросается в глаза: почти все жертвы мужчины, возраст – от 45 до 55 лет. В Ялте некто Сахно – директор продуктовой базы, в Сочи – директор ресторана, в Воронеже – начальник автобазы, в Новороссийске – моряк, в Смоленске – дантист и… вот тут и женщина, у них одна фамилия – Зелинские. Судя по преклонному возрасту, это мать дантиста. Отравила семью. Это все эпизоды, когда она давала жертвам стрихнин. Три убийства она затем совершила в Горьком – цирк туда перекочевал на гастроли, – Белла Григорьевна комментировала хронику. – Вот видите, город Горький нам показывают. Волга… Ее потом туда этапировали из Москвы на допросы, на следственный эксперимент. Там, в Горьком, она отравила своих коллег, работников цирка – воздушную акробатку Ядвигу Ямпольскую и ее брата Андрея. А затем дала яд таллий и местному участковому, видно, тот что-то заподозрил. Обратите внимание, почти все жертвы – мужчины, причем местное «начальство», из тех, что могли позволить себе волочиться за красивой одинокой дамочкой-циркачкой, приехавшей на гастроли. Для всех них эта связь окончилась смертью. По горьковскому случаю – видите, тут идет текст пояснения, выдвигалась версия о том, что акробат Ямпольский был любовником Зыковой и она сначала отравила его сестру, чтобы освободиться от нее. А затем «освободилась» с помощью яда и от любовника. Потом отравила и участкового, который решил разобраться, что же случилось в приезжем цирке. После этого она бросила цирк в Горьком и отправилась поближе к Москве. Приехала в Электрогорск и сняла там комнату, где устроилась в местный пионерский лагерь для детей работников завода.

На экране снова появились дорожки и корпуса пионерского лагеря. Гипсовая статуя горниста в центре клумбы. Возле корпусов – милицейские машины «Победы». Сотрудники в штатском и в форме.

– Следы яда таллия были обнаружены в пище в столовой.

Камера крупным планом взяла один из корпусов с надписью «Восьмой отряд».

– Все умершие подростки – семь человек из этого отряда. Школьники, возраст – четырнадцать лет, все местные из Электрогорска, учились в одном классе и в летнем лагере попали в один отряд.

– А причина? Какой мотив, за что она их отравила? Какой мотив, что она отравила столько людей? – спросил представитель пресс-службы Питера.

– Это серийные убийства, – ответила Белла Григорьевна. – Она совершила серийные убийства. Пусть этот термин тогда не употребляли, но сути дела это не меняет. Эта женщина была маньяком. Не знаю, была ли она маньяком всегда, с самого рождения, или уже потом превратилась в чудовище. Вы спрашиваете, за что она их убивала? По фактам серийных убийств следователи, сыщики часто ли получают внятный ответ на этот вопрос?

– Нечасто, вы правы. Но почему эту пленку так засекретили? – спросила Катя. – Вы что-то говорили о позоре…

– Смотрите на экран, сейчас поймете.

Кадр.

– Что это? – хрипло спросил представитель «Петровки, 38».

– А это ее боевые награды. Орден, медали, полученные ею на войне за выполнение спецзаданий в тылу врага. Видите, тут обыск идет в ее комнате в Электрогорске. Награды изымают. Вот тут короткое пояснение для наших специалистов по поводу ее спецзаданий в тылу врага. В 1943–1944 годах под Смоленском и потом в Харькове. Под Смоленском она по заданию подполья провела акцию возмездия в офицерском клубе-общежитии. В Харькове уничтожила высокопоставленного офицера гестапо. Она дала им всем яд. Отравила их. Она работала под прикрытием, немцы знали ее как певичку и танцовщицу местного офицерского казино. Она травила и на войне, и потом после войны. Теперь вам ясно, отчего этот фильм, это дело положили в секретный архив?

Они все в темной просмотровой молчали. Стрекотал старый киноаппарат.

– Есть вещи, которые… нестерпимы, невозможны. Для сердца, для сознания, для идеалов, на которых мы были воспитаны. Мой отец воевал, ногу потерял на войне. И я не могу… – Голос Беллы Григорьевны пресекся. – Не могу принять, пусть даже я столько лет прослужила в милиции, много чего повидала, что какая-то тварь… своим злодейством и безумием пятнает собой тот святой образ, который я храню в душе, вспоминая отца-фронтовика, вспоминая все, что я знаю о войне.

– Этот фильм – однозначно на уничтожение, – подытожил после паузы представитель «Петровки, 38». – Чтобы ничего не осталось от Любови Зыковой. Никакой памяти.

– Думаю, в Электрогорске ее помнят до сих пор.

– А как ее поймали там, в Электрогорске? – спросила Катя. – Судя по ее летней одежде, ее задержали прямо там, в лагере или в городе, по «горячим следам». Столько лет она чувствовала себя в полной безопасности, а тут вдруг попалась. Что произошло? Как ее арестовали?

– Я не знаю, – Белла Григорьевна поднялась. Экран погас. В просмотровой зажегся свет. – В фильме этого нет. Это – осталось за кадром.

Глава 11

ТЕЛЕФУНКЕН

Кто всегда слыл красивым смолоду, а потом потерял былую красоту – тот поймет. Кто бегал всегда быстрей серны, двигался грациозней лани, а потом разжирел, расплылся – той поймет. Чьи губы пахли как спелые вишни, манили к поцелуям, а теперь сморщились, а зубы – хоть и «американские вставные», сделанные в известнейшей столичной клинике, не спасли от дурного запаха изо рта – тот поймет.

Ах, как это печально – стареть, наблюдая день за днем, как от былого облика, былой гордости и славы остается лишь тень.

Роза Петровна Пархоменко восседала в богато обставленной гостиной своего большого дома в Баковке и смотрела эстрадный концерт по огромному, почти во всю стену, плазменному телевизору.

Зажигали «Бурановские бабушки». Роза Петровна слушала вполуха и гадала – вернулся ли домой ее младший сын Мишка, которого с легкой руки старшего, ныне покойного сына Сашки звали дома Мишель.

Но для нее он всегда – Мишка, младшенький. Нюня, размазня, сопля. Перечисляя все эти нелестные слова, Роза Петровна ощущала в душе нежность к младшему сыну. Как и в детстве. Такой был потешный пацан, такой тощенький, такой недотрога, совсем как девчонка. И вел себя в отрочестве по-девичьи – обижался, плакал, мстил исподтишка. Потом подрос, и выяснилось, что чертовски к музыке талантлив.

И она тут же наняла ему учительницу музыки из числа местных электрогорских «перлов». И пошло-поехало. Думали все в семье, по миру гастролировать станет, по телевизору замелькает. Но нет, видно, не судьба.

Теперь вот оркестриком забавляется тут, в Электрогорске, под боком у нее, у матери.

И еще носится с идеей создать какую-то там «группу» – хор не хор, черт его знает что – из студентов музучилища и местных пенсионеров-песенников.

«Людей надо чем-то занять, мама, – повторяет он постоянно. – У нас тут летом хорошо, природа спасает, а зимой в Электрогорске что? Тьма за окном с трех часов, телик да водка».

И так было, так было, сын. Только еще в оные времена добавлялся дым из заводской трубы, ночные смены да заводской гудок по утрам.

Роза Петровна – тучная, одетая, несмотря на летний день, в теплую вязаную кофту и шерстяные брюки, зажмурилась.

Заводской гудок в Электрогорске в оные времена будил и взрослых и детей. Первых – на завод, вторых – в школу.

Некоторые ненавидели гудок и где-то году этак в шестьдесят пятом добились, чтобы его заткнули.

Но ей, Розе, гудок всегда нравился, несмотря на то что будил ни свет ни заря и до занятий в школе оставалось еще много времени.

Ее лучшая и единственная подруга Ада забегала к ней с утра. Или она, Роза, бежала к Аде на улицу Южную. Ада с матерью жила в частном секторе, в домике с садом, и комнату сдавали всегда жильцам от безденежья.

Роза с отцом и матерью жила в отдельной двухкомнатной квартире на первом этаже заводского дома для рабочих – с газом, с водопроводом.

Перед школой, когда Ада к ней забегала, она всегда первым делом ныряла в ванную: «Можно я в душе вымоюсь? А то мать баню только в субботу истопит!»

Она плескалась под душем, а потом они завтракали, ели то, что мать, торопясь на завод, оставила на столе под полотенцем – кефир и сырники или теплые еще оладушки с яблоками.

Дома у Ады, когда Роза бегала утром к ней, они ели всегда одно и то же – яичницу-глазунью.

Теперь по утрам у Розы Петровны специальная диета от ожирения. Домработница готовит все честь по чести и подает. И скатерть льняная итальянская, и салфетки крахмальные, и сервиз… сервиз Сашка, старший сын, из Венеции привез ей в подарок…

Но нет, не было и не будет никогда пищи слаще и вкуснее в ее жизни, чем та подгорелая яичница на чугунной сковородке, что ели они в детстве с Адкой.

И дело вовсе не в старости, не в том, что семьдесят лет прожито. Все дело в памяти проклятой, что вечно, даже когда зришь по телевизору бодрый эстрадный концерт с бурановскими старушками, возвращает тебя ТУДА.

Куда, в общем-то, незачем возвращаться.

Куда все пути навечно отрезаны.

«Сердце, тебе не хочется покоя… сердце, как хорошо на свете жить…»

Ту же песню утесовскую поет молодой певец, пацан с микрофоном…

Ту самую, под которую они кружились по комнате, тесно обнявшись друг с другом.

Розовая раковина девичьего уха… Словно прозрачный перламутр на солнце.

Май 1955 года, вроде какой-то экзамен они сдали с Адкой на «удовлетворительно» или контрольную написали, помогая друг другу списывать. И потом ринулись к ней домой в сад с цветущими яблонями, в дом с распахнутым окном.

В углу на тумбочке – старый, с войны еще, вишневый приемник «Телефункен». Он как раз появился в том мае в Адкином доме, когда ее мать сдала комнату ЕЙ, ну той… той, чье имя в Электрогорске долго потом не произносили вслух.

Кружили по комнате, тесно обнявшись, смеясь, шепча что-то друг другу на ухо.

Розовая раковина девичьего уха… Нежная, юная, жадная плоть.

Отчего сейчас, когда все это в такой дали и печали, так больно, так тяжко бедному сердцу? Кто поможет, когда остались лишь злоба и ненависть. Боль от потери старшего сына, которого убили. Месть, которую все так ждут.

Отчего же так больно бедному сердцу?

– Мама, как ты себя чувствуешь? Что, неважно?

Сынок младшенький, Мишель, оказывается, тут как тут в гостиной. Вернулся, подкрался, а она даже и шагов не слышала. Телевизор ли в том виноват со стереозвуком? Или та музыка… та песня, что все льется из трофейного немецкого радиоприемника «Телефункен», которым ЕЕ, ту женщину, наградили за то, что она этих немцев убивала на войне без пощады. И она потом везде и всюду много лет, как сама же рассказывала им – девчонкам, куря папиросу «Герцеговина флор», возила приемник с собой.

– Беспокоишься обо мне? – спросила сына Мишеля Роза Петровна.

– Конечно, всегда. Я ведь люблю тебя, мама, очень.

– Я вот тоже о тебе беспокоюсь.

– Напрасно, – Михаил – Мишель Пархоменко прошелся по просторному холлу-гостиной, – у меня все отлично. Вот только что репетицию оркестра закончили. Как твой день, мама?

– У меня теперь все дни одинаковые. Ты мне зубы не заговаривай, Мишка. Я говорю, что беспокоюсь за тебя.

– Не стоит, мама.

– Слухи до меня доходят. Что ты путаешься кое с кем. Я пока отказываюсь верить этим слухам.

– Брось, мама, что ты в самом деле?

– Если это правда, – Роза Петровна грузно поднялась с мягкого дивана, – что же ты делаешь? Выходит, тебе путаться можно, а мне… а я всю свою прошлую жизнь забыть должна, в землю втоптать?

– Мама, да я никогда… что ты в самом деле?!

– Я больше вас всех потеряла. – Роза Петровна – вот кто бы мог догадаться, – сейчас видела перед собой там, в памяти своей далекой, сад майский, весь в цвету, и приемник «Телефункен», изрыгающий теперь не сладкое советское танго, а американский рок-н-ролл. – Никто никогда мне этой утраты не возместит.

– Мама, я никогда не забываю о том, кем был и что сделал для меня старший брат!

– Если слухи – правда, а я дознаюсь, – Роза Петровна сверлила сына взглядом, – я приму меры. Я вижу, ни ты, сынок, ни Наташка – вдова, не очень-то хотите этот груз со мной делить. Что ж… воля ваша. Я решу, как мне поступить.

Вишневый радиоприемник «Телефункен» – там, в той комнате мая 1955-го, – умолк. Четырнадцатилетние подруги Роза Пархоменко и Адель Архипова все еще продолжали кружить в танце, тесно обнявшись, уже в отсутствие музыки.

Приемник выключила та, чье имя в Электрогорске долго, очень долго потом не произносили вслух, используя лишь ее страшное прозвище. Она смяла папиросу «Герцеговина флор» в фарфоровом блюдце, встала с венского стула, на котором сидела, подошла, протянула тонкую, унизанную серебряными кольцами руку и погладили девочек по нежным щекам – сначала Аду, потом ее – Розу.

– Мама, успокойся! Я сейчас принесу тебе твои таблетки. – Михаил Пархоменко как ошпаренный вылетел из гостиной.

Роза Петровна ощущала в душе тупую материнскую нежность к слабости и суетности младшего сына.

Ничего, ничего, ничего, кроме нежности и презрения…

Так мало мужского в нем, а туда же лезет, кобель…

Так мало мужского. Только страсти, только слабости. Нет, на него просто невозможно сердиться.

Глава 12

ЗАГАДКИ НАЧИНАЮТСЯ

Домой из киноархива Катя всегда возвращалась рано. Вот еще и шести нет, а она уже идет по родной Фрунзенской набережной. Напротив Нескучного сада – ее дом. Но она всегда зависает в квартале от него – в летнем кафе с полосатыми тентами и отличным видом на Москва-реку.

Вот и сейчас. Не так легко найти свободный столик, хотя и день будний, и час еще рабочий.

Катя выбрала столик поуютнее, расположилась, бросила сумку. Сквозь темные очки от солнца мир сер, долой их? Но солнце в этот пусть и вечерний час еще ярко.

Долго еще до заката.

Катя заказала яблочный фрэш и минералку. Расстегнула под столом застежки итальянских сандалий и, высвободив ступни, поставила их на теплый асфальт. С босыми-то ногами…

Итак, о чем начнем размышлять неспешно – о доме или о работе?

Ну, дома, скажем, все по-старому. Затененные от дневного жара жалюзи и шторами окна квартиры. Сумрак, пустота и одиночество. Подружка Анфиса Берг все уговаривает ее «организовать дома кондиционер». Но Катя не любит кондиционеров. Проще открыть балкон настежь и оставить так на ночь, чтобы ветерок с Москвы-реки освежал и бодрил.

Подружка Анфиса, рьяный фотограф, все это лето мотается по командировкам по Русскому Северу. От Валаама до Мурманска, а сейчас и еще хлеще – занесла ее судьба куда-то совсем на Север Крайний, на берега Ледовитого океана. Когда звонит, захлебывается от восторга и от кашля – тут вам и ледоколы, и вездеходы, и чайки-крачки, и чуть ли не белые медведи и мужественные мужики – суровые симпатяги метеорологи, нефтяники, газовики и какие-то еще «полярники». Готовит выставку фотографий, по телефону хвалится, что «пила чистый спирт – правда, всего один раз, уж очень мы все замерзли». Это в августе-то месяце замерзли, мама моя…

Выставку потом осенью сделают в крохотной галерейке на Гоголевском бульваре, забредут туда два с половиной тощих рафинированных критика, пара-тройка прикольных типов из светского междусобойчика и мы – Анфискины подружки. И станем охать и ахать, разглядывать фотки – какой он дикий и прекрасный Русский Север.

Я не стану заниматься этим делом. Никогда.

Вот с чего вдруг среди неспешных воспоминаний «про подружку Анфису и ее северные приключения» эта вот мысль? Ну к чему это? Зачем?

И так ведь все ясно. Не буду…

Там, в архиве, все пленки из комнатки за железной дверью беспощадно приговорены к уничтожению в рамках «акта на списание и утилизацию».

Итак, что у нас дальше согласно очередности…

Муж Вадим Кравченко, именуемый на домашнем жаргоне «Драгоценным В.А.».

Ах, как же он надоел, этот вечный муж Драгоценный. Столько времени ошивается за границей – больше года уже со своим работодателем Чугуновым, у которого служит телохранителем. Старый хворый олигарх Чугунов, которого уже все врачи давно приговорили – мол, и до весны не доживет, коньки откинет, несмотря ни на какие клиники, – наплевал на все приговоры и твердо встал на путь выздоровления.

Это они с Драгоценным в Канаде нашли какого-то шамана индейского в резервации, и тот поплясал вокруг Чугунова, постучал в бубен, позавывал, вызывая духов предков, и когда те явились на рандеву, препоручил им душу «Чугуна» на лечение и хранение.

И старый больной олигарх Чугунов, кажется, воскрес. Теперь вот в Монте-Карло – якобы в лечебнице, но на самом деле старик дни и ночи играет. Радуется жизни! С Драгоценным он за все эти годы так свыкся, что считает его почти что за родного сына.

И что самое интересное, муж Кравченко – Драгоценный теперь, когда работодатель его стал стар и беспомощен, отбросил всякую критику в его адрес и почитает его за родного отца. Возится с ним, заботится о нем…

Вот и жену, ее, Катю, фактически оставил… уехал, променял на Чугунова.

Она прежде думала – рассчитывает на наследство Драгоценный. Чугунов бездетен, одинок, а капитал у него фантастический. Но нет, не в деньгах дело.

Деньги – немалые суммы каждый месяц Драгоценный кладет на ее кредитную карту. И она деньги берет и тратит.

Ну уж нет, в Электрогорск я точно не поеду. Мало ли что…

Мало ли что случается… В одном и том же городе с интервалом более полувека такие происшествия – одно жуткое, а второе очень странное…

Да, насчет того, откуда она обо всем этом знает – про канадского шамана, про выздоровление Чугунова, про Монте-Карло, чтоб его черти взяли…

Так Драгоценный звонит… не ей, другу детства Сережке Мещерскому. А тот как по испорченному телефону – Кате.

Больше всего Мещерский страшится их с Драгоценным развода. Хотя чего ему-то беспокоиться? Выходит, есть причина. Ох, парни…

На фиг вас всех. И мужа, и друга детства, и… ну того, другого, о ком порой думаешь, хотя и запретила это себе.

Там все ложь, так похожая на правду, или правда, похожая на ложь. И совсем, совсем, совсем ничего личного… Хотя как сказать.

Как-то тут среди ночи ее разбудил звонок по мобильному. Номер высветился иностранный. Она решила, что это Драгоценный, а потом, услышав ту тишину… ту особенную тишину, поняла, что нет.

А может, то все приснилось.

Оттуда никаких звонков в принципе проистекать не может.

Это как путешествие в Аид.

Итак… аидом этим самым, преисподней, тленом мертвечины попахивает и в Электрогорске. И за полвека дух этот все еще не выветрился. Один случай жуткий, второй – странный.

Ничего хорошего нет в том, когда в считаные дни происходят вот такие совпадения. Одно и то же место происшествия.

Я в Электрогорск все равно не поеду. И этим… то есть тем делом заниматься не стану. И лучше не просите меня. Даже имя этой Зыковой должно сгинуть…

Но в Электрогорске про Любовь Зыкову не забыли?

Кто это сказал? Старуха-архивариус?

Но ведь меня, собственно, никто и не просит лезть в это дело.

Только вот Гущин с его оперативным опытом, когда пришли данные по делу о мертвеце во внедорожнике, там, в Электрогорске, на перекрестке сразу что-то почуял.

Что-то неладное…

И пусть она, Катя, десять раз повторила себе, что это просто несчастный случай, она… ошибается.

Больше всего сейчас на свете Кате хотелось, чтобы ее телефон мобильный позвонил. И одиночество… этот морок за столиком под полосатым тентом летнего кафе с отличным видом на реку рассеялся от голоса кого угодно – Анфисы, душки Мещерского, мрачного Драгоценного, так и не простившего ее, или того… другого голоса, все еще хранимого в памяти, произносившего русские слова без всякого иностранного акцента…

Но телефон молчал. И одиночества под полосатым тентом летнего кафе, одиночества этих последних дней лета, столь насыщенного событиями и преступлениями, можно было избежать лишь одним способом.

С головой окунуться в работу.

В новое дело.

В новую загадку.

Просто я завтра загляну в розыск к Гущину и спрошу, что нового… Это ведь совершенно меня ни к чему не обязывает.

Утром следующего дня сразу после оперативки Катя – ужасно деловитая и энергичная – переступила порог приемной шефа криминальной полиции.

Удивительно, но у нее возникло ощущение, что полковник Гущин… ждал ее и даже был рад.

– Дело пока еще у нас военная прокуратура не забрала, – объявил он, словно отлично знал, по какому поводу явилась по его душу Катя. – У них исследовательских мощностей таких нет, лаборатория фиговая по сравнению с нашей. Еще экспертизы назначены, дополнительные.

– Значит, какие-то данные уже есть и ни вас, ни военного следователя они не удовлетворяют? – спросила Катя. – А что-то узнали конкретное об этом майоре Лопахине?

– Наш он, подмосковный, уроженец Электрогорска, окончил военно-техническое училище и служил где-то в дальних гарнизонах. Потом был принят в Академию космических войск, факультет управления и программирования. Получил в Москве квартиру в Люблино. С женой развелся. Мы ее вызвали на сегодня. Послушаем, что скажет. Фактически она – самый близкий ему человек, родители его умерли. Удивительное дело, я сам проверял, женаты они с момента окончания им военного училища. Жена с ним по всем гарнизонам дальним десять лет моталась. Потом вот удача – его в Москву в Академию направили, затем он сразу должность получил в Генштабе, квартиру московскую, и что? Развод. Я понимаю, если бы он на другой женился – так нет, бобыль, холостяк вот уже два года после развода.

– Любовницу ищите, – посоветовала горячо Катя. – Он шпион, перевертыш, чует мое сердце… они все такие. А жена потому и развелась, что подозревала его. А почему он на дороге в Электрогорске оказался, вы узнали?

– Дом у него там от родителей остался, что-то вроде дачки. Судя по всему, он туда приехал на свои выходные. У них в отделе, где он работал, как мне военные объяснили, – скользящий график выходных после дежурств. Возвращался утром на работу в Москву. Тут как раз все чисто, никакой загадки нет.

– А где нечисто, Федор Матвеевич?

Гущин погладил глянцевую лысину.

– В аптечке у него инсулин, баночки по 20 кубиков, одна целая и одна початая на десять кубиков. Возил запас инсулина с собой наш Андрей Лопахин, майор вооруженных сил. Шприц там же – использованный, грязный, если когда и кололся им, то давно, не в этот раз, видно, просто выбросить забыл одноразовый. И лекарство, и шприц чистые.

– Вы же только что сказали шприц – грязный.

– Это в смысле гигиены, одноразовый, использованный давно, повторяю, не в то утро. А след укола у него на руке свежий был.

– Подождите, Федор Матвеевич, я что-то ничего не понимаю. Так он умер от диабета? В кому там, за рулем, впал?

– Слушай, что говорю и в каком порядке. Не трещи, как сорока, а то я и сам собьюсь. В баночках нормальный инсулин, чистый, датского производства. В шприце, давно им использованном, тоже только следы инсулина. При вскрытии установлено, что он действительно страдал диабетом. И в крови у него следы инсулина в наличии. Кроме того, в крови присутствует еще одно вещество.

– Лекарство?

– Яд.

– Яд?!

– Вещество таллий. Очень высокая концентрация в крови. Причина смерти – отравление.

– Он был отравлен?

Катя смотрела на полковника Гущина. Помнится, тогда, в прошлый раз, она что-то сама болтала легкомысленно про «отравленный укол зонтиком»…

Электрогорск снова! И яд… таллий.

Нет, все это чепуха. Такого просто быть не может. Больше, чем полвека прошло. Бездна времени.

– Патологоанатома и токсикологов в лаборатории особо насторожил тот факт, что следы яда обнаружены в крови, а не в желудке. Лопахин должен был умереть еще до того, как яд поступил в кровь в таком количестве, если бы принял таллий вместе с пищей. Эксперты подозревают, что был сделан укол отравляющего вещества. Вопрос первый: чем его укололи, оставив такой вот характерный весьма обычный след, если единственный обнаруженный шприц – давно не использовался?

– А какой вопрос второй?

– Когда майора укололи? Концентрация яда в крови такова, что, получив такую дозу, он мог жить не более нескольких минут. Однако мы опросили многих свидетелей из числа водителей машин, застрявших в пробке в то утро на перекрестке. Его внедорожник подъехал и остановился на светофоре. Он сам сидел за рулем, сам вел машину.

– А какой третий вопрос?

– Кто был с ним в то утро в машине? – Гущин встал и прошелся по кабинету. – Самое логичное предположение – кто-то сидел с ним рядом, сделал ему смертельную инъекцию, забрал шприц и на светофоре выскочил вон.

– Настоящий шпионский расклад, – сказала Катя.

– Правда, одна неувязка, – Гущин словно и не слышал ее. – Свидетели, которых мы опросили, в один голос твердят, что машина на светофоре стояла долго и из внедорожника никто не выходил. Но эти показания тех, кто уже стоял в пробке, выстроившейся на дороге к перекрестку. В самый первый момент, когда внедорожник только подъехал к светофору, машины еще не скопились или их совсем не было. Они могли не видеть, не заметить, как кто-то вышел из машины, бросив там майора умирать одного.

– Самый шпионский расклад, – упрямо повторила Катя. – Только есть неувязка: компьютеры его в машине остались, если бы охотились за какими-то данными секретными, так тот, кто сделал ему инъекцию и потом смылся, забрал бы портфель с ноутбуками. Есть четвертый вопрос, Федор Матвеевич?

– Есть. И пятый, и шестой. Только мы… я их сейчас пока не знаю. Если бы ты его лицо видела… Что уж он там такого перед смертью узрел, что ему открылось этому бедняге.

– Зачем он забрал с собой на дачу в свой выходной компьютеры?

– Военных это как раз не удивляет. Он программист, компьютерщик, они без ноутбука себя ни минуты не мыслят. Представитель Генштаба и сотрудники его отдела забрали вчера его компьютеры, до нашего министерства дошли, я вынужден был подчиниться – отдать вещдоки. И что там у него было, мы так и не знаем. Если причина убийства – его профессиональная деятельность, считай, что эта нить для нас теперь оборвана.

– Может, есть иной мотив для убийства.

– Когда офицер, военный, весь из себя засекреченный, работающий в секретном отделе Генштаба, умирает от токсикологического отравления, профессиональная деятельность – это главная версия.

– Да, если это обычное дело, обычный шпионский расклад, – сказала Катя. – Но вы сами сказали – дело странное. И я вам тоже сейчас это повторю – дело странное. Все это случилось именно в Электрогорске.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Место преступления меня в этом деле чрезвычайно интересует, – ответила Катя. – Город Электрогорск.

Глава 13

КИТАЙКА

– Китайка забилась под сарай и орет!

Виола Архипова, младшая сестра, как угорелая влетела в комнату средней сестры Офелии. Та сидела за компьютером у окна. Смотрела клип и слушала музыку.

– Ты что кричишь?

– Я говорю, кошка под сараем орет. Что слушаешь? «Abney Park»? Ясненько все с вами.

– Так что с кошкой? – Офелия приглушила звук.

Виола кивнула на окно – из сада неслись кошачьи вопли. Кошка по кличке Китайка принадлежала домработнице Архиповых. Та души не чаяла в этой дымчатой полосатой красавице-кошке дворовой породы, названной Китайкой за волшебные, чуть раскосые зеленые глаза.

Китайке многое позволялось – она шастала по двору, подвалу и кухне где и когда хотела беспрепятственно. Ей лишь запрещалось входить в комнаты, потому что невестка Адель Захаровны Анна страдала аллергией на кошачью шерсть.

– Пошли скорее, что там с ней? – Офелия заторопилась, хромая.

Они с сестрой спустились по лестнице и через кухню и заднюю дверь выскочили в сад. У сарая стояла домработница в спортивных штанах и футболке навыпуск и тревожным голосом выкликала: кис, кис!

В фундаменте сарая, в кирпичах, – небольшие отверстия для вентиляции, в торце дверца: под сараем хранится садовый инвентарь. Взрослому человеку если и залезть туда, под сарай, так только ползком на животе.

Кошка Китайка не мяукала, а форменным образом орала.

– Китайка, милая, ты где? – Офелия села на корточки перед вентиляционной дырой, стараясь заглянуть в темноту. – Киса, иди ко мне.

– Может, она там рожает? – спросила Виола.

– Да не было никаких признаков, – домработница всплеснула полными руками. – Она, конечно, шляется везде, кошка ведь дворовая, разве уследишь, и котов полно. Я ж кормлю ее, глажу, не было брюха-то!

– И мы гладим, – Офелия прильнула к дыре. – Темно там. Китайка, ну иди сюда, ну что там с тобой? Может, она там на гвоздь напоролась?

– Ой беда с этой кошкой! Кис-кис! – Домработница низко нагнулась. – Достать-то ее как оттуда?

– Я попробую через лаз, – Офелия ринулась к деревянной дверце. – Сколько тут всего, Виолка, давай помогай мне, не стой руки в брюки.

Вместе с младшей сестрой они начали быстро разбирать внушительную кучу лопат, грабель, культиваторов, тяпок, совков, леек, напиханных под сарай.

Вопли кошки неслись из темноты, терзали слух, били по нервам.

– Да что с ней творится? Может, они дерутся там? – Виола тронула сестру за плечо. Офелия с усилием выволакивала из-под сарая ржавые тазы, освобождая лаз. – Я туда не полезу.

– Ты вечно так. Я полезу. Держи, и это держи. Быстрее поворачивайся, – Офелия совала ей вещи.

– Надо палкой какой-нибудь потыкать, если коты дерутся, я их там разгоню. – Виола вооружилась граблями и просунула черенок в дырку. Начала осторожно возить палкой внутри, под сараем. Обо что-то стукнула, затем за что-то задела.

Кошка взвыла так, что их всех бросило в дрожь.

– Осторожнее, ты ее убьешь так! Положи грабли, – Офелия оттолкнула сестру. – С ума, что ли, сошла палкой лупить?

– Я не луплю, я помочь хочу. Слышишь, получилось! Я их разогнала там. Они дрались, точно дрались, а я разогнала.

Из-под сарая не доносилось теперь ни звука.

– Кис, кис, Китаечка, девочка моя, – позвала домработница.

Они прислушались – ни шорохов, ни мяуканья.

Внезапно раздался шум в конце сада за домом – это открылись автоматически ворота, и во двор въехала машина.

– Мама с Геркой вернулись. – Виола вскочила с колен, отряхнула с джинсов землю. – Я знаю, кто нам поможет, кто ее мигом из этой дыры достанет. Павлик! Павлик, нужна твоя помощь!

Анна Архипова вместе со старшей дочерью Гертрудой и шофером Павлом Киселевым ездили в соседний с Электрогорском Павловский Посад. Там можно купить все, чего не найдешь в Электрогорске, в огромном супермаркете. До юбилея Адель Захаровны оставались считаные дни, и Анна составила целый список необходимого – от заказов цветочному магазину до свежей рыбы.

Выйдя из машины, они все втроем пересекли сад и подошли к сараю.

– Что тут опять у вас? – Анна оглядела дочерей. – Что стряслось?

– Китайка забралась туда, и мы не могли ее достать, – сказала Офелия.

– Какая еще китайка?

– Да кошка моя, Анна Дмитриевна, – ответила домработница.

– А, так в чем дело? Что с кошкой?

– Мы не знаем, мама, – раздраженно ответила Офелия. – Я хотела залезть под сарай, достать ее.

– Не воображай себя доктором Айболитом. Надеюсь, ты свои прежние бредни насчет ветеринарной академии бросила?

По этому поводу в семействе Архиповых происходили долгие баталии. Когда однажды средняя дочь Офелия заявила, что после окончания школы она не станет поступать в иняз и юридический тоже видела в гробу, а попытается сдать экзамены в ветеринарную академию. В иняз прочила ее бабка Адель Захаровна, в юридический отец, но он был мертв. Тогда в семействе Архиповых долго воевали со своеволием средней дочери. И только Гертруда всегда оставалась на стороне сестры.

Пришла на выручку Офелии она и сейчас.

– Мам, надо кошку оттуда вытащить, – она, как была в белом топе и розовых шортах (с момента победы на конкурсе красоты она порой одевалась как кукла Барби), села на землю и заглянула в лаз, освобожденный от инвентаря.

– Ты вся перепачкаешься, поранишься и подхватишь столбняк, – Анна перечислила все беды разом. – Может, эта мерзкая кошка давно сбежала, я ничего не слышу.

И правда, под сараем – все тихо.

– Она там, – ответила Офелия. – Мы бы заметили, если бы она выскочила.

– Ты бы заметила! Ты такая простофиля, дальше своего носа не видишь, я запрещаю тебе лазить туда в эту грязь, ты там инфекцию подцепишь, – оборвала среднюю дочь Анна. – Все, хватит, лучше помогите мне разобрать покупки.

– Но, мама, кошка там! – Офелия обернулась к Виоле. – Скажи, что мы бы заметили, если бы Китайка выскочила.

Виола лишь пожала плечами. Все это уже успело ей надоесть. Виола имела одну особенность – ей крайне быстро все надоедало: телевизор, компьютерные игры, подруги, школа, танцы, даже новые шмотки. Живые создания и их беды – тоже.

– Может, она там с котом трахается, а мы лезем, мешаем, – фыркнула она. – Мама, а что вы купили, можно посмотреть?

– Что это за выражение – трахается?

– Все так говорят.

– Чтобы я этого больше от тебя не слышала.

– Ну сексом занимается кошка с котом, – Виола явно издевалась. – Мам, мы ведь не в монастыре.

Ах да… та история о монастыре. Ездили всем семейством сразу после похорон Бориса Архипова, отца, в знаменитый монастырь. Зачем? Вроде как молиться о душе покойного, хотя молиться толком в семействе Архиповых никто не умел и даже толком не знали, как и кому свечи там, в церкви, ставят. Но ездили. Надо. Сейчас это модно, пусть люди знают.

Монастырь оказался женским. И Анна Архипова, в то время еще не увлекавшаяся идеями рабочего движения и профсоюзами, имела приватный разговор с игуменьей по поводу «воспитания девочек при монастыре».

Игуменья спросила, отчего это у девочек такие «варварские» имена – Гертруда, Офелия и Виола?

То был тоже плод страстного увлечения Анны – театром и Шекспиром. Она рожала дочерей и называла их в честь героинь пьес. Муж Борис Архипов обожал ее и никогда ни в чем ей не перечил. А советов Адель Захаровны они в то время – своей юности и супружества – слушали мало. Да она, занятая лишь собой, их и не давала.

К всеобщему облегчению, с монастырем ничего не вышло. Но память осталась.

– Я все же проверю, что там, – подал голос шофер и охранник Павел.

Тот самый, которого о помощи просила младшая Виола, тот самый, чьему возвращению она так обрадовалась – эта четырнадцатилетняя девочка.

И он как был – в выглаженных брюках, в белоснежной рубашке, при галстуке – опустился на колени перед лазом, потом лег и пополз внутрь, под сарай.

Виола смотрела на него, открыв рот.

В этот момент в саду на вымощенной плиткой дорожке появилась Адель Захаровна.

– Чем вы тут все занимаетесь, а? – спросила она зычно, еще издали.

– Кошку достаем, бабушка! – звонко ответила ей красавица Гертруда.

Прошло минут пять – охранник Павел, двигавшийся там в темноте по-пластунски, внезапно хрипло вскрикнул: «Вот черт!»

– Павлик, что с тобой? – спросила Виола тревожно.

Но молодой дюжий охранник уже полз назад, пятясь, протискиваясь в лаз. Вот показались его ноги в до блеска начищенных ботинках, брюки все изгвазданы землей и ржавчиной.

Он вылез, в вытянутой руке брезгливо держа труп кошки.

Бросил его на траву.

Все сгрудились вокруг Китайки. Домработница горестно всхлипнула.

– Что ж это такое с ней?

– Кот ее убил или крыса загрызла. Знаете, какие здоровые крысы, – оживилась Виола, лицо ее так и светилось любопытством. – Что ты делаешь, не трогай ее, фу, гадость!

Но Офелия наклонилась и перевернула рукой скрюченное тельце кошки. Лапки Китайки свело судорогой, глаза – открытые, мутно уставились вверх.

– Она еще живая, и ран на теле нет. И крови не видно. – Офелия осматривала кошку со всех сторон. – Ее нужно отвезти в лечебницу срочно! Я поеду. Павел, отвези меня.

– Никуда ты не поедешь, – сказала дочери Анна. – И кошка уже сдохла.

Тельце Китайки дернулось в последний раз.

– Говорят девять жизней у них, – сказала Адель Захаровна. – У кошачьего рода-племени. Поделиться они могут жизнями-то. Будем считать, это мне подарком на грядущий юбилей – кошкина жизнь дополнительно, так сказать. Не умру я, хоть вы все только того и дожидаетесь.

– Мама, как вы такое можете говорить в присутствии детей! – воскликнула Анна.

– Они уже взрослые, – Адель Захаровна усмехнулась. – Ладно, шучу. А ты, – она обернулась к домработнице, – не плачь, возьмешь себе другого котенка.

– Такой, как Китайка, больше не будет, – домработница покачала головой. – Такая мурлыка, но хитрая была… И все ж чудно. Сколько она там мяукала-то, а потом вдруг в момент издохла. С чего бы это? А слышали, какой случай на днях в Баковке на дороге произошел? Остановилась машина на светофоре и стоит. Долго стояла, потом сунулись, а там мертвец за рулем.

– Мертвец? – спросила Адель Захаровна.

– Ну да. В городе только про это и говорят. Вроде как военный, офицер. Здешний. И не старый совсем еще. Вот времена – молодые в одночасье мрут.

– Эта ваша кошка бегала где хотела, по всему поселку, – резко сказала Анна. – Я предупреждала вас, что в доме ее не потерплю. И вы позволяли ей шляться как бездомной. Она где-то что-то сожрала.

– Или хорь ее задушил, – назидательно поправила Адель Захаровна. – За городом ведь живем, считай что в деревне, на природе. Тут и хори водятся. Возьми, Павел, лопату, – велела она охраннику, – и зарой ее.

– Павел, я тебе потом помогу похоронить. – Офелия, сидя на корточках, все продолжала внимательно осматривать кошачий труп. – Все же это как-то странно.

Все двинулись прочь к машине разбирать покупки. Только Гертруда, красавица старшая Гертруда, осталась с сестрой возле сарая.

Глава 14

ЖЕНА

Позвонили с проходной уголовного розыска – бывшая жена Лопахина явилась по вызову в управление. Катя решила остаться: полковник Гущин намеревался допросить женщину лично, не доверяя подчиненным, что случалось нечасто и свидетельствовало о крайней степени интереса шефа криминальной полиции к делу об отравлении армейца.

Лопахина Яна Сергеевна (имя-отчество полковник Гущин, вздев модные новые очки-стеклышки на нос, сообщил Кате, глядя в свой потрепанный блокнот «для особых записей») произвела какое-то странное впечатление.

Бесцветное, потому что, отвернувшись на секунду, Катя уже не могла вспомнить ни лица, ни фигуры, ни голоса женщины. Все как-то до такой степени банально и неприметно. И лет-то сколько, вот так, навскидку не определишь. По фигуре, худенькой тщедушной, вроде не больше двадцати, по лицу, по гладко зачесанным, прилизанным волосам – за тридцать пять. Катя тогда еще подумала, что перед ними необычайно скромное, забитое существо. И ей захотелось посмотреть на прижизненные фотографии майора Лопахина – как он выглядел сам, раз женился на такой вот вылинявшей моли.

– Присаживайтесь, пожалуйста, простите, что беспокоим вас, но нам крайне необходимо с вами поговорить, – полковник Гущин взял самый что ни на есть заботливый «отеческий» тон.

– Ничего, я понимаю, – Яна Лопахина села в кожаное кресло у совещательного стола, примыкавшего к письменному столу Гущина в его просторном начальственном кабинете. – Вы вызвали меня насчет Андрея.

– Кто вам сообщил о смерти вашего бывшего мужа?

– Вы. То есть ваш сотрудник позвонил. Сказал, что он умер в машине по дороге на работу.

– Ваш муж…

– Бывший…

– Да, – тут же поправился Гущин, – отличался крепким здоровьем?

– Он страдал диабетом.

– И выбрал военную службу? Его приняли?

– У него сначала была легкая форма. И тогда на это не смотрели, девяностые годы… К тому же у него в семье все военные по мужской линии, может, его отец тогда нашел какие-то связи. Я точно не знаю. А потом болезнь прогрессировала. Он служил, мы с ним ездили по разным местам… На Севере холодно. И вообще, служба тяжелая вещь. Диабет такого не любит.

Она произносила все это негромко, бесцветно, почти равнодушно.

– Но это никогда не угрожало его жизни, многие живут с диабетом до старости, – добавила она поспешно. – Его что, убили?

– Да, это умышленное убийство, – полковник Гущин кивнул. – Пока мы расследуем это дело, а потом оно поступит к военному следователю. Вы что, сразу подумали об убийстве, когда мы вам позвонили? Не о несчастном случае?

– Я не знаю. В сущности, это уже не мое дело – его жизнь, его смерть. Мы в разводе. Жаль, конечно, чисто по-человечески.

– Сколько вы прожили в браке?

– Почти тринадцать лет.

– А познакомились где?

– Летом как-то… Он, курсант, приехал к родителям в отпуск, я тоже там гостила у родственников.

– Где вы гостили? – спросила Катя.

– Городок подмосковный Электрогорск.

– У вас там родственники?

– Дальние, семья моей двоюродной сестры.

– А ваш бывший муж?

– Он оттуда родом. У него там дом остался от родителей. Наша бывшая дача.

Тут Яна Лопахина усмехнулась. Впервые они увидели ее усмешку-улыбку. И нельзя сказать, что улыбка-усмешка Кате понравилась.

– У вас есть какие-то подозрения, кто мог убить вашего бывшего мужа? – Гущин «прикрыл» тему Электрогорска, не совсем ему понятную, и повел допрос в своем ключе.

– Нет. Хотя там, где он служил, в этих местах… Он говорил мне иногда: что видела, молчи. Не болтай. А то убьют и меня, и тебя.

– В смысле военные секреты?

– В смысле. Да… я не знаю… возможно.

– Вернемся к его болезни, – Гущин пододвинул к себе блокнот и ручку. – Он всегда возил с собой инсулин, шприц?

– В последнее время да. Перед тем как мы развелись. Да, возил, носил. Делал укол себе – два-три кубика, а баночки кубиков на десять, кажется.

– А вы делали ему уколы?

– Нет. Он мне не доверял.

– Он делал уколы в какое-то определенное время?

– Когда как. Мерил уровень сахара. Я не помню, простите.

– Вспомните, пожалуйста. Он пользовался всегда одним шприцем? Или разными, они же одноразовые.

– У него был свой шприц. Все это хозяйство всегда находилось при нем. Он про это не забывал.

– Что вы делали днем и вечером в среду?

– Я работала днем, а вечером дома.

– А утром в четверг?

– На работу собиралась.

– А где вы работаете?

– В ювелирном магазине.

Гущин поднял брови.

– Надо же. Обычно жены военных кто? Учительницы и медсестры.

– В одном северном гарнизоне я работала учительницей труда в школе, – сказала Яна Лопахина. – А что такого?

– Вы – москвичка, и после стольких лет разъездов по стране по дальним гарнизонам вы с мужем вернулись в столицу, когда он поступил в Академию.

– Это все в прошлом.

– Почему вы развелись?

– Простите, но это никакого отношения к его смерти не имеет. И я не хочу отвечать на этот вопрос. Это личное.

– Он вам изменял? – Гущин словно не слышал.

– Нет. Андрей любил меня. Всегда заботился, просто надышаться не мог. Мне все подруги завидовали.

– Так что же произошло? Почему вы развелись тут, в Москве, где он остался служить, что большая редкость для военного, где получил… где вы вместе получили квартиру?

– Квартира эта – муниципальное жилье, – Яна Лопахина пожала плечами. – В Люблино у черта на куличках. Но Андрюша так этой конурой гордился. После гарнизонов-то. Он был такой славный. И так любил меня. В общем, он мне смертельно надоел. Хуже горькой редьки. И я ушла.

– Так вы ушли от него к другому мужчине? – спросила Катя. Ей так хотелось внести ясность. Быструю ясность.

– Ага. И мы развелись. Все прошло мирно и цивилизованно.

– У вас остались общие друзья, знакомые?

– Друзья… нет, все в основном сослуживцы мужа. Но это все осталось там, в местах прежних наших дислокаций. Тут в Москве я никого из его сослуживцев не знала, он коротко не сходился ни с кем ни в Академии, ни потом в отделе Генштаба.

– Своим разводом вы весьма подпортили ему карьеру. Там, где он работал, разводов не любят.

– Возможно. Но что об этом сейчас говорить? Он умер.

– Его убили. И мы расследуем обстоятельства этого убийства, – Гущин снял очки, потер переносицу. – Ладно, спасибо за помощь. Еще раз прошу прощения, что побеспокоили вас.

Когда жена Лопахина вышла, он в задумчивости прошелся по кабинету.

– Нудная особа, – вынесла свой вердикт Катя.

– И лгунья.

– Кто? Она?

– Именно. – Гущин хмурился.

– С чего вы взяли, что она лжет? – удивилась Катя. – Да вы у нее ничего и не спрашивали такого… самые общие вопросы.

– И на эти общие вопросы она отвечала нам враньем. Что бы произошло, если бы я начал спрашивать у нее что-то существенное?

– Например? – Катя удивлялась полковнику Гущину все больше.

– Например, то, каким образом яд попал в кровь ее мужа вместе с инсулином, если, как она утверждает, он всегда делал уколы себе сам, а единственный обнаруженный шприц не содержит следов яда таллия.

Глава 15

ГНОМ И СОКРОВИЩА

Полковник Гущин и Катя изумились бы еще больше, будь установлено за бывшей женой майора Лопахина негласное наблюдение.

Из Главка в Никитском переулке Яна Лопахина отправилась на Тверскую улицу, быстро поймала такси, но проехала всего ничего – до книжного магазина «Москва». Здесь она вышла и свернула за угол, спустилась к Большой Дмитровке, пересекла ее на светофоре и медленно пошла по Петровскому переулку к бывшему «доходному» дому на углу. Дом, как и соседствующие с ним в этом переулке, с прошлого века населяли знаменитости – актеры, политики, оперные звезды. Большое артистическое гнездо в новые времена превратилось в одно из престижнейших жилых зданий столицы.

Яна Лопахина привычно пересекла двор-колодец, набрав код, вошла в подъезд, кивнула консьержу и вызвала лифт. На площадке третьего этажа она подошла к двери с медной табличкой и достала ключи.

Надо заметить, что и дверь, бронированную, но отделанную под старину, и медную табличку с фамилией, и антикварный дверной звонок, вообще этот адрес отлично знали в столице в определенных кругах.

В квартире жил знаменитый ювелир и коллекционер Петр Грибов, за консультацией к которому часто обращались сотрудники Алмазного фонда, Оружейной палаты, различных антикварных аукционов и богатые нувориши, мечтающие добавить в свою коллекцию «подлинного Фаберже».

Открыв своими ключами множество хитрых замков, в том числе два сенсорных электронных, Яна Лопахина вошла в сумрачную переднюю и крикнула на всю квартиру:

– Папочка, это я! Сейчас будем обедать.

Квартира – просторная, четырехкомнатная – напоминала музей. Высокие потолки с лепниной, люстры венского хрусталя, витые канделябры, картины в тяжелых позолоченных рамах. Мебель – тщательно отреставрированная, «павловская» карельской березы с обивкой из алого бархата. Чугунные скульптуры каслинского литья, мраморные бюсты на специальных подставках. И снова – картины, картины, картины.

Все, что сумел собрать за свою жизнь знаменитый ювелир Петр Грибов – отчим Яны, с раннего детства воспитывавший ее как родную дочь.

В кабинете в глубине квартиры послышался шум, кто-то там завозился, потом начал надсадно кашлять.

– Януша, я здесь, я должен закончить, мне немного осталось, но надо все почистить. Как там все прошло? Ты держалась молодцом?

Яна Лопахина, перед тем как пойти в кабинет, зажгла свет в прихожей и глянула на себя в зеркало. Затем отстегнула заколку, удерживавшую собранными гладко зачесанные волосы. Они рассыпались по плечам, она взлохматила, взбила их руками.

И вот чудо – образ ее сразу изменился. Мгновенная метаморфоза, она похорошела. Лицо, глаза обрели совершенно иное выражение.

Если бы Гущин и Катя увидели ее тут, в прихожей, они, возможно, в первую минуту и не узнали бы ее, вроде как совсем другая женщина… или нет, та же, но обладающая редким талантом к перевоплощению – вот так без ничего, без грима, без косметики, без валиков за щеками.

– Можно сказать, что я держалась там у них неплохо, папа, – объявила Яна Лопахина, направляясь в кабинет к Петру Грибову, своему отчиму.

В просторной комнате, несмотря на белый день за окном, тяжелые бархатные шторы задернуты и горит лампа. В центре рабочий стол, освещенный софитом, а на нем, как у алхимика, – химические приборы, реторты, колбы, инструменты. Тут же маленькие старинные весы, миниатюрный токарный станок.

В углу среди книжных стеллажей – большой японский сейф. Ложный, потому что настоящий сейф для драгоценностей находится в квартире совсем в другом месте. В музейной витрине, в бархатных гнездах медные кольца и браслет необычного вида. Очень древний.

Второй браслет витой, со «звериной головой», на рабочем столе ювелира. Тут же химические препараты. Это изделие вместе с прочей добычей на днях привез и продал Петру Грибову курьер «черных археологов», тайно раскопавших могильник в причерноморской степи. Где – никто не скажет, но вещи уже плывут. Скифские погребальные артефакты, в том числе и этот вот витой браслет.

У рабочего стола – крохотный лысый человечек в очках. Не карлик, но такого малого роста, что становится тревожно при виде его согнутого хилого тельца и огромной головы, посаженной, кажется, прямо на острые худые плечи без шеи.

Но те, кто знает известнейшего ювелира и коллекционера Петра Грибова, стараются не обращать внимания на его внешность. Это такая редкая болезнь, поразившая его в детстве, остановившая рост. Лицо ювелира изборождено морщинами, кажется, что перед вами глубокий старец, но это не так. В этом году Петр Грибов отпраздновал свой семидесятилетний юбилей.

– Ну и хорошо, ты у меня умница. Сильная девочка, – Петр Грибов, увидев вошедшую Яну, заулыбался. – Айн момент, я тут должен все закончить, почистить. Долго они там тебя допрашивали?

– Нет, я думала, все продлится дольше. – Яна обошла витрину. – Пап, тут просто дышать нечем, эти твои реактивы. Можно я окно открою?

– Ни-ни, а мой бронхит? Потом проветришь. А я вот не думал, что они там долго тебя продержат в этой милиции-полиции. Но все же я очень беспокоился. И даже звонил Мангольду.

Мангольд – знаменитый на всю Москву адвокат и тоже крупнейший коллекционер антиквариата с 80-х годов.

– Вышло бы подозрительно, если бы на простой допрос я уже явилась с адвокатом Мангольдом Исай Исаевичем, – Яна тряхнула волосами и усмехнулась.

Та же кривая усмешка, так не понравившаяся Кате, но, на взгляд Петра Грибова, ювелира…

– Вот свет лампы сейчас на твой профиль упал… Януша, как же ты похожа на маму, – голос Грибова дрогнул. – Как же я любил ее. Единственный человек на свете, который так понимал меня, принимал целиком – всего без остатка. Помню тот день, когда я увидел твою мать впервые. И потом чудо – эта прекраснейшая, добрейшая женщина полюбила меня, урода, такого безобразного. Это сейчас я стар, и безобразие мое можно простить, принять. А в юности… Как я страдал из-за своего уродства, сколько слез пролил тайком в подушку. Не смел ни на что надеяться – на счастье, семью. И вдруг появляется она, твоя мать, мое божество. И мир расцвел… как же я был счастлив. Все, что я делал, я делал ради нее. И ради тебя, конечно, ради тебя тоже, моей девочки, потому что ты так на нее похожа. Так что там у тебя спрашивали конкретно эти полицейские?

– Пап, ничего особенного. Про него.

– Что про него, это понятно. Их всегда все интересует в таких делах. Хотя они и понять ничего не могут. Иногда – в начале. Иногда, как в нашем случае, до самого конца. Нас ведь тогда тоже, помню, допрашивали. По нескольку раз. Всех детей. Всех, кто выжил.

Яна повернулась к отчиму. Эту историю… да, эту историю она слышала много раз.

– И меня тоже спрашивал следователь, там, в больнице. А сбоку сидела наша учительница химии. Тряслась как овца. В лагерь она с нами, детьми, не ездила, поэтому ничего толком не знала. А следователь меня все спрашивал, спрашивал, – Петр Грибов покачал головой. – Я до сих пор помню вопросы. А ведь прошло больше пятидесяти лет. Такое, видно, не забывается. А позже, уже когда начался учебный год, приезжали кинооператоры из милиции. Хотели нас снимать для их хроники служебной. Нас, детей, кто выжил. Но директриса школы не позволила, даже в райком звонила. И они уехали от нас прямо на кладбище. Снимать могилы тех, кто умер. Женька Горкин… мы с ним пять лет сидели за одной партой. И Света Удальцова… их я жалел больше других.

– Пап, тебе надо поесть и отдохнуть. Я сейчас быстро что-нибудь приготовлю.

– Они спрашивали тебя, когда ты с ним виделась последний раз? – Петр Грибов наклонился над рабочим столом.

– Нет.

– Значит, еще спросят. Это вроде ритуала у них перед тем, как подойти к вопросам более серьезным.

– Они спрашивали, почему мы с Андреем развелись, – тихо сказала Яна Лопахина. – Им показалось странным – после того, как я столько с ним жила там… где он служил, когда вернулись в Москву, когда он наконец зацепился тут…

– Ага, значит, они решили начать с самого главного вопроса, – Петр Грибов еще ниже наклонился над рабочим столом. Укрепив осторожно древний медный позеленевший браслет в держателе, он обрабатывал его каким-то составом, очищая. – Знаешь, дочка, я всегда считал, что следствие и правосудие должны быть на стороне жертв. Я сам когда-то был жертвой. И такое не забывается. То, во что я превратился после того лета в пионерском лагере… да, я выжил, но посмотри на меня. Это чудо, это счастье, что я встретил твою мать и она согласилась… как прекрасная принцесса в сказке, согласилась выйти за такого гнома. Я собирал для нее сокровища, но я бы все отдал за прямую спину, за здоровый желудок, не сожженный ядом, за силу, за красоту… Правосудие должно всегда быть на стороне жертв. А ты тоже жертва. Простить то, что делал он… твой муж…

– Пап, мне одно время тоже казалось, что я никогда не смогу простить Андрея, но…

Ювелир Петр Грибов смотрел на Яну. Ждал ответа.

– Пузырек куда-то задевался, – сказал он озабоченным тоном, так и не дождавшись ответа. – Такой темный, с притертой пробкой без этикетки. Ты случайно не видела?

– Потом вместе поищем. Все, заканчивай тут и мой руки, через пять минут садимся за стол, – Яна уже покинула кабинет и шла на кухню.

Картины со стен кисти Левитана, Айвазовского, Кустодиева, Фалька, Филонова, Сомова и Добужинского наблюдали за ней.

Она не спросила отчима о том, что находилось в пузырьке с притертой пробкой.

Глава 16

ВЕЧЕР ОХРАННИКА

Павел Киселев – в прошлом телохранитель Бориса Архипова, а ныне водитель-охранник в его осиротевшем семействе – после кошачьей эпопеи отпросился у Анны Архиповой «домой к матери».

Собственно, сегодня ему как раз полагался выходной, но в преддверии старухиного юбилея в доме, где он служил, все, на его взгляд, шло вверх дном. За эти годы он как-то уже свыкся с тихой размеренной жизнью дома, с трауром, а тут сразу столько всего – делать в Электрогорске заказы, таскаться в Москву, сопровождать хозяйку по магазинам, увозить – привозить, доставлять покупки, за всем следить, все успевать.

К матери, жившей тут же, в Электрогорске, в тесной квартирке в бывшем «заводском доме», он действительно заглянул на час, завез ей продукты, поболтал на кухне о том о сем, съел тарелку вчерашнего борща, выпил компот из сухофруктов и…

Лишь два пути маячило на этот вечер выходного дня: завалиться спать у матери под грохот телевизора или же двинуть в пивнушку.

Павел выбрал пивбар «Депо».

Здесь подавали любое пиво – не хуже, чем в столичных пабах, и крутили футбол по «плазме». В этом теплом месте охранник Павел и завис до глубокой ночи.

Нагрузившись, ощущая во всем теле усталость и… да, пожалуй, усталость брала свое в этот поздний час, когда в домах Электрогорска гас свет и горожане заползали в кровати, чтобы рано утром проснуться для нового трудового дня.

Но, кроме усталости, сильное мускулистое тело охранника семейства Архиповых наполняла какая-то странная истома… жажда, хотя пива он выпил столько в этот вечер, что хватило бы на троих.

Из «Депо» он вышел во тьму улицы, плюхнулся за руль и закурил, опустив в машине все окна.

Вернуться туда… в дом, где они все уже спят. Нет, она, может, еще читает в постели. В своей большой светлой вдовьей спальне, куда путь ему заказан.

Охранник…

Бывший телохранитель ее мужа…

Не подставивший в тот роковой час свой лоб под злую пулю.

Злая пуля пробила грудь. И рана уже зажила.

Может, в этом все дело? Потому она мучает, играет с ним?

Охранник Павел завел мотор и рванул с места – вперед, вперед по темной улице. Только вперед.

На зеркальце заднего вида, свисая, болтался брелок «тамагоч» – потешная зверушка японская, не пойми что, но мило, прикольно. Подарок младшей девчонки Архиповых Виолы.

Ах, детка… Рано тебе еще об этом даже мечтать. А как часто в последнее время тайком заходишь ты в комнату охранника, когда думаешь, что там никого нет.

И потом на столе, на кровати под подушкой остаются твои дары – конфеты… крохотное шелковое сердце…

Хоть и живем в одном доме, и видимся часто… шлешь эсэмэс бравому Павлику, который не спас тебе твоего папулю.

Подростковая любовь… Первая любовь? Как раз сегодня утром, до кошачьей эпопеи, оставлен был в комнате под подушкой презерватив.

Намек? Ах, детка, золотая ты детка, папуля бы твой, будь он жив, яйца бы оторвал своему верному охраннику за такие намеки.

Твоя мать, детка, не хочет меня совсем…

Охранник Павел стиснул зубы и прибавил газа. Машина летела по ночной дороге куда-то. Фонари, тьма… Старое шоссе. В тот раз она… она попросила проехаться мимо бывшего гальванического цеха. А потом захотела увидеть то самое место, которое в городе так давно, так сильно и так тщетно пытались забыть.

Что ей, чужой, приезжей, в этих темных городских сказках? А ведь тоже хочет знать подробности.

В прошлый раз, когда она, Анна, попросила свозить ее туда на экскурсию, он привез ее в лес. Но не на то самое место.

Прежний лагерь «Звонкие горны», который до сих пор помнили в Электрогорске, остался там… там, за холмом. А тут в лесу на вечерней заре было все тихо и мирно. Пели птички, ветерок играл начавшей уже желтеть листвой.

И охранник Павел, внезапно потеряв все свое самообладание, банально полез обниматься к своей гордой недотроге хозяйке.

– Аня… Анечка…

Она позволила себя обнять, даже поднять на руки – перед его силой и напором кто бы устоял. Но когда он попытался поцеловать ее в губы, отвернулась.

– Отпусти.

И он поставил ее на землю возле машины, разжал свои медвежьи неуклюжие объятия и даже отступил на шаг.

– Не смотри на меня такими глазами.

– А как мне на вас смотреть?

– Какой же ты еще мальчишка. Это произошло здесь? Но тут же ничего нет. Только лес. Здесь что, все разрушили?

Там, в лесу, она удивленно оглядывалась по сторонам, ища хоть какие-то следы лагеря «Звонкие горны».

– Был пожар, как рассказывают. И все сгорело.

– Но я не вижу следов пожара.

– Так лесом все заросло. Больше пятидесяти лет ведь прошло. Что вы хотите, Аня?

Он лгал, а она ничего не хотела. Пожала плечами и села в машину на заднее сиденье. Хозяйка и госпожа. И приказала:

– Не смей смотреть на меня такими голодными глазами.

Может, и правда она почувствовала, что он хочет съесть, растерзать в экстазе ее тут в лесу как волк? Чтобы каждый кусочек ее дивной плоти принадлежал только ему, а не дому, провонявшему ладаном памяти по ее застреленному мужу, не семье, не дочерям, не этой чертовой старухе-свекрови…

Если бы они тогда с ней приехали на то самое место – туда, за холмом, он, наверное, и не смог бы сдержать себя. Там, в «Звонких горнах», вообще все как-то было по-другому. Это он помнил с детства, потому что все поколения пацанов Электрогорска все эти пять десятилетий отправлялись туда как в некое место силы… страшное, но дико притягательное проклятое место.

И вот сейчас после вечера в пивбаре «Депо» охранник Павел ехал именно туда.

Как же темно ночью на подмосковных дорогах…

Кажется, что рассвет никогда не наступит. Тянется бесконечно вечная ночь, и ветер что-то шепчет, силясь предостеречь о непоправимом.

Он не узнал окрестностей в темноте, скорее почувствовал, что это здесь, что он добрался.

Вышел из машины, бросив ее на обочине, даже не включив сигнал «аварийки», и углубился в лес.

В общем, тогда, давно, отсюда туда вела дорога. Остатки ее сохранились и по сей день.

Только вот охранник Павел, пьяный в эту ночь, брел, не разбирая дороги.

Это здесь. Но тут нет ничего. Только тени и тьма.

Внезапно он на что-то наткнулся, больно ушиб колено. Остановился, достал сигарету, сунул в рот и чиркнул спичкой, осматриваясь.

Тени и тьма…

И все то немногое, что осталось от бывшего детского лагерного стадиона. Битый кирпич, обвалившаяся, заросшая травой трибуна.

Остатки лестницы.

И внезапно он увидел ее. Ему хотелось крикнуть: да как вы-то сюда попали, как вы нашли это место, Аня?! Одна, без меня?!

В полосатой вязаной кофточке без рукавов, в смешных каких-то коротких брюках, она стояла на самой верхней ступени разрушенной лестницы.

А внизу толпились подростки в белых спортивных майках и черных сатиновых шароварах.

Охранник Павел за свои тридцать лет и не видел никогда такой униформы. Как на старой кинохронике…

И вот она плавно повела своими белыми хрупкими руками и запела что-то приятным хрипловатым голоском по-немецки. И начала подтанцовывать, а потом бить чечетку и спускаться, спускаться, спускаться по разрушенной лестнице.

Только тени и тьма.

И небывало четкий силуэт пляшущей на фоне тьмы.

Охранник Павел застыл на месте. Так вот какие штуки она выкидывает с ним? Приезжает сюда и ждет его, словно знает, что и он приедет.

Хозяйка и госпожа…

Вдова его бывшего босса.

Приезжает сюда в это проклятое место, чтобы отдаться ему, влюбленному в нее охраннику. Отдаться вдали от дома, тайком от постылой семьи.

Он шагнул вперед и протянул руки, чтобы поймать ее, когда она спрыгнет.

И она прыгнула на него. На секунду он даже ощутил ее упругое тело, прижавшееся, словно прилипшее к нему.

И вдруг понял, что… это не она, что это другая…

Другая женщина.

Та, которую он никогда не видел прежде, а только порой представлял или, может, видел в детстве во сне… в ночном кошмаре. Наяву всегда потом утверждая, что нет никаких призраков.

Нет, нет никаких призраков…

Она дохнула на него смрадом.

А потом сделала ему очень больно.

Спичка, которую он все еще держал в руке, догорела до конца и обожгла ему пальцы.

И только тогда, ощутив ожог, он вскрикнул и пришел в себя в темноте.

Глава 17

СЛЕДЫ И ОТСУТСТВИЕ СЛЕДОВ

Полковник Гущин что-то усиленно ищет и никак не может успокоиться тем, что это «нечто» не обнаруживается.

Такой вывод Катя сделала на следующий день после того, как Гущин (опять же лично, во главе опергруппы) занялся осмотром и обыском квартиры майора Лопахина в Люблино.

Ничего существенного не нашли. И учитывая, что свои последние день и ночь жизни, свой выходной майор провел за городом на даче…

– Я в Электрогорск. Ты поедешь? – коротко спросил Гущин Катю.

– Конечно, Федор Матвеевич.

Кате ОЧЕНЬ хотелось взглянуть на этот подмосковный город. Но не так. Не в составе суетной и шумной опергруппы, этой компании профессиональных снобов, где каждый считает себя в душе умнее и опытнее других и лишь «снисходит» к догадкам и версиям других. Внутри этих профессиональных объединений, как и в любых чисто мужских сборищах, бил ключом дух соперничества. Каждый мечтал самостоятельно «раскрыть дело».

Что ж, и Катя тоже имела такое желание.

Но все же ей больше всего хотелось тихо, спокойно, без спешки, не отвлекаясь, взглянуть на город. Чтобы понять, что он еще что-то помнит. Что он не забыл.

Мертвые дети – такое не забывается.

Это с годами, с десятилетиями уходит в область страшных легенд.

И в таких местах, в таких городах потом всегда что-то происходит…

Вот случилось – смерть на перекрестке дорог.

И что-то непременно случится еще.

Но пока на горизонте маячит лишь одно – осмотр дачи Лопахина в поселке Баковка. Это окраина Электрогорска – частный сектор, где жили в деревенских домах с печками, с огородами, с курами рабочие завода.

На улицах еще сохранились колонки для воды, хотя давно уже тут провели водопровод на участки.

И старая голубятня на крохотной площади у продуктового магазина. Пустая, потому что все голуби давно улетели прочь.

Таких дач, как домишко майора Лопахина в Подмосковье, – пруд пруди. Одноэтажное приземистое строение с терасской, окошки в «крестиках» рам. Все выкрашено в ярко-синий и белый цвета. И везде в доме следы самодеятельного ремонта.

На участке с заросшим заброшенным огородом – доски, корыто с цементом, кирпичи.

– Крышу он чинил и крыльцо подновлял. А также соорудил он себе тут новую баню. – Гущин прямо от калитки, когда они вошли во двор, по-хозяйски оглядел участок. – Итак, дом я осмотрю сам. И баню тоже лично. А вы, – он обратился к сыщикам, – смотрите во дворе.

И обыск начался.

Катя слонялась по двору как неприкаянная. Зашла в дом, который открыли в присутствии представителя местной администрации.

Гущин… никогда еще Катя не видела полковника столь сосредоточенным на поиске. Он осматривал каждый метр, каждый квадрат – на кухне, на террасе, в захламленных комнатушках.

С первого взгляда стало ясно, что Лопахин провел здесь свой выходной – смятая постель, пустые бутылки из-под пива и вина. Гора немытой посуды. Окурки в пепельнице.

Видно, так спешил утром на работу, что и про мытье посуды забыл. А вечером, наверное, нализался перед телевизором. Катя думала так, со скукой оглядывая стены в желтеньких обоях.

Тут жили его родители, от них остались старые вещи. Это все в большой комнате с двумя окнами и по-деревенски висящим между ними в простенке зеркалом.

Гущин рылся на столе среди посуды, на захламленной кухонной столешнице переставлял банки и сковородки, тщательно осмотрел неубранную постель, даже матрац перевернул, заглянул под кровать. Затем вытряхнул на пол мусорное ведро и, кряхтя, опустился на корточки, начал копаться в мусоре.

У Кати уже сто раз вертелось на языке: а что вы, собственно, ищете с таким остервенением? Но она боялась, что он лишь огрызнется в пылу поиска: а сама что, не догадываешься?

Увы, она не догадывалась. Пока что.

И вместо этого кротко спросила:

– А почему вы не узнали у его жены, когда она виделась с Лопахиным последний раз?

– Потому что она ответила бы – год или два года назад, мы же разведены. И солгала бы.

– Странно, что вам показалось, что она все врет. Я так не думаю. И еще мне кажется, что тут… вот тут ее с ним не было.

– Найдем всех свидетелей, которые видели его здесь в тот день. И опросим. – Полковник Гущин кряхтя поднялся, оторвавшись наконец от изучения мусора. – Значит, ничего тебе тут не глянется?

– Бардак обычный мужской, хаос.

– Кое-что в этом бардаке просто и бросается в глаза.

– И что же это? – Катя так и засветилась любопытством.

– Ну, во-первых, следы велосипедных шин возле калитки. – Гущин закурил и присел передохнуть. – Не обратила внимание? Причем тот, кто ехал по улице, резко затормозил и остановился.

– Может, это почтальон.

– Может, и так, проверим, как в Баковке доставляют почту. Но, учитывая, что внедорожник Лопахина, судя по отпечаткам протекторов, был им загнан на участок, а забор тут низкий штакетник и все хорошо просматривается с дороги, можно предположить, что кто-то ехал на велосипеде, увидел машину Лопахина и резко затормозил.

– Здесь все мальчишки на велосипедах, – Катя пожала плечами. – А еще что?

– Еще вот что, – Гущин достал из кармана аккуратно запакованный пластиковый пакетик, а в нем что-то пестренькое… фантик конфетный.

– Обертка от конфеты. Даже запах шоколада еще хранит. Найдена мной на полу на террасе.

– Это важная улика, по-вашему?

– Единичный фантик. Ни в буфете, ни на кухне, ни в его квартире, ни в его карманах, ни в машине ни конфет таких, ни других фантиков…

– Федор Матвеевич, я что-то не…

– Он приехал сюда утром, днем работал – строился потихоньку. Вечером топил баню, парился. Ночь он тоже провел здесь, утром отправился в Москву и умер по дороге, отравленный. Я хочу понять, один он тут был все это время или кто-то его навещал.

Кате хотелось сказать, что уж если секретного «космического шифровальщика» майора Лопахина прикончили так хитро ядом, как это показывают в шпионских фильмах, и если Гущин намекает, что тут, на этой тихой подмосковной дачке, появился как фантом грозный шпион-невидимка, то… не оставил бы он таких следов, как следы велосипедных шин и конфетный фантик.

Это слишком даже для шпиона – такая вот простота!

Но она промолчала, решила не злить старика Гущина, когда он впал в такой разыскной раж.

– Но самого основного я тут не нашел, – объявил тот. – Так, иду осматривать баню!

Она снова вышла во двор наблюдать за «осмотром прилегающей территории». Но больше созерцала голубенькое небо и грелась на солнышке.

Электрогорск… город звал ее. Но в такой нервной обстановке она просто не могла думать о его главной тайне.

Нет, это потом, позже. Она вернется сюда одна. И для начала узнает, где находилось то самое место – пионерский лагерь «Звонкие горны».

Мимо дома по кривой сельской улочке промчалась вереница иномарок – только пыль столбом.

– Это что еще за ралли? – осведомился полковник Гущин с крыльца бани.

– А это гости собираются. Тут у нас сегодня массовое мероприятие, часть личного состава даже занята в охране общественного порядка. Юбилей в семье Архиповых, это очень известные люди, сам был в прошлом какое-то время владельцем завода. Они живут здесь, вся его семья. Сняли весь ресторан «Речной» на сегодняшний вечер, так сказать, накрыли поляну на природе. Это на берегу реки, там часто такие пирушки под открытым небом устраиваются, у ресторана все оборудовано.

Доложил обстоятельно и неторопливо участковый, обслуживающий поселок.

Гущин докурил сигарету и скрылся в бане. Загремел там шайками, чертыхаясь.

Катя отправилась самолично глянуть на следы велосипедных шин у калитки. Мимо по улице промчался «Мерседес» последней модели.

А за ним, точно и впрямь как на гонках по пересеченной местности, – черный джип и «Порше».

Глава 18

ПРАЗДНИК, ПЛАТЬЯ, ЕДА

Такого количества гостей на свой юбилей Адель Захаровна Архипова не ожидала. Она даже растерялась и тут же в душе пожалела, что доверила подготовку праздника невестке Анне.

Приехали из Москвы, из районов Подмосковья, из соседних областей, из Питера, прилетели из Сочи, из Киева, из Екатеринбурга – все те, кто когда-то работал или вел бизнес с Борисом Архиповым. И сейчас отдавал дань уважения возрасту его матери.

«Как тогда на похоронах», – думала Адель Захаровна, отвечая на многочисленные приветствия. К ней подводили, представляли, ей вручали огромные букеты роз, орхидей, лилий и громоздкие подарки.

В Электрогорске имелся собственный недурной оркестр, но музыкантов играть на празднике не позвали. По одной простой причине – то были люди Михаила Пархоменко.

Вместо живой музыки музыка «неживая» лилась из мощных динамиков, предоставленных, как и все прочее оборудование для выездного банкета, местным рестораном «Речной».

Но и «Речному» не хватило сил и средств, и ресторан обратился к своим столичным партнерам. И те приехали организовывать «кайтеринг» на трех огромных фургонах-иномарках, привезя с собой все – от фарфора до плетеных кресел, от иллюминации до льняных скатертей и воздушных шаров.

На территории ресторана «Речной» на живописном берегу под липами расставили столы, натянули полосатые финские шатры, развесили иллюминацию, и праздник взял старт.

Адель Захаровна поразилась количеству обслуживающего персонала – какие-то парни в белых рубашках и черных брюках, девицы в платьях официанток с бейджами на груди. И все это крутится возле столов, снует, непрерывно следит за тем, чтобы бокалы гостей не пустовали.

Адель Захаровна решила не вникать во все эти подробности организации – невестка Анна сама пусть за всем следит, если сможет. А имениннице такое не к лицу. За все эти годы горя – это первый большой праздник в их семье. И не надо думать о том, сколько на все это потрачено денег, не надо удивляться тому, что половины гостей она вообще никогда и в лицо-то прежде не видела. Пусть так. Но все это нужно. Те, кто приехал к ней, к старухе в ее семьдесят, знали ее сына и, оказывается, до сих пор помнят его. Ну что ж, низкий за то им поклон.

По случаю юбилея Адель Захаровна надела синее платье. Темное, потому что траур по сыну она так для себя и не отменила. Но все же не черное.

Это платье сын Борис привез ей из Италии незадолго перед тем, как…

В общем, все эти годы платье висело в шкафу. А обновки – шерстяные накидки, брюки, туники, пальто – покупались лишь черного цвета в редкие наезды в Москву в ЦУМ или в ГУМ.

Анна выбрала для себя платье бирюзовое от Роберто Кавалли – в пол, с драпировкой, с открытыми плечами, с отделкой из кристаллов Сваровски. При ее стройной пышной фигуре и темных волосах это платье смотрелось необычайно эффектно.

Адель Захаровна обращала внимание, как оглядывают ее невестку гости мужского пола. Вот вам и вдова сорокашестилетняя! Что, взяли? Нет, есть еще и сила, и прелесть… и мощь, обаяние и шарм. А ведь сколько слез пролила после похорон Анька.

Как и все свекрови, в иные моменты Адель Захаровна недолюбливала невестку. Но сегодня на празднике, на своем юбилее, где она чувствовала себя этаким свадебным генералом, Адель Захаровна невесткой своей даже гордилась.

Старшая внучка красавица Гертруда по своему обыкновению нарядилась как кукла Барби, чем весьма позабавила Адель Захаровну. Это розовое платьице без бретелек. Девчонка знает, что чертовски хороша собой, и всегда этим пользуется.

Ишь, порхает как бабочка по лужайке среди гостей, среди накрытых фуршетных столов. Беззаботный мотылек…

Средняя внучка Офелия повергла Адель Захаровну в легкий шок своим нарядом. Бордовая нелепая юбка в пол, кожаный корсет – совершенно что-то невозможное! А волосы как выкрасила бедняга – желтые, словно солома, и вдруг какие-то нелепые пряди цвета воронова крыла. А эти «летные» очки, которые она приобрела на воскресном дизайнерском рынке где-то на «Красном Октябре» в Москве! Как это у них, у молодежи, называется – панк-стиль?

Панков еще только Офелии не хватало при ее врожденной хромоте. Ишь, ковыляет, как утка. К счастью, старшая Гертруда на нее положительно влияет, они любят друг друга и неразлучны. Но с ужасной манерой Офелии одеваться, покупать все эти «бабкины» юбки, шаровары, кожаные корсеты и пояса с шипами, Гертруда ничего поделать не может.

Наверное, все это возрастное – может, со временем и пройдет. Адель Захаровна из своего плетеного кресла за «главным» столом под липой оглядела поляну, берег реки, заполненный гостями, и не увидела младшей внучки Виолы.

А где же она? Где эта девчонка прячется? Адель Захаровна внезапно ощутила легкий укол беспокойства в сердце.

Самая младшая. Всего четырнадцать лет ей. И как же она не похожа… нет, в том-то и дело, что очень, очень похожа на… Что бы, интересно, в свое время… лет этак пятьдесят пять назад сказала бы Роза… Роза Пархоменко про это удивительное сходство?

Такие вопросы задает внучка Виола. Так порой рассуждает по-взрослому. Где же она? Вон Гертруда, вокруг нее всегда мужчины гуртом собираются. Красавица, королева красоты. Вон Офелия – хромоногая в своем кожаном панк-корсете в «летных» очках, вздедюренных на темя.

А младшенькая наша Виола… Вон она, стоит у стола с закусками, со сладостями, кого-то высматривает девчонка. А вырядилась-то как – клетчатая мини-юбочка, кружевной прозрачный топик. Это что ж она без лифчика, что ли, там? Адель Захаровна напрягла зрение. Точно! Вот бесстыжая, хоть и размер-то у нее нулевка, но ведь полагается носить уже в ее возрасте. Топик-то почти прозрачный.

Провоцирует пацанка кого-то… это все не просто в их возрасте, такие вот наряды – клетчатые мини-юбочки школьные, гольфики спущенные. Лолита хренова! Ну я тебе сейчас…

– Адель Захаровна, позвольте выразить вам наше глубочайшее уважение. Вот прошу познакомиться, это супруга моя.

Адель Захаровна не успела окликнуть Виолу и сделать ей внушение за внешний вид. Какой-то лысый гость (вроде Анна-невестка представляла его, но вот, убей бог, не вспомнить его фамилии)… импозантного вида господин в отличном дорогом костюме и его рыжеволосая супруга в шляпке заняли юбиляршу долгим разговором.

Адель Захаровна в их компании поднялась с плетеного кресла и прошлась по лужайке. Официант принес бокалы с шампанским.

Адель Захаровна, отвечая любезностями собеседникам, наметанным глазом отмечала, как обильно, вкусно, стильно и богато накрыты столы.

И как это сейчас ловко умеют делать закуски – и разные там тарталетки, и булочки, начиненные икрой, и авокадо, и галантины из креветок и морепродуктов, и рыба, паштеты, крекеры, фаршированные помидоры, зеленый салат, фруктовые салаты, эти самые новомодные «маффины» с сыром и беконом, пармская ветчина, соусы для барбекю, овощи-гриль для гарниров, свежая зелень. И конечно, восхитительные десерты.

Свежие ягоды – клубника, малина, смородина.

Печеные ананасы, яблочные меренги, груши в сладком вине сотерн, арбуз со взбитыми сливками, шоколадные кексы, профитроли с ягодным кремом, фруктовое желе в креманках, вишневый пудинг, мороженое с лаймом и киви, парфе с корицей, сливочные панны-котты, торт «Аляска», обложенный мороженым, восхитительный торт «Анна Павлова» с клубникой и безе, ванильное суфле, торт «Русская шарлотка».

Шарлотка… яблочная… сладкая, так некогда любимая Розой Пархоменко… единственный кулинарный изыск, что пекли в духовке газовой плиты, стоявшей на кухне в том доме…

Адель Захаровна внезапно ощутила, как от шума, от тостов, от шампанского, от назойливых вопросов, от сладких ароматов и запаха пряностей у нее темнеет в глазах.

То лишь минутная слабость…

Она выпрямила спину, вздернула подбородок, усилием воли отогнала дурноту и пригласила гостей «угощаться и веселиться».

Виола нашла в толпе того, кого искала, подбежала вприпрыжку.

– Павлик, сумасшедший день, правда?

Павел Киселев – в черном костюме при галстуке и в белоснежной сорочке – в своей обычной униформе кивнул девочке.

Он стоял под липой и смотрел на полосатые шатры, полные гостей, окружавших столы, пивших, евших, болтающих.

– Вот папу убили, а бабуля дожила до семидесяти лет. – Виола не отрывала глаз от охранника. – Интересно, я доживу до таких лет? Как считаешь?

– Иди к гостям.

– Не хочу, – она прислонилась к стволу липы. – Хочу тут с тобой. Будущее смутно, да, Павлик?

– Что?

– Ты меня не слушаешь. Я говорю – будущее смутно. Мало радости доживать до старости. Ничего никто не обещает хорошего нам. Ну в смысле юным, вашей смене, – Виола усмехнулась. – Конец света наступит, или прилетят эти чужие… черви на космических крейсерах и всех нас завоюют. А то, может, скосит болезнь – новая чума. Вирус. Все время в фильмах показывают.

– Ты поменьше смотри всякой ерунды.

– А ты на кого сейчас смотришь?

Павел вздрогнул, глянул на Виолу.

– Ты какой-то не такой сегодня, – сказала она. – Я еще с утра заметила. Болит что-то, да?

– Я в порядке.

– Нет, – Виола покачала головой. – Вон главврач нашей больницы, бабушка его пригласила, хочешь пожаловаться на здоровье, пойдем, – она шутливо потянула его за рукав.

– Что ты ко мне пристала? – Павел Киселев сразу убрал руку. – Перепил вчера в баре, вот и все дела.

– Фу, какая проза, – Виола надула губки. – Перепил… пошлость… А я думала, ты… у тебя такое лицо сейчас было… когда ты думал, что тебя никто не видит… Как будто ты смертельно влюблен… нет, словно ты хочешь кого-то убить… или кого-то очень боишься.

– Что за чушь? Кого это я боюсь?

Охранник отреагировал только на последнюю фразу, словно не услышав то, что сказала Виола вначале.

– Иди к сестрам, вон они у стола.

– Хорошо, но только с тобой. Видишь, как наша Филя вырядилась и волосы в полоску покрасила. Это панк-стиль, она на нем совсем помешалась.

– Она хорошая, верная, – Павел решил подчиниться и медленно брел за Виолой по лужайке между накрытых столов.

– Ага, а Герка… она красавица, да? И на маму похожа, только еще лучше.

– Нет.

– Мама лучше? – Виола засмеялась ехидно – в свои четырнадцать она любила смеяться, потом сцапала охранника за рукав пиджака и потащила через толпу гостей к сестрам.

В это время под одним из полосатых тентов собрались у накрытого стола те из гостей, которых Анна Архипова пригласила скорее для себя лично, а не для свекрови. В основном местные деятели и представители различных профсоюзных организаций, с которыми она познакомилась на одной из конференций, проводимых в «Балчуг-Кемпински».

– Друзья, рада вас всех видеть сегодня у нас в гостях, – Анна держала в руках бокал с шампанским, в своем дорогом бирюзовом платье от Роберто Кавалли с античной драпировкой она смотрелась как Кассандра, собиравшаяся прорицать. – Лучшие люди те, кто как никто другой понимает, что перемены назрели. И время требует новых идей и новых лидеров. Мои родители были учителями, но мой покойный муж родился в потомственной рабочей семье. И когда я переехала в Электрогорск, я поняла, что это прекрасный рабочий город. Но тогда он переживал трудные годы. И вот настало время все изменить. Нам… нам, всем вместе. Вернуть некогда гремевшему на всю страну рабочему городу его былую славу. И мы не одиноки в нашем стремлении. Сотни таких городов по стране только и ждут перемен. Последние выборы это наглядно показали. В принципе нам нужна партия, партия тех, кто работает, кто созидает, а не только болтает, не только просиживает штаны в офисах, в начальственных кабинетах и играет на бирже. И если бы они еще умели играть… если бы не проигрывали… Эти неудачники! Я не знаю как вам, но мне они надоели. За все эти годы они не сумели ничего сделать. Они ничего не достигли. Их некомпетентность, их алчность, их коррупция, их воровство уже достали. Так говорил мой муж. И его убили, – Анна Архипова выдержала красноречивую паузу. – Я его жена. Я лишь слабая женщина. И мне говорят – зачем вам это? Вы не Индира Ганди… Я не горланю на митингах. И не пустословлю в блогах. У меня нет никаких политических амбиций, кроме одной. Я хочу, чтобы наш рабочий город процветал. Чтобы сотни, тысячи других рабочих городов процветали. Чтобы у людей была работа, была вера в завтрашний день, чтобы люди имели хорошую медицину и современное образование. Моя единственная амбиция – это достойная жизнь каждому из тех, кто трудится и зарабатывает сам свой хлеб. И да сгинут воры и паразиты!

И Анна Архипова гусарским жестом выпила бокал французского шампанского под одобрительный гул голосов.

А потом гости принялись за закуску, наполняя тарелки, нацеливаясь на самое аппетитное. И снова захлопали пробки от шампанского. Официанты и официантки сбились с ног.

Офелия слышала речь матери. Под полосатый тент она не пошла, стояла в сторонке, но Анна Архипова провозглашала свой тост громко, и дочь ее слышала.

Что ж, мать права. Это ее новое увлечение общественной работой… Мать – натура пылкая и увлекающаяся. Взять хотя бы имена, которые она сама, не спрашивая отца, дала им, сестрам. Наверное, если бы родилась еще одна девочка в семье, быть бы ей Дездемоной, как пить дать. А родился бы парень, стал бы Гамлетом или Клавдием.

Нет, Клавдий был в пьесе убийцей, отравителем.

И Лаэрт, милый юноша Лаэрт, тоже использовал отравленный клинок.

Офелия вздохнула. Она ощущала на себе мужские взгляды. Нечасто это случалось. Хромая девочка – так звали ее в школе. Теперь вот хромая девушка, а потом хромая женщина, а в конце хромая карга – когда стукнет столько же лет, сколько и дражайшей бабуле.

Как этого избежать?

Но сегодня гости мужского пола пялились на ее кожаный корсет. Она еле затянулась в него перед зеркалом. Маловат, собака! Зато прикольный.

Пусть они все видят, что ей плевать. Костюм, одежда – это ведь способ самовыражения. Вот мать выбрала для праздника дорогущее платье от Кавалли. И что она достигла этим? А вот та бабенка-бизнесменша из Питера, вырядившаяся как девица из «Секса в большом городе», что достигла она?

На нее смотрят? Поражаются цене ее платья? Прикидывают в уме, сколько бабла она зашибает у себя в банке? Но и ведь на меня – тут Офелия снова вздохнула – тоже смотрят. На этот нелепый кожаный корсет, на пояс, на открытые полные плечи в веснушках, на мою хромоту.

Сколько же тут народа собралось, гостей. И все чужие. А кошка Китайка умерла…

– Что застыла в гордом одиночестве? Ну и видок у тебя – отпад. – Виола – румяная, довольная, живая как ртуть, – подскочила, буквально таща за собой этого верзилу Павла-охранника. – Тут теперь до самого вечера будут пить и трепаться. Пошли Герку отыщем и начнем все пробовать, все самое вкусное сплошняком. Я зверски есть хочу. А ты?

– И я, – Офелия кивнула сестре.

Гертруду они увидели не среди поклонников, а с бабушкой. Адель Захаровна вернулась к главному столу под липу, тут собралось особенно много гостей. Здесь сидели, а не стояли, и пили не только шампанское, а и хороший коньяк.

– Тьма незнакомых, – сказала Офелия Виоле. – Никого не знаю. У меня прямо в глазах мельтешит. Это все друзья и коллеги папы, что ли? Или мать столько своих увлечений наприглашала. Странно, правда, мы так тихо жили все эти годы – и вдруг такая вечеринка.

– Бабушка так захотела, а мамуля лишь исполнитель, – Виола под пристальным взглядом Адель Захаровны отпустила рукав Павла. – А вот и мы, не ждали?

– Сядьте и поешьте спокойно, – Адель Захаровна указала на свободные места.

– Я решила забить сегодня на все диеты, один раз ведь живем, – Гертруда подмигнула сестрам. – Хочу сладкого.

– И я, я, как ты, – Офелия нежно улыбнулась сестре.

– А вон там все рыбное, солененькое, остренькое, – неугомонная Виола подхватила сестер под руки. – Там обалденные тарталетки, я всего уже напробовалась и желаю еще.

Глава 19

ЯВНО НЕ ХВАТАЛО ОРКЕСТРА…

Михаил… Нет, Мишель – так его звали – Пархоменко стоял в кустах на том берегу реки и смотрел на праздник.

Совсем недавно он пересек на машине мост через речку Симку и оказался вот здесь – на другом берегу.

Солнце садилось, огненный спелый гранат. Кто, рискнув надкусить его, попробовал сок, жгучий, как лава?

Праздник на том берегу среди полосатых шатров под липами подходил к апогею. Но явно не хватало оркестра…

Мишель Пархоменко закрыл глаза. Смех, людские голоса с того берега доносились сюда, и он их слышал. Мажорные ноты.

Его оркестр сымпровизировал бы что-то вроде симфонической «шутки» в форме блюз и затем перешел бы к мелодиям Поля Мориа.

Тема любви, тема разлуки.

И затем добавил бы ритма и ударных. Для танцев…

Когда он впервые увидел, как она танцует, у него захватило дух от восторга. Волосы рассыпались по ее плечам, и она поднимала их вверх, и сама вся тянулась вверх, как весенний побег – гибкая и стройная…

И когда он обнял ее, сжал в своих объятиях и понял, что она покорна, может, оттого, что немного пьяна… что она тоже желает, хочет…

Не только танцевать одна…

Нет, нет, нет оркестра, его оркестра явно не хватает на этом празднике там, под липами.

Солнце садится за реку, и на праздничную лужайку опускаются сумерки. Над шатрами включают иллюминацию, и светодиоды похожи на стаи светляков среди листвы.

Будь он там со своим оркестром, он бы взмахнул палочкой и отдал соло первой скрипке сыграть что-нибудь невообразимо нежное… вроде темы Шахерезады.

Что-то пронзительно прекрасное он сыграл бы для нее напоследок. Чтобы она не испугалась того, что грядет.

Что вот-вот принесет с собой яростный порыв ветра, сокрушающий все на своем пути – иллюзии, мечты, страсть… Срывающий эту глупую листву с этих глупых лип, рвущий тенты этих глупых шатров, сметающий в пыль, в прах всех этих глупых гостей…

Ох, страсть, зачем ты пришла, зачем взяла меня всего без остатка, страсть… Ведь я не просил. Мне до чертей своего хватало. Я еще не разобрался с тем, что имел, что сделал. А тут пришла страсть, любовь затянула меня в омут… В эти вот темные заводи под крутой берег.

Все началось и закончилось.

И вот теперь там – праздник, а тут… тут совсем другой одинокий берег. И река Симка, в которой так часто купались летом пацанами, как Стикс.

Оркестра, музыки явно не хватает. Мажорная тема давно ведь уже исчерпана. Сменилась минором.

Вот сейчас…

Глухой рокот барабана…

Вот сейчас, ну же…

Мишель Пархоменко оперся обеими руками о ствол осины, склонившейся над водой. Он весь обратился в слух. Что-то поднималось, росло внутри как волна, как печаль, как любовь, как ярость, как гнев. Все – в одном, и не понять ничего, только слушать… слышать эту музыку…

На том берегу на лужайке среди полосатых шатров и накрытых столов гуляли гости. Слышался громкий смех, из динамиков доносился голос Баскова.

И еще – шум ветра, прилетевшего порывом со стороны Электрогорска. Кто-то где-то кого-то окликает, зовет, и посуда бьется…

Да, посуда летит со стола и разбивается вдребезги…

И вдруг…

Истошный женский визг – он перекрыл собой все: смех, эстрадную песню, голоса подвыпивших гостей Адель Захаровны Архиповой.

Женщина визжала от ужаса. И словно хор ей вторили испуганные крики:

– ПОМОГИТЕ! СДЕЛАЙТЕ ЖЕ ЧТО-НИБУДЬ! ОНА МЕРТВА!

Глава 20

ТРАМВАЙ-ЖЕЛАНИЕ

То, что так настойчиво искал полковник Гущин на даче потерпевшего в Баковке, он там не нашел.

И вторая половина дня пошла своим чередом – раз приехали в район по нераскрытому убийству, значит, совещание и нагоняй. Электрогорское УВД после обеда затихло. Гущин заперся в актовом зале с сотрудниками местного розыска и прокуратуры.

Катя не любила совещания. Хотя там и можно узнать что-то новое, но уж больно атмосфера накаляется к концу при раздаче выволочек и ЦУ. Тем более по такому убийству, когда речь идет о хранителе оборонных секретов, когда с самого начала расследования военные наступают на пятки.

Электрогорск, город, о котором она думала все последнее время, ждал ее за стенами отдела полиции. И она решила встретиться с ним накоротке.

До окончания совещания уйма времени, многое можно успеть. Так подумала Катя, удаляясь по улице от здания УВД.

Мимо прогрохотал трамвай.

Самый обычный – голубой с белым, каких в Москве полно на площади Павелецкого вокзала. Но как же необычно смотрелся он на узкой улочке Электрогорска, двигаясь между старыми домами, едва не задевая за фасады и рекламные щиты.

«Остановка «Школа», следующая остановка – «Завод», – донеслось из трамвая. И Катя оглянулась – где же тут школа на этой улице?

Возле остановки – ларек с мороженым. Толстые сытые голуби дремлют на асфальте возле лужи. Трамвай пуст, и остановка пуста.

И Катя подумала с трепетом – вот, вот оно… Если раньше она ретиво и пылко охотилась за материалом, за сенсацией, с боем старалась получить хоть какие-то крупицы информации у всех этих бравых профи из убойного отдела, выбивала интервью, буквально проходу сыщикам не давала, плотно «садясь опергруппе на хвост», если ее интересовало какое-то убийство, то сейчас все иначе.

Нате вам, пожалуйста, на блюдце с каемкой – полковник Гущин сам (сам!!) звонит, предлагает поучаствовать в расследовании, берет с собой в район. С тех пор, как во время одного штурма с задержанием в сердце его попала пуля… в бронежилет, но ведь в сердце, точно в сердце угодил свинцовый комочек… старик Гущин разительно изменился.

Предоставляет ей полную информацию по происшествию и даже, кажется, ждет от нее каких-то идей, догадок, версий, чтобы сразу же их оспорить, но одновременно и подпереться ими, как костылями.

А что же она? Бойкий криминальный полицейский репортер, что же она? Она не хочет участвовать в этом расследовании? Откуда эта вялость и нерешительность? Она не желает знать, что случилось, кто убийца? Она не хочет об этом писать, потому что… потому что этот город… здесь в этом городе…

В городе Электрогорске, где когда-то умерли дети, отличная погода. Славный выдался денек и не менее приятный окажется вечер.

В городе Электрогорске не хочется участвовать в расследовании нового дела, где использовался яд.

Полвека прошло, но сказали же, предупредили тебя – город помнит все. У этих стен, у этих улиц, тихих дворов, крыш, голубей длинная память.

Это уже глубоко в генах города Электрогорска.

Такого славного, где ходит трамвай.

Трамвай – бело-голубой призрак, трамвай-желание, – звеня стеклами, стуча колесами подкатил к остановке, и Катя села в него.

Следующая остановка – «Завод».

С узкой улочки в центре города – на кривую, а потом в горку мимо квартала желтых пятиэтажек, мимо Дома культуры, а затем через площадь по проспекту к заводским корпусам, заводской проходной.

Новые корпуса и старые, обшитые пластиковыми панелями и закопченные многолетним дымом – такие разные, разделенные временем и прогрессом. Но составляющие единое целое – все то, чем жил и живет Электрогорск до сих пор.

У проходной трамвай «поехал на круг» – тут и конец маршрута, и начало начал. Сюда всегда сходились все пути.

Катя достала камеру из сумки, свою вечную репортерскую спутницу, и стала фотографировать виды города Электрогорска.

Вообще, кто тебе сказал, что в таких городах всегда что-то происходит? Ты придумала это сама? Или тебе так кажется? Твоя интуиция, но ее у тебя нет.

Катя делала снимки.

Завод… какая огромная территория.

И все пусто. Ни производства, ни персонала.

А там какие-то руины.

Она встала с места и подошла к кабине водителя.

– Простите, а что у вас там? Что-то ломают?

– Это бывший гальванический цех, то, что от него осталось. Лет тридцать все сломать хотят. Как бельмо у всех на глазу.

Вагоновожатому самому лет тридцать пять… Что он может знать о событиях пятьдесят пятого года?

Катя вернулась на место.

Итак, интуиции у тебя нет, сто раз она обманывала тебя, подводила. Так что забудь, забудь, дорогуша, об этом самом своем «в таких городах всегда что-то происходит».

И не лукавь сама с собой – дело майора тебе не очень интересно, тебе интересно то, другое, старое дело, от которого не осталось ничего – ни протоколов, ни рапортов в архиве, лишь старая учебная кинохроника, приговоренная к уничтожению.

А вот если бы это новое отравление можно было бы как-то увязать с той давней трагедией, то тогда бы ты…

О, тогда бы ты бежала впереди паровоза. Впереди этого вот «трамвая-желание»… Мчалась, охотясь, как и прежде, за информацией и сенсацией, сгорая от нетерпения и любопытства, страшась и не желая… да, не желая, смертельно боясь… и одновременно мечтая о том, чтобы эта история, эта сенсация, этот репортаж взорвался бы в эфире как бомба. Репортерская кость, чтоб ее… Это уже в твоих генах, дорогуша.

Но все, что относилось к делу «отравительницы детей» Любови Зыковой, приказано забыть и уничтожить. И в душе ты с этим согласна. Ты поддерживаешь такое решение.

Но относится ли это к городу Электрогорску?

Трамвай ехал мимо рынка и вокзала. Территория завода простиралась до железной дороги.

Затем трамвай ввинтился на повороте в новый благоустроенный микрорайон и снова «пошел на круг».

Маленький город Электрогорск, не то что промышленные подмосковные гиганты Люберцы, Подольск, Мытищи, Балашиха.

Катя по пути сделала около двадцати снимков камерой – и все городские виды.

Нехило для полицейского репортера, а?

Может, еще небо, птичек поснимаем, а потом…

«Ты же хотела побыть, побродить тут без суеты, одна. Все разузнать и отправиться для начала на то самое место. В бывший детский лагерь «Звонкие горны».

Во дворе УВД, когда Катя вернулась со своей вроде как ну совершенно бесцельной прогулки (это в рабочее-то время!), главковская опергруппа уже рассаживалась по машинам.

Полковник Гущин выглядел плохо – усталый, раздосадованный и даже лысина, как обычно, не сияет.

– Перекусить хоть успела? – спросил он. – Тут у них есть где поесть. И столовая заводская, и кафе пооткрывали, и рестораны, поди ж ты. В первый раз, как я здесь очутился, все общепитом еще отдавало, а потом они тут развернулись.

Катя слушала Гущина – надо же, старик-то, оказывается, сюда наезжал. И не раз. Ну да ведь по всем районам мотается. Такая должность у шефа криминальной полиции.

Ей хотелось спросить: что же вы все-таки искали там, на даче мертвого майора? Но она чувствовала – не время.

Позже.

Она и не знала, что времени для пустых любопытных вопросов у них остается все меньше и меньше.

Сели в машины и поехали из Электрогорска прочь. Обогнали трамвай на кривой улочке, свернули на шоссе.

– Внимание, впереди тот самый перекресток, где его машина встала на светофоре, – сказал Гущин.

Перекресток. Как раз зажегся красный – далеко впереди, потому что на поворот на федеральную трассу выстроилась целая очередь машин. Как и в то утро.

Но сейчас солнце уже садилось, краем цепляя за верхушки елей и сосен.

– Дежурный по Электрогорску, товарищ полковник, вам мэр города звонит, Журчалов.

Голос в рации – все аж вздрогнули от неожиданности.

– Что еще там у вас? – Гущин взял рацию.

– Срочно разыскивает вас, узнал, что вы городе. Я сказал, что вы уже убыли после совещания. Он просит, чтобы вы вернулись. Назвал только фамилию – Архиповы. Сказал, вы поймете, вспомните.

– Архиповы? – Гущин сделал жест шоферу – хоть и зеленый зажегся свет на этом перекрестке, хоть и гудят сзади нетерпеливо, подожди. – Что стряслось? Мы ведь только что от вас.

– Труп. И кажется, не один… Подробностей пока не знаю, официально ко мне на пульт никаких вызовов не поступало. И со «Скорой» еще не звонили. Но мэр Журчалов там, на месте, он присутствовал… просит вас вернуться и немедленно ехать в городскую больницу.

Бывалый водитель управления розыска уже пытался развернуться по встречке на том самом перекрестке у Баковки.

Закатное солнце на долю секунды ослепило их всех и погасло, скрывшись за лесом.

Вечерний Электрогорск встретил их «красной волной» на всех городских светофорах, это уж как водится по закону подлости. Город словно не хотел, чтобы чужаки возвращались – включив полицейскую сирену, мчались мимо заводских корпусов, пересекали трамвайные пути, отчаянно сигналили зазевавшимся пешеходам, переходящим улицы, как это обычно в Подмосковье – без всяких правил, неспешно, с ленцой.

Въехав на территорию городской больницы, они увидели сразу несколько «Скорых» возле приемного покоя.

В самом приемном покое царили смятение и хаос. Смотровые кабинеты оказались пусты, по коридору – где-то в самой глубине, в недрах дребезжали каталки, дюжие врачи в синих робах «Скорой помощи» бегом кого-то несли прямо на руках в направлении лифта.

Выскочил ошалелый молодой врач с сотовым телефоном возле уха, истошно командовавший: «Немедленно в реанимацию!»

Понять пока ничего невозможно, а спросить, уточнить не у кого. Санитар-охранник принял Гущина и опергруппу то ли за родственников пострадавших, то ли за каких-то зевак-«гостей» и со скандалом начал выпроваживать: «Покиньте помещение, не до вас, не видите, что творится?» Его усмирили предъявлением удостоверений, но впечатление все равно осталось как от дома для умалишенных.

Наконец откуда-то возник толстый лысый мужчина в сером мятом костюме с искрой и со съехавшим набок галстуке – ну точная копия полковника Гущина в моменты его угрюмых «несчастливых» мгновений жизни.

– Петя, хоть ты нам объясни, что здесь у вас происходит? Ты же нас сюда вызвал, я сообщение твое от дежурного получил, – ринулся к нему полковник Гущин. – Где труп? Зачем ты нас в больницу выдернул?

Катя предположила, что это и есть мэр Электрогорска Журчалов, и раз именуется запросто Петей, выходит, они с Гущиным накоротке. Только от Журчалова, кажется, сейчас мало толку, потому что…

Да, да, вот именно – ядреное водочное амбре как облако сопровождало его. Журчалов был сильно пьян, но крепился, явно силясь хоть что-то объяснить.

– Да кто ж такое ожидал, да никто же такого не ожидал прямо на юбилее… Она почти весь город позвала, все мы там… и вот чтобы так… Они там когда закричали, я сначала не понял, думал, драка. А она как это увидела, прямо на стол рухнула, я ее даже подхватить не успел. Федя, это ж Архиповы! Ну ты помнишь, сколько мы с тем делом валандались, все доказательства искали. Но тогда ведь только его одного, а теперь всех разом точно косой… точно смерть с косой всех разом скосила…

– Что ж ты пьяный такой, когда ты нужен мне позарез! – вскричал полковник Гущин. – Помню я и Архиповых, и то ваше дело. Сейчас-то что случилось? Где труп?!

– Федор Матвеевич, так мы у него все равно ничего не узнаем, – шепнула Катя. – Я тут в приемном сейчас у медсестер нашатырь попрошу, пусть мэр ватку понюхает, это его протрезвит. А вон, вон врач, ловите его, пока не исчез!

Сыщики остановили еще одного врача – постарше, поопытнее, в очках, в зеленой робе.

– Позже, позже, мне некогда, я спешу в отделение интенсивной терапии, у меня там больные, это срочно!

– Два слова – что произошло, кого к вам привезли только что?

– Это из ресторана «Речной» – массовое поступление пострадавших, – врач огляделся. – Вы из полиции? Хорошо, я сам собирался вам звонить. Но тут такой аврал, их всех сразу привезли на «Скорых». Женщина сейчас в реанимации, мы делаем все возможное. Еще двое в отделении интенсивной терапии. Одну пострадавшую мы спасти не смогли. Когда «Скорая» приехала, она уже была мертва.

– Старуха устроила грандиозный юбилей… мать Бориса Архипова, ну ты помнить должен, мы домой к ней приезжали сразу после убийства ее сына, бизнесом большим у нас тут ворочал, – подал голос мэр Журчалов.

– Помню я ее. Она мертва?

– Архипова сейчас в реанимации, – сказал врач. – Состояние тяжелое, но мы делаем все, что в наших силах. Ее родственники… внучки… двоих девушек привезли к нам, они в отделении интенсивной терапии. Старшей Гертруде Архиповой мы помочь не успели. «Скорая» прямо там, на месте, констатировала ее смерть.

Глава 21

НЕВОССТАНОВИМАЯ КАРТИНА МЕСТА ПРОИСШЕСТВИЯ

Никто пока не сделал никаких выводов. Слово «отравление» никто не произнес.

Катя нашла медсестру и попросила у нее нашатырного спирта. Дала Гущину, и тот буквально ткнул по-свойски ватку с нашатырем под нос мэру Журчалову.

– Приди в себя, ты мне нужен. Ты ведь был там, так?

– Т-так точно, – Журчалов понюхал нашатырь и закашлял.

– От начала до конца?

– О-оппоздал маленько, дела, у нас в городе проблемы с канализацией, ремонт…

– Черт с ней с канализацией, ты мне объясни коротко – что, где, когда.

– Юбилей – банкет в ресторане «Речной», у них там специальная площадка на берегу. Все чин-чинарем сначала, выпили. Гостей они уйму позвали, я и половины не знаю – все приезжие, кто дела вел с Архиповым. А теперь вот к матери его явились на семидесятилетие. Значит, выпили, закусили, расслабились. Я коротко от лица администрации города поздравил, семья уважаемая. Снова выпивали, закусывали – все как обычно. И вдруг этот крик… меня как током ударило.

– Эту девушку погибшую, как ее… Гертруда Архипова, сюда привезли на «Скорой»?

– Да, в больницу, только… короче, в морге она уже.

– Надо было там тело оставить, ты куда смотрел, мэр? Ты ж бывший опер, что, не соображаешь? Работать по таким делам разучился?

– Да я… видишь, какой, ну выпили, расслабились, кто ж знал, что этим вот все закончится? Старуха Архипова теперь умрет, и девушки тоже.

– Сколько лет остальным потерпевшим? – спросила Катя мэра.

– Это… самой Адель Захаровне семьдесят, я ж сказал, а девчонки – пацанки еще. Одной семнадцать, второй четырнадцать, Гертруда самая старшая – ей девятнадцать, она конкурс у нас выиграла городской. Королева красоты. Ох, мать честная, что ж они сотворили-то с ними? – Мэр Журчалов стиснул ватку с нашатырем в увесистом кулаке. – Ведь знаю я, чьих рук это дело! И убийство-то трехлетней давности, только мы с тобой, Федя, не доказали. А потом та история на Кипре. И вот вам продолжение. Надо ехать прямо сейчас, что ж ты стоишь, езжай, арестуй их!

– На каких основаниях? – спросил Гущин. – Мы даже не знаем точно, что произошло. Я от тебя, пьяного черта, информации никак не могу добиться. Трезвей быстрее!

Катя слушала сей непонятный пока ей диалог двух бывших коллег, один из которых теперь стал главой Электрогорска, очень внимательно.

Ничего, позже разберемся. А сейчас самое главное…

– Труп в морге, осмотрим позже, сейчас туда, на место. Журчалов дорогу покажет, – полковник Гущин начал звонить в местный розыск и дежурному по отделу – все как обычно: наряды полицейских для оцепления места происшествия, команда экспертов.

– Здешним криминалистам одним не справиться, вызывайте из Главка.

Час закатный давно сменился сумерками. Начинало темнеть.

Когда уже садились в машины, стали свидетелями сцены: из приемного покоя выбежала темноволосая женщина в великолепном вечернем платье лазурного цвета, ее догнал высокий парень в темном костюме. Женщина рыдала, билась в истерике. Парень неловко, но очень решительно сгреб ее в объятия, что-то говорил, тихо внушал, но женщина начала вырываться, кричать:

– Дай мне пистолет, я прикончу их всех!

Парень, завидев полицейских, потащил ее к машине.

– А ведь я узнал ее, – сказал Гущин. – Это вдова Бориса Архипова, мы ее тогда допрашивали.

Вечерний Электрогорск явил себя Кате, когда они ехали на место происшествия, как смазанное пятно, некий абстрактный пейзаж – вот краской плеснули серой на холст, потом добавили несколько мазков ядовито-желтой.

Стены…

Фонари…

И вновь как звонкое, лязгающее видение на темной улице – ярко освещенный пустой трамвай.

На берегу у ресторана «Речной», однако, кипела жизнь. Разорение и хаос на месте бывшего пышного банкета. Иллюминация все еще горела, и в рубиновых, изумрудных и оранжевых огнях светодиодов картина места происшествия выглядела пугающе бестолково.

Официанты и рабочие столичной кайтеринг-фирмы под липами завели жестокую перепалку с прибывшими полицейскими.

– Нам надо собирать оборудование, это собственность фирмы. Все это лишь арендовано заказчиком для проведения банкета. Как это, мы должны тут все оставить?! Бросить? На каком основании?

– До выяснения обстоятельств происшествия!

– Что же это, мы тут ночь целую с вами должны торчать? Нам еще в Москву возвращаться! Нет у вас никаких полномочий нас тут задерживать и конфисковывать имущество фирмы!

Полковник Гущин, выйдя из машины, с ходу вмешался в перепалку. Катя слышала его зычный бас – в оные моменты полковник мог быть суровым, как полководец на поле битвы.

Катя огляделась – да, они явились сюда вовремя. Еще бы полчаса задержки, и тут вообще бы все убрали.

Часть столов и полосатых тентов-шатров еще оставалось, но в основном мебель уже была отнесена к фургонам, рабочие разбирали ее и грузили. Грязная посуда, собранная со столов, заполняла металлические тележки на колесах и контейнеры.

Контейнер тарелок…

Контейнер бокалов…

Использованные столовые приборы в коробках.

Корзины с мятыми, испачканными пятнами скатертями.

Один из еще не убранных столов под липой в форме буквы «П» окружали плетеные кресла. Несколько кресел – на траве, словно их опрокинули в спешке. Скатерть съехала, на земле осколки посуды.

Катя осторожно обошла разоренный стол. Сколько мусора валяется… К уборке территории сотрудники ресторана еще не приступали, и это уже хорошо.

Да, бригаде экспертов тут пахать и пахать.

Катя считала, что еще не все здесь, на месте, потеряно, еще можно что-то найти, какие-то улики – не все собрано, скомкано, запихано в контейнеры, истоптано и разбито.

Но полковник Гущин, оглядев место бывшего банкета, в гневе обернулся к Журчалову, нетвердо стоявшему на ногах.

– Зачем тебя с ними в больницу понесло, а? Ты здесь должен был остаться, вызвать опергруппу сразу.

– Я сразу тебе и начал звонить, искать через дежурного, я знал, что вы в городе по этому майору работаете.

– Да тут невосстановимая картина места происшествия! Вот черт, а свидетели… гости, где все?!

– Уехали, думаю. Все испугались, такие дела… Я сам обалдел, растерялся, как увидел их. Одна в судорогах на траве бьется, вторая тоже на земле траву ногтями царапает, кричит… как же страшно они кричали… А потом все завопили кругом. А старуха Адель, она когда внучек увидела… мы же вместе с ней подбежали… Она вдруг посинела вся, лицо у нее такое сделалось… И она просто рухнула как подкошенная, прямо на стол, скатерть поехала, все долой со стола, я ее и подхватить-то не успел. Повернул на спину, а она уже хрипит, кончается.

– Она пока еще жива, в реанимации, – сказал Гущин. – Где именно это произошло, покажи.

Мэр Журчалов растерянно огляделся.

– А черт его знает. Тут, кажется, все уже убрали. Столы стояли… Вон там под липой, где кресла, сидела она… ну именинница, старуха. Ну и я тоже, как мэр. Тосты провозглашали, здравицы. Потом, как крики услышали, вскочили все.

– Ладно, тогда начнем с этого стола, – Гущин осматривал тарелки с остатками закусок, вазы с фруктами и осколки на земле.

Приехал прокурор Электрогорска вместе со следователем. Они стали совещаться с Гущиным, но до приезда экспертов никто ничего не трогал. Всех рабочих и официантов – как столичной кайтеринг-фирмы, так и ресторана «Речной» – отвезли в отдел, всех детально начали допрашивать, кто что видел, кто что заметил.

Открытым пока оставался вопрос с гостями банкета, которых и след простыл.

– Наших, здешних, я всех назову, кто присутствовал, – сказал Журчалов. – За остальных не поручусь. Не знаешь теперь, кого и спрашивать насчет приглашенных, вся их семья в морге да в больнице. Вдова Анна Архипова когда еще теперь в себя придет. У них охранник есть. Тот же самый, может, помнишь, кого тогда, в тот раз, ранили.

Гущин кивнул: он помнил.

Но все эти кивки и воспоминания оставались полнейшей загадкой для Кати.

Примерно через полтора часа прибыла сводная бригада экспертов-криминалистов ГУВД Московской области, куда вошли и несколько опытных токсикологов.

Катя уже осознала, что город Электрогорск, точно ловушка, точно защелкнувшийся капкан, не отпустит их от себя.

В полночь эксперты-криминалисты, осматривавшие всю территорию банкета, обнаружили на земле лужицы рвоты. И взяли первые «реальные», а не предполагаемые образцы для исследования и анализа.

Глава 22

ОЧЕВИДЦЫ

Эксперты-криминалисты еще продолжали работать на месте, а полковник Гущин решил возвращаться в Электрогорское УВД, куда увезли работников ресторана «Речной» и кайтеринг-фирмы, обслуживавшей банкет.

Мэр Журчалов уехал домой – спать и вытрезвляться окончательно. Утром «прямо к оперативке» он клятвенно обещал «прибыть вместе с полным списком гостей, которых лично видел на юбилее».

Большего пока от этого очевидца было не добиться. Полковник Гущин решил узнать, что дал допрос официантов, с которыми беседовали электрогорские сыщики.

Ночные допросы – вещь неприятная как для свидетелей, так и для тех, кто допрашивает. Катя не слишком доверяла ночным допросам. Даже если они необходимы, как в данном случае, чтобы закрепить показания по «горячим следам», потому что часть очевидцев – сотрудники кайтеринг-фирмы – люди в Электрогорске вообще чужие, приезжие. Собрали свое банкетное добро в трейлеры – и привет, поминай, как звали. Потом ищи ветра в поле.

В Электрогорском УВД никто не дремал. Во всех кабинетах горели лампы, работали компьютеры, пищали принтеры, исписывались листы протоколов. И что же видели свидетели?

– …Они что, предъявят нам судебный иск? Вы это хотите дать мне понять? Но все продукты к банкету шли не через нас, к нам заказа на продукты не поступало, только на спиртные и безалкогольные напитки. Мы привезли с собой несколько ящиков. Да пожалуйста, берите образцы из того, что там осталось, разве я возражаю? – Менеджер-логист кайтеринг-фирмы (на его допрос полковник Гущин и следовавшая за ним как нитка за иголкой Катя заглянули во первых строках) с каждым новым вопросом оперативника все сильнее раздражался. – Наша юридическая служба отклонит любые иски и все претензии в данном случае. Мы доставили только заказанное оборудование для банкета – мебель, столовые приборы, цветы, освещение. Нет, я подозрительного вообще ничего не заметил. Было много гостей, около всех столов толпились люди, за главным столом, там, где была эта пожилая дама – именинница, гости сидели. Нет, я никого не знаю. И вообще, я в основном следил за своим персоналом, чтобы работали, а не прохлаждались. Послушайте, когда нам вернут все оборудование? Учтите, это собственность фирмы и я отвечаю за сохранность, я материально ответственное лицо!

– На мой взгляд, это довольно дорогой банкет, влетел заказчикам в копейку, – размышляла неспешно полненькая официантка кайтеринг-фирмы. – Мы приехали в ресторан, как обычно в таких случаях, за два часа до начала и стали все готовить. Потом прибыли гости, и все шло хорошо. А затем я услышала крик. Нет, я в тот момент находилась не рядом, я была возле трейлеров. Но крик был очень громкий, истошный такой. Крик боли… И сразу все смешалось. Я помню, кто-то кричал: «Она умирает!» и «Расступитесь, дайте ей воздуха!» и еще что-то в этом роде. Я побежала туда и увидела… Подождите, сейчас… девушка в розовом платье корчилась на земле. Ей пытались помочь, все суетились, кричали: «Есть здесь врач?» – но она вдруг затихла. И другая девушка, она лежала на боку, согнувшись, вокруг нее тоже суетились. И еще я увидела девочку – ее рвало у стола, потом она зацепила скатерть и все сдернула на землю – блюда, бокалы, вазы. Вот и все, пожалуй, что я видела. Мне самой там дурно стало, так все кричали вокруг, я еще подумала, а вдруг это теракт, сейчас бомба взорвется. Почему так подумала, я не знаю, просто в голову это пришло.

– Там все случилось одновременно, – молодой официант кайтеринг-фирмы давал показания охотно и оживленно, несмотря на поздний ночной час. – Слушайте меня, записывайте, не перебивайте. И девчонок я этих видел, это внучки юбилярши. И саму юбиляршу – такая важная вся из себя. Я принес ей апельсиновый сок, так она за льдом меня послала. Девушек я видел на всем продолжении банкета. Они то вместе ходили, то порознь. Эта старшая в розовом платье очень эффектная, мне один местный товарищ сказал – она конкурс красоты выиграла. Действительно, красотка. Самая младшая из них, юркая такая девчонка в гольфиках, в клетчатой юбчонке, все вокруг столов с десертами терлась. А вот третья девица… она одета была странно и, кажется, хромала. Вот ее первую я и увидел, когда все закричали, она стояла на коленях, держалась за живот, потом на бок упала. Я бросился к ней. Зубы у нее были стиснуты, глаза закатились, я только белки видел. Еще подумал – может, это эпилепсия? Но тут вдруг страшно закричала женщина. Это была заказчица… нет, не юбилярша, а другая – помоложе, кажется, ее невестка. В голубом таком открытом платье. И я увидел, что она что-то уронила – бокал или фужер.

– Когда все завопили: «Надо врача, есть тут врач?» – я сразу же бросился к шатру, самому крайнему у реки, – официант электрогорского ресторана «Речной» вторил в своих показаниях сотрудникам кайтеринг-фирмы. – Там главврач нашей больницы пил коньяк, я сам ему приносил – сначала бокалы, потом бутылку. Он сидел за столом – уже вдупель пьяный. Я ему пытался объяснить – что-то там случилось, кому-то плохо. И он сразу со мной пошел, но по дороге споткнулся о стол и упал. Все на землю полетело – чашки-плошки. И тут я увидел нашего мэра Журчалова, он возился с Архиповой, именинницей, та хрипела как-то странно, и я решил, что это ей плохо. А потом увидел, что есть еще пострадавшие – эти девушки. Вообще-то, я сильно испугался в тот момент. Сразу подумал, что их всех отравили… Почему я так решил? Так… у них же отца прикончили, застрелили в Москве. И потом еще была одна история, у нас тут столько слухов до сих пор обо всем этом ходит в городе. В общем, у них семейная вражда, вендетта. Но я не об этом тогда подумал. У нас в Электрогорске насчет отравлений тема как бы это сказать… плохая тема, темная история. Нет, к делу это не относится, потому что та история случилась очень давно, после войны. Но все равно. Я отчего-то сразу об этом вспомнил. И не я один.

– Я их всех отлично знаю, я раньше в кафе «Шелк» работала в торговом центре, а они туда часто заходят. Они сестры – Гертруда, Офелия и Виола. Имена супер, правда? Они учились в гимназии, а я в школе пятой, так что особых контактов нет. И потом у них такой папаша богатенький был. Но городок у нас маленький, все на виду. Так что я их знаю, – юная официантка ресторана «Речной» искренне пыталась помочь следствию, – Офелия вырядилась на юбилей бабушки как панк, этот ее кожаный корсет на шнуровке, мужики глазели. Особо-то ее вниманием они не балуют. Все старшей сестре достается… то есть доставалось, Гертруде. Правда, что она умерла? Уже там, на месте кричали: «Она мертва!» Но я не поверила. Как это? С чего? Только что смеялись, болтали, ели, пили девчонки, и вдруг… умерла. Так это дико все. Нет, я не видела, что конкретно они ели и пили. Я обслуживала главный стол. Я видела, что ела Адель Захаровна Архипова. Пробовала понемногу все закуски. Я ей горячее предложила, но она отказалась. А нашему мэру Журчалову я принесла отбивную со свеклой. Они пили шампанское, коньяк, соки разные. Да, Гертруду я видела с бокалом коктейля. И даже помню, кто ей его принес – их охранник Павел Киселев. Он подошел с их младшей Виолой, и они разговаривали у столов. Потом я видела, как Офелия наливала себе и Виоле крюшон. Вроде бы не полагается, потому что их младшая несовершеннолетняя, а в крюшоне алкоголь, но там всего лишь белое вино – шабли, поэтому никто им не сделал замечание – ни мать, ни бабушка. Да им и не до этого было. Столько гостей – пропасть! Насчет подозрительного… Да, кое-что было. Незадолго до того, как все это случилось и все закричали, я видела женщину. Она шла со стороны ресторана между столов по дорожке к берегу. Я еще подумала – припозднившийся гость, потому что уже иллюминацию зажгли и… Молодая блондинка, не наша, не из Электрогорска. Почему я так решила? Ну не знаю, но точно не здешняя. И еще я потом подумала, что она одета неподходяще, не для такого расфуфыренного банкета. Куда она делась потом? Я не видела.

– Я вообще там, на поляне, поначалу не был, я работал, как говорится, на подхвате, – еще один официант ресторана «Речной» давал показания под скрип принтера. – Примерно в шестом часу менеджер мне позвонил по сотовому и велел привезти со склада-холодильника еще мороженого, мол, гости налегают, а фисташковое и клубничное заканчивается. Это рядом тут проехать. И вот когда я возвращался, на повороте заметил машину. Водитель махнул мне, чтобы я притормозил. Пожилой такой дядечка, но странный – скрюченный какой-то или горбун, в общем, инвалид. Но видели бы вы его тачку – «Мерседес»! Он спросил: «Где тут у вас ресторан теперь?» Голос у него такой сиплый. Не знаю, отчего, но я после того, как все там случилось, эту встречу все время вспоминаю. Тогда подумал – гость едет, приглашенный, то есть приглашенные. Там с ним в салоне рядом кто-то сидел, только я не разглядел. А сейчас вот из ума у меня та встреча на дороге не идет. Зловещий какой-то тип, и взгляд такой, словно гвоздем тебя протыкает. Я ведь ему детально объяснил, как добраться.

– Гертруда очень красивая девушка, – молоденький бармен ресторана «Речной», которого допрашивали сыщики, выглядел потрясенным. – Она в гимназии училась, а я из пятой школы. Потом я в техникум поступил. А она… у них столько денег, ей и учиться-то было незачем. В детстве, совсем малышней, мы с ней дружили. И потом я всегда… в общем, я замечал ее всегда и везде. Она – нет, на меня не обращала внимания. Я ведь не ее круга, так они о нас теперь говорят. Но это неважно. Так вот сегодня днем во время банкета я часто на нее смотрел. То есть старался не упускать ее из вида, не то чтобы специально следил, но так получалось. Она потрясающе красивая девчонка. Спросите всех в нашем городишке – все пацаны хором подтвердят, Герка… Гертруда – это высший класс. За ней как тень вечно ее сестра Офелия ходит. Ее в гимназии «Филей» дразнили. Они очень дружны с детства, Гера… ничего что я ее так называю? – как прежде, в детстве, ее очень опекает, заботится о ней. То есть опекала. Так с ней все, конец? Нет ее больше, она умерла? – Бармен всхлипнул. – Вот черт… черт, вот гадство! Она подошла ко мне, то есть к стойке бара. И я заметил, что она очень бледная, она попросила воды минеральной со льдом. До этого я ее видел лишь издали. Вокруг нее столько мужиков всегда крутится. Еще я видел, как она с матерью говорит. И сестры к ней подходили. Они закусывали все вместе у столов, а Пашка Киселев, этот дебил, им принес что-то выпить – он не у меня брал, не в моем баре. И еще я видел… вы спрашиваете, что-нибудь мне запомнилось, в память врезалось. Но это не о Гере, это о ее бабке. Она вместе с какими-то гостями, это супружеская пара, кажется, разговаривала с Гертрудой и ее сестрами, а затем они втроем – не девчонки, а те муж и жена вместе с Адель Захаровной подошли ко мне, и тут к старухе подбежал официант и подал ей записку. Она прочитала ее, сразу извинилась перед этими типами – супругами и пошла через лужайку – медленно, а потом быстро, насколько ее возраст позволял.

– Что вы меня все спрашиваете? Ничего я не знаю, я за тарелками смотрела, за посудой ресторана, чтобы кто чего не уволок под шумок, а не за этими п… гостями. Черт с ними со всеми! Буржуи. Вы лучше поинтересуйтесь – откуда у них, у Архиповых, столько бабла на все это обжорство. Подумаешь, семьдесят лет – в гроб пора ложиться, а не юбилеи праздновать, – полная краснощекая злая официантка ресторана «Речной» и не собиралась выказывать сочувствия и жалости. – Вот и допраздновались, довыпендривались. Бориса Архипова, папашу ихнего, пристрелил в Москве киллер, и поделом – он завод наш продал, у города заводские деньги украл. Все карманы себе набивал, а потом они все в фирме ихней деньги делили, не поделили. Думаете, из-за чего это все? Все из-за бабла, небось с них требуют, а старая карга Адель и невестка ее Анька делиться не хотят. Вот и получили подарочек на день рождения. Да не видела я ничего, что вы ко мне пристали? Я вам говорю – я, по-ихнему, теперь черная кость, прислуга, только при тарелках грязных, и эта крыса метрдотель наш еще постоянно ходит-зыркает, чтобы какой лишний кусок себе домой не взяла. Я лишнего никогда не беру! А чтобы там бутылки с коньяком по карманам совать, как он это себе позволяет… О, кстати, вспомнила! Видела я младшую их соплячку Виолку. Пошла девка вразнос, а ведь ей и пятнадцати еще нет. Напилась там и все к этому ихнему шоферу приставала, Пашке Киселеву. Пьяная чуть ли не на шею ему вешалась, все норовила обнять. Сеструха ее, ну эта, которая Филя… да, Офелия, имена у них офигеть – та ее все успокоить пыталась, урезонить. А сама вырядилась как чучело гороховое. В кожаную какую-то жилетку, ну да, корсет и юбку – мама ты моя, до полу, грязь подолом мести. Такие телеса, как у нее, прыщавые прятать надо, а не напоказ выставлять. Да еще поясом затянулась! Все на нее пялились как на ненормальную, а она небось думала, что это ей внимание оказывают. Да, да, это я первая к Герке, старшей их, подбежала, когда все это началось. Как все было? Во сколько это случилось? Я почем знаю – народу полно, иллюминацию зажгли, они фейерверк ждали над рекой, там петарды установили. И вдруг я смотрю – Герка-то у стола на земле корчится, катается. Я к ней, схватила ее, повернула лицом вверх, а лицо у нее почернело, и губы черные, куда вся красота делась сразу? Кто кричал? Она и закричала – от боли, жуткий такой крик из самого нутра. Ну я испугалась и тоже крикнула, чтобы внимание привлечь – пьяные же все, наклюкались, гости эти… И тут все сбежались, орать начали. А Герка выгнулась так, тело у нее словно закаменело. Я крикнула, чтобы врача нашли, чтобы «Скорую» скорей вызвали, только видела, что все без толку. Скончалась она.

– Я обслуживал стол под тентом, – приглашенный сомелье из кайтеринг-фирмы четко отвечал лишь на поставленные вопросы. – Моя обязанность – открывать шампанское и давать пояснения гостям по винной карте. Там у стола собралась группа знакомых Анны Архиповой. Она к нам приезжала в фирму за несколько дней до банкета и делала заказ. Свекровь ее я не знаю, прежде мы никогда не встречались и к нам в фирму она не приезжала. И в этот вечер я увидел ее свекровь впервые. За столом под тентом произносили тосты, что-то насчет профсоюза, партийного движения, но я особенно не прислушивался. Говорила в основном Анна Архипова. Да, я вспомнил, она сказала, что она не Индира Ганди и еще… сказала, что ее муж выступал против власти и за это его убили. Что, мол, она не ходит на митинги, но все равно не согласна и хочет процветания и перемен. Это я запомнил. Еще подумал, какая женщина… А потом шампанское кончилось, и я взял тележку и пошел по дорожке к трейлерам, у нас там запас, винный погреб на колесах. И тут ко мне подошел мужчина пожилой, такой низенький старик. Очень необычная у него внешность, я даже сначала решил, что он карлик. Но нет, видимо, это какая-то болезнь у него. Но одет очень прилично – ботинки у него от Гуччи, я эти дела сразу для себя отмечаю. И на пальце перстень вот с таким бриллиантом. Он окликнул меня и спросил – здесь ли проходит вечеринка? Да, он именно так выразился и усмехнулся при этом. Я сказал, что это закрытое частное мероприятие, гости по списку. Ну и все в таком духе. Тогда он выдернул из кармана визитницу, достал визитку, что-то нацарапал на ней шариковой ручкой и протянул мне с чаевыми. Сказал, чтобы я передал это имениннице. Что он, мол, будет ждать ее у ресторана. Я ответил, что передам записку, но сначала заберу вино. Что там было написано, я не смотрел. То есть я специально не читал, так что имени и фамилии этого старика я не знаю. Но когда я нагружал тележку, то выронил визитку и наклонился поднять. Она упала обратной стороной, и я увидел, что он там написал: «Ну здравствуй, старая сука, не забыла меня?» Я отвез тележку с бутылками под тент, а сам подошел к этой пожилой женщине в синем платье, свекрови, отдал записку и сказал, что ее ждут у ресторана.

– Если вы подозреваете, что это пищевое отравление и все дело в продуктах, вы ошибаетесь. Продукты свежайшие, первоклассные, мы за этим особо следим, – шеф-повар ресторана «Речной» так волновался, что то и дело просил «водички попить». – Но я отвечаю лишь за свою кухню. За то, что с собой привезли эти московские, я ручаться не могу. Я вообще был против, чтобы мы делили заказ с ними. Может, мы бы своими силами сделали не все так шикарно, зато не произошло бы вот таких трагических инцидентов. Простите, вы следователь? Ах, оперуполномоченный… Но вы ведь местный? Нет? А, из областного уголовного розыска, значит, вы тоже приезжий. Понимаете, в нашем городе все, что связано с токсикологией, интоксикацией, пищевыми отравлениями, – болезненная тема. Мне еще моя мать рассказывала. Конечно, это к делу не относится, но… Поверьте, в городе теперь станут болтать бог знает что. Сразу вспомнят такие вещи, которые, кажется, давно забыты и похоронены. Когда все это случилось, я был на лужайке – мы с поваром Семеновым представляли фирменное горячее «телятину-фламбе». Я как раз поджигал коньяк, пламя вспыхнуло синее, тут нам захлопали, и вдруг раздался этот вопль. У меня прямо сердце оборвалось. Так неожиданно, так страшно. Все куда-то побежали. А я застыл на месте, и эта бедная девчушка Виола… она оказалась рядом, ее вырвало прямо на меня, на мое несчастное «фламбе». Я попытался помочь ей, но она отпихнула меня, оперлась на стол и внезапно сдернула скатерть, все полетело на землю – тарелки, бокалы, блюда с десертами. Ее стало рвать. К ней подбежал официант и главврач нашей больницы, но его сразу позвали помочь Архиповой Адель Захаровне, которой тоже стало плохо, кричали, что она умирает.

Глава 23

КАК УСПЕХИ?

Роза Петровна Пархоменко услышала, как открылись ворота на участке.

В этот вечер Роза Петровна не включала света, лишь телевизор работал с приглушенным звуком, плодя причудливые тени на стенах и потолке.

В саду мерцали фонари на солнечных батареях по обеим сторонам дорожки. Роза Петровна медленно вышла в сад.

Невестка Наталья возилась у гаража, открывая двери, собираясь загнать свою машину.

– Поздновато ты вернулась, – сказала Роза Петровна. – Как успехи?

Наталья не ответила, села за руль и начала осторожно задом подавать машину в гараж.

Водила она лихо – носилась по Электрогорску, по шоссе на большой скорости.

Роза Петровна подошла ближе. Она ждала, пока Наталья поставит машину.

– Как успехи, я спрашиваю?

– Все в порядке, мама.

Наталья вылезла из салона, закрыла двери гаража и прислонилась к ним спиной.

Мощный фонарь, укрепленный на крыше, слепил глаза Розе Петровне, и она не видела выражения лица невестки.

– В городе кое-что произошло. Я подумала, что вам, мама, нужно узнать об этом как можно скорее. Поэтому я так торопилась.

Роза Петровна подняла было руку козырьком к глазам, но тут же бессильно опустила.

– Странно выглядишь. Что-то не пойму я, не вижу. Что это на тебе надето, что за тряпки? Чье это?

– Я не успела переодеться, говорю же – я торопилась вернуться, сказать вам. Кое-что случилось. И нас об этом станут спрашивать.

– Кто?

– Те же, как и в прошлый раз. Снова придут к нам. Возможно, даже вызовут на допрос. Лучше нам обсудить все сейчас. Договориться. Чтобы не вышло вреда.

Желтый фонарь-прожектор слепил глаза Розе Петровне. Слепил так беспощадно, что она ощущала себя растворенной, распавшейся на атомы в кромешной тьме.

Тьма как смерть…

О, погасите, погасите, задуйте пламя, разбейте чертову лампу…

– Что ты приняла, Наташка? Бог мой, что ты приняла на этот раз, какой наркотик?

– Ничего. Вы слышали, что я сказала? Сегодня вечером в городе кое-что произошло. Нам надо поговорить, мама.

Глава 24

ОСТАНОВКА – «ШКОЛА»

В морг на осмотр тела в пятом часу утра Катя ехать отказалась. Полковник Гущин и сам не торопился. Катя видела – он напряженно ждет звонка из больницы. Как там остальные потерпевшие? Как их состояние? Не появятся ли другие покойники?

Но из больницы не звонили. И, закончив с опросами первой партии свидетелей, Гущин все же решил ехать в морг осматривать труп. Из Областного бюро судмедэкспертиз в этот ранний час вызвали опытного патологоанатома, эксперты-токсикологи, закончившие забор образцов для исследования на «поляне» ресторана «Речной», тоже не покидали Электрогорск, терпеливо ждали, чтобы присутствовать на вскрытии.

– Без ясных данных судмедэкспертизы мы пока блуждаем в потемках, – сказал Гущин. – У меня от всех этих показаний в голове такая каша. Позже начнем разбираться детально. Во всей этой истории ведь есть еще предыстория.

Катя про себя подумала: о да, еще какая предыстория. И вы, Федор Матвеевич, мне расскажете известную вам часть, а я с вами поделюсь еще более «ранней версией».

Но это потом, позже. А пока…

– Я протоколы отксерю, почитаю и подчеркну то, что мне покажется важным, – Катя вышла вслед за Гущиным в коридор: пусть старик, уезжая, знает, что она в отделе, сидит тихо как мышь, бумагами шуршит. То, что она собиралась предпринять в это утро, показалось бы Гущину странным, ну совершенно не относящимся к происходящему. И он бы этого, конечно, не одобрил.

Ладно, мы всегда шли своим путем. Пускай кривым и неторным, но к разгадке тайн прямых путей нет.

Расставшись с полковником Гущиным, Катя тут же начала заглядывать в кабинеты, где следователи продолжали допросы. Искала она повара ресторана «Речной» – его показания они с Гущиным слышали лишь в форме беседы с оперативником, после которой последовал официальный допрос следователем прокуратуры. Закончился ли тот допрос?

Да, закончился. Катя столкнулась с поваром ресторана уже на пороге кабинета, его отпустили.

– Извините, пожалуйста, не могли бы вы уделить мне несколько минут? – спросила Катя. – Если хотите, поговорим по пути, уже светло, вы далеко живете?

– Да нет, пешком дойду, – повар похлопал себя по карманам куртки. – Сигареты, курить хочу – умираю, а там у вас в отделе датчики пожарной сигнализации.

– И камеры наблюдения. В ресторане вашем камер нет?

– Только на входе, но сейчас залы мало кто заказывает, особо популярна летняя веранда и наша площадка на берегу реки. Меня уже следователь спрашивал про камеру наблюдения.

– Да, да, я только вот думаю, что даже если бы там на каждом дереве камер понатыкали, это мало бы помогло. А вы как считаете?

Повар щелкнул зажигалкой и закурил. Они стояли во дворе Электрогорского УВД, где в этот ранний час уже столько полицейских машин.

И заря… какая-то слишком безмятежная, слишком красочная алая… кумачовая заря занималась там, на востоке, над заводскими корпусами. От бессонной ночи и волнения глаза повара были красными как у кролика, вдыхая с жадностью дым, он морщился. Катя вспомнила его фамилию из протокола – Ермолюк.

– Жаль, что испортили ваше фламбе, – сказала Катя. – А вы верите, что прошлое возвращается?

– Что?

– Я слышала, что вы говорили оперативнику, интересовались – не местный ли он. С местными на эту тему говорить проще, да?

– На какую тему?

– Вы знаете на какую. Болезненную. Давно, очень давно похороненную тему, вроде бы забытую. Это же ваши слова во время допроса?

– Я живу на Фабричной улице, не надо меня провожать, вам ведь еще возвращаться, давайте тут поговорим.

– Я знаю про «отравительницу детей» Любовь Зыкову, – сказала Катя. – Ведь это о ней вам рассказывала ваша мать? Так, по-вашему, прошлое вернулось?

– Нет, ничего такого я не думаю. Это старая история пятидесятых годов. Но это не легенда. Все это было на самом деле тут у нас, в Электрогорске.

– Я знаю. Когда вы на банкете увидели пострадавших, тех девушек, вы ведь про это вспомнили?

– Вспомнил. И вспомнят все, кто тут живет, кто родом отсюда. Вы не представляете, какие уже сейчас слухи начали расползаться по городу.

– И какие же слухи?

– Такие, что наш ресторан можно закрывать. И все городские кафе тоже.

– Ваш ресторан тут ни при чем.

– А тот лагерь пионерский тоже был ни при чем, так на том месте вот уже полвека пустырь, лес, бурелом. А гальванический цех в развалины превратился. Как бельмо на глазу у всего города столько десятилетий, а ни у кого рука не поднялась эти развалины сломать, потому что… потому что это наш Электрогорск, понимаете?

– Нет, не понимаю, при чем тут гальванический цех?

– Так ведь ее сожгли там, эту ведьму, эту тварь.

– Любовь Зыкову?

– А говорите, что все знаете.

– Я не сказала, что знаю все, – Катя заглянула в лицо повара Ермолюка. (Невзрачный, невысокий, лет сорока, в помятых брюках, со впалыми щеками, под мышкой держит аккуратно свернутую белую форменную поварскую куртку с золотыми пуговицами.) – Как такое могло быть, что ее сожгли в цеху? Ее ведь увезли из Электрогорска в Москву, в тюрьму.

Хотелось еще добавить – ее ведь снимали для учебной кинохроники сотрудники киностудии МВД. Но она не сказала об этом повару Ермолюку.

– Ее потом привезли сюда к нам, мне мать рассказывала, в город, то ли на очные ставки, то ли чтобы на месте все показала сама – там, в лагере. А народ вышел на улицы. Родители школьников – тех, которые умерли от ее яда, и тех, кто в больнице еще оставался. И вообще, все горожане. Эти ваши менты они ничего не сумели сделать с толпой. И толпа ее схватила и потащила к цеху гальваники. И там ее бросили в емкость и включили рубильник, дали заряд на тысячу вольт. Она сдохла, сгорела. На старом кладбище ее могила.

– Что же там похоронили – горсть пепла? – спросила Катя.

– Можете сами убедиться, на кладбище – могила, там нет имени, но все в городе знают. Все дети Электрогорска знали… Я сам туда ходил с ребятами, когда мы в школе учились.

– А как ее поймали, ваша мать вам не рассказывала?

– Схватили, арестовали.

– А я могу утром побеседовать с вашей матерью?

– Она умерла два года назад.

– Извините. Мне нужно с кем-то поговорить из ваших земляков, пожилых, кто помнит, возможно, какие-то детали.

– Сходите в пятую школу, – сказал повар Ермолюк. – Они ведь все там учились, те подростки, которых она убила. Учились в одном классе, а летом в лагерь родители их отправили. Лагерь был от завода – тут совсем недалеко, красивое место было в сосновом бору. Все лучшее – детям, завод тогда старался, не то что сейчас. Мама моя так говорила, не уставала повторять. Мы – дети рабочих. Моя мама тоже училась в пятой школе, в том году, как она рассказывала мне, как раз перешла в третий класс. А те были старшеклассники, им всем было лет по четырнадцать-пятнадцать.

– Пятая школа где находится?

– Садитесь на трамвай, остановка – «Сквер», проедете фармацевтическую фабрику, потом остановка «Заводской проспект», следующая – «Школа».

Повар Ермолюк, родившийся десятилетием позже событий, о которых он так страстно рассказывал, расстался с Катей во дворе УВД.

Катя вернулась в отдел и до восьми утра внимательно читала отксеренные копии протоколов допросов (она же обещала Гущину), затем она зашла в круглосуточный «Макдоналдс» на углу и заказала большой эспрессо. Паренек за кассой жизнерадостно предложил ей завтрак с «макмаффином и апельсиновым соком».

Катя от завтрака отказалась. Не то чтобы она опасалась есть в городе, в котором тема «отравления, интоксикации» вот уже более полувека являлась «болезненной», однако…

Сделав глоток горячего крепкого кофе, она посмотрела на картонный стаканчик. Повертела его в руках.

Вот так и развивается паранойя. В таких городах, в «которых всегда что-то случается», паранойя прилипчива как грипп…

Электрогорск давным-давно проснулся. Трамвай брали штурмом пассажиры. Катя, заставив себя проглотить весь, весь(!) чертов электрогорский кофе до капли, втиснулась, заплатила за проезд и через турникет пробралась в переполненный салон.

Ароматы Электрогорска ударили ей в нос – дешевые духи, чеснок, отрыжка похмелья, запах копченой рыбы, аромат антоновских яблок, малосольных огурцов, укропа и мяты, добавленной в крепкий утренний чай.

От мяты, а может, от бессонной ночи, от голода закружилась голова. Катя ощутила себя легкой, как отпущенный к небу шарик.

В отделе, возможно, ее ждут важные новости – из больницы, со вскрытия, но все это потом, позже.

Сейчас трамвай – электрогорский призрак – везет ее в прошлое, в пятую школу, где «они все учились». Да, когда-то учились, так давно, что и не вспомнить…

Катя вышла на остановке «Школа»: за оградой массивное здание желтого цвета, фасад в стиле сталинского ампира, шесть этажей, на первом – явно спортивный зал с большими окнами. Сбоку – современная пристройка из бетона и там тоже целый спортивный комплекс.

До начала учебного года оставались считаные дни. Учителя уже занимали исходные позиции. Катя показала охраннику удостоверение и спросила, где она может поговорить с директором школы. Но ей предложили подняться на второй этаж к завучу Ильиной.

На втором этаже кипел косметический ремонт – таджики-рабочие красили оконные рамы, старый вощеный натертый до блеска паркет прикрывал полиэтилен. В школьном туалете «для мальчиков» меняли двери в кабинках, исписанных сентенциями прошлых поколений школяров. На шаткой стремянке балансировал некто в спортивном костюме и лохматой шваброй аккуратно чистил лепнину.

За всеми работами наблюдала полная брюнетка лет пятидесяти в строгом деловом костюме. На плечи, чтобы не запачкаться краской и побелкой, она накинула синий рабочий халат.

«Таких халатов сейчас и не найдешь, – подумала Катя. – Все робы да спецовки оранжевого цвета. Это винтаж, наверное, когда-то из дома принесла, так с тех пор в кабинете в шкафу и висит».

Катя представилась завучу Ильиной по полной форме, вежливо и важно, с предъявлением удостоверения. И тут же беспокойство отразились в черных как ночь глазах завуча Ильиной.

– Неужели наши ученики что-то натворили? – спросила она тревожно.

– Нет. Дело гораздо хуже. Вчера вечером тут у вас, в городе на банкете в ресторане произошло массовое отравление. – Катя по укоренившейся привычке слегка опережала официальную версию (факт отравления эксперты еще не подтвердили). – Несколько человек сейчас в больнице, в тяжелом состоянии. Один… одна умерла.

– Банкет в «Речном»?

– Да, а вы…

– Юбилей Адель Архиповой? – Завуч оглянулась по сторонам. – Она умерла, да?

– Нет, не она.

Катя ждала нового вопроса, но завуч Ильина молча смотрела на человека со шваброй, демонстрировавшего чудо эквилибристики под потолком.

– Мы расследуем сейчас это дело, – Катя решила не отступать. – Но меня также интересует очень давняя история… преступление, которое произошло в вашем городе летом 1955 года. Тогда здесь в Электрогорске тоже произошло массовое отравление, в пионерском лагере погибли подростки. И все они учились в вашей пятой школе.

– Пройдемте в учительскую, пожалуйста, – сухо сказала завуч Ильина и потом громко – рабочим: – Аккуратнее тут, приду – проверю качество!

В просторной пустой учительской с великолепными светлыми старыми окнами и вполне современной мебелью и компьютерами завуч Ильина пригласила Катю сесть.

– Подростки учились в этой школе, а сама убийца по фамилии Зыкова была принята на работу в пионерский лагерь в качестве преподавателя физкультуры, так, кажется?

– Любка-ведьма придет, с собой яд принесет…

– Что? – Катя не ослышалась, это тихо скороговоркой детской считалки произнесла завуч Ильина.

– Да, с собой яд принесет. У нас ведь маленький город. И приезжих мало, и уезжали отсюда редко. Вроде и Москва недалеко, а вроде как и далеко. А тут завод, фабрика, люди всегда работу у нас в городе находили. Даже в последние годы. Сядьте утром в электрогорскую электричку – свободно, не то что в Клинской, Чеховской, не говоря уж о Тверской, оттуда валом валит народ на работу в Москву. А у нас все здесь и работают, и живут, и детей растят. Сами в школе учились, потом и детей своих привели. Я хочу, чтобы вы поняли, что наш Электрогорск – особенный город.

– Я это уже поняла.

– Кто умер там?

– Гертруда Архипова.

Завуч Ильина прижала в испуге ладонь ко рту, словно сдерживая возглас.

– А две ее младших сестры сейчас в больнице в реанимации, и Архипова тоже там. Ждем вестей об их состоянии, – сказала Катя.

– Гертруда и Офелия Архиповы учились в нашей школе – старшая до пятого, средняя до третьего класса, а потом тут у нас образовалась гимназия с углубленным изучением языков, программирования и истории искусств, и родители перевели девочек туда. Младшая их уже туда пошла в первый класс, она, кажется, один год пропустила. Что вам за смысл сейчас заниматься отравлением 1955 года?

– В Электрогорске помнят отравительницу детей Любовь Зыкову, – сказала Катя. – Сначала я лишь предполагала это, теперь убедилась – помнят. Через столько лет эта жуткая история не забылась. И вот теперь в вашем городе уже второй случай отравления людей.

– Второй? Вы о чем?

– Было совершено убийство с помощью яда.

– Зачем вы пришли к нам в школу? Вы что, кого-то из учителей подозреваете?

– Нет, что вы. Я пришла в надежде узнать побольше о том старом преступлении. О погибших учениках, о тех, кто, быть может, выжил. Кто что-то помнит.

– Когда я еще училась в школе, мы уже пели вот эту считалку «Любка-ведьма придет», а отец мой темнел лицом, снимал ремень и сразу же лупил меня как сидорову козу. Строгий был человек. А тема эта всегда была с тех самых пор тут у нас под запретом. – Завуч Ильина скрестила на полной груди руки. – За любой вопрос по этой теме – ремнем, так мой отец меня воспитывал. Но мы все равно все узнавали сами, шептались, передавали друг другу, рассказывали и на то место ходили, в лагерь «Звонкие горны». Дети всегда задают вопросы. И мы задавали, и потом, когда я уже после института юной училкой в эту самую пятую школу пришла, – тоже спрашивали. А уж сегодняшние дети, в силу своего развития, такие порой вопросы задают… Не знаешь, что отвечать. Я помню, когда сама узнала, школьницей – не от взрослых, а от подружек, меня это в шок повергло. Она же, эта убийца, воевала на войне, ее наградили. Она была разведчицей. Сейчас столько сериалов про войну, про разведчиков. И тогда мы тоже в кино бегали, фильмы о героях войны – да мы жили ими. До Электрогорска немцы в войну не дошли, их тут совсем близко остановили, был рубеж обороны, и завод работал, не эвакуировался. И мы все спрашивали: как же так, чтобы после всего она приехала сюда к нам и сотворила такое. За что? Я и до сих пор это спрашиваю. А когда подростки начинают задавать вопросы на уроке, на перемене… я приказываю им замолчать и не поднимать эту тему. Мне нечего им сказать, я не могу объяснить.

– Может быть, вы знаете каких-то непосредственных свидетелей тех событий?

– Все умерли – те, кто был тогда взрослым. А кто был детьми… Кстати, как странно… вчера вечером я видела на улице в машине Петра Глебовича, он так давно в Электрогорске не появлялся.

– Кто это?

– Грибов, наш бывший сосед по дому. У нас когда-то были квартиры на одной площадке. Мне рассказывали, в общем, я всегда знала – он один из выживших учеников. Он уже пожилой человек сейчас.

– А информация о других учениках? Может, у вас сохранился архив, нет ли сведений в школьном музее?

– Музей у нас прекрасный, но все экспонаты там начинаются с шестидесятых. Думаете, прежнее школьное руководство хотело хранить память о той трагедии?

– А как эту отравительницу поймали, вам известно? – Катя задала тот же самый вопрос, что и повару Ермолюку.

– Люди на нее указали.

– Какие люди? Кто-то из персонала лагеря?

– Наверное, я не знаю. Разве это сейчас через столько лет важно?

– Мне тут рассказывали про ваш старый цех гальваники. Это правда, что там она нашла свой конец?

– Да, так в городе говорят. И это справедливо. Вы считаете, нет? А я считаю, сто раз да. За все, что она тут натворила. За жизни, которые она отняла, за горе, которое причинила. И за наши разбитые вдребезги детские иллюзии о войне. Тут даже не было никакого следствия после, никого не посадили.

– Кроме этого Петра Грибова, кого вы еще можете мне посоветовать, с кем можно поговорить?

– Зайдите к Суворовой Клавдии Ивановне. Правда, сначала вам надо с ее опекуншей из собеса связаться. Клавдия лежачая после инсульта, так что дверь она открыть сама не может. Договоритесь, чтобы вас у нее встретила сотрудница собеса. Это на Заводском проспекте, дом 10, на первом этаже квартира. Там еще рябина под окном. Моя мама с ней была дружна, скажите тете Клаве, что вы от Инны, то есть от меня. Так она вас поласковее примет.

И за этот совет и напутствие Катя поблагодарила завуча Ильину.

Глава 25

ОСТАНОВКА – «БОЛЬНИЦА»

Перед тем как вернуться в отдел к протоколам допросов, Катя решила заехать в больницу. Утренний час пик миновал, и трамвай, главная электрогорская достопримечательность, снова гостеприимно впустил ее в салон.

Осторожно, двери закрываются…

В обратную сторону.

О, эта дневная загадочная прелесть подмосковных городков…

Когда все давно уже встали, не спят. А кто где – неизвестно, словно прячутся до назначенного часа.

Пустые улочки с припаркованными машинами.

Столетники и кактусы на подоконниках.

Тюль как паутина.

Тихие дворы, окна, отмытые до блеска, закрытые двери.

Вроде как полная отрешенность от происходящего и вместе с тем острое зоркое любопытство и бессмертная память.

Мимо всего этого катит под горку, дребезжа, электрогорский трамвай.

Остановка – «Фармацевтическая фабрика». Остановка, остановка, остановка… Следующая остановка – «Больница».

Катя для начала направилась в приемный покой, первой встретила там старшую сестру, показала удостоверение, та тут же сама позвонила в реанимацию.

– Все в порядке, они живы. У всех троих состояние средней тяжести, но стабильное. Обеих девушек переводят в отделение терапии, они вместе в одной палате. Там у них сейчас их мать и врачи, только что начался обход. Адель Захаровна Архипова пока еще в реанимации, но к обеду ее переведут в кардиологию. Первичный диагноз – подозрение на инфаркт – не подтвердился.

– Как вы сказали – подозрение на инфаркт? – переспросила Катя. – Не токсикология, не отравление?

– Диагноз при поступлении – подозрение на инфаркт миокарда, – старшая сестра сверилась с компьютером. – Он не подтвердился.

– Когда с ними можно будет побеседовать?

– Не раньше завтрашнего дня, если лечащий врач разрешит. А что, полицейский пост так и останется тут у нас? – спросила медсестра. – Там ведь еще и охранники из ЧОПа, и мать девушек Анна Архипова с собой охрану привезла.

– До выяснения всех обстоятельств дела и полицейские, и охрана останутся дежурить, – веско ответила Катя, хотя сама впервые услышала обо всем этом.

Обдумывая слова медсестры о «первичном диагнозе», она деловито зашагала по дорожке больничного парка к зловещему на вид строению, выкрашенному суриком с железной дверью. Тут располагался городской морг и прозекторские.

К счастью, входить и испытывать свой нежный организм вонью формалина и хлорки ей не пришлось. Полковник Гущин появился на пороге сам. Вдохнул свежий воздух с таким видом, словно только что поднялся с самого дна Марианской впадины.

– Наш пострел везде поспел, – приветствовал он Катю. – Как всегда вовремя ведомственная пресса.

– Угадали, из этого дела получится потрясный репортаж, – ответила Катя. – Не каждый день у нас отравления. Только вот все больше и больше неясностей.

И она тут же поделилась новостью о состоянии здоровья Архиповой.

– Они ошибаться могут, а потом еще неизвестно, что привело к таким результатам, что инфаркт заподозрили. И с этим тоже разберемся, – Гущин после долгих часов в прозекторской бок о бок с патологоанатомом и токсикологами все, кажется, не мог надышаться.

– Что показало вскрытие? Какова причина смерти Гертруды Архиповой?

– Ты вот сразу запомнила, как девочек зовут, а я все путаю.

– Имена в честь героинь пьес Шекспира.

– Не читал, фильм смотрел со Смоктуновским.

– Отчего она умерла?

– Отек легких и паралич органов дыхания, – отдышавшись, Гущин тут же сунул в рот сигарету. – Но вот в результате чего это произошло… Анализы, токсикология готовы будут лишь через двое суток, эксперты все образцы с собой забирают в нашу лабораторию. Кроме того, они заберут на исследование анализы ее сестер и бабули тоже.

– У покойного майора Лопахина симптомы были те же?

– Отек легких – да, паралич дыхательной системы – да. У него таллий попал с инъекцией сразу в кровь. Мне токсиколог наш объяснил – эффект оказался смертельным моментально. Все обычные стадии отравления таллием и самый основной признак – выпадение волос при этом как бы оказались пропущенными, не проявились.

– Федор Матвеевич, что вы искали вчера утром там, на его даче?

Гущин прищурился, пожевал сигарету.

– Ты заметила, где у него след от инъекции?

– Нет. Я же тела не видела. Даже фотографий.

– Вот здесь, – Гущин указал на свое левое предплечье. – А сам он правша. И сидел за рулем. Управлял в этот момент своей машиной, сам подкатил к светофору. Представить себе, что кто-то сидящий с ним рядом на пассажирском сиденье тянется через руль и вонзает ему в левое предплечье шприц… Абсурд, гораздо легче и быстрее уколоть в правую руку или в ногу. А вот диабетик, когда сам себе делает инъекцию, если он правша, обычно впарывает себе укол именно вот в это место – в свое предплечье левое, в мякоть. Тут мы и нашли след от укола у майора. Какой вывод?

– Он сделал себе смертельную инъекцию сам? Это самоубийство?

– Тогда где шприц со следами инсулина и яда? Куда он пропал? Старый бэу шприц в аптечке, а где тот, другой?

– Вы его хотели найти на даче?

– Я хотел убедиться, что его там нет. Хотя и это тоже абсурд, потому что он не мог сделать себе смертельную инъекцию там, на даче, перед выездом… Он получил лошадиную дозу яда, ему бы времени не хватило до-ехать до светофора. Я все там обыскал и теперь знаю точно: шприц, который мы ищем, пропал. А вот где он? Если Лопахин ехал один, кто его взял?

– Может, кто-то из водителей машин, пока они все там стояли в пробке?

– А вот это вопрос. Вообще, кое-что и кроме шприца ненайденного меня на его даче-чаче заинтересовало.

– Меня тоже, Федор Матвеевич.

– Не так все просто и с тем, что вскрытие сейчас дало. У Гертруды Архиповой причина смерти вроде бы та же. Но токсикологи что-то не спешат с выводом, что и тут у нас таллий. Хотят сначала дождаться результатов всех анализов.

– Вы в отдел сейчас? Ведь мэр Журчалов обещал список гостей привезти, свидетелей.

– Допросами свидетелей займутся следователь прокуратуры и мои из опергруппы. Я возвращаюсь в Москву. И тебе тоже советую.

– Почему в Москву, как же это? Сейчас?!

– Дело это нельзя расследовать отдельно от двух прошлых дел, а их одно «Петровка» вела, другое МВД и Интерпол себе на контроль поставили. Надо срочно с ними связываться, поднимать все прошлые материалы. Только потом возвращаться в Электрогорск, будь он неладен, – Гущин угрюмо оглядел больничный парк. – Прежде чем снова с Аделью Архиповой и другими фигурантами встречусь, я должен… память освежить и подготовиться. И тебе, если хочешь и дальше во всем этом участвовать, я советую тоже подготовиться.

– Как?

– Для начала вернуться со мной в Москву, поехать домой и выспаться хорошенько. А вечером собрать сумку для командировки. Наскоком с этим делом разобраться не получится, это Электрогорск. Уезжать-приезжать, кататься на машинке не получится тоже. Сюда надо приехать, тут остаться, внедриться и разбираться, разматывать весь этот чертов клубок. Всю эту их проклятую многолетнюю вендетту. Так что решай сама, и с начальством пресс-центра насчет командировки сюда договаривайся тоже сама. Если отпустят – я буду рад, ты иногда нет-нет да какую-то мысль оригинальную подкинешь. Мозги у тебя быстрые на разные фокусы криминальные. То есть я хочу сказать – дельное порой говоришь, хоть и странные вещи на первый взгляд.

В другое время Катя бы «зарделась как маков цвет» от этой ворчливой похвалы (дорогого стоит слышать такое криминальному обозревателю пресс-центра из уст шефа криминальной полиции!), но не в этот раз.

Из всего сказанного мозг выхватил лишь одно слово «вендетта». Это еще что такое? О чем это полковник Гущин?

Глава 26

КАПЛЯ ЯДА

Михаил – Мишель Пархоменко проснулся, словно его толкнули. Где-то близко во тьме зудел комар. Но не это разбудило.

Домой он вернулся поздно, позже Натальи, домашние уже спали, когда он загнал свой внедорожник в гараж и открыл ключом входную дверь.

Нет, насчет «своего внедорожника» – тут закралась ошибка. Машина была унаследована Мишелем Пархоменко от старшего брата Александра.

И вот сейчас, проснувшись во тьме собственной спальни в холодном поту, Мишель увидел брата.

В маленьком похоронном бюро в Ларнаке служащие медленно и осторожно опускали крышку на дорогой гроб из полированного дуба. Крышка глухо стукнула, щелкнул фиксатор, и служащие начали завинчивать болты.

Мишель все это видел – и сейчас, и тогда. Именно он привез гроб с телом брата с Кипра.

Они летели в одном самолете – Мишель в салоне, брат Сашка в своем гробу в багажном отделении. Они летели вместе в последний раз, и видит бог – не разбились.

Нет, что-то все же разбилось…

Не тогда, а раньше…

Ах да, бокал с недопитым пивом в баре на Петровке, смутно косящем под истинный английский паб. В баре под самым боком у ментов на улице Петровка, куда Мишель приехал на такси из консерватории, где пытался в очередной раз сдать экзамен по композиторству.

Брат Сашка любил это место и часто сюда забредал, когда дела вынуждали его приезжать в Москву.

Не комар это зудит, а убогая греческая флейта из того похоронного оркестрика, который наняли в Ларнаке служащие похоронного бюро для прощания с покойным. Помнится, когда Мишель приехал, оркестрик уже пыжился, играл – скрипка, валторна, аккордеон, флейта, барабан. Что-то щемящее и чужое, скорбное, похожее и на плач, и на вой.

Заткнитесь! Прекратите играть! Все фальшиво!

Мишель Пархоменко откинулся на подушки, они промокли от его пота. Ночь теплая, конец лета, а все еще нет прохлады. Но отчего все возникло, вспомнилось так ясно именно сегодня? Ведь он так устал… И уснул сразу, без сновидений.

Но вот над потным лбом запел комар и…

Не комар, греческая флейта…

Приглушенные голоса за дубовой стойкой московского бара, косящего под истинный лондонский паб.

– Мишель, ты брат мне, моя кровь родная, но какое же ты чмо… Ну скажи, какая от тебя польза? Никакой. Что ты умеешь, кроме как палкой дирижерской махать? Ничего. Я тебе организовал оркестр, нанял людей, заплатил, деньги даю каждый месяц на эту твою художественную забаву. А ты недоволен. Ты мной недоволен?

– Саш, о чем ты говоришь? Всем я доволен. Что бы я без тебя… что бы мы все без тебя…

– А ведь я хотел тебя сделать партнером, взять в дело. Чтобы ты против Архипова был мне надежной опорой, чтобы не один на один мы с ним, а чтобы он один против нас, братьев. Я мечтал об этом. А ты, что ты? Ты просто слабак. Ничего не можешь. Ты не годен к нашему делу. Из тебя никакой партнер, пустое место.

– Но я ведь и не претендую, никогда не претендовал. Я музыкант, а не бизнесмен, я хочу не только исполнять, но и сочинять музыку.

– Да засунь свои ноты себе в жопу. Или ждешь, что я сам их тебе туда засуну?

Вот в этот момент и упал, разбился вдребезги бокал с недопитой пинтой лаггера.

Мишель помнил тот взгляд брата – полный жалости и презрения, как он пялился на осколки на полу у дубовой стойки, на дрожащие пальцы младшего брата, не справившиеся даже с пинтой лаггера.

– Придурок.

Словечко… словцо… любимое слово брата Сашки…

– Тише ты, придурок, мать разбудишь!

Мишель в своей влажной от пота постели аж вздрогнул. Не комариный писк, а детский сердитый фальцет.

Их с братом тесная комнатушка в той старой квартире на первом этаже, в доме «от завода», которого уже нет, который давно сломан. Две кровати, один письменный стол, хоккейные клюшки в углу, старые коньки под шкафом. Сашке – двенадцать, ему, Мишелю, – восемь.

Они собираются на ночную вылазку из дома и открывают осторожно окно, выбираются наружу.

Впервые вдвоем. Раньше так делал лишь старший, а младший украдкой ябедничал матери. Но в ту летнюю ночь…

Как и в эту летнюю ночь…

Брат Сашка убит и давно уже гниет в своем дорогом кипрском гробу на местном кладбище.

Но вот ему всего двенадцать, и они вместе идут по темной дороге и углубляются в лес.

Как такое возможно?

И почему именно это разбудило, заставив искупаться в собственном холодном поту? Не гроб, заталкиваемый в катафалк под звуки греческого оркестра, не осколки стекла на полу бара, а вот это…

Ведь этого нет, не было никогда.

Но он это видит, как они вдвоем углубляются в лес, как выходят на то самое место, где когда-то давно был пионерский лагерь. Тот самый.

Гнилые бревна, битый кирпич… развалины лагерной столовой, ржавые столбы и обрывки волейбольной сетки, разбитые доски трибун, где был маленький стадион, где они бегали кросс под звуки спортивного свистка…

Она держала свисток во рту.

– Тише ты, придурок, как тут клево… просто жуть берет. Надо взять что-то, а то пацаны завтра утром не поверят, что мы ходили сюда ночью.

Брат Сашка находит в траве железяку и крадучись подступает к гипсовой статуе – «пионер с горном». Он собирается отбить у статуи голову, потому что рук давно уже нет. Прошлые поколения электрогорских пацанов, приходя сюда, испытывая страх и восторг, искали и для себя сувениры с «проклятого места».

Он бьет железякой гипсового придурка по шее, стараясь перерубить, и этот звук… глухой звук словно выманивает ее из норы…

Мишель видит ее сначала только со спины. Высокая, длинноногая, стройная, в смешных серых бриджах и полосатой фуфайке, она крутит на тонкой талии обруч хулахуп.

А во рту у нее спортивный свисток. Ведь она преподавала физкультуру, судила забеги на скорость по нормам ГТО и волейбольные матчи.

Обруч крутится на тонкой женской талии, светлые кудрявые локоны волнует ночной ветерок, а затем обруч спускается на бедра и ниже…

А вместо ног у нее хвост змеиный. И сама она как змея.

Вот она протягивает руку, острые ногти, покрытые алым лаком, впиваются в запястье Мишеля, и она тянет его к себе и обвивается своим змеиным телом вокруг его ног, бедер, крепко прижимая, сковывая, лишая воли и затем поворачивается лицом.

Мишель Пархоменко видит лицо Гертруды. Но это не Гертруда. Сейчас она мертва, а тогда… она еще не родилась.

Это лицо… его невозможно описать…

Во рту нет свистка.

Полные, крашенные яркой помадой губы чуть приоткрываются, и между ними показывается язык – длинный, раздвоенный, змеиный.

Язык тянется к губам, вот он касается их.

Мишель Пархоменко… тот восьмилетний и нынешний взрослый, ощущает, как капля яда стекает с зубов змеиных и оказывается у него во рту.

Взрослый срывается с постели и, шатаясь, бредет в ванную. Под светом желтой лампочки над зеркалом включает воду и полощет рот, отплевывается, затем жадно пьет прямо из-под крана.

Той, со змеиным языком, нигде не видно. Зато брат, двенадцатилетний Сашка, с гордостью показывает Мишелю в зеркале ванной отбитую голову гипсового пионера.

Он кричит: «Вот, это моя, придурок!»

Он лежит в своем полированном дубовом гробу.

Он ведь не был отравлен, в него попала пуля.

Мишель Пархоменко возвращается в постель, но перед этим зажигает в спальне свет.

Это лишь ночной кошмар. Они снились прежде, и будут сниться, так уж повелось.

Глава 27

БЫТОВЫЕ МЕЛОЧИ

Совету полковника Гущина Катя последовала в полной мере.

Приехав домой, она первым делом встала под горячий душ, затем сварила себе чашку сладкого какао, затем задвинула шторы в спальне, закрыла балкон, чтобы уличный шум и солнечный свет не мешали, и нырнула в мягкую постель.

Спокойной ночи! Электронные часы-будильник показывали полдень.

Спала она долго, сладко, крепко и без всяких сновидений. Проснувшись, с удовлетворением отметила, что уже семь вечера, и ринулась на кухню.

Голодная как волчонок. Нет, как стая волков!

Учитывая, что за прошедшие сутки в Электрогорске она и маковой росинки не проглотила, не считая стакана треклятого кофе…

Все пошло в ход, все, и какая уж там, простите, диета, какие «Ах, ах не ешьте на ночь!».

Бутерброд с ветчиной, зеленым салатом, маринованными огурцами, горчицей и хреном; омлет с зеленью, той, что с позавчерашнего дня вяла безропотно в холодильнике – укроп, кинза, базилик, зеленый лук; пирожное безе, персик и еще сладкий чай с лимоном.

Катя умяла все это, смолотила как мельница, а потом с удивлением и укором уставилась на пустые тарелки.

Это не есть хорошо – вот так, простите за грубость, жрать.

Такие вот перегрузки этому чертову Электрогорску она еще припомнит. Что же выходит – сначала там есть было некогда, а потом кусок в горло не лез по причине… по той самой причине, что отравления в этом городке были, есть и… получается, будут еще?

Паранойя, вот так она и подкрадывается тихими неслышными шагами… отравитель, там в Электрогорске снова орудует отравитель… С паранойей такого сорта можно бороться тут, в Москве, в своей квартире, на собственной кухне у полного холодильника, но что делать там, на месте, когда она… они все вернутся туда?

Катя начала составлять план действий. Сначала набрала сотовый номер своего непосредственного шефа, начальника пресс-центра, и рассказала ему все об электрогорских событиях. За исключением самой ранней истории.

Шеф – милейший человек и сам бывший криминальный милицейский репортер из газеты «Щит и меч» – сразу же заинтересовался:

– Отравление? Это же такая редкость в практике. Даю добро на командировку, недели тебе хватит? В общем, смотри сама по обстоятельствам. Репортаж о работе по раскрытию отравления – это всегда интересно, это как хороший детектив. Только Гущин… ах, есть договоренность с ним? И как это ты с ним умеешь договариваться, он тебя всегда к расследованию допускает. А остальные корреспонденты к нему и соваться боятся. В чем тут секрет?

Кате хотелось ответить, что, возможно, секрет в том, что в сердце полковника Гущина попала пуля… при штурме одного дома… в бронежилет, но ведь точно в сердце, ни на миллиметр не отклонилась.

Но она не стала развивать эту тему. И не потому что ее непосредственный шеф не понял бы. Понял бы, он умен, и он профи. Просто не хотелось вспоминать такие мрачные истории, отправляясь в город, где свои мрачные истории стали частью местного колорита.

Затем Катя снова бросила взгляд на часы: батюшки, десятый час! Начала спешно одеваться: джинсы потертые, белая майка, балетки, волосы собрала сзади в тугой хвост, сцапала с комода в прихожей ключи от гаража и от машины и спустилась во двор.

Маленький верный «Мерседес Смарт» скучал прикрытый проржавевшей ракушкой. Это немецкое чудо, похожее на крохотный луноход, купленное напополам с подружкой Анфисой Берг, всегда умиляло Катю, едва лишь она поднимала крышку гаража и встречала взгляд «мерседесовых» «глазок»-фар.

Машинка ждала: ну покатайся на мне! Тут так скучно и темно, и пауки уже, наверное, сплели паутину под крышей.

Выведя по всем правилам малыша из гаража (у каждого свой «Мерседес» – так говорила подружка Анфиса), Катя вырулила на родную Фрунзенскую набережную, уже более-менее свободную от пробок, а затем в сторону Лужников, где находился огромный супермаркет «24 часа».

Стоянку перед супермаркетом оккупировали так плотно, несмотря на довольно поздний час, что Катя еле-еле приткнула свою машину.

Взяла тележку и отправилась вдоль стеллажей.

К кассам она проследовала уже с тележкой, полной до верха.

Расплатилась, выкатилась с покупками на стоянку и начала загружать добычу в багажник.

Уже давно стемнело. Этот день наконец закончился. Катя вернулась домой, разгрузилась, поставила машину снова в гараж, засунула все покупки в холодильник и завела будильник на половину шестого утра.

Перед тем как снова уснуть, она послала по фейсбуку мейл подружке Анфисе «на Север», где та путешествовала и фотографировала, и сказала, что отбывает в подмосковный Электрогорск на неопределенное время в составе опергруппы по раскрытию преступления.

Подружка Анфиса – там, на Севере за Полярным кругом – тут же полезла в компьютер «гуглить» – смотреть, где это такой город в Московской области.

– Далековато, – написала она (это с Заполярья-то!) в чате фейсбука. – Я буду скучать, а ты там осторожнее.

Спрашивается, зачем вставать в такую рань – в половине шестого, когда на работу в Главк только к девяти, а ехать с родной Фрунзенской набережной до Никитского переулка на частнике от силы двадцать минут?

Но Катя все еще претворяла свой план в жизнь. Вскочив, она вытащила из кладовки сумку-холодильник и корзинку для пикников. Сама она ни тем, ни другим не пользовалась, все это пылилось в кладовке с тех самых пор, когда… когда они с мужем Вадимом Кравченко, именуемым на домашнем жаргоне «Драгоценным В.А.», перестали жить вместе – вот здесь, в этой квартире.

Сумку-холодильник, битком набитую бутылками с пивом, Драгоценный брал с собой, когда они с закадычным дружком Сергеем Мещерским собирались на рыбалку.

Катя смахнула пыль с крышки, проверила – не сломался ли чертов переносной холодильник – нет, работал. И от этого вдруг на душе стало так горько, она даже слезу смахнула. Вот вещи остаются, когда их непосредственный владелец сделал ноги.

Потом она решила на все это забить (в принципе во всей этой их истории с Драгоценным две трети ее вины) и отправилась на кухню. Как была босая, в шелковой ночнушке, повязала фартук, достала из морозилки то, что купила вчера в супермаркете, и…

Процесс готовки ее всегда пугал. Но на новой кухне (кстати, Драгоценный эту кухню еще не видел, как тут все переоборудовала, перестроила, поменяла) все «готовилось» вроде как само.

Да и сложного ничего она не замышляла – просто пожарить разное мясо. Гущин жить не может без мяса. Там, в Электрогорске, непременно ведь попрется старик в кафе или столовую за «отбивной» или шашлыком.

А еще он дует коньяк, особенно когда дело не ладится. А когда ладится, дует пиво, значит, попрется в местный пивбар.

Ничего, она попробует заразить его своей паранойей… ну не паранойей, а идеей, мыслью о том, что посещать общепит города, где снова орудует отравитель, не стоит.

Тот банкет в ресторане «Речной» так красноречиво за это агитирует…

На первое время привезенных с собой запасов еды хватит. А там посмотрим, в гостинице или в общежитии, где поселится опергруппа, вероятно, имеется кухня с плитой, там можно что-то готовить самим.

Катя законопатила в духовку курицу «в соусе терияки». Можно, конечно, мучиться, делать самой этот терияки, смешивая черт его знает что для вкуса и аромата, но она купила бутылочку готового.

На раскалившуюся панель встроенного гриля выложила стейки, поставила на газовую панель сковородку и бросила на нее отбивные.

Теперь все это не сжечь бы только. Она вертелась у плиты и возле гриля, наклонялась, проверяла электродуховку – пекись, жарься! Перевернула стейки и отбивные, затем сняла их, положила на блюдо – пусть остынут немного.

В корзину для пикников загрузила банку консервированных персиков, коробки с соком, хлеб, овощи, а также сухой паек – пропасть пакетов с чипсами и крекерами.

Представила себе, как толстый лысый полковник Гущин хрустит чипсами (непередаваемое словами зрелище), но тут по запаху подгоревшего из духовки поняла, что за терияки-курицей все-таки не уследила.

Та появилась из раскаленного жерла духовки «поспевшая», но с какой-то подозрительно канцерогенной корочкой, отнюдь не идеально румяной, а слегка обугленной.

Катя и ее положила «стыть», а сама решила, что надо закругляться – душ, завтрак и вызвать такси, а то такие сумки не допрешь.

На работу она приехала «обвешенная багажом», окутанная пленительным ароматом жаркого. Часовой на КПП вкусно вдохнул и улыбнулся.

– День рождения собираетесь на работе отмечать?

Катя закивала: ага, ага. Она прикидывала в уме – насколько хватит запасов: на обед, ужин уж точно. Может, и на завтрак останется, а там сориентируемся на месте.

Глава 28

ПРО ВЕНДЕТТУ

Ждать возвращения в Электрогорск долго не пришлось. Сразу после утреннего совещания у начальника Главка полковник Гущин отбывал в командировку в район – так это называлось на языке официальном.

Члены опергруппы, оказывается, уехали туда еще рано утром. Их было не так уж много – Гущин полагался в основном на местный сыск и «оголять» главковский фронт борьбы с криминалом не собирался.

А эксперты-криминалисты и токсикологи из Электрогорска, что называется, «не вылезали».

Так что поехали втроем – Гущин, Катя, как официально прикомандированный сотрудник пресс-центра, и водитель. Созерцая, как Катя грузит в багажник корзину и сумку-холодильник, Гущин воскликнул:

– Что же это делается, а?

Катя объяснила, что это «пища, здоровая проверенная пища. А вы по кафе там мотаться хотите? Забыли ресторан «Речной», забыли, да?»

Гущин ответил той самой Катиной фразой, что ресторан тут ни при чем. И вообще, все дело совершенно в другом.

Катя не стала спрашивать, а в чем? Просто попросила:

– Федор Матвеевич, расскажите про вендетту, помните, вы мне обещали?

Гущин покосился на нее – он сидел на переднем сиденье главковского джипа, Катя устроилась сзади. Не стал, в свою очередь, спрашивать: и когда же это я обещал?

– Вчера мы весь вечер с Елистратовым (то был начальник МУРа) провели в министерстве, судили-рядили и они, и мы. Сошлись пока на том, что в установленном законом порядке оба старых дела пока возобновлять рано. Но как только я получу доказательства, дела возобновят. И соединят в одно производство.

– Какие дела? – Катя отчего-то аж похолодела, представила, как они роются в послевоенных архивах и все же находят дело «отравительницы детей» Любови Зыковой. – Ведь нет никакого дела, все уничтожено, только фильм остался, кинохроника.

Гущин обернулся. В глазах его – столь неподдельное удивление, что Катя мигом прикусила язык. Нет, это не то. НЕ ТО. И значит, рассказывать об этом рано. Надо только слушать.

– Два дела о заказных убийствах – одно трехлетней давности, второе позапрошлогоднее. Один эпизод – московский, по второму с Кипра материалы пришли через Интерпол.

– Кого убили, Федор Матвеевич?

– Бывших компаньонов по бизнесу – Бориса Архипова и Александра Пархоменко. С семейством Архиповых ты познакомилась, а вот с семьей Пархоменко еще придется.

– И кто их убил? Их отравили?

– Три года назад Борис Архипов – отец наших потерпевших девушек – вместе с охранником… кажется, Киселев его фамилия, попали под пули киллера. И произошло все днем, на проспекте Мира, недалеко от «Рижской». Архипов приезжал в офис финансовой фирмы. То, что там произошло, мы знаем со слов охранника – тот тоже получил пулю в грудь, когда пытался схватить киллера. А Бориса Архипова убили выстрелом в голову в тот самый момент, когда он вышел из машины. Какой-то парень подбежал и выстрелил в него из пистолета с глушителем. Пока охранник выскочил из салона, пока догонял… его ранили, а нападавший скрылся.

– Киллера поймали?

– Нет, хотя Елистратов очень старался это дело раскрыть. В том числе и для того, чтобы нам, областным… мне нос утереть. Вот, мол, как МУР раскрывает заказные убийства. Но не повезло ему в тот раз.

– А откуда узнали, что убийство заказное?

– Сразу стало это ясно, когда приехали в Электрогорск, когда в Москве начали опрашивать сотрудников фирмы, которой Архипов владел на пару с Александром Пархоменко. Оба они из Электрогорска и на тот момент номинально являлись еще партнерами. Только вот в бизнесе Архипов был куда как круче – и завод еще не был в Электрогорске продан, и остальные активы. А Пархоменко владел банком и фабрикой местной по производству лекарств. И вот когда начали разматывать весь клубок, оказалось, что партнеры давно уже насмерть перессорились из-за денег, там уже суды шли, арбитраж, дележка. В общем, с подобными случаями мы сталкивались многократно. Архипова явно заказал его бывший компаньон Пархоменко, но все дело упиралось в розыск этого чертова исполнителя, кто непосредственно стрелял. Пару раз Елистратов по агентурным данным вроде выходил на фигуранта, но все оказывалось не то. А ордер на арест такого деятеля, как Пархоменко, без веских доказательств не получить. Мы с Елистратовым в Электрогорск ездили. Тогда я и познакомился с вдовой Анной Архиповой и матерью Бориса Аделью Захаровной. Вдова прямо утверждала, что мужа заказал Пархоменко, да и старуха тоже к этому склонялась. Она много плакала. Сына ведь потеряла. Расследование затянулось надолго, а потом вся история перекочевала на Кипр.

– Как это? – Катя вся превратилась в огромное ухо, жадно впитывала новую информацию.

– Позапрошлым летом звонит мне Журчалов, он тогда еще в оставку не вышел, мэром не был, а пахал как миленький начальником криминальной службы. Звонит и спрашивает: как быть – у него письмо по электронной почте из департамента полиции Кипра, просят подтвердить личность «убитого русского бизнесмена». Стали разбираться мы с письмом, с документами, снимками присланными. Оказалось, Александр Пархоменко и его секретарша. Он застрелен в бассейне собственной виллы, секретарша в местной больнице на Кипре в коме, раненная в голову. И опять я в Электрогорск поехал. На этот раз к семье Пархоменко. А там только гроб с телом самолетом доставили, брат его младший Михаил на Кипр ездил за телом. Вдова – Наталья, мать Роза Петровна, ох, как вспомню я эти наши допросы… Свидетели какие-то откуда-то вынырнули, ну как это вечно бывает в маленьких городках – слухи, сплетни. А в результате версия окрепла – месть за убийство Бориса Архипова. Семья Архипова киллера наняла и отправила на Кипр грохнуть Александра.

– И вы отрабатывали эту версию?

– В этой версии никто не сомневался, и я не сомневаюсь – просто и логично. А в делах о заказных убийствах в крупном бизнесе главное – простота. Не надо ходить далеко. Сначала – кому выгодно, а потом – кто хочет отомстить. Но с этим Кипром руки у нас были связаны, следователь прокуратуры туда летал, контактировал с тамошними полицейскими, они место преступления отработали как могли, но в остальном не чаяли как спихнуть. Там не любят русских, которые друг друга убивают, считают, что все это проделки русской мафии. В общем, никто из-за нас особо не перетруждался. А мы в результате получили голую, подтвержденную лишь слухами, версию, хотя и верную – семья Архипова так посчиталась с Александром Пархоменко.

– Но там ведь одни женщины – мать пожилая да вдова, – сказала Катя.

– Зато денег у них полно. Вдова Архипова Анна весьма деятельная особа, насколько я уже тогда успел заметить. Да и мамаша его Адель… А Пархоменки – это вообще отдельная история. Кстати, денег у них не меньше, чем у Архиповых. Сама Роза, мамаша, невестка и сынок, на момент убийства Александра Пархоменко, мы проверяли, в Электрогорске отсутствовали. Все, как и сам Пархоменко, находились за границей. Я с Розой Петровной беседовал, так она… кстати, плакала она тоже много, ревела белугой… показала, что они все уехали в Австрию, у них там дом. И Александр сначала находился с ними. Потом ее младший сын улетел в Грецию на море – лето ведь было, а она легла в клинику на обследование. А старший сын ее Александр улетел на выходные на Кипр, там у них вилла, и якобы надо было ренту оплачивать за земельный участок и какие-то дела утрясать с покупкой собственности.

– В выходные в Европе банки не работают, сделок не совершают, – заметила Катя.

– Мы тоже так с Журчаловым подумали и решили, что мужик просто на выходные вместе со смазливой юной секретаршей свинтил от семейства налево. Вот и повеселился. Тело его в бассейне нашли, его всего пули изрешетили.

– А секретарша? Она жива?

– Ее самолетом доставили в Москву, но у нее такое ранение в голову… сильно мозг поврежден, в общем, она уже никогда не станет для нас свидетелем.

– Так, значит, оба дела до сих пор не раскрыты?

– Номинально, да. Но для нас все вполне ясно. И в Электрогорске это не секрет. На допросах и то эта мысль нет-нет да мелькала. Все знают: Бориса Архипова заказал Александр Пархоменко, за что и поплатился жизнью, семья отомстила. Вендетта. И эти наши нынешние события лишь эту версию подтверждают.

– Вы хотите сказать, что на юбилее Пархоменки вот таким чудовищным способом отомстили Архиповым за убийство на Кипре?

– Вот именно. Кто пострадал-то? Старуха – глава семьи и дети. В отношении последних ударили по самому больному месту. У Александра Пархоменко с его женой детей не было. А у Архиповых – трое девчонок. Вот по ним в первую очередь и ударили. Отравили их, и… старая Адель тоже свое получила. Она сына потеряла, а потом сына отняла у Розы Пархоменко. Они одного возраста и характеры у них, насколько я успел заметить при беседе, схожие. Старухи смертельно ненавидят друг друга. Спроси кого хочешь в Электрогорске – все это подтвердят, даже Журчалов, нынешний мэр.

– Вряд ли Пархоменки были в списке приглашенных на юбилей.

– Они могли нанять убийцу, снабдить его ядом. И потом надо с гостями разбираться – там же столько чужих мелькало, приезжих. А сейчас столько возможностей для ловкого человека внешность изменить, загримироваться, выдать себя за кого угодно. Кроме матери, у покойного Александра Пархоменко остались вдова и младший брат. Вот ими я и намерен заняться сразу после того, как побеседую с потерпевшими. Будем надеяться, что девушки и старая Адель выживут. Мне их показания необходимы как воздух.

– Вы о матери девушек забываете, об Анне Архиповой. Помните, как в больнице она у охранника требовала пистолет?

– Когда приедем в Электрогорск, надо проверить, на какое оружие имеет допуск этот парень-охранник Киселев. Как бы не случилось новой беды, новой стрельбы. Мне эта их семейная вендетта вот уже где.

«Нового отравления, – подумала Катя. – Электрогорск – город, где ходит трамвай, как ты, столь маленький, все это в себя вмещаешь».

Глава 29

ОСТАНОВКА, ОСТАНОВКА, ОСТАНОВКА

Сначала заехали в больницу узнать состояние потерпевших и возможность их допроса.

Но зав отделением, а затем и подоспевший главврач имели на это свое мнение:

– Все посещения и разговоры пока исключены. Девушки переведены в отдельную палату, состояние обеих удовлетворительное. Адель Захаровна тоже переведена из реанимации в палату еще вчера. Мы допустили к ним только вашего эксперта для взятия анализов крови на исследование. Поймите: они в шоке, в глубоком горе. Мать была с ними, но потом мы упросили ее уехать домой, с ней тоже чуть плохо не стало, она ведь дочь потеряла. К тому же мы столкнулись с неожиданной проблемой – обе девушки категорически отказываются есть. А им надо поддерживать силы. Сначала мы должны привести их в норму, а допрос, воспоминания – это дополнительный стресс. Мы не хотим рисковать. То же относится и к Адель Захаровне. Кроме того, у нее сейчас врачи из Москвы, консилиум, это ее невестка Анна настояла, чтобы мы разрешили консультацию специалистов со стороны.

– Вы ведь тоже были на юбилее? – спросил главврача Гущин.

– К несчастью, я ничем не смог помочь Гертруде, бедная девочка. Наш мэр передал мне, что я должен прибыть в полицию для допроса, я сделаю это, как только освобожусь, сейчас я не могу оставить вверенное мне лечебное учреждение.

– Вы не заметили ничего подозрительного?

– Нет. Ни там, на празднике, ни здесь. Но я не возражал, когда Анна… то есть невестка Адель Захаровны, настаивала на присутствии тут охраны.

Из больницы поехали в УВД. Сумку-холодильник и корзину с сухим пайком Катя пока оставила в дежурной части. И тут же, у дежурной части, столкнулась с тем самым парнем – по облику типичным охранником, которого раньше видела с Анной Архиповой. Ладный, высокий, довольно симпатичный, в хорошем костюме. Он спускался со второго этажа, разговаривая с сотрудником в полицейской форме. С дежурным он поздоровался, и вообще, было видно, что в УВД этот охранник свой человек.

– Как его фамилия, случайно не Киселев? – спросила Катя дежурного.

– Так точно, вызывали его на допрос как свидетеля.

«Значит, он, несмотря на ранение, до сих пор работает охранником у Архиповых. Ну да, его же и очевидцы из числа ресторанной обслуги упоминали, я же протоколы читала. И это при том, что не сумел сохранить жизнь своего босса. Обычно с такими телохранителями сразу расстаются, увольняют. А этого оставили в семье. Интересно, почему?» – подумала Катя.

Но тут ее внимание привлек мэр Журчалов. Словно по беспроволочному тайному телеграфу, по Электрогорску уже распространилась весть о приезде шефа криминальной полиции области полковника Гущина, и мэр, бывший коллега и опер, примчался на новеньком служебном «Фольксвагене». Они с Гущиным сразу стали что-то оживленно обсуждать. И Катя поспорила бы на свою зарплату, что толковали они о той самой «вендетте», о прошлых громких убийствах.

Но Катя решила, что в Электрогорске она должна действовать по своему собственному плану, быть может, отличному от планов полковника Гущина.

– Извините, что перебиваю, – обратилась она к Журчалову, – сколько кладбищ в городе?

– Два.

– Старое и новое?

– Точно.

– А с какого примерно года хоронят на новом, не можете сказать?

– Могу – с середины шестидесятых.

– На трамвае до старого кладбища отсюда далеко?

– Пятая остановка, ехать в сторону, противоположную от завода. Так и называется – «Кладбище», а новое у нас за шоссе, на автобусе надо ехать или маршрутке.

– Спасибо, товарищ полковник, я убываю, вернусь часа через два, – Катя доложилась Гущину.

Тот лишь плечами пожал: ведомственная пресса хоть и при погонах, а вольный воробей.

Про свой «план» Катя собиралась «доложиться» ему чуть позже.

Она дошла до трамвайной остановки, изучила расписание и перешла через рельсы. Ехать в противоположную сторону от завода, значит, не эта остановка, а та, что в пяти метрах напротив.

Остановка – «Рынок»… В трамвай набился народ, но на следующей остановке «3-й микрорайон» снова стало свободно, проехали «Станцию-сортировочную», затем «Курбатово». И вот – «Кладбище. Конечная».

Катя поежилась. Юмор у местных черный.

Старое электрогорское кладбище ничем не отличалось от всех других старых подмосковных кладбищ. Заросшее лесом, огороженное бетонным забором, зажатое федеральной трассой с одной стороны и дорогой, уходящей в сторону Курбатова.

Катя направилась в кладбищенскую контору. За компьютерами, отделенные от посетителей стеклом, как рыбы в аквариуме, сидели «похоронщики». Катя предъявила удостоверение, сказала, что ее направил лично мэр Журчалов и что ей срочно нужен директор кладбища.

И он сразу возник – откуда-то из недр, из-за стеллажей, уставленных папками. Внешне довольно молодой, этакий деляга, в джинсах и кожаной куртке с модной стрижкой, уложенной гелем.

– По какому вопросу?

– Говорят, «отравительница детей» Любовь Зыкова тут у вас похоронена, – в лоб начала Катя.

У директора кладбища округлились глаза.

– Собственно… я не понимаю…

– Мне мэр Журчалов сказал, что вы можете мне помочь найти эту старую могилу.

– Но я… давайте выйдем на улицу, там поговорим, – директор пулей вылетел из конторы. – Собственно, никакой могилы нет.

– В городе утверждают, что есть. Ошибаются?

– Откуда вы вообще узнали? Эта история такая давняя. И поймите, мне запрещено… эта история и эта могила…

– Так, значит, могила все же существует?

– Эта история и эта могила всегда были предметом нездорового любопытства в нашем городе, особенно среди молодежи. Я когда еще в школе учился, мы сюда на кладбище тайком… Но это к делу не относится. Не хватало мне еще экскурсий сюда.

– Я не на экскурсию. Это в рамках расследования уголовного дела. Так существует ее могила здесь?

– Это не могила, это просто место. В самом конце аллеи, у леса, вы сами увидите. Странное место. Давно пора срыть всю эту дрянь, но… Мы этого не делаем. А то разговоры пойдут: ага, срыли. А так вроде и нет ничего. Тут у нас не столичное кладбище, где каждый сантиметр уже продан. Тут у нас Электрогорск. Все знают… и поэтому тот участок, то место все равно никогда никому не продашь. Так что мы там ничего не трогаем, лес свое дело делает.

– Ясно, – сказала Катя, – вот по этой аллее до конца?

– Да.

– Она похоронена на главной аллее?!

– Да тут всего одна аллея. А потом никто вовсе ее не хоронил. Я и фамилию ее пару раз слышал всего. А вот «отравительница детей», это прозвище – да, тут в ходу. Кстати, пойдете туда – обратите внимание… справа, вон там… Это детские могилы 1955 года. Мы за ними тщательно ухаживаем. Дать вам провожатого или сами найдете?

– Я найду, спасибо за помощь.

Катя вежливо поблагодарила директора кладбища, как когда-то завуча пятой школы.

Солнце пробивалось сквозь густую листву кладбищенских деревьев, тень манила прохладой.

В кустах пели птицы. Цветник у кладбищенской конторы благоухал душистым горошком, флоксами и резедой.

Колени Кати подогнулись, когда она увидела, какое количество детских могил 1955 года хранит старое кладбище Электрогорска.

Тринадцать… Она насчитала тринадцать, когда шла вдоль этого скорбного ряда. Как же так, ведь по кинохронике выходило, что погибших только семеро.

Вросшие в землю гранитные плиты, памятники. Одинаковые, наверно, вышли из одной гранильной мастерской. И несмотря на то, что прошло более полувека, рядом никаких захоронений родителей, родственников. Они упокоились на других участках кладбища. Этот скорбный ряд остался неприкосновенным.

Катя читала надписи – имена, фамилии, даты. У семерых дата смерти была одинаковой 2 июля 1955 года. Остальные умерли в августе, в сентябре, в ноябре 1955 года.

За жизнь детей боролись врачи, но яд, проникший в их кровь, все равно убил их. Не сразу, позже.

Катя остановилась у последнего памятника. Ну что же ты? Ты так сюда рвалась. Доставай блокнот, записывай фамилии. Они все были учениками пятой школы города Электрогорска, и возраст у всех один – 14 лет. Вот они все здесь, все ЕЕ жертвы. Школьники, школьницы. Пятая школа, судя по всему, уже перешла в тот год на совместное обучение девочек и мальчиков. И они все поехали в один летний лагерь. И умерли в то лето и в ту осень…

Катя не достала блокнот. Вытерла слезы. Ладно, пусть и через полвека, мы еще со всем этим посчитаемся.

Посчитаемся… Ты слышишь меня, Электрогорск?

Она дошла до самого конца кладбищенской аллеи и не увидела ничего, кроме забора бетонного и кустов бузины. Сначала она подумала, что директор кладбища обманул ее, но затем неприметная тропка, словно нитка от чародейского клубка, метнулась ей прямо в ноги.

Тропка, уводящая направо в эти самые кусты бузины к забору. Катя прошла несколько шагов, отводя в сторону корявые ветки, норовившие вцепиться в волосы, и увидела…

Потом, уже позже, она часто возвращалась в мыслях к этому моменту.

Что же она увидела?

Могилу? Нет, на могилу это не тянуло, пожалуй. Бугор, заросший травой холмик. Ни ограды, ни плиты, ни дощечки с фамилией – ничего.

А в самый центр вкопан, вогнан почерневший, сгнивший от времени кол.

Но имелось и еще кое-что, от чего по спине Кати поползли мурашки.

Верхушку кола, вонзенного в холм… в эту безымянную могилу, венчала полинявшая от времени, от дождей, от вьюг, от бесчисленных лет игрушечная стеклянная «звезда» – из тех, что украшают верхушки новогодних елок.

Кладбище Катя покинула через «хозяйственные» ворота, не через главный вход. До остановки трамвая – ой как неблизко.

Она шагала по обочине шоссе. Внезапно рядом остановился «Форд» с синей полосой и мигалкой, электрогорская ППС.

– Вас подвезти? Добрый день, вы из опергруппы? Мы вас узнали, в прошлый раз видели вас с главковскими, – оба патрульных далеко не юнцы безусые, а здоровые «робята» в бронежилетах. Таким сам черт не брат.

– Куда вас подвезти?

– Ой, спасибо, только я не в отдел, – Катя села в «Форд». – Мне кое-что проверить надо, связанное с одним старым делом.

– Убийствами? – спросили патрульные почти синхронно. – Уже весь город гудит, мол, Пархоменки с Архиповыми счеты сводят за убийство своих мужиков. Вы по этим прошлым убийствам уже работаете, да?

– Мне надо увидеть место, где когда-то находился пионерский лагерь «Звонкие горны».

Патрульный, сидевший за рулем, уже протянувший руку к ключу зажигания, опустил ее. Его напарник обернулся.

– Там ничего нет.

«Они даже не спросили: а зачем вам туда? А что это за место? Что вам в нем?» Катя молчала, ждала, что они все-таки скажут еще.

– Там ничего нет, – повторил патрульный. – Только лес.

– Если можно, отвезите меня туда. Мне нужно увидеть это место. Это далеко отсюда?

– Нет, совсем недалеко. Это был летний лагерь от завода. Моя бабушка в нем девочкой отдыхала.

– Подбросьте меня туда, пожалуйста. Можете даже не ждать, возвращайтесь в город.

– Мы вас там одну не оставим, – сказал патрульный-водитель. – Ладно, скатаем ненадолго, все равно это по маршруту.

– Там ничего нет, – упрямо повторил его напарник. – Лагерь закрыли еще в пятьдесят пятом.

И «бронежилеты» не соврали. На том самом месте, куда они приехали через четверть часа, обогнув кладбище и заводские корпуса по дуге, свернув в сторону Баковки – в поля, мимо дачных поселков… мимо реки, блеснувшей сквозь лес… На том самом месте не сохранилось ничего из того, что запечатлела кинохроника учебного фильма киностудии МВД.

Ни ворот, ни вывески, ни строений. Лес, гнилье, заросшая травой дорога, битый кирпич, черные от дождей столбы и груда трухлявых досок – все, что осталось от трибун небольшого спортивного стадиона.

Захламленный мусором пустырь среди леса.

И сколько Катя ни пыталась сориентироваться на этой свалке, понять, где располагалась летняя столовая, где корпуса, где жили дети и пионервожатые, где плац, на котором проводились пионерские линейки, где поляна для вечерних костров, она не смогла.

Только зыбкие контуры старого заброшенного стадиона.

Один из патрульных – они наотрез отказались остаться в машине, вылезли и пошли вместе с Катей, словно и правда опасались оставить ее, приезжую, коллегу из Главка, на этом месте одну, – внезапно на что-то наступил, и это что-то хрустнуло.

Точно треснула старая кость.

Патрульный наклонился и поднял с земли опутанный травой заржавевший металлический обруч. Из тех, что так любили крутить на талии спортсменки пятидесятых.

Глава 30

«СОХРАНЕННЫЙ ВЕЩДОК»

И словно какая-то тень надвинулась, закрыла собой солнечный свет.

И нестыковки сразу явили себя в деле.

Патрульные довезли Катю до УВД, развернулись и уехали снова на маршрут. А во дворе руки в бока стоял полковник Гущин и вроде как ничего, совсем ничего не делал. Мрачно созерцал запыленный внедорожник, который только что по его приказу сыщики пригнали с полицейской автостоянки.

Катя, остававшаяся в мыслях своих еще там, на тех «остановках», которые она только что проделала, догадалась, что это «сохраненный вещдок» – машина майора Андрея Лопахина, в которой тот и нашел свой конец на дорожном перекрестке.

Полковник Гущин обошел машину, распахнул дверь со стороны водителя и, наклонившись, просунулся в салон своим тучным негибким телом.

На асфальт полетели резиновые коврики для ног, которые он сдернул. Катя смотрела на тонированные стекла внедорожника.

Гущин, сопя, обыскивал салон лично. Вот снова обошел внедорожник и взгромоздился на пассажирское сиденье. Склонившись неуклюже вбок, он шарил по полу, как слепец, словно больше доверяя пальцам своим, чем глазам.

– Федор Матвеевич, что вы ищете? – спросила Катя.

Нет ответа.

– Федор Матвеевич, давайте я вам помогу.

– Много вас… тут… помощничков…

Гущин уже злился – в честь чего это, интересно?

– Нажмите кнопку, багажник откройте, я там пока посмотрю. – Катя решила не отлипать, а приклеиться со своими неуместными вопросами намертво. Гущину еще предстояло узнать самую «первую» историю. Быть может, он и кинохронику успеет посмотреть, если та уже не превратилась в пепел.

– Это не в багажнике… не может быть это в багажнике, если все же это тут… то оно… оно должно быть…

– Что вы ищете в его машине?

– А вот что, – просипел Гущин.

Он распрямился и показал Кате шариковую ручку. Именно так она решила сначала – полковник Гущин нашел на полу под сиденьем водителя шариковую ручку.

Но вот он осторожно снял колпачок, и она увидела иглу шприца.

– Ой!

– Вот тебе и ой. Это ручка-шприц, вот тут написано «маде ин Холланд», голландская поделка для диабетиков. А вот и осадок есть, – Гущин близко поднес трофей к глазам. – В такие шприцы набирается инсулин и возится с собой, как в контейнере, а когда надо, делают укол, тут вот и кнопка, дозировку можно установить какую хочешь.

– Это тот самый шприц, что вы искали? – Катя разглядывала «ручку». – Но ведь машину обыскивали.

– Значит, так обыскивали. Вот тут на полу, под сиденьем, эта фиговина лежала, чуть усердия надо было лишь приложить. Они обыскивали! Так обыскивали, нагнуться лень, задницу свою чугунную со стула оторвать лишний раз, – полковник Гущин одновременно кипел, негодовал и ликовал. – Вот я приехал, решил сам проверить, и пожалуйста. Вот он, его шприц, лопахинский. Немедленно это на анализ – что там они найдут.

– Но если тут яд, то, значит, он сам с собой покончил? – спросила Катя. – Неужели сам? Выходит, это все-таки самоубийство?

Гущин на это ничего не ответил. Осторожно держа ручку-шприц, он направился в отдел – по коридору мимо дежурной части, прямо в экспертно-криминалистическую лабораторию.

– Кое-что новое тут у меня для токсикологической экспертизы, – зычно объявил он прямо с порога. – Эй, народ, есть кто живой?

– И у нас для вас новости, Федор Матвеевич, – эксперт-криминалист из тех, кто остался в Электрогорске дежурить, а не подался в Москву в экспертное управление «с образцами и анализами», оторвался от телефона. – Неожиданные новости.

Глава 31

ПЕРВЫЕ ВЫВОДЫ ЭКСПЕРТОВ

– В здешней больнице врачи настаивают на диагнозе, но мы все же решили дождаться результатов наших исследований, – эксперт отложил телефон. – Вот только что мне позвонили. У потерпевшей Архиповой Адель Захаровны признаков токсикологического отравления экспертизой не выявлено. Диагноз «подозрение на инфаркт миокарда», с которым она поступила в больницу, тоже не подтверждается. Видимо, с ней случился приступ стенокардии.

– То есть ее никто не травил? – спросил Гущин.

– Выходит, что так.

– А девушки?

– У обеих признаки острой токсикологии налицо. Однако, что это за яд, мы скажем тогда, когда проведем дополнительные исследования.

– Яд тот же, что и у их старшей сестры Гертруды? – спросила Катя.

– Возникли некоторые сомнения, и нам потребуется время на проведение исследований.

Гущин передал ручку-шприц эксперту, наблюдал, как тот аккуратно упаковывает вещдок.

– Ну вот, что-то прибавилось, что-то убавилось, одно нашлось, второе отпало. Старушка, выходит, не жертва отравления. Интересный расклад… А что по поводу образцов, взятых с места происшествия? Наличие яда в напитках, пище?

– Пока все образцы в работе. Сначала мы должны точно установить яд, который получили девушки.

– Напомни мне, будь добра, – Гущин обернулся к притихшей Кате, – дать задание насчет этой бабы, бывшей жены майора Лопахина, Яны… чтобы позвонили ей и узнали, пользовался ли ее муж ручкой-шприцем. Шприц-то мы… то есть я нашел, а факт использования требует подтверждения. Напомни мне, а то у меня голова кругом.

Катя кивнула и достала блокнот, записала. Да, в этом деле уже столько подробностей и фактов, столько разных историй и действующих лиц, что пора, видно, все держать на карандаше во избежание путаницы.

А в это самое время, когда шариковая ручка Кати летала по бумаге, в двухместной палате… лучшей, так называемой «коммерческой» палате электрогорской больницы Анна Архипова, приехавшая к свекрови и дочерям, бледная, с синими кругами бессонницы под глазами, вдова и мать, потерявшая старшую дочь… любимую дочь, стараясь изо всех сил казаться спокойной, объ-явила девочкам:

– Я забираю бабушку Адель домой. Она сказала, что сойдет с ума, если проведет еще хоть одну ночь тут в больнице. С ней все в порядке, врачи разрешили забрать ее.

– Мама, а мы? – спросила Виола.

Она лежала на кровати у окна.

Офелия не сказала ни слова. Все ее лицо распухло от слез. Эти два дня, если ее не рвало, она плакала, не переставая.

Когда им сказали про Гертруду… Кто же сказал первый, что Гера умерла, – врач, мать или Павел Киселев – охранник?

Виола посмотрела на Киселева. Он остался тут в больнице с ними, с ней. Офелия не в счет. Всю ночь, весь день она плачет, бормочет «как же это больно, больно». И Виола знает, что это она не про боль в животе, что кусает кишки изнутри, это она про другую боль.

Боль утраты.

Как же больно… Сестры Герки больше нет. Виола и сама бы заплакала, да глаза ее сухи.

– А вы пока останетесь здесь, я говорила с врачом, вам надо еще побыть тут, – Анна Архипова садится на постель Офелии. – Ну, ну, девочка моя, надо быть сильной. Ты видишь, я тоже пытаюсь… изо всех сил пытаюсь.

И тут Анна словно спохватывается:

– Да, и пожалуйста… вам нужно поесть, вот я привезла, Павлик, достань – все лично под моим контролем дома приготовлено, все дважды протертое в миксере, как доктор и велел. Девочки, пожалуйста, надо поесть. Нельзя без еды, вы должны есть.

Офелия под одеялом сжимается в комок, подтягивает ноги к животу, скрючивается, сворачивается улиткой.

Виола молча качает головой: нет, мама, и не проси.

Павел Киселев неуклюже по-мужски начинает разбирать сумку, достает пластиковые закрытые контейнеры, где «все протертое в миксере дважды», ставит на больничный столик.

– Я умоляю вас, вам нужно поесть. Голодом не поможешь, откуда силы возьмутся, если быть голодным? – Анна Архипова чувствует, что уговаривает дочерей плохо, бессвязно и обращается к Киселеву: – Пожалуйста, Павлик, ну пожалуйста, скажи им.

Киселев открывает маленький дорожный несессер, достает оттуда чайные ложки, выкладывает их на салфетку. Потом открывает один из контейнеров – там слизистая каша на воде без соли.

Он молча обхватывает скорчившуюся под одеялом Офелию и сажает ее в кровати. Садится ей в ноги, берет ложку, контейнер с кашей и…

В глазах девушки ненависть и страх. Вид у нее такой, словно из-за этой ложки с кашей она будет биться с верзилой-охранником насмерть.

Анна Архипова встает и выходит из палаты. В коридоре она останавливается у открытого окна, без сил опирается на подоконник.

Виола садится, упираясь спиной в подушку. Личико ее – с кулачок, осунувшееся от голода, от рвоты, от двух промываний желудка, от очистительных клизм, которыми их с Офелией мучают постоянно.

– Ладно, только из твоих рук, – говорит она Киселеву. – Оставь Филю, она все равно есть не станет. А ты меня покорми сам, хорошо?

Охранник пересаживается на ее кровать. Все тот же контейнер, та же ложка, полная слизистой протертой каши на воде без соли.

Виола открывает рот как птенец. Павел Киселев кормит ее с ложки, она с усилием глотает кашу.

Офелия снова начинает плакать. Лицо ее мокро от слез.

– Папочка меня так не кормил, даже когда я была совсем маленькой, – говорит Виола. – Павлик, а ведь ты никогда не станешь нашим папочкой, как бы тебе этого ни хотелось. Кем угодно, но только не папочкой.

Павел Киселев подносит к ее рту новую порцию каши в серебряной ложке.

– Из твоих рук все что угодно, – говорит младшая Виола. – Хоть смерть.

Глава 32

РАЗ ГОЛОВА КРУГОМ, ЗНАЧИТ, ПОРА!

– Однако определенно пора обедать, – объявил полковник Гущин в прохладе кондиционера, включенного на полную мощность в кабинете, который выделило ему, как большому начальнику, руководство Электрогорского УВД.

Катя тут же сходила в дежурную часть и забрала запасы. Бухнула сумку-холодильник на стол и начала извлекать шедевры собственной кулинарии.

– Федор Матвеевич, надо позвать наших, тут на всех хватит.

Гущин секунду взирал, как на письменном столе накрывается скатерть-самобранка, затем пошел звать. Однако вернулся быстро.

– В «Макдоналдс» улимонили. А ты что, это все сама приготовила? Да не может быть, ты готовить не умеешь, сама жаловалась.

– Жизнь – она заставит. Отравитель в городе, вы что, не понимаете? Есть абы где и абы что просто опасно, – Катя достала одноразовую посуду. – И это еще не все, тут и раньше…

Она оглянулась. Полковник Гущин ее не слушал, смотрел в окно, уже дымил своей сигаретой.

– Что там с протоколами допросов? – спросил он. – Что ты там вычитала? Пока обедаем, поделись-ка информацией.

Иной бы подумал, мол, самому шефу криминальной полиции протоколы свидетелей читать лень, но Катя знала: Гущин не только уже прочел все, но и внимательно изучил, запомнил, а теперь просто хотел сравнить: что бросилось в глаза, что насторожило.

Распечатки Катя держала при себе в сумке, достала. Потом налила в пластиковые стаканчики яблочный сок. Гущин попробовал мясо, что она жарила на гриле.

– Вкусно, очень вкусно, только все холодное.

– Сделайте себе бутерброд, я чайник поставлю, – Катя нашла в шкафу электрический чайник, налила воды из графина. – Бутерброд и горячий кофе. Так вот, половина свидетелей местные, половина приезжие. Я сейчас только об обслуге говорю, о сотрудниках ресторана и той фирмы, что банкет организовала. И если честно, то именно эти показания мне наиболее интересными кажутся в смысле объективности, чем показания гостей.

– Продолжай, – Гущин с аппетитом жевал.

– Каждый очевидец описывает тот фрагмент праздничного вечера, который ему наиболее врезался в память. Кто что ел, кто что пил конкретно и что там вообще подавалось, установить пока сложно.

– Ресторан и фирма предоставили нам меню банкета, список блюд и напитков мы знаем, к тому же изъяты образцы.

– Да, но из свидетелей никто внимания ни на меню, ни на аппетит гостей не обращал. Обращали внимание на другие вещи.

– Например?

– Например, на то, что погибшая Гертруда Архипова отличалась красотой.

– Да, хотя по тому, как она в морге выглядела, этого уже не скажешь.

– Как были одеты и как вели себя ее сестры – на это тоже обращали внимание. И очень мало замечаний о том, как выглядела юбилярша, что она говорила и что делала.

– Официанты – молодежь, Архипова – пенсионерка, чего ты хочешь?

– Но нам было бы интересно узнать и про нее тоже, – сказала Катя. – А так мы знаем лишь, что на банкете с ней стало плохо и все решили, что ее тоже отравили.

– Стоп. А вот это отсебятина. Ничего подобного свидетели не утверждали, – Гущин потянулся за новой порцией холодного мяса.

– Приезжие, возможно. А вот местные – тут я с вами поспорю. Они все, и обслуга и гости, когда это случилось на их глазах, подумали примерно одно и то же: отравление.

Гущин глянул на Катю, но только хмыкнул.

– Что ты там наподчеркивала, лучше скажи, не сочиняй, давай только факты.

– Факты? Ладно, Федор Матвеевич. – Катя отложила пластиковую одноразовую вилку и нож и зашуршала распечаткой: – Вот… «Незадолго до того, как все это случилось, я видела женщину… молодая блондинка, не наша, не из Электрогорска… одета неподходяще для такого расфуфыренного банкета». Это официантка говорит, местная жительница. И она эту женщину не узнала, а до этого смотрите, что она показывала: «Городок у нас маленький, все на виду».

– Неустановленное лицо посетило банкет, согласен, факт первый.

– Дальше. Вот показания официанта, и тоже о незнакомце на автомобиле «Мерседес», который спрашивал дорогу до ресторана. Официант, местный житель, также не опознал его, принял за приезжего, за «инвалида».

– Это тот самый тип, что второго официанта просил отнести записку с угрозами Адель Архиповой, – сказал Гущин. – Значит, доехал, нашел дорогу.

– В записке не было угрозы.

– «Старая сука» – это не угроза, по-твоему? Так там значилось.

– Этот человек написал: «Ну здравствуй, старая сука, не забыла меня?», и если помните, из показаний следует, что Адель Архипова сразу направилась к нему, туда, где он ждал ее. Значит, записка не столько испугала ее, сколько заинтриговала.

– Сильно встревожила, лучше скажи. Этого мужика на «Мерседесе» с бриллиантом и в ботинках от Гуччи мы уже ищем. И он приехал не один, официант кого-то видел в его машине. Так, еще что, пока никакого «эксклюзива» я от тебя не слышу, – Гущин пил сок, морщился. – Кислятина, о-хо-хо… сейчас бы пивка…

– Есть эксклюзив, Федор Матвеевич, – Катя отодвинула тарелки, освобождая место для листов. – Вот что я особо подчеркнула. Показания официанта, опять-таки он местный: «Я сильно испугался… сразу подумал, что их всех отравили. У нас в Электрогорске насчет отравлений плохая тема, темная история».

– Передергиваешь как шулер, – Гущин укоризненно покачал головой. – Вот с чем я борюсь нещадно, вы, молодые, любители факты, показания передергивать. Там же этот повар…

– Официант.

– Ну да, официант, Макаров его фамилия, – Гущин демонстрировал поразительную оперативную память, – говорит о том, что у них отца застрелили, и про семейную вражду, про эту самую ихнюю вендетту – Архиповы против Пархоменко.

– Да, конечно, это важно. Только он не одно это имеет в виду. Вот я дальше подчеркнула: «Та история случилась очень давно, после войны. Но все равно. Я отчего-то сразу об этом вспомнил. И не я один». И он прав, Федор Матвеевич, вот еще показания, и опять же местного – повара ресторана «Речной» Ермолюка, я с ним потом беседовала, он много чего любопытного мне рассказал. А в показаниях «по горячим следам», видите, вот я жирно тут все подчеркнула, он говорит: «Поверьте, в городе станут болтать бог знает что, такие вещи сразу вспомнят, которые, кажется, давно забыты и похоронены».

– Правильно, это про убийства заказные Бориса Архипова и компаньона его Пархоменко.

– Повар совсем не те убийства имеет в виду.

– А какие же?

– Те, что произошли здесь, в этом самом городе в 1955 году.

– Когда? Ты смеешься, что ли? У меня и так голова кругом от всей этой местной свистопляски, а ты еще…

– Мне не до смеха, Федор Матвеевич.

Катя смотрела на Гущина: что ж, раз лысая твоя умная голова, полковник, кругом идет, значит, пора, пора тебе узнать и самую раннюю историю. Основу основ. Умалчивать дальше нет смысла.

– Мне не до смеха, видите, я даже есть тут в Электрогорске спокойно не могу.

И Катя завела свой рассказ – вопреки его недоуменным восклицаниям, вопросам, замечаниям.

Скоро восклицания и вопросы стихли. Полковник Гущин слушал.

Глава 33

СВЕКРОВЬ И НЕВЕСТКА

Но то, что полковник Гущин слушал, и даже очень внимательно, не перебивая, еще ничего не означало.

Катя выдохлась.

– И где ты все это откапываешь? Уму непостижимо, как это вы, пресса, все это любите.

– Я же сказала, вышло все совершенно случайно, на киностудии разбирают старый архив и тот фильм…

– Да бог с ним, с фильмом. У нас тут конкретное дело уголовное. А та история, как этот твой повар сказал – там все давно забыто и похоронено. Пятьдесят пятый год… ну ты хватила… Берию в пятьдесят третьем расстреляли.

– При чем тут Берия? – рассердилась Катя. – Вы вот вечно так, Федор Матвеевич, сначала все важное отметаете, зато потом…

– Это, по-твоему, важное?

Полковник Гущин – сытый и благодушный, играл с ней, глупой, наивной, как ленивый кот играет с мышью.

– Да, важное, – Катя стояла на своем. – Вот смотрите, с кем я только не говорила: повар, завуч школы, директор кладбища, из ППС патрульные – все они люди разных профессий и возраста, но местные, знают эту историю и помнят о ней. Этот город пропитан старым ядом. И каждый, кто родился тут и вырос, кто здесь живет, и даже те, кто отсюда уехал, носят в себе каплю этой отравы.

– Ну да, еще скажи – это в генах местных.

– И скажу. – Катя не отступала, сжимая в руке пластиковый стаканчик с соком.

– И какое же все это имеет отношение к нашим конкретным происшествиям?

– Два случая отравления в городе, где на местном кладбище тринадцать могил жертв отравительницы.

– Да пойми ты, две влиятельные богатые семьи, по сути, поделили между собой весь этот городишко с его заводом, фабрикой и прочими активами. И между семействами – смертельная вражда, война.

– Пусть так. Но и вы должны понять, что Электрогорск, когда дело касается такого преступления, как ОТРАВЛЕНИЕ, не обычное место происшествия. И тут все не так, как везде, – и убийства, и эта ваша вендетта. И та старая трагедия, она… нет, это не архетип событий сегодняшних, это… знаете, как в кино, – наложение кадров. Когда сквозь кадр проступает другая картина… не менее реальная, но которая лишь кажется нам какой-то нездешней, размытой, призрачной.

– Тебе надо писать книжки, а не забивать голову мне, старому больному человеку, мечтающему об одном – скорее выйти на пенсию, – Гущин покачал головой. – Я тебя взял сюда зачем? Думал, будет толк. Думал, ты поможешь мне разобраться в этой чертовой здешней семейной войне. А ты вместо того, чтобы стараться свести все к единому знаменателю, все только больше стараешься запутать. Наложение кадров… ишь ты… Я в кино не хожу лет тридцать.

– А сколько лет потерпевшей Адель Архиповой? – быстро ввернула Катя. – Семьдесят праздновали? А подросткам, чьи могилы на здешнем кладбище, было по четырнадцать-пятнадцать лет. Вот и посчитайте. Интересно, в какой школе училась Архипова? Не в пятой ли, той самой? В какой пионерский лагерь она ездила девчонкой? Да тут в городе и был всего один в 55-м «Звонкие горны». А эта ваша Пархоменко, мать застреленного на Кипре банкира… Сколько ей лет?

– Роза Пархоменко ровесница Архиповой.

– Видите? Прошлое, оно тут в Электрогорске, рядышком, по пятами за всеми ходит, в том числе и за нашими фигурантами. Майор Лопахин, которого отравили, тоже местный. И хоть он по возрасту годится этим дамам в сыновья, про отравительницу детей он тоже слышал, когда был мальчишкой, и на кладбище бегал тайком смотреть ту странную могилу. Они все ходили, потому что это любопытно и жутко. А страх, как и яд, он…

– Стоп, стоп, – Гущин поднял руки, словно сдавался. – На этом пока и закончим столь интересное обсуждение. Работать пора, а не языком молоть. Обеденный перерыв истек. Из того, что я тут от тебя услыхал, для себя делаю вывод – с собой к Архиповым я тебя не беру.

– Вы едете к Архиповым?

– Невестка Анна сегодня забирает из больницы Архипову домой. Часов в пять вечера я их планирую навестить, пора нам побеседовать.

– Федор Матвеевич, ну пожалуйста, возьмите меня к ним! Обещаю, я там ни словечка… Для дела ведь стараюсь!

Гущин – сытый, благодушный, жестокосердный – смягчился.

– Чтоб ни одного вопроса мне там, никакой отсебятины. Если я сочту нужным, если разрешу, тогда только.

– Хорошо, согласна.

– Офелия и Виола пока еще остаются в больнице. Завтра после врачебного обхода ты их навестишь и допросишь. Может, с тобой они активнее пообщаются – одного вы девчачьего поля ягоды, да и по возрасту ты недалеко от них ушла.

– Увы, уже далеко, Федор Матвеевич.

– Значит, по уму. Как дитя еще сказкам веришь.

Катя молча начала собирать со стола грязные одноразовые тарелки. Через пару минут кабинет, выделенный «большому начальнику из Главка», приобрел вполне официальный вид.

К пяти часам вечера отправились к Архиповым домой. Огромный особняк за высоким забором произвел на Катю впечатление – да, спору нет: богатые люди тут живут, но вкус у них…

А в то самое время, когда они подъехали к дому, за окнами одной из комнат второго этажа происходило вот что: Анна Архипова стояла в кабинете своего покойного мужа перед сейфом. В сейфе не хранились деньги и ценные бумаги. С тех самых пор, с убийства на проспекте Мира.

Ключи от сейфа носил с собой Павел Киселев. Но сегодня Анна отобрала у него ключи. Просто протянула руку и сказала – дай сюда. И он капитулировал сразу.

Анна открыла сейф. На полках лежали пистолеты, автоматы – «АК» и «узи», снаряженные обоймы, коробки с патронами. Полковник Гущин зря бы старался, проверяя легальность всего этого арсенала. Никаких документов никогда не водилось. А приобреталось все это в последние три года после убийства Бориса Архипова. Анна приказала: надо иметь, и Павел Киселев, готовый достать луну с неба для вдовы своего покойного босса, старался как мог.

Анна достала из сейфа пистолет «глок», взвесила его на руке. Потом потянулась к «АК». И в это время у ворот затормозил полицейский черный джип, из него вышли те, кто вечно совал свой нос не в свои дела, те, кто все равно уже ничем не мог помочь.

Анна проверила, заряжен ли пистолет, стоит ли он на предохранителе, нашла обоймы для автомата, потом закрыла сейф снова на ключ и покинула кабинет.

Через пять минут она спустилась в холл-гостиную, где ждали ее незваные гости.

Катя после, когда они уже покидали особняк, думала об этой женщине. Для матери, потерявшей дочь, Анна Архипова выглядела на удивление стойкой – никаких слез, никаких истерик. Очень мало слов, она цедила их сквозь зубы.

– Добрый вечер, примите наши искренние соболезнования.

– Благодарю.

– Вот мы снова встретились. Тут у вас в доме ничего не изменилось, все так же… красивый дом.

Полковник Гущин, казалось, не знал, как построить этот разговор с вдовой, потерявшей мужа и дочь, с которой он уже встречался при таких же вот трагических обстоятельствах.

Анна Архипова, прямая как палка, стояла посреди гостиной. И не предлагала им сесть.

Катя вообще решила молчать.

– Что вам нужно здесь?

– Закон требует, чтобы я допросил вас, как представителя потерпевших. Допросил вас и вашу свекровь. Как ее самочувствие?

– Лучше. Она пожелала покинуть больницу.

– Дома и стены помогают. Хочу, чтобы вы тоже помогли нам, ответили на некоторые мои вопросы. Хотя я понимаю, что вам сейчас не до вопросов в вашем великом горе.

– Бесполезно.

– Что, простите?

– Все бесполезно. Тогда, три года назад, сколько нас вызывали. И вы приезжали, полковник, я вас помню, и мы к вам с Адель Захаровной ездили на Никитский в управление. Столько версий, столько подозрений… мы так надеялись, что вы арестуете убийцу. А все кончилось ничем.

– Как видите – ничего не кончилось.

– Да, теперь убили мою дочь. Хотели убить всех моих дочерей и мою свекровь.

– В прошлый раз конкретная фамилия всплывала в ваших… в наших с вами общих подозрениях о том, кто мог заказать убийство вашего мужа. Его бывший компаньон Александр Пархоменко.

– Он мертв. Его застрелили на Кипре.

– Его семья живет здесь. В прошлый раз я беседовал не только с ним, еще живым и здоровым тогда, но и с его родными – матерью, братом.

– Мне плевать на ваши беседы с нашими врагами.

– Кого вы подозреваете сейчас в том, что произошло?

Анна Архипова молчала.

– Свидетели, нами допрошенные, показывают, что на банкете во время приветственной речи вы намекали, что убийство вашего мужа имеет политическую подоплеку. Я удивился. В ходе того нашего расследования об этом даже не упоминалось. Вы мне сами называли фамилию подозреваемого – Пархоменко, компаньон вашего мужа. Что заставило вас изменить свое мнение? Почему вы обвинили в этот раз в смерти вашего мужа власти?

– Я не помню, что говорила на юбилее. Сейчас это уже неважно. Я только знаю, если у нас свободная страна, то каждый имеет право на защиту, а если защиты нет, то на самооборону. Все остальное может идти на…!

Анна произнесла это отчетливо и громко. Мат в устах этой красивой женщины, не сломленной горем, звучал как горн… звонкий горн… боевая труба.

– И вы идите туда же. Не можете ничего – ни защищать, ни ловить убийц, ни судить по справедливости, ни карать. Никогда ничего не могли. Ни сейчас, ни раньше. Даже детей не можете спасти наших, даже стариков. Беззащитных, слабых – никого никогда. Больше я не желаю иметь с вами никаких дел. Не стану отвечать на ваши идиотские вопросы. Убирайтесь вон из моего дома!

– Этот дом не ваш, – жестко отрезал полковник Гущин. – Дом принадлежит вашей свекрови. Где ее спальня? Наверху? Мне надо ее допросить.

И он, повернувшись спиной к ней, потерявшей мужа и дочь, и, увлекая Катю за собой, на удивление хорошо ориентируясь в этом огромном доме со множеством комнат, спален и ванных, отправился на поиски Адель Архиповой.

Дорогу указала домработница – пожилая, седая, испуганная, выскочившая на шум из кухни, сиявшей хромом и сталью.

«Словно заводской цех», – подумала Катя. То, что их «послали», ее не удивило и не обидело. И она готовилась к еще более жесткому приему со стороны «старухи».

Но Адель Захаровна – в постели, в ночной рубашке из мягчайшей итальянской фланели – встретила их с полным самообладанием.

И опять же, потом… после Катя не раз и не два вспоминала ее взгляд – там, в спальне, при задернутых шторах, при горящей лампе на столике у кровати, где стояло много, много, много фотографий.

Полный лысеющий уже мужчина в отличном дорогом костюме на фоне самолета. Сын. Он же «в лоне семьи» – жена, дочери и сама Адель Захаровна дома в той самой гостиной на фоне новогодней роскошной елки. Фотографии маленьких внучек, их же фотографии, но уже взрослых… И один снимок, лежавший возле лампы, снимок, перевернутый изображением вниз.

Взгляд Адель Захаровны Архиповой во время беседы с полковником Гущиным нет-нет да обращался туда. И Кате в те краткие моменты казалось, что она говорит им неправду. Не лжет… о нет, не лжет. Но и правды не открывает, словно не хочет, чтобы они узнали.

Полковник Гущин поздоровался, спросил о самочувствии, принес соболезнования.

На вопрос о самочувствии Адель Захаровна кивнула седой головой – «спасибо, мне уже лучше». На «соболезнования» ответила молчанием.

Но через мгновение сама же его и нарушила:

– А я помню вас. Вы еще когда в милиции были, допрашивали меня.

– Я службы не оставлял.

– Значит, просто вывеску у вас там сменили. – Адель Захаровна выпростала худые руки из-под одеяла. – Что ж, допрашивайте по новой. Я же знаю, что вы скажете – простите, у нас такая работа.

– Собачья, – сказал Гущин, садясь в кресло у кровати старухи. – Всего несколько вопросов вам задам. Что за человек приезжал на ваш день рождения и искал с вами встречи?

– Да Аня столько народу позвала. Некоторых я впервые видела, знакомые моего сына покойного, коллеги, приятели моей невестки Ани.

– Тот человек послал к вам официанта с запиской.

– Ах это… это так, недоразумение.

– Официант записку прочел, там вам косвенно угрожали. И вы испугались, пожелали видеть адресата.

– Ничего я не испугалась. А как он посмел, этот мальчишка, читать чужие записки?

– Видимо, личность того, кто писал, показалась ему подозрительной. Так как фамилия этого человека? Содержание записки я знаю со слов официанта.

– Петька… то есть Петр… Петр Грибов, – Адель Захаровна прищурилась, словно свет мешал ей.

Катя вспомнила, что уже слышала эту фамилию тут, в Электрогорске. Выживший…

– Ваш старый знакомый? – спросил Гущин.

– Еще подумаете – мой бывший любовник. Мы вместе учились когда-то. Он здешний. Потом перебрался в Москву.

– Вы с ним в школе учились? – Катя забыла, что полковник Гущин запретил ей встревать в допрос.

– Да.

– В пятой школе?

Адель Захаровна посмотрела на Катю, потом бросила взгляд на столик у кровати, где стояли фотографии в рамках, а одна лежала «лицом» вниз, и кивнула.

– Что он хотел от вас, этот Петр Грибов? Почему угрожал в записке? – Гущин гневно заскрипел креслом – в адрес Кати: молчать.

– Он всегда был груб, неуравновешен. Это все болезнь, нервы, это не угроза.

– Но что он хотел от вас?

– Повидаться, видно, прослышал или вспомнил. Я его на свой юбилей не звала, сам явился.

– Как, по-вашему, его неожиданный приезд мог иметь отношение к тому, что произошло с вашими внучками и с вами там, на банкете?

Адель Захаровна молчала.

– Может, было что-то еще подозрительное – на самом банкете, до него, что-то вас обеспокоило, насторожило?

– Вы ведь полковник по званию… так вот, полковник, вы и три года назад, когда убили моего сына, и потом, когда застрелили Пархоменко, приезжали, вызывали нас с Аней к себе туда, в свои кабинеты, и вот так же спрашивали – может, что-то подозрительное заметили? В тот день, когда убили моего сына, лил дождь и я волновалась, потому что он уехал на машине по скользкой дороге, а водитель его, Павлик, такой лихач. Это все, о чем я в тот день… в тот ужасный день тревожилась. А на моем юбилее я тревожилась лишь о том, чтобы все прошло чинно, чтобы кто-нибудь не перепил, не затеял спьяна скандал. Что вы спрашиваете меня об одном и том же, когда моих близких, моих дорогих детей убивают у меня на глазах?

– Когда вы лежали в реанимации, я думал, что убийца метил в первую очередь в вас. Что вас отравили. Но эксперты у вас яда не нашли.

Адель Захаровна снова не сочла нужным отвечать.

– Мне допрашивать Розу Пархоменко, ее сына и невестку? – спросил Гущин.

– Разве мои слова как-то повлияют на то, что вы обязаны делать?

– Помните наш разговор после убийства Александра Пархоменко на Кипре? Я же вас предупреждал тогда.

– Вы не предупреждали, вы пытались найти способ, подход, чтобы обвинить нас – мол, это я и моя невестка Аня заказали убийство этого человека.

– А я в этом уверен, – сказал Гущин просто. – Как и в том, что убийство вашего сына заказал Пархоменко.

Адель Захаровна закрыла глаза.

– Я устала, – произнесла она тихо. – Простите, но я очень устала.

– Месть – это как спираль, каждый новый виток – новая боль. Если не остановиться.

– Что вы знаете о боли, полковник? Вы теряли тех, кто вам дорог?

Адель Захаровна протянула руку и выключила лампу у кровати. В дверях сумрачной спальни как молчаливый страж возникла домработница с чашкой воды и таблетками на фарфоровом блюдце.

Глава 34

ЭКСПЕРТЫ ПРОДВИГАЮТСЯ ДАЛЬШЕ

В Электрогорском УВД, когда вернулись назад (Катя всю обратную дорогу сидела тихо как мышка на заднем сиденье, «ела глазами» лысую голову полковника Гущина, желая одного – хоть бы повернулся старик, хоть бы полсловечка выдал, но нет, сидит, нахохлившись, жует незажженную сигарету)…

Да, когда вернулись назад, буквально столкнулись с группой приехавших из Москвы экспертов-токсикологов. И по их лицам Катя прочла: произошло НЕЧТО, чего никто из них не ожидал. Потому-то и кинулись так спешно назад – перепроверять, подкреплять результаты забором новых образцов и новыми исследованиями.

– Ну? – коротко спросил Гущин. – Какой результат? Таллий у всех потерпевших?

– Нет, – ответил ведущий токсиколог. – Совершенно необычная комбинация.

– Не тяните резину, коллега, – Гущин завел всех в кабинет.

– У погибшей Гертруды Архиповой выявлен гидрохлорид эторфина.

– Что это такое? Никогда не слышал про такой яд.

– И немудрено. Это вообще-то не яд. Это сильнодействующий нейролептанальгетик, более известен он как препарат М 99, – ведущий токсиколог поправил очки. – Это не что иное, как транквилизатор и применяется в основном в ветеринарии и биологами при отлове животных. Знаете, в фильмах про дикую природу показывают, как в животное стреляют из ружья специальной ампулой. Но этот препарат высокотоксичен, и если доза превышена – он смертелен. У потерпевшей Гертруды Архиповой в крови обнаружена высокая концентрация М 99. То же самое вещество – гидрохлорид эторфина – мы обнаружили и в крови ее сестры Офелии. Но девушке повезло, она получила меньшую дозу, и врачи быстро приняли меры. С того света ее вытащили.

– Как яд… то есть М 99, попал в организм, это вы установили?

– Через желудок, обе девушки что-то съели или выпили. Мы пытались определить это у потерпевшей Гертруды, провели полную гистологию, но безрезультатно. Препарат мгновенно всасывается в кровь, это и неудивительно, ведь это сильнейший транквилизатор.

– А младшая девочка? Виола?

– В ее анализах препарата М 99 нет. Мы обнаружили наличие следов ипекакуаны.

Полковник Гущин молча таращился на экспертов-токсикологов.

– То есть? Я не понимаю? Еще один яд? Уже третий по счету?!

– И опять же это не яд. Это так называемый рвотный корень. Повышенные дозы его вызывают рвоту и спазмы желудка, симптомы как при отравлении, но отравления нет. Вообще-то, этот препарат используют в медицине очень широко как действенное средство от дизентерии и от кашля в составе микстур и сиропов. Девочка получила это вещество вместе с пищей.

– Вы же брали пробы продуктов, использованную посуду.

– Вы помните, что там творилось на этом банкете. Мы взяли большое количество проб, но все выборочно. Так вот, в тех образцах, что мы изъяли, – никаких следов гидрохлорида эторфина и ипекакуаны. И все же мы кое-что нашли.

Катя, помалкивавшая, замерла – вот, вот сейчас…

– Препарат М 99 производится на электрогорской фармацевтической фабрике, мы специально это проверили. Фактическими ее владельцами до сих пор остаются родственники покойного банкира Александра Пархоменко.

– А этот рвотный корень… ну сиропы и микстуры от кашля на фабрике тоже ведь выпускают?

– Абсолютно точно, в том числе и с содержанием ипекакуаны. Только тут есть одна маленькая, но очень важная деталь.

– Какая?

– Анализы жидкого стула потерпевшей Виолы Архиповой… мы брали на исследование…

– Ну ясно, как же без этого.

– Анализы выявили наличие в стуле девочки вещества ипекакуана в непереработанном состоянии, в форме толченого порошка и отдельных фрагментов. Вообще-то, в необработанном виде рвотный корень на фармацевтические фабрики поставлялся раньше, а не сейчас, – эксперт-токсиколог снова поправил свои модные очки. – Чаще всего в таком виде препарат без проблем можно приобрести на восточном базаре где-нибудь в Азии – в Индии, например, в Малайзии, в Таиланде, куда так любят ездить наши туристы.

Полковник Гущин вытер вспотевший лоб.

– Возьмите изъятый мной шприц-ручку на исследование на предмет яда, – сказал он.

Эксперт кивнул. Потом спросил:

– Федор Матвеевич, вы сталкивались с делом по токсикологии, где использовано не одно, а сразу три отравляющих вещества? Я лично нет. За всю свою многолетнюю практику.

– Это Электрогорск, – Катя впервые за долгое свое вынужденное молчание подала голос. – Это такой город… Электрогорск… а вы видели здешний трамвай?

Глава 35

ПОЛКОВНИК ГУЩИН ПЬЯН

И на этом сюрпризы дня… нет, уже вечера, что подкрался неслышно, как вор, и все украл – закатное солнце, длинные тени, оранжевые блики на стеклах окон, оставив лишь уличную пыль, досаду и тревожное ожидание… Так вот, на этом сюрпризы не закончились.

Катя потеряла полковника Гущина. Вот только что был в своем кабинете, дымил сигаретой – и вдруг пропал.

В шесть часов вечера лейтенант местного уголовного розыска, навьюченный сумками с провизией, «сопроводил» Катю в электрогорскую гостиницу, где уже половину номеров занимали члены следственно-оперативной группы и эксперты-токсикологи, оккупировавшие городок.

В прошлом советская заводская гостиница стойко пережила евроремонт и теперь забавно бахвалилась «телевизором в каждом номере и возможностью принимать кабельные каналы». Кате достался крохотный одноместный номер с ванной и шкафом-купе, выходящий окнами на городской Дом культуры.

К восьми часам вечера туда потянулись мужчины среднего возраста с музыкальными инструментами в чехлах. В Доме культуры, как всегда по четвергам, проходила репетиция оркестра. Об этом охотно сообщила Кате дежурная на ресепшен, к которой Катя обратилась с вопросом насчет холодильника на этаже. От нее же Катя узнала, что оркестр – «банда», как ласково именовала его дежурная, принадлежит не городу, а частному лицу – Михаилу Пархоменко.

Катя помнила это имя. Брат убитого, один из потенциальных подозреваемых. Так он, оказывается, еще и дирижер местного оркестра.

Никакой кухни для постояльцев в гостинице не оказалось. И Кате, до позднего вечера напрасно прождавшей «к ужину» полковника Гущина, не оставалось ничего, как раздать все свои кулинарные «шедевры» коллегам по опергруппе. Пока пища совсем не испортилась.

Сама она тоже поела у себя в номере. Но холодильник на этаже еще так и не опустел.

Катя взяла с кровати подушку, бросила ее на широкий низкий подоконник и села, пригорюнившись, – этакая Аленушка Петровская.

Из Дома культуры доносились обрывки музыки… мелодия, что-то знакомое… джаз… Луи Армстронг «Let my people go» и затем плавный переход в другую тональность… траурное, торжественное… Вагнер…

Вдоль фасада здания промелькнул трамвай – ярко освещенный вагон на фоне электрогорского августовского вечера.

Потом зажглись фонари. Три из шести на площади тут же погасли в целях экономии.

Репетиция оркестра в Доме культуры закончилась, музыканты – кто сел в подкативший трамвай, кто просто растворился в чернильной тьме, и ночь наконец-то взяла свое.

Катя хотела было идти в душ, а затем спать – поздно уже, но все смотрела в окно на этот мрак чернильный, что затягивал город как сеть.

Где-то там, далеко в кинозале, снова включили проектор, потому что старая пленка не выносила новых технологий, грозя рассыпаться в прах.

Словно цикада, стрекотал киноаппарат, словно мертвая железная цикада, а на экране кадр сменялся кадром.

Там, где все уже прах и тлен, в открытые настежь ворота катили милицейские «Победы» – мимо деревянных корпусов летнего лагеря, по дорожкам, посыпанным речным песком, мимо гипсовых горнистов. И мертвые следователи допрашивали мертвых свидетелей. И мертвые свидетели страшились сболтнуть лишнее. Но в одном они были твердо уверены: все началось в летней столовой за ужином… или за обедом? Нет, нет, точно за ужином, таким же вот летним вечером, только не в августе, а в июле… за ужином, где подавали нехитрые, но сытные блюда, утвержденные по смете…

Там, в этом старом кино, мертвые следователи собирали улики – грязные тарелки и стаканы.

А сквозь спящий город Электрогорск, воя сиреной, неслись белые машины с красным крестом. Но машин «Скорой» не хватало, и кого-то везли в больницу на грузовиках, спешно пригнанных из заводского гаража.

Вой сирен… эхо… эхо…

Катя приникла к стеклу. На фоне Дома культуры она увидела силуэт, тень. Словно кто-то вышел прямо из стены и медлил исчезать, глядя прямо сюда, на освещенные окна бывшей заводской гостиницы.

Если это ты… если ты все еще здесь, старая сука, ну давай, давай же подходи, я тебя не боюсь…

Если тебя не сожгли там, в заводском цеху, если тот кол в той могиле загнали не в твое сердце, обращенное в пепел… если ты все еще здесь и лишь ждешь своего часа…

Катя пригляделась и поняла, что там, на ступеньках Дома культуры, стоит мужчина, вышедший не из стены, а из боковой двери служебного входа.

Мужчина в костюме, этакий припозднившийся электрогорский франт.

И тут в дверь номера Кати громко постучали. Катя попятилась от окна, открыла дверь.

На пороге возник полковник Гущин. И в каком виде – пьяный!

– Не должен я тебя сейчас беспокоить. Ты молодая. Ты девушка. И потом молоть болтливые рты… ядовитые языки молоть… начнут абы чего…

Катя замерла – узел галстука у полковника возле уха. Лысина блестит как начищенный самовар. Амбре такое, что…

– Но я был там. Сама же ты этого хотела. Я там был сейчас. Специально ездил, хотел сам посмотреть… тринадцать могил, а теперь вот четырнадцатую прибавят… а с майором – пятнадцать… и до этого, ты сколько говорила – по разным городам еще девять мертвецов…

– Федор Матвеевич, вы проходите, сядьте. Хотите, я чайник поставлю, тут есть чайники электрические в номерах…

– В гробу я этот чай видел.

– Вы только не кричите, а то всю гостиницу разбудите. Сядьте вот сюда, на стул.

Таким Катя видела шефа криминальной полиции впервые. Слухи, конечно, ходили – в уголовном розыске кто из профи не поддает, не закладывает за воротник. Но чтобы вот так надраться… И когда, где? Увязнув в самой середине такого дела…

Способность мужчин напиваться вдрызг как раз в тот момент, когда… Ну, в общем, при всей своей силе, мудрости и славе, при всей своей искренней жажде борьбы со злом мужчины порой делали шаг назад. А если даже не отступали, то плотно застревали в трясине собственных комплексов, предрассудков, идей, ошибок… И в тот момент, когда обстоятельства требовали от них концентрации всех сил, они силы концентрировали, собирали в кулак. Но вместо того чтобы аккуратно расплетать возникший чертов гордиев узел, они пытались рубить сплеча. А если сразу ничего не выходило, если все лишь крепче запутывалось – напивались как поросята. Словно это могло помочь.

Катя лихорадочно решала, как отрезвить полковника Гущина. Эх, полковник… Кофе ему заварить крепчайший или принести из ванной стакан воды и вылить ему за шиворот?!

– Подростки все они, правильно, как ты и говорила. Вся жизнь тогда была у них впереди, это сколько бы народу сейчас в этом городишке прибавилось, если бы они потом переженились, детей завели, внуков. А она дала им стрихнин…

– Там другой яд назывался, – Катя уразумела, что пьяный Гущин толкует про «отравительницу детей».

– Вот сказал я тебе, когда ты там мне на ухо трещала как сорока… сказал я тебе, малышка, из такой дали… из того времени ничего уже вернуться не может. Не может ни повлиять, ни зацепить. А вот зацепило меня, когда я могилы увидел.

«И сорокой я не трещала, полковник, и малышкой вы меня не обзывали, – подумала Катя, все еще мучаясь дилеммой – кофе или холодный душ для вытрезвления? Но внезапно ей захотелось послушать, что Гущин станет боронить дальше. Известно ведь, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

– И говоришь, воевала она… награды имела. Награды зря ведь не дают, выходит, воевала геройски, в тылу врага… выполняла задания. И как же это может быть, а? Вот чего я там, на кладбище, у этих могил понять никак не мог. Как же это случилось? Чтобы, отвоевав на той войне… На какой угодно – афганской, чеченской, хоть русско-турецкой – это я бы еще понял. Но чтобы на той, Великой Отечественной… Знаешь, – Гущин смотрел на Катю, и в глазах его блестели слезы, – есть вещи, которых нельзя касаться, иначе всем будет только хуже. А мы тут коснулись. Ты права – городишко все помнит, за столько лет память не отшибло. По одному тому, как там, на кладбище, за этими старыми могилами ухаживают, видно. Говорила ты мне, что она…

– Любовь Зыкова.

– Любовь…

«Сейчас спросит – а какая она в кинохронике? Красивая? – подумала Катя. – Мужчин это интересует. Красивая она была? Ну да… и годы, прошедшие с войны, и тяготы войны красоту эту не испортили. Только что же это за красота такая… зачем…»

Но Гущин думал совсем о другом.

– Говорила ты мне: она – серийный убийца. Посчитать по жертвам, как раз этой породы. Маньяк… Маньяк на войне, как с этим быть? И опять же на какой угодно войне – афганской, русско-японской, но чтобы на той, на нашей… У меня батя воевал, а дядька мой, брат мамы, погиб на Курской дуге. И вот я до сих пор храню все это в себе… вот, вот они те наши гены… ты и про это мне тут внушала, мол, в генах это. Да, в крови, в сердце. И при всем этом принимайте как должное, что и на войне был маньяк… Как же так все совпало, спросишь ты меня, малышка, девочка моя… А вот так, нужен был человек, который не побоится убить много, много, много людей. У кого рука не дрогнет сразу прикончить… дать яд. И такой человек нашелся – она. Маньяки – прирожденные убийцы, из утробы матери они уже такими появляются на свет. Они хотят убивать. В этом смысл их жизни. И на войне это вроде как может сойти за геройство. А когда война кончается, у маньяка остается лишь одно желание – продолжать.

– Когда Любовь Зыкова с цирком из города в город переезжала, ее жертвами стали в основном мужчины, и вроде так получается, что ее ухажеры. – Кате отчего-то хотелось сразу двух противоположных вещей: послушать, что еще скажет Гущин, и одновременно, чтобы этот разговор поскорее закончился. – А тут, в Электрогорске, дети. Где связь…

– Насчет ухажеров я тебе так скажу. Правда, может, и не должен, ты девушка, скромность твоя женская… хоть и погоны носишь… Я скажу за этих самых ухажеров – сиськи лапать все мужики горазды, только этого и добиваются от бабы одинокой, а она ведь одинокая была, безмужняя, циркачка. То да се – пригласили в ресторан, распили бутылку «Абрау Дюрсо», а потом бабу в койку… А она этого самого уже нахлебалась – при немцах-то, с немцами-то… Она ведь, ты говорила, пела для них на сцене, плясала, чечетку небось каблуками отбивала. А потом, чтобы в доверие совсем войти, легализоваться, и в койку ложиться приходилось. Думаешь, она об этом после войны не вспоминала? Помнила. Только ты не смей ее за это жалеть, слышишь?

– Мне ее не жаль, Федор Матвеевич.

– Мы жалеть должны других. Мы должны стоять за них горой. Я всегда это себе внушал: я на стороне жертвы. Даже когда пришибли одного за другим этих здешних олигархов – Архипова, а потом Пархоменко, я внушал себе – я на их стороне, хотя оба были говно говном… Жадные до безумия, все деньги, этот город между собой делили. Теперь вот легче за жертв стоять – за эту девочку Гертруду, за того парня – майора. Но против кого, скажи ты мне? Ведь одни бабы остались. Одни бабы в подозреваемых – у Архиповых, да и у Пархоменко. Две старухи и две невестки.

– Вы говорили, что у Пархоменко остался брат младший, я его сегодня видела, он дирижер ведь да и… А у Архиповых есть охранник – этот Павел Киселев. И вот что мне в голову пришло: разве Архиповы не могли послать этого Киселева на Кипр убить Пархоменко? Он ведь не только по заказу мог действовать, он и за свои раны мог ему отомстить.

– Отпадает твоя версия сразу.

– Почему?

– Потому что его тогда, как бумаги от кипрской полиции пришли, мы в первую очередь проверили на причастность. Он пределов Российской Федерации в то лето не покидал. Находился при семье Архиповых, здесь, в Электрогорске. Факт точно установлен. Нет, кого-то другого они нашли в качестве киллера, послали туда – эта наша Адель и невестка ее Анна. А на банкете с ними рассчитались по полной. Всех, всю их молодую поросль одним махом пытались на тот свет отправить, всех детей.

Катя подумала: нет, погоди, полковник, что-то у тебя не сходится. Вот в этих твоих рассуждениях. Но голова ее шла кругом, а от Гущина так разило перегаром, что просто мутило, и продолжать эту дискуссию в полночь… с пьяным…

– Вам надо отдохнуть, выспаться, – сказала она. – Уже очень поздно. Идите к себе, завтра трудный день.

Гущин как толстый, лысый печальный ребенок всхлипнул, а потом послушно встал и, качаясь, но не держась за стенки, а стараясь изо всех сил хранить равновесие, поплелся к себе в номер.

Спасибо, что не ползком.

Глава 36

ПОКАЗАНИЯ ПОТЕРПЕВШЕЙ

Итак, мы должны горой стоять за потерпевших, за жертв. Катя в принципе с этим заявлением полковника Гущина была согласна.

Наутро предстояло проверить этот постулат – а получится ли? Где обретался Гущин, протрезвел ли он со вчерашнего, Катя доискиваться не собиралась.

Встала она рано, как щедрый джинн-кормилец раздала остатки снеди коллегам – соседям по номерам: вот попробуйте, тут жареное мясо, сама приготовила. Угощала она коллег-соседей не просто так. Пыталась прочесть по их лицам, а в курсе ли они того, как вчера ночью шеф криминальной полиции «вел себя плохо». Но прочесть по лицам… э, да вы попытайтесь когда-нибудь угадать что-то по физиономии прожженного опера или хладнокровного эксперта-криминалиста… в общем, с этим тоже все обломилось.

Ну и черт с вами со всеми. Я не выспалась адски, и я злая как собака. И хочу есть, снова хочу есть.

А мне предстоит быть доброй, мудрой и очень, очень внимательной, потому что сегодня я беседую с жертвами. К тому же они – несовершеннолетние.

Время врачебного обхода в больнице Катя переждала в местном кафе. Да, да, все же сломала… то есть очень постаралась сломать свой иррациональный страх как палку о колено. Выбрала кафе «Старбакс» на Заводском проспекте. Заказала латте, сэндвич и…

Сделала глоток, второй, третий. В кафе полно молодежи. Половина уткнулись в ноутбуки. Половина мечтательно пялится в панорамное окно, потягивая кофе из фирменных кружек «Старбакс». А мимо чешет трамвай.

Промчался…

Лето на исходе…

Скоро в школу…

Скоро в чертову пятую школу…

Сестры Архиповы, как узнала Катя в больнице, предъявив свое удостоверение, находились вдвоем в одной палате «повышенной комфортности, платной». В коридоре Катю встретил оперативник в штатском, сидевший на банкетке.

– Одной капельницу поставили, а другая, младшая, вышла во двор с охранником вроде как воздухом подышать, – сообщил он. – Тут все эти дни без происшествий. Мать каждый день их навещает, а охранник Киселев при них круглые сутки.

Катя поблагодарила его за информацию и подошла к дверям палаты, постучала вежливо. Никто не ответил, и она вошла.

Много света и воздуха, большое окно открыто, штора колышется от ветра. Постель у окна смята и пуста. На постели у стены сидит в подушках крашенная в пегий какой-то, контрастный цвет девушка в спортивных брюках и белой футболке. На футболке алеют свежие пятна крови, рядом капельница, и девушка словно прикована к этому агрегату, но не замечает его, потому что все ее внимание целиком поглощено планшетом Ipad, что приткнут у нее на животе.

И сразу бросаются в глаза две вещи: девушка в недалеком прошлом – коренастая, не толстушка, но полная… то есть была, а теперь будто потеряла в один момент половину своего веса. Лицо осунулось, под глазами коричневые тени.

И второе – девушка не притворяется, что не замечает гостя в палате. Она поглощена компьютером, она слушает музыку.

– Привет. Классная песня. Это «Abney park»? Я тоже их люблю.

Офелия вздрагивает.

– Вы кто? Я думала, это медсестра.

– Здравствуй, Офелия. Я из полиции, капитан Петровская Екатерина. Можно с тобой поговорить?

– Можно, – Офелия кивнула. – А какая песня у них вам больше нравится?

На экране планшета шел клип панк-группы «Abney park». Музыканты – прикольные личности, одетые словно для карнавала. Одна из девушек бэк-вокала танцевала в кожаном корсете, длинной юбке с широким корсажем. И Катя вспомнила показания свидетелей – многие, точнее, почти все они на банкете, обратили внимание на странный наряд Офелии. А девушка просто копировала своих кумиров-панков, только и всего.

– Мне нравится их песня про летучий пиратский корабль, – сказала Катя.

Офелия оторвала взгляд от планшета. Если это был тест… если таковы тесты юных, то, наверное, тест пройден.

– У нас даже диска не купишь, я все из Интернета качаю. Это вот прямо про меня песня.

Звучала «Dear Ophelia» – «Дорогая Офелия, милая Офелия, я люблю тебя…».

– Классная песня, – повторила Катя, садясь на кровать в ноги девушки. – И помогает ведь. Правда, помогает отвлечься?

– Нет. Я просто не хочу смотреть, как в меня иголки втыкают, – Офелия кивнула на капельницу. – Заколебали. Но это нужно, а то ведь сдохла бы.

– Я понимаю, что тебе очень больно сейчас говорить про сестру, про Гертруду, но я должна… мы должны найти, кто ее убил, кто хотел убить вас всех.

Офелия молчала. Песня «Офелия, я люблю тебя» кончилась. Крутые панки запели «My life» – «Моя жизнь…».

– Вот эту песню Гера любила, хотя она всегда предпочитала Иглесиаса. Это потому, что он ей нравился как тип парня… она от таких просто тащилась. Я всегда думала, что она уедет от меня, от нас. Ну потом… в конце концов… Выскочит замуж и уедет за границу в Ниццу. Или в Америку. И я не хотела этого. Мы ведь с ней вместе росли, – Офелия смотрела в окно. – В гимназии когда учились, пацаны сначала проходу не давали – «не пей вина, Гертруда, пьянство не красит дам», я ради этого даже драться выучилась, папа все удивлялся, зачем я в комнате своей грушу боксерскую повесила. А затем, чтобы бить их, защищать ее. А потом вдруг мне защищать ее стало не от кого. Все пацаны в классе на Герку запали… ну, влюбились. Словно у них глаза вдруг у всех открылись. Бабушка той зимой сказала, что она очень похорошела и продолжает хорошеть. Вы ведь не видели ее?

– Нет, Офелия, к сожалению, мне не довелось.

– И мертвой… мертвой тоже?

– И мертвой не довелось. Осмотр тела делали без меня.

– Я бы хотела увидеть ее в последний раз.

– Офелия, последний раз был там, на празднике у реки.

– Там был ад. Я не хочу это помнить.

Катя встала и подошла к окну. На скамейке возле клумбы с чахлыми больничными цветами сидели двое – молодой мужчина могучего сложения и девочка, тоненькая как былинка. Охранник Киселев и Виола Архипова. Киселев курил, девочка теребила его за рукав. И вот он достал из кармана пачку сигарет и угостил ее. Поднес зажигалку.

– Твоя младшая сестра что, курит? – машинально спросила Катя.

– Ага. Маме скажете?

– Ты сама не скажешь?

– Зачем? У нее теперь и так – вечная ночь.

Катя посмотрела на нее. Прав, прав Гущин – за такие жертвы легко стоять горой. Жалость… Сердце сжимает жалость и сострадание.

– Надо было мне тоже умереть, – сказала Офелия. – Зачем меня спасли?

– Потому что хотели, чтобы ты жила. И сестра твоя младшая, и бабушка. И Гертруду бы тоже спасли, если бы это было возможно.

– Вы не понимаете. Я не знаю, как мне жить дальше.

– Ты очень любила сестру?

– Вы не понимаете, – повторила Офелия и выключила планшет. – Я любила ее больше всех на свете, а порой ненавидела. За то, что она меня жалеет. Что родители ею всегда восхищались. А меня даже лечить не стали.

– Лечить тебя?

– А, вы про это еще не знаете. Все равно потом узнаете, у меня с рождения, как это называется… «родовая травма», – Офелия дернулась под капельницей. – Я обожала Герку. Я ненавидела все эти ее конкурсы красоты, что она щелкает как орехи всех этих парней, мужиков, которые возле нее… всегда, вечно возле нее. Порой я ненавидела ее так сильно, что хотела… желала, чтобы она умерла. Чтобы ее не существовало вовсе, никогда. А потом…

Катя слушала то, что бормотала эта юная жертва под капельницей. При классическом раскладе чем не мотив для убийства – зависть, ревность. Но это Электрогорск, и, кажется, тут не место классическим схемам.

– И что потом?

– А потом она приходила в мою комнату. Несла какую-то смешную чушь, ерошила мне волосы, затем сама же за расческу бралась. Мы разговаривали обо всем. И она все, все понимала. Она меня понимала. И мы были вместе, двое как одно. У вас есть сестра?

– Нет.

– Тогда вы уж точно это не поймете, – Офелия вздохнула. – Нас было двое. А теперь я совсем одна. Такая тоска.

– У тебя есть еще сестра.

– Эта не в счет.

– Давай поговорим о том празднике. Это важно для нас, для расследования.

– Спрашивайте.

– Вы с сестрами вместе держались или порознь?

– Там столько народу собралось, я даже сначала растерялась. Виола за Павликом все охотилась, а я… а мы…

– За Киселевым, вашим охранником? Как это, охотилась?

– Ну, нравится он ей.

– Понятно. А вы с Гертрудой?

– Гера целый кружок воздыхателей вокруг себя собрала. Мы с Виолой это «могучей кучкой» называли. Но в основном там все папины бывшие знакомые были, женатики, так что ей там никакого особо интереса. И она вернулась к нам, то есть ко мне. И потом Виола подошла с Павликом. Но он все время рвался туда.

– Куда он рвался?

– Туда, где мама, – Офелия посмотрела на Катю. – К столу, где мама с сообщниками заседала. Что-то вроде революционного комитета.

– Объясни, пожалуйста.

– Но опять же это мы так называли – я, Гера… Мамины знакомые по Москве, профсоюзному движению, они там все собрались и гудели, все про политику. Мама речь толкала, она это здорово умеет. А Павлик, хоть к нему Виолка и прицепилась как репей, все рвался туда.

– А с бабушкой вы на юбилее общались?

– Ну это потом, когда поток поздравлявших иссяк. Ей там все подарки дарили и говорили комплименты, как она хорошо сохранилась для своего возраста. И несмотря на постигшую ее утрату – бодра.

– Несмотря на смерть вашего отца?

– Убийство, – Офелия произнесла это спокойно. – Но на юбилее об этом не вспоминали. Не омрачали вечер. И бабушка тоже не омрачала. Ну, когда гости начали налегать на закуски, мы подошли к бабушке.

– Ты с сестрами, все вместе?

– Да, только я не помню, может, это она к нам подошла… Не помню точно. Это важно?

– Важно вот что: вспомни, пожалуйста, что вы ели и пили – ты и сестры.

– Да все ели, все подряд, – Офелия нахмурилась. – Я понимаю, что важно это вспомнить, раз нас отравили. Но мы пробовали все понемногу. Да там столько всего было на столах. Даже Гера… она ведь обычно вообще ничего не ест, не ела, вечно на диете ради фигуры. Мы ели тарталетки с икрой и салат с крабами. Фрукты… Гера ела арбуз, это я помню. И потом пирожные – яблочные меренги.

– А вы с Виолой?

– Ну и мы тоже. Бабушка уговаривала нас съесть что-то горячее, и мы взяли себе зеленое карри на тарелках. Очень острое и вкусное.

– Вы пили алкоголь?

– Да, пили. Нам с Гертрудой мама разрешала пить немного… чуть-чуть – вино или коктейли. А Виолке еще не разрешали, но…

– Но ты ей налила, так?

– Да, это вам свидетели сказали?

– Да, свидетели. Когда вам стало плохо, после того, как вы что-то выпили или съели?

– Но это уже случилось потом, под конец, вечером. Все были в стельку и ждали фейерверк в честь бабушки. Мы уже так наелись, что ничего не хотели. Затем выпили по коктейлю.

– Какому?

– С водкой, – Офелия вздохнула. – И прошло сколько-то времени, и у меня вдруг все перед глазами поплыло. И я почувствовала, как меня всю сводит, точно наизнанку выворачивает.

– Кто приготовил коктейли для вас?

– Бармен. Это же «белый русский», его только в баре делают правильно.

– А что за коктейль принес вам Киселев?

– Не помню, – Офелия пожала плечами. – Он разве нам что-то давал?

Катя оперлась о спинку кровати. Немного информации, и опять все путано, путано, даже того, что вроде казалось очевидным, девушка не помнит. Но в ее состоянии это и понятно.

– Так вы все время, весь банкет держались с сестрами вместе, так?

– Ну не все время, но, в общем-то, да. Павлик потом отвязался от Виолки, и она так загрустила… а мы над ней потешались с Герой. Первая любовь, как не поиздеваться.

– Ты любила… любишь своих сестер? – спросила Катя прямо.

– Да. Очень.

– Но…

– Но Гертруду больше. Нам суждено было умереть вместе, – Офелия снова сказала просто и спокойно, как само собой разумеющееся. – А теперь такая тоска одной.

«Вот и поди разберись в подростково-юношеских отношениях. Пять минут назад утверждала, что ненавидела сестру. Потом – что обожала, теперь вот тоскует и хочет умереть. – Катя мысленно приказала: – А ты вспомни себя в шестнадцать лет. Нет, у меня… у нас все тоже, конечно, клубилось, клубилось, но все как-то проще, светлее… Не ври, тогда все казалось ужас как сложным».

– Среди ваших гостей много было тебе незнакомых, так? А знакомых?

– Полгорода, все, кто у папы деньги клянчил, все явились.

– А кто-то из семьи Пархоменко был?

– Нет. Странно, если они явились бы – тетя Роза и тетя Наташа.

Катя отметила, что Офелия назвала заклятых врагов своей семьи так по-домашнему.

– Может, кто-то из гостей показался тебе подозрительным?

– С какой стати? Так все напились, мы с сестрами над всеми потешались.

– И все же, Офелия, вспомни, может, что-то показалось тебе подозрительным. Или даже нет – просто встревожило, насторожило. Ты же умная, – Катя беззастенчиво прибегла к лести. – Подростки порой видят гораздо больше, чем взрослые, и все замечают.

– Ну, бабушка наша говорит, что здесь, в Электрогорске дети взрослеют рано.

– Почему?

– Наверное, воздух такой, атмосфера, – Офелия пожала плечами. – Если я скажу вам одну вещь, вы никому не расскажете?

– Офелия, я не могу тебе обещать, если это окажется важным для следствия, об этом должны узнать мои коллеги – оперативники, следователь прокуратуры.

– Я имею в виду: вы не расскажете об этом моим – маме и бабушке?

– Это я тебе обещаю.

– Гертруда встречалась с ним.

– С кем?

– С тем, конечно, кого вы имели в виду, когда спросили, был ли кто-то из Пархоменок у нас тогда.

Стоп. Катя заморозила глупый вопрос «Ты кого имеешь в виду?», уже готовый сорваться с ее губ. Если и это подростковый тест, как песня «Abney park», так надо не облажаться. Кто же этот «он» из семьи Пархоменко, где после убийства главы семьи остались лишь мать, вдова да… младший брат…

– Гертруда встречалась с братом Александра Пархоменко?

– С Мишелем. Вы не скажете бабушке и маме?

– Нет, конечно, но как же так, ведь он же… ведь их… то есть его брата подозревали…

– В убийстве папы? Я ей это говорила тысячу раз. Но он… Мишель влюбился в нее. Вешал ей лапшу на уши, твердил, что любит без памяти много лет, с тех пор, как увидел на том дне рождения, когда ей исполнилось пятнадцать. И она ему поверила, дурочка, влюбилась в него тоже.

– Подожди, постой… Михаил Пархоменко был влюблен в Гертруду в течение нескольких лет?

– Ну да, он ей так говорил.

– До гибели вашего отца ваши семьи, выходит, общались?

Офелия кивнула.

– Но он взрослый мужчина, намного старше твоей сестры. В отцы ей годится.

– Это его только распаляло. И ее тоже.

– Как, когда они стали встречаться, где?

– Тайком. Они столкнулись в ночном клубе, в Москве, кажется, в мае, устроители конкурса красоты там давали что-то вроде презентации. А Гера ведь стала королевой красоты. Ну и он там появился, вроде бы случайно. С того вечера майского у них все и началось. Весь этот роман. Точно наваждение какое-то. Она спала с ним.

– Все в городе твердят, что Пархоменко враги вашей семьи. И в смерти его брата на Кипре подозревают…

– Во-во, почти шекспировский сюжет, как и наши домашние клички, – Офелия откинулась на подушки. – Я пыталась ее как-то урезонить. Но он ведь трахал ее, она просто светилась вся от счастья после их свиданий. И не только трахал, она мне рассказывала – мог трусики с нее зубами стащить, а потом засунуть к себе в брюки, к члену, и ходить так целый день. И слать ей эсэмэс, как у него на нее стоит. Это их заводило даже больше, чем секс. Что я могла? Разве я что-то могла? А потом она одумалась. Видимо, поняла, послушала меня, что так больше продолжаться не может, надо рвать. И она с ним порвала.

– Когда это случилось?

– Как раз накануне юбилея. За несколько дней.

– И как Михаил Пархоменко это воспринял?

– Он звонил ей постоянно, она ему не отвечала. Мучила его, изводила.

– Офелия, это очень важные сведения, если потребуется, ты подтвердишь их на допросе у следователя?

– Только если об этом не узнает мама. И бабушка тоже. Иначе я ничего не скажу.

– Ты подозреваешь, что Михаил Пархоменко из мести мог отравить Гертруду и вас?

– Не знаю, не сам ведь, если только нанял кого-то из обслуги, денег заплатил. Мама про них, про всю их семью говорит, что они все делают чужими руками. Но вообще-то, я не думаю, что он мог причинить Гере вред. Я однажды их видела вместе в Москве… в кафе. Я не следила за ними, просто так получилось случайно. Он так на нее смотрел восторженно, восхищенно. Она из него веревки вила.

– Виола знает об этом романе?

– Гера с ней не делилась, только со мной. Но Виола знает, она такая проныра любопытная, от нее трудно что скрыть. И кое-что еще произошло за несколько дней до юбилея.

– Что же? Пожалуйста, ничего не скрывай.

– Да тут нечего скрывать. У нас кошка вдруг сдохла в доме.

– Умерла кошка?

– Ни с того ни с сего. Забралась под дом и орала там, а я подумала, что она напоролась на гвоздь. Павлик полез за ней под дом, а достал уже мертвую, – Офелия смотрела на Катю. – Я тогда все думала. И теперь вот тоже думаю об этом. Но уже по-другому. Если нас всех хотели убить, так, может, на кошке опробовали яд?

– Мы эксгумируем труп. Где похоронили кошку?

– Киселев ее забрал, бабушка ему велела сразу. Спросите у него. А можно я вас спрошу тоже?

– Конечно, спрашивай.

– Нас всех все равно убьют, как папу?

– Нет, нет, что ты… мы этого не допустим. Но пока ты и сестра в больнице, будьте осторожны. И не ешьте то, что тут вам дают.

– Я и так уже ничего не ем. Даже то, что мама из дома привозит. Не могу, душа не принимает. Не боюсь, но я просто не могу. Врач тут пригрозил кормить меня насильно через катетер, что ли. Такой идиот… А лекарства что, тоже не принимать? – Офелия усмехнулась. – Нет, так все равно не убережешься. Если только в барокамеру лечь или в гробик хрустальный. Виолу тоже станете допрашивать?

– Я бы хотела, это необходимо.

– Тогда идите, только уведите ее от Павлика. Он, может, и сам того не хочет, но влияет на нее сильно. При нем она вам скажет лишь то, что он разрешит.

Глава 37

«СТАРАЯ СУКА»

Когда Катя спустилась на лифте вниз, пересекла больничный вестибюль с намерением выйти на улицу и побеседовать с Виолой Архиповой, там, на улице, ее ждал сюрприз.

Полковник Гущин, гладковыбритый, вымытый с мылом до блеска, застегнутый на все пуговицы, ароматизированный одеколоном и мятной жвачкой, призванной уничтожить все запахи вчерашнего, столь неуместного ночного кутежа, явил себя собственной персоной возле лавочки, где курили Павел Киселев и девочка.

Катя подошла к ним в тот момент, когда уже стало ясно – целью Гущина является не потерпевшая несовершеннолетка, а охранник.

– Ну-ка погуляй, дочка, проветрись, а то позеленела от дыма-то, нам тут поговорить надо, – отечески велел полковник Гущин Виоле.

Виола нехотя встала, швырнула окурок, извлекла из кармана розовой бархатной куртки-кенгурушки конфету, сунула в рот, развернув обертку.

Она пошла в вестибюль, то и дело оглядываясь на них. Нет, на охранника Киселева, что так и остался сидеть в ленивой позе.

Катя присела рядом на лавочку, а Гущин, перед тем как сесть, с усилием одышливо наклонился, поправляя шнурок на своем щегольском ботинке.

Вроде как шнурок и не развязался, или то Кате лишь померещилось.

– Давненько не виделись, Павел, – сказал Гущин, усаживаясь. – Но за все эти три года, что со смерти вашего работодателя прошли, нет-нет да вспоминал я вас.

– И не только вспоминали, на допросы тягали, когда Сашка-банкир в ящик сыграл на Кипре, – Павел Киселев курил.

– Что-то всей этой вашей электрогорской междоусобице конца-краю нет, – сказал Гущин. – Но одно дело – когда взрослые глотки друг другу рвут, а другое – когда на потомство покушаются. Слушайте, давно я вас хотел спросить – чего это не уволили вас, а?

– То есть?

Киселев крепко закусил сигарету. А Катя подумала: браво, Гущин, старый ты пьяница, даже с похмелья жестокого не теряешь чутья. Самый правильный вопрос задал охраннику. Не то, что он видел или заметил на банкете, где все снова проворонил. А вот этот вопрос – главный.

– Да, да, это самое – чего взашей не прогнали еще тогда, три года назад, когда Архипова убили?

– Меня ж ранили тогда.

– Это я знаю. И то, что вдова Архипова дорогущее лечение оплатила и курс реабилитации в немецкой клинике. Легкое ведь тебе тогда прострелили? Но все равно – полечили тебя за хозяйский счет. Не знаю уж как – по контракту или просто долг христианский выполнили. А потом должны были в шею, так всегда поступают с вашим братом, когда босса убивают. И сейчас то же самое – такой профессиональный прокол, непростительный прокол. После таких событий охранника-то не просто в шею, а пинками иные прогнали бы, да резюме еще в Интернет запульнули – волчий билет на всю оставшуюся жизнь. Так нет, никто из семейства тебе даже никаких претензий не предъявляет. Снова ты на работе, при деле, и даже жизнь дочерей она тебе опять доверила.

– Слушайте, меня можете оскорблять как угодно. Но ее не трогайте.

Киселев произнес это так, что Кате невольно захотелось отодвинуться от него на лавочке подальше.

– Вот, вот, я об этом самом… Про нее… послушал бы ты, парень, себя сейчас. Спите вместе с вдовой?

– Нет.

– Да брось, кто тебе поверит. Раз не уволили тебя, не прогнали из семьи, значит…

– Я сказал – нет. Я… она не такая. Я сейчас уйду, я должен быть в палате.

– Сиди тут, уйдешь, когда я тебе разрешу, – Гущин засопел. – А ты как думал, парень, цацкаться я с тобой буду, что ли? Охранник… ты не только на зарплату свою не наработал, ты долг свой перед этой семьей не исполнил. К вам на праздник, где у тебя все под контролем должно было быть, учитывая, что у вас тут творится все эти три года, проник убийца, отравитель. Ты куда смотрел?

– А вы куда смотрели? – Киселев смотрел на Гущина. – Вы, полиция?

– Гостей принимали по списку? – Гущин словно и не слышал вопроса.

– Да, она… Анна сама список составляла, советовалась, конечно, с Адель Захаровной, кого из своих та хотела бы видеть. Но стариков пригласили мало. Если бы мы только круг Адель Захаровны собирали на юбилей, десяти человек бы не набралось.

– Ты приносил выпить девочкам?

– Да, но только один раз – коктейль. Потом они уже сами добавляли.

– И младшая?

– А что я могу? Она делает что хочет, – Киселев пожал плечами.

– Сам-то, что им давал, пил?

– Да, то есть нет. Я просто забрал бокалы с коктейлем в баре и принес. Я ж как-никак не развлекался там, я на работе.

– Бдил, мать твою, – Гущин покачал головой. – Кто это сделал, по-твоему? Кто дал девчонкам яд?

– Не знаю. Сам об этом все время думаю. Когда старухе… то есть Адель Захаровне плохо там стало, я решил, что это ее… ну, мол, по ней ударили. Но у нее сердце вроде как, приступ сердечный с испугу. Просто не знаю, что думать.

– Ты и в прошлый раз такой нам фоторобот подкинул киллера, босса твоего, Архипова застрелившего, что мы никого по нему так и не узнали.

– Дождь шел в тот день. Он был в куртке с капюшоном. И откуда-то из-за угла он вынырнул к самой нашей машине. Я ж за рулем был, пока выскочил, а он уже выстрелил в Бориса, прямо в упор. Я бросился к нему, а он выстрелил в меня. Сколько раз допрашивали меня!

– Помню я все это, – Гущин махнул рукой. – Звенья все это одной цепочки. Вендетта эта ваша, они вас, потом вы их, теперь они вас снова… Чего вы не уедете отсюда, а?

– Чтобы Архиповых Пархоменки из города выгнали – не бывать этому никогда.

– Так она говорит… хозяйка твоя, Анна, или это ты сам так решил?

– Я этой семье… и Анне Дмитриевне в том числе, жизнью обязан. Мы всегда все в семье заодно.

– На юбилей, кроме гостей, по нашим данным, кое-кто и незваный приезжал. Петр Грибов – имя тебе что-то говорит?

– А, этот. Да, он явился вдруг, Адель Захаровна с ним виделась, но за стол его не посадили.

– О чем они говорили?

– Я ее к нему сопроводил, он ждал ее у трейлеров возле ресторана. Но о чем они говорили, не слышал. Он старик, к тому же инвалид с детства, такой весь крючок согнутый.

– А чем он занимается?

– Он богатый человек, ювелир известный и коллекционер антиквариата.

– Борис Архипов вел с ним бизнес?

– Нет, никогда.

– Так что же их связывает?

– Не знаю, прошлое, наверное, воспоминания. Они ж одноклассники со старухой нашей. Но он давно живет в Москве.

– Воспоминания не только о пятой школе, но и о пионерском лагере «Звонкие горны»? – спросила Катя.

Охранник повернулся к ней.

– Может, и так.

«И он, он тоже не спрашивает – а почему вас это интересует? – подумала Катя. – Он даже не удивлен».

– Ладно, а еще один незнакомец? – перебил Гущин нетерпеливо.

– Какой незнакомец?

– Женщина.

– Про кого вы говорите? Какая еще женщина?

Почудилось ли Кате, но что-то изменилось в охраннике Киселеве. Голос дрогнул…

– Уж не знаю какая, тебя вот спросить хотел, телохранителя семейства. Согласно показаниям свидетелей из обслуги, видели на празднестве женщину, одетую… ну, скажем, не для торжества. И никто, заметь, никто из местных эту особу не знал.

– Я ее не видел.

И опять – то ли померещилось Кате, то ли так оно было на самом деле – тон охранника иной.

– Кого ты сам подозреваешь?

– Я думаю, они просто воспользовались юбилеем, чтобы отомстить за смерть Сашки Пархоменко, – Киселев снова крепко прикусил сигарету своими белыми великолепными зубами. – Сами же говорите – все звенья одной цепочки. Заслали крота, ну, в смысле, наемного. Может, и кому-то из местных заплатили, но я бы на вашем месте сосредоточился на проверке этих, которые из московской кайтеринг-фирмы. Там и официанты, и два бармена. А кто выпивку поставлял? Они в основном. Кому проще было что-то подсыпать? Кстати, что за яд использовали?

– Идет экспертиза.

– Не хотите говорить – не надо, – Киселев криво усмехнулся. – Чего бы там ни использовали, все равно…

– Что все равно? – спросила его Катя. – Тут у вас, в Электрогорске, какой бы яд ни использовали, все равно?.. И что?

– Все равно это ее рук дело.

– Кого ее?

Она ждала его ответ с великим… нет, не любопытством, и не в великой тревоге. Какое-то иное чувство, что и словами-то не опишешь.

Но охранник Киселев ответил так четко, словно ответ давно уже приготовил:

– Ее подлейшей светлости Розы… Розы Пархоменко. Старая сука. Как же она нас всех ненавидит, как же они друг друга ненавидят эти старухи – она и наша Адель. С их взаимной ненависти все и началось. Уверен, что и тогда это именно Роза сына своего Сашку на заказ убийства толкнула. Властная старая сумасшедшая сука. И сейчас она чужими руками смерть сеет.

Говорили, говорили так уже… И сукой называли. Не ты, но другой, тот, что писал записку, но не вашей врагине, а твоей старой хозяйке… Что ж вы повторяете одни и те же слова…

– У них и до дележа денег, значит, неприязненные отношения были?

– Они всегда друг друга ненавидели, с самого детства.

– Ладно, Павел, если что вспомнишь, не храни в себе как секрет, – Гущин грузно поднялся со скамейки. – А то пока хранишь, еще кого-нибудь тут недосчитаемся.

– Постойте, Павел, у меня к вам еще один вопрос, – Катя внезапно вспомнила. – Куда вы дели труп кошки?

– Какой еще кошки?

– Той, что Архиповым принадлежала и внезапно сдохла. Вы под дом лазили, доставали ее.

– А, это, я и забыл. Завязал в пакет для мусора и отвез на свалку.

– Не похоронили?

– Выкинул на свалку, по пути ехал мимо, – Киселев затянулся, швырнул окурок в урну и тоже встал. – О чем это вы меня спрашиваете, никак не врублюсь. Кошка… ох, мама родная. Я могу идти? Мне к ним в палату надо.

– Видала какой? – спросил Гущин чуть погодя, когда они шли по аллее больничного парка. – Вот с какой свидетельской базой работать приходится. К чему это ты у него спросила про какую-то кошку?

– К тому, что важные новости, – сказала Катя, любуясь Гущиным – этак по-булгаковски «чист, румян, свеж, прост» и глазом не моргнет, словно так и надо, словно и не случалось никакой попойки ночной, – Гертруда, оказывается, несколько месяцев тайком от семьи крутила роман с Михаилом Пархоменко и бросила его перед самым юбилеем.

И Катя рассказала итоги допроса потерпевшей Офелии.

– Девочка думает, что на домашнем питомце пробовали яд? – Гущин хмыкнул. – Смышленая она.

– Станешь смышленой, когда война кругом междоусобная. Федор Матвеевич, можно вас спросить?

– Спрашивай.

– Почему вы до сих пор не допросили никого из клана Пархоменко? Эту Розу, старуху, например?

– А что я у них узнаю? Что я у них могу спросить сейчас? Ничего умного, ничего полезного. Только дураком себя снова выставлю уж в который раз. К тому же мы до сих пор так и не определились со смертью майора Лопахина.

Катя прошла несколько шагов.

– Федор Матвеевич, вы знаете, как я все люблю сваливать в единый котел и сплетать в единый клубок, – сказала она. – Но тут я пас. Я долго думала. Нет, майор во всю эту схему никак не укладывается.

– Ты уж и схему себе рисуешь.

– Нет пока и схемы никакой, это как в старом кино, я же говорила, сквозь кадр другой кадр проступает. Но с майором это не работает. Чем больше я думаю об этой странной смерти на перекрестке, тем больше к мысли склоняюсь, что это самоубийство.

– Эксперт утром звонил – в шприце-ручке яд таллий. Почти сплошь один таллий и ничтожная концентрация инсулина. Инсулин вылили, а яд в ручку-шприц набрали.

– Вот видите, и вколол он себе его сам, вы же говорили, как у него следы укола расположены на руке. Это самоубийство. Он местный, наслышан с детства об отравительнице и ядах, он просто выбрал для себя такой способ уйти из жизни. Мало ли, может, у него полный аут на службе, может, он и правда секреты военные иностранной державе продавал? Мы же эту версию не проверяли!

– Вколол содержимое ручки он себе сам, в машине, – сказал Гущин. – В этом я не сомневаюсь. Только это не самоубийство. Зачем, ну зачем такие сложности? Кончать жизнь вот так – в пути, в спешке, на светофоре, по дороге на работу? Кто мешал ему покончить с собой дома, на даче? Нет, картина неестественная, а значит, не так все произошло. А как, спросишь? А как проще? Диабетик с дачи по пробкам должен добраться в Москву и не опоздать на службу. Прием лекарств у него всегда в одно и то же время. В Москве дома он успевает сделать себе укол инсулина. Но тут дача, тут он встал намного раньше и что он делает? Прихватывает с собой ручку-шприц с заранее отмеренной дозой лекарства. Только вот в ручке уже не инсулин, а яд. Кто его туда поместил? Кто-то близкий, вхожий в дом. Вывод? Надо искать, кто посещал майора Лопахина на даче за день до смерти.

Катя хотела возразить, но… кажется, Гущин еще не закончил.

– Но опять же пока и это не главное. Даже если мы и нащупаем тут не предполагаемую, а прямую связь. Например, между нашим отравленным майором и убийством трехлетней давности Бориса Архипова. Или последовавшим за ним убийством на Кипре. И там и там наш загадочный майор мог играть роль платного киллера… Но даже если мы, повторяю, установим все эти связи и вычислим убийцу, вины его мы в суде никогда не докажем без одной очень важной вещи. Думаю, ты догадываешься, о чем я.

– Источник приобретения ядов. Всех трех – таллия, М 99 и ипекакуаны.

– Вот именно. Откуда есть пошла вся эта ядовитая зараза. Источник приобретения яда. На местной фармацевтической фабрике с сегодняшнего дня и вплоть до особых распоряжений вводится особый режим проверки и переучета, работает сводная бригада управления экономической безопасности, Минздрава и наркоконтроля. Препарат М 99 производится здесь, в Электрогорске. Микстуры от кашля они тоже делают, а значит, используют и этот блевотный порошок.

– Корень, ипекакуана – кустарник, Федор Матвеевич.

– Один черт. С таллием сложнее. Его ювелиры применяют, я тут справки навел, но и в промышленности он используется, особенно в высоких технологиях. А на местном заводе когда-то занимались приборостроением. Правда, много воды с тех пор утекло, и завод, точнее, ошметки, что от него остались, давно перепрофилирован. Но старые запасы препаратов с содержанием таллия могли на складах заваляться. Так что в ближайшие дни меня интересует в основном проверка фабрики и заводских складов. А также информация здешней агентуры. Как, у кого и где можно купить яд?

– Я думаю, в Электрогорске возможно все, – сказала Катя. – А по поводу связей, догадок, всех этих переплетений: майор, вендетта, убийства местных олигархов, месть семей… Меня пугает только одно.

– Что?

– Вот вы… то есть мы сами себе все это напридумали, накидали версий, начнем их отрабатывать. А в конце концов все окажется совсем, совсем не так.

Глава 38

НАЛОЖЕНИЕ КАДРОВ – 2: ДО ТОГО, КАК ПОГИБНУТЬ ОТ ЯДА

Гауптштурмфюрер Гюнтер Дроссельмайер и его младший брат Вилли, до того как погибнуть от яда, провели приятнейший вечер в варьете.

И произошло это недели за полторы до…

Тут, на Восточном фронте, хоть и в глубоком тылу, далеко от передовой, по дороге в театр в машине Дроссельмайер опять говорил на свою любимую тему: что война – это совсем не то, чем кажется, мой мальчик. Не то, что видишь, когда смотришь кинохронику в офицерском клубе.

Все намного грубее, грязнее, и все это воняет загноившимися ранами и мертвечиной, гарью, мочой, бензином, копотью. И все это прозаично и скучно. До тех пор, пока не убьют.

Вилли слушал, полузакрыв глаза. Единственный из офицеров, он участвовал в представлении как актер.

А потом на сцене бывшего областного театра драмы и комедии, где еще в 1938 году Советы ставили революционную пьесу «Бронепоезд», а в мае 1941-го давали «Маскарад», открыло занавес передвижное варьете.

Чины из СС приехали с инспекцией, для них, в общем-то, и старались. Кордебалет целиком привезли из Польши, то есть из генерал-губернаторства. Оркестрик нашли местный, причем перед тем, как выпустить его перед офицерами Рейха, вели долгое дознание – не затесались ли среди музыкантов евреи.

В первой части представления кордебалет – все как на подбор жилистые, ногастые, крашенные перекисью «фройляйн-пани», тощие и бледные от хронического недоедания, маршировали под барабаны, вскидывая руку в приветствии, танцевали большой канкан, высоко задирая ноги в синяках, и сооружали на плечах друг друга акробатические пирамиды.

А после антракта, когда в тесном зале уже клубился сизый сигаретный дым, как в пивной, все позабавились, оторвались.

Оркестрик начал «Лили Марлен» – куда же без нее на войне. Но потом быстро перешел на аргентинское танго, уступив соло скрипке и аккордеону. И появилась она со своим коронным номером «Das ist Luboff».

О ya, ya das ist…

Это есть Любовь… она самая…

Гауптштурмфюрер Дроссельмайер помнил не только ее имя, но и фамилию. Как же не помнить, сколько документов пришлось лично ему на нее оформить, сколько жестких проверок провести, прежде чем позволить ей вот такой близкий контакт с офицерами СС и вермахта. Прежде чем разрешить ей вот так подавать себя им со сцены – порочно, властно, соблазнительно и щедро. Чтобы вот так возбуждать, провоцировать, чтобы у всех собравшихся в прокуренном душном зале дружно шевелилось и каменело там, в недрах форменных армейских галифе, требуя любви.

Под звуки аккордеона и скрипки она являла себя сначала закутанная с ног до головы в черный форменный прорезиненный плащ. В сапогах и фуражке с высокой тульей – брутальная, как смерть. А затем фуражка летела в зал и волна льняных кудрей волной рассыпалась по плечам. И они видели ее глаза, высокие скулы и ярко накрашенный рот, пухлый, как бутон.

Плащ скользил вниз, являлось боа из перьев, широкие офицерские подтяжки и голые груди.

Когда она начинала отбивать чечетку, голые груди волновались, упруго вздымаясь вверх, раня сердца зрителей совершенством формы и рубиновыми сосками.

Аккордеон умолкал, слышались лишь скрипка и барабан. Боа из перьев так и хотелось сорвать прочь. И тут на сцене появлялся Вилли – такой юный, одетый и загримированный под женщину с подведенными глазами, накрашенными губами, нарумяненный и в парике, но в солдатских сапогах. Он совсем не умел танцевать, но это от него и не требовалось.

В номере «Это Любофф» разыгрывалась пантомима.

Все мелькало, когда две женщины, настоящая и ряженая, сплетались, соединяя рты, руки и ноги. Все мелькало – обнаженная грудь, жадные губы и тяжелый подкованный солдатский сапог, когда Вилли наносил в эту самую нежную упругую грудь удар.

Гауптштурмфюреру Дроссельмайеру хотелось крикнуть из зала: Вилли, а ты по правде бьешь ее?

Что же ты делаешь, мой мальчик…

Ей же больно, а она должна петь и танцевать для нас…

Но нет, все это бутафория, и вон снова эти две шлюхи любятся на сцене на потеху возбужденного зала.

В конце концов, Вилли впал в такой раж, что его приятели еле оторвали его от нее, стащив со сцены долой. И она осталась одна.

Боа из перьев падает. Последнее, что еще скрывает ее от жадных глаз, – кружевные трусы.

Она всегда снимала их быстро, не томя. А потом поворачивалась к залу задом и наклонялась так низко, что льняные кудри мели сцену.

Они орали от восторга, и вот тут-то и начиналась главная потеха: они бросались из зала всем, что имелось под руками – смятыми пачками сигарет, стреляными гильзами, моноклями на шнурках, спичечными коробками, губными гармошками.

Некоторые вскакивали с места и ныряли вбок за кулисы, где спешно дрочили в кулак или в носовые платки, а потом скомканные швыряли в нее.

Лиловый от натуги оберст инженерных войск стащил с пальца золотое обручальное кольцо и бросил. Далеко, с силой – метнул, как…

Попал в самую цель. Она там, на сцене, пронзительно вскрикнула, ощутив боль и холодок металла.

Зал ревел и стонал. Она выпрямилась и обернулась. Бледная, несмотря на то, что вот так долго стояла «раком», согнувшись – ни кровинки румянца на щеках.

Она послала господам офицерам воздушный поцелуй.

В кулисах, прячась от всех, плакал кордебалет. Но эти девки, лишенные страны и воли, лишь всхлипывали и шипели про себя польские проклятия, как беззубые змеи.

Неприятный инцидент случился с оркестром. Пожилой виолончелист внезапно напал на офицера СС, пытаясь удавить его струной, сорванной со своей дешевой виолончели.

По возрасту он уже не подходил для концлагеря, а возиться оформлять его в гестапо, допрашивая и заводя кучу бумаг, после такого вечера в варьете было лень. Все торопились выпить.

Вилли, успевший уже переодеться в форму, но еще не смывший с лица грим, с подведенными глазами и румянами на щеках, достал пистолет и исполнил свой солдатский долг, на заднем дворе театра у поленницы дров.

Обычно меткий в стрельбе, он несколько раз промазал. Видимо, был все еще слишком взвинчен.

Что поделаешь, das ist Luboff…

Она медленно и неспешно переодевалась в театральной гримерке. Офицеры ждали ее. Все жаждали продолжения.

Гауптштурмфюрер Дроссельмайер чувствовал лишь одно, как мучительно и сладко, как сильно ноет его член, твердый как камень. Но он держался стойко – и на войне порой хочется ощущать себя…

Ладно, пусть не кем-то там… из фильмов про войну…

Не героем. Не сверхчеловеком.

Просто субъектом воли, а не животной скотиной.

Глава 39

КОНФИДЕНЦИАЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Во второй половине дня точно по мановению волшебной палочки распахнулся агентурный «сезам».

Обеденный перерыв Катя провела в местной кофейне, пытаясь осмыслить все, что услышала в больнице. Тупой иррациональный страх перед местной едой, как она ни уговаривала себя, не проходил.

Она сидела перед тарелкой с пиццей «маргаритой» и буквально заставляла себя: негде готовить самой, да и некогда. Тот домашний бзик – только бзик, поди нервы полечи, дорогуша. Но аппетит отсутствовал напрочь. Кате казалось, что вместо румяного хрустящего теста жует картон, а вместо расплавленного сыра и помидоров – клей.

Если бы обедала вместе с Гущиным или с кем-то из оперативников, экспертов, глядя на то, как они наяривают – жуют, может, оно бы и ничего, отпустило.

Но опергруппа плотно работала в этот день сразу по двум направлениям – фармацевтической фабрике и вела переговоры с местными «информаторами». Так что в кофейне и в «Макдоналдсе» заседать было некому.

Гущин кратко явил себя в Электрогорском УВД, затем сел в машину и снова куда-то отчалил.

А ближе к вечеру словно плотину прорвало, хлынул поток информации от местных.

В Электрогорске конфиденты предпочитали не встречаться лично с кураторами из розыска – оно и понятно, городок с пятачок. А звонили по мобильным.

Звонки и все переговоры записывались на пленку, а затем тщательно анализировались.

Катя сидела в уголке в кабинете местного розыска и слушала записи и комментарий сыщиков. Несмотря на то, что конфидентам четко поставили задачу о том, какого содержания сведения нужны, но, как обычно в таких случаях, всплывала масса посторонних сплетен. Все, что угодно, – от веских догадок о том, кто из «братвы» приложил руку к ограблению склада садовой техники, до сведений, где именно в настоящую минуту находится угнанная со стоянки бетономешалка.

Из всего этого мутного потока усталая Катя выделила лишь пару сообщений.

– Зря на фабрике такой шмон навели… Ни к чему это, по бумагам там все чисто, вся отчетность – комар носа не подточит, мне ли не знать, – мужской голос звучал этакой скороговоркой с пришепетыванием. – Гидрохлорид эторфина в списке, но заказов на поставку препарата у нас в последнее время мало. Еще прошлогодняя партия на складе пылится, заявку сняли в последний момент. Отчетность о наличии можете проверять, а можете и не проверять, там вся сойдется тютелька в тютельку, мне ли не знать. Мимо меня на подпись носят каждую неделю. Только это ничего не значит. Нейролептики, в том числе и М 99, с фабрики как раньше уходили налево, так и сейчас уходят. Это ж рынок. Что нельзя продать легально, продают по-иному. Нет, нет, уверяю вас, концов не найдете – все идет только через Интернет, через подставных лиц. Думаете всю цепочку вытянуть – очень сомневаюсь. Отсюда, с фабрики, не выйдет, надо с покупателей начинать. Хорошо, если что узнаю дополнительно, позвоню. Насчет двух других препаратов… Их тоже можно приобрести через Интернет. Если, конечно, такой целью задаться.

На другой пленке – женский голос, сухой и деловитый:

– Я прежде всего хочу, чтобы со мной расплатились за прошлый раз. Потому что имею что сказать сейчас. Нет, нет, обычный способ – никаких расписок, деньги должны перечислить на мою карту. Сначала по тому, что вас интересовало в первую очередь – этот самый таллий. Это вещество использовалось на заводе при производстве плат с амальгамой и золотым напылением. Но той технологии уже много лет. Если что и осталось на складах, давно сбыли с рук. Можно ли приобрести ядовитые препараты в городе? А где, в каком городе этого сейчас нельзя сделать? Нет, конкретно я ничего не знаю, не хочу вводить вас в заблуждение. Но не забывайте, мы во многом «химический» город – фабрика и завод это что-то да значит. Но я звоню не по этому поводу, у меня информация совсем другого рода.

На пленке слышался уличный шум, потом загрохотало. Катя поняла: агент-женщина звонит с улицы. Возможно, сидит на скамейке в городском сквере или скрывается от глаз на задворках магазина, а мимо, мимо, мимо мчится, звеня и сияя стеклами, электрогорский трамвай.

– Сына Розы Пархоменко видели в тот вечер. Естественно, я говорю про Михаила, младшего, который оркестр держит, а не про покойника. А то подумаете еще, что я совсем чокнулась, мертвецы мне мерещатся. Его машину видели на дороге, он ехал к ресторану «Речной». Более того, его видели потом уже без машины у переправы. Источник я не могу пока назвать, хотелось бы сохранить в тайне. Но если очень понадобится и если хорошо заплатите… Да, источник надежный, очень надежный. Кроме того, их двое – ну понимаете: она, то есть источник, и ее любовник… да, именно поэтому имена пока разглашать не могу. Они видели Михаила Пархоменко своими собственными глазами, и нет причин им не верить.

Катя вежливо попросила электрогорских оперативников «прокрутить» эту запись вторично.

Ага, кажется, этого момента все ждал полковник Гущин, медля с визитом в семейство убитого на Кипре бизнесмена.

– Вас начальник УВД к себе вызывает.

– Меня?

Катя несказанно удивилась. В дверь кабинета розыска заглянул помощник дежурного.

Как-то из головы совсем вылетело, что у электрогорской полиции имеется шеф! С одним начальником бывшим, теперешним мэром Журчаловым, они познакомились, но ведь и сейчас кабинет начальника не пустует. Она так на полковнике Гущине зациклилась, что…

Раз зовут, надо идти.

В просторной приемной, как обычно, хорошенькая кокетливая секретарша.

– Заходите.

Катя открыла обитую кожей дверь. За столом под гербом шеф электрогорской полиции – не старый и не молодой, явно из «новой полицейской волны» – гораздо больше похожий на офисного клерка, чем на бывалого мента.

– Добрый вечер, садитесь. Нам тут Федор Матвеевич официальный запрос сделал и попросил довести эти сведения до вас, в случае его отсутствия. Он сейчас в прокуратуре, там скандал с фармацевтической фабрикой набирает обороты. Они обратились в прокуратуру с заявлением о том, что необоснованные проверки срывают производственный процесс. Но мы с этим разберемся. Честно говоря, этих фармацевтов давно проверить не мешало. И хорошо, что это инициатива Главка.

«Конечно, хорошо, – подумала Катя. – Тебе ж тут в городе потом еще жить с ними».

– Это все в связи с убийствами, – сказала она вслух.

– Да, в связи с отравлениями, – переиначил на свой электрогорский лад шеф полиции. – Но запрос полковника связан с другим. Так вот, как он меня и просил, довожу до вашего сведения – а вы, как я понял, официально представляете тут у нас главковскую пресс-службу, что никаких инцидентов, связанных с массовыми беспорядками и самосудом, в нашем городе в 1955–1956 годах не было.

Катя подумала, что ослышалась, – о чем это он?! Но через секунду…

– Архив нашего управления не хранит никаких документов о массовых беспорядках и так называемом убийстве местными жителями обвиняемой Любови Зыковой. Никакого самосуда в бывшем цеху гальваники, – шеф полиции смотрел на Катю. – Все это неправда.

– Но я слышала, в городе все говорят…

– Выдумки, городские легенды. Поверьте, я не только на архив опираюсь, мой отец прослужил тут в отделе тридцать пять лет. Сначала в кадрах, потом в штабе. Службу начал в 1954 году. Так что я знаю с его слов, поверьте, я когда сам пришел в милицию, тоже этим вопросом интересовался. Я не понимаю лишь, почему это старое дело всплыло сейчас и отчего им интересуется Главк в лице Гущина и наша пресс-служба… Ну да ладно, вам виднее. Только вы должны понять – отравительницу… эту Любку-ведьму, то есть обвиняемую Зыкову, после задержания сразу увезли в Москву. И ее никогда не привозили к нам в Электрогорск ни на какие следственные мероприятия.

– Но на здешнем кладбище…

– Это все миф. Это даже не могила. Там нет останков. Сами подумайте, если ее сожгли в цеху гальваники, какие останки, что хоронить?

– Но, значит, все-таки сожгли?

– Нет. Я спрашивал у отца. А он тоже наводил справки. Они тут все пытались узнать – через министерство. Так вот, Зыкову расстреляли в 1956 году. Причем приговор ей вынес не гражданский суд, а военный трибунал.

– Знаете, я тут у вас окончательно запуталась, – призналась Катя.

Глава 40

НОЧЬ ОПУСКАЕТСЯ НА ГОРОД

Ночью все кошки серы, даже те, что черны душой.

И когда ночь опускается вот так на город, на пустые заводские корпуса, словно влажное одеяло, возникает чувство вероятности близкого конца.

Но конец еще далеко, и такие события еще впереди…

Но кто знает об этом? Только не Катя. В своем тесном неуютном номере электрогорской гостиницы она, сидя в постели, смотрит на своем походном ноутбуке скачанный фильм «Типа крутые легавые». Фильм замечательный и смешной, только вот она плохо следит за действием – что там происходит.

А что происходит здесь?

Тихи и темны заводские корпуса. Завод давно мертв. Тихи и темны корпуса фармацевтической фабрики, где только к концу вечерней смены закончилась первая волна проверок УБЭП и госнаркоконтроля. Тихи и безлюдны склады. Но возле ворот фармацевтической фабрики дежурит полицейская патрульная машина. Дозор тут оставили на всякий случай – ведь завтра проверки возобновятся.

А в это время на другом конце города возле неприметных строений за высоким бетонным забором, упираясь друг в друга капотами, стоят «Газель» и микроавтобус «Фольксваген». Водитель «Газели» достает из кузова несколько коробок, приехавшие на микроавтобусе люди тут же суетливо вскрывают коробки и раскладывают содержимое в кейсы, спортивные сумки и рюкзаки. Все это завтра утром под самым носом у полицейского патруля до появления на фармацевтической фабрике проверки планируется пронести через проходную «на себе» и вернуть на склад.

Полковник Гущин у себя в номере в наполненной паром ванной яростно растирается после душа махровым полотенцем. Он только что поговорил по телефону с женой, с которой после неких событий (в ходе которых он получил пулю в сердце, прикрытое бронежилетом, и наконец-то признал существование своей второй семьи на стороне и взрослого сына)… не то чтобы поругался, а находится в состоянии затяжной мелодрамы из серии «кому уже за полтинник».

Роза Петровна Пархоменко в этот час тоже у себя в ванной – сидит по грудь в мыльной воде, а ее невестка Наталья – босиком, в трусах и мокрой футболке – осторожно водит по ее оплывшей жиром спине мочалкой. В этом богатом доме есть и домработница, и приходящая горничная, но Роза Пархоменко, которой из-за веса уже становится трудно мыться самой, предпочитает, чтобы ее обихаживала Наталья.

В городской больнице давно уже отбой. Но девушки Офелия и Виола не спят. Офелия пялится в свой планшет, а Виола играет на кровати с Павлом Киселевым в морской бой. Девушек скоро должны выписать, но пока охранник ночует тут же в палате – в узком предбаннике у душевой стоит раскладушка. Павел спит на ней, загораживая собой вход в палату, как верный пес на пороге.

Но сейчас он играет и намеренно поддается Виоле, потому что ему нравится ей поддаваться. За окном начинается дождь. Павел встает и хочет закрыть окно, чтобы их всех не продуло. Но Офелия просит: оставь. И вот уже дождь шумит и бьет по подоконнику. В затхлой больничной палате веет свежестью.

Михаил… Мишель Пархоменко, вернувшийся этим вечером из Москвы, сидит в пивбаре на Заводском проспекте. Когда-то в этом помещении на первом этаже располагался магазин «Соки-воды», так что широкие стеклянные витрины, совсем не подходящие для пивной, остались в неприкосновенности. Дождь струится по стеклам, и все в этом водопаде кажется размытым, зыбким, словно ненатуральным – дома, припаркованные машины, вывески, фонари. Возможно, в эту самую минуту, потягивая пиво, Мишель Пархоменко вспоминает тот, другой паб в Москве на Петровке, где они сидели со старшим братом. А может, он просто устал и теперь отдыхает: дорога из Москвы в Электрогорск через пробки – ад кромешный. И он совсем не торопится домой к матери и вдове брата.

Внезапно что-то привлекает его внимание – там, за окном, под дождем. Женщина, что стоит у самой витрины и смотрит, смотрит на него неотрывно. Мишель Пархоменко сжимает в руке бокал ледяного пива. Какое сходство… но нет, нет, нет, этого не может быть…

Это ведь не ОНА…

И не та, другая…

На долю секунды он еще не уверен, а потом он узнает ее. Это Анна Архипова, но нет, нет, нет, и этого быть тоже не может. Что она делает одна на улице под дождем в столь поздний час?

Светя огнями, сквозь дождь приближается пустой трамвай, и женщина отшатывается от витрины. Она исчезает из поля зрения мгновенно, точно фантом. Мишель встает и подходит вплотную к стеклу витрины, пытаясь разглядеть что там. Ему кажется… вот сейчас… если она бросилась под трамвай на рельсы… Вот сейчас все начнется – вопль боли, крик ужаса, скрежет тормозов…

Но все тихо. Трамвай закрывает двери и спокойно трогается с места. Мишель Пархоменко хочет выйти из бара посмотреть, куда же она делась, эта сумасшедшая баба, ЕЕ мать… Но нечто гораздо более властное и сильное удерживает его, заставляет вернуться за столик, лихорадочно искать – на чем записать. А ничего нет, кроме салфеток, и он хватает их и начинает записывать то, что у него в голове, то, что родилось вот сейчас из этого краткого мига – удивления, потрясения, страха. Сплав эмоций… Он записывает ноты, кое-как наспех разлиновав салфетку.

Это музыка. Он сочиняет свою музыку. Он сочиняет свою музыку – вот так.

А на старом кладбище в эту ночь собираются подростки-готы. Дождь, но они привыкли терпеть лишения.

Молчаливой стайкой проходят они по аллее, ненадолго останавливаются у могил, тех самых… про которые помнит весь Электрогорск. Некоторые стоят обнявшись, образуя пары. Потом они идут дальше, забираясь в самую глубь.

У безымянной могилы с новогодней звездой, насаженной на кол, где никто не похоронен, они снова останавливаются. Окружают ее. Дождь мочит их спины и головы, и некоторые раскрывают зонты.

Зонты похожи на шляпки черных ядовитых грибов.

Где-то далеко на железнодорожной станции свистят электровозы.

Под дождем мокро и неуютно, и подростки-готы поворачивают назад, скользят мимо могил, как бесшумные тени.

Они давно уже усвоили: в развалинах гальванического цеха точно такая же аура, как и на кладбище – темная, со зловещинкой. Но там, по крайней мере, кое-где еще сохранилась крыша. Там с бо€льшим комфортом можно выпить пива, поделиться дозой, а потом до самого утра кайфовать, тусоваться, пугая друг друга байками про «отравительницу», выдумывая все новые, новые, новые небылицы.

Глава 41

РЕПЕТИЦИЯ

– Сегодня суббота, а выходные тут семейные дни. Что ж, значит, пора допросить семью.

Полковник Гущин объявил это утром, когда часть оперативно-следственной группы, не занятая в рейде на фармацевтической фабрике, собралась в выделенном ему кабинете в Электрогорском УВД.

Объявил он это после рапорта оперуполномоченного, «отрабатывавшего» Наталью Пархоменко – вдову банкира. Сыщик нарыл два интересных факта: во-первых, покойный майор Лопахин, уроженец Электрогорска, и вдова оказались одноклассниками.

– Какая школа? – сразу спросила Катя.

– Пятая, – ответил оперативник. – Более того, по имеющейся у меня информации, они недолго встречались после школы, когда Лопахин приезжал к родителям из военного училища в отпуск.

– Что там у него с загранпаспортом, выяснили? Куда он путешествовал в последние два года? – спросил Гущин у другого оперативника.

– Я запросил миграционную службу, ОВИР. Дело в том, что за этот год свой отпуск он так и не успел отгулять, а вот в прошлом и позапрошлом году за границу выезжал.

– Куда?

– Прошлый год – Черногория, а позапрошлый – Мальта.

– Мальта?

– Так точно, с Мальты ходит однодневный круиз на Кипр.

– А что с датами?

– С датами как раз не все гладко. Получается, что он вылетел на Мальту из Москвы, а на Кипре Пархоменко убили уже на следующие сутки. Времени мало, ограниченный срок – едва прилетел, уже надо на корабль, да к тому же тайком от турагентства.

– Если все только не организовали и не подготовили заранее – могли катер нанять, чтобы быстро отправить его туда, в Ларнаку, где вилла Пархоменко. Одно меня смущает, – Гущин вздохнул, – Лопахин ведь не в спецназе служил и не в морской пехоте, всю жизнь за пультом сидел, за компьютерами, шифры какие-то там и коды кумекал. Тянет он у нас на наемника-убийцу, этот диабетик?

– У меня тоже новости из ОВИРа, – продолжил сыщик, «отрабатывавший» Наталью Пархоменко. Он насупился, оттого что его не дослушали, прервали. – Так вот, Наталья полгода провела в Индии. Тут ведь возникал вопрос насчет путешествий в Азию, в связи с этой самой ипекакуаной в виде порошка. Она прожила в Индии довольно долго. А я в Интернете смотрел – Индия как раз в ареале произрастания и изготовления этого самого яда.

– Это не яд, рвотное снадобье, – Гущин хмыкнул. – А вот сам расклад любопытный, я сейчас только над этим задумался. В трех случаях, с Лопахиным, Гертрудой и Офелией Архиповыми, использован яд. И только Виола получает лошадиную дозу этого самого рвотного.

– Может, убийца просто ее пожалел? – сказал оперативник.

– Если пожалел, то зачем вообще что-то давать?

– А если она съела или выпила что-то такое, что и ее сестры? Что, если убийца там, в суматохе, что-то перепутал, не уследил, подумал, что и она тоже отравлена, и подсыпал ей это средство, чтобы очистить организм?

– У нее в анализах никаких следов других веществ нет, – возразил Гущин. – Но версия любопытная… убийца, говоришь, мог этого и не знать, мог что-то в суматохе у столов банкетных перепутать… не уследил, решил дать ей рвотное, подстраховаться. Так что же получается – жизнь девочки убийце небезразлична?

– А может, это просто такой прием использован – отвлечь внимание.

Катя слушала все это молча. После оперативки она так и осталась сидеть в уголке с ноутбуком на коленях, куда заносила в «заметки» все, что говорили и обсуждали.

– По фабрике фармацевтической пока ничего стоящего, все только на Интернет кивают, как будто мы и так не знаем, что весь сбыт там, – Гущин покачал головой. – А у них, у фармацевтов, рыло в пуху, вчера в прокуратуре такой хай с жалобой подняли на наши проверки.

– Федор Матвеевич, раз суббота тут день семейный, поедете Пархоменко допрашивать? – Катя закрыла ноутбук.

– Мы должны что-то делать, а топчемся на месте, хотя и бурную деятельность развиваем. Предчувствие у меня нехорошее с этой их семейной вендеттой.

– Значит, начнете с Натальи?

– Нет, эти бабы меня уже достали. Сегодня оркестр репетирует в Доме культуры. Побеседуем сначала с его дирижером. К тому же есть о чем: сведения, что Михаил Пархоменко крутил любовь с Гертрудой, ты из первых рук добыла – от ее сестренки.

В заводском Доме культуры в просторном вестибюле пахло ремонтом и краской.

С яркого августовского солнца, едва войдя, попадаешь сразу в прохладу пустоты. И окунаешься в звук.

Электрогорский оркестр на своей последней репетиции, как потом уже позже… после всего вспоминала Катя, играл дружно и сплоченно.

Вдохновенно играл.

Соло виолончели…

Открыв боковую дверь в зал, Катя увидела оркестр очень близко. А ближе всех – пожилой виолончелист в третьем ряду струнных.

– Виолончель, темп! Отстаете! Не сметь мне халтурить! Тут надо либо на полную – либо никак!

Он зря разорялся, этот дирижер – высокий, немного нескладный, растрепанный, одетый так, как никто не одевался в пролетарском Электрогорске, – в рубашке с лондонской Бонд-стрит, с платиновыми запонками и в моднейшем галстуке.

Он зря разорялся, оркестр на своей последней репетиции показывал класс.

– Чешете зрителям яйца, ублажаете, а должны потрясать! Темп, мать вашу! Ну, дорогие мои, это же я… вот я весь перед вами… это же моя музыка, первое исполнение симфонии… Я хочу, чтобы вы играли то, что я написал! Темп, темп, темп!

Ритм сломался и рассыпался…

– Почему на репетиции посторонние? Кто вас пустил?

Михаил Пархоменко обернулся к дверям.

Оркестр еще продолжал играть, но каждую партию – скрипок, виолончели, духовых, ударных – вразнобой.

Полковник Гущин шел по проходу между кресел. Не сразу, но Пархоменко его узнал. Они встречались прежде, подумала Катя. Ну да, ну да, конечно…

– Вы ко мне?

– К вам, Михаил, пора нам поговорить.

– Но у меня репетиция.

– Прервитесь.

– А с какой стати мой оркестр должен прекращать репетицию? У нас выступление на носу, мы готовим новую вещь. Мою вещь.

– А с такой стати, что я снова по вашу душу, как видите, – полковник Гущин повернулся к притихшему оркестру и объявил зычно: – Извините, но на сегодня это все. Я здесь, чтобы допросить вашего работодателя в связи с убийством Гертруды Архиповой.

– Я не работодатель.

– Но это же ваш частный оркестр. И орете вы на них, как на крепостных.

Музыканты начали собираться.

– Это такой стиль общения, тут никто ни на кого не обижается.

– Да? Они вам, хозяину, тоже в ответ кричат – мать твою, маши чаще своей палкой дирижерской?

– Что вам угодно?

– Для начала сядем, вы человек еще молодой, а я пожилой, – полковник Гущин сел в кресло в первом ряду.

Катя устроилась рядом. Михаил Пархоменко остался стоять.

– Нет смысла ходить вокруг да около, сестра Гертруды нам все рассказала. – Гущин говорил с младшим братом покойного банкира так, словно расстались они вчера, а ведь с момента их последней встречи (после событий на кипрской вилле) минуло немало времени. – И опираясь на эти показания, я могу задержать вас прямо сейчас в качестве подозреваемого в убийстве Гертруды Архиповой.

– Что за бред?

– Но мотив-то веский, мотив налицо. Состояли вы с девушкой в близких отношениях, а потом вам дали от ворот поворот.

– Это вам ее сестра разболтала? – Михаил наконец-то сел. – Нам ведь с ней казалось, что мы все держим в строгой тайне – я от своих домашних, она от матери и бабки, но от этой мелюзги, от сестриц ее, видно, ничто не скроешь. Ладно, не отрицаю, у меня был с ней роман. Даже нет, это банально сказано. Я ее любил. Эта девушка, она как цветок, как прекрасная роза. Я бы женился на ней.

– Видимо, она эти ваши планы не разделяла. Она бросила вас.

– Она бы все равно ко мне вернулась. Потом.

– Или это вы захотели вернуть ее вот таким способом. Чтобы уже никогда ничьей не была.

– Послушайте, на юбилее отравили не только Гертруду, но и ее сестер, и тетю Адель. Для чего мне столько смертей?

О том, что старуха Архипова не отравлена, а лишь заработала сердечный приступ, он, кажется, не знает. Или делает вид, чтобы нас запутать. Но как он ее называет… тетя Адель… Так просто, по-домашнему, а ведь между ними стоят убийства.

Катя следила за допросом, но решила не вмешиваться, лишь отмечать для себя вот такие странности.

– Кто вас разберет на этой вашей семейной войне, – вздохнул притворно полковник Гущин. – Одно другое тянет. Я вообще удивлен, как у вас что-то могло возникнуть с этой девушкой. Как она вас в постели не зарезала за своего убитого отца.

– С этого и начались наши с ней отношения.

– С того, что она пыталась вас зарезать?

– Нет. С того, что я попытался донести до нее правду об убийстве Бориса.

– А вы знаете правду?

– Думаю, да.

Михаил Пархоменко сказал это очень просто, как само собой разумеющееся.

– Да ну, вот новость, – усмехнулся Гущин. – Сколько раз вас допрашивали? Сколько раз лично я беседовал с вами? И все пустышку мы тянули на этих допросах. «Не знаю, не видел, не помню, брат мне ничего не говорил» – это же ваши слова. Все эти годы вы повторяли одно и то же, и вдруг нате вам. Правда. С чего это вам в откровенность сейчас со мной пускаться?

– С того, что моей девочки больше нет. Все, что составляло радость моей жизни, ее смысл, все потеряно.

– Три месяца отношений, и уже смысл всей жизни?

– Она росла на моих глазах. Я всегда ее любил. Думал – вот она, моя невеста.

Михаил Пархоменко скрестил на впалой груди худые руки.

– И что это за правда? За брата своего Александра, покойного, покаялись, что ли, перед ней и простили ее семье его смерть?

– Вот-вот, с этого все и началось. С очевидных вещей, тогда, три года назад, когда застрелили Бориса на проспекте Мира. А за год до этого между ним и моим братом началась та свара из-за денег и собственности, когда рухнула их дружба. А ведь они были не только компаньоны, но и друзья детства, друзья со школы, об этом вы знаете?

– Об этом я как раз знаю. Но когда почти миллиард на кону, как вышло в их случае, о какой дружбе речь?

– Вот-вот, вы во все это сразу поверили, вы убедили себя – вы, полиция. Ну как же, все свидетели наперебой твердили: кто мог заказать Бориса, конечно, мой брат Саша, такие деньги… такие суды-арбитражи, такой дележ…

– Вся эта их судебно-финансовая история в трех томах уголовного дела.

– Да, наверное, вы много накопали, и конфликт между моим братом и Борисом сумели доказать, как веский мотив. Но вы не учли одного, того, что знаю я.

– И что же вы знаете?

– Мой брат не убивал Бориса Архипова.

– Ну, естественно, его и близко к проспекту Мира в тот день не было, мы его алиби под микроскопом изучали, – Гущин хмыкнул. – Полный ажур. На это есть такая вещь, как заказ.

– Мой брат не заказывал того убийства. Послушайте меня, – Михаил Пархоменко повысил голос, – вы вломились сюда, сорвали мне репетицию, так слушайте, что я скажу. Это самое я пытался донести и до моей девочки, до Гертруды. Мой брат не заказывал убийства ее отца. Я это знаю, спросите, откуда? Потому что я его брат. Он этого не делал.

– Ну что же, это не ново, ваша семья всегда все отрицала. Как равно и семья Архиповых после убийства вашего брата на Кипре. Ведь это они заказали вашего брата из мести.

– Мы сейчас говорим не об убийстве моего брата, а об убийстве отца Гертруды.

– А я пришел говорить с вами именно об убийстве Гертруды и покушении на убийство ее несовершеннолетних сестер. Тронуться умом можно с вами, со всей этой вашей кровавой кашей.

– Нет, вы пришли говорить со мной о наших отношениях, о нашем романе, о любви. Вам хочется понять, вы же умный человек, полковник, как могло так получиться, что мы оказались вместе – я и она, после всего, – Михаил Пархоменко смотрел на Гущина. – И я расскажу вам, как это у нас получилось. Дело в том, что она поверила мне, моей версии убийства ее отца. Той версии, которую мы обсуждали не раз с братом до его смерти. Той версии, которую вы просто смахнули со счетов.

– И что же это за версия?

– Считается, что это именно мой брат послал киллера в Москву убить Архипова. Но я пытался доказать Гертруде, что есть и другая версия. Потому что я знаю, что мой брат не заказывал убийства. И сам, сам пытался понять, кто же убрал Архипова.

– И кого же вы предложили Гертруде в качестве убийцы?

– Их охранника Павла Киселева. Это сделал он.

– Он был там, на месте, серьезно ранен.

– Куда, куда он был ранен? В этом-то все и дело!

– Пуля задела легкое, он едва там кровью не захлебнулся.

– Он стрелял сам в себя, стрелял себе в бок, это ж явный самострел! Разве это вас не насторожило сразу? Босс убит, а охранник только ранен, охранник, который мог опознать киллера, мог назвать его приметы, и не сделал ни того, ни другого.

– Все он называл – и приметы, и подробности, как все происходило.

– Только по приметам тем вот уже три года никто не пойман, хотя вы, учитывая вашу упертость насчет версии о том, что это мой брат был заказчиком, землю рыли. А подробности те все вымышлены. Павел Киселев застрелил Архипова, потом для отвода глаз стрелял в себя – в бок ведь, это просто рука дрогнула, оттого и легкое пострадало, не так это просто выстрелить в себя там, в спешке, в том дворе.

– Вы и в том дворе на проспекте Мира побывали?

– Да, ездил туда специально, все смотрел, уже потом… ну когда брата не стало. Двор выбран умно – проходной, вроде полная иллюзия создается, что убийца может легко скрыться через подворотни, мимо гаражей. Только никто никуда не скрывался. Охранник просто оставил вас в дураках.

– В Архипова и в самого Киселева стреляли не из пистолета Киселева, у него там при себе была только травматика.

– Ну естественно, а вы коллекторы проверили, колодцы, там же колодцев полно, что ему, такому бугаю, сдвинуть крышку и выбросить пистолет уже после?

– После того, как он кровью харкал, раненный?

– Вы же сами тогда брату говорили, что охранника нашли не у машины Архипова, а на середине двора.

– Правильно, потому что он гнался за убийцей.

– У него был не менее веский мотив для убийства.

– И какой же?

– Он влюблен в Анну. Давно. С ума по ней сходит. И тогда и сейчас он ревнует ее ко всему миру. Тогда бешено ревновал к мужу, своему боссу. А теперь к дочерям.

– Послушали бы вы сейчас себя, милейший, какой вы бред несете. А ведь интеллигентный человек, музыкант, в консерватории вон учились.

– Самое для меня было важное, что меня слушала она, моя девочка, моя любовь. И она поверила мне. Сразу мне поверила.

– Гертруда сразу поверила вашим словам о том, что ее отца убил Киселев? – Катя не выдержала. Не могла уже больше этого выдержать… этого вот допроса… этого вот тона, когда один взвинчивал и взвинчивал себя, почти уже впадая в истерику, а другой словно подзуживал – хмыкал, кривил губы. О мужчины! Да почему же, отчего же вы порой начинаете вот так выделываться, выкаблучиваться друг перед другом, оставаясь совершенно глухи, когда речь идет о таких сложных вещах!

– Да, она сразу поверила мне.

– Как такое возможно, если все эти три года ей твердили, что это ваш брат – убийца?

– Она же внутри семьи, видит их каждый день – мать, Киселева Пашку… видит их вдвоем.

– Вдова и охранник не состоят в близких отношениях, – сказал Гущин.

– С этим я не спорю. Ей так удобнее, так она держит его в полной своей власти. Раб и госпожа, это даже не секс, это похлеще кокаина кайф. Может, она и догадывается, только гонит прочь такие мысли. Она ведь все сделала для лечения Киселева. И он до сих пор в их семье, он там уже свой. Гертруда была умная девушка, и потом, повторяю, она варилась в том их домашнем котле. Страсть, которую Киселев питает к своей хозяйке, уже невозможно скрыть. Я допускаю мысль о том, что Гертруда попыталась сама разобраться со всем этим. Без меня. Не знаю, что там вышло на этом празднике между нею и Киселевым. Возможно, она сказала ему, что знает правду об убийстве отца. Может, даже это она сама достала яд, чтобы отравить его там, на банкете. Но он заставил ее саму выпить тот отравленный кубок… Я не знаю, я с ума сходил от беспокойства в тот вечер, поэтому и помчался к ресторану. Хотел явиться туда, несмотря ни на что, предупредить ее, чтобы она не делала глупостей, что охранник может быть опасен.

Вот так очень умело, очень умно он опередил нас, выбил у Гущина последний козырь – показания агента о том, что его видели в тот вечер у ресторана и у переправы через речку… Гущин даже не успел это озвучить… Проиграл ему…

– Почему же вы не сделали того, что хотели? – спросила Катя. – Не пошли туда ко всем этим гостям… может быть, успели бы спасти Гертруду, их всех?

– Я хотел, но… Это все так сложно. Столько крови между нами уже – мой брат… Я стоял на другом берегу, видел огни среди деревьев. Такой сильный момент эмоциональный… я вдруг услышал мою музыку… мелодию… Но у меня не оказалось с собой бумаги, на чем записать.

– Вы сочиняли там музыку?

– Я услышал ее, а потом там, среди огней, закричали люди, и я понял, что то, чего я так боялся, – случилось.

– Простите, – сказала Катя, – но вольно или невольно вы обманываете нас даже сейчас, когда пытаетесь, как вы выразились, рассказать всю правду.

– В чем же я лгу?

– Ваши отношения с Гертрудой Архиповой не были так уж романтичны, как вы тут пытаетесь нам представить. Я беседовала с ее сестрой Офелией. Так вот, несмотря на то, что они сестры и подруги, Гертруда с ней никогда не делилась вашей версией насчет Киселева. Но это еще можно понять, если девушка и правда решила сама во всем разобраться. Но, по словам Офелии, эта ваша связь с Гертрудой – разные там не совсем невинные интимные причуды с вашей стороны…

– Маленькая дрянь. Филя всегда была маленькой дрянью и всегда ревновала ее ко мне, – сказал Михаил Пархоменко. – Ей было до красавицы сестры как до звезды небесной.

– Итак, полностью отрицаете какую-либо свою причастность к убийству Гертруды Архиповой и покушению на убийство Офелии и Виолы Архиповых? – спросил Гущин, подымаясь кряхтя со зрительского кресла.

– Отрицаю.

– Ладно, на этом пока с вами закончим. Теперь я должен допросить вашу мать и вашу золовку Наталью.

– Вы что, хотите сейчас ехать к нам домой?

– Вот именно.

– Но моя мать… она нездорова.

– Уголовное дело не может ждать.

– Тогда я поеду с вами!

Гущин лишь пожал плечами: вольному – воля, это же твой дом, дирижер.

Как потом… уже после всего, думала Катя: лучше бы полковник запретил ему (хотя как запретить?).

А вот запретил бы, не позволил, оставил там, в Доме культуры, или посадил бы в камеру под арест – и репетиции электрогорского оркестра бы длились и длились…

Чайковский, Вагнер… то место из «Тангейзера», где тромбоны… где каждая нота пронизана скорым ощущением конца…

И потом резкий слом ритма, переход в другую тональность… джазовая мелодия Луи Армстронга…

И снова переход… тот, пока еще безымянный фрагмент… сочиненная мелодия, исполненная тут, в этом зале, только что, всего лишь однажды…

Когда вышли на улицу, каждый направился к своей машине. Гущин и Катя к служебной. Так и поехали по Электрогорску – гуськом, на остановке у пятой школы обогнали трамвай.

Он помахал им вслед.

Сотнями рук своих призрачных пассажиров он помахал им вслед.

Глава 42

РАЗБИТЫЕ ВОРОТА

Картина, открывшаяся в конце пути, когда служебная полицейская машина, проехав город насквозь, оставив позади заводские цеха, жилой микрорайон, рынок, кладбище, поворот на Баковку у развилки шоссе, мост через сонную речушку и ту самую поляну для пикников на ее берегу от ресторана «Речной», где все и случилось и где теперь липы дремали как стражи, пронзая сучьями низкие серые облака, что пригнал северный ветер… Так вот, картина, открывшаяся взору, когда полицейская машина остановилась у высокого забора «резиденции» Пархоменко и Михаил Пархоменко распахнул автоматические ворота, оказалась мирной и безмятежной.

Женщины под развесистой яблоней пили чай, сидя напротив друг друга за садовым столиком в плетеных креслах.

Катя впервые увидела Розу Петровну Пархоменко, о которой ей столько приходилось слышать.

И несказанно поразилась одной вещи – как эта грузная пожилая толстуха с крашеными волосами в цветастом сарафане, по виду сущая подмосковная дачница, могла кого-то нанять… заказав отравить на празднике внучек другой подмосковной старухи…

И эта вот ее невестка Наталья, сидящая напротив – во вьетнамках и тонкой индийской рубашке-дхоти, открывающей острые худые коленки – смуглая, словно раз и навсегда впитавшая всей своей кожей тропический загар полугодовой давности. Вот она смотрит в сторону ворот, не донеся до рта ложку с кусочком шоколадного торта… смотрит, кто приехал… Мишель и еще какие-то двое на чужой машине… Как она могла – если все же могла – эта хрупкая смуглая женщина…

А разве Михаил Пархоменко, этот дирижер, по виду абсолютный «ботаник», разодетый по последней лондонской моде, и такой хилый на вид… разве он тянет на отравителя?

А Павел Киселев – верзила с плечами штангиста и квадратной челюстью, о котором они только сейчас в Доме культуры узнали столько всего любопытного… разве он тянет?

Михаил Пархоменко загнал свою машину в гараж. Полицейская машина осталась снаружи у ворот – водитель отъехал, чтобы развернуться.

Полковник Гущин по дорожке, обсаженной кустами пионов, шел к женщинам, пившим чай. Катя шла следом. В саду в этот субботний день жужжали пчелы над цветами. Где-то в недрах поселка визжала электропила. Огромный трехэтажный особняк с верандой, балконом и эркерами походил на замок, давил своей громадой этот небольшой участок.

У Архиповых участок больше, а дом меньше. Но они друг друга стоят… Дома как люди… Сколько же у них тут яблок и слив, ветки вон все гнутся под тяжестью… У Архиповых плодовых деревьев нет совсем, только модный кустарник и туи… А лужайки и тут и там подстрижены аккуратно.

– Добрый день, Роза Петровна, – громко, еще издали поздоровался полковник Гущин.

Роза Пархоменко отставила в сторону чашку чая. Наталья встала с плетеного кресла.

– Мама, это из полиции, ты, наверное, помнишь… это полковник, что приезжал к нам после смерти Саши, – Михаил Пархоменко по лужайке обогнал Гущина и Катю. – Они зададут тебе несколько вопросов, ты только не волнуйся.

– А я и не волнуюсь, – густым контральто произнесла Роза Петровна Пархоменко. – Что вскочили-то все как оголтелые. Сядьте, – она зыркнула на Наталью. – И вы, раз приехали, располагайтесь. Если надо поговорить – что ж опять потолкуем.

Но потолковать не успели.

Раздался страшный грохот и…

Автоматические ворота вылетели из створ, словно снесенные взрывом.

Но то прогремел не взрыв – массивный джип «Черокки» разнес эту преграду и ворвался в сад, ломая кусты, давя цветы на клумбах.

Все произошло в мгновение ока.

Из джипа выскочила растрепанная женщина в самом изящном на свете, культовом «маленьком черном платье», в лодочках на каблуках… Катя узнала ее… нет, ей лишь показалось, что узнала, потому что узнать того, кто целится в вас из пистолета, зажатого в правой руке, и стискивает в левой, унизанной жемчужными браслетами «Шанель», короткий автомат «узи», в считаные секунды перед выстрелом невозможно…

Выстрел!

Роза Петровна Пархоменко, охнув от боли, начала заваливаться на сторону с кресла.

– Мама!!

Еще один выстрел, и Мишель Пархоменко, ринувшийся к матери, схватился обеими руками за лицо. Потом рухнул на колени.

Вместо глаза – кровавый пузырь… лопнул…

Мишель ткнулся лицом в траву.

– Анна, прекратите!! – крикнул Гущин, одновременно с силой толкая в сторону застывшую в ступоре Наталью Пархоменко и пытаясь закрыть собой Катю.

Наталья, падая, ударилась о стол, перевернула его: чашки, блюда с выпечкой, чайник с горячим чаем – все полетело на землю…

Анна Архипова рванула автомат «узи». Очередь!

Град пуль по опрокинутой мебели, по стволам яблонь.

Но она не умела обращаться с автоматом. Тот дернулся в ее женских руках, дуло задралось кверху, и следующая очередь вышибла стекла в окнах второго этажа.

Тогда Анна Архипова отшвырнула автомат и бросилась назад к джипу. Осколок стекла чиркнул Гущина по лысой макушке, хлынула кровь.

Катя в эту минуту до такой степени испугалась… подумала, что он ранен, что это пуля задела его и вот он… снова ранен, как тогда – в сердце через бронежилет, а теперь в голову… ведь не носят бронежилетов на голове…

Она до такой степени испугалась за Гущина, что забыла обо всем на свете. Даже об опасности. Даже об оружии во вражеских руках.

Это как на войне…

Волна ярости, словно пламя перед глазами.

В три прыжка она достигла джипа. Рванула на себя дверь, которую Анна Архипова пыталась закрыть, уже заведя двигатель.

Джип взревел и начал пятиться назад. Но Катя повисла на подножке, вцепившись в волосы той, которая стреляла.

Откуда только силы взялись? Она выволокла за волосы визжавшую, отбивавшуюся Анну из салона, ударила ее руку о дверцу – пистолет выпал, снова выстрелив, как только пуля не угодила им в ноги!

Все еще впившись в волосы врага, она прижала Анну к капоту, навалившись всем своим весом.

– Что же ты делаешь… ты их убила…

– Я их всех… всех убью… за дочь… я до всех доберусь…

Чьи-то сильные руки помогли Кате удержать Анну, иначе она бы вырвалась, попыталась бы снова добраться до выбитого из ее рук пистолета.

Полковник Гущин, на которого было страшно смотреть из-за крови, хлещущей из его рассеченной лысой макушки, заломил Анне Архиповой руки назад.

– Федор Матвеевич, вы живы, – Катя задыхалась. – Вы ранены?!

– Вызывай «Скорую», а то мы их обоих потеряем, – сказал Гущин, встряхивая Анну, как мешок с картошкой.

Наталья Пархоменко выла, не рыдала даже, а выла как волчица, на четвереньках переползая от тела Розы Петровны к телу Мишеля.

Пахло порохом в саду, где только что пили чай.

Глава 43

ПОД ВОЙ СИРЕН

Электрогорск пропитался воем сирен – полицейских и «Скорой помощи», словно пирог липким красным сиропом.

По Заводскому проспекту, по улице Рабочей славы, через площадь Труда, мимо пустых цехов, мимо безлюдной заводской проходной мчались белые машины «Скорых».

Розе Петровне Пархоменко пуля раздробила ключицу, и ее тут же прямо из приемного покоя повезли на операцию. В другую операционную повезли на каталке Мишеля. Но с ним дела обстояли гораздо хуже. Главврач электрогорской больницы совещался с заведующим хирургического отделения, и оба пришли к выводу, что перевозить раненого в Москву опасно – не доживет. Тогда через МЧС, через лигу «Медпомощи» вызвали бригаду военных нейрохирургов в Электрогорск. Все это как-то пытались обсудить с Натальей Пархоменко, но она словно забыла все слова, а чужих слов не воспринимала. Только тряслась и жевала какую-то индийскую гадость типа бетеля, отчего на губах у нее вскипали розовые пузыри слюны.

«Так нельзя, возьмите же себя в руки, там ваши родные, вы им нужны!» – пытался внушить ей главврач электрогорской больницы. Но Наталья жевала бетель, а в бетель там, на индийском базаре, где она и приобретала это снадобье, добавили еще кое-что покруче. Зрачки ее стали темными и огромными, врач лишь взглянул и махнул рукой.

Полковнику Гущину в травмпункте больницы промыли, продезинфицировали порез на макушке и забинтовали голову. Не перевязали, что выглядело бы стильно, как в кино – «бандитская пуля», а именно забинтовали – сделали этакий нелепый чепчик, что держался завязочками под подбородком.

Катя когда увидела, хоть и не до смеха ей было совсем… Совсем не до смеха, фыркнула, рассмеялась. Нет, не добавляют грозного шарма шефам полиции вот такие чепчики на макушке.

– Что, хорош? – буркнул Гущин. – Болит голова-то, вот черт. Прям думать ни о чем не могу, а думать надо. Ведь эта стерва едва нас с тобой там не прикончила. Ладно я, но ты девушка молодая, чего ты в жизни видела-то?

– Электрогорск, Федор Матвеевич. Это многого стоит.

– Как ведь чувствовал, что к этому дело идет, к новой крови. А сделать ничего не смог, не предотвратил. Нужно было мне их всех, весь их выводок гадючий под замок посадить еще тогда!

– Когда? – спросила Катя. Ну что вы такое городите сейчас…

– После кипрской истории сразу. Эта Анна… Нет, ты видела ее глаза, когда она из автомата садила?

– У нее дочь убили, отравили. И это чудо, что другие дочери живы остались.

– Ты ее оправдываешь, что ли?

Катя вспомнила, как там, в цветущем саду, где витал запах пороха, где приехавшие эксперты-криминалисты в траве собирали стреляные гильзы, она разжала до боли стиснутый кулак. А на ладони – выдранный клок волос Анны Архиповой. Здоровенный такой клок волос… Теперь у той, может, и проплешина останется в шевелюре.

Битва двух амазонок у джипа… Это еще войдет в оперативные анналы.

Теперь же Анна Архипова – в изоляторе временного содержания Электрогорского УВД. Водворена – так это называется на языке ИВС – и ждет следователя для предъявления ей обвинения.

Примчался тут как тут мэр Журчалов, в прошлом бывший опер.

– От кого, от кого, но от нее такого не ожидал. Хотя она, конечно, баба с характером. Во что они наш город превратили. Бардак! Разве когда при бате моем, который на заводе вкалывал, когда, так сказать, долбил пролетарским молотом по наковальне, такое возможно было? И ведь они же все из рабочих семей – Архиповы, Пархоменко, плоть от плоти Электрогорска. Сначала заказуха обоюдная, потом вот яд на банкете… там ведь нас всех, всех могли отравить! А теперь вот снова самосуд, расстрел!

Катя выделила из всей этой тирады фразу «снова самосуд».

– В пятьдесят пятом – пятьдесят шестом годах, если вы, конечно, это имеете в виду, не было в Электрогорске никакого самосуда, – сказала она – просто так, чтобы посмотреть на реакцию бывшего опера, нынешнего городского мэра. – Зыкову… эту вашу Любку-ведьму, никто сюда назад в город после известных вам событий не возвращал.

Журчалов поперхнулся, воззрился на Катю. Многое может выразить человеческий взгляд, такую палитру эмоций.

В семь часов вечера все еще сидели в УВД, снова ждали новостей из больницы. И новости пришли, только не те, которых ждали.

– Охранник забирает Офелию и Виолу Архиповых домой. Врач пробовал было возражать, мол, рано еще им выписываться, но он и слушать не захотел, – доложил пост наблюдения.

– Федор Матвеевич, помните, что сказал нам Михаил Пархоменко про охранника Киселева? – спросила Катя. – Словно нарочно все вышло – едва он про все это заикнулся, она… эта женщина явилась и начала в Михаила стрелять. Вы хорошо ведь помните то дело об убийстве на проспекте Мира. Скажите, такое возможно?

– Что возможно? Что это Павел Киселев пристрелил Бориса Архипова, инсценировал нападение киллера?

– Вот это самое.

– У него самого серьезное ранение было.

– Но он остался жив. Рана-то в бок, так ведь?

– Нет, не в бок, в грудь, легкое задето! А это всегда чревато, можно так доинсценироваться, что в ящик прямо там, на месте, сыграешь.

– Вот, это ваш главный посыл – против этой версии. А что, если он рискнул?

– Ради чего ему жизнью рисковать?

– Вы же слышали, что Михаил Пархоменко сказал нам и что он пытался объяснить Гертруде. Павел Киселев любит ее мать.

– Так ведь нет ничего между ними. Три года уж прошло с тех пор. Я понимаю, если бы он сразу ее в койку, потом в загс и сейчас бы владел всем через нее – и капиталом, и недвижимостью. Так ведь он как был охранник, прислуга у них, так и остался.

– Может, статус для него не так уж важен. Он рядом с любимой женщиной. Он убил ее мужа, чтобы не делить ее с ним, чтобы не ревновать, когда они по ночам в спальне запирались.

– Много ты понимаешь.

– Но почему вы отбрасываете такую версию, как убийство по страсти?

– Потому что сейчас, в наше время, убивают только из-за денег, ради больших денег.

– Но вот Анна Архипова сегодня, на наших глазах, как в кино, вышибла эти чертовы ворота. И она собиралась их всех прикончить. Разве все это из-за денег?

– Это уже месть.

– Она любит своих дочерей больше денег, больше всего на свете. Теперь вот что у нее – только тюрьма, конец богатой комфортной жизни, конец банкетам, дорогим магазинам, ресторанам. Конец всему.

– Много ты понимаешь.

– Да я хочу понять. Я хочу понять все и всех в этом Электрогорске. Ну скажите, разве по материалам того дела, по уликам с места происшествия нельзя предположить, что никакого наемника там, на проспекте Мира, никогда не было?

– Улики с места происшествия еще не факт. Их по-разному можно толковать. И вообще, что на тебя нашло?

– Меня тревожит, что Киселев забрал девушек из больницы. Их мать в тюрьме. Там, дома, они сейчас в полной его власти.

– Ты забыла про старуху, про Адель, – Гущин потрогал повязку на голове. – Тот раз она такой овцой перед нами прикинулась – сердечница и все такое, хрупкое болезненное существо. А я ее по прошлым нашим допросам помню. Хитра и умна. Думаешь, она по Анне, невестке, скорбит сейчас, что та на тюрьму себя обрекла? Черта с два. Небось ликует, что Пархоменкам теперь конец. Женская ненависть… С чем, с чем а уж с этим, женской ненавистью, Электрогорск столкнулся не раз и не два. И сейчас, и тогда, полвека назад.

Глава 44

«ЛЕЖАЧАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ»

Утром Электрогорское УВД так и осталось стоять под ружьем. Полковник Гущин в «чепчике-повязке» докладывал ситуацию приехавшему в город прокурору области. Из больницы снова ждали вестей. И если в отношении Розы Петровны Пархоменко новости по телефону пришли сносные: прооперирована, состояние стабильное, то в отношении ее младшего сына врачи говорили лишь «делаем все возможное».

Катя, предоставленная сама себе в этой общей суматохе, решала, что же ей предпринять. Вообще-то, она предпочла бы, чтобы полковник Гущин занялся охранником Павлом Киселевым. Но она понимала – с убийства Бориса Архипова прошло три года. И одних лишь показаний – догадок Михаила Пархоменко – мало для предъявления обвинения. А если еще и Пархоменко умрет в больнице, то…

Следователь прокуратуры попросил ее написать рапорт о происшедшем в доме Пархоменко, и до обеда Катя его сочиняла, стараясь не упустить ни одной детали «вооруженного нападения».

Она снова и снова переживала тот момент, когда…

Можно писать и говорить что угодно, но это очень страшно, когда на ваших глазах люди убивают людей.

А потом она отнесла рапорт следователю и снова села в уголке кабинета – никому больше не нужная и всеми позабытая. Достала из сумки свой верный блокнот, чтобы просмотреть записи и записать факты уже для себя.

И внезапно наткнулась на фамилию и адрес: Суворова Клавдия Ивановна, Заводской проспект, 10.

Она вспомнила – это же свидетельница, про которую ей говорила завуч пятой школы. Одна из выживших летом 1955 года в лагере «Звонкие горны».

Вроде сейчас, после всех этих новых событий, не время ехать допрашивать пенсионерку – божий одуванчик. Да еще завуч, помнится, предупреждала, что сначала надо связаться с собесом… А то вроде и дверь не откроют.

Но делать было совершенно нечего, а безделье Катю убивало. И она решила рискнуть: авось.

Ни в какой собес, естественно, звонить не стала, лишь спросила в дежурной части про адрес.

– А это на трамвае, Заводской проспект, остановка «Кирпичные дома», – охотно пояснил дежурный.

И Катя пошла на трамвайную остановку. Трамвай подкатил быстро, и она села в него. И тут лишь сообразила – ба, да сегодня же воскресенье (вот не скажешь, что выходной, по авралу, что накрыл бедное Электрогорское УВД).

Трамвай «населяли» пассажиры выходного дня, стремившиеся в основном в сторону рынка – пожилые, среднего возраста и юные.

И все, все участвовали в оглушительно громкой, исполненной жгучего любопытства беседе на тему «а вчера в городе стреляли».

Катя вся обратилась в слух и все четыре остановки жадно впитывала, но, увы, в трамвайных пересудах – ничего нового. Правда, фамилии Пархоменко и Архиповы мелькали часто.

Остановка «Кирпичные дома».

Трамвай, полный сплетен, закрыл двери и оставил Катю один на один с кирпичными восьмиэтажками. Катя еще раз сверилась с адресом и направилась к дому десять. Подергала дверь подъезда: закрыто, домофон.

Сзади кто-то поднимался по ступенькам, чем-то звякая. Катя обернулась – девушка лет двадцати в джинсах и футболке с радугой.

– Привет, сейчас открою, – сказала она по-свойски, поставила полные сумки у двери и набрала код. В сумках – бутылки. Пиво, пиво, пиво.

– Я к Суворовой, не знаете, на каком она этаже? – спросила Катя у лифта.

– К бабе Клаше? Тогда нам на шестой вместе.

– А вы ее внучка?

– Я из собеса, у нас опека оформлена. Вот продукты ей приношу, готовлю, убираю.

Катя снова глянула вниз: в сумках – пиво.

– Это что, вместо кефира?

– Вы бабу Клашу не знаете. Она молоток, – усмехнулась девушка из собеса. – Сила духа, как у самурая. Она ведь с самого детства больна. Несчастный случай. А потом ее еще парализовало. Если б не алкоголь… странно это говорить, но это правда, если бы не пьянство, она бы и года не протянула. А так пила всю жизнь. И жила себе. Но теперь ей уже самогон нельзя и наливки тоже. Сама, как семьдесят стукнуло, от них отказалась. Вот сила духа, а? Мужикам бы алкашам поучиться. Теперь пьет только пиво в неограниченном количестве.

– Несчастный случай с ней в лагере произошел «Звонкие горны»? – спросила Катя.

Лифт остановился на шестом этаже.

– А вы, собственно, кто? По какому вопросу к ней? – Девушка из собеса сгребла тяжелые сумки, вытащили их и начала искать в карманах джинсов ключи.

– Я из полиции. Мне необходимо поговорить с Клавдией Ивановной.

Девушка из собеса открыла обитую коричневым дерматином дверь и крикнула звонко с порога:

– Баба Клаша, это я! И еще тут к тебе из ментовки пришли. Она слово «полиция» не переносит, – сообщила шепотом Кате. – Когда по телику слышит – плюется аж. Скажите ей, что вы из милиции.

На разложенном диване у окна, на высоких подушках в светлой большой комнате, где в серванте фарфоровые фигурки и набор «хохломы», где кружевной тюль на окне, столетник, где инвалидное кресло, где плоская «утка»-горшок ядовитого зеленого цвета на табуретке, чтобы дотянуться рукой с дивана – старушка в чем душа держится, глазки голубые, как фиалки, на худеньких плечиках – вязаная кофта.

На постели кругом газеты, сбоку толстенный том «Золотой век британского детектива». На столике у дивана – стакан и три пустых бутылки пива.

Катя прикинула: они ведь ровесницы с Аделью Архиповой и Розой Пархоменко, а выглядит она лет на десять их старше.

Но голос, голос Клавдии Ивановны Суворовой ее очаровал сразу. Помните сказку «Морозко» и сказительницу актрису Анастасию Зуеву? Так вот – неспешный, с хрипотцой, уютный старческий сказочный голосок…

Спросил:

– Это ж по какой нужде из милиции ко мне?

– Очень важное дело, Клавдия Ивановна.

– А вы ничего, симпатичная… А то таких мордоворотов ваших по теле-еле показывают. Кто ж по званию? Лейтенантша?

– Капитан.

– Ишь ты. Годы-то летят. Прибавляются, не убавляются. Ну-ка плесни мне свеженького да пены поменьше.

Это старушка велела не Кате, а девушке из собеса, выставившей на столик у дивана бутылки с пивом. Пустые она убрала, слетала на кухню за открывалкой. И плеснула щедро «старопрамен» в стакан.

– Ух ты, славно пошло, – баба Клаша жадно присосалась к пиву, вытерла губы.

Двигалась в постели она проворно, шевелилась, поворачивалась, вот только ноги ее оставались непослушными.

– Какое ж дело?

– Извините, может, это вам будет неприятно вспоминать, но это связано с трагедией, происшедшей много лет назад в детском лагере «Звонкие горны».

– Чего вдруг заинтересовались?

– Дело уголовное об отравлении. Фамилии Архиповы, Пархоменко. Вы же знали их, правда? Вы вместе учились в школе?

– А чего ж про вчерашнюю пальбу молчите? Думаете, раз я лежачая, что в городе творится, не знаю? Мне еще вчера Маня Опаркова позвонила, она в Баковке живет. Ну что, укатала их там всех Анька Архипова – убила она Розу?

– Нет, только ранила. Больше пострадал сын Розы Пархоменко Михаил.

– Ну, для Розки потеря невелика, даже если помрет. Она и о старшем-то своем, наверное, не сильно убивалась. Дети для нее всегда камнем на шее были, как и для Адки Архиповой ее чадо.

Катя от неожиданности растерялась. Это что-то новое… совсем-совсем новое. Если только старушка-пьянь не впала в маразм, не заговаривается.

– А вас кто ко мне направил, простите за любопытство?

– Меня? Завуч… это из пятой школы.

– А, Светкина дочка. Ну тогда ладно, со всей душой к вам отнесусь. Хотите пива?

– Нет, спасибо.

– Одна я не люблю, – баба Клаша поморщилась. – Так и заалкашить можно в одиночку. Я в молодости пила как конь буденновский. А теперь мочевой пузырь ослаб, а это для меня большая проблема, в моем-то положении. Так задавайте ваши вопросы.

– Вы ведь когда-то тоже учились в пятой школе?

– Пятая – проклятая… А хорошая школа была сначала. Ах, сколько воды утекло с тех пор, сколько пива.

– Вы помните лето пятьдесят пятого?

Баба Клаша оперлась локтем на увесистый том «Золотого века британского детектива».

– Помню ли я? Старалась забыть, как и мы все. Как и эти две куклы, Розка и Адка. Но когда такое сваливается на тебя в четырнадцать лет, смерть, она жестокая. А жизнь порой еще злее. Вам ведь кое-что известно, раз вы спрашиваете. У Архиповых девок отравили на дне рождения, слышала я. Травить у нас тут умеют. Я вот на своей шкуре это испытала. Нет, не смотрите так жалостливо, паралич-то это потом, это уже много позже. А тогда я после того ужина выкарабкалась, по больницам, правда, полгода валялась, но выкарабкалась.

– В лагере «Звонкие горны» детей отравили за ужином?

– Макароны с сыром и томатным соусом, трубчатые такие, серые, вы, наверное, таких уже и не ели. А мы их любили, особенно соус. Как сейчас помню тот вкус.

– А как вышло, что отравительницу эту, Любовь Зыкову, так быстро задержали?

– Как-как, донесли на нее, вот как. Сунулись на хату к ней съемную с обыском. И нашли – яд она спрятать не успела, видно, не рассчитывала, что к ней так быстро придут.

– На съемную хату? Но она же в лагере жила в качестве преподавательницы физкультуры.

– Она гимнастику преподавала художественную и танцы девчонкам, ну а кросс и все остальное на стадионе – это так, между прочим. Устроилась она в лагерь в июне, куда мы всем классом поехали на лето. А до этого в городе жила, присматривалась, вроде как на завод сначала хотела устроиться секретаршей. А хату, то есть комнату, она у матери Ады снимала. У них домишко был в частном секторе, мать комнату сдавала. Они там у нее весь май, весь июнь пропадали.

– Кто?

– Те, о ком вы меня спрашиваете. Розка и Адель. Приемник трофейный немецкий там вечерами у них джаз играл. Я, грешным делом, тоже туда попасть к ним хотела, но не очень-то они во мне нуждались. Они вдвоем тогда ходили друг с дружкой, я все пыталась к ним прилепиться – ну знаете, как это у девчонок бывает… Но они меня не принимали.

– А в лагерь пионерский они тоже поехали?

– Ну да, всех нас тогда на лето туда родители отправляли.

– Значит, они тоже выжили, как и вы, после того ужина?

– Их ужина лишили. Пионервожатая распорядилась – оставить без ужина. Это еще на линейке, когда их перед всем лагерем песочили, прорабатывали, мозги им вправляли. А после ужина еще хотели провести сбор отряда, вопрос стоял – выгнать их вон.

– За что выгнать?

– За плохое поведение, – баба Клаша сделала внушительный глоток пива. – Я вот только не пойму, почему вас все это, давно быльем поросшее, интересует. Неужели связь какую-то для себя видите?

– Точно не знаю еще, но поверьте, это не простое любопытство, – честно призналась Катя. – Все же, кто мог донести на Любовь Зыкову тогда?

– Кто… они, конечно, и донесли.

– Роза и Адель?!

– Они ж терлись дома возле нее весь май и июнь, она не только им пластинки трофейные, что с собой привезла, ставила, она им и про войну рассказывала. Как немцев травила словно крыс. Хвасталась перед ними. А когда такое в лагере случилось с нами, когда милиции потом понаехало, все только и кричали – отравили, отравили… Испугались они, вот и рассказали. Испугались, что им тоже не поздоровится. Хотя… что с них взять тогда, это мы больше были перед ними виноваты, мы – остальные дети.

Катя, следившая напряженно за откровениями бабы Клаши, на мгновение снова утратила нить… О чем она говорит?

– Сейчас-то я вот на все это по-иному гляжу. Если чего-то одного в жизни лишен, пользуйся другим. Бери, а то поздно будет. Это, так сказать, мораль наша, лежачих больных. Кто не успел воспользоваться жизнью и ее дарами. Вы вот что мне скажете, девушка дорогая, вы не ханжа?

– Вроде нет.

– Ладно, а то сейчас много ханжей из всех щелей повылазило. Ходячие, здоровые, сытые… Вот и злые, учить всех горазды, как жить. А мы, лежачие, по-другому рассуждаем. Ну а тогда, в детстве, что мы понимали? Казалось все это нам нелепым, раздражало, злило. Ишь ты, нашлись какие – другие. Какие они другие? Вот и травили, дразнили, изводили, ябедничали на них вожатой. А у той сразу глаза на лоб. Как это так, девочки… школьницы… и вдруг такой разврат.

– Простите, я что-то не совсем вас понимаю. – Катя решила, грешным делом, что старушка допилась до кондиции, и заспешила с главными вопросами: – Значит, в детстве Адель и Роза дружили, а когда эта дружба перешла в неприязнь? Сейчас ведь между их семьями открытая война. Они ненавидят друг друга.

– Кто вам это сказал? – спросила баба Клаша.

– Да весь город… многие свидетели.

– А вы на три буквы посылайте всех этих доброхотов, болтают чего не знают, – баба Клаша погрозила пальцем. – Они вместе всю жизнь.

– Но как же это… ведь сплошные убийства…

– Погодите вы со своими убийствами. Слушайте, что я скажу. Во-первых, фамилии, вам они ничего не говорят?

– Их фамилии?

– Это ведь их девичьи фамилии. Адка еще ладно, она замуж никогда не выходила, а Роза была замужем шесть лет. Мать ее по-быстрому от скандала, от пересудов городских замуж выпихнула, едва ей восемнадцать стукнуло. Нашли парня, он в гальваническом цеху работал электриком. Вот бедолага, промучился он с ней… правда, сыновей ей заделал – видно, со злости. А потом все равно слинял. А она и в загсе его фамилию не взяла и потом сынкам свою передала. Это вам о чем-то говорит?

– Нет.

– Мы вот еще тогда судили-рядили, чего они не уедут-то отсюда вдвоем, не бросят все, не сбегут. Так у Розки мать слегла, вот как я, лежала колодой пятнадцать лет. Розка при матери, Адка при ней. Шерочка с машерочкой… так мы их тогда еще в лагере обзывали. Правда, у Адки тоже сынок родился – без мужа, видно, загуляла девка с горя, ну и в подоле принесла, подружке своей назло. Розка тогда ведь еще замужем была. И вроде как оказались они обе мамашами. Бывало, сыновей в лагерь – не в тот, конечно, а на юга в Анапу, завод-то наш тогда уже в Анапе детский лагерь имел – сплавят на все лето. А сами отпуск возьмут и тоже махнут на юг. В Крым, в Ялту. Снимали там квартиру на двоих и… Там не Электрогорск, делай что хочешь.

Катя начала понимать.

– Вы хотите сказать, что они…

– Они надышаться друг на друга не могли всю жизнь. Обожали друг друга. Хотели друг друга. Мне ли не знать, я ведь тоже к ним в подруги набивалась когда-то. Но им никто не нужен – ни дети, ни семья. Они скучают только друг о друге и живут одна для другой.

– Но ведь сейчас они заклятые враги!

– Кто вам сказал? Роза?

– Нет, мы так и не успели ее допросить.

– Адель?

– Нет. Она не говорила.

– То-то и оно. Когда их сынки, которые, кстати, все детство провели вместе, не только дружили, но часто и в одной квартире жили подолгу, когда Роза и Адель одно хозяйство вели – было ведь и такое… когда их сынки вдруг разбогатели, от денег стали пухнуть, а потом из-за денег и поцапались, думаю, несладко этой парочке пришлось. Но они беспокоятся лишь друг о друге. Так было у них всегда – и в детстве, и в молодости, и сейчас. Они не просто подруги, поймите это правильно, если только вы не ханжа.

– Я не ханжа, – снова заверила старушку Катя. – А тогда, летом пятьдесят пятого, в лагере «Звонкие горны» все же за что их хотели выгнать?

– Они вечно ходили в обнимку, прятались по темным углам, целовались, не могли друг от друга оторваться. Ребята… не я, то есть я тоже, потому что была зла на них, обижалась… мы все… мы травили их, проходу им не давали, но они только крепче врастали друг в дружку. А потом их застукала пионервожатая. И на линейке перед ужином мы устроили им открытый товарищеский суд. Так это тогда называлось. После ужина на сборе отряда мы все должны были решать – оставить их или выгнать с позором. Вожатые поощряли весь этот наш подростковый бред, всю эту нетерпимость.

– А преподавательница физкультуры и танцев Любовь Зыкова?

– Знаете, я тысячу раз прокручивала про себя события того вечера – и в детстве, и в старости. Так вот я ее совсем в тех событиях не помню. Вожатые и педагоги гневно выступали, клеймили «позорное поведение», мы тоже все галдели. Я помню Розку и Адку там, на линейке, – обе красные как раки, но они ни в чем не хотели каяться. И даже на линейке в строю держали друг друга за руку. Это нас и бесило. А вот ее… Зыкову я совсем, совсем не помню в тот день. Где-то в стороне она была, наблюдала за всем этим. А потом, видно, перед ужином отправилась на кухню со своим гостинцем.

Глава 45

ЛАВКА СМЕРТИ

В то время когда Катя еще только поднималась вместе с девушкой из собеса на лифте на шестой этаж дома на Заводском проспекте, на другом конце Электрогорска на проходной фармацевтической фабрики сотрудники наркоконтроля задержали рабочего-уборщика.

Сработал заблаговременно установленный идентификационный датчик, показавший, что рабочий, явившийся в воскресный день «убирать офис, лаборатории и туалеты», «не пустой, а носитель».

Дальше больше – при личном досмотре выяснилось, что «уборщик» пытался пронести на себе в здание фабрики упаковки с ампулами. Пластиковый пропуск, который он предъявил на проходной сотрудникам наркоконтроля, занявшим место обычной охраны фабрики на период проверки, был выписан в субботу, накануне. Но когда начали досконально разбираться, срочно вызвав на фабрику менеджера по работе с персоналом и начальника отдела кадров, выяснилась поразительная вещь – под видом воскресного уборщика на территорию фабрики пытался проникнуть менеджер-технолог по фамилии Заварзин, который, по уверениям управляющего фабрикой, «две недели как находился в отпуске в Таиланде».

Полковник Гущин, сменивший свой кокетливый чепчик на здоровенный пластырь, прикрывший порез на лысине, не присутствовал при «первичных» фазах допроса жулика, явно пытавшегося (с ведома или без ведома руководства фабрики) вернуть на место (ясно, что лишь на время проверки) взятые для сбыта препараты (какие именно, показала бы экспертиза).

Он вошел в помещение охраны фабрики, где борцы с наркотиками охрипли от грозных криков, вконец запугав свою жертву.

– У вас семья есть? – спросил полковник Гущин пойманного с поличным менеджера.

– У меня жена, двое детей, поверьте, я не хотел… Меня попросили, то есть заставили…

– У меня дела об отравлениях в Электрогорске. В одном случае – таллий, в другом – этот ваш нейролептанальгетик М 99, – Гущин по-свойски, словно с приятелем, делился с жуликом сокровенным. – Решать вам, кем пойдете – соучастником или обычным свидетелем.

– Да вы что, я никого не убивал!!

– Верю, верю. Шашни с недостачей на складе и сегодняшняя комедия с переодеванием меня не волнуют. Меня интересует одно: М 99 и препарат таллий. Были ли заказы, ну вы понимаете, о чем я, какие, когда, как уходили с фабрики, куда. Ответите честно, в деле по убийствам будете фигурировать как эксперт.

– Я вас умоляю, меня же убьют, тут такая мафия сидит!

– Хорошо, как негласный эксперт. Видите, коллеги из наркоконтроля подтвердят, я даже ничего не записываю, никаких протоколов. Мне нужна просто информация. Итак – М 99.

– Было. Насчет таллия не знаю, мы с ним дела не имеем, хотя и это приобрести можно, сейчас все можно. М 99 – это ведь не совсем яд…

– Я в курсе. Кто заказывал?

– Этого я не знаю, это все через Интернет. Мы стараемся не светиться, использовать уже известные каналы.

– То есть?

– Наркотиками же торгуют в городе, есть один электронный адрес, его местные наркоманы знают. Мы там тоже присутствуем, имеем долю сбыта, клиенты оставляют заказы анонимно. Например «гидрохлорид эторфина»… То же самое, что М 99.

– Что за адрес?

– Я напишу, вот, – задержанный, склоненный к сотрудничеству с полицией, нацарапал что-то коряво на бумажке.

Один из сотрудников наркоконтроля забрал бумажку:

– Тут фамилия, имя. Кто-то свой «ник» наркоманам пожертвовал?

Гущин заглянул в запись.

Luboffzkva1955.com

– Этот адресок, значит, в Интернете гуляет? – спросил он. – Ничего себе. Итак, клиенты анонимно оставляют по этому адресу заказы и дальше что? Как вы доставляете?

– Опять же используем тот канал, через который уходит обычный товар – трава, колеса, кокс и все такое.

– Что, через уличный сбыт?

– Нет, тут в городе есть одно место.

– Квартира? Притон?

– Это в торговом центре на третьем этаже, где рестораны. Лавка сладостей. Там выдают заказы – торты, пирожные, которые можно в Интернете заказать. И все остальное тоже. Клиенту надо назвать только номер. В те дни, когда там работает Толик… ну, он в деле, все через него. Он работает обычно по выходным, когда в торговом центре максимально людно.

– Когда поступил заказ на М 99?

– Точно не знаю, месяца полтора назад.

– Как с вами расплачивались?

– Через Интернет. Так все устроено, что никто ни с кем не встречается напрямую. Я все вам рассказал, это все, что я знаю. Умоляю, помогите мне, они меня использовали, заставили. У нас тут сплошная мафия!

Он еще просил ему помочь! От такой наглости полковник Гущин аж оторопел.

Учитывая, что день – воскресный, решили ковать железо, пока горячо. Часть сотрудников осталась на фабрике, наркоконтроль вызвал подмогу из Москвы. Они были категорически против, чтобы Гущин и его опергруппа привлекали к операции в торговом центре местных электрогорских сотрудников полиции. Их можно понять, они боялись утечки информации. И Гущин вынужденно согласился.

Огромный торговый центр, построенный совсем недавно, находился на въезде в город у федеральной трассы. Трамвай туда не ходил. Зато в выходные дни сюда съезжались вереницы легковых машин из соседних поселков, дач и других районов Подмосковья. Люди целыми семьями ехали за покупками, пошастать по магазинам, посидеть в кафе, посмотреть кино в новом кинотеатре 3D.

В это воскресенье стоянку перед центром заполнили до отказа, на первом этаже, со стороны продуктового супермаркета, вдобавок еще стояло несколько фур. Здесь у служебного входа с лифтом опегруппа Гущина заняла исходную позицию. В торговый центр на третий этаж двинулись только сотрудники наркоконтроля.

Один из них закрепил на себе мобильную беспроводную камеру. И на экране ноутбуков в оперативных машинах возникла картинка.

Торговый зал, полный народа.

Стеклянные лифты.

Обычная суета огромного молла в выходной день.

Второй этаж…

Третий этаж.

Зона кафе и ресторанов и вход в залы кинотеатра.

Тут было особенно многолюдно – в основном молодежь, подростки.

– Вот сволочи, выбрали место, где наркоту толкать, – буркнул один из оперативников. – Умно придумано, под носом у охраны.

Сотрудник наркоконтроля с камерой осторожно поворачивался, давая возможность оценить ситуацию.

– Вижу лавку сладостей. За прилавком, предположительно, наш фигурант.

На экране ноутбуков возник втиснутый между двумя узкими витринами стеклянный прилавок, за ним – стеклянный холодильник, заставленный коробками с тортами и пирожными.

Возле прилавка стояла стайка подростков. Улыбчивый брюнет в красной форменной рубашке «лавки сладостей» склонился над кассой, пробил чек и затем, открыв холодильник, протянул подросткам коробки.

– Берем сразу или понаблюдаем?

Риторический вопрос прозвучал с экрана в оперативных машинах.

– Еще раз покажите нам обзор места, – попросил Гущин.

Камера поползла, развернулась – сотрудник наркоконтроля оглядывался по сторонам.

К прилавку подошла юная пара, но они ничего не покупали, просто рассматривали образцы на витрине, потом направились в кафе поближе к кинотеатру.

– Еще раз полный обзор, – попросил Гущин.

Камера снова поползла в сторону. В этот момент к прилавку подошел парень в рваных джинсах и что-то сказал продавцу.

– Точно наркоман, гляньте на него. Надо брать сейчас обоих!

– Подождите секунду, – полковник Гущин смотрел на экран.

Камера показывала витрину этнического магазинчика «Белый слон», из тех, что всегда полны покупателей, глиняных черепков, деревянных кошек с острова Бали, благовоний, «ловцов снов», бамбуковых флейт, индийских пряностей в пакетиках и китайских поделок из бронзы.

На пороге открытой двери полковник Гущин увидел Наталью Пархоменко. В модном комбинезоне из жатого льна, с полотняной сумкой-торбой через плечо, она двинулась в сторону «лавки сладостей».

– Берем обоих, сейчас, а то уйдет!

Это прозвучало в адрес подозрительного типа в рваных джинсах.

– Этого отпускаем, – полковник Гущин, не отрываясь от экрана, распахнул дверь оперативной машины. – Я поднимаюсь к вам.

– Коллега, у нас свои методы работы, а у вас свои, в данной ситуации…

– Нам нужна вон та женщина с большой сумкой. Действуйте крайне осторожно, пусть она заберет то, зачем пришла.

Гущин, грузный, толстый, чуть ли не бегом бросился через служебный вход к лифту.

А на третьем этаже оперативники наркоконтроля с камерой двинулись к «лавке сладостей».

Они видели, как молодая женщина в комбинезоне вошла в лавку и спросила что-то у продавца. И тот не согнулся над кассой и не обернулся в сторону холодильника, протянул руку куда-то под прилавок и…

Что произошло в следующую секунду, заметил ли он кого-то… или что-то его насторожило… Он выпрямился и, продолжая любезно улыбаться, взял плоскую коробку со стойки.

Плоскую коробку, перевязанную лентой.

И протянул ее Наталье Пархоменко. Она взяла и положила коробку в свою сумку.

В этот момент их обоих задержали.

Гущин, устремившийся к ним через весь третий этаж, еще издали услышал негодующие возгласы продавца:

– Что вы себе позволяете? В чем дело?!

Вокруг тотчас образовалась толпа любопытных:

– Что случилось?

– Вора поймали?

– Вроде такая приличная женщина, а воровка…

– Да нет, это у нее кошелек украли из сумки…

– Пожалуйста, разойдитесь!

– А это кто такие? Вызовите охрану здания!

Когда Гущин подоспел, все уже галдели вокруг сотней глоток.

– Так, это полицейская операция, – зычно провозгласил Гущин, – есть тут кто-то из охраны? Вы? Сейчас, сейчас все объясним, только не здесь. Давайте пройдем все вместе в служебное помещение.

Мимо кинотеатра, мимо кафе и туалетов они прошли в комнату охраны. Сотрудники наркоконтроля остались в «лавке сладостей» делать обыск.

– Наталья, выдайте добровольно то, что вы получили в лавке сладостей, – попросил Гущин.

– Пирожные?

– Пусть это пока так называется.

Наталья Пархоменко вытащила из своей объемистой сумки картонную коробку, перевязанную лентой.

Открыли. В коробке – шесть пирожных безе.

В это время вошли сотрудники наркоконтроля с другими коробками.

– Вот, это у него под прилавком хранилось.

Открыли и эти. В двух коробках из трех – вместе с пирожными безе пакетики с травой. В третьей – пирожные и спичечный коробок с бурым веществом.

– Отправим на анализ, но, судя по всему, марихуана и гашиш.

Наталья Пархоменко пустыми глазами смотрела на все это «богатство».

– Я хочу, чтобы вы подумали и сказали мне правду, когда я вернусь, – объявил Гущин. – Есть тут свободное помещение? Давайте сюда продавца.

Брюнета в красной форменной рубашке «лавки сладостей» втолкнули в тесную каморку пульта охраны с мониторами видеокамер.

– Вот, сейчас пленки изымем, тут все записано, все твои, парень, телодвижения. Как товар подменил… Наркоту мы у тебя на рабочем месте изъяли, – объявил сотрудник наркоконтроля.

– Да вы что угодно человеку подложите! – Брюнет не хотел капитулировать.

– Брось, вот же камеры, они все записали – и вас, и нас, – полковник Гущин властно перебил его. – Но травка, это так, шваль, меня яд интересует.

– Какой еще яд?

– Тот, что ты заказчику сбыл. Слышал ведь, наверное, – убийства в вашем городе. Отравления. А следы сюда ведут, в твою лавочку.

– Да вы что? – Брюнет резво вскочил со стула. – Вы что мне пришить хотите?

– Ты сам себе уже пришил все, что можно, а будешь дальше врать, уже не выпутаешься из дела об отравлениях.

– Да я ничего не знаю ни про какие яды!

– Товар, краденный с фармацевтической фабрики, через вашу лавку клиентам уходит.

– Но это же просто колеса, разное там дерьмо… То, что через аптеку не достанешь.

– Эти заказы как-то отличаются от обычных твоих?

– Ну они просто подходят и говорят – «аптека», пароль такой.

– Кто подходит?

– Кому я должен передать.

– Кто конкретно к тебе подходил?

– Да не смотрю я на лица! Я что, всех запоминать должен, что ли!

– Такой бойкий бизнес?

Брюнет вытер ладонью вспотевший лоб.

– Я стараюсь никого не запоминать, – сказал он. – Меньше знаешь – дольше живешь, такое у нас тут правило.

– Эту женщину, которой ты подменил коробку… Подменил, камера это зафиксировала. Раньше она в «лавке сладостей» по паролю «аптека» забирала?

– Нет. Не помню. Я же сказал: я на их лица не смотрю.

Гущин оставил его на съедение борцам с наркотой – пусть полакомятся свежим мясцом. А сам вернулся к Наталье Пархоменко.

В коридоре позвонил по мобильному в Электрогорское УВД в розыск:

– У меня поручение: разыщите молодую официантку из ресторана «Речной». Ту, которая упоминала о незнакомке на юбилее Архиповой. Везите ее в отдел, я ее снова допрошу. У вас есть фотографии Натальи Пархоменко? Снимали ее там, в саду, на месте стрельбы? Она в кадре… отлично. Укрупните снимки и обработайте их. Не мне вас учить как – обработайте на компьютере, измените ей цвет волос и все такое. Мне эти снимки срочно понадобятся, как только я вернусь.

Он вошел в комнату охраны. Наталья Пархоменко, неподвижная, как статуя, восседала на стуле.

– Вы все хорошо обдумали? – спросил полковник Гущин.

– Что я должна обдумать?

– Неудачный день для похода по магазинам, когда вся ваша семья… все ваши близкие – свекровь, брат вашего мужа – в реанимации. Еще неизвестно, чем закончится.

– Меня тоже чуть не убили. Вы же были там, – она взглянула на него. – Вы должны меня понять. В реанимацию меня не пускают. А дома я просто не могу находиться. Боюсь.

– Вы принимаете наркотики?

– Вы сначала это докажите.

– Содержимое коробки подвергнут анализу, но и так ясно, что наркотиков там нет.

– Тогда к чему ваши вопросы?

– Парень подменил вам коробку. Итак, я повторяю свой вопрос: давно употребляете наркотики?

– А если даже и так. Моего мужа убили, Розу и Мишку расстреляли на моих глазах… Она ведь чуть в меня там, в саду, не попала. Пуля вот так пролетела, – Наталья сделала резкий жест. – Думаете, все это легко забыть, пережить?

– Интернетом пользуетесь?

– Что?

– Можно на содержимое сумки вашей глянуть?

Она раскрыла сумку. Гущин увидел то, что хотел, – телефон Iphon.

– Фабрика фармацевтическая принадлежала в прошлом вашему мужу?

– Он ее продал за несколько лет до… Они ее вместе решили продать.

– Вместе с Борисом Архиповым?

– Да, они тогда были еще настоящие компаньоны. Одно из последних совместно принятых решений.

– На фабрике полный хаос. Ядовитые препараты на сторону уходят.

– Наша семья больше фабрикой не владеет, – Наталья Пархоменко закрыла сумку. – Это все? Я могу идти?

– Нет. Сейчас мы с вами проедем в УВД.

Глава 46

ОПОЗНАНИЕ

По большому количеству полицейских машин, по двум черным микроавтобусам службы наркоконтроля, по великой деловой суете, что клокотала внутри скромного Электрогорского УВД, Катя, вернувшаяся с Заводского проспекта, сразу поняла – проверки на фармацевтической фабрике окончились «отловом».

Кого и как «отловили», естественно, не терпелось узнать, хотя и собственные новости так и рвались наружу.

Катя спрашивала всех встречных и поперечных в коридоре УВД: «Где Гущин?» Мимо оперативники галантно провели какую-то молодую девицу в форме официантки.

В другом кабинете Катя узрела Наталью Пархоменко – с ней вежливо беседовал сотрудник наркоконтроля.

Полковник Гущин вышел из мужского туалета. С пластырем на лысине, со счастливым лицом, какое обычно у мужчин после успешного посещения «места задумчивости».

Катя обрадовалась ему как родному.

– Федор Матвеевич, я только что от одной свидетельницы узнала поразительные вещи. А что тут у вас случилось?

– Ты обедала?

– Нет. Вы знаете, для меня местные кафе – целая проблема.

– Бзик у тебя. А я быка бы съел. Пойдем, у меня там пирожки, ребята из розыска в ларьке на станции купили – с мясом и сладкие с повидлом. Пока тут суд да дело, можно и пообедать.

Бзик бзиком, а станционные пирожки Катя съела. Запивая чаем, взахлеб рассказывала про то, что узнала от старушки Суворовой.

Гущин хмыкнул лишь:

– Давно она с обеими нашими дамами, Розой и Аделью, встречалась лично? Ты спросила ее, сколько она вот так лежит?

Нет, конечно, этого Катя не спросила.

– Возни много, а результатов мало – это у нас тут, это я про себя. Ты молодец, что эту Суворову откопала, информацию ее стоит обдумать, да пока некогда, – Гущин вздохнул. – А я вот, если одна моя задумка тоже блефом окажется, Наталью Пархоменко буду вынужден отпустить. В коробке и в пирожных, что она забрала, – ни наркоты, ни следов яда. Эксперт сделал экспресс-анализ.

– А что вы задумали? Вообще, как тут все было без меня?

– Активно, с огоньком, – Гущин снова хмыкнул.

Они пили чай, Гущин по привычке положил себе сразу пять кусков сахара. Катя слушала, не перебивая.

– Наркоконтроль галочку себе поставит в отчет, а мы снова в пролете, – Гущин поперхнулся чаем, схватился за мобильный.

– Ну как там у вас? Есть успехи?

– Пока нет.

– Обработали снимки?

– Да, тут у нас теперь целая галерея. Сразу несколько способов, как человек может изменить свою внешность – парики, очки, это все моделируется программой. Но официантка пока никого не узнает.

– Глазкову привезли – ту молодую официантку из ресторана «Речной», которая сказала, что видела на банкете в тот вечер незнакомую ей женщину, – Гущин отнял от уха мобильный. – Она здешняя, Наталью в качестве незнакомки в тот раз не опознала. Но я подумал… бабы ведь черт знает на что горазды. Вот Анна Архипова явилась с целым арсеналом, бойню устроила. И эта тоже могла внешность изменить, парик надеть, явиться инкогнито, отравить. Она ведь тоже вдова, не забывай. Ну, что там у вас? – Он снова приложился к сотовому.

– Говорит – не тот типаж.

– Что?

– Совершенно не тот типаж, – неслось из мобильного. – Глазкова говорит – та женщина выглядела совсем по-другому. Рост, фигура, скулы – этого гримом не скроешь. Может, ей еще снимки показать, у нас тут целый архив в компьютере?

– Точно, там ведь фотоархив трехлетней давности с похорон Бориса Архипова и снимки с похорон Александра Пархоменко. Покажите ей все, покажите фрагменты оперативного видео допросов свидетелей-женщин, – Гущин не скрывал досады и разочарования. – Финиш, вся наша операция в торговом центре коту под хвост. Наталью Пархоменко отпускаем. Против нее ничего у нас нет.

Катя пила чай и жевала пирог с повидлом. Боже, какой вкусный!

В тот вечер в лагере «Звонкие горны», на месте которого теперь заброшенная проплешина в лесу, подавали макароны с томатным соусом и сыром…

«А в тюрьме сейчас макароны дают…»

Никогда, никогда больше дети не ешьте макарон с острым томатным соусом, отбивающим тот, другой вкус…

Девочек-лесбиянок хотели выгнать из лагеря, даже подростки-одноклассники не желали терпеть их рядом с собой. Тогда, летом пятьдесят пятого, все это казалось немыслимым, оборачиваясь грязным скандалом…

Что же получается, Любовь Зыкова хотела заступиться за «униженных»? Погасить начинающий набирать обороты скандал таким вот чудовищным способом, от которого содрогнулся весь город? Она покарала их обидчиков? Подростков?

– Ты когда что-то ешь в этом городишке, у тебя такой вид трагический, – заметил Гущин. – Совсем как у моей жены, когда ей зуб удаляют.

В дверь кабинета заглянул оперативник:

– Федор Матвеевич, она опознала.

– Официантка? Кого?

– Я показал ей снимки с обоих похорон, но там все мимо. Тогда я открыл папку с видео допросов свидетелей. Первый файл. Она ее сразу узнала.

– Фамилия? Кто это?

– Жена, бывшая, убитого майора. Глазкова уверена – та женщина, которую она видела среди гостей на банкете, Яна Лопахина.

Глава 47

ПОБЕГ

– Какой интересный расклад получается, – полковник Гущин ринулся сам лично допрашивать официантку Глазкову.

Вернулся он, однако, быстро.

– Действительно, опознала бывшую жену майора Лопахина и твердо стоит на своем: она, мол. Да ведь это все дело сразу меняет. Все ставит с ног на голову!

– Вы думаете, это Яна Лопахина отравительница? Сначала убила бывшего мужа, а потом явилась к Архиповым на юбилей? Но ведь они даже незнакомы, – сказала Катя.

– Факт знакомства тут вещь второстепенная. Надо искать связь. А в первом случае нужно еще доказать, что Яна приезжала на дачу к бывшему мужу вечером, накануне его смерти. Она на допросе категорически отрицала, что они виделись. А я склонен думать, что таллий вместо инсулина закачали в шприц там, на даче, накануне, тайком. Если только мы докажем, что она к нему приезжала, тогда… Так, я немедленно посылаю людей в поселок, пусть снова опросят всех дачников – может, все-таки кто-то вспомнит, – полковник Гущин так и горел. – Звоню на Никитский в Главк, пусть ее разыщут и везут сюда немедленно и одновременно составят полное на нее досье. Она вроде не из Электрогорска, это Лопахин местный, но все равно – связь, связь должна быть тут.

Но все обернулось совсем не той стороной (а какой, чего они, собственно, ждали?).

Гущин едва успел раздать по телефону свои ЦУ, как вдруг позвонили из дежурной части Электрогорского УВД.

– Пост в больнице докладывает: только что приехали Архиповы – все в полном составе: старуха, внучки и охранник. Адель Архипова хочет пройти в палату Розы Пархоменко!

Катя замерла. Полковник Гущин… он сорвал с головы постылый пластырь.

Никогда еще Катя не видела, чтобы он вот так побледнел – мгновенно, разом, весь его апоплексический румянец, столь обычный для толстяков, стерли словно губкой со щек.

– Старая карга решила последние счеты свести. Точку лично поставить.

– Нет, Федор Матвеевич, нет, вы ошибаетесь, вспомните, что сказала Суворова про их отношения!

Но Гущин уже не слушал. Кате осталось лишь бегом броситься за ним вслед – по коридору, вниз по лестнице, к машине через двор.

Взвизгнули шины. Улицы, дома, заводские корпуса, трамвай, весь город провалился в тартарары. Им не было дела, они очень спешили.

А в Электрогорской больнице…

За ее стеклянным фасадом…

Гущин ждал чего угодно там…

Выстрелов, криков о помощи…

Только не той картины, которая предстала перед ним в палате отделения хирургии.

Две пожилые женщины – рядом. Одна склонилась над другой, прижавшись губами к полной руке, неподвижной из-за ранения в ключицу, выпростанной из-под больничного одеяла. Адель Захаровна Архипова… кто бы мог подумать, что она может вот так… Роза Петровна Пархоменко гладила Адель по седым растрепанным волосам. Губы ее шевелились, она что-то шептала, чтобы услышала только та… Ее Адель.

– Моя Роза, моя радость, милая моя, подруга моя, сокровище, моя жемчужина…

– Я в порядке, я в порядке, не волнуйся. Достань вон там из шкафа сумку, и мы уедем.

Гущин с порога созерцал это, вытаращив глаза. Все показания свидетелей, вся болтовня, все версии, факты, улики, вендетта, подозрения – все это кружилось в больничной палате как вихрь.

Но их это больше не касалось.

– Я хотела сразу прийти, сразу, понимаешь, еще тогда… давно. Но мне не позволяли.

– Я знаю, я тоже… мне тоже… как я скучала по тебе… днем, ночью, утром, зимой, как я скучала по тебе. Забери, увези меня отсюда.

– Куда вы хотите ее забрать? – спросил полковник Гущин.

Они, конечно, заметили его давно, но делали вид, что его тут нет. Но потом Адель Захаровна оторвалась от подруги, обернулась:

– Сейчас приедет перевозка, я перевожу Розу в кремлевскую больницу, уже обо всем договорилась, я там буду с ней, стану ухаживать за ней сама.

– Но как такое возможно?

– Ада, сумка там, в шкафу, дай мне шаль накинуть сверху, – сказала Роза Петровна Пархоменко.

– Как же такое возможно сейчас? После всего?! – Гущин повысил голос.

– Не кричите на нас, полковник, – Адель Захаровна встала. После сердечного приступа она сама еле оправилась, но старалась показать, что стоит на этой земле еще крепко. – Сейчас самое время. Я чуть не умерла, в мою Розу стреляли, едва не убили. Мы так можем совсем опоздать, не успеть. Нам пора уезжать отсюда. Мы давно собирались, правда, Роза, но всегда что-то мешало. А теперь мы уже не в том возрасте, чтобы ждать. Мы уезжаем.

– Но ваши сыновья, убийства… отравление… ваши семьи, ваши близкие…

Адель Захаровна погрозила пальцем:

– Не надо, это запрещенный прием. Нас с Розой вечно с самого детства, с юности вот так шантажировали: сначала родители, семья, школа… не выставляйте себя на позор, что люди в городе скажут… а ваши дети… Да их вообще не должно было быть. Мы никогда с Розой не хотели детей. Мы хотели быть вместе, всегда только вдвоем, жить друг для друга. Но когда все это началось… все эти семейные ваши ценности, мы… Мы делали для наших детей все, что могли, – кормили, учили, одевали, старались объяснить, что такое добро и зло. Мы тратили на них свое время. То время, которое мы могли бы уделять друг другу. Но мы и на это шли ради детей, жертвовали собой. И чем они нам отплатили, наши сыновья? Они перегрызлись между собой из-за этих проклятых денег, как псы! Как грязные вонючие псы. А потом еще начали убивать друг друга, втянув в эту кровавую резню свои семьи, своих чертовых жен. Лишив нас с Розой всего, лишив нас на годы возможности даже видеться друг с другом! Сколько можно все это терпеть? Их алчность, их мстительность, их жестокость. Все эти ваши семейные ценности, все эти обязанности перед семьей и детьми, которые никогда нам не были нужны? Сколько можно притворяться? Мы устали… мы старые, жизнь уходит… наше время уходит. Да пошло это все к черту!

– Тут у меня в ящике мои лекарства, не забыть бы, – буднично сказала Роза Петровна Пархоменко. – Ада, ты все собери.

В палату вошли дюжие санитары в форме «Медицинской Лиги» с мобильными носилками и врач.

– Вы не можете уехать вот так… вдвоем, – сказал полковник Гущин.

– А вы что, можете нам это запретить? – спросила Роза Петровна, заворочавшись всем своим грузным телом в постели. – Ну-ка, ребятки, давайте перекладывайте меня.

Перевозка приступила к своим обязанностям. Потом носилки покатили по коридору. Адель Захаровна шла рядом с Розой Петровной. Один из санитаров нес багаж. У дверей больницы стоял немецкий реанимобиль.

Все вышли вместе к немецкой «Скорой» – даже пост полицейский, оставленный тут на всякий случай и поднявший тревогу.

Розу Петровну санитары аккуратно вкатывали внутрь машины.

Катя… В отличие от полковника Гущина она давно поняла – что им, старым подругам, мешать бесполезно.

Ей просто хотелось кое-что прояснить. Штрих…

– Адель Захаровна, можно вас спросить?

– Знаю, что спросите про Анну. Про оружие. Оружие у нас дома в сейфе хранилось, этого не отрицаю. Но про то, что она собиралась убить их… убить мою Розу, я не знала. Я бы ей сердце за это вырвала своими руками.

– Я вам верю, – сказала Катя. – Но у меня другой вопрос. Скажите, тогда, летом пятьдесят пятого года, это ведь вы с Розой помогли милиции изобличить отравительницу детей, да? Вы рассказали про то, что она рассказывала вам?

Адель Захаровна глянула на Катю.

– Мы давно забыли об этом. Мы с Розой.

Молодой санитар помог ей подняться в машину к подруге.

В Москву…

Кто куда…

Кто на смерть…

А мы с Розой…

– Про сына ведь даже не спросила. Пархоменко тут в реанимации умирает, а она, его мать, даже не спросила, – полковник Гущин повернулся к немецкой «Скорой» спиной.

Катя увидела чуть поодаль в машине охранника Павла Киселева и Виолу Архипову. Они и Офелия, стоявшая у капота, наблюдали.

Катя подошла к Офелии. Девушка за эти два дня еще больше похудела. Когда она двигалась, было заметно, как она хромает.

– Бабушка не в себе, – сказала она.

– Офелия, береги сестру, будьте осторожны.

Получилась этакая дежурная фраза, полицейская. Катя не хотела вот так… надо найти для них другие слова, понятные… они такие молодые…

Быть осторожной… а кого теперь опасаться… Двое уехали, одна в тюрьме, один в реанимации… Кто же остался?

– Маму теперь надолго посадят? – словно подслушав ее мысли, спросила Офелия.

– Все зависит от состояния здоровья Михаила Пархоменко. Если выживет… будем надеяться.

– Такая тоска, – Офелия смотрела, как «Скорая» разворачивается. – Павлик плакал всю ночь из-за мамы, из-за того, что она теперь в тюрьме.

Катя глянула на верзилу охранника.

– Он маму любит давно.

– Гертруда тебе про Павла ничего не говорила? Она, возможно, кое-что узнала, с ней Михаил Пархоменко поделился одной своей догадкой, версией.

– Какой еще версией?

– Ваша бабушка вернется, – Катя поняла, что и эти слова утешения не верны, но ей не хотелось отвечать на вопрос девушки, сеять в ее душе и в их доме новые сомнения – вот сейчас, в этот момент.

– Такая тоска, – повторила Офелия. – Зачем меня спасли? Я должна была умереть вместе с сестрой.

– Не нужно так говорить, слышишь?

– Вы не понимаете. Нам с Виолой можно будет увидеть маму?

– Можно, но только позже, когда следователь разрешит свидание.

«Скорая» скрылась за поворотом, бросив их, оставив их всех.

Глава 48

ТАМ, ГДЕ ТРОМБОНЫ…

БРОСИВ ИХ ВСЕХ, НО ТОЛЬКО НЕ ЕГО…

Михаил… Мишель, которого когда-то… очень, очень давно… может, даже и не в этой жизни, его брат Александр Пархоменко считал человеком опасным, очень бы удивился тому, что мать уехала.

Потому что она была рядом с ним, когда он открыл глаза.

И совсем, совсем, совсем не такая, как сейчас – седая и полная. А та, которую он помнил в детстве – стройная со светлыми волосами и улыбкой, за которую не жаль умереть.

А потом из темноты откуда-то справа… Мишель не знал того, что правого глаза его больше нет, его выбила пуля, и там теперь просто рана и бинты… Так вот, откуда-то справа из темноты появилась та, другая, про которую он столько слышал с самого детства – и дома от матери и тети Ады, когда они немножко выпивали по субботам… так, для куража, для поднятия настроения и по поводу прекрасных совместных выходных… пару стопок водки под закуску, а потом сидели обнявшись и нежно шептались… и уходили потом в спальню, закрыв за собой дверь…

Так вот, та, другая, про которую столько болтали и в школе тоже, и уличная шпана, и годами, десятилетиями бабки во дворах на лавочках, и пьянь, вечно забивающая «козла» в тенистых городских дворах… Та, другая, которую он не то чтобы боялся, но видел, всегда представлял себе… она подошла к нему сейчас очень, очень близко.

В полосатой вязаной фуфайке и ладных старомодных бриджах, со спортивным обручем, как и там, на старом лагерном стадионе, от которого остались лишь гниль и прах, она не пугала, нет… она манила за собой.

Из света, что он пока еще смутно различал оставшимся левым глазом, возникла третья.

Та, которую он любил.

Ему всегда казалось, что имя Гертруда ей не идет. Что оно слишком помпезно и тяжеловесно в отношении ее юной сущности, в отношении всего того волшебства, которое она источала как мед – своими губами, своим дыханием, когда он целовал ее так крепко, как только мог.

И говорить о том, что все они были суть одно и то же, – сейчас… вот сейчас, в этот миг…

Его мать, которая никому ничего не делала плохого, только всю жизнь пыталась разорваться пополам между тем, что звалось домом, семьей Пархоменко и своей настоящей любовью.

Та, другая, убившая столько людей и детей…

И третья, которая так и не увидела мир во всем его причудливом пугающем многообразии, лишь успела стать королевой красоты и влюбиться.

Да, говорить, что все ОНИ в этот миг представились ему одним целым, конечно же, было кощунство.

Но он ничего не мог с собой поделать.

Он умирал.

И когда они заполнили собой всю палату реанимации, когда к ним присоединилась четвертая… молоденькая медсестра в зеленой хирургической робе, он…

– Что вы говорите, я не слышу.

Его оркестр поднялся с места, приветствуя своего дирижера, пытавшегося не только исполнять музыку чужую, но и сочинять свою.

Ту мелодию, где звучит выстрел. Один, второй, третий.

Очень похожую на то место в «Тангейзере», где вступают тромбоны, возвещая…

– Что вы говорите? Вы очнулись? – Юная медсестра наклонилась над ним низко, ловя его шепот.

Потом она выбежала из палаты. А те три другие остались. Он понял, что они ждут.

Глава 49

ПИСТОЛЕТ БРАТА

– Вы здесь? Вы не уехали? Я вас увидела из окна!

Молоденькая медсестра в зеленой робе стремглав выскочила из вестибюля больницы и подбежала к полковнику Гущину.

– Вы ведь из полиции? Он очнулся, он требует вас. Сказал, что хочет рассказать про убийство!

После отъезда… нет, побега подруг-любовниц на Гущина больно смотреть, Катя старалась и не пялиться на него в лифте, пока поднимались. Думал, что тут все по полкам разложено за эти три года убийств и расследований, нет, это Электрогорск.

– Как его состояние? – спросил Гущин медсестру.

– Очень тяжелое. Но он так настойчиво потребовал, чтобы я привела или следователя, или вас…

– Правильно, что позвали нас, спасибо, – Гущин пропустил из лифта Катю и медсестру вперед. Пока шли по коридору до отделения реанимации, прикидывал: – Возможно, решил сознаться… если это он отравил Гертруду и ее сестер. Или, может, это об убийстве их отца информация, брат мог делиться с ним, обсуждать, когда заказывал своего бывшего компаньона.

В палате отделения реанимации среди медицинских приборов, трубок, капельницы, аппарата искусственного дыхания, отключенного сейчас, Катя сначала не увидела Михаила на кровати.

Лишь какой-то ком, клубок из бинтов на подушке. Образ, словно составленный из нескольких частей – худые пальцы, впившиеся в одеяло, эти вот бинты, узкая полоса кожи и глаз.

Ничто уже не напоминало Мишеля Пархоменко, щеголя и дирижера, одевавшегося так, как никто не мог позволить себе одеваться в городе, где он жил.

– Михаил, я здесь, видите меня? – Гущин сел на стул рядом с кроватью.

Катя отошла к окну.

– Михаил…

– Да, вы здесь… у меня мало времени… я тороплюсь… они ждут меня…

Еле слышный шепот – как бесплотный дух.

– Кто вас ждет?

– Они… они тут…

Палец правой руки на одеяле шевельнулся и указал Гущину на Катю.

– Я тоже здесь, я вас слушаю. Что вы хотели сказать?

– У меня мало времени… скажите маме, – внезапно Михаил Пархоменко всхлипнул, как ребенок, – это ведь я его убил.

– Кого?

– Сашку на Кипре.

– Что вы такое говорите?!

– Он всегда считал меня ничтожеством, унижал… давал деньги мне и презирал меня за это… Я не мог этого больше терпеть… Когда убили Бориса… брата допрашивали и меня тоже, всех нас и Архиповых… и потом в городе болтали, что они отомстят нам. И я подумал – как все складывается одно к одному, теперь наконец я смогу его убить, а подумают на них.

– Вы бредите… я не верю.

– Я отдыхал в Греции, и он позвонил, сказал, что на выходные прилетит на Кипр в наш дом, встряхнуться. Он меня не звал… Я взял билет на самолет до Бейрута, а там, на побережье, снова нанял частный самолет до Северного Кипра. А потом вдоль побережья на катере… Никому нет дела, когда платишь. Когда я вошел в наш дом, он был в бассейне с ней… его секретаршей… Он не успел даже удивиться, я поднял руку и выстрелил. А потом в нее. Она была в стельку пьяная.

– Я вам не верю, слышите… слышишь, я тебе не верю. Как ты мог провезти за границей пистолет?

– Мама тоже никогда не верила, что я способен что-то сделать… что-то стоящее, мужское. Скажите ей – это я. Ей станет легче, когда она узнает, что это не семья тети Адель. Пистолет был там, на вилле, у него в письменном столе, я просто взял его в кабинете. Посмотрите у меня в гараже дома… в коробке. Он там и сейчас.

Ком из бинтов на подушке затих. Глаз потух. Пальцы, вцепившиеся в одеяло, расслабились.

Медсестра наклонилась над ним.

– Ну вот, – шепнул ей Мишель Пархоменко.

– Все хорошо, милый.

Это сказал кто-то из НИХ – тех трех, замерших в ожидании.

– Я позову доктора, а вам лучше теперь уйти.

Это сказала медсестра. Гущин и Катя беспрекословно подчинились.

Обыск в доме Пархоменко начался, как только известили Электрогорскую прокуратуру и побывали в местном суде.

Готовились перевернуть весь этот богатый особняк, но нашли почти сразу.

В гараже в коробке из-под гаванских сигар – пистолет.

Наталья Пархоменко, оставшаяся в доме полной хозяйкой, наблюдала за обыском, сидя в шезлонге на веранде, куря сигарету.

В вечернем воздухе витал сладковатый аромат марихуаны.

– Проверить по обоим убийствам – Александра Пархоменко, по тем данным, что кипрская полиция переслала, и по Архипову тоже, – распорядился Гущин.

Когда сидели в Электрогорском отделе и ждали результатов проверки, из больницы позвонили: Михаил Пархоменко скончался.

Потом стемнело.

Катя подумала – вот воскресный вечер. Тут в Электрогорске люди едут с дач и огородов на трамвае. А она даже и не заметила, что воскресенье.

Пистолет оказался тем самым оружием, из которого застрелили Александра Пархоменко.

Гущин долго читал заключение, сброшенное по факсу, словно до сих пор не верил – даже экспертам.

К убийству на проспекте Мира этот пистолет отношения не имел.

Глава 50

ПЛОХИШИ

На этом воскресенье – утро, день, вечер – не закончилось. Электрогорск припас кое-что еще.

– Из опорного пункта участковый Игрушкин докладывает, товарищ полковник, тут у меня мальцы, ну, в смысле, малолетнее ворье. Так вот, проскальзывает у них красной нитью…

Вызов – рапорт гремел по громкой связи густым прокуренным басом. Полковник Гущин, сраженный наповал последними событиями, реагировал не совсем адекватно:

– Что он там болтает?! И это участковый, он что там, пьяный? Понять ничего нельзя.

Местные оперативники доходчиво шепотом начали объяснять: этот участковый Игрушкин, не смотрите, что говорит чудно, он лучший участковый города и шшшшш! Не кричите, ради бога, а то услышит, обидится, потом вообще слова от него не добьешься. А выслушать стоит, потому что раз звонит – это всегда, что называется, «даешь!».

– Начальник криминальной полиции области слушает, – отчеканил Гущин по громкой связи.

Катя, притулившаяся в уголке кабинета, так вымоталась за этот день, что… честно, ей сейчас вообще ничего не хотелось. Пусть этот участковый с забавной фамилией доложит и заткнется.

– Докладываю! – гаркнуло в ответ. – Задержаны в супермаркете с поличным на краже шоколадок. Шесть и восемь лет братья Жидковы – Савва и Геннадий. Давно у меня на подозрении, так как лазили по дачам в отсутствие хозяев. В том числе и там, в поселке, где ваш майор дачу имел. Сидят тут у меня в опорном, ревут, сопли утирают, но это притворно. Хитрые как лисята оба, мать с ними просто замучилась, она в пожарной охране дежурит сегодня. Так вот, они кое-что видели. Сразу не скажут, нужен подход.

– Везите их сюда в отдел, я хочу с ними лично поговорить.

– Лучше вы к нам в опорный, товарищ полковник. Напарник тут уже молоко на плитке греет, сейчас шоколадом напоим гаденышей… у них в разговоре прямо красной нитью проскальзывают… интересные вещи, если только не врут, конечно, ну да у меня не соврут. Они меня боятся.

По громкой связи раздалось негромкое хихиканье. Затем кто-то словно издалека пропищал: «Улет!»

– Дурдом, – совсем взъярился Гущин.

– Федор Матвеевич, давайте я сама съезжу в этот опорный пункт, а вы отдохните, – Катя вышла из тени.

Он лишь зыркнул на нее.

Опорный оказался близехонько – две остановки на трамвае. Но помчались по ночному уже Электрогорску, естественно, на патрульной машине.

Кате все казалось дорогой – вот, Электрогорск словно специально… точно немножко хочет сбить пафос и унять, приглушить это чувство… очень сложное чувство… чем дальше, тем хуже. Нет, трагическое и комическое порой шествуют в этом городке рядом, иначе бы он не выжил, этот городок, загнулся еще тогда, в пятьдесят пятом. А так вроде всегда есть надежда.

Да, всегда есть надежда, когда на плитке греется молоко и плавится шоколад.

Малыши сидели за столом в прокуренном опорном пункте, похожем на корабельный трюм (зачем, скажите, в опорном пункте полиции спасательный круг на стене, ржавый якорь, модель парусника и барометр?).

Маленькие воры пили из огромных кружек шоколад и таращились на Гущина и Катю – святая простота. Оба в кедах, замызганных футболках и штанах со множеством карманов, куда так ловко можно совать краденое с полок супермаркета.

– Они еще и куртки на себя напяливают, чтобы бутылки прятать, в такую-то жару такой прикид.

Участковый Игрушкин, судя по голосу, тянувший на великана-людоеда, оказался самым обычным – лысым, в ладно пригнанном форменном мундире и роста совсем невысокого.

– Дядя Ваня…

– Замолчь! Тут вам вопросы задают, а вы, если дознаюсь, что врете…

– Это когда я вам врал-то?!

– Да только сейчас, полчаса назад, когда краденое из тебя вытряхали.

– Ничего мы не крали, мы за все заплатили.

Возникал старший – восьмилетний.

– Маленький, как тебя зовут? – ласково спросила Катя шестилетку.

– Пошла ты на…!

Судя по голосу, этот матерщинник и пищал по громкой связи «улет!».

– Ну-ка, пацаны, тихо, ша! – Гущин подвинул опешившей от оскорблений в лоб Кате стул. – И не выражаться мне, вы тут не в школе. Я приехал в город убийства расследовать.

– Плохой дядя, бе-е-е-е! – констатировал шестилетка.

– Ты смотри шоколадом не подавись, – Гущин усмехнулся. – По дачам лазите, в поселок наведывались?

– Нигде мы не лазим.

– Наплевать им на ваши кражи, – сказал участковый Игрушкин. – В поселке вы ошивались. Говорите, что видели. Честно все расскажете, я вас отпущу.

– Ну да, а мать нас утром излупит, как вернется, нет уж, лучше отправляйте в приемник, – восьмилетка казался полностью подкован.

– Мы ей ничего не скажем, если пообещаете больше не воровать. Так что вы видели? На дачу того военного, которого мертвым нашли в машине, лазили?

– Мы туда не ходим. Никогда.

– Почему? Что, там брать нечего?

– И это тоже, но просто там у него – отстой, и сам он отстой, – восьмилетка шмыгнул носом. – Мы на великах катались, доехали до Баковки. Полезли за сливами на тот участок, что напротив, через дорогу.

«Так вот, значит, откуда там, на дачной дороге, следы шин велосипедных», – подумала Катя.

– И что? Во сколько? Когда?

– Его ведь утром нашли на перекрестке, мы потом узнали. А это было вечером. Мы знали, что он там.

– Как узнали?

– Тачка его на участке торчала. И свет горел.

– Это все, что вы видели?

– Говорите, говорите правду, – подстегнул плохишей участковый Игрушкин.

– Он был не один.

– С чего вы это взяли?

– Мы так решили, – восьмилетка глянул на брата. – Я же сказал – отстой полный. Там у них еще музон играл.

– Что это значит – отстой? Как это понимать?

– Да дерьмо.

– Какая музыка там играла? – спросила Катя.

– Такая вся.

– Быстрая, танцевальная, медленная?

– Медляк.

– А потом? Что случилось потом?

– Мы смотались сразу, – сказал восьмилетка. – Савке шесть всего, он и к нему раз подкатывался. Остановил тачку на дороге, спросил – хочешь подвезу?

Глава 51

«НЕ ПРОЖИВАЕТ»

В забитом под завязку посетителями пивбаре на Заводском проспекте, с огромными нелепыми окнами-витринами, оставшимися в наследство от магазина советских времен, до которого из опорного пункта шли пешком, полковник Гущин ждал звонка и пил темное нефильтрованное пиво тошнотного вида.

Катя ела задубевший от разогревания в микроволновке кусок пиццы. На плазменной панели под потолком мельтешили футболисты. Посетители – в основном члены оперативно-следственной группы, эксперты – свои, командированные, облюбовавшие эту пивнушку, и местные. Приглядевшись, Катя поняла, что среди местных много музыкантов городского оркестра. Весть о смерти его основателя и владельца Михаила Пархоменко уже передавалась из уст в уста.

И вот среди всех этих гулких, громогласных, подвыпивших мужиков в сизом от сигаретного дыма пивбаре Катя уже ела без всякого страха, без того парализующего параноидального страха, который словно умер в одночасье, ела пищу города Электрогорска, слушала голос города Электрогорска и снова малодушно хотела лишь одного – чтобы этот день, вечер, ночь наконец-то закончились.

Хватит на сегодня, ну пожалуйста, правда, хватит.

– Итак, малолетние свидетели, – Гущин, которого уже вело от крепкого пива, выложил свой телефон на стол.

Никто, никто не звонил полковнику.

– С несовершеннолетками в суде всегда проблема. Ну если, конечно, дойдет до суда. – Гущин словно что-то прикидывал, взвешивал. – И тогда здесь тоже все построили на показаниях подростков… Роза и Ада… Только не говори мне, что она, отравительница, ради них там, в лагере старалась.

– Я ничего такого вам, Федор Матвеевич, не говорила.

– Знаю я тебя. Думаешь про себя – вот в том давнем деле отыскался наконец мотив. А тут у нас все к черту – ни мотива теперь, ни версии основополагающей.

– Федор Матвеевич, это, конечно, не мое дело, но, по-моему, вам хватит пить.

– Их там опозорили в лагере с этой их розовой любовью, выгнать грозились, родителям нажаловаться, в городе бы стало известно, полоскали бы их по-всякому. Пятьдесят пятый год… даже не за шлюх бы считали потом, а хуже, если наружу эти их отношения бы выплыли. А она, эта Зыкова Любовь, мол, пожалела их, решила вот так разом и обидчиков их наказать, и… в общем, такое устроить в городе, чтобы по сравнению с этой трагедией все потом казалось уже мелким, неважным. Но ведь жертвы-то были дети, подростки – пусть нетерпимые, жестокие, не знающие сострадания, упрямые в своей правоте. Они же все глупые. И сейчас, и тогда, они просто глупые, пылкие, ни в чем меры не знающие. Чем там у них голова набита? С ними бы поговорить по-человечески… попытаться объяснить, что не все так в жизни просто и гладко. Но нет, маньяк… настоящий маньяк никогда ничего не делает по-человечески, он… она на это просто не способна. Маньяк всегда сначала хватается за топор или за яд. Ничего, кроме смерти, никаких аргументов.

Мобильник на столе зазвонил.

– Слушаю.

– Товарищ полковник, по адресу, который Яна Лопахина указала в протоколе допроса, она не проживает. Мы только что оттуда, квартира закрыта, мы опросили соседей, ее там не видели уже несколько недель. Этот адрес, судя по всему, для отвода глаз, она там редко появляется.

– Место ее работы проверили?

– Сегодня воскресенье. Это ювелирный дом «Орион». В выходной их офис закрыт.

– Завтра туда к началу рабочего дня. Если она по-явится на работе, забирайте ее и везите в Электрогорск. Возьмите ордер на обыск офиса. Она может хранить на работе то, что нас интересует.

Гущин допил пиво.

– Итак, малолетки сказали, что майор наш вечером накануне смерти был на даче не один. Она, его бывшая жена, отрицает, что виделась с ним. Спустя несколько дней после его смерти она появилась здесь, в городе, на банкете незнакомой ей Адель Архиповой. Адрес дала нам липовый. Работает в ювелирной фирме. Яд таллий используется в ювелирной промышленности при шлифовке камней. Тебе это ничего не напоминает?

– Девочек на празднике отравили не таллием, – сказала Катя. – Но в остальном…

Тут она разом оглохла. По телевизору забили гол «Зениту». Пивбар взорвался от криков. Электрогорск, Подмосковье ликовало.

Глава 52

МОЛЬ

Ювелирный дом «Орион» имел магазины и офисы по всей Москве. Но небольшой бутик на Кутузовском проспекте считался главным.

Яна – бывшая жена майора Лопахина – получила место менеджера по продажам в этом магазине благодаря связям отчима.

Она любила это место за особую атмосферу – роскошь, роскошь и еще раз роскошь. В дизайне сдержанные тона песочного и коричневого – травертинский мрамор, древесина редких пород, хрустальные люстры и блеск драгоценных камней – там, за пуленепробиваемыми витринами.

Бутик открывался в одиннадцать, но персонал приходил на работу к половине десятого. Начинался сложный ритуал снятия с охраны и сверки товара.

Потом наступал самый приятный момент перед открытием – включали кофемашину и пили крепкий бодрящий эспрессо.

В это время Яна всегда звонила домой отчиму – он просыпался поздно и любил слышать ее голос по телефону.

– Папа, я на работе, как ты?

И в это утро все шло по заведенному порядку – сверка товара, чашка кофе, звонок домой.

В это утро Яна захотела не эспрессо, а латте.

Когда позвонила отчиму, его голос был таким сонным. Он выпил накануне, что случалось с ним крайне редко.

А когда двери бутика открылись ровно в одиннадцать, в зал вошли двое мужчин.

Яна Лопахина, бросив один-единственный взгляд на них, поняла – это не покупатели.

Сердце сжалось от недоброго предчувствия. Она быстро скользнула в дверь подсобки.

– Яна Сергеевна Лопахина здесь работает?

– Да, а вы, собственно, кто?

– Уголовный розыск.

– Розыск? Но у нас все в порядке и сигнализация тоже, нас никто не грабил. Яна, Яна Сергеевна, где вы, тут вас спрашивают!

Оперативники, нарушив все правила ювелирного магазина, ринулись за прилавок в сторону подсобки.

Длинный коридор и комнатушки без окон, похожие на бронированные сейфы.

Абсолютно некуда скрыться.

Яна Лопахина стояла возле шкафа с форменной одеждой.

– Что это вы от нас прячетесь, Яна Сергеевна?

– Я не прячусь. Я вспомнила, что забыла тут сигареты. В чем дело?

– Вам придется проехать с нами.

– Это по поводу бывшего мужа? Но меня уже допрашивали.

– Вам придется проехать с нами в город Электрогорск.

Бывшую жену покойного майора Лопахина доставили в Электрогорское УВД, забрав ее прямо с работы, и Катя… что греха таить, ожидала много и от этого допроса, и от дальнейшего развития событий. И предпочитала, чтобы полковник Гущин проводил этот допрос на ясную мудрую голову, а не с такового вот чудовищного пивного бодуна.

Но Электрогорск уже полностью завладел всеми, они уже не сопротивлялись. И в этом тоже город исподволь, однако очень настойчиво диктовал свои правила, переворачивая все вверх дном, насылая морок, подмешивая, словно капли яда, сомнения даже в самое вроде бы очевидное, давно доказанное и принятое на веру, как аксиома.

Сыщики, доставившие Яну Лопахину из Москвы, говорили, что в столице солнечно и жарко, будто это не конец лета, не последние дни августа, а знойный июль вернулся.

А в Электрогорске небо затянула низкая облачность, не пропускавшая ни лучика солнца.

Все три прошедших года, исписывая протоколы, выбивая ордеры на обыски, прослушку и негласное наблюдение, все были уверены в жестокой мстительной междоусобице между двумя влиятельными городскими семьями.

И внезапно вплотную подошли к этой вот фигурантке… подозреваемой, не имевшей никакого отношения к электрогорской вендетте.

А к чему Яна Лопахина имела отношение?

Катя наблюдала за ней, когда ее вели по коридору. То бесцветное впечатление, которое она произвела на прошлом коротком допросе, – оно, пожалуй, сохранилось неизменным. Но что-то еще добавилось к облику невзрачной моли. И Катя ловила себя на том, что пытается угадать – что, что добавилось? Иной макияж, другая прическа, каблуки… нет, не то. Выражение глаз, взгляд и эта вот жесткая складка у рта.

Полковник Гущин в прошлый раз решил, что бывшая жена майора врала даже в мелочах. Если это так, то что скрывает ложь и сумеют ли они пробиться сквозь эту броню, ведь доказательств у них…

– У нее на работе что-нибудь нашли? – спросила Катя Гущина.

– Ничего, хотя обыск провели самый тщательный, даже бутик их закрыли.

Яну Лопахину ввели в кабинет, и Гущин предложил ей стул. Она села, скромно сложив руки на коленях, поверх плоской сумочки, которую тоже проверили.

– Я не понимаю, в чем дело. Меня всю обыскали. Разве вы имеете такое право? – спросила она.

– Почему вы не сказали мне в прошлый раз, что ваш бывший муж всегда имел при себе ручку-шприц для инсулина?

– Неправда, я сказала вам, что он имел при себе шприц.

– Не обычный шприц.

– Да какая разница? – Яна пожала плечами. – Вы за этим меня везли в такую даль?

– Почему вы на прошлом допросе дали неправильный адрес?

– Как это неправильный, я дала вам адрес своей квартиры.

– Вы там не живете. Оказывается, у вас всегда имелась своя квартира в Москве, так что та муниципальная площадь, которую получил ваш муж Лопахин и о которой вы так презрительно отзывались в прошлый раз, вас мало прельщала.

– А что, разве запрещается жене и мужу иметь квартиры? Если бы мы с Андреем все это афишировали, он бы никогда не получил армейское жилье. Я не собиралась делить с ним свою площадь, это моя собственность.

– Где вы проживаете сейчас?

– В квартире отчима, он инвалид, я ухаживаю за ним после смерти мамы. Петровский переулок, дом…

– Мы это проверим. Фамилия вашего отчима?

– Грибов.

– То есть?

– Грибов Петр Глебович.

Катя поняла, что эта женщина, эта тихая моль только что нанесла полковнику Гущину удар такой же силы, как и те две старые подруги, сбежавшие вместе, бросившие свои семьи на произвол судьбы.

Петр Грибов, которого видели сразу несколько свидетелей, тот старик-калека, написавший записку Адель Архиповой, выживший ученик пятой школы, питомец лагеря «Звонкие горны», жертва отравительницы. Про него лишь вспоминали: «надо допросить, надо допросить», но каждый раз от него все как-то уводило в сторону, точно нарочно. И вот сейчас он всплыл. Фигурант всплыл.

– Он ваш отчим?

– Ну да. Я не понимаю, в чем, собственно, дело?

– Когда вы последний раз приезжали в Электрогорск?

– Около недели назад вместе с отчимом. Он сам водит машину, но он инвалид, и ему трудно, когда путь неблизок. Я всегда страхую его, стараюсь быть рядом.

– А зачем он приезжал в Электрогорск?

– К одной своей старинной знакомой. У той был юбилей.

– Архипова вашего отчима на свой юбилей не приглашала.

– Он и на прошлый ее юбилей приезжал десять лет назад, – Яна Лопахина сказала это спокойно. – Но об этом вам лучше побеседовать с ним. Это не мое дело. Я всего лишь хотела быть рядом, не оставлять его одного.

– Вы присутствовали на банкете?

– Нет, он пошел искать эту свою знакомую, а я осталась в машине. Он долго не возвращался, и я отправилась его искать. Потом мы уехали оттуда. Сняли номер в местной гостинице до следующего дня.

– Вы знаете, что случилось на том юбилее?

– А что там случилось?

Катя смотрела на нее – как она спокойна, и не угадаешь, напускное это спокойствие или нет. Ничего нельзя понять по ее лицу сейчас.

– Убийство посредством отравления, – сказал Гущин. – А за несколько дней до этого тут, в Электрогорске, отравили вашего мужа.

– Моего бывшего мужа. Вы так и не продвинулись в поисках его убийцы?

– Вы приезжали на вашу дачу в тот вечер?

– Нет.

– У нас есть свидетели, утверждающие, что ваш муж в тот вечер, накануне своей смерти, был не один.

– Меня это уже не интересует.

– Почему вы с ним развелись? Мы проверили, это ведь не он, а вы подали на развод.

– Я не хочу отвечать на этот вопрос.

– Вам придется ответить.

– Нет. Я не хочу и не буду обсуждать это с вами.

Глава 53

РАДИ ЛЮБВИ

– Ладно. Мы продолжим разговор, когда здесь по-явится ваш отчим, – полковник Гущин вышел из кабинета.

Достал мобильник и позвонил в Главк на Никитский, продиктовал подчиненным адрес Петра Грибова.

– Товарищ полковник, вы срочно нужны. Там эти явились, охранник Киселев и девочка. Киселев требует свидания с Анной Архиповой, прямо из себя выходит, – доложил помощник дежурного.

– Вот еще напасть, – Гущин скрипнул зубами. – Я дело об убийстве на проспекте Мира наизусть помню, но хотел бы снова пролистать. В свете последних событий.

Возле дежурной части стояли Павел Киселев и Виола. Катя поразилась, как изменился охранник – вместо обычно спокойного, вальяжного, сознающего свою силу и привлекательность парня – нервный субъект с лихорадочным взглядом и… она поклясться была готова – с красными заплаканными глазами. Крутые охранники не плачут?

– Уведи девочку, незачем ей слушать, – тихо сказал Гущин. – Мы будем в кабинете, можешь поприсутствовать. Но вмешиваться запрещаю, понятно? Что бы ни услышала – молчи.

– Вы же не станете его лупить, правда?

Катя подошла к Виоле. Гущин увел Киселева в кабинет при дежурной части.

Катя вспомнила: с Виолой так никто до сих пор и не поговорил. Тогда в больнице не получилось. А сейчас не тот момент. Но Виола выглядела спокойной.

– С мамой не получится сегодня увидеться, – сказала ей Катя. – Следователь прокуратуры, он теперь дело ведет, пока не дает разрешение родственникам на свидание.

– Тут ведь этот лысый толстяк главный, – сказала Виола, имея в виду Гущина. – Попросите его.

– Я не могу.

– Пожалуйста, очень вас прошу, и Офелия тоже умоляет. Пустите нас к маме.

– Виола, я не могу.

– Пожалуйста! – Виола схватила Катю за руку.

– Пойми, нужно разрешение, документ, это только следователь решает. А где твоя сестра? Где Офелия?

– Филя дома. Заперлась у себя. Никого не хочет видеть. Но она тоже просит, как и я, умоляет.

– Виола…

– Ненавижу вас, ненавижу вас всех.

Девочка ринулась к выходу, едва не сбив с ног двух патрульных, входивших в отдел.

– Эй, эй, куда? Задержанная, что ли?

– Нет, пропустите ее, не трогайте! – Катя чувствовала себя так, словно ее сейчас отхлестали прилюдно.

«Ненавижу вас» – так устами подростка город Электрогорск… подводил итог, прощался, благодарил их за то, что они пытались разобраться, отделить зерна от плевел, отыскать ту самую каплю застарелого яда в здешней крови и генах.

Катя отвернулась к стене, чтобы помощник дежурного и патрульные сейчас не видели ее лица. Постояла секунду, а потом направилась к кабинету, где полковник Гущин «потрошил» свидетеля, в отношении которого возникли подозрения.

– Вы ведь любите ее, правда?

Это было первое, что Катя услышала, приоткрыв дверь (она решила не входить, просто послушать их).

– Вы любите свою хозяйку Анну Архипову. И давно.

– Мне надо ее увидеть. Пожалуйста, разрешите мне свидание с ней.

Голос охранника Киселева выдавал сильнейшее волнение. Даже тут, в прокуренном кабинете дежурки, это ощущалось. Любовь, когда рвется наружу вот так… не выбирает мест, не знает границ.

– Я ведь вам верил, Павел, и долгое время считал, что вы единственный добросовестный свидетель в том деле об убийстве ее мужа. Раненый, потерпевший, оставшийся в живых. Одним словом, идеальный свидетель, показания которого легли в основу нашей версии. Опираясь на эту версию, мы так никого и не поймали за эти три года. А ваша тяжелая рана зарубцевалась. А ведь если подумать, если принять за модель совершенно иную версию… что киллера и не существовало вовсе, а были только вы и ваш босс, ее муж, к которому вы ревновали. Если хоть на одно мгновение принять вот эту версию за правду, то… улавливаете мою мысль, Павел? Ведь тогда выходит, что вы всему причиной. Вы начало всей этой истории. Не сделай вы то, что, возможно, сделали там, то и вот этого всего… ВСЕГО ВОТ ЭТОГО не было бы. И она, Анна, ваша любовь, не сидела бы сейчас тут в ИВС по обвинению в убийстве и причинении тяжких телесных повреждений. Знаете, какой срок ей теперь светит?

Катя за дверью ждала, что скажет на это Павел Киселев.

Молчание.

– Завтра Анну Архипову увезут в тюрьму Матросская Тишина, – Гущин не повышал голоса, говорил раздумчиво, взвешенно. – В нарушение всех правил я могу вам дать свидание с ней сейчас. Но только на одном условии.

– На каком?

– Вы признаетесь ей, что это вы три года назад застрелили ее мужа.

Катя замерла. Вот, вот сейчас охранник начнет кричать: да вы что, я этого не делал, совсем охренели, как вы смеете бросаться такими обвинениями…

Вот, вот сейчас все там взорвется. Ну же, давай кричи, ругайся, оправдывайся!

Молчание.

– У нас нет против вас доказательств, – сказал Гущин. – Иначе наш с вами разговор тут был бы иным. Но я честен с вами. Убийство Бориса Архипова мы вам не можем инкриминировать. Но если это сделали вы… То, значит, вы причина всему, что произошло после. Это из-за вас женщина, которую вы любите, схватилась за оружие, чтобы мстить, и убила. Вам с этим жить теперь. Итак, вы принимаете мое условие?

– Нет.

– Вы отказываетесь от свидания с ней?

Молчание.

Потом Павел Киселев спросил:

– Я могу идти?

– Да, вы свободны, вас никто не задерживает. Значит, будете жить с этим?

Киселев прошел мимо Кати, не заметив ее.

Глава 54

«Я ПРИШЕЛ ОТРАВИТЬ…»

Петра Грибова из его роскошной, набитой произведениями искусства квартиры в Петровском переулке привезли в три часа. А через пять минут у дверей скромного Электрогорского УВД остановился черный «Ягуар» известного на всю Москву юриста Исая Мангольда, представившегося адвокатом Грибова.

Катя смотрела из окна, как два этих пожилых человека – бодрый румяный очкастый Мангольд и Грибов, скрюченный чуть ли не до земли, похожий на сморщенного гнома, – о чем-то советуются.

Затем полковник Гущин пригласил их в «свой» кабинет и сообщил, что Грибов вызван в качестве свидетеля. Гущин не сказал, по какому делу, а Грибов и Мангольд не спросили, точно отлично знали. Гущин лишь подчеркнул:

– Ваша приемная дочь Яна здесь у нас. Возникли трудности, она отказывается давать показания.

– Никаких приемных, чтобы я этого даже не слышал, – проскрипел Грибов. – Она моя дочь – единственная, обожаемая. Оставьте ее в покое, если что-то вам нужно по делу Андрея, ее бывшего мужа, – спрашивайте меня.

Голос его… сиплый, прерывистый, словно там, в гортани, давным-давно все было жестоко сожжено и до сих пор еще не успело зажить.

– То, что нас интересует, связано не только с делом об убийстве майора Андрея Лопахина, – Гущин тщательно подбирал слова. – Мы также располагаем свидетельскими показаниями, в том числе и вашей дочери, о том, что вечером 21 августа сего года вы приехали в Электрогорск и виделись со своей знакомой Архиповой Аделью, передав ей предварительно записку с угрозой.

– Я не так глуп, чтобы писать записки с угрозами.

– Она вас на свой юбилей не приглашала. Зачем вы явились?

Петр Грибов бросил взгляд на адвоката Мангольда.

– Я пришел отравить…

Голос его пресекся, это было похоже на спазм. Он со свистом вдохнул, потом выдохнул, Мангольд наклонился к нему и быстро нашарил в кармане его щегольской замшевой куртки баллончик-спрей.

Гущин весь подался вперед, готовый… Катя снова могла бы поклясться – готовый сделать что угодно, выхватить, выкрутить руку в болевом приеме, если это понадобится, чтобы не позволить ему… ничего не позволить ему сделать дальше.

Я пришел отравить…

Этих слов они ждали так долго?

Но все как-то рассеялось сразу… весь этот электрогорский морок: адвокат сунул Грибову спрей, нажал, Грибов судорожно закашлялся, потом задышал ровнее. В воздухе разнесся аромат ментола и валерианы.

– Я приехал отравить ей праздник, – просипел Грибов. – Старая б… пиршество устраивает в свою честь. Все еще жива, благоденствует.

– У вас неприязненные отношения? – Гущин снова откинулся на спинку кресла, стараясь казаться спокойным.

– Неприязненные? Можно сказать и так, – Грибов со свистом дышал. – Гляньте на меня, это по ее милости и по милости ее дражайшей Розы я такой. Меня пытались убить в детстве, но я выжил. Покалечился, но выжил.

Полковник Гущин посмотрел на Катю и едва заметно кивнул: давай, твоя очередь.

– Вы говорите о массовом отравлении летом пятьдесят пятого года в детском лагере «Звонкие горны»? – спросила Катя.

– Ну да, а вы что, то старое дело подняли из архива?

– Нет уже никакого дела, уничтожено, одна кинохроника осталась в архиве.

Глаза Грибова сверкнули:

– Кино, значит? Ну да, ну да, они потом приезжали в город, и к нам в школу тоже, только преподаватели воспротивились, не хотели еще больше травмировать нас. А я тогда еще валялся в больнице. Яд гулял в моей крови – почки, печень, поджелудочная… врачи думали – умру, как и многие из нас. Но я выжил. А что, и ОНА есть там, в той кинохронике?

– Любовь Зыкова? Вы говорите сейчас о ней?

– Да.

– Ее снимали, она обвиняемая.

Петр Грибов облизнул сухие губы, но тут чуткий опытный адвокат Мангольд положил ему руку на плечо и… Грибов сразу сник, согнулся.

– Вы вините в произошедшем с вами не только ее, но и ваших одноклассниц Адель Архипову и Розу Пархоменко?

– Если вы уже раскопали всю эту историю, то поняли, чем она воняет. Они всему причина, с них все началось, с их разврата, который был уже тогда и продолжается по сей день. Они нюхались с ней, Любовь Зыкова снимала комнату в доме Архиповых, и они были неразлучны. Они смотрели ей в рот, слушали ее, а она поощряла их, подталкивала их друг к другу. Она ненавидела мужчин, это было у нее с войны. Она люто ненавидела нас как вид, слышите? Она, наверное, спятила на этой своей ненависти. – Грибов посмотрел на Гущина, потом на Мангольда. – А когда мы, дети, нормальные, здоровые, не зараженные пороком дети, не захотели терпеть этих ее прихлебательниц, этих развратниц рядом с собой, она решила нас уничтожить. Она дала нам яд. О, она отлично знала, что ее протеже не пострадают – Розку и Адку лишили ужина в тот вечер в наказание. И вот теперь, через столько лет, они все еще живы, они богаты, они здоровы как лошади, они закоснели в своем непотребстве, в своем смертном грехе и еще устраивают себе праздники. Я приезжал к ним обеим на их прошлые юбилеи и получил огромное наслаждение от того, как вытягивались их козьи морды, когда они видели меня среди гостей – вот такого, согнутого крючком урода, каким я стал по их милости.

– Вы приехали к Адель Архиповой, написали ей грубую записку, потребовали встречи. И что произошло дальше? – спросил полковник Гущин.

– Я ждал ее, и я видел, как она шла ко мне через лужайку, мимо шатров и столов, на ходу разговаривая то с одним гостем, то с другим. А потом она остановилась, повела вот так рукой, мол, видишь, Петька – это все мое, это все мне, а тебе, – Грибов как-то странно закудахтал, он так смеялся, – она сложила пальцы вот так и показала мне кукиш. Она надо мной издевалась. Они с ее дражайшей Розой всегда были бессердечными суками, никогда не раскаивались.

– И как поступили вы?

– Имей я пистолет, я бы ее там и положил. Но у меня нет пистолета, и со зрением у меня плохо, не попал бы я в нее. Я развернулся и пошел прочь. Ждал, что сзади охранники налетят, погонят в толчки, как произошло при прошлой нашей с ней встрече. Но она никого не послала за мной вдогонку.

– Значит, вы просто оттуда ушли?

– Да.

– Чем можете это доказать?

– Спросите Адель.

– Мы спрашивали, она не слишком распространяется на тему ваших отношений.

– Дочь меня разыскивала там, на лужайке, мы вместе вернулись в машину и поехали в гостиницу.

– Почему сразу не вернулись в Москву?

– Поздно, я не люблю быть за рулем, когда темно, и Януше не позволяю. И потом Электрогорск для меня все же родина. Я хотел посмотреть на него еще раз при свете дня.

– Ваша приемная дочь Яна вышла замуж за уроженца Электрогорска.

– Да, он родом отсюда. Знаете, это не явилось достоинством в моих глазах, когда она представляла его нам, родителям, моя жена тогда еще была жива.

– Андрей Лопахин убит здесь, в Электрогорске, отравлен весьма изощренным способом.

– Он владел военными секретами, работал сами знаете где. Ищите там.

– Нет, мы ищем в другом месте, – Гущин облокотился на стол. – Вы известнейший ювелир. Работаете с драгоценными камнями. Препарат таллий используете?

– Когда-то давно, когда еще лично занимался обработкой камней. Сейчас я это уже не делаю. Здоровье, которого у меня нет, не позволяет.

– Таллий хранится у вас в доме?

– Нет, можете обыскать мою квартиру. Вот вам ключи, – Грибов вытащил из кармана ключи и положил на стол перед Гущиным.

Гущин повертел их, потом вернул владельцу.

– Ваша дочь отказывается от показаний, едва лишь речь заходит о ее отношениях с Лопахиным.

– Она любила его всем сердцем. Ей просто тяжело.

– Если любила, почему бросила его, почему сама подала на развод? Она отказывается это объяснять.

– Есть вещи, которые женщины не прощают. Жить вместе невозможно, возможно лишь или убить, или уйти.

– И как поступила ваша дочь?

– Она ушла.

– Она приезжала в Электрогорск к Лопахину на дачу?

– Нет. Ноги ее там не было. Послушайте, поверьте мне, я говорю вам правду.

– Извините, что вмешиваюсь, – веско сказал авдокат Мангольд, до этого момента лишь молча и очень внимательно следивший за допросом. – Но некоторые вещи уже нет смысла скрывать, я думаю. Все сразу станет намного яснее, прозрачнее, если мы не станем хранить чужие секреты. Яна ведь тут у вас? На вашем месте я бы позвал ее присоединиться к нашей беседе.

– Согласен, – Гущин вышел в коридор, сказал оперативникам, чтобы пригласили Яну Лопахину.

Появившись в сопровождении оперативника, она улыбнулась Грибову – нежно и приветливо, как послушная дочь.

– Девочка моя, сейчас все кончится, мы тебя отсюда вытащим, надо только сказать правду.

– Но, папа, ты же сам мне сколько раз твердил…

– Я говорил, что я всегда на стороне жертв, а ты жертва. Ты жертва того, что случилось в этом твоем браке по любви.

– Папа, я не могу… он же умер, а там такой позор.

– Девочка моя, если ты не скажешь, то эту правду скажу я. И сделаю это ради тебя. Вот взгляните на мою дочь, – Грибов возвысил голос. – Вы ее в чем-то подозреваете, иначе не случилось бы ни задержания, ни привода сюда в этот наш паршивый город. А я вам скажу как ее отец и просто как человек, как бывшая жертва преступления, которое вам даже не снилось по своей жестокости… я скажу вам – нет и не было женщины благороднее ее. Лишь ее мать, моя обожаемая жена. Это гены, это благородная кровь без примеси яда и зла. Вот она готова вынести как мученица все здесь – допросы, арест. А ради кого? Ради своего бывшего мужа, которого она пытается закрыть своей грудью, защитить даже после того, как он наконец-то сдох, избавил землю от своего присутствия. Она помнит, что все еще носит его фамилию и он как-никак был офицер. В армии честь не пустое слово, поэтому она, как может, пытается скрыть…

– Что вы пытаетесь скрыть от нас, Яна? – перебил его Гущин. – Почему вы подали на развод с Лопахиным?

Яна села на стул рядом с отцом.

– Я не могла больше с ним жить.

– Почему?

– Потому что он педофил, извращенец. Для него не имело разницы – пол, возраст, главное, чтобы это были дети. Вы видели, что у него в компьютерах? По скайпу в онлайне, как угодно, вечерами после работы, ночами по выходным, а потом в субботу вдруг срывался и куда-то уезжал. Отыскивал по Интернету, приходил в исступление, платил деньги. Словно наваждение какое-то, пялился на меня пустыми глазами. Вы знаете, что такое жить с мужем-педофилом?

Катя протянула ей стакан воды – еще минута, и начнется истерика. Лопахина стиснула стакан.

– А потом его нашли мертвым. И если бы все узнали… такая грязь, такой стыд. Я ведь любила его. Я безумно любила его, пока он не свихнулся.

Допрос, от которого они все столько ждали, на этом закончился. Точнее сказать – оборвался.

Гущин сразу сорвался из кабинета куда-то звонить. Он словно услышал все, что хотел.

Точно выпустили пар из котла, пар, готовый вот-вот взорваться. Кабинет наполнился оперативниками. Внушительный баритон адвоката Мангольда вещал о том, что «все формальности мы быстро уладим».

А Катя… ей так хотелось спросить Гущина прямо сейчас. Она ведь считала, что для него Яна Лопахина с известного момента главная подозреваемая… отравительница… но получается, что он ее вовсе не подозревал?

В коридоре кто-то сзади тронул Катю за плечо. Она обернулась. Скрюченный Грибов.

– Можно вас на минуту? Вы сказали, что существует некий фильм, кинопленка. И она там есть. Вы видели ее?

– Любовь Зыкову? Да, это учебный фильм МВД об этом преступлении.

– На нашем горе, выходит, кто-то учился? И чему же вы научились? – Грибов сжал Катино запястье. – Я помню ее. Не то чтобы она редкая красавица, но что-то в ней было такое, в этой нашей учительнице физкультуры, что там, в лагере, все мы, мальчишки, сходили по ней с ума, подглядывали за ней в душе, в раздевалке. Я коллекционер, я готов заплатить любые деньги, чтобы заполучить этот фильм или его копию. Видите, что она со мной сотворила? Во что она превратила меня, отравив? Сломала мне жизнь, отняла здоровье. Но все равно не было дня, чтобы я не думал о ней. Я готов заплатить лично вам любые деньги, только достаньте мне копию этой пленки.

– Кинохронику уничтожили.

– Вы обманываете меня.

– Я говорю правду, фильма больше не существует. И дела нет в архиве. Постарались, чтобы не осталось никаких документальных следов, чтобы сама память о ней перестала существовать. Только здесь, в городе, ее до сих пор помнят, я в этом убедилась. Даже место расправы с ней показывают – гальванический цех и могилу на кладбище, правда, тут же поясняют, что все это фальшивка.

– Ее не казнили, не расстреляли. Она сама определила свой конец – приняла в камере яд.

– Откуда вы знаете? Вы были тогда ребенком.

– Я был и остаюсь ее жертвой. А жертвы связаны со своим палачом. Вы об этом не знали? Этому не учат в ваших академиях? Она сама определила свой конец, сделала с собой то, что и со всеми, – отравила. И это не казнь, не раскаяние, – Грибов наклонился к Кате, продолжая сжимать ее запястье, обдавая ее горячим дыханием, – это способ, понимаете?

– Нет.

– Это способ снова вернуться.

Глава 55

СЕКРЕТ

– Мы сейчас возвращаемся в Москву. Я по дороге должен заехать в одно место, успеть, пока рабочий день не закончился. Поэтому садись к ребятам в оперативную машину, они отвезут тебя домой. Завтра в Главке тот еще день предстоит.

Полковник Гущин объявил это так, словно он все уже решил. Катя едва успела зайти в гостиницу, забрать вещи.

Электрогорск провожал их закатом невиданной красоты. Золотой пурпур небес служил фоном мрачным заводским корпусам и трубам, похожим на растопыренные торчащие пальцы.

В оперативной машине сыщики обсуждали, как теперь «пробить поскорее Министерство обороны и Генштаб». Человек, несведущий в оперативном сленге, решил бы, наверное, что составляется заговор.

А Катя желала и ехать вместе со всеми, и остаться. Ехать, и как истинный криминальный репортер стать свидетелем новых событий и фактов, а остаться для того, чтобы…

Не пропустить кое-что очень важное, возможно, самое главное в этой истории.

Быть сразу и там и здесь. Кому это под силу?

Может, только одной ей…

Если она и правда вернулась.

Но нет, ей не надо возвращаться, она и так всегда была здесь.

В темном просмотровом зале как песня мертвой цикады – стрекот кинопроектора.

Старая кинохроника, учебный фильм МВД.

Чему же мы все научились…

Дом, милый дом, квартира на Фрунзенской набережной с видом на реку, на Нескучный сад показался Кате таким родным и одновременно тесным, пыльным, захламленным мирком. Так всегда, когда возвращаешься после долгого путешествия. Но она отсутствовала всего восемь дней и провела это время в Электрогорске – подмосковном городе в ста километрах от Москвы.

Утром, явившись на работу в Главк, отчитавшись перед своим непосредственным шефом – начальником пресс-центра, сдав командировочные документы в финчасть, Катя с замиранием сердца ждала дальнейшего развития событий.

Полковник Гущин после совещания у начальника Главка вместе с прокурором области уехал в Министерство обороны. В обед он звонил уже из Генштаба, точно полководец, рассылая ЦУ.

Речь шла о найденных в машине мертвого майора Лопахина ноутбуках, сразу же в первый день опечатанных военными и впоследствии изъятыми.

В Главк приехали спецы из управления «К» – подразделения по борьбе с компьютерными преступлениями, дошлые программисты, чья помощь могла понадобиться, если бы военные разрешили доступ к файлам.

Катя после обеда спустилась в розыск и начала пугать оперативников, распускать черные крылья – мол, никогда военные доступ не разрешат, вспомните, где Лопахин работал, владея информацией о программах секретных кодов военных спутников, мол, и файлы все там давно уже стерты, и сами ноутбуки списаны в утиль, раз хозяин погиб. Так, пугая и расстраивая других, ей было легче… черт возьми, легче надеяться самой на благоприятный исход.

Сыщики велели ей заглохнуть. И она не затаила обиды на их грубость.

Полковник Гущин вернулся «из армии» только под вечер.

Со щитом или на щите?

– Федор Матвеевич!

Гущин бережно извлек из кейса самый обычный пластиковый контейнер для DVD. Внутри – два диска.

– Вот всегда считал, что армейские – сплошь дуболомы, оказалось, милые люди, вникли в нашу ситуацию. Только пришлось черт знает сколько ждать, пока они фильтровали файлы, просматривали каждый. Все, что нам знать не положено, они отсеяли. Он ведь и дома работал над программами. А тут лишь частная информация. Но нам это и нужно, его личная жизнь в Сети: сайты, которые он посещал, переписка, чаты, почта, социальные сети, фотки, видео, – Гущин вытер вспотевший лоб скомканным платком. – Вы молодые, давайте разворачивайте, заряжайте эти свои, как их… гаджеты. У меня от всей этой компьютерной свистопляски голова кругом.

Катя… да что, они все, вся опергруппа готова была расцеловать его глянцевую лысину. Старик все-таки добыл!

Но тут вышла маленькая заминка: сыщики воззрились на Катю.

– Может, там у него мегабайты порнухи.

– Я уйду, уйду, в приемной подожду, – Катя все поняла.

В приемной она села на кожаный диван. Прошел час. Потом еще сорок пять минут.

Рабочий день давно закончился, но здесь, в уголовном розыске, этого словно не заметили.

Тук-тук… что за звук?

Хорошо знакомый Кате эксперт Сиваков, звезда экспертно-криминалистического управления, ковылял по коридору, опираясь на моднейший костыль – левая нога все еще в гипсе, результат падения во время велосипедных гонок, которыми он увлекался.

– Екатерина, ты кого тут ждешь? – спросил он зычно. – А Матвеевич у себя? Что происходит, объясни ты мне, ради бога. Ты знаешь, сколько стоит экспертиза ДНК?

– Дорого, а что?

– Еще спрашиваешь. Гущин, Матвеевич наш, вчера ворвался ко мне в лабораторию как очумелый, а я ведь еще на больничном, просто коллег консультирую, а он меня сразу запряг в работу. Сунул какие-то обрывки, в приказном порядке экспертиза ДНК срочно! Мы всю ночь, все утро этим занимались, подняли образцы крови из хранилища. К чему такая горячка, я не понимаю, она же мертвая. При чем тут родственные связи? Выявлены в образцах ДНК с этих бумажек при сравнении, но…

– О ком вы говорите, я не понимаю? Кто мертвая?

– Потерпевшая по делу об отравлении Гертруда Архипова, мы образцы ее ДНК сравнивали.

– А о каких обрывках речь?

– О бумажках, тех, что Гущин вчера подсунул мне на экспертизу. Обертках от конфет.

В это время распахнулась дверь кабинета розыска.

– Нашли то, что искали, – сказал Гущин с порога. – Все последние файлы.

На большом мониторе компьютера в кабинете демонстрировалось видео. Сначала лишь темный фон, затем все светлее, светлее, и вот уже фигурка танцует, кружится перед веб-камерой – двигается угловато и неловко и вместе с тем соблазнительно и бесстыдно, снимая перед объективом одежду, раздеваясь донага.

Наклоняется, чтобы там, на том конце перед другой веб-камерой, разглядели все, не упустив ни одной детали.

Наклоняется низко, так, что волосы метут пол.

Оборачивается, смотрит прямо в камеру.

Катя узнала Виолу Архипову.

– Там еще обширная переписка в почте. Весь набор, начиная с секса онлайн, – оперативник за компьютером говорил это Кате, потому что остальные все уже видели. – Последний мэйл послан за день до убийства Лопахина. Он настаивал на встрече уже не виртуально. И она согласилась.

– Хотя сейчас уже и поздно, хотя она и несовершеннолетняя, подросток, откладывать задержание до утра я не собираюсь, выдвигаемся в Электрогорск сейчас же, – полковник Гущин оглядел свою притихшую команду. – Кроме Киселева, охранника, в доме взрослых нет. Она там с сестрой. Рядом с Виолой Офелия в смертельной опасности.

Глава 56

АВАРИЯ НА ПОДСТАНЦИИ

На выезде из Москвы у МКАД оперативная машина попала в длиннющую пробку.

Среди горожан, стремящихся покинуть душный город, они медленно въехали, почти вплыли, как на корабле в закат. Он не был столь живописен, как вчерашний, все портили ошметки рваных облаков. Окрашенные багрянцем, они походили на окровавленную вату.

– Все, все собирается вместе, все одно к одному теперь. Она познакомилась по Интернету с Лопахиным, он соблазнился ею, нимфеткой. И она явилась к нему на дачу вечером, – полковник Гущин тщательно подбирал слова, лепил словно некую модель из свежезамешенной глины – осторожно и неторопливо, ибо «глина» еще была сырой, а модель… новая версия такой хрупкой. – Она подменила инсулин в его ручке-шприце ядом. А через несколько дней после убийства Лопахина дала яд на празднике сестрам. А сама приняла этот чертов рвотный порошок, так как во избежание подозрений ела и пила то же, что и они.

Начинало быстро темнеть. Закат умирал над полями, над лесом, над крышами домов придорожного поселка.

Пробка впереди потихоньку рассасывалась.

– Федор Матвеевич, но зачем ей убивать сестер? – Катя в эту минуту меньше всего желала спорить и противоречить, но она ничего не могла поделать с собой. – Какой мотив? Ведь даже в том деле пятьдесят пятого года мы отыскали мотив, а тут с Виолой… я его не вижу.

– Младшая сестра – вот тебе и мотив, младшая сестра – злыдня. Они могли ею помыкать, мы же знаем об их отношениях между собой в семье только со слов Офелии. А потом ты же сама говорила – Виола влюблена в охранника Киселева, а тот любит ее мать. Злость, ревность…

– Но она же не матери подсыпала яд на празднике.

– Все сходится на ней – знакомство с Лопахиным, данные экспертизы ДНК с конфетных оберток. Одну я поднял на даче, в доме, а вторую она на моих глазах во дворе больницы швырнула мимо урны. И я поднял, эти конфеты в продаже в Электрогорске, и экспертиза выявила наличие на обертке следов ДНК, схожей с образцами ДНК ее сестры Гертруды. Родственная связь. У подростков всегда потные руки, особенно тогда, когда они готовятся убить. Ты же хотела найти отравительницу. Вот мы ее и нашли. А то, что ей всего четырнадцать… да ты видела, что она перед камерой перед Лопахиным вытворяла? Где разврат, там и злоба, коварство. И самое главное – эта самая ипекакуана, рвотное снадобье. Это же антидот, как ты не понимаешь. Она дала яд сестрам, а сама из осторожности приняла антидот!

– Федор Матвеевич, я понимаю, и во многом вы правы. Но все равно…

– Что, что еще тебя не устраивает?!

– Что-то не сходится, я не знаю, но что-то не так.

Темная стена леса вставала по обеим сторонам шоссе. Огни, огни фонарей, слепящие фары встречных машин.

– Если тут свернем, не застрянем на перекрестке у светофора возле Баковки, сэкономим минут десять, – объявил водитель Гущина.

Не застрянем на том самом месте, где майор-педофил умер в своей машине…

– Только тогда придется через промзону, через территорию завода. Мимо старых цехов в районе Сороковки.

Они свернули, проехали несколько километров, миновали атвозаправку и снова свернули. И очутились на заброшенном железнодорожном переезде.

В свете фар справа мелькнули развалины: кирпичные стены, черные провалы огромных окон. Здание, открытое всем ветрам и дождям, лишенное крыши, походило на декорации к фильмам ужасов – ржавые балки выпирали наружу, все заросло крапивой и бурьяном, все обратилось в пыль и прах давным-давно, став прибежищем крыс и бродячих собак, сов и нетопырей.

– Бывший гальванический цех, – сказал Гущин. – Это здесь ты так рвалась побывать? Вот, гляди, что от него осталось. Ничего.

Оперативная машина (они поклясться были готовы, что шофер и не собирался останавливаться тут)… внезапно заглохла.

В открытые окна вплыла ночь и голоса ночи. И все это длилось доли секунды. Потом мотор снова заурчал, словно опомнился, и они рванули с места.

Миновали промзону на большой скорости, въехали в поселок и…

В эту минуту в Электрогорске погас свет.

Впоследствии мэр Журчалов объявил горожанам о досадной аварии на местной подстанции и даже наутро собрал совещание с участием представителей энергокомпании.

Но в эту ночь, как враг, как захватчик, в город вошла темнота.

Ехать на задержание в полной темноте…

– Смотри на дорогу, осторожнее! Черт, и сотовый вырубился. И навигатор!

Ни зги… словно их сбросили в черную бездонную яму…

Особняк за высоким забором, в который они уже приезжали, вырос перед ними как сказочный замок.

Ни огонька в окнах.

Автоматические ворота открыты – нет тока, все настежь.

В темном саду лишь ветер ночной гуляет.

Полковник Гущин поднялся на крыльцо.

– Есть кто дома? Полиция!

Дверь входная открыта.

Так темно там, внутри…

– Фонарь найди в багажнике, – крикнул Гущин Кате.

Та достала фонарь.

– Где опергруппа? Почему сюда не едут, не понимаю, должны быть уже здесь.

Как выяснилось потом, вторая оперативная машина, выехавшая из Главка, в темноте, накрывшей город, свернула не на ту улицу и, проскочив промзону, снова выехала на федеральную трассу – как слепой жук на свет фонарей.

– Эй, есть кто дома? Это полиция!

Они стояли посреди пустого темного холла. Тишина в доме. Гущин, забрав у Кати фонарь, медленно прошел к двери – толкнул ее: длинный коридор.

Почти ощупью они двинулись на кухню.

Пятно света от фонарика ползало по стенам – модные обои, картины.

Зеркало поймало свет и отразило. Кате отчего-то не хотелось смотреть туда, в зеркало, внутрь него в этой темноте.

– На кухне никого, – Гущин медленно продвигался вперед. – Эй, есть кто живой?

Кате казалось, что прошла целая вечность, что они уже никогда не выберутся из этого лабиринта, из этого чужого пустого дома.

– Не пойму, куда они делись? А где Киселев, где сестры? Стой, тут у них гардеробная, а вот здесь дверь в подвал. Я спущусь.

– Федор Матвеевич!

– Стой наверху у двери, видишь, какая тяжелая, железная, может захлопнуться.

Гущин, светя фонарем, начал медленно спускаться по лестнице в подвал.

Пятно света уменьшалось…

Сошло на нет.

Катя очутилась в темноте одна.

Она прижалась спиной к холодной стене, придерживая тяжелую железную дверь.

Вот… вот сейчас… так всегда… там, внизу, в подвале, во тьме что-то караулит и ждет… вот сейчас… оно бросится как молния… хриплый вопль, звуки борьбы, хруст костей…

Спешить на помощь туда, вниз по темной крутой лестнице… но и это не спасет. Железная дверь подвала с лязгом захлопнется. Кто-то устроил в доме хитрую ловушку.

– Федор Матвеевич!

– Тут я, не ори, – пятно света от фонаря возникло и уперлось Кате в лицо, полковник Гущин, тяжело дыша, поднимался. – В подвале никого.

Они снова закружили по дому в лабиринте коридоров и комнат первого этажа. И опять очутились в холле, тут было чуть светлее из-за огромного окна.

– Погоди, ты это видишь? – Гущин подошел к окну. – Вон там, что это?

Тусклый огонек мигнул во тьме – не далеко, но и не близко, где-то в самом конце участка, за разросшимися кустами.

– Там у них сторожка для обслуги, – Гущин помнил расположение строений на участке по прошлым визитам. – Ну-ка, идем туда.

В саду шумел ночной ветер.

Голоса ночи, Катя снова слышала их, они что-то шептали, словно предупреждали.

Впереди мигало уже несколько огоньков.

Сторожка для обслуги – одноэтажный домик с крышей из металлочерепицы. Открытое окно, занавески колышутся, внутри свет свечей и едва слышные звуки ночи… музыка…

Гущин распахнул дверь могучим ударом ноги, светя фонарем.

Катя, держась за ним, за его широкой спиной в первое мгновение увидела лишь оранжевые огоньки – оплывшие свечные огарки на столе, уставленном бутылками, грязной посудой.

Потом из мрака возникла маленькая фигурка. Виола – босая, с распущенными волосами, полуголая, – кружилась, топталась, подняв руки вверх и запрокинув голову. Она словно не заметила их.

Нет, конечно же, заметила, но…

Она была совершенно пьяной.

В комнате витал тяжелый запах перегара.

– Виола, остановись. Ты должна поехать с нами, – Гущин шагнул к ней.

– Никуда она с вами не поедет.

Луч света от фонаря уперся в лицо охранника Павла Киселева. Тот сидел на полу, прислонившись спиной к стене. А теперь медленно поднимался на ноги, будто вырастая на глазах из тьмы.

Страж…

– Она поедет с нами. Я задерживаю ее в связи с подозрением в убийстве Андрея Лопахина, сестры Гертруды и покушении на жизнь Офелии, – Гущин двинулся вперед.

– Еще шаг, и я стреляю.

Луч света от фонаря дернулся, и Катя увидела в руке Павла Киселева пистолет.

Полковник Гущин был безоружен. Ехать на задержание несовершеннолетней, пусть и убийцы, вооруженным – значит, не уважать себя.

Катя замерла, стыдно прятаться за чужой спиной, но, когда вот так в тебя хладнокровно и зло целятся из пистолета, надо еще найти в себе силы, чтобы не потерять окончательно лицо.

– Киселев, опустите пистолет, вы что, с ума сошли?

– Заткнись, – Киселев повел дулом в ее сторону. – Убирайтесь отсюда.

– Мы уедем только с ней. На ней два убийства, два отравления, и ее сестра едва из-за нее не отдала богу душу. Эй ты, хватит валять ваньку! – Гущин резко толкнул Виолу, пытаясь остановить это ее бездумное механическое кружение.

Она словно опомнилась, пронзительно испуганно взвизгнула. И в этот момент Киселев выстрелил. Звук выстрела в тесном помещении оглушил, но никто не пострадал.

– Пашка, это что ж ты против меня с простой травматикой? Против меня?!

– Да я без этого, голыми руками прикончу тебя, старый дурак! Только попробуйте ее тронуть… мою девочку… что я потом ее матери скажу, что я Анне потом скажу, не уберег!

Они сцепились у стола, как два разъяренных медведя. Травматический пистолет упал на пол, Катя отшвырнула его ногой подальше.

– Вы ее не заберете, мать забрали, посадили, а ее я вам не отдам. – Киселев, молодой, бешеный, могучий, лупил полковника Гущина, как грушу в спортзале. – Не сметь к ней прикасаться… что бы она ни сделала… Виолка, девочка, беги!

Но Виола, наконец-то стряхнув с себя алкогольный туман, словно протрезвев, завизжала как дикая кошка и кинулась в самую гущу драки, стараясь выцарапать полковнику Гущину глаза.

Катя схватила с пола травматику и нажала на спусковой крючок – выстрел вверх!

– Прекратите! Остановитесь!

Неизвестно, что бы произошло дальше, но тут в распахнутую настежь дверь, залитые лунным светом, как серебром, ввалились сыщики, ехавшие во второй оперативной машине, заплутавшей во мраке на электрогорских дорогах.

Через мгновение все закончилось. Все это пьяное побоище. Сколько Катя писала в своих очерках о «профессиональных и красивых задержаниях в ходе проведения уголовным розыском операции»! Но случается и некрасиво и непрофессионально, а неловко, нелепо – вот так, как в эту ночь без электричества.

Павла Киселева держали трое, но он все равно рвался, как пес с цепи, изрыгая проклятия. Полковник Гущин тяжело дышал, украдкой держался за сердце, Катя кричала: «У кого есть валидол?»

Виола забилась в угол, свет фонарей слепил ее.

Как я вас всех ненавижу…

Она крикнула это там, в коридоре УВД…

Она была у Лопахина в тот вечер…

У нее не обнаружено следов яда, лишь рвотное средство, антидот…

Она оказывала сопротивление сейчас при задержании...

Все так, но…

Все равно что-то тут не так, что-то не сходится.

– Уберите фонари, – попросила Катя, подошла к сжавшейся в комок девочке. – Виола, послушай меня, пожалуйста. Давай поговорим.

Виола сползла вниз по стене. Кате пришлось тоже опуститься на грязный пол.

– Виола, это очень серьезное дело.

Девочка дышала алкоголем.

– Виола, мы думаем, что это ты отравила сестер и отравила Лопахина, военного, майора, жившего тут, на даче в Баковке. Ты же его знала. Врать бесполезно, мы видели вашу переписку по электронной почте. У вас были с ним отношения, сначала виртуально, а потом…

– Дрянь он, – Виола моргнула как сова. – А что мне делать, хотелось все по-настоящему узнать, попробовать… все по-взрослому… со взрослым. Я ведь умираю, а он не хочет ничего замечать, она околдовала его, только ее одну он и видит, только ее любит.

– О ком ты говоришь? Кто ОНА?

– О матери, она же в тюрьме, у вас. А он… видите, какой он? Только пьет теперь, грозился застрелиться с горя. А я… я так люблю его, – Виола смотрела на Киселева. – Я ему никогда не была нужна. Если ты не нужен, что остается, кроме чертова Интернета. Там, на этих сайтах, сплошные извращенцы.

– Это ты при встрече подменила лекарство Лопахину? Он умер в своей машине.

Виола посмотрела на Катю.

– И сестер? Это ты сделала?

– Я ничего не делала.

– Виола, не лги. Признайся. Вот увидишь, сразу станет легче.

Это веско сказал полковник Гущин. Отдышавшись, он снова взял руководство в свои, еще предательски дрожавшие после драки с могучим противником руки.

– Я никого не убивала!

– Не лги нам! Я все про тебя знаю. Крутила в Интернете с ним. А потом там, на даче, вечером во время вашего свидания подменила ему в его шприце инсулин ядом.

– Да я ничего не делала! Это Филя сказала, что он чертов педофил!

– Офелия? Вы что, были у него там, на даче, вдвоем? – спросила Катя.

– Да, я хотела встретиться… он так настаивал в чате, и я согласилась, а потом в последний момент струсила. И Филя сказала, что пойдет со мной. Он сначала там, на даче, слегка обалдел, а потом даже обрадовался, что мы вдвоем. Музыку включил, мы вина выпили. А затем он в такой раж вошел, возбудился, и… мы сразу оттуда сбежали. И я больше никогда… Павлик, я больше никогда так не стану делать… И тогда с ним тоже ничего не было.

– Где Офелия? – спросила Катя.

– Она там.

– Где там?

– Дома, у себя в комнате. Я хотела с ней поговорить, но она снова заперлась. Сказала, чтобы мы все оставили ее в покое.

Глава 57

РАЗ, ДВА, ТРИ…

Несколько оперативников остались в сторожке караулить задержанных. На Киселева пригрозили надеть наручники, но он затих.

Гущин и Катя побежали через сад к дому.

– Мы же все там обыскали, Федор Матвеевич, там никого.

– Мы не поднимались наверх.

Войти в этот темный пустой мертвый дом снова… Кате почудилось, что открывается не дверь входная, а плита могильного склепа.

С отчаянно колотящимся сердцем в груди она ринулась через холл к лестнице на второй этаж.

– Федор Матвеевич, скорее!

Грузный Гущин тяжело пыхтел, карабкаясь по ступенькам.

Коридор.

Темнота.

Пятно света.

– Офелия! – крикнула Катя.

В мертвом доме не отозвалось даже эхо. Лишь тень мелькнула и пропала в большом зеркале на стене, будто кто-то оттуда из зазеркалья приблизился, прильнул к стеклу с той стороны, словно к киноэкрану, чтобы попытаться различить происходящее.

Как мечутся эти двое в душном узком коридоре, как пятно света от жалкого фонаря шарит по стенам, упираясь в закрытые двери и пустые углы.

Тихо, тихо…

Не надо кричать…

– Офелия! – крикнула Катя.

Тихо, тихо… безмолвие, как петля, захлестнувшая горло, отчаяние, как кляп, забивший рот.

– Офелия!

Гущин распахивал двери комнат. Пустые, нежилые, чисто убранные гостевые спальни. И вот комната с розовыми обоями, с кроватью, застланной розовым атласным покрывалом, с мягким ковром и плюшевым медведем на тумбочке у изголовья.

– Ее тут нет, неужели сбежала?

– Федор Матвеевич, я, конечно, могу ошибаться, но это комната Гертруды, – Катя вышла в коридор, попробовала открыть дверь комнаты напротив.

Заперто.

– Офелия, открой!

Тихо, тихо… что же вы так кричите…

Не шумите, вы ведь все еще там, в просмотровом кинозале, и проектор стрекочет как мертвая цикада, и это всего лишь кино, хроника событий, чужих смертей, чужих страстей, чужой жизни, которую кто-то запечатлел, создал.

Не в назидание, нет.

Разве можно чему-то научиться у смерти?

– Федор Матвеевич, придется дверь ломать!

Полковник Гущин надавил на дверь плечом. Та не поддавалась. Тогда отойдя подальше, примерившись, нацелившись – раз, два, три – с разбега он ударил в дверь всем своим немалым весом, и замок, запертый изнутри, не выдержал.

Большое окно этой девичьей комнаты, где царил хаос и пахло рвотой, распахнуто настежь.

Освещенная луной возле окна, цепляясь рукой за подоконник, фигурка скорчилась на полу – словно зародыш в утробе, подтянув колени к животу.

– Офелия! – Катя бросилась к ней, подхватила ее.

Нет, нет, тихо, тихо… и даже сорок тысяч братьев… и сестер… и вся полиция в мире не может…

Тихо, тихо…

Почерневшее лицо, закушенные от боли губы.

И уже холодная… холодная как лед.

– Яд. Мертва уже несколько часов.

Свет фонаря, который Гущин, держа в руке, направлял на нее, внезапно стал шириться, расти, он был так ярок и ядовит – этот свет, что Кате невольно пришлось закрыть глаза.

Электричество зажглось. Аварию на подстанции ликвидировали.

Полковник Гущин выключил фонарь. Нагнулся и осторожно поднял с пола маленькую ампулу с отломанным концом, понюхал, посмотрел сквозь нее на свет лампы – на дне капля, пригодная для токсикологической экспертизы.

Катя увидела рядом с телом Офелии лист бумаги.

– Она оставила предсмертное письмо.

Потом, позже, подшитый в материалы уголовного дела в качестве решающего вещдока, этот листок бумаги, исписанный девичьим почерком, читали и перечитывали множество раз – розыск, прокуратура, следователь, эксперты-графологи.

Катю поразил сам почерк – сначала ровный и аккуратный, к концу он стал рваным, лихорадочным. Та, что писала письмо, торопилась его закончить, боясь не успеть.

Но она успела. Они все это прочли.

Пишу это, чтобы знали. И я не сумасшедшая, я в здравом уме, но все равно сделала это.

Стало очень темно, и я не пойму, то ли это уже со мной, во мне… эта темнота, то ли глаза мои уже плохо видят.

Когда придут и сломают дверь, я уже умру. Я должна была умереть еще тогда, уйти вместе с ней.

Я любила Геру… я любила ее так сильно. С самого детства она и я были вместе, всегда вместе. Моя сестра, моя единственная любовь, такая красивая. Как солнечный свет, как то утро, которое мы встречали на озере. Моя сестра… Я сначала радовалась ее успехам и гордилась ее красотой. Но чем дальше, тем труднее мне это давалось – делить ее со всеми. После конкурсов красоты столько мужчин хотело ее, хотело быть с ней. Они отнимали ее у меня, мою любовь. Сначала появился один парень, потом второй, третий, четвертый. Два года я терпела это, хотя ревновала. А потом она стала встречаться с сыном тети Розы, что-то он дал ей такое, что она захотела его страстно, влюбилась. Секс? Я ведь даже не смела попросить ее об этом никогда – о сексе, о настоящей любви, что сжигает дотла.

Как я понимаю бабушку и тетю Розу. Они мучились всю жизнь, таились, скрывались, но они любили друг друга, как любят супруги, не подруги. И я любила Геру не как сестра. Я поняла, что, в конце концов, она покинет меня, уйдет, выйдет замуж, нарожает детей. И у нас с ней до самого конца будет намного хуже, чем у бабушки с тетей Розой.

Я не хотела этого, не хочу. Лучше не делить ее ни с кем. Лучше закончить все сейчас, пока молодые. Лучше вместе уйти – вдвоем. Я и она.

Становится все темнее и темнее, пальцы сводит, и начинает тошнить. Начинает тошнить, как тогда… надо торопиться…

Тот яд, что я купила в Москве для нас обеих, я хотела сначала его опробовать. Про таллий пишут разные ужасы – волосы выпадают… Лежать потом лысой в гробу, чтобы все на нас с Герой пялились…

Я хотела сначала на ком-то опробовать яд. Очень ли это больно, не хотелось долго мучиться самой и мучить ее, мою любовь. Но мне было жалко их – всех жалко: никто ведь не виноват из них, что я так сильно любила Герку, что просто не могла отдать ее, отпустить.

А потом подвернулся этот подонок, что вечно караулил Виолу онлайн. Слюнявый дебил-диабетик. Я решила опробовать таллий на нем. Педофила ведь не жалко, земля чище.

Когда он назначил Виоле свидание в реале, я пошла вместе с ней в Баковку к нему на дачу. И пока он старался нас подпоить, чтобы потом поиметь, я нашла у него в куртке шприц, похожий на шариковую ручку.

Педофила не жалко, я даже не переживала. Только все ждала, что произойдет. Но ничего не происходило, даже слухов никаких не было в городе. И я решила, что яд не подействовал.

И тогда я решила опробовать тот, другой яд, который купила здесь через Интернет. Им обездвиживают животных, и он смертелен в большой дозе. Я дала его нашей кошке Китайке.

Я слышала, как она мяукала под домом, хорошо, что я не видела ее агонии. А то бы, наверное, не решилась никогда, испугалась.

Но я не видела кошкиных мучений, только результат. А потом узнала, что и подонок-педофил умер утром в машине по дороге на работу. Я решила, что я готова.

Мы должны были умереть вместе с Гертрудой. Там, за столом, я клала яд во все, что мы с ней ели и пили. Виола крутилась рядом, и я так за нее боялась – а вдруг она схватит со стола то пирожное или яблочную меренгу. Она такая обжора, лакомка. Но она должна была жить. У нее ведь вся жизнь впереди, не то что у нас. Как же пригодилась мне там за столом ипекакуана, как хорошо, что я ее догадалась купить. Рвотное – оно чистит, избавляет от яда, и если бы сестра даже случайно съела то, что предназначалось не ей, то все бы вышло наружу.

Но вот сейчас я вру, а надо ведь быть честной. Я боялась тогда, я очень тогда боялась, и поэтому, наверное, я только делала вид, что ем и пью то, что отравила. Я сама виновата, что не умерла вместе с ней, там, сразу. Я получила небольшую дозу из-за своей же трусости.

Я поняла это в больнице. Герка ушла туда навсегда, а меня вытащили, меня спасли.

И вот все эти дни я словно мертвая. О моя любовь…

Мы всегда, всегда были вместе, а теперь я одна.

Герки больше нет, мама в тюрьме, и я уже ее не увижу. Бабушка уехала, бросила нас и правильно сделала.

Есть вещи, которые понимаешь, только если переживаешь это сама. Бабушка с тетей Розой как я со свой любимой сестрой.

В этот раз я приняла всю ампулу. Тело уже почти онемело, пальцы не слушаются.

Уже совсем темно. Сейчас будет больно, но это надо перетерпеть. Сейчас все кончится. Я знаю – моя Герка ждет меня там. И папа. Только он нам не нужен.

В комнате работали эксперты-криминалисты, потом появились санитары «Скорой». Труп запаковали в черный пластиковый мешок и на носилках спустили по лестнице вниз, погрузили на каталку.

Катя отдала письмо Офелии экспертам, они изъяли также ноутбук и планшетный компьютер.

Полковник Гущин вместе с оперативниками делал осмотр, сыщики перетряхивали встроенный в стену шкаф-купе.

Вытащили кожаный корсет с широким поясом. В тот вечер на празднике Офелия выбрала наряд в стиле панк. И все свидетели отметили, как нелепо оделась эта странная хромая девушка.

Гущин вывернул широкий пояс – внутри маленькие кармашки. Так удобно что-то спрятать, пронести с собой незаметно. В одном из кармашков лежал контейнер-«столбик», самый обычный, из-под нитроглицерина.

Эксперт-криминалист открыл его: внутри бурый порошок.

– Кажется, мы нашли рвотный корень, антидот, – сказал он и присоединил находку к ампуле с каплей яда внутри.

Глава 58

А ТЫ НАС НЕ ОТРАВИШЬ?

В Электрогорск Катя больше не ездила никогда.

Город, рассеченный трамвайными рельсами, как бритвой, зажатый стенами заводских корпусов, еще не вытравивший дым и чад из своих легких, но уже осененный прозрачной синевой осеннего холодного неба, остался там, в прошлом.

Залитый яркими огнями по ночам, он так и не освободился от тьмы.

Так казалось Кате, но, возможно, она ошибалась.

Шефу пресс-центра, своему непосредственному начальнику она представила полный отчет о командировке туда. И шеф сказал, что из всего этого получится отличный очерк о расследовании отравления – этого редчайшего в отечественной криминалистике преступления. А возможно, со временем даже потянет на книгу. «Ты подумай об этом», – посоветовал он Кате.

Катя обещала из вежливости – нехорошо вот так сразу, с ходу осаживать начальство: не твое дело, ты там не был.

Полковник Гущин в отличие от Кати возвращался в Электрогорск снова и снова. Сыщики проверили ноутбук и планшет Офелии Архиповой и опять с завидным рвением начали «потрошить» фармацевтическую фабрику и канал сбыта наркотиков в местном торговом центре. Ту самую «лавку сладостей», которую так любила посещать молодежь. Пришлось немало потрудиться, но, потянув за этот конец со стороны выявленных интернет-контактов Офелии, адресов, паролей, сайтов, которые она посещала, стали разматывать весь клубок. Начал давать показания и задержанный продавец из «лавки сладостей», сбытчик. В результате было установлено, что препарат М 99 для себя и своей сестры Гертруды Офелия действительно приобрела в родном Электрогорске через канал «фармацевтическая фабрика – лавка сладостей».

По этому же самому каналу она через Интернет приобрела и совершенно безобидный продукт – «сырец» – порошок корня ипекакуаны. На фармацевтической фабрике «сырца» с просроченным сроком годности хранилось немало на складе.

Но вот вопрос с таллием, который она, как писала в предсмертном письме, «купила в Москве», так и остался открытым.

Полковник Гущин, когда они разговаривали об этом с Катей, лишь сетовал: сейчас можно за деньги купить что угодно – через Интернет, без Интернета, если только задаться целью и не жалеть средств. «А цель у девчонки имелась», – обычно так заканчивал он свои сентенции.

Вы не понимаете, нам суждено умереть вместе. Зачем меня спасли? Нас всегда было двое, а теперь я одна…

Порой Катя снова и снова слышала, как Офелия говорит это – там, в больничной палате.

Но и это тоже осталось в прошлом.

Так что же было в настоящем?

В один день уже в начале сентября произошло сразу несколько событий одновременно.

На парковке, где он оставил машину в квартале от тюрьмы Матросская Тишина, Павел Киселев курил сигарету без фильтра.

На парковку он пришел со свидания, разрешенного следователем прокуратуры. Со свидания в тюрьме с Анной Архиповой. На парковку к машине он плелся, не чувствуя ног, не видя ничего кругом. Курить… курить, щелкая зажигалкой, едва не роняя ее на асфальт… курить, курить, просто курить…

Там, в комнате свиданий, Анна обняла его, обвила руками его шею, прижалась к нему и зарыдала. Без косметики, похудевшая, пропахшая табаком, потом и всеми запахами тюрьмы, она прятала свое лицо на его груди. Его белая рубашка охранника промокла от ее слез.

Момента, когда она обнимет его, вот так, он ждал всю жизнь. Ради этого он…

Он огляделся по сторонам – парковка для машин и тихий московский двор, очень похожий на тот двор на проспекте Мира. Он специально выбрал то место тогда. Никаких видеокамер нигде. На асфальте, у самого тротуара, решетка водостока, после сильных ливней там журчит вода, мощный поток способен все унести с собой.

Ради такого вот момента тогда, там, три года назад он сделал это. Борис Архипов, его босс, а ее муж, при-ехал в финансовую контору, располагавшуюся в бывшей сберкассе на первом этаже. Он успел лишь выйти из машины, потянуться и размять кости, даже не смог ничего понять толком. Павел Киселев выстрелил в него и убил. А затем, отойдя от машины на несколько шагов, примерившись к решетке водостока, повернул дуло пистолета к себе. Ранение вскользь или в мякоть не годится – могут заподозрить, не поверить, подойдет лишь тяжелое ранение. Тогда все поверят в его версию о киллере, появившемся вон оттуда, из-за угла. Киселев выстрелил в себя, в подвздошную часть. Рухнув на колени, уже захлебываясь кровью, заполнившей рот, все же успел просунуть револьвер сквозь решетку водостока. Уронил в мутный поток, полный нечистот и мусора.

Все ради нее, чтобы однажды, если выживет, не умрет после такого ранения, обнять ее крепко. Чтобы она обняла его вот так, обвила руками его могучую шею, спрятала лицо на его груди.

Вот так, да вот так… неужели вот так, как это было полчаса назад в комнате свиданий тюрьмы? Неужели все ради этого?

Свидание с ней он получил после многочасовых допросов в прокуратуре. Но они ничего не могли ему предъявить. Тот полковник, лысый толстяк, умный, как бес, он знал правду, но что с того.

Павел Киселев курил, глотая дым. Один звонок по мобильному ему – тому полковнику. Пара слов, признание – царица доказательств, но…

Утратив все, сидя в тюрьме по обвинению в убийстве Михаила Пархоменко, потеряв двух дочерей, она, Анна, ради которой он убил ее мужа, все еще имела дочь – самую младшую.

Только что там во время свидания Киселев поклялся Анне, что не оставит Виолу. Он искренне готов был заменить ей отца, которого убил.

Когда в одну из ночей Виола, снова пьяная, пришла к нему в комнату и попыталась забраться к нему в постель, он избил ее без пощады. Так поступил бы любой нормальный отец с потерявшей стыд дочерью. А он, Павел Киселев, знал про себя одно точно – он нормальный мужик, пусть и совершивший убийство по страсти, но уж никак не извращенец.

В это же самое время в Ивановском переулке в здании архива бывшей киностудии МВД происходили другие события.

По длинному гулкому коридору спешила Белла Григорьевна – старший хранитель архива, пытаясь отвязаться от странной пары – щегольски одетого в английский костюм в полоску пожилого мужчины, скрюченного, дышавшего как астматик, и молодой женщины в джинсах – белесой блондинки, которая заботливо поддерживала его.

Петр Грибов, добравшийся до архива киностудии МВД через знакомых в правоохранительных органах, приехал в сопровождении Яны Лопахиной.

– Я же уже сказала вам – нет, нет и нет. Это невозможно, это архивный материал под грифом «Секретно».

– Но я заплачу любые деньги лично вам, я коллекционер, я хочу купить этот фильм, хотя бы копию с него, единственную копию. Может, мы все же договоримся? Я пришлю специалиста сделать копию, никто не узнает. Хроника ведь все равно приговорена к уничтоже-нию, так мне сказали. Но я должен иметь этот фильм. Хотя бы посмотреть… увидеть ее. Поймите, после стольких лет, на закате жизни я должен увидеть ее. И пусть она с экрана увидит, что она сделала со мной.

– Кто? О ком вы говорите? – Белла Григорьевна, старший хранитель архива, остановилась. – Да вы не в своем уме. Вы ненормальный.

– Пожалуйста, позвольте мне увидеть кинохронику.

– Фильма нет, он уничтожен.

Она двинулась по гулкому коридору, стремясь скрыться за дверью кабинета, но Грибов и его приемная дочь Яна не отставали.

На полке в хранилище за железной дверью лежали коробки с пленкой, приготовленной к списанию и утилизации. Уже внесенные в акт, подписанный во всех инстанциях.

В запертом на замок темном просмотровом зале белел экран на стене.

И свет не лился из тесной каморки киномеханика, и компьютерная студия пустовала.

Никто из зрителей не сидел перед экраном в кинозале, по которому двигались зыбкие тени. Тени теней.

Яма в земле…

Гроздья рябины – крупным планом, багряные, но кажущиеся черными.

И на все это далеким несмолкающим эхом накладывался звук и новый кадр.

Крупным планом – кладбище Электрогорска и трактор, ревущий мотором, лязгающий гусеницами, как танк, уничтожающий, сравнивающий ту могилу с землей. На траве валялись обломки кола и осколки елочной игрушки-звезды. Трактор кружил на одном месте, утрамбовывая, давя все, что там было и чего там не было никогда, загоняя все как можно глубже.

Чтобы не осталось и следа.

Но след всегда остается.

В номере люкс на двадцатом этаже отеля «Украина», окнами своими смотрящем на набережную и Белый дом, на огромной, как футбольное поле, роскошно убранной кровати играли в карты Роза и Ада.

Роза Петровна Пархоменко обыгрывала свою давнишнюю партнершу Адель Захаровну Архипову. Обе пожилые женщины тем не менее радовались как дети, они были совершенно счастливы.

Молодой официант из обслуживания в номерах, доставивший по их звонку обед из ресторана, с великим изумлением, украдкой наблюдал за ними, сервируя стол, откупоривая бутылки с минеральной водой.

Мальчик с периферии, как и вся обслуга, он привык видеть людей этого возраста в очереди в сбербанк за грошовой пенсией или штурмующих пригородную электричку с коробками рассады. Но эти старухи, эти дамы отличались от всех старух, от всех пожилых, которых он когда-либо видел. И дело заключалось не в их деньгах, которыми они откровенно бездумно сорили. А в чем-то ином.

Перебравшиеся из палаты кремлевской больницы в номер люкс отеля «Украина», они были заняты только собой. Здесь их ушей достигли траурные вести, но они окончательно замкнули свой слух для бед и несчастий.

Они твердо знали, что проживут остаток жизни прекрасно – только вместе, только вдвоем.

Молоденький официант сервировал стол у окна между двух кресел, оттуда можно любоваться потрясающим видом на город во время обеда.

– Что ты нам привез? – спросила Адель Захаровна Архипова.

– Все, что вы заказали.

– Умница, Роза, ты только глянь, какой он ловкий.

– Дай ему на чай, – сказала Роза Петровна, мешая карты. Она уже хотела есть, тучная плоть требовала свое.

Адель Захаровна достала из портмоне деньги.

– Вот, купи себе что-нибудь. Служи хорошо. Мы позвоним, когда закончим. Мне тут определенно нравится. Роза, любовь моя, а тебе? Как все красиво сервировано, попробуем, каково на вкус. Надеюсь…

– Да, мадам, я слушаю, – юный официант вытянулся в струнку.

– Надеюсь, ты нас не отравишь?

Content

Татьяна Степанова
Валькирия в черном

Глава 1 НАЛОЖЕНИЕ КАДРОВ. ВАЛЬКИРИЯ

Глава 2 НА ПЕРЕКРЕСТКЕ У СВЕТОФОРА

Глава 3 БЛАГОВОНИЯ

Глава 4 ПЕРЕД ЮБИЛЕЕМ

Глава 5 ПОДОЗРИТЕЛЬНАЯ СМЕРТЬ

Глава 6 ЧЕЛОВЕК ОПАСНЫЙ

Глава 7 ГЕРТРУДА И ЕЕ СЕСТРЫ

Глава 8 ПРИЗРАК

Глава 9 ТАЙНЫ ЖЕЛЕЗНОЙ ДВЕРИ

Глава 10 Х-ФАЙЛ

Глава 11 ТЕЛЕФУНКЕН

Глава 12 ЗАГАДКИ НАЧИНАЮТСЯ

Глава 13 КИТАЙКА

Глава 14 ЖЕНА

Глава 15 ГНОМ И СОКРОВИЩА

Глава 16 ВЕЧЕР ОХРАННИКА

Глава 17 СЛЕДЫ И ОТСУТСТВИЕ СЛЕДОВ

Глава 18 ПРАЗДНИК, ПЛАТЬЯ, ЕДА

Глава 19 ЯВНО НЕ ХВАТАЛО ОРКЕСТРА…

Глава 20 ТРАМВАЙ-ЖЕЛАНИЕ

Глава 21 НЕВОССТАНОВИМАЯ КАРТИНА МЕСТА ПРОИСШЕСТВИЯ

Глава 22 ОЧЕВИДЦЫ

Глава 23 КАК УСПЕХИ?

Глава 24 ОСТАНОВКА – «ШКОЛА»

Глава 25 ОСТАНОВКА – «БОЛЬНИЦА»

Глава 26 КАПЛЯ ЯДА

Глава 27 БЫТОВЫЕ МЕЛОЧИ

Глава 28 ПРО ВЕНДЕТТУ

Глава 29 ОСТАНОВКА, ОСТАНОВКА, ОСТАНОВКА

Глава 30 «СОХРАНЕННЫЙ ВЕЩДОК»

Глава 31 ПЕРВЫЕ ВЫВОДЫ ЭКСПЕРТОВ

Глава 32 РАЗ ГОЛОВА КРУГОМ, ЗНАЧИТ, ПОРА!

Глава 33 СВЕКРОВЬ И НЕВЕСТКА

Глава 34 ЭКСПЕРТЫ ПРОДВИГАЮТСЯ ДАЛЬШЕ

Глава 35 ПОЛКОВНИК ГУЩИН ПЬЯН

Глава 36 ПОКАЗАНИЯ ПОТЕРПЕВШЕЙ

Глава 37 «СТАРАЯ СУКА»

Глава 38 НАЛОЖЕНИЕ КАДРОВ – 2: ДО ТОГО, КАК ПОГИБНУТЬ ОТ ЯДА

Глава 39 КОНФИДЕНЦИАЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Глава 40 НОЧЬ ОПУСКАЕТСЯ НА ГОРОД

Глава 41 РЕПЕТИЦИЯ

Глава 42 РАЗБИТЫЕ ВОРОТА

Глава 43 ПОД ВОЙ СИРЕН

Глава 44 «ЛЕЖАЧАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ»

Глава 45 ЛАВКА СМЕРТИ

Глава 46 ОПОЗНАНИЕ

Глава 47 ПОБЕГ

Глава 48 ТАМ, ГДЕ ТРОМБОНЫ…

Глава 49 ПИСТОЛЕТ БРАТА

Глава 50 ПЛОХИШИ

Глава 51 «НЕ ПРОЖИВАЕТ»

Глава 52 МОЛЬ

Глава 53 РАДИ ЛЮБВИ

Глава 54 «Я ПРИШЕЛ ОТРАВИТЬ…»

Глава 55 СЕКРЕТ

Глава 56 АВАРИЯ НА ПОДСТАНЦИИ

РАЗ, ДВА, ТРИ…

Глава 58 А ТЫ НАС НЕ ОТРАВИШЬ?