Евстифеева Галина

ВЕТЕР ВЕРЕСКОВЫХ ПУСТОШЕЙ

ПРОЛОГ

Становление Российского государства имеет длительную историю. Первые наиболее развитые общественно-политические образования появились на Руси примерно в конце VIII начале IX веков. Сформировались эти образования под влиянием чужой навязанной культуры, культуры норманнов. Раннее государственное образование русов середины IX века было, по мнению большинства историков, изучающих Древнюю Русь, союзом военных предводителей викингов — конунгов, объединившихся для войны с соседними государствами.

После успешных походов предводители норманнов, получив богатую добычу, чаще всего покидали свои стоянки на Руси и отправлялись домой в Скандинавию. Однако в более редких случаях, норманны оставались на территории Руси и пытались создать более прочные государственные образования, которые начали превращаться в столицы конунгов и их княжеств. Норманны добивались прочного подчинения славянских земель там, где им удавалось привлечь на свою сторону местную знать. Начался процесс ассимиляции норманнов славянским населением, князья имели возможность заключать династические браки, рядовым воинам приходилось выбирать жен из окружающей их славянской среды. Предводители норманнов отказались от титула «хакан» в пользу титула «князь», каким славяне издавна именовали своих старейшин и военных вождей.

Во второй половине IX — начале X в. на Восточно-Европейской равнине утвердились десятки конунгов. Исторические документы и предания сохранили имена лишь нескольких из них: Рюрика, Аскольда и Дира, Олега и Игоря.

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

Квитень [1] 861 год н. э., Северная Русь, Торинград

Много в подлунном мире прекрасных мест, но одно из самых красивых — Русь, с её раздольными полями, половодными реками, непроходимыми лесами. За долгие лета многое видела земля русов, многое снесла, было, что и голову свою буйную преклоняла перед чужаками, но не покорилась навеки никому. Часто засматривались заезжие молодцы на землю русскую, а бывало, и сердце свое отдавали ей, почитали, как родную, принимали богов славянских и поклонялись им от всей души. И тогда Русь благосклонно принимала таких молодцев, одаривала богатствами, коих испокон веков на земле русской было достаточно. Видела Русь — матушка и воинов чужеземных, жестоких и сильных, что несли смерть её сыновьям, и тогда кровавыми слезами оплакивала она погибших.

Для воина, что обласкан милостью богов, есть лишь одно в подлунном мире счастье — биться за родную землю в жестокой сече [2]. Такие воины никогда не становятся властителями земель, ибо для них счастье не в подчинении людском, а в бурлящей в венах жажде битвы.

Но есть и другие мужи, что считают склоненные перед собой, в поклоне, головы счастьем и предназначением богов именно им, что хитростью и коварством завоевывают просторы. Только такие мужи могут здесь, на этой прекрасной и дикой земле, не боясь гнева богов, построить свой град.

Север Руси испокон веков считался суровым, лютым краем, где приживаются лишь самые смелые, отчаянные и бесстрашные воины. Ибо боги славянские часто обрушивают свою немилость на здешние земли: то ветра дуют холодные, продирающие до костей, от которых не спасают даже теплые плащи на меху, то морозы стоят такие, что лишь диву даешься, то засуха иссушает землю здешнюю.

Торинград, что некогда находился на северных просторах Руси, располагался на хорошем месте: совсем рядом была тихая речная заводь, сам град стоял на небольшом возвышении, что облегчало службу дозорным, ибо неприятель был виден задолго до приближения к стенам крепости.

В Торинграде с приходом весны стаивали снега, и везде, куда ни кинь взгляд, была грязь, темно-коричневая, вязкая, липкая, сквозь которую кое-где проглядывали пучки прошлогодней травы. Ветра еще дули лютые, промозглые, но людское сердце уже ждало тепла. Весна — красна пришла ранняя, румяная, обнадеживающая, и все — начиная от князя, до последней чернавки [3], считали сие благим знаком, показывающим расположение богов. Казалось, что с каждым вздохом весной пахнет больше, небо лазурно-голубое, чистое, без единого облачка стояло высоко над головой и, вроде, даже стало выше.

Эта зима в Торинграде была особо суровой и морозной, буревой [4] дул беспрестанно, немало жизней унесли эти холодные месяцы, поэтому весь люд торинградский радовался пригревающему землю солнышку. Еще немного и придет время пахать эту черную плодородную землю и сеять зерно. Скоро будет лето — время, позволяющее преумножить богатство, сделать хорошие запасы на зиму, если, конечно, трудиться, не покладая рук. А то, что в Торинграде лентяев не жаловали — факт известный всей Северной Руси, князь Торин безжалостно выгонял нерадивых работников. Но те, кто трудился на совесть, жаловаться на своего князя поводов не имели. Ибо князь Торин был суров, но справедлив, суд он вершил по правде, податями непосильными людей не облагал, дружине своей лютовать, девок портить не давал.

Так что жил народ в Торинграде хорошо, зажиточно, князя своего уважал, но не любил. Ибо память у народа длинная, помнили люди, как пришел князь Торин на землю их пращуров [5], сколько крови людской пролил не ради славы ратной, а для подчинения земли русов. Но битвы и сечи — дело хорошее, однако жить люду хочется мирно, растить детей и радоваться каждой весне, и ежели мир и покой дает чужестранец, видимо, такова воля богов.

Князь Торин, если и догадывался об истинном отношении к себе торинградского люда, вида не подавал. Ведь много есть разновидностей счастья людского, но для князя Торина высшим счастьем на земле этой бренной был княжеский престол. Он отвоевал его в сече лютой, и за шестнадцать солнцеворотов [6] возвел свой град, свой Торинград, свою отраду и гордость. И не было для князя Торина приятнее зрелища, чем крепкие стены Торинграда, вспаханные и засеянные поля, амбары, полные шерсти овечьей и осознание того, что всё это богатство его.

Князь Торин был уже не молод, но старость еще не заявила на него свои права. Морщины бороздили его лоб и щеки, но волосы еще были русыми, хотя кое-где в княжеской шевелюре проглядывали серебряные нити. Было во всем его облике что-то чужеземное, не славянское, и каждый, кто его видел, не сомневался, что перед ним норманн. Хотя за долгие годы, проведенные на Руси, князь Торин сильно изменился: перенял славянских богов, одежду, волосы стал стричь коротко, в осанке его появилось что-то княжеское, прямое, благородное. Единственное, что осталось неизменным, — это глаза, серые, холодные, жестокие глаза, в которых никогда не бывает сочувствия и сострадания к ближнему.

Может быть, именно из-за этих жестоких стальных глаз ни одна баба в Торинграде не хотела оказаться на месте княгини Марфы — жены князя. Что-то было во внешности Торина такое, что отваживало от него женщин, ни одна девка теремная не пыталась завлечь своего господина. Они обычно сторонились своего князя, старались не попадаться ему на глаза, а те, кого избирал сам князь, вопреки всему считали это не честью, а страшной повинностью.

Каждый день объезжал князь Торин свои владения — это был особый ритуал для него, словно каждым новым днем в зыбкой утренней дымке он подтверждал свои права на эту землю. Завидев вдали его статную, ладную фигуру на гнедом жеребце по кличке Ветер, люд начинал кланяться в пояс своему князю, ибо, если проявить недостаточное почтение, князь может осерчать, а гнев его никто не хотел испытать на себе.

Это погожее весеннее утро не стало исключением, князь Торин в сопровождении двух своих рынд [7] объезжал земли торинградские. Рынды следовали на почтительном расстоянии от князя, их присутствие было вызвано скорее желанием князя Торина подчеркнуть свою важность, нежели необходимостью. За все шестнадцать солнцеворотов ни единого раза никто не покушался на земли Торина, а тем более на его жизнь, но князя это нисколько не убеждало в безопасности, он всегда ждал вражеского нападения.

Гнедой жеребец князя Торина — Ветер увязал копытами в грязи, поэтому ехать приходилось медленно. Наверное, эта медлительность заставила князя Торина задуматься о былом времени, о прожитых годах и вспомнить свой долгий и такой трудный путь к престолу княжескому.

Человеческая память — штука странная, со временем из неё стирается всё плохое и вспоминается только добро, что было в жизни твоей, иначе начинаешь смотреть на события, что происходили с тобой в разные лета. Может быть, поэтому князь всё чаще вспоминал о своей родине — далекой и холодной Норэйг [8], о доме, где он вырос и где хозяином был его отец — конунг Борн Хмельной, и тоска сжимала сердце князя Торина холодной рукой.

* * *

Торин Борнсон — пятый сын конунга[9] Борна Хмельного родился в Согне[10] и с детства всей душой полюбил отцовскую землю, полюбил настолько, что больше всего на свете он желал быть на ней хозяином, правителем, конунгом. Но шанс стать наследником отца для младшего сына мизерен настолько, что даже сам Торин понимал — не сменить ему отца в кресле конунга. Однако, лукавые Норны[11] именно Торина, младшего сына конунга Борна, наделили таким редким даром правителя.

Двор конунга Борна Хмельного не был ни богатым, ни даже зажиточным, ибо сам конунг имел в жизни только две пламенные страсти: славные сечи и пиры. Жены настолько боялись своего непредсказуемого, жестокого супруга, что лишний раз не смели взор обратить к нему, ибо неведомо было, как отреагирует на это конунг Борн. Если остальные мужи во хмелю становились добрее, мягче, то конунг Борн напротив, испив браги, становился пугающе жесток и злобен, ему ничего не стоило снести ударом меча голову нерасторопной рабыне, избить пристально посмотревшего на него раба.

Полученный Борном от отца двор скоро пришел в запустение, но его это волновало мало. И разве истинного берсерка [12] может волновать такая мелочь, как протекающая крыша, голодные, больные рабы, штопаные платья жен? Это всё лишь мелочи, составляющие жизнь воина в перерывах между битвами, набегами, да пирами.

Глядя на это, Торин мечтал, грезил безудержно о том, как бы он навел порядок во дворе отца своего. Но этим желаниям не суждено было сбыться, ночь за ночью младший сын конунга просил богов о том, чтобы погибель забрала его братьев. Как он желал этого! Тысячи раз маленький Торин представлял, как будет изображать скорбь по братьям, но мечтам его не суждено было сбыться.

С того дня как Торину исполнилось пятнадцать зим, он начал ходить в походы в составе хирда [13] конунга Рагнара Веселого. Каждый раз, отправляясь в набег в чужие земли, Торин надеялся вернуться в дом, где мужчин станет меньше, но тщетно, смерть обходила стороной двор Борна Хмельного.

К двадцати годам Торин накопил немалые богатства, в набегах он отличался такой жадностью и алчностью, что была не свойственна даже викингам. Если другие воины бросали все, заметив среди побежденных женщину, то сын Борна Хмельного продолжал грести злато. Именно благодаря корысти Торин возвращался всегда богаче двух своих средних братьев, что ходили в набеги вместе с отцом. Но сами походы не вызывали в сердце Торина сладкой, пьянящей радости, не заставляли быстрее бежать кровь по жилам, нет, Торин не был великим воином, и только благодаря милостивым Норнам выжил в этих походах.

С годами Торин уразумел, что чудес на свете не бывает, что боги не на его стороне и никогда не стать ему наследником отца своего. Сие открытие далось Торину весьма нелегко, с болью в сердце осознал он, что не наступит для него то благодатное время, когда на родной и такой любимой земле его назовут конунгом. Однако самым главным открытием юных лет Торина стало не это, а отчетливое осознание того факта, что не сможет он быть хирдманном [14] своего старшего брата, не сможет он глядеть, как наследник отца займет кресло конунга Борна Хмельного во главе длинного стола в общем зале.

Торин по молодости лет, нуждающийся в поддержке близких людей, был не понят братьями, для них он оставался младшим и немного безумным братом. Ведь он грезил о власти, тогда как истинный воин, сын берсека, должен испытывать радость, лишь отсекая головы врагам. Торин, отчаявшийся найти понимание среди близких людей, начал сводить знакомство с другими хирдманнами. Братьев же Торин навсегда вычеркнул из своего сердца, они стали для него чужаками.

В одном из следующих походов Торин свел знакомство с Фарлафом Лидулсоном и Ингельдом Гудисоном, оба они были младшими сыновьями своих отцов, и также как Торин мечтали о власти и богатстве. Удивительно распорядились боги норманнские, сведя вместе этих троих честолюбцев, что не знали ни жалости, ни любви, а лишь насущную, затмевающую всё для них жажду власти над людскими судьбами, над широкими просторами земли.

Вскоре эта троица стала неразлучна, без устали рыскали Торин, Фарлаф и Ингельд по чужим землям в поисках наживы, злата, что давало им крошечную надежду на безбедную жизнь. Однако, эти трое не сразу стали закадычными приятелями, первое время они друг другу не доверяли и ждали предательства. Но годы, проведенные вместе в набегах, сделали свое дело, Торин, Фарлаф и Ингельд стали лучшими друзьями и довольно зажиточными мужчинами. Они принимали друг друга такими, какие есть, трезво оценивая моральные качества друзей. Эта троица понимала друг друга без слов, рожденные разными отцами, они волей богов были одной крови, непомерное стяжательство, хитрость, честолюбие, корысть — вот, что отличало их от обычных воинов.

Однажды, придя из очередного набега, Торин с товарищами попал на пир к конунгу Ульву Смелому, который на весь Гаутланд [15] славился своей отвагой, мудростью и гостеприимством. Попасть к нему на пир считалось честью для воина, знаком, что хирдманн замечен богатыми конунгами и для викинга появляется возможность попасть в хирд богатого правителя.

Двор конунга Ульва Смелого считался одним из самых богатых дворов в Норэйг, там варили лучший мед, подавали вкуснейшие кушанья, самые пригожие рабыни прислуживали викингам на пирах. А сам дом конунга был просто огромен: к просторному общему залу были пристроены альковы, большая кухня, женская половина с кладовыми и ткацкой.

Торин, впервые попавший в столь богатый двор, смотрел на всё в немом восхищении. Именно в тот момент Торин понял, что приложит все усилия для того, чтобы жить так, как Ульв Смелый, он будет искать землю, на которой построит свой двор, ради этого он будет беспощадно лить чужую кровь. И когда-нибудь он будет внушать всем вокруг такой же страх и уважение, какой сейчас испытывает люд, глядя на конунга Ульва Смелого.

Однако, не зависть к жизни Ульва Смелого, не восхищение его двором, сделали тот пир для Торина незабываемым. Нет, причина была совсем в ином. На том памятном пиру Торин впервые увидел жену Ульва Смелого и навсегда отдал ей свое сердце, ни одна женщина до этой встречи, и ни одна после неё, не смогла в глазах Торина сравниться с женой конунга Ульва.

Казалось, будто сама Фрейя [16] спустилась в подлунный мир и живет в этом доме. Торину почудилось, что Суль даже не ступает по полу, а парит над ним, глядя, как она подносит мужу рог, полный меда, Торин понял, что нет краше её женщины не только во всей Норэйг, но и во всем подлунном мире. Волосы цвета темного меда струились по спине, перехваченные по норманнскому обычаю у затылка золотой лентой, вокруг гладкого лба вились тонкие пряди, брови, словно полумесяцы, изгибались над черными, словно христианский ад, глазами, и губы алые, к поцелуям зовущие, улыбались немного насмешливо.

Наклонившись, передала Суль рог с медом мужу своему, и заблестели её волосы в свете факелов червонным златом, о боги, разве можно было назвать её иначе? Нет, только Суль [17], солнечная, прекрасная, манящая женщина.

И только стоя возле плеча Ульва, ожидая, покуда он допьет мед из поднесенного ему рога, Суль выпрямилась и бросила на Торина лишь один взгляд, который тот пронес через всю жизнь в своем черном сердце. Суль посмотрела на молодого воина оценивающе, как смотрит женщина лишь на понравившегося мужчину, не замечая более никого из сидящих за столом мужчин. Посмотрела, изогнула губы в насмешливой улыбке, словно осталась довольна увиденным, будто превзошел Торин её долгие, томительные ожидания.

Каково же было удивление Торина, когда он увидел, что восхищенно на жену конунга Ульва Смелого смотрит только он один, бывалые хирдманны отводили глаза и даже не смотрели в стороны Суль. А она, лишь презрительно кривя губы, оглядывала их, словно строгий и безжалостный хозяин своих псов. Переводя взгляд с одного хирдманна на другого, Суль, казалось, забавлялась их смущением и неприязнью, полные губы её изгибались в полуулыбке, больше похожей на оскал.

Прояснилось всё вечером, когда конунг Ульв Смелый удалился в свою одрину[18], а воинам в общем зале на полу постелили матрацы, набитые свежей, пахучей соломой. Разгоряченные медом и пивом викинги стали разговорчивее, рассказы о походах и набегах, мечах, злате и женщинах лились рекой. Так речь зашла и о Суль, казалось, что в тот момент бравые вояки даже протрезвели, как-то съежились и испуганно переглянулись между собой. Жену конунга Ульва Смелого викинги величали не иначе как «наездницей волка»[19], красоту её считали проклятием мужским, ибо боги, видимо, проглядели, когда наделили её такой пригожестью, а за дела её, богам противные, считали, что закидать Суль камнями надобно, либо с обрыва крутого в ледяной фьорд[20] скинуть.

На все изумленные вопросы Торина ему и пояснили, что Суль — дочь богатого торговца рабами, что боги дали ей проклятие страшное — она была самой настоящей ведьмой — готовила яды, зелья и отвары, читала грядущее по рунам, насылала болезни. Все викинги сходились на том, что убить Суль должен был еще её отец, когда прознал о способностях своей единственной дочери. Но он не отправил Суль в Хель[21], а видя невероятную красоту дочери, торговец решил, что удачно выдаст её замуж и получит богатый мунд[22]. Так оно и вышло.

Стоило только наследнику конунга Танкреда Харальдсона — Ульву мельком увидеть на рыночной площади Суль, как пленила она его сердце на всю жизнь. Хирдманны, не веря в столь пылкую любовь, сделали простой вывод — околдовала, приворожила Суль Ульва. Красива она, конечно, но разве мало на норманнской земле прекрасных и достойных женщин? Отнюдь. Почему же именно проклятую Суль избрал Ульв в законные жены [23]? Видимо, воля его была полностью подчинена этой женщине.

А потом случилось то, что заставило утихшие разговоры о жене Ульва вспыхнуть с новой силой — Суль слишком рано после свадьбы родила дочь, настолько рано, что бессмысленно было утверждать, что Виллему — дочь Ульва. И опять случилось странное — конунг простил жену свою, признал чужого ребенка своим, но, однако, не полюбил. Во дворе Ульва Смелого ни для кого не было секретом, что конунг хочет поскорее выдать дочь замуж, дабы избавиться от постоянного напоминания о неверности и коварстве жены. Суль больше не понесла ни разу, хотя все знают, что призывается она своим мужем на супружеское ложе часто.

Но главное, за что не любили Суль хирдманны, это за её способность насылать гнилую болезнь [24] на людей. Сколько воинов она погубила! Стоило только прознать Суль о том, что кто-то шепчется за её спиной, зовет «наездницей волка», предлагает закидать камнями, как заболевал этот хирдманн гнилой болезнью. Стоило лишь воину выразить таившуюся в сердце неприязнь к Суль, как подстегала смерть нежданная и негаданная бравого хирдманна.

От всего услышанного не по себе стало Торину, но как не странно Суль, не стала нравиться ему меньше, нет, Торин был окончательно покорен. Ибо всегда людей влечет всё непонятное и таинственное, а в Суль загадок было больше, чем во всех ранее встреченных Торином женщинах вместе взятых. Женщины, что встречались ранее на жизненном пути Торину, были либо запуганными рабынями, что боялись взглянуть на него, либо дочерьми соседних конунгов, что скромно опускали глаза, показывая свою добродетель. И впервые в жизни ему встретилась женщина сильная, жестокая и совершенно не похожая ни на кого. Стоило Торину закрыть глаза, как перед ним вставал образ женщины с волосами цвета злата и черными, горящими, пугающими глазами.

Фарлаф и Ингельд, видя блеск в глазах Торина, стоило лишь кому-нибудь произнести имя Суль, только головой качали. Ни одному из них Суль не показалась неотразимой, да, она красива, но сердце у неё черное, жестокое, не женское. Но сказать ничего не смели, ведь столько воинов было в общей зале, столько посторонних людей.

А по утру Торин сделал свой главный шаг на пути к княжескому престолу в далекой Руси, правда, тогда он не догадывался об этом, — сын Борна Хмельного испросил разрешения жениться на дочери конунга Ульва Смелого. Ульв дал богатое приданое за Вилемму, так сильно хотел он избавиться от каждодневного напоминания о вероломности жены. Это приданое и дало Торину возможность снарядить собственный поход и нанять хирдманнов, в этот раз он планировал набег на восточные земли, там, где находились владения славянов, Гардар [25].

Виллему… Как можно назвать ребенка Виллему [26], о чем думала Суль давая дочери столь чудное имя? Это осталось тайной как для Торина, так и для самой Виллему. Она была красива, смуглой, восточной красотой: темно-каштановые волосы, карие глаза смотрели кротко на мужа своего, кожа, словно персик, пухлые губы. Тихая, добрая, нежная Виллему бесспорно красивая, но она не могла сравниться со своей обворожительной матерью, силы были слишком не равны. Выросшая во дворе, где отец её не жаловал, Виллему так надеялась на счастливую супружескую жизнь.

Ночь после свадьбы Торин не забудет никогда, сколько бы лет не прошло, сколько бы женщин он не познал, сколько бы супружеских пиров не сыграл он. Та ночь, словно каленым железом выжжена в его памяти, воспоминания о ней все чаще с годами посещают его. Как часто, будучи уже князем Торинграда, молил он богов вернуть ему ту счастливую ночь, но время даже боги не могут повернуть вспять.

Торин проснулся от смутного чувства беспокойства, посмотрел на спящую жену, и по привычке, приобретенной в дальних походах, сохранившей ему жизнь уже ни один раз, взялся за кинжал и вышел из одрины, отведенной им с Виллему. В общей зале, среди спящих воинов стояла Суль, волосы её, цвета темного золота, в беспорядке струились по плечам, льняная рубаха у ворота была собрана слабо и открывала длинную красивую шею, белые ключицы.

— Пойдем, — улыбнувшись томной улыбкой, прошептала она Торину, и поманила его за собой на улицу.

И Торин, словно ребенок, послушно пошел за ней в большую баню, стоящую в отдалении от дома. Там, заперев за собой дверь, Суль скинула с себя рубаху, ослепив его белизной свой гладкой кожи, мягкими изгибами прекрасного тела, протянула к нему белые тонкие руки, страстно целовала его. А он стоял сначала, словно громом пораженный, но отвергнуть её не смог. Вот так променял Торин брачную ночь со своей молодой женой на часы, проведенные с её матерью, за которые не сказали они ни слова друг другу.

А на утро Торин и его покорная жена покинули двор конунга Ульва Смелого и уехали в Согн, во двор конунга Борна Хмельного. В отцовском дворе оставил Торин Виллему, а сам начал готовится к набегу на Гардар. И одно лишь терзало сердце молодого мужа, что Суль не вышла проводить их с Виллему в дорогу, неужели так быстро забыла она его, а, может, ревновала к дочери? О жене своей Торин уже позабыл.

Так Торин и Фарлаф оказались на своей земле (Ингельд, к тому времени, вернувшись из Гаутланда, узнал, что его отца и братьев свела в Хель лихорадка). На Руси викингам было любо: люди здесь жили смелые, работящие, к чужеземцам радушные. Да и всё необходимое для того, чтоб обосноваться здесь у друзей — норманнов было: злато в кожаных мешках, меха, трепли [27], хорошо вооруженный и натренированный хирд, но самое главное и у Торина, и у Фарлафа была решимость и огромное желание иметь свою землю, это и стало залогом их победы.

По правде сказать, две недалеко стоящие друг от друга славянские крепости не имели шансов устоять под напором сил противника, для этого они были слишком плохо укреплены, имели мало людей, а еще меньше воинов, способных противостоять закаленным в набегах норманнам. Но, к удивлению викингов, славяне бились насмерть, они не отдали даром свою землю, много крови и славянской и норманнской было пролито в те черные дни. Но исход битвы был очевиден, победили, как и всегда, сильнейшие, ими оказались Торин и Фарлаф.

Сразу после захвата крепости, Торин, для укрепления своего положения среди славян, взял в жены дочь убитого воеводы — Марфу, девицу миловидную и покладистую. Она чем-то напоминала ему Виллему, не внешностью, разумеется, а покорным взглядом своих серых глаз, да молчаливостью. А Торину так хотелось иметь такую жену, как Суль, смелую, красивую, страстную, капризную, но, видимо, ему было это не суждено.

И началось строительство двора Торина, целых десять солнцеворотов [28] без устали перестраивал Торин крепость, доставшуюся ему с таким трудом, и мало-помалу появился новый град на Северной Руси — Торинград. Град, в котором он стал именоваться гордо — князем Торином!

Сколько испытаний выпало на долю Торина в первое полюдье [29]! Чего стоило ему отдать меха, да злато, оставшееся у него с давних набегов, приехавшему к нему князю! Но скоро всё окупилось. Спустя солнцеворот полюдье уже не вызывало у него дрожи, Торин укрепил свое положение среди правителей Северной Руси и вскоре сам ходил на сбор дани с близлежащих поселений.

Через десять солнцеворотов после памятного прихода на землю славян, укрепив свою власть, Торин решил съездить в свой родной дом, в область Согн, привести злато, накопленное им в ранних походах, и Виллему. К тому времени Марфа родила ему дочь — Прекрасу и сына — наследника — Митяя.

Только вернувшись в родительский двор, которым правил теперь его старший брат, Торин узнал, что Виллему умерла в родовой горячке, оставив ему дочь — Горлунг. Торин не горевал о жене своей первой, сказать по чести, он и помнил её с трудом, как и не особо радовался тому, что у него есть старшая дочь, если б это был сын — другое дело, а дочь — это так…

Но главной новостью для Торина было то, что Суль, прознав о смерти своей дочери, приехала и забрала внучку, и, зная слухи, что ходили по Норэйг о жене конунга Ульва, никто не посмел перечить ей. Даже конунг Борн Хмельной, что в то время был еще жив, не сказал ни слова этой женщине, лишь сторонился такой гостьи.

Вот так и пришлось Торину встретиться с Суль во второй и последний раз в жизни. Как хотел он увидеть Суль, и как боялся! Страшился увидеть её, не пощаженной временем, старой и носящей лишь следы былой красоты, и как желал он увидеть её вновь, ведь ни одна из женщин, которых он встречал до неё или после не могла сравниться с блистательной и неповторимой Суль.

Суль ничуть не изменилась, видать, она была и взаправду ведьмой — решил про себя Торин. Волосы были всё того же редкого цвета, морщины не коснулись чела её, а глаза, ох, уж эти глаза, беспокойные, страстные, черные, сияли торжеством.

Прекрасная, словно сама Фрейя, спустившаяся в подлунный мир, встречала его Суль за руку со своей внучкой. Маленькая, худенькая девочка с волосами черными, словно крыло ворона, и глазами темными, как сама погибель, смотрела на него, не мигая, не выказывая ни страха, ни почтения. Единственная схожесть между внучкой и бабкой была в цвете глаз, в их бесстрашном, прямом взгляде, но Торин этого не заметил, он смотрел лишь на Суль. Не обратил внимания новоиспеченный князь и на то, что все: прислужницы, хирдманны, жены хирдманнов и даже дети сторонились его дочери.

И не было для Торина радостней известия, чем новость о том, что хозяин двора на охоте, глядя на Суль, торинградский князь понял, что ночью он займет хозяйскую одрину и место рядом с хозяйкой на перине пуховой.

В ту ночь, лежа подле Суль, Торин думал о том, что всемогущие Норны причудливо заплели нити его судьбы, ведь он получил всё, что желал, всё, кроме Суль. Кроме этой непонятной, загадочной и прекрасной женщины, которая не сказала ему и нескольких слов, но заняла его мысли навсегда. И в правду, ведьма.

Не Суль родила ему детей, нет, но в Горлунг есть и её кровь. Торин видел, что девчонка чем-то похожа на него, тот же нос с хищно вырезанными ноздрями, упрямый подбородок, но не мила она ему с первого взгляда, не мила. Что-то было в ней такое, холодящее кровь, что-то непонятное, что роднило её с Суль. Но если в Суль была приятная загадка, будоражащая воображение, вызывающая страстное желание подчинить её, разгадать, то Горлунг просто вызывала неприязнь. Торин старался вспомнить, было ли что-то такое непонятное в Виллему, но нет, она было просто девкой, такой же, как Марфа, пустой. Не Суль.

И поглаживая круглое белое плечо лежащей рядом женщины, Торин спросил первое, что пришло ему на ум:

— Кто был отцом Виллему?

Суль посмотрела на него с удивлением, а потом, лениво улыбнувшись, сказала:

— Мужчина, — немного помолчав, добавила — хазарский воин, попавший в плен… У него была кровь хорошая.

— Кровь хорошая? — переспросил Торин.

— Да.

Торин смотрел на прекрасную женщину, лежащую рядом с ним, на её разметавшиеся по подушке волосы, на тонкие руки и думал о том, что видимо боги, лишили её разума.

— Ты думаешь, я — безумна? — спросила Суль — нет, я в добром разуме. Каждому из нас всемогущие боги дают свою дорогу в подлунном мире, свою участь. Мне выпала великая честь влить новую кровь в свой род знахарок и целителей, и эта кровь даст силу основать новый род, род потомственных ведьм, сильных, могущественных, которым не будет равных. Я это знала всегда, ибо неспроста мне — дочери простого торговца рабами, всемогущие боги дали два дара: видеть грядущие, читая руны, и понимание трав.

— Этих твоих способностей все боятся, ибо применяешь ты их не в угоду людям, — зло заметил Торин.

— Люди, угода людям, — передразнила его, смеясь Суль — для людского рода я сделала самое главное — воспитала родоначальницу нашего рода — Горлунг.

— Горлунг? — удивленно спросил Торин — мою дочь?

— Да, твою дочь, мою внучку, ту, ради которой я жила и … выживала, столько лет борьбы, столько бесконечно долгих зим, столько сил было положено на это, но я была вознаграждена богами сверх всякой меры, Горлунг стоила всех этих жертв, — задумчиво сказала Суль, садясь на ложе.

Внезапно Торин увидел перед собой не ту блистательную, прекрасную, непостижимую женщину, что вызывала дрожь желания в каждой частице его существа. Перед ним сидела совсем другая Суль, уставшая, умудренная опытом, затравленная, что не знала покоя ни одно мгновение своей жизни. Боги дали ей тяжелую ношу, и жена Ульва несла её, гордо выпрямив спину, чтобы никто не догадался, как тяжела она. В этот краткий миг Торин познал истинную природу Суль больше, чем когда-либо понимал её Ульв.

Но в тот же миг Суль словно подобралась вся, лицо её вновь стало непроницаемым, спокойным и немного насмешливым. Теперь она смотрела на Торина зло, словно корила его за то, что на краткий миг он увидел её истинное лицо, понял всю тяжесть её невеселой тяжелой жизни, в которой не было место ни ласке, ни любви, ни счастью, у неё была лишь цель.

— Не понимаю, — протянул Торин.

— Ты и не поймешь, не дано тебе, ты — просто воин, и не больше, — спустя немного времени Суль продолжила, — Отец Виллему был из древнего рода хазарских колдунов, их могущество передавалось через два колена, он был первым бездарным коленом, Виллему — вторым. Мощь его крови, его рода, моего рода, мои знания и умения, мой дар — всё это смешалось в крови Горлунг. Она даже сейчас сильнее меня, я не знаю, кто из нас кого учит. Горлунг еще дитя, но она сильнее многих бывалых знахарок, сказать по чести, она сильнее всех, кого я встречала.

В памяти Торина сразу всплыли разговоры хирдманнов, их обвинения против Суль, в тот памятный вечер, когда он впервые увидел жену Ульва, бывалые вояки боялись её, если его дочь сильнее Суль, о, боги, как же быть? Как жить под одной крышей с ребенком, который может наслать гнилую болезнь и отравить? И тут Торин отчетливо вспомнил глаза Горлунг, они были такие же жестокие, черные, жуткие, как и глаза её бабки. О, боги, теперь у него есть своя маленькая Суль, что может быть хуже этого? Наверное, ничего.

— Виллему суждено было умереть, давая жизнь Горлунг, — продолжила Суль — ведь слабый всегда умирает от руки сильного. Горлунг суждено стать первой могущественной ведьмой новой династии.

Суль говорила о смерти своей дочери как о чем-то само собой разумеющемся, словно не она дала жизнь Виллему, Торин же и думать забыл о Виллему сразу после брачного пира. И не один из них не подумал о том, что она была молодой девушкой со своими мечтами и надеждами, что искренне тосковала по своему безразличному мужу, ожидая его из набега, но так и не дождалась. Часами просиживала Виллему на берегу фьорда, ожидая появления драккар [30], всё это было напрасно, она так и увидела Торина перед смертью, пожалуй, она была единственной, кто когда-нибудь по нему скучал.

— Что же мне делать с Горлунг? Кто же возьмет её в жены, зная про неё правду? — с усмешкой спросил Торин.

— Меня же Ульв взял в жены, — вкрадчиво сказала Суль.

— Но ты — это ты, разве есть в подлунном мире женщина краше тебя?

— Ценность женщины не в её красе, Торин, но тебе этого не понять, ты же воин, простой воин, — усмехнулась Суль — а мужчина, предназначенный Горлунг богами, полюбит её, едва увидев.

Суль поднялась с постели и нагая подошла к сундуку, на котором стоял кубок с медом, отпив из него, обернулась к Торину, прекрасная, как утренняя заря и, улыбнувшись, сказала:

— Если я узнаю, что ты, страшась дара богов, убил Горлунг, ты пожалеешь, воин.

— Это угроза? — любуясь ей, спросил Торин.

— Нет, это чистая правда, если я узнаю, что Горлунг умерла, всё равно от чего, а я узнаю об этом сразу, ибо каждую седмицу [31] я буду спрашивать у рун про неё, я нашлю на тебя, всю твою семью, твой дом гнилую болезнь, не пощажу никого, — так же улыбаясь молвила Суль.

Торин ошалело смотрел на неё и понимал, что Суль говорит серьезно, и ему стало страшно, теперь он действительно боялся этой женщины. Разумом он понимал, что женщина должна быть послушная, добрая и тихая, как Марфа, но люба ему была только Суль, заставляющая его грезить о ней, заставляющая страшиться своего гнева. Женщина, равная ему в жестокости и коварстве, вызывающая у него лишь восхищение, чужая жена, не его.

— Ты меня приворожила? — внезапно спросил Торин.

Суль засмеялась звонко, весело, беспечно, повела белыми плечами, села на край постели. Посмотрев на Торина лукавым взглядом черных глаз, скинула с него меховое одеяло, провела кончиками пальцев по его телу и, улыбнувшись, сказала:

— Зачем? Всё намного проще. Твоя похоть сделала всё за меня, — и, помолчав, облизнув распухшие от поцелуев губы, добавила, а теперь довольно пустых разговоров, люби меня, воин, в последний раз.

На следующий день Торин отчетливо понял, что ненавидит и боится свою дочь. А ведь ничего не предвещало беды, Горлунг была мила и любезна, спрашивала его о Руси. И наутро всё казалось Торину не таким страшным, ну, была девчонка отмечена проклятием, ну и что? Необязательно же Горлунг будет убивать его людей, она ведь может и не быть такой, как Суль. Но после его рассказов о Руси, и о Торинграде Горлунг задумчиво сказала:

— Твой град, конунг, — она не называла его «отцом», а только «конунгом», — не имеет в грядущем места, твое правление скоротечно и никто из тех, в ком течет твоя кровь, не унаследует твою землю, там будут править иные люди.

— Что ты говоришь такое, глупая девчонка? — Торин со злостью посмотрел на дочь.

— Я говорю то, что ведаю, недолго тебе быть правителем, всемогущие Норны оборвут твой жизненный путь внезапно, а спустя совсем немного времени не станет возведенного тобой града, — уверенно сказала Горлунг.

— Даже так? — зло ухмыльнулся Торин, — а ты всё знаешь и ведаешь? Так может, скажешь мне, как Норны оборвут нити моей судьбы, коли тебе всё известно?

— Ты, конунг, умрешь от руки женщины, — уверенно сказала Горлунг.

Торин ударил дочь, ибо она предсказала ему самую позорную из всех возможных смертей. Смерть, что не принесет ему хмельных пиров в Вальхалле [32], что заставит его душу томиться в Хеле. Ничего страшнее этого для мужчины быть не может.

С того самого момента невзлюбил Торин свою старшую дочь настолько сильно, что не осталось в его жестоком сердце места для Горлунг, она стала ему в миг чужой, чуждой, врагом.

Привезя её в Торинград, Торин отселил Горлунг в дальние покои и ни разу не навестил её, ни разу не справился о ней, она умерла для него в тот страшный день, когда предсказала ему позорную смерть, стоя в общей зале двора конунга Ульва Смелого.

* * *

Князь Торин так увлекся своими воспоминаниями, что не заметил наступление времени обеденной трапезы, и, кивнув своим рындам, направил Ветра к Торинграду. Когда князь на своем гнедом жеребце въехал в детинец [33], первым человеком, которого увидел он, была княгиня Марфа, но она не заметила своего мужа, отдавая приказания девкам теремным, окружающим её.

Князь Торин лишь устало и презрительно вздохнул, как делал всегда, стоило ему сравнить прекрасную Суль и свою обычную и запуганную супругу.

ГЛАВА 2

Княгиня Марфа не заметила мужа своего не из-за непочтительности, нет, жена преклоняла голову перед князем Торином, и даже не смела говорить при нем, если он не спрашивал мнения своей жены. Княгиня Марфа была образцовой супругой, она работала, не покладая рук, иногда даже больше, чем рабы, создавая уют во дворе мужа своего. Ведь всё должно быть сделано любо и скоро, если пир, то на весь честной пир, всем на удивление и зависть, если работа разная, то она должна быть сделана на совесть. Хозяйство нужно вести рукой твердой и рачительной, ибо дай только девкам теремным волю, так и будут они дни напролет сидеть возле майдана [34], да на дружинников бравых любоваться, вести с ними разговоры беспутные, недостойные.

Науку ведения хозяйства в большом дворе Марфа постигала сама, методом проб и ошибок, ибо в юности её этому не учили. Будучи дочерью воеводы, Марфа до замужества, лишь наряды шила, да хороводы водила, единственным её развлечением были сказки мамок — нянек. Мать будущей княгини слишком любила и жалела свою единственную дочь, поэтому и баловала её безмерно. Так и вышло, что княгиня Торинграда до всех премудростей хозяйства доходила сама, ошибаясь, совершая различные промахи, иногда выставляя себя на осмеяние женам дружинников.

Марфа знала с младых ногтей, что пригожа, и, перебирая свой светло — русый волос, мечтала о том, что выйдет замуж за молодца, который будет её любить, холить и баловать. Когда дочь воеводы думала об этом, глаза её, серые, казались расплавленными перлами [35], лицо, круглое, словно наливное яблоко, заливалось румянцем. Беззаботная жизнь юной Марфы закончилась в одночасье, в миг захвата Торином их крепости.

Не познала она в браке с князем ни тепла, ни ласки, ни нежности, он не мог, да и не хотел её полюбить, Торином владела лишь одна подлинная страсть — страсть власти, ради неё он был готов на все. Всё то, о чем шептались, краснея, девицы в теремах, осталось для Марфы не изведанным, познала она лишь жестокость и унижение от руки равнодушного, сильного мужчины.

Единственным чувством, которое испытывала Марфа по отношению к своему мужу, был страх, животный, всепоглощающий, настолько сильный, что временами он переходил в ужас. Именно это чувство заставило молодую и впечатлительную Марфу попытаться позабыть о том, что Торин пришел на землю её отца, явился захватчиком, пролив кровь её отца и братьев. В первый солнцеворот после брачного пира князь Торин вызывал у Марфы такую неприязнь, что иногда ей казалось, будто ему чужды все человеческие чувства, выходя поутру из его одрины, старательно пряча синяки, княгиня Марфа про себя насылала на его голову страшные проклятия.

А потом Марфа сломалась, она устала от своей постылой жизни, устала даже тихо ненавидеть своего супруга и смирилась с его грубостью, жестокостью и равнодушием. Ибо даже волхвы[36] учили смирению, ведь слово мужа и князя — есть закон. Да и не изменить уже ничего в этой жизни, видимо сам Род[37] решил её судьбу так, выбрал ей именно такого мужа.

И вскоре Марфа уяснила, что, когда князь доволен бытом своим, жить с ним становится проще и даже немного веселее. Вот тогда и начала княгиня Марфа не покладая рук трудиться на благо Торинграда, делая все, что только мог пожелать её супруг. Марфа стала лучшей хозяйкой, что когда-либо видела эта суровая земля, ничего теперь не происходило без её ведома и одобрения в торинградском дворе. Таки стал Торинградский двор одним из лучших на Руси.

За одно только была благодарна Марфа мужу своему — за детей своих чудесных: Прекраса — самый красивый ребенок на всем свете и Митяй — наследник, её гордость, смышленый и добрый малыш.

Тогда, шесть солнцеворотов назад, отправляла Марфа мужа своего на его родину с легким сердцем. Торин должен был привести свою норманнскую жену, с таким чудным и режущим славянское ухо именем — Виллему. Как она ждала её! Ни капли ревности не было в душе молодой княгине к первой жене Торина, нет, Марфа хотела скинуть со своих плеч тягостные обязанности хозяйки дома, снова зажить беспечной жизнью. Ведь привези князь Торин свою первую норманнскую супругу, она бы стала его водимой женой[38], княгиней, а Марфа стала бы меньшицой[39].

Но больше всего Марфа надеялась, что будет посещать одрину княжескую реже, ведь поговаривали, будто первая жена князя была красива какой-то особой смуглой красотой, и Марфа надеялась, что эта красота её привяжет Торина к ней. Но мечтам Марфы не суждено было сбыться, ибо оказалось, что Виллему уже девять солнцеворотов как у Морены [40] лютой.

Вместо Виллему князь Торин привез с собой худую маленькую девочку с черными, словно смола, волосами, безразличным взглядом темных глаз. Сначала Марфа растерялась, не понимая, кто это, даже зная Торина, Марфа не верила, что он может взять в наложницы ребенка. Но затем княгиня заметила некоторое сходство между князем и ребенком и поняла, что это дитя Торина.

Торин, сойдя с драккары на берег, даже не посмотрел на почтительно склонившую голову Марфу. Он прошел мимо неё, словно и не была она его женой. И лишь поздней ночью отворив дверь в её одрину, Торин разочаровано посмотрел на русые волосы жены, на её серые глаза, румяные щеки. Она опять его разочаровала, вздохнув, Торин, затушил свечу, чтобы не видеть неё, и лег рядом.

Марфа пыталась поладить с Горлунг, она любила детей и была не против ребенка мужа от норманнской жены. Княгине было жаль старшую дочь Торина, ведь та росла, так и не познав материнской ласки. Но на все попытки Марфы подружится с Горлунг, последняя отвечала лишь ледяным презрением и молчанием, её не занимали обычные игры Прекрасы и Митяя, эта странная девочка словно родилась взрослой и просто ждала момента, когда станет выше ростом. Ей не нужна была жалость Марфы, дружба с Прекрасой и Митяяем, нет, Горлунг сторонилась всех славян, запираясь в своем покое вместе с норманнской нянькой. Вскоре княгиня пришла к выводу, что Горлунг ей больше всего напоминает злую, тощую ворону.

Через некоторое время после поездки князя Торина в Норэйг он заболел, хворь была настолько тяжелой, что в беспамятстве метался супруг Марфы, средь меховых одеял, не признавая никого вокруг. Княгиня дни и ночи напролет просиживала у его постели, моля Долю [41] о том, чтобы было ниспослано ей освобождение от постылого мужа.

Казалось, что князь Торин испустит дух скоро, ибо даже целительные настои, которые давали княгине волхвы, не вызывали никакого лечебного эффекта, князю становилось всё хуже. Не принесло Торину облегчения и приношение в жертву богам его любимого коня, он уже не приходил в себя ни на миг.

В Торинграде повисла тяжелая гнетущая тишина, все ждали смерти князя и боялись её. Ведь только — только наладилась жизнь, отстроен град, кто станет править вместе с маленьким Митяем? Даже девки теремные перестали заразительно громко смеяться, они тихо сновали по общей зале, не привлекая внимания дружинников, а те в свою очередь, не кидали больше на них страстных взглядов, не до девок стало воинам — они раздумывали о том, кому в дружину податься.

В тот тяжелый для всего Торинграда момент княгиня Марфа и познала, что ждать ей помощи и поддержки не от кого. Гридни[42] Торина ходили злые и разраженные, они уже в мыслях сыграли по князю своему тризну[43], и думали, как устраивать свою жизнь далее. Жены дружинников храбрых, что раньше так старались угодить княгине, теперь избегали её. Никто не знал, что будет дальше. Потянулся торинградский люд к волхвам, молясь и принося жертвы, дабы не забыли боги их, не покинули.

Кроме княгини Марфы у постели Торина сидел еще один человек — Горлунг. Она приходила ранним утром, садилась в уголке и неотрывно смотрела на лицо отца, поздним вечером девчонка вставала и уходила в свой покой, а утром всё повторялось заново. Марфе, которой так нужна была человеческая поддержка, было тяжело сидеть рядом с Горлунг, ибо та не проронила ни слова, молча глядя на все действия волхвов.

В один из вечеров князю Торину стало еще хуже, он весь пылал и без сил лежал на своем ложе, о том, что в нем еще теплиться жизнь, напоминало лишь шумное дыхание. В тот вечер Горлунг, которая еще не очень хорошо знала язык славян, тщательно подбирая слова, сказала Марфе:

— Гони своих волхвов, жена конунга, от них нет помощи никакой, лишь мешают.

— Что ты говоришь такое? — набросилась на падчерицу Марфа, — волхвы — святые люди, они обязательно помогут твоему отцу.

— Он выживет, но не их стараниями, — твердо молвила Горлунг.

— А чьими же тогда? — раздраженно спросила княгиня.

— Я его вылечу, он будет жить. Рано ему еще в Хель, время его еще не пришло, иная смерть его ждет, — уверенно сказала Горлунг.

Волхвы и так не особо жаловали князя Торина, хоть он принял славянских богов и высказывал к ним всяческое почтение, но они понимали, что сие было скорее шагом политическим, чем велением души, познавшей истинную веру. Поэтому услышав разговор княгини и дочери Торина, волхвы оскорбились до глубины их святых и непорочных душ и откланялись сами, напоследок обозвав и князя и его дочь «варварами».

Марфа заплакала и пошла готовить нарядную одежду для похорон Торина, которого теперь уже непременно ждала смерть. Ей было нестерпимо думать, что волхвы навеки покинули Торинград, это ведь означает, что у люда здешнего не останется никакой надежды на будущее, ибо ничего хорошего не произойдет на земле, которую не благословят волхвы.

А Горлунг осталась и начала поить и растирать князя своими отварами и мазями. Никто никогда и не подумал бы, что этот несмышленыш что-либо понимает в целительстве. Но в лечении Горлунг разумела, пожалуй, больше всех местных волхвов, не прошли даром старания Суль, и князю становилось лучше день ото дня.

А княгиня Марфа, видя, что все её мечты остаться вдовой княгиней терпят крах из-за падчерицы, невзлюбила её люто, глядя, как она чертит в воздухе знаки непонятные, да нараспев читает молитвы богам своим, Марфа лишь качала головой и пыталась смириться со своей участью.

Торин еще не пришел в себя, но уже не метался на ложе своем от невыносимого жара, и Марфа старалась искупить вину за свои черные мысли, постоянно поправляла одеяла на ложе супруга или гладила его холодный лоб. Однажды с неожиданной силой Торин схватил её за руку и, глядя на княгиню невидящими глазами, прошептал:

— Суль, не покидай меня, … не оставляй… поедем со мной… я всё для тебя сделаю, Суль…

Марфа знала родной язык Торина достаточно хорошо и понимала, что «суль» означает «солнце», приняв эти слова за бред больного, Марфа, выдернув руку из ладоней мужа, отвернулась и, тут она заметила взрослую, понимающую улыбку своей маленькой помощницы, улыбку человека, разгадавшего чужую, сокровенную тайну. Не по себе стало Марфе от этого, словно окатили её ушатом воды колодезной, показали на место её ничтожное в сердце княжеском, ибо даже ребенок разумел о муже её более, чем сама княгиня.

Вскоре князь Торин поправился, но Морена лютая не ушла из их дома с пустыми руками, она забрала самое дорогое — Митяя — наследника княжеского.

Эта потеря была самой тяжелой в жизни и Марфы, и Торина, но общее горе их не сплотило, а скорее наоборот, оно еще больше отдалило их друг от друга. Торин всегда был угрюм и молчалив, он был одиноким волком по своей натуре, а Марфа — общительная светлая женщина, замкнулась в себе и впервые поняла, как тяжело быть одинокой, бесконечно одинокой в доме, полном людей. Ей казалось, словно она по привычке выполняет обязанности жены княжеской, а все её чувства, разум спят глубоким, беспробудным сном.

Княгиня Марфа считала своего мужа человеком душевно не способным на теплоту, любовь и нежность, и была удивлена, поняв, что и он когда-то кого-то любил. Поняла она это внезапно, услышав из уст мужа еще раз слово «суль», и тогда она осознала, что это имя.

Однажды Торин увидел, как Марфа и маленькая Прекраса идут от коптилен к гриднице [44] и, потрепав Прекрасу по голове, Торин на секунду задержал дочерний локон в руке, задумчиво сказав:

— Золотые, почти, как у Суль…

В тот миг княгиня Марфа осознала, что никогда князь Торин не изменит своего отношения к ней, не оценит её заслуг и стараний, не полюбит её поздней и такой сладкой любовью, нет, в его сердце властвует другая женщина, женщина, носящая странное имя Суль.

Княгиня так и не смогла более родить ребенка Торину, не помогли ни волхвы, которые всё-таки вернулись в Торинград, ни молитвы. Отчаявшийся князь стал брать на свое ложе девок теремных и рабынь, в надежде, что появится наследник, но всё оказалось безуспешным, видимо Недоля [45] обратила свой взор на их двор.

И только солнцеворот назад княгиня Марфа ожила, отпустила её тоска лютая, беспросветная, ибо полюбила Марфа сильно, страстно нового дружинника мужа. Стоило лишь княгине поднять глаза на Дага, как стало ясно ей, что вот она любовь, так мил сердцу княгини стал норманнский воин. Почему-то Даг не вызывал у Марфы того страха, что вызывал Торин, княгиня не верила, что Даг жесток.

Ночами предавалась Марфа таким сладким и таким постыдным мечтам о новом дружиннике, о том, каково это делить ложе с ним. А утром стыдилась княгиня поднять глаза и на мужа своего, и на Дага.

Вот и сейчас, торопливо отдавая приказание девкам теремных отмыть гридницу, Марфа думала о любви своей поздней, неразделенной, и так горько на душе её было, что не заметила она мужа своего и не склонила почтительно голову.

ГЛАВА 3

Князь Фарлаф, в отличие от своего друга Торина, являлся счастливым отцом двух сыновей от своей водимой норманнской жены — княгини Силье, и еще троих дочерей родила ему меньшая славянская жена. Именно наличие сыновей у Фарлафа являлось постоянной причиной зависти князя Торина, ничего он не желал так сильно, как передать свой град сыну. Но, увы, этому не суждено было сбыться.

У князя Торина было всего две дочери и ни одного сына, это обстоятельство являлось причиной тяжелых дум князя, который прекрасно понимал, что он не вечен, и Торинград передать не кому. Именно по этой, горькой для князя Торина, причине пришлось ему и заключить с князем Фарлафом уговор, сущность которого сводилась к тому, что дочь князя Торина выйдет замуж за наследника князя Фарлафа. Таким союзом князья договорились объединить свои земли и свою кровь.

Это решение далось князю Торину нелегко. Еще бы, та земля, в которую он вложил столько труда и сил, воздвигая свой град, и отдать всё это мальчишке, чужому сыну! Но выхода у Торина не было. После этого брака ему придется объявить наследника Фарлафа — княжича Карна — и своим наследником. И после его смерти именно княжич Карн и дочь Торина будут княжить на объединенных землях Торинграда и Фарлафграда. И дочерью этой должна стать, конечно же, Прекраса.

Сама княжна Прекраса с нетерпением ждала сватовства княжича Карна и последующего брака. Ждала не для того, чтобы княжить вместе с супругом своим, нет, просто ей хотелось иметь свою семью. Как хотелось Прекрасе, чтобы у неё был муж, который будет любить её и только её, холить и баловать, исполнять все капризы и прихоти!

Прекраса… Уж, если кто на этом свете и соответствовал своему имени, так это именно она. Не было краше княжны девицы ни во дворе князя Торина, ни во дворе князя Фарлафа, а может, и во всей Руси никто не мог сравниться с ней в пригожести. Волосы Проекрасы были, словно золото светлое, полированное, глаза голубые, как бирюза, щеки румяные, губы спелые, и вся фигура её округлая, статная, казалась словно высеченной из белого камня.

Но красота редко сопровождает ум, и как это ни прискорбно, княжна Прекраса была легкомысленной и пустой особой, предающейся днями напролет мечтам. Все наставления матери о ведении хозяйства, решении людских жалоб влетали в одно красивое ушко и, не задерживаясь, вылетали из другого. Да и зачем слушать все эти неинтересные вещи, если можно песни петь, да плясать, покуда ноги в расшитых сапожках не заболят.

Княгиню Марфу ничему не научил печальный опыт её супружества, свою единственную дочь она растила на сказках мамок — нянек о прекрасных и добрых молодцах, которые приедут на белом коне и спасут юную деву от любой напасти. И Прекраса свято верила, что когда она встретится с княжичем Карном, тот немедленно воспылает к ней горячей любовью, и будет обожать всю жизнь. Марфа хотела сохранить в душе дочери надежду на любовь, на чудо, на счастье, ту, что сама потеряла так давно, но на деле княгиня воспитала капризную и вздорную девицу.

А княжна так жаждала, чтобы встреча с Карном произошла скорее, ведь Прекраса так хотела испытать любовь, настоящую мужскую любовь, о которой шепчутся девки теремные на посиделках. Ту любовь, которая заставляет мучительно краснеть и при этом сладко биться сердечко, словно птичку, пойманную в силки.

Про эту любовь рассказала княжне Прекрасе её лучшая подруженька — Агафья — девка теремная, выросшая вместе с княжной и развлекающая её. Хитрая Агафья знала, что её непостоянная госпожа легко увлекалась новыми людьми и их рассказами, именно поэтому, дабы удержать расположение княжны, Агафья и рассказывала ей истории, услышав которые, княгиня Марфа оттаскала бы прислужницу за уши. Но княгиня этих историй не слышала и не ведала о влиянии рыжей Агафьи на юную княжну.

А Прекраса, сидя в своих богатых и теплых покоях, мечтала, и придумывала княжичу Карну всё новые и новые качества, которыми он и не обладал. В том, что её ждет счастливая судьба, княжна не сомневалась, ведь нет никого пригожее её, а значит, счастье неминуемо придет к ней. Прекраса не понимала, что красота редко является даром богов, чаще всего она есть первый признак их проклятия.

* * *

Две сестры, от одного отца и одинаково покорных и молчаливых матерей, они должны были быть похожи, но боги решили иначе. Не было ничего, чтобы роднило между собой княжну Прекрасу и княжну Горлунг, и мечты, заботы, пути у них были разные.

Княжна Горлунг была на особом положении во дворе своего отца: чернавки и девки теремные не бросались со всех ног исполнять её прихоти, дружинники ей не подмигивали, мамки — няньки не рассказывали сказок и легенд, её не любили во дворе, но уважали и ценили. Это была не привилегия, данная ей от рождения, нет, уважение людское Горлунг заслужила. Заработала тяжким трудом, ибо трудилась она, не покладая рук.

Все началось давно — шесть солнцеворотов назад, когда она была привезена на эту землю. С первого мгновения, как только княжна спустилась с драккары, всем, кто встречал князя Торина, стало ясно, что не люба она князю, да и княгине. Это и не скрывалось. Горлунг тогда была изгоем в княжеском дворе, даже с нянькой её — Инхульд (привезенной еще из Норэйг) не разговаривали девки теремные. Но больше всего люди Торинграда невзлюбили княжну тогда, когда князь приставил к ней рынду, который охранял людей от неё. Вот с тех пор и пошла молва среди жителей Торинграда о ребенке — ведьме, в след которой волхвы грозили своими посохами.

Но после болезни князя многое изменилось, люди сами к ней потянулись. Горлунг начала лечить сначала раны дружинников, полученные при ежедневных упражнениях в ратном деле, потом простуды, а вскоре жители Торинграда начали обращаться только к ней. Чем вызвали гнев волхвов, последние не могли смириться с тем, что ребенок заменил их, волхвы прокляли дочь князя и ушли с земель близь Торинграда. А причина популярности Горлунг была простой: она не заставляла молиться, приносить жертвы богам, нет, она просто давала мазь или настой и делала перевязки, чертила вокруг больного знаки разные, непонятные, иногда в тяжелых случаях делала обереги. И ни слова упрека, ни одного нравоучения не слетало с её плотно сомкнутых губ, лишь головой иногда покачает и все.

Покои Горлунг, самые большие и холодные во дворе Торина, состояли из двух комнат: просторной с широкими лавками и столом, в ней раскладывались и сушились травы, лежали тяжелые больные, и спал Эврар (рында княжны), к ней примыкала маленькая спаленка княжны с широкими полатями для сна Горлунг и лавкой для её няньки — Инхульд.

Угрюмая и молчаливая Горлунг редко бывала на женской половине, бабы славянские открытые и дружелюбные, любившие посплетничать, терялись в её присутствии, как-то само собой выходило, что при появлении старшей княжны смолкали разговоры. А та считала это знаком еще большей ненависти отца и Марфы, поэтому невзлюбила княжна женщин торинградских.

Лето напролет собирала и заготавливала Горлунг травы, все леса близлежащие знала она как свои персты [46], и всегда на шаг позади неё шел верный Эврар. Никто уже не боялся, что старшая дочь Торина сведет к Морене княжеских людей, но рында так и остался при Горлунг. И не для кого не было дивом, когда с первыми петухами княжна шла в лес, а за ней плелся с лукошком и кинжалом Эврар.

Эврар — старый вояка, приставленный рындой к княжне, изначально получил строгий наказ от князя Торина «охранять людей от Горлунг, не давать ей чинить зло беспрепятственно». Но со временем воин полюбил княжну всем сердцем, она была единственным человеком на этой чужой земле, который заботился о нем. Для Эврара было непостижимым то, что дочь князя так печется о нем, простом воине, она готовила ему лекарства от боли в костях, которые со временем мучили его все сильнее, лечила его простуды, чинила рваные рубахи. Горлунг не нуждалась теперь в его защите, да и, по правде сказать, Эврар не мог защитить её от какой-нибудь реальной угрозы, это рында нуждался в ней. Княжна давала Эврару почувствовать себя нужным, причастным к судьбе других людей, она и Инхульд стали для него семьей.

Сам же Эврар был, пожалуй, единственным человеком, которого любила Горлунг, этот немногословный воин своей преданностью, ненавистью к недоброжелателям княжны заслужил её теплые чувства. Эврар почти так же люто ненавидел Торина, Марфу и Прекрасу, как и сама Горлунг. Именно он научил княжну жестокой философии викингов, благодаря своему рынде Горлунг поняла, что не дорожит своей жизнью и не боится её потерять, она осознала, что кровь и слезы вражеские, словно водица дождевая, они бегут и не трогают сердце.

Примерно этому же учила Горлунг и Суль, в те редкие минуты, когда они разговаривали не о травах и зельях, бабка внушала внучке именно жестокость и жажду власти.

В дружинной избе почти все воины хотя бы однажды лечили свои раны у Горлунг. Иногда самые отчаянные из них пытались заигрывать с ней, но кроме хмурого взгляда ничего не получали в ответ. Горлунг за свое лечение никогда ничего не просила, но зачастую исцеленные дружинники привозили княжне из походов ткани и различные безделушки, она принимала их с благодарностью. Ибо князь и княгиня её подарками не жаловали.

Люди же Торинграда завидев её худенькую фигурку, кланялись ей издали, и невольно смотрели в след. Нет, она не была так потрясающе красива, как младшая сестра, но было в её осанке что-то поистине княжеское: спина — прямая словно стрела, выпущенная из тугого лука, особая статность, смоленая коса, перекинутая через плечо, бледное лицо с густыми выразительными бровями, глаза черные, словно агаты, и очень редко её лицо посещала улыбка, теплая, словно лучик весеннего солнца.

В те редкие минуты, когда князь Торин вспоминал о своей старшей дочери, ему казалось, что в последний раз он видел её во время своей болезни, много лет назад. Так оно и было, и дочь и отец старательно избегали друг друга, и так же старательно взращивали в своих сердцах обиду друг к другу.

ГЛАВА 4

Квитень — обычно холодный месяц на Руси, несмотря на проглядывающее сквозь тучи солнышко, ветра дуют холодные, лютые, заставляющие людей кутаться в свои одеяния. Но покои старшей княжны были пусты, никто нынче не пришел ни за отваром от простуды, ни за мазью прогревающей.

В своей маленькой одрине княжна нервно бродила из угла в угол, комкая тонкими пальцами кусочек льняного полотна. Ей вспоминался один из разговоров с бабкой, и теперь Горлунг знала, что время пришло.

* * *

Суль, как обычно прекрасная, сидела напротив маленькой Горлунг, она подавляла ребенка своей ослепительной норманнской красотой, ребенка, который всегда понимал, что выглядит иначе, не так, как положено норманнской девочке. Горлунг ненавидела свой черный волос, из-за которого все, кто впервые видел её, смотрели так, словно у неё три уха. В своей внешности ей нравились лишь глаза, они были такие же, как и Суль, а значит, они были красивы.

— Горлунг, ты отвлеклась, — строго, молвила бабка — я же вижу, что ты не слушаешь.

— Извини, бабушка, — покорно сказала внучка.

— Горлунг, так мало времени осталось, скоро он приедет, — Суль всегда называла Торина просто «он», так, словно отец Горлунг не заслуживал носить человеческое имя, — очень скоро, а мне еще столько надобно тебе рассказать.

— Травы? — спросила внучка, которой казалось, что ей ведомы все созданные богами травы и цветы.

— Нет, вот лишнее подтверждение того, что ты не слушала, — топнув ногой, сказала Суль, — я рассказывала тебе о рунах. Руны — вот главное, что отличает нас от обычных целителей, возможность читать и резать руны дает неограниченную власть, мы можем видеть грядущие, менять его, а что может быть важнее?

— Грядущее? — оживилась Горлунг, — бабушка, ты правда можешь сказать, что будет?

— Да, Горлунг, могу, — улыбнулась Суль, — и тебя научу, хотя, думаю, что тут всё выйдет, как с травами и зельями.

И внучка, и бабка после этих слов понимающе улыбнулись. У Горлунг была потрясающая способность угадывать нужные сочетания трав для лечения болезней и приготовления различных зелий и отваров, а самое главное ядов. Эта способность восхищала Суль, сила которой крылась скорее в любознательности, и способности запоминать различные сведения и рецепты, а не в природной предрасположенности к пониманию целебной и губительной сил трав. Иногда Суль казалось, что Горлунг не боится ничего, та могла смело смотреть и брать в руки язык мертвеца, лягушачьи лапы, змей, кровь младенцев, волос убитых девственниц и прочие вещи, которые у обычных людей вызывали отвращение. Хотя Горлунг никто не мог назвать обычной, даже после первого взгляда на неё знающие люди начинали бояться её, а непосвященные просто сторониться, всем им было неуютно в её обществе.

— Бабушка, а ты можешь сказать, что ждет меня в грядущем? — любопытно спросила Горлунг.

— Разумеется, я скажу тебе, милая. Но сначала я расскажу тебе кое-что, — молвила Суль и, помолчав, начала свой рассказ. — Ты, наверное, замечала, Горлунг, что ты не такая, как остальные дети? — внучка кивнула, и она продолжила, — замечала, да и как ты могла не заметить, если все только об этом твердят, и при виде тебя глаза отводят? Не обращай на них внимания, они глупы, они не ведают, что твои способности есть дар великий, а людское незнание есть их проклятие. Я когда-то тоже была такой, а еще раньше моя бабушка, она и научила меня всему, как теперь я учу тебя. Ты — весь смысл моей жизни, боги даровали мне долгие лета и молодость только для того, чтобы я учила тебя, делилась с тобой своими знаниями, своими умениями. У женщин нашей семьи рождаются только дочери, мужья думают, что это проклятие богов, но нет, это благость, ибо через поколение у нас рождаются особые дочери, ДРУГИЕ. Такие, как я и как ты. С каждым поколением мы становились всё сильнее. Но запомни, Горлунг, если кто-то говорит про тебя плохо, считает, что тебе не место в подлунном мире, значит, он достоин лишь смерти. Не жалей их, они не стоят жалости или доброго отношения к себе. Люди вообще заслуживают лишь презрения с их мелкими страстишками, болезнями, страхами. Люди всегда боялись, и будут бояться вечно таких, как мы с тобой. Мою прапрабабку закидали камнями лишь за то, что она резала руны, ибо считается, что женщины не должны осквернять руны своими прикосновениями. Поэтому в свое время я уяснила, что тех, кто желает мне зла, надобно изживать со света, запомни это… Когда я росла, я услышала от одной булгарской рабыни своего отца об особых травах, вызывающих видения, открывающие завесу непознанного, того, что будет. Эти видения, показывают грядущие иначе, не так как руны, лучше. Я выпила настой этих трав и УВИДЕЛА… узрела отца своей дочери, того, в чьих жилах тоже текла особая кровь, кровь дающая силу.

— Разве конунг Ульв — тоже не такой, как все? — удивленно спросила Горлунг.

— Да, он не такой, как все, но не молви ему об этом, — уклончиво прошептала Суль. Она не смогла открыть внучке истину о том, кто был её настоящим дедом.

— Бабушка, я хочу быть, как все, мне не нравиться быть ДРУГОЙ, — сказала Горлунг, подперев грязной ладошкой щеку.

— Ты еще маленькая и неразумная, Горлунг, боги, они ведают лучше нас, они наделили тебя очень сильным даром. Ты должна неустанно благодарить их за это, а не хныкать, — строго сказала Суль, — и навсегда уясни то, что я тебе скажу: ты будешь женой смелого, доброго воина, который станет конунгом, он будет тебя сильно любить, вопреки всему: твоим словам, твоим силам, твоим делам.

Горлунг с улыбкой посмотрела на Суль, ей так хотелось такого же супруга, как конунг Ульв Смелый.

— У каждого из вас будет длинный путь друг к другу, путь через разочарования и тоску, — продолжила Суль, — но будет и счастье. Но главное, запомни, Горлунг, ты должна основать новый великий род, в котором в каждом поколении будут рождаться способные дочери, наделенные силой. Этот род будет иметь власть над обычными людьми, их будут бояться враги и остерегаться друзья, вот главное твое назначение в подлунном мире, ты — носитель силы, крови, которую нужно лишь улучшать, и когда-нибудь наш род будет править целой страной, огромной и бескрайней, богатой и сильной. Поняла?

Горлунг кивнула. Она поняла. К приезду Торина Горлунг уже знала о его жизни больше, чем две его жены вместе взятые, но самое главное она знала его грядущее.

* * *

И вот сейчас руны открыли для Горлунг то, что она ждала уже шесть солнцеворотов — грядут перемены, все: Торин, Марфа, Прекраса и она будут богами подвергнуты испытаниям. Ведь неважно, в каких богов ты веришь, каким приносишь жертвы, и норманнские, и славянские боги любят проверять людей на прочность, испытывать их веру.

Горлунг, ухмыльнувшись, подумала о том, что тех, кто отказывается от своих богов и принимает других, чуждых, Один [47], как известно, не жалует и карает, так что для князя Торина грядут не лучшие времена. Он наконец-то получит по заслугам своим, ибо грядущие перемены ознаменуют начало угасания князя Торина, начало его мук и терзаний, приблизят к вратам Хеля.

— Инхульд, — позвала няньку Горлунг.

— Что, светлая? — появившись на пороге одрины, спросила нянька.

Инхульд не нравилось на Руси вообще и во дворе князя Торина в частности, не любила она княгиню Марфу. Ведь именно она, Инхульд, воспитывала самого князя Торина, в ту нежную пору, когда юный князь нуждался в заботах няньки. А после Инхульд была приставлена к сиротке Горлунг, ей пришлось жить в доме, где хозяйничала ведьма — Суль. Её Инхульд тоже не любила, но боялась. И вот теперь здесь, в Торинграде, она живет в крошечной комнатушке, вместе со своей воспитанницей, которую Инхульд тоже, к слову сказать, побаивалась, ведь неизвестно, что у них, этих знахарок, в голове, а то не угодишь чем, и порчу наведут, не пожалеют. Она, как нянька князя Торина, должна была бы быть здесь в почете, но княгиня Марфа решила иначе.

— Инхульд, доставай ткани, да шкатулку матери, — сказала княжна.

— Ткани? Шкатулку? Да, неужели, светлая, мы дождались наконец-то? — радостно запричитала нянька.

— Да, скоро, — бросила через плечо Горлунг.

Горлунг не особо любила свою няньку, скорее терпела, ибо не будь Инхульд, будет на её месте другая, так уж положено девице иметь, если не мать, так хоть няньку. Кроме того, Инхульд была приставлена к своей госпоже с самого рождения, еще матерью Торина, а потом вместе с ней поехала во двор Ульва, затем и на Русь. Инхульд связывала её с бабкой, ведь все они когда-то жили вместе во дворе конунга Ульва Смелого, она одним своим присутствием доказывала Горлунг, что Суль существовала.

Все трое: Горлунг, Эврар, Инхульд, ждали перемен, ибо когда-то по младости лет княжна открыла и няньке своей и рынде то, что грядет. Они ждали сватовства княжича Карна к княжне Прекрасе, обговоренного князьями с особой потаенной радостью и нетерпением. Ибо ни для кого из них не было секретом, что Суль в свое время сказала Горлунг, что та будет женой конунга, и, поразмыслив, они пришли к выводу, что княжич Карн предпочтет Горлунг её сестре. Как ждали они, изгои двора князя Торина, этого момента, показать и доказать всем остальным, что пожалеют еще люди, что их чурались, что ходили в их покои только за травами.

А сердце Горлунг грела одна из фраз, брошенных Суль: «Мужчины, предназначенные нам богами, увидев лишь раз, женщину нашего рода, не могут жить без нас, они теряют голову навеки и отдают нам свое сердце, дабы мы в нем правили единолично». Вот и ждала княжна этого единственного раза, когда посмотрит на неё княжич Карн и полюбит так, что даже сияющая красота Прекрасы не сможет этому помешать. Горлунг хотелось доказать всем вокруг, что не хуже она сестры своей, а для этого, по задумке княжны, необходимо произвести впечатление и появиться внезапно.

Посему Инхульд и доставала из сундука, стоящего рядом с ложем княжны, ткани, привезенные дружинниками в благодарность за исцеление. На ложе выкладывались отрезы льдисто-голубого, бордово-красного, светло-серого, ярко-синего, янтарного, ярко-красного, кровавого, зеленого, черного цветов. Это было целое состояние, пожалуй, никто и не догадывался, что у Горлунг хранятся такие изумительные ткани. Если бы княжна Прекраса увидела всё это великолепие, то, снедаемая завистью, обязательно устроила бы скандал.

Но самое главное хранилось в маленькой шкатулке, стоящей на самом дне сундука, это были украшения Виллему, перешедшие к Горлунг по наследству: шитые золотом головные повязки, две цепи золотые, ожерелье из перлов, широкие золотые браслеты, перстни. Кроме того, Суль подарила на прощание маленькой Горлунг серебряные броши, шитую серебром головную повязку и серебряный обруч, на обороте которого были начертаны руны удачи. Дружинники князя Торина тоже привозили княжне в благодарность украшения: золотой венец, украшенный перлами, золотые усерязи [48], бусы из перлов, хрусталя и коралла.

— Ох, светлая, нашьем мы тебе нарядов, — мечтательно сказала Инхульд — и будешь ты у нас краше всех, а когда хозяйкой станешь во дворе княжича, ох, и поплачут они без тебя. Сколько времени у нас до приезда жениха?

— Руны молвят, что немного времени, я полагаю, что до червеня [49] надобно управиться, — ответила Горлунг, задумчиво поглаживая ладонью ткани.

— Поскорей бы, хватит этой пустоголовой Прекрасе быть цветком этого двора.

Горлунг промолчала, мечтательно улыбнувшись, как же ждала она этого червеня. Ей так хотелось доказать им всем, что она особенная, что она лучше Прекрасы.

* * *

Не одна Горлунг ждала приезда княжича Карна и сватов, княжна Прекраса тоже готовилась к приезду жениха, только в отличие от сестры она точно ведала, когда ждать княжича Карна. Поэтому и платья её шились и расшивались уже давно. Хотя княжна Прекраса была уверенна, что, увидев её красоту, княжич в любиться в неё, даже если она будет в простом навершнике [50], но лучше, конечно, предстать во всей красе.

ГЛАВА 5

Червень, 861 год н. э., Северная Русь, Торинград

Лето принесло в Торинград долгожданное тепло, казалось, что солнечные лучи, не только согревают тело людское, но и даже душу. Здесь, на севере Руси, даже летом не было поистине жарко, скорее — тепло, но не настолько, чтобы не подтапливать очаг в гриднице перед утренней и вечерней трапезой.

Приход лета ознаменовал окончание ожидания для всех, живущих в Торинграде. Закончилась лютая зима и холодная весна, вскоре окончится и девичество любимой дочери княжеской, а пока завершались приготовления к сватовству княжны Прекрасы.

Все ждали приезда князя Фарлафа и княжича Карна. Торин — с болью в сердце, он словно прощался со своей землей, ему было горько даже думать о том, что её унаследует чужой сын, Марфа — с тоской и печалью, ибо уже начала прощаться со своей любимой дочерью, а обе княжны — с нетерпением, ибо каждая из них жаждала перемен в своей судьбе.

Во дворе князя Торина кипела неустанно работа: княгиня Марфа проверяла запасы различных яств, и, если чего-то, по её мнению, не хватало, пополняла кладовые. Девки теремные не выпускали из рук тряпок, мыли и чистили гридницу, одрины, коптильню, кладовые, и даже заборол [51]. Княжна Прекраса мерила наряды, выбирая самый богатый, чтобы не осрамиться перед гостями высокими. А Дружинники пуще прежнего упражнялись в ратном деле, надеясь вышибить дух из дружинников князя Фарлафа.

Княжна Горлунг же, не покладая рук, шила и расшивала платья, в надежде очаровать княжича Карна. За этим занятием и застал её верный Эврар, зайдя однажды днем в лечебный покой. Горлунг сидела у окна, тонкая игла быстро сновала в её пальцах, она оторвалась от шитья и посмотрела на вошедшего. Рында затворил за собой дверь и, присев на лавку у её ног, сказал:

— Всё готово, светлая, сделали.

— Правда? Так скоро? — удивленно вскинув брови, молвила княжна, — ох, Эврар, чтобы я без тебя делала? Лишь на тебя одного я могу положиться. Покажи.

Рында, довольно крякнув, развернул тряпицу, которую держал в руках, и солнца свет заиграл на отполированном лезвии кинжала. Сам кинжал был с деревянной ручкой, темно-красной, украшенной затейливой резьбой, лезвие широкое и острое отражало лицо княжны. Горлунг, повертев кинжал в руках, нанесла иглой на рукоять маленький знак, который был не заметен при беглом осмотре кинжала. Довольно осмотрев дело рук своих, она, зажав лезвие между ладоней, долго шептала молитвенные слова, потом провела тонкими пальцами по острию кинжала, из едва заметных порезов потекла на лезвие алая кровь. Протерев кинжал тряпицей, она княжна молвила:

— Ну, вот и все, можно отдавать ему.

Горлунг по старой привычке звала Торина только «он» и ни как иначе, казалось, что для неё не существует ни его имени, ни с таким трудом добытого им звания. Нет, так же, как и Суль, она не считала нужным называть его как-то иначе, князь был для неё безымянным, просто «он».

Смеркалось, княжна отложила шитье и молча смотрела в окно. Вечерний легкий ветерок, влетавший в комнату, трепал выбившиеся из косы пряди. Вскоре пришла Инхульд и принесла ужин для них троих, молча, отужинав, они также безмолвно расселись по своим лавкам. Вообще молчание в покоях старшей княжны было вещью естественной, казалось, что она, словно болезнью, заражала всех своей немногословностью.

— Инхульд, — внезапно позвала няньку Горлунг.

— Что, светлая? — недовольно отозвалась нянька.

— Нынче вечером отнеси ему кинжал, — не глядя на неё, сказала княжна.

— Ему? Конунгу? — боязливо переспросила Инхульд.

— Да, ему, — уверено молвила Горлунг — скажешь, что дар от меня, что на рукоятке вырезаны руны, приносящие удачу в охоте.

Нянька в ужасе смотрела на свою хозяйку, упав на колени, она цеплялась за подол одеяния Горлунг.

— Не губи меня, светлая княжна, самой матерью Фригг [52] заклинаю тебя, пощади, — залепетала Инхульд — конунг убьет меня на месте за такую дерзость.

— Не убьет, — спокойно возразила княжна.

— Убьет, как пить дать, убьет, — шептала нянька, — и придется мне кончину свою встретить на чужбине далекой, не губи меня…

— Не будет нынче смерти твоей. Это я тебе говорю. Ступай, — не обратив внимания мольбы няньки, молвила Горлунг, — и передай все, что я велела.

* * *

И вот, во время вечерней трапезы в гриднице князя Торина, Инхульд на подгибающихся от страха ногах стояла возле дверей трапезной залы, боясь войти. Она хорошо помнила скверный нрав отца князя Торина — конунга Борна Хмельного, славившегося своей жестокостью, помнила, как боялись домочадцы попасться ему на глаза, когда тот пребывал в дурном настроении. И вот теперь, моля богов, Инхульд твердо знала, что это последний день её жизни, ибо не простит ей князь такого нахальства — явиться от опальной дочери с даром, да просьбой прийти в случае удачной охоты за благодарностью. И все уверения Горлунг о том, что норны не оборвут нынче нити жизни Инхульд, последняя не брала в расчет.

Собрав всю свою волю в кулак, тихо отворив дверь в гридницу, вошла Инхульд, опасливо поглядывая на князя Торина. Тот восседал во главе общего длинного стола, застеленного небеленым полотнищем и заставленного различными яствами. По обе стороны от стола стояли длинные резные скамьи, на которых сидели дружинники. В гриднице было шумно от веселых воинов и душно от паров браги, выпитой ими.

Торин, сразу заметил, что в гридницу вошла старуха, прищурив глаза, смотрел он на приближающуюся к нему ссохшуюся фигуру. Князь не мог вспомнить, где он видел её раньше, ибо память редкого мужчины хранит воспоминание о той, кто его нянчил, да что там князь Торин с трудом воскрешал в своей памяти черты лица той, кто даровал ему жизнь.

— Приветствую тебя, конунг Торин, — начала дрожащим голосом Инхульд, поклонившись своему правителю.

«Конунг» — это слово пробудило в его душе непрошенную грусть. Ведь Торин так хотел, так чаял быть конунгом, правителем на своей, норманнской земле, а он … носит титул «князь» в чужой далекой стороне. И тут внезапно князь понял, кто стоит перед ним, только тот, кто прибыл из Норэйг, мог его назвать конунгом, выходит, это нянька Горлунг. И нехорошее предчувствие закралось в княжескую душу.

— Приветствую тебя, — рявкнул Торин.

— О, великий конунг, разреши мне молвить слово, — взмолилась Инхульд, сжавшись от его грозного ответа.

— Молви, — также резко бросил князь.

— Светлая княжна Горлунг желает тебе, конунг, здравия долгие лета. Прослышав про знатную охоту, что собираешь ты, конунг, она шлет тебе дар свой.

И Инхульд протянула князю Торину кинжал отменного качества, который был настолько хорош, что князь невольно залюбовался им. Торин взял его, рукоять кинжала ловко легла в его большую сильную ладонь, словно он был сделан на заказ по обмерам его руки искусным мастером.

— Светлая княжна Горлунг просила передать, что на рукояти кинжала начертана ею руна, помогающая при охоте. Руна эта начертана княжной столь искусно, что не всякому глазу она будет видна, — торопливо заговорила Инхульд, — также княжна молвила, что с таким кинжалом ни один зверь от тебя не уйдет, на скольких ногах он бы не был.

— Передай Горлунг мою благодарность, — сказал приятно удивленный князь, он восхищенно глядел на традиционные норманнские узоры, украшающие рукоять кинжала.

— Конунг Торин, светлая княжна Горлунг испрашивает твоего позволения прийти к тебе после охоты, и узнать из твоих уст, помог ли тебе сей кинжал, — произнесла самые страшные слова нянька, те слова, ради которых и была она послана госпожой своей.

Князь Торин разгоряченный брагой, которую отменно варила одна из рабынь, был, после полученного дара, в благостном настроении. Кинжал радовал его глаз и сердце, норманнские узоры на рукояти воскрешали в памяти далекие года, прошедшие в набегах, и, на диво самому себе, Торин на просьбу, высказанную нянькой своей дочери, ответил согласием. Хотя после очень жалел об этом.

Низко поклонившись, вышла Инхульд из гридницы, сама не веря тому, что осталась жива.

ГЛАВА 6

И настал тот великий и ожидаемый всеми день — прибыли в Торинград князь Фарлаф и княжичи Карн и Рулаф, в сопровождении многочисленной дружины.

Княжна Прекраса металась по своим покоям, словно зверек, пойманный в силки, расставленные опытным охотником. Как тяжело далось ей это ожидание, ибо терпение не было одним из достоинств княжны. Сколько раз она представляла встречу с княжичем Карном! Всякий раз живое воображение княжны рисовало ей эту встречу по-разному, неизменным оставалось только одно — Карн будет очарован ею с первого взгляда.

Но больше всего тревожило Прекрасу только одно: а что если княжич Карн не пригож собой? Если он некрасив? Как быть тогда, как жить с немилым сердцу супругом?

Накануне вечером князь Торин велел готовиться к завтрашнему пиру, который будет после приезда князей и княжичей. И как не просила Прекраса отца посмотреть на приезд жениха, князь ответил отказом, да, еще и бросил обидные слова:

— Прекраса, ты ведешь себя, словно девка теремная, безродная, я выбрал тебе жениха, значит, он достоин этого, я не могу ошибиться. На пиру ты будешь представлена князю Фарлафу и его сыновьям, а пока не до тебя и твоих глупых речей. Выдумала, встречать! Вот станешь женой и выбегай навстречу, а пока сиди в светлице своей и жди, как и положено, девице. А то смотри у меня, дочь, я и передумать могу, запрещу тебе на пиру показываться и увидишь жениха впервые лишь на брачном пире!

Прекраса обиженно поджала губы, но спорить с отцом не стала, лишь тяжело и громко вздохнула, да ушла к себе в покой. Так лишилась княжна надежды узреть своего суженого пораньше, разрешить терзания душевные. Но верную подруженьку Агафьюшку, ведь не запретил князь послать, поглядеть на княжича.

И вот теперь княжна Прекраса не находила себе места, нервно мерила она светлицу маленькими торопливыми шагами, а Агафья всё не шла и не шла. Видимо, не хорош княжич собой, раз так долго нет её, не хочет верная подружка расстраивать свою госпожу.

Наконец-то отворилась дверь в светлицу княжны и вбежала запыхавшаяся Агафья, видимо, торопилась она к госпоже своей, бежала, и от этого выступили крохотные капельки пота на молочно-белом гладком челе прислужницы, несколько медно-рыжих прядей выбились из держащей их повязки, да и коса растрепалась.

— Ну, что же ты, Агафьюшка, так долго, я уж, заждалась тебя, — капризно протянула княжна.

— Так княгиня Марфа работы много поручила, пока управилась, вот и сразу к тебе, княжна, побежала, даже передохнуть не успела, — дрогнувшим голосом, надув губы, молвила Агафья.

— Ну, Агафьюшка, ну, милая, прости, не со зла я ведь. Не томи душеньку мою, скажи, видела его? Каков он собой? Вняла ли Лада [53] моим молитвам? — прошептала Прекраса.

— Ох, княжна, видела и его, и братца его младшего, — нарочито медленно проговорила подружка.

— Ну, и каков он? — нетерпеливо спросила княжна.

— Уж, не знаю, кто из них двоих княжич Карн, но оба брата хороши собой, пригожи.

— Пригожи? — переспросила Прекраса.

— Да, пригожи, хоть и не так, как наш Яромир, но всё равно приятной наружности, — заверила её Агафья.

— Не так как Яромир? — разочарованно протянула княжна.

Яромир — мечта всех девок теремных, дочерей и жен простого люда Торинграда, был проклятием их отцов, братьев и мужей. Новый дружинник князя Торина настолько был хорош собой, что невольно смотрели ему в след шустрые девичьи глаза. А он, в свою очередь, зная, что одним только взглядом своих светлых янтарных глаз покоряет девичьи сердца, был донельзя самовлюбленным молодцем. Казалось, что всё в нем прекрасно и даже шрам, пересекающий левую щеку от виска до уголка пухлых, четко очерченных губ, его только красит. Кроме всего прочего, Яромир был счастливым обладателем легкого влюбчивого нрава, во всех женщинах он видел красавиц, каждой торинградской девице было счастьем пройти мимо него, ибо он не упускал случая и прижимал их к сильной груди, целовал устами медовыми. За что и прозвали его Любостаем [54] местным, но, произнося это скорее ругательное прозвище, всё женское население Торинграда счастливо вздыхало. Да и сама княжна Прекраса смотрела издали на красавца Яромира и томно вздыхала, в тайне надеясь, что и её суженый будет также хорош собой.

— Княжна, Яромир хоть и красив, яко пламя, да только греет он многих, — назидательно сказала Агафья.

— Права ты, Агафьюшка, права, — протянула Прекраса.

— А жених твой и брат его сероглазые, русоволосые, статные молодцы, гордость любых родителей.

— Правда? — захлопав в ладошки, спросила Прекраса, — ох, милая ты моя, как же ты меня успокоила!

И, раскинув руки в стороны, княжна, смеясь, закружилась на месте, счастливая и довольная. Подруга её верная лишь головой качала, видя сие недостойное княжны поведение.

А потом принялась княжна мерить наряд, который будет на ней на пиру. Праздничное, шитое перлами да золотом платье нежно-розового цвета, подчеркивающее молочную белизну кожи Прекрасы, открывало у ворота сорочку белоснежную, тонкую, словно паутинка. Мягкие, тонкие, светлые сапожки из телячьей кожи выглядывали при каждом шаге княжны, показывая маленькую ножку. Венец из чистого золота, начищенный и блестящий, удерживал золотые волосы княжны так, чтобы были видны усерязи, украшавшие виски. Пара золотых браслетов, шириной с мужскую ладонь, с изображением птицы Гамаюн [55], квадратные перстни, закрывавшие почти все пальчики княжны, завершали образ прелестницы.

— Ну, как я, Агафьюшка? — смеясь, спросила Прекраса, хорошо зная, что она красива.

— Хороша, ты, княжна, как никогда, — искренне заверила её Агафья.

И Прекраса, уверенная в своей неотразимости, с замиранием ждала завтрашний пир.

* * *

Княгиня Марфа сидела на ложе в своей одрине, готовилась к пиру, она уже была полностью одета для вечерней трапезы, но думы, терзавшие её, заставляли потерять счет времени и не спешить в гридницу. Не каждый день приезжают сваты к единственной дочери, приезжают, чтобы забрать навсегда, в чужой дом.

Марфа, в отличие от Прекрасы, видела княжича Карна, и он ей даже понравился. Пригожий, статный молодец, веселый. Но только неспокойно было материнское сердце, тревога его снедала.

Боялась княгиня за доченьку свою единственную, за то, как сложиться судьба её во дворе князя Фарлафа, ведь именно там будут жить молодые, покуда не построен им будет свой двор, между владениями отцовскими. А сколько придется ждать им своего двора, не ведал никто, даже князья, ибо дело это не быстрое.

А покуда двор не построен, будет Прекраса жить в Фарлафграде, где хозяйкой была княгиня Силье. Не любила Марфа жену князя Фарлафа, хотя хозяйкой та была отменной. В отличие от Виллему княгиня Силье дождалась своего мужа с чужих берегов в покое и здравии, и вместе с ним поехала на Русь. Будучи женщиной разумной, она приняла богов славян, с почетом встречала волхвов, и местный люд не оскорбляла. Но дом княгини Силье был тих и покоен, меньшие жены князя боялись её, помыкала Силье ими, словно рабынями. Ох, не то это место, где могла бы красавица Прекраса жить, не кручинясь, вольной пташкой.

Вот и боялась Марфа, что затихнет, замрет Прекраса, не выдержит житья она там, сломится её веселый дух, как сломилась некогда сама Марфа. Не будет более слышен веселый чистый, словно звон колокольчиков, смех княжны, потухнут небесно-голубые очи, скроется чудный волос под повойником [56] шитым, и ничем не будет напоминать жена княжича Карна прежнюю Прекрасу.

И так эти печальные мысли завладели княгиней, что не смогла она более находиться в своей одрине, и, накинув шаль на плечи, вышла она во двор. Благо, что князья, княжичи, и почти вся дружина обоих князей были на ратном поле, смотрели на бои дружинников.

Княгиня, понурив голову, медленно брела по дорожкам, размышляя о судьбе своей дочери. Настолько задумалась Марфа, что не увидела идущего навстречу ей дружинника, а его не заметить было достаточно сложно, ибо это был воин исполинского роста, с короткими седыми волосами (говорили, что они поседели не по годам рано, в первом бою), его нос, сломанный не единожды, был немного свернут в сторону. И только когда дружинник окликнул её, Марфа заметила его.

— Приветствую тебя, княгиня, — сказал дружинник.

— Здравствуй, Даг, — заливаясь румянцем, сказала Марфа.

— Что же это ты так задумалась, княгиня, что даже меня не заметила. А не замеченным я был лишь однажды, — весело сказал Даг.

— Правда, и кто тебя не заметил? — спросила Марфа.

— Однажды слепой старец наткнулся на меня, — смеясь, ответил дружинник, — может, кто из дружинников князя Фарлафа обидел тебя, княгиня? Уж больно печальная ты идешь.

— Да, нет, что ты, Даг, просто дочь единственную сватают, как тут не задуматься? — грустно сказала княгиня.

— Что ты, княгиня, о пустом думаешь? Раз князь Торин выбрал княжича Карна в супруге дочери, знать, достоин тот чести такой. Князь наш мудр, он не ошибается, — уверенно сказал Даг.

— Да, князь мудр, — склонив голову, прошептала Марфа и, бросив последний взгляд, полный страсти, на Дага она пошла прочь от него, своего постоянного искушения.

А дружинник, пораженный, так и остался стоять, думая о том, не показалось ли ему, и был ли тот призывный взгляд, которым княгиня одарила его.

* * *

Князя же мудрого тоже терзали думы, и также невеселые. Вот поэтому и бои дружинные были ему не в радость, удовольствия не получал, глядя, как бьется его дружина с воинами князя Фарлафа.

Торин вспоминал, как князь Фарлаф довольным взглядом обводил двор Торинграда, так словно он здесь хозяин. Да и сам княжич Карн смотрел вокруг так, словно Торинград уже его, словно он, Торин, здесь лишь тиун [57] какой-нибудь.

Торин покосился на стоящего по правую руку от князя Фарлафа Карна, княжич не сводил горящих глаз с воинов, что бились на потеху гостям высоким. Вот что значит не иметь наследника! И приходится свою землю отдавать мальчишке чужому, который еще слишком молод, беспечен, он не оценит его землю. Как пить дать не оценит.

ГЛАВА 7

Вечер выдался на удивление холодным, ветреным и каким-то серым, словно сами боги были против всего живого в тот день, казалось, что наступила осень. Торинградский князь, словно решил бросить вызов богам, устроил праздничный ужин такой, что не посрамил бы самого великого конунга. В гриднице был затоплен очаг, целое дерево весело полыхало, давая тепло всем сидящим за княжеским столом. Огонь окрашивал стены в желтовато-оранжевый цвет, заставляя вспомнить о недавнем солнышке, что пригревало землю.

Княгиня Марфа потрудилась на славу, Торин, сколько не оглядывал гридницу, так и не смог найти какого-либо изъяна в приготовлениях хозяйки к пиру. Накануне вымытая дочиста, трапезная зала казалось очень уютной и светлой, выскобленные деревянные стены были цвета чистого песка. Создавалось впечатление, что в стенах этой залы был маленький островок тепла и уюта, который так и манил гостей и жителей Торинграда.

За застеленным белоснежной скатертью столом, собрались княжеские семьи и дружинники обоих князей. Во главе стола восседал князь Торин, одетый в четь праздничного пира в темно-синий кафтан[58], расшитый спереди золотом, на плечо левое было небрежно накинуто корзно[59], синие шаровары[60] заправлены в сапоги из мягкой телячьей кожи, голову князя покрывала темно-синяя шапка[61], расшитая золотом, а по краю бобровым мехом.

По правую руку от князя Торина сидел князь Фарлаф — широкоплечий седой мужчина среднего роста с длинным крючковатым носом. Фарлаф был в сером кафтане и корзно, из-за этого он в неясном свете очага, казалось, был высечен из камня. Князь осматривался вокруг, стараясь делать это незаметно, не злить лишний раз Торина. Фарлаф прекрасно понимал горечь его друга, его горе от отсутствия наследника, но в тоже время Фарлаф ничего не мог поделать с собой — он радовался удаче, свалившейся на голову сына. Пусть сам Карн еще не понимал этого, но Фарлаф, который знал, как тяжело построить град, не мог не оценивать будущие владения сына.

Далее, за князем Фарлафом, сидели княжич Карн и княжич Рулаф, удивительно похожие между собой, они даже одеты были оба в зеленые кафтаны, что привело к тому, что их все путали между собой. Русые волосы обоих были коротко подстрижены, серые глаза с любопытством взирали на всё вокруг, единственным, что отличием братьев, было то, что щеки Рулафа еще не утратили детской округлости.

По левую руку от Торина сидела княгиня Марфа в богатой шитой золотом ферязи [62] красивого голубого цвета и повойнике, который венчал широкий золотой обруч. Рядом с княгиней сидела Прекраса, вся бело-розово-золотистая, красивая как никогда.

Княгиню и княжну редко приглашали трапезничать в гридницу, но сватовство делало их присутствие за столом желательным, особенно для княжича Карна.

Пир шел своим чередом: князья вели степенную беседу о погоде, урожае и охоте, дружинники негромко (всё-таки за столом княгиня) переругивались, спорили и тут же мирились. Яромир шутил и задирался громче всех, привлекая внимание не только воинов, но и рабынь, разносящих блюда, они то и дело пытались подсунуть ему кусок побольше, но он во хмелю не замечал этого. Княгиня Марфа изредка бросала полные нежности взгляды на Дага, но тот не видел ничего кроме своего кубка с брагой, он даже не замечал дружинных перепалок.

Княжич Карн довольно глядел на свою будущую жену, пригожа, что тут скажешь, услада для взора, много радости доставит её красота на ложе супружеском. И увидев, как княжна поспешно отвела свой взор от него, Карн довольно улыбнулся.

А княжича Рулафа не интересовало местное веселье, все помыслы его теперь принадлежали княжне Прекрасе, ибо был он покорен ею с первого взгляда. И черная зависть по отношению к брату терзала Рулафа, ведь именно Карну, рожденному на год раньше его, выпадет счастье иметь столь прелестную жену.

Сама же Прекраса осталась довольна внешностью жениха своего, ничего отталкивающего в нем не было, как и не было сияющей золотой красоты Яромира. А жаль, как жаль. Она стрельнула взглядом в сторону дружинников, где раскрасневшийся от выпитого Яромир что-то громко рассказывал соседям по столу.

— Княгиня Силье будет рада принять такую красивую дочь в своем доме, — довольно проговорил князь Фарлаф, — пока будем строить им двор, друг мой, Торин, твоя дочь станет нам родной и горячо любимой. Думаю, начнем строить со следующего травеня [63].

Марфа фыркнула про себя, не поверив, что холодная и надменная Силье сможет полюбить её дочь, но глаз поднять на князей не посмела.

— Да, ты прав, мой друг, как только сойдут снега, просохнут дороги, так и начнем возводить новый двор, а ты, Карн, собирай свою дружину, верных людей, на которых можно положиться в трудный миг. Наши с твоим отцом дружины не подвели нас ни разу, и мы теперь правители, так что запоминай и мотай на ус науку нашу, ведь оба мы тебе теперь отцами будем, — добродушно учил Карна Торин.

— Вот Карн и обзавелся ты еще одним отцом, — улыбнувшись, сказал Фарлаф — с такими родителями не пропадешь.

Княжич Карн улыбался и кивал, не смея встревать в разговор отца и родственника будущего, в этот момент взгляд его упал через стол на свою нареченную, которой в тот момент блюда меняли. И поднял княжич взор на девку теремную, блюда разносившую, и присвистнул про себя он от зрелища этого. Рыжая толстая коса спадала на плечо левое, молочно-белая кожа, с россыпью легких веснушек, пухлые губы и глаза светло-карие, лукавые, ох, и хороша же.

Агафья, почувствовав взор на себе чей-то, подняла глаза, и, увидев, как глядит на неё княжич, призывно улыбнувшись, пошла к выходу из гридницы. Возле двери она, словно случайно, обернулась, и послала томный взгляд неотрывно следившему за ней Карну.

Вот в этот момент и потеряла нареченная невеста для княжича былую прелесть, нет, он видел, что она красива чистой невинной прелестью, но мысли его занимала рыжая бесстыдница. И весь оставшийся пир думал Карн лишь о том, как заманить прислужницу в свою одрину, но так, чтоб об этом не прознали князья, ибо негоже жениху так вести себя в доме отца невесты своей.

А пир продолжался, дружинники из тех, что на ногах еще держались, перешли от стола к очагу и, рассевшись, слушали скальда [64] князя Фарлафа. Бьорн Путешественник рассказывал им об одном из славных норманнских героев, из тех, что не страшились никакого врага, и из сечи доброй выходили без царапины единой. Его рассказ плавно переходи от битвы к битве, скальд приукрашивал легенду, заставляя слушателей внимать ему с открытым ртом. Даже славяне почтительно притихли и жадно ловили каждое слово Бьорна, уж больно интересно им было услышать о чужой земле и странствиях смелого мужа.

В тот момент, когда скальд перешел к рассказу о самой захватывающей битве, отворилась дверь в гридницу и вошла молодая женщина. Мало кто обратил на неё внимание: князь Фарлаф переговаривался с сыновьями, Марфа и Прекраса сидели молча, не отрывая взор от блюд, боясь не угодить Торину, дружинники слушали скальда. И лишь князь Торин неотрывно следил за приближающейся к нему худенькой фигуркой.

Князь отмечал, что старшая его дочь по-своему красива, нет, её нельзя сравнить с Прекрасой, но ничего отталкивающего, неприятного взору в ней нет. Больно худа она, нет в её фигуре манящих округлостей, но зато держится гордо, будто хозяйка она здесь всем и всему.

Горлунг постаралась на славу и выглядела миловидной и даже хорошенькой: черные волнистые волосы длиной до пояса, удерживались серебряным обручем, тем самым, что когда-то подарила ей Суль. Бордово-красное платье, расшитое черными нитками, плотно облегало худощавую фигуру, подчеркивая тонкую талию, в вороте виднелась тонкая белоснежная сорочка, выгодно контрастирующая с кровавым цветом платья и смоляным волосом княжны. Черные брови казались мазками сажи на бледном лице, они плавно изгибались над черными глазами, беспокойными, жестокими, смелыми, зовущими…глазами его любимой Суль.

Сколько лет прошло, а этих глаз Торин не забыл и не забудет никогда, и вот такие же глаза у его дочери, удивительно. Князю всегда казалось, что Прекраса чем-то похожа на жену конунга Ульва, золотыми волосами, белой кожей, хотя он всегда осознавал, что у Суль локоны немного темнее, а кожа такого редкого оттенка, словно светлый мед. Но теперь Торин осознал, что самой привлекательной чертой в Суль были её глаза, страстные, беспокойные, злые. И как не смешно это не было, но все его златокудрые наложницы, рабыни, также мало напоминали Суль, как Марфа или Виллему. По-настоящему похожа на Суль была лишь Горлунг, и дело не во внешнем сходстве, нет, главное, что их роднило — это темная душа и жесткий взгляд черных зовущих глаз.

А Горлунг смело смотрела на князя Торина, но душу её сковал страх липкий, противный, всеобъемлющий, она ожидала, что Торин выгонит её из гридницы, изгонит с позором, не даст даже слова молвить, и тогда ей придется искать еще какой-нибудь повод, чтобы её увидел княжич Карн. Глядя на князя, Горлунг замечала, что он постарел с тех пор, когда она видела его в последний раз, это не могло не вызвать ликования в её душе, а еще больше радости вызывало в ней то, что недолго осталось ему жить здесь, в подлунном мире. Она это знала, также четко, как то, что завтра будет новый день.

Заметив, что князь нахмурился, Горлунг собралась, словно кошка перед прыжком, и, поравнявшись с его креслом, громко молвила по — норманнски:

— Приветствую тебя, конунг Торин.

Князья, услышав родную речь, встрепенулись, переглянулись, заметив это, княжна добавила:

— Приветствую тебя, конунг Фарлаф.

Фарлаф довольно кивнул, Торин последовал его примеру, оба они с интересом смотрели на Горлунг, не выказывая ни малейшего недовольства. От этого княжне показалось, что кровь побежала по её жилам быстрее, и оледеневшие от страха пальцы, стали согреваться.

Марфа испугалась, что появление старшей дочери может вызвать недовольство супруга, она сжалась в комочек, и только заметив интерес, с которым Торин взирал на дочь, расслабилась и тоже посмотрела на Горлунг. То, что она увидела, успокоила княгиню, старшая дочь не могла сравниться с её любимой Прекрасой. По-своему она привлекательна, но больно черны волосы, брови и глаза, чтобы быть красивой, да худа, словно не кормят её совсем, то ли дело статная округлая фигура её Прекрасы. Но одно лишь преимущество было у Горлунг перед Прекрасой — осанка княжеская, гордый поворот головы, прямая спина.

Прекраса, лишь мельком взглянув на сестру, нашла её некрасивой, бледная кожа, без намека на румянец, не то, что у неё, Прекрасы, черные волосы, словно у рабыни хазарской, злые глаза. Не соперница она ей. Кто позарится на такую только? Видно век ей придется куковать в покоях своих, лечить болячки девок теремных, да воинов. Не то, что ей, Прекрасе, жить мужем любимой.

Княжичи посмотрели на Горлунг без интереса, ибо все мысли их уже были заняты девицами местными.

И лишь князь Фарлаф понимал, о чем думает его друг, глядя на дочь свою старшую, кого он вспоминает. Вот значит она какая, внучка жены Ульва Смелого, но нет в ней ничего от сияющей красоты бабки, миловидности матери, в ней много от отца: тонкий нос с хищно вырезанными ноздрями, прямой жестокий взгляд. Только глаза, кого-то они напоминают, но кого? Фарлаф не помнил, память его не хранила воспоминаний о прекрасных глазах Суль. И всё же, решил про себя Фарлаф, нельзя от Горлунг глаз оторвать, что-то заставляет смотреть на неё.

А Горлунг, посчитав, что поприветствовала всех, кто заслуживает этого, продолжила:

— ОТЕЦ, — четко и громко сказала она, — я пришла узнать, помог ли тебе дар мой в охоте прошедшей? Али подвел тебя кинжал мой?

— Нет, не подвел, — медленно сказал Торин, — благодарю тебя, Горлунг за него, уважила ты меня.

— Вот и славно, — довольно сказала княжна, — ну, позволь, конунг, откланяться.

— Ступай — милостиво молвил князь.

И только после этого взгляд княжны упал на княжичей, в отличие от остальных, она сразу поняла, кто из них княжич Карн. Княжич, с которым могущественные норны связали её судьбу. Посмотрев в упор на Карна, Горлунг отвела равнодушный взгляд от своего будущего супруга, и пошла к выходу из гридницы. Дружинники, увлекшись рассказами Бьорна Путешественника, даже не заметили её визита в общую залу.

ГЛАВА 8

Пир окончился довольно поздно, гостьи засиделись допоздна, однако, князь Торин остался доволен тем, как прошла трапеза. Князья и княжичи разошлись по одринам, дружины были размещены в дружинной избе, тем же, кому места в избе не хватило, расположили прямо в гриднице.

Хмельные дружинники спорили и переругивались, голос Яромира было слышно даже во дворе. Дозорные несли службы на забороле, им тоже сегодня в честь праздника были поданы блюда с княжеского стола. Всё было покойно во дворе Торинграда, но в душах его обитателей бушевали грозы.

* * *

Князь Торин, находясь в хмельном подпитии, решил удостоить свою жену ночным визитом. И войдя, с кубком полным браги, в её одрину, окинув взором спящую Марфу, присел на край её ложа.

Волосы Марфы некогда густые и красивые, поседели и поредели, кожа на шее обвисла, она и раньше, по мнению Торина, не блистала особой красотой, но теперь он находил её просто отвратительной. Князя терзали мысли о том, что Суль, несмотря на свой возраст, сохранила красоту, и спустя десять солнцеворотов выглядела все также прелестно, как и в первую их встречу. А ведь на момент его свадебного пира с Вилемму, ей было лет примерно столько же, сколько и Марфе сейчас, но разве можно их сравнить? Нет, и еще раз нет. Ибо Суль исключительная женщина, почти богиня, а его жена просто баба.

И осушив большими глотками кубок, Торин грубо схватил Марфу за волосы. Княгиня проснулась и в ужасе смотрела, как её муж рвет на ней ночное одеяние. Муж, законный муж, которому и слово против сказать нельзя, которого сам Род [65] послал ей.

* * *

Княжна Прекраса от волнения долго не могла уснуть, ведь сегодня она наконец-то увидела своего суженного. Ох, он обязательно будет добр и нежен, ведь он так восхищенно глядел на неё! Хотя ближе к завершению пира, его мечтательный взгляд уже редко останавливался на ней. Прекраса нахмурилась, но никакие силы в подлунном мире не могли заставить её усомниться в своей привлекательности. Поэтому княжна пришла к выводу, что княжич Карн просто устал с дороги, да пир был долгий, утомительный.

И Прекраса продолжала рисовать в своем воображении красивые картинки своего будущего бытия, жизни мужней жены.

* * *

Княжичу Карну не спалось тоже, но в отличие от своей нареченной, его воображение не рисовало ему картины счастливой семейной жизни, нет, ему мечталось совсем об ином.

Убедившись, что всё смолкло во дворе князя Торина, Карн вышел из своей одрины на поиск рыжей красавицы. Он не боялся, что кто-то его увидит, ведь разве не может человек ночью выйти в уборную? Тихо ступая, княжич шел по пустым коридорам и покоям в поисках прелестницы, покорившей его бесстыдным взглядом. Но её нигде не было, коридоры были пусты, а из гридницы раздавался пьяный храп. Карн разочарованно вздохнул и развернулся, чтобы идти обратно в отведенные ему покои. Но в этот момент княжич увидел её.

Агафья стояла возле двери в ткацкую, перебирая пальчиками кончик косы. Увидев, что она замечена тем, ради которого она пришла, девка теремная медленно пошла по коридору в сторону одрин.

Княжич её быстро догнал и, зажав рукой ей рот, потащил в свою одрину, быстро, теперь уже боясь оказаться замеченным. Лишь только закрылась за ними дверь одрины Карна, он выпустил Агафью, она, выражая притворное возмущение, жарко зашептала:

— Что это ты, княжич, делаешь? Как не совестно тебе, нападать на девиц беззащитных в доме, где ты гость?

— Разве ты против этого? — улыбаясь, спросил Карн.

— Ага, против, меня же госпожа моя ждет, — сказала Агафья, — невзлюбит меня за нерасторопность еще.

— Как зовут тебя, красавица?

— Агафьей величают, — посмотрев на княжича лукавым полным обещания взглядом, ответила она.

— А госпожа, которая ждет тебя, это княгиня Марфа? — спросил Карн.

— Нет, княжич, это невеста твоя нареченная, — ответила она ему.

— И что сильно тебя невеста моя ждет? — лукаво осведомился княжич.

— Сильно, я же сказки ей рассказываю на ночь, без них она не уснет, — улыбаясь, молвила прислужница.

— Сказки? — усмехнулся он.

— Да, сказки о добрых молодцах и прекрасных девах, — молвила Агафья с придыханием.

— И что же в сказках делают добры молодцы и прекрасные девы? — поинтересовался княжич.

— Что боги велят, то и делают, — уклончиво ответила прислужница.

— И что же, ты только в услужении у княжны находишься? — спросил Карн.

— Нет, княжич, еще и княгиня Марфа дает мне указания.

— Сегодня княгиня Марфа велела тебе быть здесь, — прошептал ей на ухо княжич, — разве ты не помнишь? Неужели запамятовала? Как нехорошо, придется княгине пожалиться на тебя.

И с этими словами ладонь княжича легла на покатое плечо Агафьи, нежно поглаживая, а лицо склонилось к шее длинной, щекоча дыханием жарким. Она засмеялась и притворно испуганно зашептала:

— Ой, не губи, княжич, не жалуйся княгине, она ведь обязательно накажет меня за память плохую.

— Разве могу я такую красоту подвергнуть наказанию? Нет, не посмею. Мы — добры молодцы — народ жалостливый, — целуя её шею, шептал Карн.

И прижалась к княжичу Агафья всем телом, изогнулась, в объятьях его сильных, подставляя лицо для поцелуев жарких.

А после, лежа на плече княжича, укрытая лишь растрепавшимися косами, гладила Агафья тело Карна, заставляя его лишь сладко вздыхать и упрашивать:

— Приди ко мне завтра ночью, красавица.

Улыбалась она на просьбы эти и знала, что придет и завтрашней ночью, и следующими обязательно.

* * *

Княжна Горлунг сидела на своем ложе, глядя в оконце на луну, полная она нынче, знак хороший. Да, только не помог он ей, не полюбил её княжич Карн с первого взгляда, ошиблась Суль. Даже не глянул на неё сын князя Фарлафа, очарован Прекрасой проклятой. Почему так вышло? Ведь всё должно быть иначе. Она обхватила колени руками, вздохнула. Почему так вышло, поему? Где была ошибка? В чем она просчиталась? Горлунг не находила ответов на эти вопросы, и это пугало её.

Но руны и ей говорили, что их судьбы с Карном связаны, что суждено ей снять с него сапоги в брачную ночь [66]. Сам княжич вызывал у Горлунг лишь ледяное презрение, мальчишка, крови в бою не проливший. Не о таком муже она мечтала, хотя какая разница, какой муж, если он восседает на княжеском престоле? Но, видимо, не быть ей женой князя.

И так горько было от этого на душе княжны, что слезинки покатились по щекам её бледным. Столько лет ждала она этого дня, и он не принес желаемого. Несправедливость её жизни терзала Горлунг, словно угли горящие. Обидно ей было, что младшей сестре все, а ей ничего, только покои дальние. Видимо, так и будет она жить, приживалка никому не нужная, никем не замеченная. Как же обидно всё это, как обидно! Несправедливо, ужасно неспрведливо.

В этот момент раздался громкий стук в дверь, Горлунг вздрогнула от неожиданности. Вскоре она услышала, как Эврар ворчит и нехотя плетется к двери.

— Чего надобно, окаянные? — спросил он.

— Впусти, раненый у нас, надобно, чтоб княжна поглядела, — раздалось из-за двери.

Горлунг быстро надела на сорочку платье из черной домотканой шерсти, то, которое не жалко и испачкать было, повязала голову платком. Когда она вышла из своей одрины, два дюжих дружинника укладывали раненого воина на ложе возле окна.

— Прости, княжна, что разбудили, — сказал один из них, — нашего воина ранил дружинник князя Фарлафа.

— Что брага пошла не на пользу? — хмуро спросила Горлунг.

— Ну, да только оба хороши были, — ухмыльнувшись, сказал другой — Яромир сам просил, чтоб его угомонили, так уж он нарывался, что даже мы им мстить не стали, заслужил он. Эх, и задира же наш Яромир!

— Чем ранили — то его? — равнодушно кивая в сторону раненного, спросила Горлунг.

— Ножом, княжна.

— Ступайте, сделаю все, что смогу, — пообещала она.

Дружинники ушли, а княжна, осмотрев рану Яромира, принялась её промывать, да накладывать мази целебные. Она делала всё это не задумываясь, шептала молитвы богам, чертила руны оберегающие, она смотрела на дружинника и видела лишь раненого человека, а не всеобщего любимца, красавца.

ГЛАВА 9

На утро после праздничного пира, устроенного в честь приезда сватов княжны, князья Торин и Фарлаф сидели в гриднице, потягивая холодную брагу. Выпитое давешня, давало о себе знать и оба князя страдали головной болью. Им было настолько плохо, что даже разговор не клеился, поэтому сидели князья молча, прикладываясь к кубкам, хмуро глядя по сторонам и надеясь втайне, что день сей невеселый для них скоро закончится.

Вдруг резко отворились двери гридницы и дозорные ввели четырех мужчин. С первого взгляда на них было видно, что это воины, сильные, тренированные и жестокие, прошедшие не один бой. Торин недовольно поморщился, вот только пришлых мужей ему сегодня не хватало!

На несколько шагов впереди остальных шел высокий темноволосый мужчина, волосы которого были слишком длинны и темны для славяна, зелено-голубые глаза под темными ресницами смотрели холодно и сурово. Лицо его украшала короткая темно-коричневая, почти черная борода, что придавало ему вид головника [67] с большой дороги. Поравнявшись с князьями, он сказал по-норманнски:

— Хвала, Одину [68], конунг Торин, приветствую тебя, — голос его хриплый эхом раздавался в пустой гриднице.

Торин и Фарлаф обеспокоенно переглянулись между собой, второй день подряд слышать родную речь на просторах чужой земли им было непривычно.

— Князь Торин, — сказал один из воинов, что нес службу на забороле, — эти воины уверяют, что ты примешь их, будто знакомы они тебе.

Торин удивленно смотрел на вошедших мужчин, напрягая затуманенную вчерашней брагой память, стараясь вспомнить, видел ли он их ранее или нет. Но припомнить хотя бы одного из них Торин не смог.

— Приветствую тебя, незнакомец, хвала твоему богу Одину и моему Перуну, — хрипло ответил Торин, спустя некоторое время. Приняв, в первый солнцеворот на Руси, славянскую веру, князь всячески подчеркивал это, даже много лет спустя.

Воин удивленно вскинул темную бровь, но промолчал.

— Кто ты и зачем пожаловал на землю Торинграда? — спросил его Торин.

— Мое имя — Олаф Ингельдсон, я — сын конунга Ингельда Гудисона, прозванного Молчаливым, что много зим назад с тобой был в одном хирде. Помнишь ли ты своего старого товарища по походам?

— Неужели ты сын Ингельда? — удивленно спросил Фарлаф.

— Да, ты тоже знал моего отца, славный воин? — спросил Олаф, с интересом взглянув на князя Фарлафа.

— Я — князь Фарлаф, сын конунга Лидула, прозванного Жадным.

— Для меня честь встреча с тобой, конунг Фарлаф, — с уважением сказал Олаф.

— Присаживайся, отведай с нами трапезы, — предложил Торин, и после того, как тот сел на лавку, подле него, князь кивнул дозорным, чтоб те уходили.

Кликнув девок теремных и велев им принести приезжему блюда, князь Торин наказал прислужницам разместить и спутников Олафа. И когда сын Ингельда отведал яств со стола княжеского, начали князья расспрашивать его об отце.

— Расскажи нам, Олаф Ингельдсон, как поживает отец твой — конунг Ингельд, что творится на благословенной богами земле Норэйг, — спросил с жадным интересом Торин.

Оба князя еле дождались, когда Олаф утолит голод, уж очень не терпелось им узнать, как сложилась судьба старого товарища, того, к кому боги были столь благостны, что не пришлось ему искать удачи на чужой земле.

— Отец мой, — начал рассказ свой Олаф, — после того, как погибли его отец и братья, приехал в имение отца своего — конунга Гуди, и начал там править. У него одно из самых богатых имений в Норэйг, сам Тор [69] благосклонен к нему, ибо все набеги, которые он снаряжал, приносили ему доход. У него есть наследник, который рожден от полной жены, а я признанный отцом сын от его булгарской жены.

— Ты из набега идешь? — спросил Торин.

— Да, мои драккары стоят у берегов твоих, конунг, — ответил Олаф, — отец мой, прознав, что я собираюсь идти на Гардар, просил разыскать тебя и конунга Фарлафа, узнать, как живете вы, и преподнести дар. Боги явили великую милость мне, я быстро нашел ваши земли и встретил вас обоих.

И Олаф, окликнув одного из людей своих, взял из рук его два одинаковых тяжелых, окованных железом, боевых норманнских щита. Преклонив колени перед старыми друзьями своего отца, Олаф вручил им дары конунга Ингельда. Эти дары приятно удивили князей, заставили проникнуться к гостю истинной симпатией.

— Ох, и порадовал ты мне сердце, сын Ингельда, порадовал, — улыбаясь, сказал Торин, — позволь мне пригласить тебя и твоих воинов отгостить в Торинграде хотя бы седмицу.

— Почту за честь принять твое приглашение, конунг Торин, — ответил Олаф, — ибо накопилась усталость в телах воинов моих, давно мы не спали на теплых матрацах, не ели вкусной пищи, а до дома еще так далеко.

Так Олаф Ингельдсон стал желанным гостем в Торинграде и получил приглашение отгостить во дворе Торина, дабы в полной мере ощутить на себе славянское гостеприимство. Но, приглашая Олафа остановится в Торинграде, князь Торин имел вполне честолюбивую цель — доказать Ингельду, что и в далекой стороне неплохо живет его старый друг.

* * *

Горлунг сидела на лавке, подле ложа, на котором спал раненный на пиру воин. Сон его был беспокойным, но достаточно глубоким, что не могло не радовать княжну. Это означало, что боги милостивы к этому красивому воину, вскоре Яромир должен поправиться.

Он совсем недавно нанялся в дружину князя Торина, поэтому княжна Яромира еще ни разу не лечила, боги хранили его на ратном поле. Но несколько раз Горлунг видела издали его статную широкоплечую фигура, слышала, как шептались об этом дружиннике девки теремные.

И теперь, глядя на Яромира, Горлунг начинала понимать, за что прозвали его «Любостаем», он был действительно очень красив. Настолько пригож был Яромир, что даже холодное сердце княжны начинало биться сильнее, стоило ей взглянуть на него. Его не портил даже шрам во всю щеку, нет, казалось, что он придавал ему особую прелесть, мужественность. Светлые волосы оттеняли загорелое лицо, полные губы были приоткрыты и обнажали ровные белые зубы.

Эврар, сидящий в углу, лишь качал головой, видя, что княжна слишком пристально смотрит на этого беспутного дружинника. А когда Горлунг, словно невзначай, провела тонкими пальцами по щеке Яромира, по белесому шраму, рында лишь вздохнул. Не к добру всё это, не к добру….

В это время дверь в покой отворилась и вошла одна из девок теремных вместе с высоким темноволосым мужчиной. Девка теремная, не глядя на княжну, промолвила:

— Князь Торин велел, чтоб рука воина зажила.

Горлунг усмехнулась: князь велел, чтоб рука зажила. Вот оно её положение, она такая же девка теремная, как и та, что привела дружинника, у неё лишь есть знания, что можно использовать во благо, а не было бы их, так же с подносами, да тряпкой бегала. И так Горлунг стало горько от этого, что, не удостоив воина приветствием, она кивнула ему на лавку подле стола. Девка теремная, увидев, что более не нужна здесь со всех ног побежала из покоев княжны.

Олаф, подняв взор на целительницу, потерял дар речи. Ему казалось, что никого прекраснее он до этого не видел. В прошлом осталась его светловолосая жена, теперь не она властительница его сердца, и, глядя, в черные глаза Горлунг, Олаф понял, что пропадает, совсем, навсегда.

А княжна, не заметив волнения воина, равнодушно посмотрела на него, волосы мужчины были еще мокрыми после бани и топорщились в разные стороны, глаза сине-зеленые, холодные, словно вода морская, смотрели жестко, ища, по мнению Горлунг, недостатки в ней. А их она знала и сама, чай не Прекраса, красотой немыслимой не блистала.

Указав ему, место возле стола, Горлунг отрывисто сказала:

— Показывай рану свою, дружинник.

Олаф, неплохо знавший язык славян, пожил на стол правую руку. Она болела у него давно, после того, как он устроил кровавую резню в одной из славянских крепостей. Из той сечи он вышел целым и почти невредимым, лишь порез неглубокий был на руке, но день ото дня пустяковая рана болела всё больше и больше. Олаф уже отчаялся, не раз и не два гибли воины от таких мелких ран. И когда Олаф спросил князя Торина, нет ли у него во дворе знахаря, тот сказал, что его руку посмотрит Горлунг. Олаф, ожидавший увидеть старуху — целительницу, был приятно поражен, увидев молодую красивую женщину с такими прекрасными глазами. Про себя он решил, что это рабыня, и он попросит князя продать её ему, уж больно понравилась Горлунг сыну Ингельда.

Олаф уже представлял, что сегодня же выкупит знахарку и будет делить ложе этой ночью с ней. Улыбаясь, следил он за тем, как ловко движутся руку Горлунг, как опускаются её черные ресницы, когда она моргает, как причудливо скользит ткань домашнего грубого платья по её тонкому стану стоит ей лишь повернуться в сторону.

Княжна, развернув грязную повязку, которой была замотана рука воина, увидела распухшую и покрасневшую рану. Покачав головой, Горлунг осторожно ощупала воспаленную кожу вокруг раны, воин вздрогнул.

— Надобно вскрыть рану, чтобы вышла хворь. Будет больно, но иначе нельзя, — сказала княжна.

Олаф кивнул, в тот момент, он позволил бы ей все, что угодно, а она попросила лишь вскрыть рану.

Княжна достала из стоящего рядом сундука тонкий нож, тряпицы, котелок и миску. Налив из кувшина воды в котелок, она добавила туда пучки каких-то трав, после чего повесила котелок на специальный крючок над очагом. В миску Горлунг положила немного барсучьего сала, сухих цветов ромашки, тысячелистника и быстро смешала всё это до образования кашицы.

Олаф глядел на её сосредоточенное лицо, хмурящиеся брови, темные полумесяцы ресниц, ему хотелось дотронуться до её косы, интересно, какая она на ощупь? Оглядевшись вокруг, он увидел, что покои обставлены скудно и бедно, платье на целительнице очень скромное, из самой простой ткани, после этого Олаф еще более укрепился в мысли, что она рабыня. Но ничего, он разодет Горлунг в шелка красные, голубые, золотые, только бы продал её Торин.

Тем временем закипела вода в котелке и Горлунг, сняв с огня его, бросила в воду небольшую тряпицу. Расстелила на столе полотнище, положив на него больную руку воина, спросила:

— Готов?

Олаф кивнул. В тот же момент, она быстро полоснула ножом по ране, затем еще и еще раз, она наносила небольшие надрезы по всей руке, там, где было воспаление. Из ранок в том месте, где был порез и откуда пошла хворь по руке, начал выходить гной. Горлунг надавливала на края ранок, чтобы как можно больше гноя вышло, когда из ранок пошла чистая кровь, княжна положила на руку тряпицу, смоченную в кипящем отваре, и меняла её трижды. Затем наложила на рану кашицу из миски и, забинтовав чистой тряпицей, промолвила:

— Придешь к вечеру, посмотрю на твою руку, наложу новую повязку. Только не забудь.

— Почту за честь, да благословят тебя боги, — молвил Олаф.

Княжна начала убирать тряпицы и нож в сундук, когда воин, дойдя, до дверей обернулся и спросил:

— Давно ты здесь у князя Торина?

— Давно, шесть солнцеворотов, — удивленно ответила Горлунг.

— Кто же учил тебя целительству?

— Бабка моя, — ответила княжна, она не понимала, зачем этот новый дружинник князя задает ей все эти вопросы.

— Как же ты попала сюда? Откуда ты родом? — вопросы сыпались из Олафа, как из рога изобилия.

— Я родом из Норейг. Князь приехал на родную землю шесть солнцеворотов назад и забрал меня у бабки, так я и оказалась на Руси, — повернувшись к сундуку, ответила Горлунг.

— Ты одна живешь в покоях этих?

— Нет.

— Супруг твой счастливый человек, — протянул Олаф, его разочаровала мысль о том, что у Горлунг есть муж.

— Я не мужняя жена, — процедила сквозь зубы княжна, её нервировали вопросы этого воина.

— Тогда с кем ты здесь живешь? Неужели ты княжеская наложница? — изумился Олаф.

Горлунг задохнулась от возмущения, вот к чему привело пренебрежение отцовское, принимают её за рабыню! Уж Прекрасу точно за бесправную рабыню никто бы не принял.

— Я — княжна Горлунг, дочь князя Торина, — четко произнося каждое слова, сказала она, — а живу я здесь со своей нянькой и рындой.

Олаф удивленно посмотрел на неё и попятился к выходу из одрины. Княжеская дочь, да, не быть ей его, не отдаст конунг Торин ему свою кровинку. О, боги, как он мог так ошибиться?

— Прости, княжна, не подумал, — только и молвил сын конунга Ингельда.

* * *

Вечером Олаф неслышно отворил дверь покоев княжны Горлунг, незамеченный хозяйкой он любовался её красивым профилем, гордым поворот головы, смоляной косой. А дочь Торина ощупывала лоб лежащего на ложе возле окна воина, и видел Олаф, как преображается лицо княжны, глядя на раненого, как робкая улыбка касается её губ. Но стоило только Горлунг увидеть, кто пришел в её покои, как исчезла улыбка с её уст, словно и не было её мгновения назад. Ревность и злость ужом шевельнулись в сердце сына конунга Ингельда Молчаливого, но он не промолвил и слова.

ГЛАВА 10

Прошло несколько дней с момента приезда сватов к князю Торину, все эти дни проходили в развлечениях и пирах. Погода установилась теплая и, казалось, что сами боги благоволят союзу Карна и Прекрасы, всё вокруг цвело, наполняя воздух ароматом свежей травы и благоуханием цветом, точно также должна была рассвести любовь в сердцах нареченных. Однако, Лада [70] не одарила Карну и Прекрасу своей милостью.

Княжна не довольна была своим суженным, привыкшая с малолетства, что дружинники не сводят с неё восхищенных глаз, ловят каждое её слово, Прекраса была поражена равнодушием своего нареченного. Карн был к ней внимателен, почтителен, сопровождал её в конных поездках, прогулках по берегу речному, но глаза его смотрели холодно на княжну. Даже она понимала, что княжич не влюблен.

Чего только Прекраса не предпринимала: и одеяния меняла по несколько раз на дню, и песни пела про деву — лебедь, и сказки ему рассказывала о молодцах добрых, совершающих подвиги великие, да и просто заигрывала с ним. Карн безропотно слушал её песни и сказания, улыбался равнодушной улыбкой и не задерживал взгляд на своей нареченной. Что только раззадоривало княжну, привыкшую к поклонению. Но все старания Прекрасы были напрасны, и всё чаще плакала она тайком от того, что не жених у неё, а рыба холодная, не кровь у него в жилах течет, а водица студеная.

Сам же княжич с нетерпением ждал ночей, слушая пустую болтовню своей нареченной, Карн вспоминал жаркие ласки Агафьи. Вечерами, сидя в гриднице рядом с отцом и братом, он нетерпеливо постукивал ногой об пол, моля чтобы скорее все разошлись, и Агафья тайком пробралась к нему в одрину. Настолько полюбилась она княжичу, что Карн не представлял себе жизни дальнейшем без милой Агафьи. Влюбленные условились о том, что прислужница уговорит Прекрасу взять её с собой во двор князя Фарлафа. А там скоро и свой двор будет у княжича, где отведет он Агафье покои богатые, и будет коротать в них ночи сладкие.

Вот и в это погожее летнее утро Прекраса решила поехать на прогулку верховую в тщетной попытке очаровать суженного своего, Карн и Рулаф сопровождали красавицу. Чтобы ей не было скучно с женихом своим и братом его, княжна решила взять с собой свою верную подруженьку. И будь Прекраса повнимательнее, то обязательно заметила бы она, как смотрит жених её нареченный на шустроглазую рыжую девку, и какими полными обещания взглядами та одаривает княжича. Но Прекраса не замечала этого, все мысли её были лишь о том, как разжечь любовь в сердце своего жениха.

Так и выехали они за заборол вчетвером, но ехать пришлось медленно, поскольку лошадь Агафьи была медлительной и старой, поэтому придерживали спутники своих резвых породистых скакунов.

Княжич Карн ехал по правую руку от княжны, даже не замечая прикрас земли, которая должна стать его. Карна не интересовало то, за что его отец и его друг лили кровь, за что они боролись, не щадя себя и своих людей. Княжич не хотел править, его не интересовало решение жалоб людских, приумножение богатства, ему даже безразличны были рассказы о сечах добрых. Он хотел просто жить так, как живет нынче, беспечной и беззаботной жизнью, ездить на охоты славные, посещать пиры хмельные, любить красивых женщин.

По левую руку от княжны Прекрасы ехал княжич Рулаф, окрыленный своей первой любовью. Он не сводил восхищенных глаз с Прекрасы, ловил каждое её слово, стоило ей мельком взглянуть на него, как сердце Рулафа, казалось, пропускало один удар. Его терзала жгучая зависть к брату, наследнику отца, тому, кто будет обладать всей этой сияющей красотой. Каждую ночь Рулафа посещали сны, страстные, запретные, прекрасные сновидения, в которых Прекраса была его, она тянула к нему свои белые холеные руки, звала его, манила.

— Как солнышко пригревает нынче, — запрокинув голову, прошептала княжна.

— Да, погожий день выдался, — сказал Карн.

— Давайте поедем к речке, там за утесом такое место красивое есть, там такие цветы растут! — предложила Прекраса.

— Давайте съездим, — равнодушно согласился Карн.

Рулаф изумленно посмотрел на брата, разве можно на предложение столь красивой девицы отвечать так неохотно?

— Агафьюшка, ну, скажи же, что за утесом прелестные цветы растут, такие, что не стыдно в венок самой Леле [71] вплести, — обернувшись к прислужнице, сказала княжна.

— Правда чистая в словах твоих, княжна, — согласилась Агафья.

И Прекраса, победно улыбнувшись, пришпорила свою резвую кобылу и, вырвавшись вперед, быстро поскакала к заветному утесу. Княжич Рулаф старался не отставать от княжны и не щадил своего породистого скакуна.

Княжна, доехав до утеса, обернувшись, помахала рукой почти догнавшему её Рулафу, Карну, который отстал ненамного, и Агафье, которая была дальше всех. Обогнув утес по речной воде, доходившей до колен её Ромашке, княжна въехала в небольшой лесок, быстро миновав его, Прекраса подъехала к полю, сплошь покрытому прекрасными полевыми цветами.

Княжна хотела спрыгнуть с Ромашки, но та не стояла на месте, а пританцовывала, перебирая копытами на месте, поэтому без привычной помощи рынды спуститься оказалось не так просто. И тут на поле въехал княжич Рулаф и, гарцуя на своем скакуне, он весело сказал:

— Загнала же ты, княжна, лошадь. Так быстро скакала, словно сами Навьи [72] за тобой гнались.

— Ох, княжич, что за вздор ты молвишь, посмотри лучше сколько цветов! Кажется, что до самого видокрая [73] они растут, — восхищенно молвила Прекраса.

— Права ты, княжна, они красивы, — сказал Рулаф, не глядя на цветы, и окружающую их природу, он не мог отвести взор свой от алых губ Прекрасы.

Заметив его голодный взгляд, смутилась княжна, решила спрыгнуть с лошади своей, ухватилась за седло рукой, но Рулаф был проворнее, и вот уже стоит он около Ромашки и протягивает руку ей. Снял он Прекрасу с седла, но не смог рук оторвать от стана её, и вспомнил сны свои страстные, где любила она его, Рулафа, а не брата старшего, жениха своего нареченного. И прижал Рулаф Прекрасу к груди своей.

А она смотрела на него, словно видела впервые, солнце золотило его русые волосы, глаза серые влюблено смотрели на Прекрасу, так, словно одна в мире этом для него. Никто никогда не смотрел так на княжну, и не было у Прекрасы сил оттолкнуть руки её обнимающие. После стольких усилий, приложенных к тому, чтобы Карн взглянул на неё так, по насмешке Лады, брат его не сводил с неё глаз влюбленных. Ах, как похожи два брата, хотя нет, Рулаф краше, милее брата старшего.

Рулаф понимал, что может быть это единственный шанс в его жизни, когда Уд [74] послал ему возможность сорвать поцелуй с этих манящих губ. Убедившись, что не слышно приближения брата, Рулаф припал к устам Прекрасы, и она, растерявшись, не оттолкнула его. И счастливый, не отвергнутый княжич, прижал Прекрасу к себе, слепо шаря ладонями по её спине, поцеловал девицу со всей страстью, которая накопилась в нем за эти беспокойные дни.

А за утесом княжич Карн, придерживая одной рукой лошадь Агафьи и своего скакуна, срывал сладкие поцелуи с её улыбающихся губ.

Во двор Торинграда они вернулись ближе к вечеру, счастливые, таинственные и довольные. Волосы княжны и её подруженьки украшали венки, а на губах играли загадочные улыбки.

ГЛАВА 11

В светлице Горлунг стояла звенящая, гнетущая тишина. Идущему на поправку Яромиру это безмолвие казалось тягостным, выматывающим и ненормальным. Дружинник, славившийся на весь Торинград веселым и легким нравом, с трудом выносил угрюмое молчание, царившее в покоях старшей княжны. Он не чаял, когда, наконец, сможет уйти отсюда, безропотно терпел все перевязки и пил отвары, которыми поила его Горлунг. Лишь бы скорее оказаться среди дружинников бравых, девок болтливых, пиров веселых.

Яромир недавно нанялся в дружину к князю Торину, и, несмотря на то, что был самым задиристым воином, раны свои ни разу еще не лечил травами княжны. Он слышал от других дружинников, что княжна Горлунг — целительница, но толком её ни разу не видел, издали мельком замечал он фигурку в темном поношенном навершнике, но в лицо княжну не знал.

В тот день, когда он очнулся, первым, что увидел Яромир, было лицо княжны, склонившейся к нему, черные брови хмурились, а глаза смотрели с беспокойством на него. Она была столь не похожа на всех женщин, что встречались Яромиру до этого, что он сказал единственное, что пришло на ум:

— Правы норманны, есть их рай, только стены и крыша иные.

Горлунг, решив, что раненый бредит, покачала головой, случай оказался тяжелее, чем она предполагала. Она ощупала горячий лоб дружинника и нахмурилась еще больше, видимо, всё-таки не выживет.

Увидев, что она качает головой, Яромир спросил:

— Разве не валькирия [75] ты, прекрасная?

— Я? Валькирия? — удивленно спросила Горлунг.

— Да, ты, прекрасная дева, непохожая на женщин, подлунного мира дева.

Княжна рассмеялась, так её не называл никто и никогда, привыкшая считать себя некрасивой, слишком отличающейся от других, она была польщена словами Яромира.

— Я — княжна Горлунг, воин, — посмеявшись, сказала она, и, помолчав, добавила, — а с каких пор в Вальхаллу попадают убитые в пьяной драке, или для славян бывают исключения?

Яромир хрипло засмеялся, несмотря на боль в боку. Теперь, хорошо разглядев её, он увидел, что княжна обычная женщина, просто с темными волосами, совсем непохожая ни на отца, ни на сестру свою младшую. Как ценитель женской красоты, Яромир заметил, что Горлунг по-своему красива, но уж слишком отличалась она от женщин славянским, белокурых, русоволосых, голубоглазых. Вообще у простого люда считалось, что темные волосы на редкость не красивы, и приносят несчастье, но контраст бледной кожи Горлунг с её черными волосами, смоляными бровями был потрясающим, и не единожды Яромир с интересом смотрел на княжну.

Привыкший к легким победам, он от нечего делать, пытался завести с княжной пустые разговоры, так любимые девками теремными. Но Горлунг отвечала неохотно, скупо, и в большинстве случаев сидела подле него, молча. Иногда она даже не считала нужным что-то сказать в ответ на его слова, просто смотрела на дружинника тяжелым немигающим взглядом несколько мгновений, а потом будто и не слышала его слов, принималась опять за свои привычные дела: шитье, приготовление различных зелий, раскладывание трав.

И как не пытался заигрывать с княжной Яромир, она не отвечала ему, для него привыкшего к женскому вниманию, это было ударом по самолюбию. Едва ему стало немного легче, как дружинник пытался, как бы невзначай коснуться своей исцелительницы, но Горлунг всегда мягко отстраняла его руки. Однако иногда дружинник ловил заинтересованный, ждущий, нежный взгляд Горлунг, хотя через мгновение глаза её были холодными и безразличными. После этого он сделал вывод, что всё-таки небезразличен княжне.

От безделья Яромир стал присматриваться к Эврару, но все его попытки завести с ним разговор о былых сечах, славных боях были тщетны. Рында ходил за княжной, словно привязанный, и редко что-либо говорил, обычно сидел подле неё и точил свой кинжал или мастерил какую-нибудь корзинку для трав, что собирала его госпожа.

Самым тягостным для Яромира моментом дня был приход высокого норманна, с больной рукой. Он разговаривал с княжной на своем языке, и Яромир понимал лишь отдельные слова, но он видел, как смотрит на Горлунг норманн, и эти взгляды ему не нравились. У местного «Любостая» никогда не было соперников, обычно женщины переставали смотреть на других дружинников, стоило только Яромиру улыбнуться. Одно только радовало дружинника: на все речи норманна Горлунг отвечала холодно и кратко, словно ей неприятно было присутствие этого человека в её покоях, будто обидел он её чем-то.

* * *

Князь Торин, по давнишней привычке, объезжал свои владения, Ветер нетерпеливо гарцевал под ним. Солнце стояло высоко над головой, на голубом небе не было ни облачка, лениво жужжали мухи. Князь с удовольствием глядел на засеянные поля, где работали рабы, осенью зерно, оставшееся после заготовок для Торинграда, продадут, выручив за него куны [76].

Фарлаф утром уедет за вено [77], скоро будет свадебный пир Прекрасы и Карна. Торину не слишком нравился жених дочери, уж больно он был изнеженным, не было в нем несгибаемой воли, как не блистал он и особым умом. Князю доложили уже о ночах, которые княжич проводил с рыжей Агафьей, не гоже это, не по-людски, в доме невесты устраивать сие безобразие. Хотя молодой ведь он, кровь бурлит. Да, и что значит развлечение с девкой теремной? Пустяк, ерунда. Хотя неприятно.

Так и ехал князь, предаваясь невеселым думам о нареченном Прекрасы, о своем будущем наследнике, немного позади него ехали княжеские рынды. Услышав конский топот вдалеке, с той стороны, где остался Торинград, они насторожились, но, увидев, норманнского гостя, князя успокоились.

Олаф, догнав князя Торина, поприветствовал его и поехал рядом. Торину нравился сын Ингельда, немногословный воин, закаленный в набегах.

— Хорошая у тебя земля, конунг, — сказал, оглядываясь Олаф, — видно, что плодородная.

— Да, — согласился князь, ему было приятно, что тот заметил это, несмотря на свою молодость, норманн был серьезным, не в пример Карну. Такому и землю свою можно отдать.

— За такую землю можно было бороться, — улыбнувшись, добавил сын Ингельда.

— Да, но у отца твоего, поди, лучше? — спросил князь.

— У него лучше тем, что на земле пращуров, но холоднее у нас в Норэйг, поэтому урожаи здесь лучше будут.

— На земле пращуров…, многое я отдал бы, чтобы побывать там, — задумчиво произнес Торин.

— Так поплыли со мной, конунг, в моем доме, и в доме отца моего тебе всегда рады будут.

— Рад бы, да не могу, дочь засватали, свадебный пир готовим, вот на следующий солнцеворот бы, — мечтательно сказал князь.

— Давай условимся, конунг, я на следующий солнцеворот собираюсь в новый набег на Гардар, заеду за тобой, и поплывем мы вместе в Норэйг, погостишь у отца, поживешь у меня, — предложил Олаф.

— Нравишься ты мне, сын Ингельда, — сказал Торин.

Олаф почтительно склонил голову, ему было приятно, что отцовский боевой товарищ так высоко его оценил.

— Значит у тебя свой дом, Олаф? — спросил хозяин Ториграда.

— Да, отец разрешил построить свой небольшой двор на его земле.

— А почему ты не остался в хирде отца? — спросил князь.

— Не захотел, я вольный, — гость улыбнулся и продолжил, — мне нравится, как я живу. Пускай не богато, мой двор совсем маленький, но он мой, набеги приносят мне неплохую прибыль, на это мы и живем всё время до следующего набега. Моей семье хватает.

— У тебя есть сын? — посмотрев на него, спросил Торин.

— Да, есть, Рагнар, — улыбаясь, сказал Олаф.

— Ты — счастливый человек, — промолвил князь, и, помолчав, добавил — у меня сына нет, вот и отдаю свою землю чужому.

— Я слышал об этом, конунг, и это поистине печально — согласился Олаф.

— Как твоя рука? — решив сменить тему, спросил князь.

— Заживает, благодаря стараниям княжны. Она хорошая знахарка, пожалуй, лучшая из тех, кого доводилось мне встречать.

— Правда? — удивленно спросил Торин.

— Да, — ответил Олаф и, помолчав, добавил, — и красавица к тому же. Тебе есть, чем гордиться, конунг, для всякого отца такая дочь повод для гордости.

Торин удивленно посмотрел на своего спутника, но промолчал. Он никогда не задумывался о целительстве Горлунг, это было само собой разумеющимся. Она должна была помогать его воинам, она обязана была лечить их. Но никто никогда не говорил Торину, что его старшая дочь лучшая знахарка, а тем более красавица. Князь посмотрел на Олафа и усмехнулся, льстит, наверное, его дочери сын Ингельда. Но всё это не важно Горлунг и её знания ничего не принесут Торину, лишь Прекраса и её предстоящий союз с Карном имели значение.

ГЛАВА 12

Горлунг, понурив голову, стояла у окна в своей светлице, глядя на пустое ложе. Нынче утром Яромир вернулся в дружинную избу, теперь он будет приходить только менять повязку с целебной мазью на своей заживающей ране. Впервые занимаемые покои показались княжне пустыми и тихими. Не звучал более в них веселый, звонкий голос дружинника, никто не смотрел на неё теплыми янтарными глазами, никто не пытался поцеловать её тонкие пальцы.

Яромир. Казалось, что даже имя его звучит музыкой, сколько сладости в этом имени, его хочется повторять снова и снова. Яромир, медовая терпкость растекается по губам, стоило только прошептать это имя. Но для княжны была и горечь в нем: несбывшееся надежды, неизведанное счастье любить, всё слилось воедино. Если бы это было возможно, княжна бы хотела видеть в этом мире лишь одного Яромира, слышать лишь его, жить им. Но, увы, Норны сплели их судьбы иначе, лукавые, они всё решили иначе.

Впервые в жизни Горлунг ненавидела свой дар — читать грядущее по рунам, ибо они сказали ей, что судьбы её и Яромира не пересекутся, они не связаны. Как бы хотела княжна не знать этого, быть обычной славницей [78], и просто позволить себе влюбиться, миловаться, грезить. Но по рождению ей выпало иное.

Яромир, казалось, и не помнил того, что она — княжеская дочь, не считал её выше себя по положению, нет, он говорил с ней, как с простой девицей, которая ему мила. Никто прежде так разговаривал с ней, все дружинники почтительно склоняли головы перед ней, а этот нет. Яромир дразнил её, шутил с ней, принимал её заботу, с нежностью глядя на Горлунг, и это волновала её еще больше.

А как он смотрел на неё! Так, словно ласкал взглядом, Горлунг чувствовала это так же ясно, как если бы он проводил рукой по её телу. Никогда прежде не видела княжна таких глаз, светло — карих, они словно лучились светом. Самые красивые и любые её сердцу очи. И даже шрам, пересекающий загорелое лицо, был любим ею.

Горлунг так задумалась, что не слышала, как вошел Олаф. А тот, словно завороженный смотрел на неё, он прежде не видел княжну такой: мечтательность придала её лицу мягкость, полуулыбка нежно изгибала губы. Обернувшись, увидев Олафа, княжна в миг перестала улыбаться, теперь её глаза смотрели равнодушно, а на лицо словно была одета маска серьезности и озабоченности.

— Приветствую тебя, княжна, — сказал Олаф.

— Приветствую тебя, Олаф Ингельдсон, — ответила Горлунг и кивком указала на лавку возле стола.

Олаф присел на скамью и привычно положил руку на стол. Тонкие пальцы Горлунг проворно развязали узел и, сняв повязку, она сказала:

— Почти зажила рана твоя, больше повязку накладывать не буду, пусть подсыхает.

— А не воспалится она больше? — спросил Олаф.

— Нет, не должна, — помолчав, Горлунг добавила, — скоро домой поедешь, воин.

Олаф промолчал в ответ и, посмотрев в черные глаза княжны, прошептал:

— Ты прости меня, княжна, за нашу встречу первую, я не со зла молвил о тебе те слова.

— Не со зла меня рабыней назвал? — спросила Горлунг.

— Да, ежели б я знал, не посмел бы даже взглянуть на тебя, свет чертогов этих [79].

Горлунг удивленно посмотрела на него и, улыбнувшись, сказала:

— Я прощаю тебя, Олаф Ингельдсон, но не льсти мне более.

— Я и не пытался, клянусь Одином, — ответил норманн.

И княжна, посмотрев в глаза ему, увидев его прямой и честный взгляд, поняла, что Олаф не обманывает, не пытается её загладить вину свою, нет, этот норманн действительно так считал. Растрогана была Горлунг, улыбнулась, и неожиданно для себя самой сказала:

— Хочешь, я скажу, что ждет тебя, Олаф?

— Ты видишь грядущее? — удивленно спросил он.

— Да, я читаю будущее по рунам. Я никому здесь не говорю об этом, иначе замучают девки теремные, но ты веришь в наших богов, ты воин и достоин знать, что ждет тебя впереди. Если ты, конечно, желаешь ведать грядущее.

— Я почту за честь, княжна, если ты откроешь мне завесу грядущего.

Горлунг достала из сундука завернутые в вышитый платок руны. Эврар запер на засов дверь в покои княжны, дабы не помешал никто. Княжна кивнула ему, чтобы он и Инхульд ушли в одрину Горлунг и прикрыли дверь за собой, ибо руны не любят многолюдства.

Княжна долго шептала молитвы богам, перебирала и грела в ладонях камушки с начертанными на них знаками. Прикрыв глаза, она ласково гладила камни, и Олаф не мог отвести взгляд от этих тонких, белых пальцев. Разложив на столе платок, Горлунг взяла Олафа за руки и начала шептать просьбы рунам сказать истину.

Олаф боялся пошевелиться, он с детства знал, что к рунам надобно относиться с почтением, но не мог сосредоточиться ни на чем, все его чувства были обострены, и казалось ему, что даже ласки самой умелой наложницы не вызывали у него таких чувств, что будит в нем прикосновение руки Горлунг.

И, бросив особым образом руны на платок, княжна, склонив голову, прошептала:

— Я вижу долгую жизнь и множество дорог. Ты выбираешь верные, они ведут тебя, и ты покорно идешь по ним. Тебя ждет богатство, власть и поклонение. Скоро, но не сейчас. Всё это связанно с женщиной, она принесет тебе удачу, пролив кровь чужую для себя, родную тебе. Ты познаешь много счастья с ней, но и горе тебя не минует. Я вижу, что скоро начнутся перемены в судьбе твоей, остановить ты их уже не в силах. Ты избрал свой путь.

Олаф зачарованно глядел на княжну, он не особо верил предсказаниям её. И Горлунг это поняла, убрав руны, она спросила:

— Ты не веришь мне?

— По чести сказать, нет, у меня не может быть ни власти, ни богатства, потому что я — не наследник своего отца. Я — сын неполной жены, хоть и признанный своим отцом. У меня маленький двор, по сравнению с двором конунга Торина, он просто ничтожен. И у меня есть жена, она ничего не может мне принести, лишь ребенка.

— Ну, ребенок, это тоже немало, — таинственно улыбнувшись, сказала Горлунг.

— Верно, — согласился Олаф.

— Олаф, руны еще ни разу не обманули меня, ежели я говорю, что ты будешь богат, значит, так тому и быть, — прошептала Горлунг.

От её шепота по его телу пробежали мурашки, Олаф вздрогнул.

— Богатство может принести лишь такая жена, как ты — отрада для взора, да знатного рода — но такой жены мне не видать, ни один богатый отец не отдаст свою дочь за меня, — упрямо ответил он, и добавил — а все, что у меня есть, это лишь вересковые пустоши, что видны с моего двора.

— Вересковые пустоши? — удивленно спросила княжна, — мою мать звали Виллему.

— Странное имя, — удивился воин.

— Да, странное, — согласилась она.

— Я бы хотел, княжна, чтобы вышло так, как ты предсказала, но это невозможно.

И помолчав, он посмотрел на профиль Горлунг, высвеченный светом очага, и, набравшись смелости, протянул ей руку со своим даром.

— Спасибо тебе, княжна, если бы не ты, помер бы я давно, позорной смертью от пустяковой раны и не видать мне пиров в Вальхалле. Прими от меня в благодарность дар сей.

Удивленно посмотрела княжна на ладонь Олафа, на ней лежал большой кроваво-красный рубин, величиной с её кулак. Он был настолько прекрасен, что Горлунг потеряла дар речи и лишь восхищенно смотрела на камень. Ничего красивее она не видела в жизни, словно живой переливался рубин в свете очага, играя всеми оттенками кроваво-красного, вишневого и даже временами черного. Наконец подняла глаза княжна на Олафа и прошептала:

— Благодарю тебя, Олаф, но я не могу его принять, он слишком красив, ты ведь жене своей вез его, её он должен и украсить.

Олаф вспомнил, как добыл этот камень: в набеге на последнюю крепость, наложница воеводы носила его на тонком шнурке, не снимая. Даже после смерти своей не хотела она с ним расставаться, чтобы отобрать его, пришлось отрубить ей голову.

— Нет никого в подлунном мире, кто был бы достойнее тебя, княжна, этот камень твой. Разреши одеть его тебе на шею.

Польщенная его словами, Горлунг коротко кивнула и поднялась с деревянной скамьи. Норманн обошел её, и, встав за спиной, поднял косу, завязал шнурок, держащий рубин, на шее княжны. Не в силах отойти от неё, завороженный видом беззащитной тонкой шеи, Олаф, прижался губами к ней, в том месте, где билась, еле заметная синяя жилка. Вздрогнула Горлунг, обернулась резко, отшатнулась, как от удара. Попыталась отойти, но пятиться было некуда, испуганно озираясь по сторонам, княжна хотела крикнуть Эврара, но голос не слушался. Олаф схватил её в объятья, сжал руками сильными, и целовал страстно, исступленно. Но стоило ему немного ослабить объятия, как вырвалась Горлунг, испуганно глядя, пятясь, отошла.

Заметив, что напугал её, Олаф упал на колени перед Горлунг, поймал её руки одной большой ладонью, прижался головой к ногам княжны, и страстно зашептал:

— Прости меня, прости… не хотел, не думал испугать… Не смог удержаться, прости… Извелся я из-за тебя, потерял покой и сон… Всех ты мне милее, никто с тобой не сравнится, не могу забыть глаза твои, я таких ранее не видел, словно угли они, но не жгут, а греют… Всё тебе отдам, что имею, только поедем со мной, будешь жить со мной, любимой мною будешь, в обиду никому не дам. Поедем, я же вижу, что плохо тебе здесь, не достойно к тебе относятся, а у меня во дворе будешь жить в поклонении, ибо я первый преклоню перед тобой колени, прекрасная дочь вереска.

Он целовал её руки, не смея поднять на неё свои глаза, цвета холодной морской воды, в этот миг подернутые поволокой. А Горлунг, растерянная стояла и не смела пошевелиться, но вот она подняла руку и растерянно погладила этого большого, сильного мужчину по голове. Олаф прильнул к её руке, как огромный кот, и замер, дожидаясь ответа.

Мысли княжны путались, сердце бешено колотилось в груди, вот, оказывается, каково быть желанной! В какое-то мгновенье ей даже захотелось согласиться, уехать из отцовского дома, где она не мила никому, бежать со всех ног, начать новую жизнь, где будет она любима. Но тряхнула головой княжна, прогоняя мысли эти, сорвала с шеи рубин.

— Встань, Олаф, — спокойно сказала она, — забери дар свой. Не могу я с тобой поехать, иная доля мне богами дана. Мне суждено быть женой княжича Карна, княгиней на землях князей Фарлафа и Торина.

Словно громом пораженный, поднялся Олаф с коленей, посмотрел на неё. Лицо княжны было серьезным, она верила своим словам, рука тонкая белая, держа за шнурок, протягивала ему рубин. Обидно стало ему, ведь сердце открыл перед ней, а она его растоптала, унизила.

Не слова не сказав, подошел Олаф к двери, снял засов, толкнул её сильной рукой, обернулся, словно хотел навсегда запомнить княжну. Несколько бесконечно долгих мгновений смотрел он на худенькую девушку, стоявшую посреди большого покоя, наконец оторвав взгляд от княжны, Олаф вышел и притворил за собой дверь. Рубин так и остался в протянутой руке Горлунг, она задумчиво смотрела на него, размеренно качающегося на шнурке.

Олаф отплыл в Норэйг на следующее утро, не попрощавшись с Горлунг, желая всем сердцем её забыть.

* * *

Поздним вечером кралась княжна Прекраса мимо кладовых в ткацкую, там назначила она встречу княжичу Рулафу. Ах, как замирало сердечко княжны от предвкушения этого маленького приключения, такого запретного, и от этого еще более желанного. Ведь поймай её мать в ткацкой с женихом милующейся, пожурила бы, да и забыла бы, дело ведь молодое. Другое дело, если застанут их с Рулафом, что тогда будет! Страшно даже представить.

Тихонько прошмыгнув в ткацкую, княжна прикрыла за собой дверь и чуть не закричала во весь голос, потому что княжич, пришедший раньше её, неслышно подкрался и обнял её.

— Тихо, Прекраса, иначе весь дом разбудишь, — смеясь, прошептал Рулаф.

— Ох, и напугал ты меня, Рулафушка, — ответила княжна.

Отпустив её, княжич приставил к двери лавку, чтоб не открыли её снаружи. И обернувшись, схватил Прекрасу в объятия. Прижал к себе, еще не веря своему счастью, ведь явь теперь была лучше, слаще снов его смелых.

— Рулаф, лада мой миленький, — прошептала княжна ему на ухо, — что же будет с нами дальше? Ведь отец твой, уехавший за вено, скоро прибудет.

— Прибудет, — страстно зашептал в ответ княжич, — и когда утром соберемся мы все: Карн, отцы наши, то встану я и заявлю о любви нашей, попрошу у князя Торина отдать тебя мне в жены. Брат не посмеет мне препятствий чинить в любви, и простит нас, ведь сама Лада нас благословила!

— Как бы ладно было бы, — смеясь, прошептала она, — отец любит меня, простит. И будем мы с тобой вместе, всегда.

— Прекраса, я не наследник, ты не пожалеешь о том, что променяла Карна на меня? — спросил Рулаф.

— Как же я могу пожалеть? Ты ведь мой лада, ты мне всех дороже, — искренне ответила княжна.

И княжич, успокоенный словами Прекрасы, поцеловал её крепко, страстно, так что у обоих закружилась голова. Оторвавшись, смотрели они друг на друга так, словно запомнить хотели, словно не строили планы только что прожить вместе всю жизнь.

Склонила княжна голову на плечо лады своего, так сладко замерло её сердце, живо припомнилось то, о чем шептались они вечером с Агафьей, и задышала Прекраса часто, словно зверек, загнанный в сети удачливым охотником. Княжич, несмотря на свою молодость и неопытность, повиновался инстинкту, толкавшему его прижать податливое тело девицы к стене и целовать её, пока она не ослабеет.

Прекраса, у которой от его поцелуев голова шла кругом, старалась как можно сильнее прижаться к Рулафу, и не заметила, как он начал поднимать подол её домашнего платья, как рука его сильная легла на её обнаженную кожу.

ГЛАВА 13

На следующее утро княжна Прекраса была приглашена своим нареченным женихом на верховую прогулку. И понимая, что не может отказаться от приглашения суженого, княжна нехотя согласилась.

В душе Прекрасы еще кипела обида за равнодушие княжича Карна к её красоте, её женская гордость была уязвлена. Она мстительно сравнивала Карна с братом, выискивая в нареченном недостатки. Карн же не замечал недовольства невесты, он был, как всегда, почтителен с ней, мил, но не более этого. Так и ехали они в полной тишине, не глядя по сторонам, не замечая красоты полей и лесов, а на почтительном расстоянии от молодых людей держались рынды. Когда лошади оказались на опушке небольшой рощицы, Карн спешился и помог спуститься наземь Прекрасе. Бросив поводья рындам и приказав им дожидаться, княжич повел невесту по протоптанной тропинке к роднику, что почитался местными, как угодное богам место.

Они довольно долго шли по узкой тропе, едва соприкасаясь ладонями, наконец, княжич молвил:

— Княжна, скоро вернется отец мой и привезет вено.

Прекраса кивнула, глядя на него, такого похожего на милого её сердцу Рулафа, и такого холодного, словно буревой. Вот каким станет скоро её лада, щеки его потеряют округлость, плечи станут шире, шаг увереннее, и все эти перемены будут на её глазах происходить. Ибо Лада связала судьбы её и Рулафа. Рулаф… княжна вспомнила, как накануне вечером он обнимал её, прижимал к себе, лобзал. Верно шептались девки теремные, когда милый обнимает, это сладко.

Карн, заметив, что княжна мыслями витает где-то далеко, посмотрел на неё негодующе. Но, увидев мечтательное лицо княжны, такое красивое, взгляд княжича смягчился. Прекраса, заметив, что Карн на неё пристально смотрит, смутилась. И вдруг подумала, а каково это очутиться в его объятьях, подумала и ужаснулась, залилась краской. Княжич, заметив это, усмехнулся.

— О чем задумалась, княжна? — спросил её Карн.

— Я? О… о … не помню уже, — выдавила княжна.

— А я кажись, ведаю, о чем ты думала, — улыбнулся он.

И неожиданно княжич прижал к себе невесту свою и крепко поцеловал. Он жених, ему дозволено, оба они это знали. Его поцелуй такой властный, безразличный, не разжег в сердце княжны того пожара, что будили ласки брата его младшего.

— Княжич, — отстранившись, спросила Прекраса, — а разве мы будет с тобой счастливы?

— Мне не нравятся такие разговоры, — нахмурившись, сказал Карн — наш союз — дело решенное, раз родители так посчитали, значит, так тому и быть. А счастье? Да, мы будем счастливы, ежели ты будешь вести себя соответственно княгине, а не как мавка [80], ежели будешь женой доброй для меня.

— А разве не достойно веду я себя, княжич? — с вызовом спросила Прекраса.

— По чести сказать, нет, не достойно, — холодно посмотрев на неё, сказал Карн.

— И что же ты сомневаешься, что я буду женой хорошей? — резко спросила княжна.

— Сомневаюсь, — честно признался он.

— Зря сомневаешься, — молвила уязвленная Прекраса, — я буду доброй, достойной женой — и чуть не добавила «не тебе только».

— Ну что же, значит, я буду счастливым мужем, — горько бросил Карн, помолчав, он добавил, — княжна, мне нужна жена покорная, запомни это.

И, словно в наказание, поцеловал её еще раз, грубо, жестоко, стараясь причинить боль. Прекраса едва сдерживала слезы, вырываясь из его рук. Но Карн не пытался её удержать, и они снова зашагали к роднику, каждый думая о своем.

* * *

Было послеполуденное время, князь Торин потчевал в своей одрине, перед трапезой вечерней, княгиня Марфа следила за приготовлением блюд. Именно поэтому девки теремные и собрались в гриднице, где Яромир, еще не совсем окрепший после ранения, рассказывал им истории разные, смешные и неприличные, здесь же была и Прекраса.

Она с тревогой вспоминала прогулку с женихом своим, теперь он внушал ей неприязнь, её передергивало от воспоминания о его беспощадных губах, прижимавшихся к её устам. Вот поэтому и сидела она вместе со всеми, слушая россказни Яромира, заставлявшие её улыбаться и забыть происшествие сегодняшнего утра.

В этот момент в гридницу вошла Горлунг, а следом за ней плелся Эврар. Она шла после бани, мокрый волос был заплетен в косу, платье, одетое на влажное тело, плотно облегало его, заставляя казаться старшую княжну тоненькой, как соломинка. Она была так задумчива, что не сразу заметила Яромира и рассевшихся подле него девиц, увидев их, она кивнула и собралась быстро пройти мимо.

Но Яромир, заметив её, весело сказал:

— Приветствую тебя, княжна. Посиди с нами, послушай сказания мои.

— Устала я нынче, Яромир, но спасибо за приглашение.

— И чем же ты была так занята? — с вызовом спросила Прекраса.

Горлунг посмотрела на неё удивленно, как будто для неё было странно уже то, что сестра обращается к ней. Глядя ей в глаза, Горлунг ответила:

— Мне на зиму надобно трав набрать и насушить побольше, ибо ежели зима нынешняя будет такой же лютой, как и прошлая, мне понадобится много трав, иначе ваша Морена будет править пир в Торинграде. Этим я и была занята.

— Ах, сестрица моя, травница, — с издевкой сказала Прекраса, — твои поганые травы тебе ценней людей и их забав. Неужто ты возомнила себя выше нас, простых девиц? Неинтересны тебе забавы наши?

— Мои «поганые» травы людей лечат, — твердо сказала Горлунг, и с презрением добавила, — а забавы твои, сестрица, пустые и глупые, только и можешь, что хороводы водить, да сказки слушать, проку от тебя другого нет.

— Может, и нет от меня проку, да только муж будет у меня, а ты так и будешь только травницей, ни один дружинник тебе в жены не возьмет, даже меньшой женой не бывать тебе, — запальчиво крикнула Прекраса.

После этих слов Горлунг рассмеялась, примолкшие девки теремные от её смеха хриплого, злого, вжали головы в плечи, даже Яромиру стало не по себе, но вмешиваться в разговор дочерей князя Торина он не решился.

— Ох, сестра, не так всё будет, как хочется тебе, много горя ты познаешь, да и заслужила ты все свои грядущие беды, пустая ты, глупая, просто обычная девка. Красота твоя померкнет и ничего не останется…

И более не взглянув на растерявшуюся Прекрасу, презрительно поджав губы, прошла Горлунг мимо. Следом за ней поплелся Эврар, на ходу бросив:

— Делом бы занялись, бесстыжие…

* * *

Чуть погодя в покои Горлунг пришел Яромир, он долго выжидал, пока Инхульд пойдет за ужином, а Эврар в дружинную избу. Он так хотел застать княжну одну, и с довольной улыбкой победителя быстро вошел в покои Горлунг.

Княжна не ждала в этот час никого, время перед вечерней трапезой в гриднице князя Торина, обычно было для неё свободным, именно поэтому Эврар и ушел в дружинную избу. Она удивленно смотрела на вошедшего Яромира.

Волосы её, еще влажные после бани, струились по плечам, немного завиваясь на концах. Серое полотняное платье плотно облегало тонкий стан, а у горла причудливо, словно ломкий лед, белела сорочка.

— Приветствую тебя, светлая княжна, — улыбаясь, сказал Яромир. Услышав, что Инхульд и Эврар зовут Горлунг «светлая», он тоже с тех пор называл её так.

— Приветствую тебя, Яромир, — ответила княжна, — ты рано пришел, неужто рана тебя беспокоит?

— Нет, не беспокоит меня рана, которую ты лечила…

— Яромир, менять повязку приходи позже, когда здесь будет Эврар, — перебила его княжна.

— Неужто боишься ты меня, простого воина, светлая, — вкрадчиво начал дружинник, — неужто думаешь, что обижу тебя чем-нибудь, или оскорблю?

— Нет, Яромир, сказать по чести, не думаю, что ты меня чем-то можешь оскорбить, но негоже мне — незамужней девице, оставаться с тобой наедине, — Горлунг старалась, чтобы её голос звучал твердо, но дружинник ясно слышал в нем беспокойные нотки.

— Почему же? Разве кто узнает об этом? Может, я пришел рану лечить? — спросил он.

— Ты же говоришь, что не беспокоит она тебя, — заметила княжна.

— Телесная не беспокоит, — вкрадчиво сказал Яромир, — но беспокоит другая рана, сердечная, коею ты нанесла мне своей красотой, светлая.

Горлунг улыбнулась, ей было непривычно, что сначала Олаф говорил ей речи подобные, а теперь Яромир. Но, если слова Олафа оставили её равнодушной, не пробудили в её душе отклика, то Яромиру ей хотелось верить, хотелось внимать его речам.

Приняв её улыбку за поощрение, дружинник подошел ближе к княжне, стараясь оттеснить её к стене, и продолжил:

— Покорила ты меня, светлая, покорила, сна лишила, покой мой унесла….

— Тебя часто, Яромир, девицы покоряют, ты же «Любостай», — насмешливо заметила Горлунг.

— Нынче уж не заслуживаю я такого прозвища, ибо все помыслы мои о тебе. Глаза твои, княжна, словно каменья драгоценные, волосы, яко лучший шелк из Царьграда [81], кожа, словно молоко парное, белая, нежная…

Сердце Горлунг пело от радости, неужели она мила ему? Любимому Яромиру, самому лучшему, самому красивому воину во всем подлунном мире?!

Она не сопротивлялась, когда дружинник начал её целовать. Это были не страстные, исступленные лобзания Олафа, нет, поцелуи Яромира были нежными, ласковыми, словно солнечные лучи, они скользили по её лицу, казалось, что они оставляли за собой горящий след. Голова Горлунг кружилась от ласк Яромира, вот что значило быть любимой, ей хотелось, чтобы эти мгновения не заканчивались никогда.

Внезапно в памяти Горлунг всплыл узор, которыми сложились руны, когда она смотрела на свое грядущие, в нем не было Яромира. Это отрезвило её настолько, что нашла в себе силы княжна отстранить от себя дружинника. Отошла, выпрямилась, сжала руки в кулаки. Горлунг казалось, что эти шаги, что сделала она по своим покоям, отходя от Яромира, покинув его объятия, стоят ей годов жизни, так тяжелы они были.

— Ступай, Яромир, негоже, что мы здесь одни, — ровным холодным голосом сказала княжна.

Дружинник обомлел от перемены, что произошла в ней за эти мгновения, только что стояла она в кольце его рук, податливая, томная, а теперь она другая — холодная, надменная, истинная дочь своего отца. Такое случилось впервые, ни одна еще девка не отталкивала его, не вырывалась из кольца рук, это озадачило дружинника. И, ни слова не сказав, Яромир вышел из покоев Горлунг таким же незамеченным, как и вошел в них.

А вечером Эврар сказал Горлунг лишь одну фразу, которая убила в ней надежду и веру во взаимную любовь:

— Не по сердцу мне, светлая, что славян этот беспутный, которого даже свои кличут Любостаем, вьется возле тебя. Распутный и бесстыжий он, вот, нынче днем видел, как он девку теремную в углу зажимал. А вечером, когда я из дружинной избы шел, слышал, что он другой про глаза, яко самоцветы поет. Так что гони его, светлая, когда меня подле нет, а то будут эти бабы сплетни недостойные о тебе пускать.

Горлунг почудилось, что в сердце её воткнули острый кинжал и медленно его поворачивают. В тот миг княжне казалось, что больней ей уже никто ничего сделать не может. Но, собрав волю в кулак, она коротко кивнула Эврару в знак своего согласия со словами рынды.

А ночью, когда луна сияла высоко, а Инхульд и Эврар крепко спали, Горлунг накрывшись с головой меховым одеялом, беззвучно плакала. Оплакивала она свою любовь такую большую, такую сильную и мечты свои несбыточные, глупые.

* * *

Другая же княжна страстно мечтала забыть даже образ своего нареченного жениха, и предавалась запретной любви с милым её сердцу княжичем Рулафом.

ГЛАВА 14

Агафья с младых ногтей знала, что за всё в этом жестоком мире надо бороться. Её еще такая короткая жизнь была лучшим этому подтверждением. Чтобы не работать на кухне или в поле, Агафья постоянно боролась за внимание своей непостоянной и капризной госпожи. А это было нелегко, ибо княжну Прекрасу манило всё новое: люди, сказки, забавы и наряды. Чтобы быть всегда интересной княжне Агафья неустанно придумывала новые развлечения, порой удачные, а бывало и опасные.

Она мечтала о своей семье, о муже, о доме, поэтому старательно приглядывалась к дружинникам. В каждом встречном мужчине она пыталась разглядеть будущего мужа, но обычно Агафья интересовала их только по ночам, а по утру они забывали о ней.

Праздник наступил и в её жизни, в тот момент, когда на пиру Агафья поймала на себе заинтересованный взгляд княжича Карна. И тогда она начала бороться за него со всей отчаянной страстностью, на которую только была способна.

Той ночью, в его одрине Агафья старалась изо всех сил ему угодить, понравиться, она готова была на все, лишь бы вырваться из доли девки теремной. Старательно заманивая Карна в свои сети, приемами, опробованными на дружинниках князя своего, Агафья манила его близостью и тут же отступала, скромно потупив глаза. И оказалось, что княжич — такой же мужчина, что и дружинник самый обычный, желания и страсти у него такие же, обычные. И видать, полюбилась она княжичу, ибо Карн даже не глядел на невесту свою раскрасавицу, все его помыслы были заняты лишь ей, Агафьей. Но долго ли будет продолжаться это? Вдруг надоест она княжичу? А если рядом будет жена столь пригожая, то сколько продлится её власть над сердцем и помыслами Карна? Агафья знала ответ на все эти вопросы — не долго.

А когда Прекраса рассказала ей о любви своей к княжичу Рулафу, любви взаимной, поняла Агафья, что настал её час. Сбудутся все её самые смелые мечты, быть ей меньшей женой Карна, жить ей в довольстве и богатстве. А что за исполнение своей самой заветной мечты ей придется предать свою госпожу, не волновало Агафью. Любая борьба изматывает, после неё хочется мира. И Агафья хотела мира, ей надоело вечно прислуживать, отныне она сама желала отдавать указания.

Именно поэтому входила Агафья в покои княжны Горлунг, высоко держа голову, входила победительницей. И невольно подивилась разнице в убранстве покоев двух сестер, старшая сестра жила небогато, если не сказать бедно. Стены покоев не были красиво драпированы тканью, стол и скамьи не были покрыты холстами с вышивкой, в этих покоях не было ничего, что напоминало бы о том, что это светлица славницы.

Княжна сидела на лавке у окна, подперев ладонью подбородок, смотрела вдаль, слегка повернула голову к двери, едва взглянула на того, кто пришел, и сразу же потеряв к Агафье интерес, отвернулась. Эврар сидел в углу, точа свой кинжал, а Инхульд чистила венец госпожи.

— Здравия желаю тем, кто живет в покоях этих, — поприветствовала всех Агафья.

— Тебе того же, — ответила княжна, не глядя на неё, — зачем пришла?

— Слово молвить тебе хочу, княжна Горлунг, разрешишь? — медовым голосом спросила она.

— Слово молвить? — безразлично спросила Горлунг, — сплетни и сказки твои мне не интересны.

— Почему же сплетня или сказка? — удивленно спросила Агафья, — я правду тебе сказать хочу, истину поведать.

— С чего ты взяла, что мне интересна будет твоя правда? — не повернув головы в сторону сестринской прислужницы, молвила княжна.

— Уж, поверь мне, княжна, тебе понравится то, что я скажу, — с улыбкой сказала девка.

— Ну, молви слово свое, — неохотно ответила Горлунг, всё так же глядя в окно.

— Так мне с глазу на глаз надобно поведать тебе что-то.

Княжна кивнула Инхульд и Эврару и те ушли в одрину Горлунг, заперев за собой дверь. Княжна выжидающе смотрела на пришедшую, а та явно наслаждалась своим знанием. И начала издалека:

— Княжна, ты же старшая дочь отца своего, и по справедливости ты должна быть той, кому в приданное отдадут Торинград…

— Это я и так знаю, — грубо перебила её Горлунг, — говори, что собиралась.

Агафья, не ожидавшая, что этот разговор пойдет так, сглотнула и быстро выпалила:

— Княжич Карн может стать твоим супругом.

— А может стать супругом Прекрасы, — ехидно добавила княжна — если, это все, что ты хотела сказать, поди прочь.

— Нет, не все… княжич Рулаф любит княжну, — добавила Агафья.

— И что с того? Разлюбит, — холодно бросила Горлунг.

— Но и княжна Прекраса считает своим ладой брата жениха своего.

— Это все, что ты хотела сказать? — улыбаясь, спросила Горлунг — что моя пустоголовая сестра полюбила не того брата?

— Княжна, возможно, находится в непраздности [82], виной которой княжич Рулаф, — на одном дыхании выложила Агафья.

Горлунг впервые посмотрела на Агафью с интересом, а потом, сверкнув черными глазами, засмеялась весело и беззаботно, от всей души. Смех её отражался от деревянных стен покоя и звучал всё громче и громче, Агафья невольно попятилась, меньше всего она ожидала такого искреннего, радостного смеха в ответ на свои слова.

— Неужто правда? — смеясь, спросила Горлунг, — неужто моя сестра настолько глупа?

— Просто княжич Рулаф милее ей, сердце княжны выбрало другого, — еще немного отступая к двери, сказала Агафья.

— Сердце княжны выбрало, — ухмыльнулась княжна, и, помолчав, повторила, — сердце княжны выбрало другого.

Горлунг молчала долго, слегка постукивая тонкими пальцами по губам, Агафья обрадовалась, что её вести заставили княжну так задуматься. Значит, применит она их, придаст огласке. И тогда не бывать свадьбе княжича Карна и Прекрасы.

— А ежели ты меня обманула? — спросила княжна.

— Ну что ты, княжна, разве я могу? — ответила Агафья, заглядывая ей в глаза.

— А интересно, Прекраса знает, какая у неё подруженька хорошая? Все тайны выдаст, продаст задаром, и не подумает, — изогнув смоляную бровь, спросила Горлунг, зло сощурив глаза.

Агафья оторопело смотрела на Горлунг, не на такую благодарность она рассчитывала.

— Ежели узнаю, что обманула ты меня, пожалеешь об этом, — бросила княжна.

— Ну что ты, чистую правду сказала. Не веришь, княжна, сама проверь, по ночам Прекраса и Рулаф встречаются в ткацкой.

— Проверю, — молвила Горлунг, — а теперь поди прочь, изменница.

Агафья выбежала из покоя старшей княжны и поклялась, что никогда больше не придет сюда по доброй воле. Не зря князь Торин дочь свою старшую не жалует, злая она, жестокая, неблагодарная.

* * *

Эврар, пришедший поздней ночью со своего караульного поста, подтвердил слова Агафьи. Затаившись в углу, он видел, как княжич Рулаф, а затем Прекраса, вошли в ткацкую, оба слишком торопились на встречу, они не заметили рынду Горлунг. Старшая княжна понимала, что это шанс для неё стать княгиней. Норны сплели хорошую паутину из судеб Карна, Рулафа, Прекрасы и Агафьи, осталось только сделать так, чтобы ловушка захлопнулась за спиной Прекрасы. А её сестра знала, как это сделать.

ГЛАВА 15

На следующее утро Горлунг сидела на широкой лавке в своей светлице, красивая как никогда: в лучшем платье из бледно-голубого, почти белого шелка, серебряном венце, подаренном Суль, широкие серебряные браслеты охватывали тонкие запястья, волосы свободно струились по плечам и спине. Она ждала княжича Карна и нервно заламывала руки, призывая великую Фрею помочь ей. Эврар, посланный за Карном, ушел уже давно, но княжич всё не приходил, и это внушало беспокойство Горлунг. А если сын князя Фарлафа так и не придет? Где искать его? Как заставить выслушать?

Но вот отворилась дверь и в покой вошли Эврар и княжич Карн, рында, молча и быстро, зашел в одрину княжны, заперев за собой дверь, оставив их одних.

— Приветствую тебя, княжна, — молвил Карн.

— Приветствую тебя, княжич, — ответила Горлунг.

Карн был несколько удивлен, когда немногословный рында Горлунг передал ему приглашение княжны посетить её покои для задушевного разговора. Всё это было так странно, необычно. Неужели княжна хочет лично пожелать ему счастья в предстоящем супружестве? Или попросит не обижать сестру? Карн терялся в догадках.

— Твой рында сказал, что ты хотела меня видеть, княжна, — сказал княжич.

— Да, хотела видеть, — медленно с расстановкой сказала Горлунг. Она смотрела на этого совсем еще мальчика, и ей было даже жаль его, преданного своим братом и невестой. Но, вскинув голову, и посмотрев ему в глаза, княжна улыбнулась и продолжила, — что же ты стоишь, княжич, присаживайся.

Карн присел на лавку, стоящую напротив той, на которой сидела княжна, и выжидающе посмотрел на Горлунг, что — то в её улыбке заставило его насторожиться. И тут мужская гордость Карна взыграла, княжич решил, что Горлунг хочет его очаровать. Улыбка её самодовольная, с примесью жалости, обращенная к княжичу, была воспринята им, как зазывная. И посмотрев на неё, её тонкий стан, черные волосы, раскинутые по плечам, озаренные лучами солнечного света, Карн нашел княжну очень миловидной, почти красивой.

— Княжич, я ведь вижу, что ты человек хороший, воин смелый, ты достоин лишь лучшего в жизни своей, — улыбаясь, сказала Горлунг, — не могу я позволить твориться не справедливости вокруг тебя. Верю, что не заслуживаешь ты жизни в обмане.

— Ты о чем это, княжна? — непонимающе спросил Карн.

— Отцы наши условились о супружеском союзе твоем и сестры моей. Союзе, не скрою, удачном для всех: для тебя, моего отца и сестрицы. Наш с Прекрасой отец назовет тебя своим наследником, и ты получишь после его смерти Торинград, а после смерти отца своего Фарлафград, что сделает тебя одним из самых богатых и могущественных князей на Севере Руси. От моей сестры требуется лишь быть тебе женой доброй и благочестивой. Верно молвлю я?

— Верно молвишь, — сказал княжич, всё еще не понимая, куда она клонит.

— А как может быть Прекраса женой доброй и благочестивой, если еще в девичестве жениху своему коварный обман приготовила? — также улыбаясь, спросила Горлунг.

— Какой обман? О чем ты речь ведешь, княжна? Наговоры на сестру плетешь? Поклеп возводишь? — вскочив с лавки, гневно вскричал княжич.

— Ты, княжич, сядь и дослушай, — холодно бросила Горлунг, улыбка исчезла с её лица, уступив место озлобленности, княжна больше не хотела быть милой, она решила говорить коротко, жестко, по-мужски, избегая подробностей.

— Прекраса, сестра моя, любимая, богами хранимая, и твой брат княжич Рулаф милуются ночи напролет. И это известно не мне одной, слухи по Торинграду разлетаются, подобно огню, подхваченному ветром, так что ты, княжич, обманутый жених. Вот и решила я, что уж больно человек ты хороший, и должен знать всю правду о сестрице моей дорогой и о брате своем любимом. Ведь негоже это, не по-людски жениться на девице, что милуется с другим, делать её княгиней, возносить выше других, если по сути своей она лишь девка блудливая.

Карн недоумевающее смотрел на неё, его мозг отказывался воспринимать то, что поведала ему Горлунг. Это было бы слишком ужасно, его родной брат, с которым они вместе росли и его нареченная невеста так его обманули, предали, смешали его имя с грязью. Не может быть, всё это пустые наветы злой девицы.

— Быть того не может, — потрясенно прошептал Карн.

— Почему же не может? — ехидно спросила княжна, — может, и было. Видимо, сама Лада указала им друг на друга, любовь твоего брата и Прекрасы известна многим, вот вчерашним вечером рында мой их бесстыжих видел вместе. Хочешь, позову его, и Эврар подтвердит мои слова, поклянется самим Одином.

Карн лишь отрицательно покачал головой, в его голове не укладывалось предательство брата и невесты, не верил он в то, что обманули они его. Он не хотел слушать этих речей, не желал видеть людей, которые молвили бы ему об этом низком предательстве.

— Но земли отцов наших всё равно объединить надобно, неважно какой ценой. Ибо для моего отца другого такого шанса может и не быть, ведь не всякому княжичу можно земли доверить, и поддержка дружины отца твоего никогда лишней не будет, да и уговор давний выполнить надобно, ибо и твой отец, и мой дали слово свое, слово князя и воина, поклялись перед богами, — бесстрастно продолжила княжна.

Карн смотрел, словно не видя её, не слыша слов, произносимых ею, взгляд его пустой блуждал по стене покоя. Он вспоминал шальной, счастливый взгляд брата своего в последнее время, странные разговоры Прекрасы о счастье, но всё еще не верил. Он отказывался даже думать о возможной любви брата и невесты.

— Княжич, ты слышишь меня? — спросила Горлунг, и, не получив ответа, подошла к нему, потрепав по плечу, привлекая его внимание.

Он вздрогнул, посмотрел на неё взглядом ребенка, потерявшегося в лесной чаще, что вызвало у Горлунг чувство омерзения. Будущий князь — и не может по-мужски, как подобает воину, удар держать, того гляди расплачется, слюнтяй. Её рот скривился от отвращения, но княжна взяла себя в руки и попыталась выглядеть сочувствующей.

— Княжич, — позвала его Горлунг, — ты ведь понимаешь, что уговор отцов наших надобно исполнить всё равно?

— Да, я разумею это, — потерянно прошептал Карн.

— И что же, ты вступишь с Прекрасой в союз супружеский, даже если она находится в непраздности от брата твоего? Будешь смотреть на сына своего, наследника и гадать твой он, али нет? — глядя ему прямо в глаза, спросила Горлунг.

В тот миг она уже не казалась Карну привлекательной, более того, он ненавидел её в это мгновение, ибо именно она озвучила те страшные черные мысли, что не давали ему покоя. Эта женщина, смотрящая на него в упор черными безжалостными глазами, была в эту минуту его позора единственной, кто был рядом, и она задавала страшные вопросы, на которые ответа Карн не знал.

— Ты ведь, княжич, можешь поступить иначе, — уже совсем другим тоном продолжила Горлунг, теперь она говорила вкрадчиво, мягко, — ты ведь можешь сохранить уговоры отцов наших, будешь наследником, имя твое будет чисто, незапятнанно.

— Как же так? Что для этого сделать надо? Простить предателей, взять с брата клятву, что не подойдет он к Прекрасе более? — обреченно спросил княжич.

— Зачем же так? Зачем тебе связывать свою судьбу с такой женщиной? Разве можешь ты быть уверен после этого, что не найдет она себе другого ладу в дружине твоей или отца твоего? — спросила Горлунг.

— Ты переходишь все границы, княжна! — негодующе сказал Карн.

— Нет, княжич, не перехожу, это сестра моя вещи не дозволенные совершает, а я — девица благочестивая, верная, ни один человек в Торинграде не усомнится в моей чистоте и непорочности.

— Рад, что в этом ты на сестру свою непохожа, — огрызнулся Карн.

— Разумеется, ты рад, ведь я такая же дочь отца своего, как и Прекраса, — доверительно сказала Горлунг, — какая разница тебе кого из нас двоих делать женой своей? Тем более все вокруг видят, что Прекрасу ты не любишь. Взяв в жены меня, ты навсегда покажешь и брату своему, и дружинам отцов наших, что ты — достойный муж, а не слюнтяй какой-нибудь. Что предательство ты прощать не намерен, связываться с блудливыми бабами не станешь, а жену выбираешь себе осознано, тебе не всё равно кто княгиней подле тебя будет.

Карн смотрел на Горлунг с изумлением, он впервые в жизни встретил женщину, которая бы своей силой духа, властностью напоминала бы его мать. Ведь, наверное, непросто было ей, княжеской дочери, предложить самой себя ему в жены. Княгине Силье понравилась бы такая невестка. Да, и по чести сказать, Горлунг стала бы лучшей женой, чем Прекраса, хозяйкой двора. Но княжич ничего не сказал Горлунг в ответ на её предложение, всё это следовало обдумать и обдумать хорошо. Уже выходя из её покоев, Карн услышал:

— Княжич, не всякий князь может похвастаться женой — знахаркой, читающей грядущее по рунам, — это было последнее, что могла она добавить, больше нечем было его удержать, Горлунг выкрикнула эти слова, уже без былой уверенности, обреченно.

— А ежели то, что наговорила ты про сестру, окажется ложью? — оглянувшись, спросил Карн.

— А ты проверь, княжич, — с жаром воскликнула княжна, — проверь и сам узнаешь, что всё сказанное мною чистая правда, убедись сам.

Карн, не взглянув на неё более, вышел, а Горлунг осталась одна в своих больших холодных покоях. Она предложила княжичу все, что могла, теперь выбор за ним. Она шумно выдохнула, сжав пальцы замком, и беззвучно зашептала молитвы Фригг.

* * *

Выйдя из покоев Горлунг, княжич остановился, тяжело привалился спиной к стене и задумался о словах, только что услышанных им. Каким счастливым шел он в эти покои, и каким потерянным вышел! Рулаф, брат его любимый, младший, неужели и правда, предал он его? Как же мог он? Как после всего этого в глаза ему смотрел? И вспомнил тут Карн, что давно уже Рулаф очи свои отводит и брата избегает. А старший княжич всегда думал, что брат нашел здесь девицу, подобно Агафье, а оказывается не просто девицу, а невесту его, Карна. Тяжело, как же всё это тяжело, невыносимо.

А Прекраса тоже хорошо, девка приблудная, еще княжна. Тьфу. Княжич вспомнил всё её глупые речи о молодцах добрых и девах — лебедях, его передернуло от отвращения к невесте. Неужели можно быть такой неразумной, что променять княжеский престол на запретную связь? Чем Рулаф так привлек её?

Карн не знал, сколько времени он простоял возле покоев Горлунг, и, словно очнувшись ото сна, вышел во двор. Возле него пробегали девки теремные, чернавки, но не видел их княжич, даже майдан прошел и не заметил как. Карну хотелось уйти подальше от людей, не видеть никого, навести порядок в мыслях своих. Медленно побрел княжич к лесу, что чернел за воротами Торинграда.

Выйдя за заборол, Карн увидел княжну Прекрасу, возвращающуюся с верховой прогулки вместе со своим рындой. И такая злость обуяла Карна, глядя на её сияющую красоту, что ясно представил он, как хрустит её шея в его руках, как с испугом смотрят голубые глаза на него, как срывается последний вздох с уст розовых. Нет, нельзя, она — княжна.

Завидев жениха своего, княжна погрустнела, но подъехала к нему, заставляя Ромашку нетерпеливо приплясывать на месте, и вежливо сказала:

— Приветствую тебя, княжич.

— Приветствую тебя, княжна, — ответил Карн.

И тут в его памяти всплыли последние слова, что сказала ему Горлунг. Карн слышал их так ясно, словно стояла знахарка рядом с ним и шептала ему на ухо, слова княжны старшей «проверь, убедись» пульсировали в его голове. И Карн решился.

— Решил я прогуляться, невестушка моя, — сказал Карн выделяя обращение к ней, — не проводишь ли меня, не покажешь места любимые?

— Покажу, — сказала княжна, немного удивленно, но она не хотела ссориться с Карном, ведь видела она его уже родственником будущим — братом мужа любимого.

Карн помог княжне спешиться, и, передав уздцы её Ромашки рынде, велел ему ехать в Торинград. Взяв Прекрасу за руку, Карн повел её по тропинке к лесу. Он ощущал хрупкость ладошки, которую сжимала его длань, о, как ему хотелось сжать эту холеную, белую ручку со всей силы, услышать крик боли, который сорвется с уст Прекрасы. Но он не мог, поэтому успокаивал себя тем, что скоро выяснит правда ли слова сестры княжны или всё это порождение глупой бабской зависти.

Разговор по пути не клеился, хотя княжна старалась завести беседу, но Карн лишь хмуро отмалчивался. Дойдя до опушки леса, княжич покрепче схватил Прекрасу за руку и быстро повел в чащобу.

— Княжич, мы идем не туда, здесь нет ничего интересного, — пыталась образумить его Прекраса. — Куда ты ведешь меня?

Но он молчал, и упрямо шел вперед, Прекраса почти бежала, чтобы не отстать и напрасно пыталась вырвать свою ладонь уз пальцев воина. Когда они зашли довольно далеко, Карн остановился и, злобно взглянув на княжну, прижал её к себе.

— Ну, что, невестушка моя дорогая, вот и настал для тебя момент истины, — ухмыльнулся княжич.

— Пусти меня, Карн, пусти, мне не нравится, — жалобно запричитала она, — мне больно, пусти.

— А моему брату ты также говорила? — спросил Карн, — или только улыбалась, да шептала слова распутные?

Прекраса в ужасе на него смотрела, как он узнал? Кто ему донес? Неужели видел он их вместе? Княжна стала вырываться из его рук, она пиналась, била его кулачками, кусалась, но все её попытки были тщетны, Карн был сильнее.

И поняв по её поведению, что все, сказанное Горлунг, правда, Карн захотел её наказать, да, и само сопротивление невесты ему было по душе, поэтому, прижав её спиной к дереву, княжич заглушил её крики грубым поцелуем. Прекраса пыталась вырваться, но княжич держал её крепко, руки его уверенно скользили по статной фигуре, сжимая, гладя, подчиняя себе. Неожиданно для самой себя Прекраса поняла, что ей приятны прикосновения Карна и замерла в ужасе от своих мыслей. Княжич же её спокойствие принял за приглашение и, ухмыльнувшись, уверенно расстегнул на ней ферязь.

ГЛАВА 16

Вечером того же дня в Торинград прибыли князь Фарлаф и княгиня Силье, приехали они настолько поздно, что весь люд уже спал. Поэтому дозорные разбудили только княгиню Марфу, которая и расположила гостей дорогих, приехавших с вено за её дочь, в одрине просторной. Не успели они уснуть, как в одрину, отведенную им, вошел княжич Карн, пришел он не просто так, а с разговором серьезным. Настолько серьезным, что поведанное князю и княгине лишило их сна на всю оставшуюся ночь.

А на утро следующего дня в гриднице был накрыт богатый стол, ломившийся от яств различных, но ни у кого, из сидящих за столом аппетита не было.

Князь Торин, восседавший во главе стола, тяжелым взглядом смотрел за всем происходящим. Вчерашняя брага еще шумела в его голове, и всё это утреннее собрание было ему не в радость, да и сам повод не радостный — объявить своим наследником чужого сына. Но иного боги ему не дали, поэтому тяжко вздыхал Торин, глядя на яства.

Княгиня Марфа сидела печальная, не поднимая головы от своего блюда. Она заметила, с какой неприязнью смотрит княгиня Силье на Прекрасу, ох, не быть счастливой её единственной дочери в доме этой надменной женщины.

Князь Рулаф пытался скрыть свое нетерпение и ждал подходящий момент, чтобы объявить о своей любви к Прекрасе и попросить разрешения жениться на ней. Он нетерпеливо постукивал носком сапожка по деревянному полу, готовый в любой момент вскочить со скамьи и закричать на весь мир о своей любви.

Княжич Карн был собран и спокоен, отец накануне вечером одобрил его планы, и пообещал помощь. Поэтому Карн неотрывно смотрел в лицо брату, который на него даже не взглянул и проклинал его, вероломного, на чем свет стоит.

А сама княжна Прекраса сидела печальная, не смея поднять глаза ни на ладу своего милого, ни на жениха нареченного, постылого. Всю ночь она, не смыкая глаз, проплакала, кляня судьбинушку свою горькую. Но вера, что лада её милый, Рулаф, не покинет её несмотря ни на что, теплилась в душе княжны.

Наконец князь Фарлаф решился начать один из самых тяжелых и неприятных разговоров в своей жизни:

— Друг мой, Торин, мы с тобой знакомы давно, с тех пор, как оба были безземельными хирдманнами, многое вместе вынесли. Посему не вижу я особой причины подбирать слова, а скажу всё как есть, как разумею.

Торин рассеянно кивнул, и князь Фарлаф продолжил:

— Мы договорились с тобой объединить наши земли, породнив семьи наши. После нашей смерти мой сын и твоя дочь будут править землями нашими, объединенными, добытыми с таким трудом. Эти земли самое важное, самое дорогое, что есть у нас. Мне делает честь то, что ты захотел породниться со мной, ибо много достойных семей есть, но избрал ты мою. Но и я не меньше хочу стать тебе родственником, а не только другом, ибо узы крови связывают людей сильнее, чем все остальные.

Князь Торин сидел, молча, ему неинтересен был этот разговор, всё и так понятно, к чему лишние слова?

— Торин, — продолжил Фарлаф, он почувствовал, как жена сжала его пальцы под столом, выражая свою поддержку, — друг мой, Торин, когда мы сговаривались об объединении земель наших, то уговор наш был о браке твоей дочери и моего наследника — Карна. То, что этой дочерью будет княжна Прекраса, считалось решенным. Но тут вышло небольшое недоразумение, мой сын хочет жениться на другой твоей дочери. И, сказать по чести, считаю, что это будет более справедливым, поскольку Горлунг — дочь старшая, она должна первой познать жизнь семейную, снять сапоги с мужа.

— Что ты сказал? — хмуря кустистые брови, переспросил Торин.

— Карн хочет видеть своей женой княжну Горлунг.

Княгиня Марфа, Прекраса и Рулаф, как по команде облегченно вздохнули. Князь Торин непонимающе смотрел на них и на Фарлафа, затем перевел взгляд на Карна. Торин решительно ничего не понимал, что, о, боги, творится в его дворе?

— Князь Торин, — властно начала княгиня Силье, она держалась столь уверенно и надменно, что Торин не посмел ей указать на её место и не смог велеть замолчать, — супруг мой и я заявляем, что объединение земель и супружеский союз возможны только в том случае, если женой моего старшего сына, наследника моего мужа, будет твоя старшая дочь.

— Князь Торин, — поднялся со своего места Рулаф, — я прошу у вас разрешения взять в жены…

— Молчать! — рявкнул Торин.

Княжич Рулаф испуганно умолк и замер, потом сел на свое место, ощущая на себе недовольные взгляды родителей, брат же его больше не смотрел в сторону младшего княжича.

— Почему Карн хочет видеть своей женой Горлунг? — спросил князь Торин, яростно буравя взглядом своего старого друга.

Но князь Фарлаф не успел ответить, за него всё сказала его властная жена:

— Твоя старшая дочь — чистокровная норманнка, для нас это важно, кроме того, она непорочная и чистая девица, в отличие от княжны Прекрасы, — княгиня Силье бросила презрительный взгляд на княжну и Марфу, в её глазах и мать и дочь в равной степени были опорочены и виновны.

— Фарлаф, — яростно рявкнул Торин, — вели своей жене молчать, когда разговор ведут мужчины.

Княгиня Силье фыркнула и оскорблено отвернулась от князя Торина, она не привыкла, чтобы ей указывали.

— Зря ты, друг мой, так кричишь, — примирительно сказал Фарлаф, — что меняется в нашем уговоре, если Карн женится на старшей твоей дочери? Ничего. Какая нам разница? Никакой. Горлунг — дочь тебе, такая же, как и Прекраса, так в чем собственно дело?

— А чем Прекраса его не устроила? Разве есть кто краше её, веселее? Разве кто лучшее её поет, пляшет? Она ведь, словно Дева Лебединая, красивая, — не унимался Торин.

— Красива она, спору нет, — медленно сказал Фарлаф — да, только от жены не одна красота требуется. Жена должна быть непорочна и чиста, чтобы сомнений не было, чьего ребенка носит она в чреве своем. На наших землях княгиней должны быть женщина достойная, благочестивая, а не… — он не смог подобрать нужное слово и замолчал.

— И ты смеешь мне сказать, что дочь моя любимая не подходит в жены твоему сыну? — угрожающе спросил Торин.

И тут поднялся со своего места княжич Карн, посмотрев в глаза князю Торину, он горько сказал:

— Правда, это чистая, князь Торин, невеста моя, княжна Прекраса, не девица. Честь свою девичью отдала она не мне, как полагается это по законам людским. Не гоже князю, управляющему землями бескрайними растить дитя чужое, считать наследником своим. Да и, скажу по чести, есть у меня сомнения, что остальные дети Прекрасы будут от меня, ибо легкомысленная она больно. Поэтому и хочу жениться я на Горлунг. Во всем Торинграде не сыщется того человека, что скажет о ней дурное слово. Пускай она не так пригожа, как сестра её, но я от жены хочу не только услады для взора, мне надобно, чтоб жена моя будущая была похожа на мать мою, своим благочестием и хозяйственностью. А княжна Прекраса благочестием, мудростью и чистотой не отличается, сам я в этом убедился, не веря наветам.

— Как убедился? — вскакивая, воскликнул Рулаф.

— Так и убедился, — повернувшись к нему, ехидно ответил брат, — как мужчина может распознать, девица перед ним, али нет, так и я узнал, что невеста моя не девица уже. Или думал ты, что лишь тебя она ласками своими одаривает? Нет, меня тоже обласкала, как смогла. А ты — предатель, да ниспошлют боги кару на твою голову за то, что покусился на то, что не принадлежит тебе!

— Прекраса, как же ты…, как ты… могла — шептал Рулаф, глядя на княжну.

А Прекраса сидела, не смея глаз поднять на сидящих за столом, словно ребенок маленький, нашкодивший, она мечтала оказаться за тридевять земель от Торинграда, там, где никто не ведает о её позоре.

— Прекраса, это правда? — вставая со своего места во главе стола, спросил князь Торин.

Княжна молчала, подойдя к ней Торин, схватил её за плечи и поднял со скамьи, развернув её лицом к себе, такую красивую в белой, шитой перлами ферязи. Но красота её нынче не радовала отцовский взор, князь спросил еще раз:

— Прекраса, это правда?

Княжна стояла испуганная и, не поднимая глаз на отца, тихо прошептала:

— Батюшка, миленький, прости, но мне мил Рулаф…

— Я не спрашиваю, кто мил тебе! — закричал Торин. — Ты девица?

Прекраса смогла лишь отрицательно покачать головой, соленые слезы градом катились по её лицу и капали на сомкнутые руки.

В душе князя Торина поднялся такой гнев, что, не владея собой, со всего размаху ударил он любимую дочь по лицу. Ударил сильно, словно мужчину, сбив с ног. Прекраса, закричав, упала на присыпанный свежей соломой пол, венец её золотой упал с головы и покатился к очагу, усерязи повисли, запутавшись в разметавшихся локонах, но она этого не заметила.

— Пошла вон, волочайка [83], ты мне более не дочь, — в неистовстве кричал князь Торин.

Прекраса поднялась на четвереньки, затравленно глядя на отца, и, осознав смысл его слов, неловко встала. Она надеялась, что кто-нибудь встанет на её защиту, скажет хоть слово, которое сможет остудить отцовский гнев. Но таких не нашлось, и она, испуганно охнув, выбежала из гридницы, следом за ней вышел княжич Рулаф.

Князь Торин вернулся на свое место, поступь его была тяжелой, будто удар обрушился на него невероятной силы, что лишь истинному богатырю под стать выдержать. В гриднице стояла тишина: Фарлаф, Силье и Карн ожидали решения князя, а княгиня Марфа, вжав голову в плечи, со страхом думала о том, что грядет.

Наконец князь Торин, стукнув кулаком по столу, и сказал, глядя на князя Фарлафа:

— Свадебный пир твоего сына Карна и Горлунг состоится спустя два дня, приданым ей будут мои земли.

* * *

Княжич Рулаф догнал Прекрасу возле её одрины, лицо княжны было заплаканным, левая щека пунцовой, волосы разметались по плечам. Развернул её к себе, схватил за плечи хваткой железной и спросил:

— Это правда, Прекраса?

— Ох, Рулафушка, миленький лада мой, — запричитала княжна, сквозь слезы, — что же будет теперь?

— Прекраса, ответь мне, — встряхнув её, строго сказал княжич.

— Что ответить? — непонимающе спросила княжна.

— Правда ли, что ты и Карн познали друг друга, словно супруги?

— Рулафушка, — залепетала она, — я не виновата… он, словно коршун, налетел на меня, принудил, заставил, не хотела я, просила, молила его… а он … словно одержимый был…завел меня в чащобу лесную, я и убежать не могла…

— Заставил, — повторил, словно эхо, Рулаф.

— Да, я даже и сопротивляться не могла, ибо жених он мне…

— Жених? — перебил её княжич, — а я кто тогда?

— Ты — лада мой ненаглядный, — прошептала Прекраса, прижавшись к нему, — Рулафушка, забери меня отсюда, давай уедем.

Но княжич, казалось, уже не видел её, взгляд его был холоден и жесток. Рулаф смотрел на красивое лицо княжны, голубые глаза, пухлые губы, которые целовали другого, на золотые волосы, которые его брат наматывал на кулак, и познавал всю тяжесть разочарования.

— Нет, я уеду один, — тихо сказал он, — не нужна ты мне более. Какая же ты, Прекраса, и в правду волочайка!

И, приняв это непростое для него решение, княжич оттолкнул Прекрасу и быстро, не оглядываясь, пошел во двор. Там его оседланный скакун ждал своего хозяина для утренней прогулки, только будет она несколько длиннее, чем задумывалось. Княжич быстрым шагом приближался к нему и хотел как можно скорее покинуть этот двор, забыть все, что в нем произошло.

А Прекраса бежала следом за ним, еще не веря, что он уезжает один, без неё. Княжне казалось, что стоит ему только обернуться, посмотреть на неё, как поймет Рулаф ошибку свою и возьмет её с собой, куда бы он не ехал.

Во дворе, как обычно, было людно и шумно, дружинники, посмеиваясь, занимались ратным делом, девки теремные да чернавки хлопотали по хозяйству. Все замерли, увидев молодую госпожу, в слезах, бегущую за братом жениха своего.

Прекраса же не видела никого кроме Рулафа, она кричала ему в след:

— Рулафушка, ну, прости меня, прости, соколик мой ясный, возьми меня с собой… тебя лишь люблю я, лада, ты мой ненаглядный…

Но княжич, не оглядываясь, шел к своему коню, и только вскочив в седло, он обернулся и крикнул ей:

— Не жди меня, княжна. Забудь. Я тебя уже забыл.

И, повзрослевший за это нелегкое для всех утро, княжич Рулаф уехал прочь, оставив Прекрасу стоять посреди отцовских людей. А те, не смея глянуть лишний раз на госпожу молодую, лишь многозначительно переглядывались между собой, шушукались, надеясь, что Прекраса еще что-нибудь скажет, приоткроет завесу над этой тайной.

Княжна же, словно громом пораженная, глядела непонимающими взором на удаляющуюся фигуру Карна, стояла, опустив руки. Когда он скрылся за видокраем, Прекраса заплакала горько, безутешно, завыла, как раненый зверь, не замечая никого вокруг. Вот и закончилась её сказка.

ГЛАВА 17

Князь Торин в бешенстве вышагивал по своей одрине, гнев и злость тяжело стучали в висках, отдаваясь эхом во всем теле. Позор. Срам. В его голове не укладывалось, что Прекраса, дочь его любимая, цветок Торинграда, так его опорочила. Опозорила перед всеми, что теперь Фарлаф скажет? Стыд.

Девка, другого слова нет, словно нет в ней его крови, княжеской, крови правителя, будто всё взяла она только от Марфы. Марфа, вот кто виновен во всем. Её вина, что дочь не воспитала правильно. Растила её, словно не правительницу будущую, а обычную дочь воеводы, какой сама была. Да, откуда ей, простой славянской бабе, знать, как надо растить княгиню? Не надо было её в жены брать, не надо.

И князь, ища виноватых, не замечал, что его собственная любовь к Прекрасе, то, как он непомерно баловал её, потакал её капризам, тоже была одной из причин позора, постигшего его нынче утром. Со свойственным ему эгоизмом Торин пришел к неожиданному выводу, что виновата во всем Виллему. Именно она. Не вспоминавший о первой жене в минуты радости, князь живо воскресил в памяти её образ в минуту горести и печали.

Виллему виновата в том, что умерла рано, вон, Силье дождалась Фарлафа, и какой княгиней стала! Властной, надменной, холодной, хозяйственной, не то, что Марфа. Ходит изо дня в день, словно спит на ходу! Вздрагивает от каждого шороха, хороша княгиня! Это всё няньки виноваты, они забили голову Прекрасе бреднями своими о добрых молодцах да красных девицах. А нужно было учить её на сказаниях о чести и о долге! Настоящим нормандским сказаниям о героях и воинах, о верных женах и гневе богов.

Но что теперь, поздно, слишком поздно, что-либо менять. Норны сплели их судьбы и уже, изменить что-либо невозможно. Торин с силой ударил кулаком по резной столешнице, боль обожгла кисть, но злость от этого только усилилась. Внезапно он понял, что должен сделать и спешно вышел из княжеского покоя.

* * *

Князь Торин отворил дверь в светлицу Горлунг, он не бывал здесь ни разу. Взгляд его пробежал по пустой комнате, большой и холодной. Воздух был спертым, и в покоях стоял удушливый горьковатый запах трав, от которого хотелось чихать. У окна стояло ложе, видимо для тяжело больных и раненных, у стены сундук, старый и обтрепанный, посередине покоев — стол и две лавки. Дверь в одрину княжны была тоже открыта, там виднелось узкое ложе.

Бедная обстановка, присущая только жилью треплей, даже он не мог не признать этого. Торин невольно сравнил с покоями Прекрасы и поморщился.

Тут из одрины Горлунг вышла старуха — нянька и испуганно вскрикнула, увидев его.

— Где она? — спросил Торин.

— Приветствую тебя, конунг, — быстро ответила Инхульд, низко поклонившись, — светлая княжна Горлунг ушла собирать травы.

— Передай, что видеть её хочу, — буркнул князь и вышел из покоев дочери.

* * *

Князь Торин остался в гриднице после того, как Фарлаф с семьей и дружинники отошли ко сну. Он не хотел уходить, ему нравилось смотреть на пылающий в очаге огонь, как пламя лизало поленья, оно успокаивало князя, заставляло верить, что когда-нибудь сегодняшний позор вот также растворится, станет пеплом. Кроме того, Торин знал, что непременно пойдет нынче в одрину к Марфе и накажет её за дочь беспутную, ему хотелось убить жену в этот миг.

Дверь в гридницу отворилась и тихо вошла Горлунг. Подошла, посмотрела на него спокойным взглядом черных глаз и сказала:

— Инхульд сказала, что ты звал меня, конунг.

— Звал, — согласился он, — садись.

Горлунг присела на край скамьи по его левую руку. Она не говорила ни слова, ждала, что он ей скажет, смотрела прямо перед собой, словно видела в темноте что-то интересное. Торин невольно залюбовался дочерью: прямая спина, гордая посадка головы, черная коса змеится по плечу, сразу видно — перед ним сидит будущая княгиня, любо посмотреть.

— Спустя два дня ты станешь женой княжича Карна, — наконец молвил он.

Княжна кивнула, не сказав ни слова, молча, не повернув головы к отцу. Даже Торин был удивлен такой выдержке, поэтому спросил сам:

— Спросить ничего не хочешь?

— Хочу, — смело посмотрев ему в глаза, промолвила Горлунг.

— Спрашивай.

— Земли твои, конунг, и конунга Фарлафа объединятся этим супружеским союзом?

— Да, объединятся, — ответил князь и, помолчав, добавил, — это все, что ты спросить хотела?

— Да.

— Тогда ступай, — Торин махнул рукой в сторону двери, отпуская дочь.

Горлунг медленно пошла к выходу, но её остановил вопрос отца:

— Ты ведь знала, что так всё и будет? — не сдержавшись, крикнул ей вдогонку Торин.

— Да, знала, — не оборачиваясь, ответила она.

— И молчала, ни слова не сказала мне о своей недостойной сестре. А что еще ты знаешь? Скажи мне, немедленно молви, — грозно потребовал он.

— Я много солнцеворотов назад, еще в Норэйг говорила тебе это. Ты ведь не забыл моих слов? — повернувшись к нему, спросила княжна. И, помолчав, добавила, ответив за него: — Вижу, что не забыл, помнишь.

Князь, для которого день и так не сложился, перебрав браги, находился в состоянии хмельного безрассудства. В бешенстве, глядя на неё, Торин, потеряв контроль над собой, заорал:

— А, ну вернись, — и, не дожидаясь, пока она подойдет к нему, вскочил со своего места, и двинулся на встречу Горлунг, яростно схватив её за плечи, начал трясти, — ты, что возомнила о себе, ты, тварь? Думаешь предсказательница великая? То, что тебя эта сучка — твоя бабка научила нескольким своим приемам — ничего не значит. Поняла? Ты такая же, как все. Ничем не отличаешься ни от кого, просто девка. Такая же, как все остальные, может чуть поудачливее, чуть посмекалистей, но не более.

— Моя кровь, конунг, особая, в ней сила, и ты это знаешь, — прошептала Горлунг.

— Твоя кровь особая? — с издевкой повторил Торин, — да, особая, кровь раба в тебе течет. Твоя похотливая бабка, вышла за Ульва уже брюхатой твоей матерью, брюхатой от раба простого. Вот какая у тебя кровь. Не знала? А вот знай! Ты — никто и нет у тебя никаких особенностей. Ты, как все, ты даже хуже, потому что ты — отродье раба и сучки, что подол задирала перед каждым. А твоя мать, она была такой же, как Марфа, покорной тупой коровой. Нет никакого дара у тебя, не откуда ему взяться, дура — Суль вбила тебе в голову то, чего нет. Если бы ты была особой, ты вылечила бы Митяя, а он умер. Сколько умерло людей от твоего «целительства»? Сама-то помнишь? Али забыла? Знахарка, — с издевкой продолжил Торин, — ты просто глупая баба, такая же, как все, ты даже не настолько красива, чтоб мужчина захотел взять тебя на ложе свое, тощая, словно змея. Тебе надо без устали возносить молитвы богам, что у тебя будет муж. Не опозорь меня так Прекраса, коротать тебе жизнь одной.

— Может и так, может, я и такая, как все, может, и кровь во мне недостойная. Да только и твоя кровь течет в моих жилах, конунг, но она не лучше остальной во мне, — с вызовом сказала она.

И во второй раз за этот день князь Торин ударил дочь, только теперь старшую. Горлунг, не ожидавшая удара, упала, но быстро поднялась, глаза её лихорадочно сверкали, не владея собой, она закричала:

— Прокляну тебя, прокляну, страшные кары на голову твою посыплются одна за другой…

— Я не боюсь, — закричал в ответ Торин, — ибо ты — никто. Давай, прокляни меня, что медлишь? Боги защитят меня. Я тоже прокляну тебя. Слышишь? Боишься? Так вот, я проклинаю тебя, Горлунг, проклинаю! Пошла вон с глаз моих.

Горлунг непонимающе смотрела на отца, он, действительно её не боялся, не страшился её проклятий. Выходит, он прав, значит, всё это время она обманывала себя и всех вокруг. Каждым своим словом Торин выбивал землю у неё из под ног, лишал надежд. Князь оттолкнул Горлунг к двери, заставляя уйти, а она, будто громом пораженная смотрела на него, еще не веря тому страшному повороту в своей судьбе. Лжецелительница, о, боги! Как такое может быть? Наконец, Горлунг выскользнула из гридницы, оставив отца одного, и слепо побрела в свою светлицу. По той самой дороге, по которой она шла совсем недавно, шла победительницей, а теперь все так жутко изменилось.

* * *

Княгиня Марфа со страхом ждала ночи, ибо знала, что муж её придет в одрину, и ничего не ужасало княгиню больше этого. Ужас свернулся клубком в её животе, заставляя вздрагивать от каждого шороха. Когда отворилась дверь и вошел Торин, Марфа съежилась на ложе своем, боясь пошевелиться. Может, муж решит, что она спит и уйдет? Но нет, так не бывает.

Торин не сказал ни слова, просто начал бить расчетливо и беспощадно, словно не жена перед ним, а противник на поле брани, сильный и ненавистный. Марфа закрывала лицо от ударов, сыпавшихся на неё, подставляя плечи, спину, и с ужасом думала о синяках, которыми завтра будет покрыто её тело.

* * *

В своих покоях уничтоженная разговором с Торином, Горлунг, начала терять свое единственное богатство — веру, в то, что она иная, другая, не такая, как все. Слова Торина были настолько ужасны, что у Горлунг не возникло даже мысли о том, что это неправда, гнусная выдумка ненавистного родителя. Такое нельзя выдумать, просто невозможно, даже Торину.

В памяти Горлунг возникали давно забытые образы конунга Ульва Смелого и его хирда, старые сплетни треплей Ульва, все эти намеки, невзначай подслушанные слова и уклончивые ответы Суль. Неужели всё это было правдой? Неужто она внучка раба? И нет у неё никакого дара? Может, ошиблась Суль? Ведь не полюбил её Карн с первого взгляда, несмотря на предсказание бабки. С княжичем всё с самого начала пошло не так, вопреки словам Суль.

Горлунг нервно ходила по своим покоям, сжимая тонкими пальцами виски, так будто хотела силой изгнать из памяти слова Торина. Но у неё не получалась, они продолжали звучать в её ушах, мучая и терзая.

А ночью стало плохо Инхульд, и княжна ничем не смогла ей помочь, к утру нянька Горлунг была мертва. Горлунг расценила это как подтверждение слов князя Торина, боги карали её за самомнение и гордыню, не была она избрана богами, нет в ней дара к целительству. Она не ДРУГАЯ, всё это было ложью Суль.

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 18

Студень [84] 862 год н. э., Норэйг, Утгард

Стояла ясная, морозная полночь. Луна, сияя на звездном небе, серебрила своими тонкими лучиками сундук, стоящий напротив большого ложа, застеленного пушистой полостью. Возлежавшие на ложе мужчина и женщина не касались друг друга, так, словно они были чужими друг другу, и только ночная повелительница свела их на короткое время вместе.

Женщина была очень красива, тонкие правильные черты лица, капризно-пухлые губы. Её белокурые волосы разметались по полости, причудливо светясь белым в неверном свете ночной госпожи. Красивая округлая рука была закинута за голову, во всей её фигуре было что-то томное, нежное, словно она даже спящая каждым своим жестом, поворотом головы, обещала несказанное наслаждение.

Рядом с женщиной лежал мужчина, он не спал. Мужчина не смотрел на красавицу, спящую подле него, на её нежную кожу цвета парного молока, на её позу полную неги и обещания радости. Нет, Олаф смотрел лишь на сундук, ему казалось, что он будто светится таинственно, загадочно, но разумом он понимал, что это лишь свет луны, проделки ночной властительницы неба. Норманн не мог сам себе ответить, зачем он смотрит на этот старый ящик, стоящий в его покоях уже целую вечность, просто смотрел и все. Теперь с ним такое случалось часто. Ему казалось, что он похож на сундук, стоящий в одном из покоев Торинграда, в самой дальнем и холодном, тот, в котором лежали травы целебные.

Оторвав взгляд от злополучного сундука, Олаф посмотрел на женщину, лежащую подле него, разметав по меховой полости белокурые волосы. Его жена, его Гуннхильд. Только больше она не казалась ему неотразимой, нет, теперь Олаф воспринимал её красоту как дополнение к его жизни. Как предмет зависти его братьев и немногочисленного хирда, как что-то само собой разумеющееся. Олаф всегда знал, что его дома ждет красивая жена, теперь он знал, что его ждет уже не любимая женщина. А он так хотел, чтобы ждала его другая, чтобы иная возлежала с ним на этом ложе. Другая.

Терзания, эти постоянные мысли, позорные для мужчины, для воина. Но они преследовали Олафа и он, презирая себя, грезил и мечтал ночами, представляя на месте Гуннхильд иную женщину. Ту, что не похожа ни на кого, ту, которую никто никогда не заменит. Если бы, если бы только она была сейчас рядом с ним, если бы её смоляные локоны были бы раскинуты по полости, он бы перебирал их, восхищался бы ими. Когда, в какой момент она стала единственной властительницей его дум? Тогда, когда Олаф впервые увидел её, или когда она отказала ему, выгнала, словно раба позорного?

С тех пор, как он пришел из набега на Гардар, Олафу казалось, что боги изменили его и всю его жизнь непоправимо. Теперь ему было одиноко в своем дворе, со своей женой, со своим небольшим хирдом, словно он отныне занимал чужое место, место, на котором он был несчастлив. Иногда Олаф думал, что просто раньше не жил, не чувствовал, а плыл по течению туда, куда несла его судьба, нити которой сплели лукавые Норны. Теперь же он с завистью смотрел на своих хирдманнов, которые не терзались душевными муками, не любили, не страдали. Они были просто мужчинами, просто воинами, не имевшими души, как же им хорошо жилось, женщина не была постоянным их терзанием! Олаф так хотел жить, как раньше, он не хотел чувствовать эту пугающую пустоту в груди, ощущать всем своим сердцем эту горечь. Женщина, всё из-за женщины. О, великий Один, они же все одинаковы, они нужны лишь для удовольствия и продолжения рода. Но Олаф м не мог заставить себя в это поверить.

Горлунг. Как он ненавидел это имя. И всё равно, каждую ночь шептал его про себя, пробуя на вкус, смакуя. Она забрала его душу. Ведьма. Иногда Олаф хотел закричать: «Верни мне мой покой, мою жизнь, я был в ней счастлив». Но кричать было некому. Она не поехала с ним. А он просил.

Олаф думал, что никогда её не простит, даже если она будет умолять его о прощении. Но она не будет, а он и не простит. Уезжая из Торинграда, он запретил себе вспоминать о ней, хотел вычеркнуть навсегда из памяти любое напоминание о ней. Но не смог. Стоило ему сесть на рум[85], начать грести[86] в сторону дома, как перед глазами возник образ Горлунг. Олаф гнал его прочь от себя, но ничего не помогало. Сначала он злился, вспоминая её, но ночами, перебирая веслами темную воду, он грезил о дочери конунга Торина. Иногда он мог себя даже уверить, что всё еще наладится, что всё еще получится. Олаф строил планы один нелепее другого, да простят его боги, кажется, был даже план захвата Торинграда. Мысли его были недостойны воина, викинга, возвращающегося домой с набега, но Олаф ничего не мог с собой поделать.

Ступив на землю Утгарда, первой, кого Олаф увидел, была Гуннхильд, жена бежала к нему, распахнув объятия. Но он не испытал былой радости, глядя на её статную фигуру, белокурые волосы, зеленые глаза. Бежала, словно жена обычного хирдамана, Горлунг никогда бы так не поступила, но она же княжеская дочь, а его Гуннхильд — дочь простого воина. Ласка жены теперь не приносила Олафу радости или удовлетворения, она лишь снимала на время напряжение, которое сковывало его тело, будто тисками.

Проходило время, и он начинал с нетерпением ждать весны, которая положит начало новому году для властителей волн [87]. Он хотел вернуться в Торинград, за ней. Вопреки всему: её словам, её желанию, своему здравому смыслу.

Олаф часто вспоминал её слова, последние, которые Горлунг сказала ему. Но не верил им. Он считал, что Прекраса и Карн теперь супруги, и Горлунг не питает больше глупых надежд. Поэтому поедет с ним сама, добровольно, а ежели не захочет, значит поедет не добровольно. Тогда отношения с конунгом Торином будут испорчены навсегда. Но почему-то Олаф был уверен, что Торин не пошлет за старшей дочерью свою дружину. Нет, после он примет мунд [88] Олафа, хотя, может, и будет серчать на него. Но Олаф переживет это, как переживет и недовольство своего отца сим опрометчивым поступком. Главное, что она будет рядом, будет с ним. И тогда ночи его станут счастливым временем, а не бесконечным ожиданием нового дня, который приблизит таяние льдов.

Гуннхильд, притворяясь спящей, наблюдала за своим мужем. Её настораживало то, каким Олаф вернулся, он стал чужим, незнакомым, пугающим. И этот чужак был равнодушным и холодным, он более не смотрел на неё любящим взглядом красивых цвета волн фьорда глаз, нет, теперь он смотрел на этот проклятый сундук ночи напролет. О чем он напоминал Олафу? Или о ком? Что случилось с ним в Гардаре? Эти мысли терзали Гуннхильд постоянно, не покидая ни на мгновение. Оказывается, как раньше спокойно и счастливо ей жилось! А теперь Гуннхильд, словно в один момент спустилась с небес на землю. Олаф устал от неё. Она никогда не думала, что это произойдет так скоро, так быстро.

Стоило лишь ступить Олафу на землю Утгарда, как Гуннхильд поняла, что что-то изменилось в нем, эта перемена была непоправимой. Он так же сжимал её в объятьях там, на берегу, как всегда, когда возвращался с набега, так же относился к ней с уважением, не бранил зря. Но всё стало иначе. Под его равнодушным взглядом Гуннхильд казалось, что она становится меньше, ничтожнее. Олафа больше не интересовали её заботы, её радости, он лишь вежливо кивал всем её словам, но не хотел их слушать. Иногда Гуннхильд, прерывая свою речь, оборачивалась на мужа и видела, что тот её не слушает, он, словно витает где-то мыслями. Это её пугало.

Сначала Гуннхильд, как могла, развлекала Олафа, заботилась о нем, надеясь, что его отчуждение скоро пройдет. Только ему это было более не нужно. Олаф стал другим. Он, казалось, более не замечал её, не видел, а когда взгляд его падал на неё, то смотрел он холодно и равнодушно. Так, словно не жена была перед ним, а красивая вещь. И даже ночами, любя её, он более не заботился о ней, не обнимал тепло и нежно, теперь на их ложе царил такой же лютый холод, как и над фьордом.

А ведь раньше всё было иначе… Гуннхильд почувствовала, как слезинка из под смеженных век потекла по щеке. Олаф этого не заметил.

ГЛАВА 19

Червень 862 год н. э., Северная Русь, Фарлафград

Вот и наступил новый червень, но счастливых перемен он не принес. Княжна Горлунг, именуемая теперь княгиней, так ждавшая изменений в своей судьбе, была разочарована. Жизнь княгини оказалась совсем не такой, каковой она себе её представляла. О, как же она ошибалась, как жестоко её покарали за это боги!

Жизнь во дворе князя Фарлафа была для неё, конечно, лучше, чем та, которую она вела в отцовском дворе. Но не намного. Горлунг надеялась совсем на иную жизнь. Дочь Торина считала, что как супруга княжича, наследника князя Фарлафа, она приобретет власть и всеобщее преклонение, её будут ценить, любить и уважать. А в первую очередь, в мечтах Горлунг, всё это должен был делать её муж. Но ничего этого не было. Видимо, для того, чтобы быть любимой и счастливой нужно что-то большее, чем просто быть княгиней.

Княгиня Силье относилась к невестке тепло, но при этом требовала подчинения. Так же, как и меньшие жены князя Фарлафа, трудилась теперь Горлунг по хозяйству, не покладая рук. Если в девичестве своем от работы во дворе князя Торина она была освобождена, поскольку княгиня Марфа не желала её видеть, то теперь её обучали вести хозяйство в большом дворе. Вечерами Горлунг просто валилась с ног от усталости, но за это она была благодарна Силье.

Сначала Горлунг с воодушевлением принялась за обучение, она надеялась, что скоро им с Карном построят свой двор, теперь же, когда разговоры об этом замолкли, она старалась устать за день так, чтобы сразу уснуть, едва только ляжет на ложе. Молодая княгиня боялась своих мыслей, ибо они были горькие, черные, безрадостные. Теперь Горлунг рядилась в дорогие платья, всегда была на виду, она была уверена, что некоторые из её новых нарядов были богаче платьев Прекрасы, тех, которым она некогда так завидовала. Но шитые золотом платья не радовали сердце молодой княгини. Девки теремные, чернавки, дружинники ей поклонялись, перед ней расступались, но она с тоской вспоминала дни своего девичества. Те дни, когда она была невидимой для всех.

Князь Торин не спешил выполнять свои обещания и начинать строительство двора для нелюбимой дочери и супруга её, опорочившего дочь любимую, хоть и беспутную. Поэтому со строительством он тянул, а князь Фарлаф, увидев, как жена его водимая радуется невестке расторопной, также медлил. Слишком мало радости было у княгини Силье в жизни, и, ежели радовала её Горлунг, значит, пускай радует как можно дольше. Молодой князь Карн тоже не особо торопил отца, по сердцу ему была устроенная жизнь в родительском доме, всё нравилось ему в ней, все, кроме жены.

Княгиня Силье, тоскующая по своей родной земле и языку, с удовольствием проводила время с Горлунг, они были из одного мира и примерно в одно время ступили на землю славянскую. Княгиня без устали обучала Горлунг ткать, прясть, заготавливать запасы на зиму, рассчитывать количество нужных заготовок, а главное, добиваться от девок теремных и чернавок беспрекословного подчинения. А иногда просто рассказывала ей о своей семье, той, в которой она выросла, о встрече с князем Фарлафом. Горлунг всегда вежливо слушала, кивала, когда надо задавала вопросы, но княгиня чувствовала, что это скорее из вежливости, чем из интереса. Что-то было в Горлунг такое, что настораживало княгиню, часто присматривалась Силье к невестке, но понять причину своего беспокойства не могла.

Сама же молодая княгиня, разуверившись в своем даре, веру в который ей с детства прививала Суль, целительством более не занималась. Раньше ей казалось, словно травы в лесу шепчут ей, она, сама не зная почему, ведала, какие из них следует сорвать, как их высушить и как применить. Теперь же ничего этого не было. Мир потерял для неё много звуков, и она плохо чувствовала себя в нем, иногда ей казалось, что она не видит теперь и половины красок, что радовали её глаза прежде. Князь Торин словами своими жестокими лишил её веры, что она несла людям освобождение от хворей. И это стало для неё главным ударом в жизни. Ни нелюбимый и не любящий муж, ни отсутствие земли, на которой можно княжить, так не печалили её, как мнимость дара. Теперь она с горечью вспоминала слова Суль о том, что она — другая, выходит, не права была бабка, она — обычная, нет у неё дара, боги не отметили её…

Иногда по старой памяти Горлунг доставала из сундука травы целебные, перебирала их и убирала обратно, горестно вздохнув. Она чувствовала себя обманщицей, лжезнахаркой, а людей, которым она помогла, считала исцелившимися чудом, и старалась не помнить о них. Зато тех, кого Морена забрала, Горлунг вспоминал часто и винила себя в их гибели, ибо возомнила она себя выше волхвов, за что и наказали её боги. Поэтому теперь она с горькой улыбкой вспоминала свою былую нерушимую уверенность в якобы существующем даре.

Горлунг старалась навсегда изгнать Суль и её слова, учение из своей памяти. Но иногда воспоминания о её детстве, прошедшем подле Суль, всё-таки посещали её, и Горлунг плакала о том, сколько лет находилась она в заблуждении, винила во всем свою бабку, обманувшую её. Теперь Горлунг воспринимала все невзгоды своей жизни как наказание, ниспосланное богами ей за её былую самоуверенность, за то, что она обманывала людей.

Супружество княгини молодой тоже не приносило ей радости, с Карном отношения у неё были сложные и противоречивые. Они не находили общего языка, и будучи одинаково несчастными в этом браке, возлагали всю вину друг на друга. В этом она тоже видела подтверждение слов Торина, вопреки предсказаниям Суль, муж не любил её, если не сказать больше, Карн её терпеть не мог. Она же отвечала ему полной взаимностью. С самого брачного пира возненавидела Горлунг Карна. Если бы не её глупые мечты, не её слепая вера словам бабки, то Горлунг была бы счастлива с Яромиром.

Горлунг ненавидела те ночи, что приходилось проводить ей с мужем. Боги убили в ней душу, ведь для женщины нет ничего хуже, чем делить ложе с нелюбимым, чужим мужчиной. Стоило Карну открыть дверь в одрину жены своей, как та передергивалась от отвращения, все его прикосновения казались ей неприятными. Но она терпела, как хорошая и послушная жена. Она ведь теперь княгиня.

Горлунг часто вспоминала их брачную ночь, когда, сжав кулаки и закрыв глаза, она лежала, не шелохнувшись, терпя руки Карна, настырно шарившие по её телу, и думала о том, что власть, которую даст ей этот брак, положение, что будет занимать она, того стоит. Какой же глупой она была! Не будет у неё власти и не будет высокого особого положения во дворе мужа, может, у мужа и двора своего не будет.

Горлунг даже была благодарна Агафье за то, что та существует, отвлекает внимание Карна от неё. Хотя, мысль о том, что будь женой Карна Прекраса, тот бы, опасаясь гнева князя Торина, не посмел держать в том же доме наложницу, посещала Горлунг не единожды.

В те редкие ночи, что Карн проводил в одрине Горлунг, та, зажмурившись, старательно представляла на его месте Яромира. Ах, Яромир. Несмотря ни на что, она любила его, страстно, пылко и безнадежно. Находясь в узах постылого брака, Горлунг мечтала о бравом Торинградском дружиннике. И чем больше времени проходило, тем сильнее любила она свою мечту, Горлунг приписывала ему всё новые качества и поступки. Поступая так же, как и Прекраса, в ожидании сватовства, любя лишь придуманный ею образ.

* * *

Княгиня Силье, устав от долгого дня, раньше обычного ушла в свою одрину. Там, не спеша, сняв повойник, она присела на скамейку возле очага, ожидая своего супруга. Столько лет они вместе, вырастили детей, за эти годы они словно породнились. Теперь всё у них общее: и планы, и мечты.

Раньше Силье ревновала его к меньщицам, но это было давно по молодости, по глупости. Время унесло всё ненужное, напускное, оставив лишь те узы, которые связывали прочнее, чем узы плоти. Княгиня знала, что для своего Фарлафа она — первый советчик и друг, как и он для неё. А ведь это редкость, что на родине, что здесь, на Руси. Мужчины редко допускают женщин в мир своих страхов и печалей, чаяний, а он допустил.

Дверь скрипнула, и княгиня обернулась, Фарлаф вошел и сел подле неё, положив голову ей на плечо, словно ища утешения. Они долго сидели, молча, глядя на веселое пламя в очаге.

— Тебя что-то беспокоит, жена моя? — тихо спросил князь.

— Да, меня печалит, Фарлаф, — также тихо ответила Силье, — что брак сына нашего не такой как у нас, у них всё иначе, словно совсем чужие они друг другу.

— Они еще молоды, Силье, — вздохнув, ответил он, — они поймут и оценят друг друга, а дети свяжут их узами крепкими. Не переживай. Мы же тоже не сразу такими стали, сколько упреков высказали друг другу в молодости! Или ты невесткой недовольна? Только скажи, и я заставлю Карна наказать её по совести.

— Нет, Горлунг — хорошая женщина, работящая, только не любит она сына нашего, — печально сказала княгиня.

— Полюбит, они только жить начали, — мудро сказал князь, — время ведь — вещь странная, она заставляет нас на всё смотреть иначе. Горлунг увидит Карна по-другому, когда родит наследника, и он совсем иначе будет к ней относиться. Хотя, плохо, что эта рыжая, словно тень стоит между ними, беспутная девка.

— Дело не в этой девке, Фарлаф, — посмотрев ему в глаза, сказала Силье, — боюсь, что дело в Горлунг. Она не хочет налаживать отношения с Карном. Она, словно стена бревенчатая, неприступная, неуступчивая, совсем по-женски не мудрая. Я однажды видела, как она проводит вечера. Это страшно, Фарлаф. Она сидит и смотрит на огонь или в окно долго, вечер напролет и молчит, так, словно ей нечего сказать, да и не кому. Что она там видит? Кто стоит перед её взором? Раньше я думала, что Горлунг не любит нашего сына, потому что еще молода и глупа и не пришло к ней то чувство, что должна питать жена к мужу. Но нет, в её сердце был мужчина. Потому что не может женщина никогда не смотреть на мужчин, если только она не выбрала уже своего ладу. Горлунг ведь ни на одного дружинника нашего не посмотрела, на мужа своего смотрит, что на стену. И этот её рында, он странный, предан ей, как пес, ходит следом и молчит. Мне иногда кажется, что они днями не говорят друг другу и слова, хотя всё время вместе. Думаю, что если Горлунг когда-нибудь обозлится на Карна, то этот её Эврар убьет его и глазом не моргнет.

— Ты накручиваешь себя. Горлунг верна нашему сыну. А про то, что она тихая, так она просто похожа на Торина, он тоже молчалив, — успокаивающе прошептал князь.

— Да, наверное, — ответила княгиня, но, задумавшись, добавила: — Но я вижу, как они с Карном смотрят друг на друга, так, словно не видят. Они чужие и оба не хотят становиться ближе и роднее, холят в сердцах обиды друг на друга, так, словно это самое важное в жизни. Им доставляет радость досадить друг другу как можно больше, обидеть горше. Почему они не понимают, что не в этом радость супружества?

— Поговори с ней, Силье, ведь в браке от женщины зависит многое, почти все, — предложил Фарлаф.

— Я попытаюсь, — согласилась она, — но знаешь, мне кажется, она не послушает меня. Горлунг очень упряма. Я однажды спросила её, почему она не лечит наших людей, ведь во дворе отца она слыла знахаркой, так она ответила мне, что это былое и больше тому не бывать, она была не права. Я тогда у неё спросила, что значат её слова, но Горлунг лишь головой покачала, и я не смогла от неё добиться ни слова больше. Неужели она считает, что наши люди чем-то хуже торинградских? Хотя нет, она часто говорит, что в Фарлафграде ей лучше, чем во дворе отца. Я поговорю с ней о Карне, иначе они разрушат друг другу жизни навсегда.

— Ты преувеличиваешь, ну, не будет лада у них в семье и что? Жизнь мужчины нельзя разрушить плохой женой. Карн возьмет меньших жен. А Горлунг будет пользоваться привилегиями княгини, он ведь не бросит её, не прогонит, она принесла ему земли, самое главное в жизни, а славу воинскую и доблесть он должен заработать сам. Для этого ему нужна добрая женщина, ждущая его в одрине, если это будет не Горлунг, то это её вина.

— Я понимаю это, просто мне жаль её, бедняга, она сама себе портит жизнь и не видит дальше своего носа, — печально сказала княгиня Силье, — она ведь хорошая женщина, чистокровная дочь Норэйг.

— Хочешь сказать лучше было бы, если б Карн женился на другой сестре? — лукаво спросил Фарлаф.

— Нет, что ты, Горлунг — хорошая невестка, почтительная, — ответила она, и, помолчав, тихо добавила, — а та, другая, говорят, разрешилась мальчиком.

— Да, неловко вышло, ведь это наш внук, только неясно, от какого сына, — помолчав, сказал князь, — неудобно мне теперь перед Торином, ведь мои сыновья загубили дочь его, кто возьмет её в жены после этого? Позор, хотя она сама виновата, она и мать её. Надо же было девке не объяснить главного в жизни!

— Это ему должно быть неудобно, что он такую дочь вырастил, — твердо сказала Силье, и добавила, — этот ребенок не наш внук, Фарлаф, я не хочу, чтобы Карн или Рулаф признали его, это повлечет проблемы после, нельзя создавать двусмысленность, когда речь заходит о наследнике, и о первородстве. Если Карн признает его, что тогда будет? Он станет наследником? А сын Горлунг, ведь будут же у них дети, кем тогда станет он? А если Рулаф признает? Он еще слишком молод, не понимает жизни, мы подберем ему жену хорошую, зачем ему этот ребенок? Ни к чему. Поэтому забудь о Прекрасе и о её ребенке. Он лишь её. Пусть докажет, что он — сын Рулафа или Карна. И так эта свиристелка много горя принесла, Рулаф только оправился, да и Карн совсем недавно его простил. Неприятно всё это было. Моему сердцу материнскому было больно смотреть на всё это, оба моих сына ссорились из-за кого? Из-за вертихвостки.

— Силье, может и стоит признать Рулафу этого ребенка, — неуверенно промолвил князь.

— Почему? — удивленно спросила она.

— Это должно еще больше связать нас с Торином.

— Но для чего? Неужели ты думаешь, что князь Торин будет пытаться расторгнуть уговор насчет земель из-за того, что Карн женился на Горлунг, а не на Прекрасе?

— Нет, но вести идут нехорошие с юга, — тихо, понурив голову, сказал Фарлаф.

— Какие вести? — встревожено спросила Силье.

— Говорят, славяне восстают против нас, изгоняют. Они идут сплошной стеной, сметая всё на своем пути, изгоняя чужеземцев, тех, кто насаждает свой уклад, свою жизнь здесь, на Руси. То есть таких как я, и как Торин.

— Неужели это правда, Фарлаф? — потрясенно спросила княгиня, — мы же строим здесь города, заботимся о них, не унижаем, мы преумножаем богатство и не только свое. Разве плохо живется люду в Фарлафграде? Разве они голодают? Нет, они живут достаточно хорошо, у них есть крыши над головами, скот, еда, защита. Почему они восстают?

— Это их земля, Силье, а мы чужеземцы. Мы никогда не будем здесь своими, сколько бы лет не прошло, сколько бы мы не прожили здесь. Мы хотим передать наши земли сыновьям, а может, и передавать будет нечего, да и некому, — горько ответил князь.

— Но почему? Не понимаю…

— Разве хотела бы ты, чтобы твоей землей правили чужестранцы? — спросил Фарлаф. — Я знаю, что не хотела бы, и я бы не хотел. Вот и они не желают. Они смелый народ и долго терпели нас.

— Может это неправда, сплетни, оговоры, — предположила Силье.

— Может, — ответил Фарлаф, но по его голосу княгиня поняла, что всё серьезно, и это проверенные данные, от верных людей.

— Что же делать теперь, неужели, Фарлаф, нам придется уехать? — встревожено спросила княгиня.

— Нет, я свою землю без борьбы не отдам, не для того я столько лет потратил, чтобы найти место, где смогу я построить свой град, — жестко сказал Фарлаф — Надо объединиться с Торином, встать единым войском на защиту наших земель, дать отпор, выиграть время. А там видно будет. Может, восстания обойдут нас стороной. Хотя надежда призрачна.

— Ты думаешь, отобьемся? — с надеждой спросила его жена.

— Не знаю. Но биться будем, другого не дано, — и, помолчав, добавил, — или погибнем за эту землю, пока она наша.

Они молчали довольно долго, думая о том, что им готовит это лето, переживут ли они его. Почему-то и князь, и его жена были уверены, что их ждут тяжелые испытания.

— Я могу отправить тебя к своему брату, в Согн, хочешь? — спросил князь.

— Нет, я не брошу тебя, — ни мгновения не думая, сказала Силье, — погибать так вместе. А ежели бороться, то, может, и от меня прок будет.

— От тебя всегда прок есть, ты меня радуешь, жена, — крепче прижав её к себе, ответил князь.

ГЛАВА 20

На утро следующего дня княгиня Силье решила поговорить со своей невесткой, и поэтому на рассвете решительно отворила дверь в её покои. Горлунг, уже одетая в темно-синее платье, заплетала косу, чтобы после спрятать её под повойником, резко обернулась, услышав звук скрипнувшей двери. Увидев княгиню, она как-то почти незримо для людского взгляда расслабилась. Но Силье это заметила, нехорошее предчувствие змеей шевельнулось у старшей княгини в груди, но она отогнала эти мысли прочь.

— Приветствую тебя, княгиня, — сказала Горлунг, почтительно склонив голову.

Вошедшая кивнула ей, с интересом смотря на невестку. Силье редко видела Горлунг без повойника, и теперь придирчиво оглядывала её тонкую, длинную шею, черную косу, кончик, которой завивался локоном. Она слишком худа, но это не страшно, мясо всегда можно нарастить, были бы кости. А так невестка хороша, приятна для взора, нет в ней изъянов, как и нет особой красоты. Но красота отвлекает и редко приносит счастье, так что миловидность лучше.

— Прости, княгиня, что заставляю ждать, — сказала Горлунг, но голос её звучал ровно, в нем не было раскаяния.

— Это я пришла раньше, ибо хочу слово молвить тебе.

— Почту за честь, — ответила молодая княгиня, приглашая жестом Силье присесть.

— Горлунг, я не хочу ходить вокруг, да около, скажу всё сразу, если ты умна, ты поймешь меня, оценишь проявленную заботу, — начала княгиня, — я давно смотрю на тебя, наблюдаю, ты мила сердцу моему, материнскому, ибо лучшей жены для своего сына мы избрать не смогли бы. Ты не боишься работы, справедлива, зря чернавок не гоняешь, не обижаешь никого. Ты будешь хорошей хозяйкой двора, помощью для мужа своего. Также меня радует, что ты не заносчива и не болтлива, в делах проявляешь твердость и мудрость. Но, в иных случаях ты ведешь себя глупо, неразумно, ты не смотришь дольше носа своего, ты не видишь будущего.

— Благодарю за совет, княгиня, но не совсем разумею, о чем ты молвишь, — несколько удивленно ответила невестка.

— Горлунг, я говорю о твоих отношениях с мужем. Будь добрее с ним, ласковее, и ты увидишь, что и он будет иначе относиться к тебе. В браке почти всё зависит от женщины, она должна дать мужу уверенность, поддержать его, ты должна понять это. Ведь у вас вся жизнь впереди…

— Я поняла, — перебив Силье, сказала Горлунг.

Разумом она понимала, что свекровь права, но, будучи несчастливой сама, она не хотела видеть рядом с собой счастливых лиц. И более всего Горлунг не хотела видеть счастливым Карна. Того, кто каждый день доказывал своим поведением правоту слов Торина.

Всю свою жизнь Горлунг ненавидела Торина, ежедневно, каждый миг своей жизни, так, как научила её Суль. И теперь, живя в другом дворе, не видя его, ей отчаянно нужен был тот, кого можно ненавидеть также жестоко и люто. И единственным, кто относился к ней здесь с неуважением, был её супруг. Горлунг ненавидела Карна, потому что иначе жить она не умела, ей было просто физически необходимо кого-то ненавидеть. Эту ненависть она холила в своей душе, ибо именно это чувство давало ей уверенность, делало её жизнь похожей на прежнюю, прожитую в Торинграде. Ту уверенность, которой ей сейчас так не хватало.

Княгиня не ожидала, что этот разговор закончится так, Горлунг не услышала её слов, она смотрела холодно и равнодушно. Слова Силье не задели её душу, всё осталось по-прежнему. Силье растерялась, но, покачав головой, решила более таких речей с невесткой не вести, всё это бесполезно. Горлунг глупа, она не понимает слов свекрови и, может, никогда не поймет. А жаль.

* * *

Стоило Горлунг выйти из своих покоев, как она встретила Агафью. Вообще они в Фарлафграде встречались редко. Рыжую наложницу не особо любили во дворе князя Фарлафа, и причина эта была не в том, что люд любил Горлунг, нет, причина была прозаичнее — княгиня Силье не жаловала её, поэтому и избегали Агафьи даже девки теремные.

Самой же Агафье нравилась её жизнь в Фарлафграде, но больно скучна она была, будучи по натуре своей сплетницей, Агафье теперь даже поговорить было не с кем, поэтому вынужденное одиночество днями, было для неё гнетущим. Карн оградил её ото всех проблем и забот, и она разленилась, потеряла страх и начала считать себя равной княгине Силье, и не мало удивилась, увидев, что княгиня брезгливо поджимает губы и не глядит в её сторону. Агафью это возмутило, и она решила попробовать развеять скуку иначе, ведь Горлунг молода и глупа, и Агафья, имея опыт общения с Прекрасой, захотела подружиться с Горлунг. Именно поэтому и поднялась наложница князя Карна в то утро рано, она поджидала Горлунг.

— Здравствуй, княгиня, — губы Агафьи изогнулись в ленивой улыбке.

— Здравствуй, — ответила Горлунг, обходя её стороной.

— Что же ты, княгиня, никогда ко мне не заходишь? — спросила наложница Карна.

— Зачем мне к тебе заходить? — остановившись, удивленно спросила Горлунг.

— Как зачем? Поговорить, душеньку отвести, дом родной повспоминать, совет держать, — нараспев ответила Агафья.

— Совет держать? В чем же ты мне можешь совет дать? — насмешливо спросила княгиня.

— Как в чем? Как мужа ублажить своего, ведь не секрет, что, видимо, я с этим справляюсь лучше.

— Это единственное, что ты можешь делать хорошо, а в остальном от тебя прок не велик, — высокомерно ответила Горлунг.

— Так ведь это самое главное, — лукаво заметила она.

— Для наложницы, может, и главное, а для княгини главным является содержание двора в порядке. Так что говорить мне с тобой не о чем. Уйди с глаз долой и не показывайся более.

— А ты, княгиня, не забывай, кому обязана местом своим, — зло бросила Агафья.

— И кому я обязана? — с интересом спросила княгиня молодая.

— Мне, — запальчиво крикнула бывшая подружка Прекрасы.

— Тебе? — процедила сквозь зубы Горлунг.

— Да, мне, я же открыла тебе глаза на связь сестры и княжича Рулафа, промолчи я тогда, так и была бы ты княжной нелюдимой, отцом нелюбимой в Торинграде. Жила бы, как простая рабыня, у тебя даже платьев нарядных не было, не больно тебя отец — то баловал.

— По-моему, ты отблагодарена моим мужем за свою двуличность и продажность сверх всякой меры, — резонно заметила Горлунг, и, бросив последний взгляд на Агафью, ушла прочь, оставив ту стоять посреди гридницы, слушая шепот девок теремных за спиной.

* * *

А вечером, когда муж неожиданно пришел в её одрину, Горлунг подняла на него полные презрения глаза и резко спросила:

— Почему же ты один?

— Один? — непонимающе спросил Карн.

— Да, почему один? Что же ты, лада мой, — с издевкой продолжила Горлунг, — не привел никого, кому жаловался на меня, чтобы убедились, что исправилась я, веду себя иначе.

— Жаловался на тебя? — переспросил он.

— Да, я же жена плохая, мать твоя уже провела со мной разговор о радости супружества.

— Я не просил её. И даже не думал об этом, — растеряно ответил Карн.

Карн смотрел на свою жену с отвращением, он ненавидел её, за острый язык, за презрение, которое выказывала она к нему со дня их брачной ночи. Всякий раз он намеренно хотел сделать ей больно, ударить, досадить, увидеть слезы на её лице. Но Горлунг не плакала, а лишь зло смотрела на него. И это раздражало его еще больше. Её проклятая сила духа, откуда она в ней, в этом хрупком теле? Почему он не мог её сломить?

А ведь она была почти сломлена на их брачном пиру. Он видел это по её потухшим глазам, по смирению, которое она проявляла. Да, тогда Горлунг была не так уверена в себе, как в тот день, когда она открыла ему глаза на предательство Прекрасы. Иногда Карн жалел, что предал огласке связь Прекрасы и Рулафа, надо было жениться на ней, а не на Горлунг. Ибо хоть Прекраса и притворно сопротивлялась ему, но она была страстной, там в лесу, она так сладко стонала, а эта… Эта просто лежала неподвижно под ним, так, словно её и не было на ложе, смотрела холодно, а после пыталась стереть его прикосновения. Словно он был ниже её, пренебрежение — вот как она относилась к нему. Ни одна женщина до Горлунг так не поступала, не оскорбляла Карна так. Сначала он хотел быть с ней нежным, заставить её принять его как мужа с радостью, но она не хотела, а лишь презрительно кривила губы в усмешке. Сука. Ненавистная сука. Если бы не Агафья, жизнь Карна была бы просто невыносима.

— Тогда ладно, — бросила через плечо Горлунг, — зачем пришел нынче?

— А зачем муж приходит к жене своей? — ухмыльнувшись, спросил Карн, — мне нужен наследник. Отныне я буду приходить чаще к тебе, а ты должна принимать меня с радостью.

— Радостью? Такой, как сейчас? — улыбнувшись, спросила она.

— Нет, так, как обязана жена принимать мужа своего, ждать его прихода, приносить радость, а не тоску, как ты.

— Какой муж, такая и встреча, — зло сказала Горлунг.

Карн в бешенстве ударил кулаком по перине, схватил её за плечи и, сжав, закричал:

— Я хороший муж, а ты …. ты …, ненавижу тебя, мне даже любиться с тобой не хочется, но ты моя жена, и это наказание богов, которое я не заслужил. Мне нужен наследник. Поняла?

— Не заслужил? Боюсь, что это меня боги наказали тобой, — прошептала она.

Бросил её на перину, Карн задрал сорочку жены, с неудовольствием поглядел на её худое тело.

— Ты даже для взора моего неприятна. Страшная вот ты какая, — сказал Карн, — словно не баба, а девчонка для брака не созревшая, одни кости.

— А ты положи рядом свою рыжую, чтоб не так тоскливо было, — усмехнувшись, бросила ему в лицо Горлунг.

Карн просто взбесился, увидев её ухмылку, не боится она его, не уважает, как положено доброй супруге. И он, размахнувшись, ударил её по лицу, лишь бы стереть эту усмешку, лишь бы не видеть её.

* * *

Княжичу Рулафу нелегко далось это время, время, когда он скитался по лесам, ища утешения, пытаясь забыть Прекрасу и её предательство, пытаясь излечиться от мук совести. Но, видимо, все дороги юного княжича вели только в отчий дом, в Фарлафград, ибо нигде покоя он не находил.

Рулаф помнил, как приняли его отец и мать, ни разу не упрекнув, в том, что он предал родного брата. А сам княжич, наскитавшись по лесам и полям, по чужим землям, с благодарностью принял их великодушие.

А брат… Карн тоже простил его. Долго, правда, обиду таил в своем сердце, но простил, и жизнь княжича наладилась.

Теперь в Фарлафграде, прощенный семьей, Рулаф не думал о Прекрасе более, воспоминания о ночах, проведенных вместе с ней, не посещали его даже во сне. Но иногда, глядя на какую-нибудь румяную девку теремную, невольно сравнивал её княжич с той, что была краше всех в Торинграде. А когда сообщили ему, что разрешилась Прекраса мальчиком, что-то шевельнулось в душе его, теперь воспринимал он её иначе, не как полюбовницу неверную, нет, она стала для него теперь бабой простой, обычной, с дитем. А он — княжич молодой и вся жизнь у него впереди, все дороги лежат перед ним, ступай по любой, будет у него еще и дом свой, и семья. А красавица княжна осталась в прошлом, там, где он еще был молод и наивен, там, где он еще верил женщинам, верил богине Ладе.

Глядя на Карна и стараясь ни в чем ему не уступать, Рулаф завел себе наложницу из девок теремных, возвысил русоволосую Власту. Даже строгая княгиня Силье слова ни сказала на эту выходку, хотя случись это раньше, до происшествия в Торинграде, Силье не позволила бы творить блуд в доме своем. Но теперь она разрешала все, что угодно, лишь бы сын младший не помнил о Прекрасе.

ГЛАВА 21

Червень 862 год н. э., Северная Русь, Торинград

Князь Торин не изменял своим привычкам и, как прежде, каждое утро верхом объезжал принадлежащие ему земли, в любую погоду, даже когда князю не здоровилось. Только теперь это не приносило ему былой радости, ведь эта земля перейдет не к его сыну. Эта мысль терзала Торина день за днем, ночь за ночью, и не было ему спасения, утешения и забвения. Казалось, что он уже должен был смириться с этим, но князь не смог, да и не хотел. Ему доставляло какое-то извращенное удовольствие бередить эту свою самую больную рану, раз от раза распаляя себя этими горькими мыслями всё больше и больше. Торин постоянно думал о том, что сын Фарлафа будет княжить на его земле, земле, добытой с таким трудом.

В жизни князя Торина было много дней жестокости, лютой кровавой бойни, но подкосил его брачный пир Горлунг и Карна. Даже себе Торин боялся признаться в том, что его земля достанется им, что все, за что он долгие годы бился, перейдет им. Этим двум. Тем, кого он не любил и не уважал, что за дети могут быть у них?

Горлунг… Торин жалел, что в тот вечер сорвал на ней всю свою злость, он тогда кричал ей страшные слова, говорил, что не боится её проклятий. А он боялся, боялся сильно, просто тогда, словно дух злой вселился в него, ведь помнил же он слова Суль. Но эти мирные годы, когда Горлунг лишь лечила людей, его людей, сделали своей дело, он расслабился и страх притупился, а в тот проклятый день всё пошло наперекосяк. С самого утра, всё шло не так. Зачем он говорил Горлунг о том, что она обычная, такая же, как все, что вся её вера в свой дар не стоит и куны? Ведь стоит лишь раз посмотреть в её глаза, такие же, как и у Суль, так становится ясно, что она другая, иная. Ведьма. Почему боги так прокляли его, послав сначала такую дочь, затем отобрав единственного сына? Что он сделал не в угоду богам? Торин не мог найти ответ на этот вопрос.

И теперь каждое утро князь открывал глаза со страхом, ибо ждал, что дочь нашлет на него гнилую болезнь. Он прекрасно помнил, что именно от гнилой болезни умирали неугодные Суль хирдманны, поэтому и ждал такой смерти. Смерти, недостойной воина. Этот страх липкими коготками схватил его душу и не отпускал. Несмотря на то, что время шло, а ничего не происходило, Торин свято верил в свою смерть от руки Горлунг, в то, что она не простит ему того последнего унижения. Злая, жестокая дочь, от которой теперь зависела его судьба, и то обретет ли счастье его душа.

Что же до Прекрасы, то Торин вычеркнул её из своего сердца, он не считал её более дочерью, ему было стыдно за неё перед Фарлафом. Такой позор, такой стыд! Иногда Торин видел дочь, но никогда не заговаривал с ней, она для него теперь не существовала.

Какая всё-таки интересная штука жизнь, какие всё-таки просмешники боги! Раньше он никогда не думал о Горлунг, и лишь Прекраса царила в его мыслях, теперь же всё иначе!

Но самым страшным в жизни князя стал момент, когда Торин узнал о восстаниях славян. Этой страшной вести он подсознательно ждал все эти годы, когда властвовал на земле другого народа, умом Торин понимал, что рано или поздно завоевателей погонят с земли, но Торин не ожидал, что это случится так скоро. Ведь, кажется, только намедни он основал Торинград, и вот тот уже под угрозой.

А вести, вести страшные, черные приходят с юга, приходят с востока, везде изгоняют норманнов. Вот и вчера приехал гонец с запада и там вести страшные, что делать? Где выход? Князь Тори не знал ответов на эти вопросы. Закрадывалась ему в голову иногда страшная мысль: «А вдруг это боги его наказывают?». Но за что? Чем он провинился? Торин этого не знал.

Ветер нетерпеливо переступал копытами по черной сухой земле, и Торин внезапно осознал, что смотрит по сторонам, словно прощаясь со своей землей, в последний раз оглядывая взглядом хозяина Торинградскую землю.

Это так напугало князя Торина, что на следующее утро он послал в Фарлафград гонца с приглашением для князя Фарлафа и его сыновей. Это была его последняя надежда, ведь как говорят славяне: «одна голова хорошо, а две — лучше», земли свои надобно защищать.

* * *

Княжне Прекрасе, в отличие от сестры, этот червень принес много перемен, но также мало счастья. Жизнь её изменилась полностью, но это не принесло ей радости и довольства, нет, она с тоской вспоминала свою прошлую беззаботную жизнь.

Теперь она была дочерью, которой нет. Как не смешно звучала эта фраза, но она полностью отражала сложившуюся ситуацию. С того памятного утра, когда князь Торин прокричал, что она ему не дочь, он не изменил своего решения. Богатые, красивые покои княжны Прекрасы стали для неё клеткой, неволей. Она теперь знала каждую трещинку и щербинку в стене, каждую дырочку на покрывале. Всё это Прекраса много раз разглядывала в своей печали, дни её проходили однообразно и серо. Все былые развлечения были ей теперь заказаны.

Отныне никто не приклонял головы своей перед княжной, девки теремные и чернавки перестали угождать, Прекраса в миг потеряла свое особое княжеское положение во дворе Торинграда. Теперь её все обходили стороной, потому что не знали, как держаться с ней: не ровня она простым девкам теремным, но и более не княжна она по положению, хотя, по рождению, безусловно. Только теперь она затворница, пленница торинградская, и любой у неё за спиной может сказать сквозь зубы: «непутевая», «горемычная», «беспутная»…

Даже то, что Прекраса считала даром Лели и Лады — свою красоту, отныне не приносило ей былой радости. Никто теперь, казалось, не видел её пригожести, дружинники больше не смотрели ей в след с таким видом, будто Деву — лебедь узрели, теперь воины отца смотрели на княжну с осуждением, а некоторые даже с отвращением. Это было самым тяжелым для Прекрасы испытанием. Красавица княжна потеряла веру в свои чары, веру в свою счастливую судьбу.

Прекраса испытала незнакомое ей доселе чувство — зависть. И, о, боги, кому она завидовала? Она завидовала Горлунг. Если бы ей кто-нибудь сказал об этом солнцеворот назад, княжна не поверила бы, рассмеялась. Но теперь зависть сжигала Прекрасу изнутри, адским пламенем. Даже будни Горлунг в Торинграде казались Прекрасе радостнее её дней нынешних. Ведь Горлунг всегда была занята делом — она либо собирала травы, либо их сушила, либо применяла их на хворях людей местных. Горлунг была здесь вольной птицей, могла пойти, куда душа желает, а ей, Прекрасе, идти было некуда, да и не зачем. Прекраса, сидела без дела изо дня в день до самого квитеня, месяца, в котором она родила сына — Растимира.

Растимир теперь занимал все дни княжны, он постоянно плакал и капризничал, а вместе с ним плакала и его мать. Она оплакивала свою загубленную жизнь, несчастную долю, что выпала ей. Материнство не принесло радости княжне, нет, сына своего Прекраса воспринимала, как кару богов за свое легкомыслие, за свою несбывшуюся любовь, за мечты крамольные. Не готова была княжна становиться матерью, сама сказки слушала, а теперь вот ими же пыталась успокоить сына.

За время, прошедшее с того момента, когда её покинул Рулаф, Прекраса повзрослела. Она стала иной, теперь она смотрела на жизнь без мысли о вседозволенности, и очень жалела, что недоля свела её с княжичем Рулафом. Как проклинала она тот день, когда княжич впервые поцеловал её, кляла себя, на чем свет стоит, что ответила на его страстный призыв. Почему, почему она не повела себя, как обычная славница, почему она не осталась верна жениху своему нареченному? За что боги её так покарали? Сейчас бы жила княгиней молодой в Фарлафграде и в «ус не дула», а она теперь….

Но, несмотря на это, каждую ночь Прекраса вспоминала Рулафа, своего ладу ненаглядного. Сначала княжна ждала, что он вернется. Целыми днями просиживала она в красивой ферязи, около узлов со своими одеяниями. Но проходили дни за днями, а княжич не приезжал за ней. Тогда ей вспоминались слова его прощальные, когда в гневе выкрикивал он, что забыл Прекрасу. Как не было тяжело княжне, но она смирилась с тем, что для Рулафа она не стала незабываемой, видимо, он и в правду её забыл.

Самым тяжелым для Прекрасы было перестать его ждать, хотя, глядя правде в глаза, княжна и сейчас время от времени, когда неожиданно отворялась дверь в её светлицу, ожидала увидеть его, своего ладу. Но вместо Рулафа приходила либо Марфа, либо Селяна — одна из девок теремных, что носила ей еду и помогала с Растимиром.

Ночами Прекраса вспоминала жаркие объятия Рулафа, время, проведенное ими в ткацкой, и горько плакала, не веря, что он мог забыть всё это. Неужели встретил кого краше её? Разве такое возможно? Видимо, да, раз не едет он за ней. Как мог он забыть их любовь? Ведь у неё до сих пор подкашивались ноги, стоило лишь зайти в ткацкую. Сколько, сколько воспоминаний было рядом, изо дня в день они посещали её, раня раз от раза всё глубже.

Растимир, чей он сын, Рулафа или Карна? Сама Прекраса не могла ответить на этот вопрос. Но для себя она решила, что Растимир — сын Рулафа, сын их большой любви, благословение самой Лады. Но иногда она это благословение проклинала, в те моменты, когда дружинники отворачивались от неё во дворе, когда чернавки да девки теремные шептались за её спиной, когда мать укоризненно качала головой. Не оправдала она ожиданий Марфы и Торина, расстроила отца с матерью, но уже не изменить ничего, поздно.

Так и жила княжна, редко выходя из своих покоев, изгнанницей там, где некогда царила вольной пташкой, несчастной, где была некогда счастливей всех на свете, обычной девкой, где была когда-то краше всех.

ГЛАВА 22

Эврар смотрел на вздрагивающие плечи своей госпожи и не знал, чем утешить её. Во дворе отца она была изгнанницей нелюдимой, здесь же княгиней молодой, да только душа её так и осталась одинокой. Не появилось у неё подруг верных, словно и не изменилось ничего, только место заточения другое стало. Хотя нет, тело Горлунг никто не пленил, её душа металась в клетке, это страшнее, понимал рында.

Да и сама Горлунг так же сторонилась людей, как будто боялась их, на лице её всегда, словно маска была строгая, спокойная, даже когда супруг оскорблял её прилюдно, она всегда с достоинством выносила это. Настоящая княгиня, такой только гордиться можно. Эврар в такие моменты непомерно гордился своей госпожой и столь же непомерно ненавидел Карна, что не ценил её.

И только иногда она была такой, как нынче, растерянной, несчастной девицей, совсем еще девчонкой, потерявшейся в жизни. Сердце старого вояки разрывалось на части, когда он смотрел на горе своей госпожи, никого дороже её не было в жизни Эврара. И теперь она плакала, словно и не княгиня, а простая девка теремная, размазывала слезы по лицу, припухшему, покрасневшему, тихонько всхлипывала.

И ведь всё началось здесь, в Фарлафграде. Во дворе отца ей тоже было не сладко, но никогда Горлунг так не плакала, тихо, безутешно, словно душу свою оплакивала.

— Не плачь, светлая, не надо, — тихо сказал Эврар.

Горлунг не ответила, лишь кивнула ему, и попыталась собрать всю волю в кулак и успокоиться. Быстро, словно слезы её были чем-то постыдным, вытерла она их, да только новые соленые дорожки катились по щекам, вопреки всем её усилиям. Они текли одна за другой, заставляя её нервно сглатывать, громко шмыгая носом.

— Кто обидел тебя, светлая? — спросил он, помолчав, видя, что она не успокоится.

— Никто, Эврар, никто меня не обижал, — прошептала Горлунг в ответ.

— Что же ты слезы льешь? — спросил он, улыбаясь ей по-отечески, так, словно сам знал ответы на все вопросы.

— Не знаю, Эврар, так плохо мне, словно нигде места для меня нет. Чужая я везде и всем. Никому я не приношу радости, — всхлипывая, шептала она в ответ.

— Не гневи богов, светлая, здесь любят тебя.

— Да, свекровь меня не обижает, да и свекор тоже, — нехотя согласилась она.

— Не обижают, ведь лучше тебя никого в подлунном мире нет, — уверенно сказал Эврар, чем вызвал улыбку сквозь слезы у своей госпожи, и, помолчав, добавил — Он поймет, он ведь еще молод. Наладится все.

— Молод, наладится…и ты туда же…, — как эхо повторила за ним Горлунг.

— Светлая, хочешь я убью рыжую? — внезапно предложил рында то, о чем задумывался уже давно.

— Нет, пускай живет, она мне не мешает. Он не любит меня не из-за неё, а потому что я такая чужая и чуждая, во мне изъян какой-то, я виновна во всем, не он.

Эврар молчал, ему нечего было сказать на это своей хозяйке. Он хотел потрепать её по руке в знак утешения, да не посмел, госпожа ведь. А Горлунг, не заметив этого, ухватилась за возможность кому-то высказать все, что накопилось на душе. И слова полились из её уст быстро, торопливо, словно все эти годы молчания, она их хранила именно для этого момента.

— Эврар, почему я несчастлива? Ведь я — княгиня, я должна быть счастливой, княгини не бывают другими, иначе как им княжить? Только тот, кто счастлив — справедлив. А мне так плохо, так гадко… — сказала Горлунг, и горько добавила, — наверное, потому что княжить мне негде, да я и не хочу более. Те слова отца, — она словно выплюнула это слово «отец», ибо не ощущала себя дочерью Торина, — будто убили во мне все, словно неживая я более, ничего не хочу, ушла радость из меня, забыли меня боги. Ушла бы я от него, отсюда, навсегда, не задумываясь, пошла бы искать себя, ответы на свои вопросы, да только идти мне некуда, да и не зачем. Не сбежать мне от себя, от мыслей своих тяжких. Так на душе темно, словно нет свету в мире больше,… — а потом задала Горлунг вопрос, что мучил её уже долгое время — зачем она мне лгала, учила меня тому, что не дано мне богами? Ведь у Суль был дар, зачем она внушила мне, что и у меня он есть? Раньше я жила и знала, зачем я хожу по земле, мне казалось, что я несу свет, исцеление, что я почти, как она, даже лучше, добрее что-ли. Хоть Суль и не понравилось бы то, как я применю знания, но я думала, что поступаю верно, по-доброму. Ведь её любили за красоту, а я не такая…, меня любить не за что, я хотела лишь, чтобы меня тоже заметили, хотела быть полезной. А оказалось, что лишь губила, сколько людей Хель забрала из-за меня? Много, больше, чем пальцев на руках. А теперь не осталось ничего. Веры нет. Жутко и страшно. Будто нет мне места нигде… Одна я… Совсем одна…

— Светлая, это пройдет, ты успокоишься, терзания отступят, боги дадут ответы на все вопросы. Светлая, … он не стоит терзаний, — заметил Эврар, сознательно меняя тему разговора, и, говоря, ей то, что давно хотел молвить, да не решался.

— Я знаю, что Карн не стоит этого, — тихо ответила она.

— Я не про супруга твою молвлю, — понурив голову, прошептал рында, — а про Яромира.

Горлунг удивленно подняла на него мокрые от слез глаза.

— Я же видел, как ты, светлая, смотрела на него, пока он был болен, — продолжил Эврар — ты полюбила его. Зря. Он не достоин. Всего лишь «Любостай», а ты — княжеская дочь, дочь воина. Я ведь вижу, что и сейчас ты о нем вздыхаешь, да только брось дело это. Не гоже это. Ты — княгиня, в почете ты здесь и благости, а он — беспутный, словно бог их Уд.

Горлунг нечего было ответить своему рынде, она понимала, что он прав, да только сердце не слушало доводов рассудка, память рисовала образ Яромира, такого красивого, его ласковый взгляд, ленивую улыбку. Она низко склонила голову, стараясь не показать Эврару, что никогда не забудет она Яромира.

* * *

Молодой князь сидел на ложе, любуясь на лежащую на нем Агафью. Её рыжие волосы были рассыпаны по меховой полости, нагое тело, словно светилось, приятно округлое, красивое, улыбка манила. Если бы не она, то какой безрадостной была бы его жизнь! А так Карн всегда знал, что Агафья ждет его в своем покое, скучает, рада ему в любое время. А какими ласками одаривала она его, словно сам Уд вселялся ночами в её тело!

Ну, и пусть, мать сурово хмурит брови, не одобряя его, пусть. Разве понять ей, строгой княгине Силье, что за радость несет ему Агафья? Нет, не понять. Мать всё носиться с Горлунг, словно с ребенком, надоели обе, такие надменные и смотрят на него, будто он совершает нечто недопустимое. За что мать так полюбила Горлунг? Видимо, та притворяется покорной и послушной, ах, если бы княгиня Силье знала, что за змею она греет на груди своей.

Агафья потянулась, красиво изогнувшись, улыбнулась, когда увидела, как при этом загорелись глаза Карна. Поманила его к себе, прижалась, оплела руками пухлыми. Ведь от него теперь зависит её жизнь, а Агафье нравилась в Фарлафграде. Она — любимая женщина князя, если бы не княгиня Силье, то она была бы меньшицей. Но Агафья и так не гневилась на богов, её нравилась и жизнь наложницы.

— Что тревожит тебя, мой лада? — спросила она у Карна, погладив нежным пальчиком складку, залегшую между его бровей.

— Ох, Агафьюшка, ты всегда, словно чуешь мое настроение, — прошептал он.

— Ты ведь мой лада, как может быть иначе?

— Если бы не ты, жизнь была невыносимой здесь, — прошептал Карн.

— Опять она? — спросила Агафья.

— Да, она, — нехотя согласился молодой князь.

— Забудь о ней, ты же со мной. Она просто злиться, видя любовь нашу, ведь нас сама Лада благословила, — прошептала она, наклонившись к Карну.

Если сначала Агафья переживала, что Горлунг будет строить ей козни, то теперь успокоилась. Молодая княгиня словно и не замечала её, будто и не подозревала о ней, а после давешнего разговора с ней, наложница совсем успокоилась.

— Злиться, — согласился Карн — она жестокая, ненавижу её. Относится ко мне так, будто я недостоин её и земель, которые принесло мне это супружество. А я ведь еще не княжу даже!

— Забудь о ней, в этих покоях тебя любят, помни об этом, ненаглядный мой, — шептала девица, гладя его по плечам.

Карн, обнимая одной рукой Агафью, смотрел на её рыжие локоны и думал лишь о том, что его и в правду здесь любят, у него счастливая Доля.

* * *

Этой ночью прибыл гонец князя Торина, в полдень следующего дня князья, княжич и княгини с немногочисленной дружинной выехали в Торинград на совет военный, на котором следовало обозначить тактику защиты теперь уже общих земель от восстаний, что катились по стране. Все были серьезны и печальны, повод для встречи не радостный, пугающий. Каждый понимал чем грозит восстание славян для Фарлафграда и Торинграда.

ГЛАВА 23

Князь Торин, как и солнцеворот назад, принимал гостей из Фарлафграда, только нынче повод был не веселым, не праздничным. Именно поэтому князь и стоял, хмуро глядя на въезжающих во двор всадников. Вот они миновали забарол и начали медленно приближаться, поднимая при этом клубы пыли.

Впереди ехал князь Фарлаф, такой же сосредоточенный и хмурый, как и Торин, по обе стороны от него ехали сыновья, чуть далее жена и невестка, замыкали вереницу дружинники.

Князь Торин почувствовал какое-то смутное беспокойство, и интуитивно начал искать глазами его причину. Взгляд его уперся в черные глаза, горящие каким-то внутренним, потаенным огнем. Торину стало не по себе, как впрочем, и всегда, когда он смотрел в глаза старшей дочери. Он уж и забыл, какие они, глаза Суль. А Горлунг смотрела на него не мигая, будто видела впервые, но вот она отвела взгляд и окинула быстрым взглядом постройки двора, словно выискивала перемены, произошедшие в Торинграде за этот солнцеворот.

— Приветствую, вас в Торинграде, — громко сказал Торин.

— Здравствуй, Торин, — ответил ему Фарлаф, следом за ним приветствия недружным хором повторили все остальные.

Князья Торин, Фарлаф, Карн и княжич Рулаф, вместе с гриднями [89] прошли в гридницу, где были накрыты столы, держать совет. Княгиня Марфа расстаралась, как обычно, несмотря на нехватку времени, гостей принимали должным образом. Белоснежные льняные скатерти покрывали длинный стол, на котором дымились различные яства, стояли кубки с брагой. Но мужчины не притронулись ни к еде, ни к питью, они выжидающе смотрели друг на друга. Каждый боялся начать этот тяжелый разговор. Наконец, князь Фарлаф молвил:

— Ну, что, друг мой Торин, вот и настали черные для нас с тобой времена.

— Настали, — подтвердил Торин.

И спало напряжение, царившее до этого в гриднице Торинграда. И князь Торин, и князь Фарлаф, словно перенеслись в свою бурную молодость, в те времена, когда они были молоды и постоянно готовились к бою. Они, сыны Норэйг, стали едины снова, как много солнцеворотов назад, и глас будущей сечи зазвучал в их ушах.

* * *

Княгиня Марфа тоже не сидела без дела, она хлопотала устраивая гостей. Дружинников князя Фарлафа отвели в дружинную избу, передохнуть с дороги. Княгиню Силье, как и в прошлый её приезд, расположили в богатой одрине. Княгиня Марфа постаралась не ударить в грязь лицом перед гостьей, именно поэтому дни, когда ждали гостей и готовились к их приезду, девки теремные не выпускали из рук тряпок, наводя чистоту и в доме и во дворе.

Горлунг тоже отвели богатую одрину, но она пожелала поселиться в своих старых покоях. Стоило ей только войти в них, вдохнуть душный, непроветриваемый воздух с запахом трав, который так и не исчез за время её отсутствия, как воспоминания нахлынули волной. Воспоминания о жизни здесь, о своих мечтах, так и не сбывшихся, о Яромире, который здесь бывал, о совей ошибке. Всё это нахлынуло, как волна, и княгиня молодая словно перестала видеть настоящее, а унеслась мыслями в прошлое, такое оказывается счастливое.

Так и стояла она посредине неубранных покоев, пока девки теремные мыли и протирали все вокруг, раскладывали её узлы. И вздрогнула Горлунг от неожиданности, когда одна из девок теремных передала ей приглашение от Прекрасы, княжна просила посетить её светлицу. Удивительное для Горлунг приглашение, но она ему была не рада, её отвлекли от таких приятных мыслей. Нехотя выскользнула она в коридор и пошла к покою сестры.

* * *

Княжна Прекраса нервно ходила по своим покоям из угла в угол, иногда останавливаясь, боясь, что разбудила Растимира. Но нет, он спал крепким безмятежным сном младенца. Придет ли Горлунг? — эта мысль не давала Прекрасе покоя. Наверное, нет, ведь сестры никогда не были дружны, так зачем ей сейчас навещать младшую непутевую сестру? Но княжне очень хотелось увидеть сестру, разбередить свои раны, а, может, успокоится, узнать, что не одной ей больно.

Княгиня Горлунг вошла в покои своей сестры, всё еще одетая в серое дорожное платье, сшитое из добротной ткани, и в серый повойник. Она была впервые в светлице сестры, и невольно сравнила её со своей одриной, усмехнулась про себя. Богатые красивые покои, как и у неё в Фарлафграде, такие, каких не было у неё здесь, а ведь должны были быть. На мгновение обида за это пренебрежение вспыхнула в Горлунг с новой силой, но затем улеглась, когда она увидела печальное лицо сестры. Даже злорадство не всколыхнулось в княгине, нет, оказалось, что она его переросла. Страдание в постылом браке сделало Горлунг человечнее, добрее, спокойнее.

Прекраса немного полнее, чем была раньше, стояла рядом с зыбкой [90] и нерешительно смотрела на неё. Она была всё также красива, только теперь взрослой женской красотой, фигура её была округлой, с плавными линиями, взгляд голубых глаз более не был наивным, нет, теперь он был немного разочарованным. Горлунг посмотрела на неё оценивающе, как на былую соперницу, хотя они никогда ни за что не боролись. Теперь Горлунг не чувствовала своей неполноценности рядом с сестрой, она не ощущала более себя некрасивой рядом с ней, или же просто такая мелочь перестала её волновать.

— Здравствуй, Горлунг, — неуверенно сказала Прекраса.

— Здравствуй, Прекраса, — также неуверенно ответила Горлунг.

Обе они молчали, Горлунг не представляла, зачем сестра позвала её, а Прекраса не знала, как завести с ней разговор, это были томительные мгновения для них обеих. Хотя они прожили много лет в одном дворе, рядом, они впервые разговаривали на равных, как взрослые женщины, не пытаясь поддеть друг друга. Даже раньше, живя под одной крышей, они редко встречались лицом к лицу, от этого им обеим было еще более неловко.

— Это мой сын — Растимир, — указав на зыбку, сказала Прекраса.

— Понятно, — прошептала старшая сестра.

Горлунг не подошла к зыбке, не взглянула на ребенка, лежащего в ней. Это был чужой ребенок, не интересный ей. Вдруг Горлунг подумала, что, может быть, это сын её мужа, но, прислушавшись к себе, поняла, что ей всё равно. Она не хотела знать, видеть этого ребенка, особенно, если в нем текла кровь Карна. Ей даже было жаль маленького Растимира, если он приходился сыном её мужу.

— Зачем ты позвала меня, Прекраса? — устав от тягостного молчания, спросила Горлунг.

— Я просто подумала, что тебе будет интересно посмотреть на Растимира, — солгала она.

— Милый малыш, — даже не взглянув на зыбку, ответила Горлунг. Её стало тяготить это молчание, неизвестность и пытливый взгляд Прекрасы.

— Горлунг, — наконец решившись, прошептала Прекраса, — расскажи, как ты живешь теперь, что за жизнь у тебя в Фарлафграде. Как там? Я ни разу не была во дворе князя Фарлафа, похож ли Фарлафград на Торинград? Какие там люди?

— Хорошо живу, Прекраса, я теперь княгиня. А Фарлафград ничем не отличается от Торинграда, такие же люди, такие же страсти у них, что и у здешних, — ответила она.

— Тебе там лучше, чем было здесь? — подняв на сестру глаза, спросила Прекраса.

— Да, лучше. В подлунном мире не так уж и много мест, где мне будет хуже, чем было здесь, — с недоброй улыбкой ответила старшая сестра.

И княжна Прекраса сразу вспомнила, как смеялась над сестрой, потешалась над худобой Горлунг, над её преданным рындой. Не по себе стало княжне от этих воспоминаний, а еще больше выбивало Прекрасу из колеи то, что сестра старшая обид не простила, и прощать не думала.

— Княгиня Силье — женщина тяжелая, как ты с ней уживаешься? — помолчав, спросила княжна.

— Да, тяжелая, строгая, но сердце у неё золотое, она очень добра ко мне, — ответила Горлунг.

— Знаешь, Горлунг, иногда я завидую тебе, — помолчав, призналась Прекраса.

— А я иногда завидую тебе, — горько усмехнувшись, сказала старшая дочь Торина.

— Но почему? Чему завидовать? Ведь нынче я живу не так, как прежде. Я — узница в своей светлице, пленница Торинградских стен, никто больше не преклоняется передо мной, — горько сказала Прекраса.

— Да, но ты живешь, понимая себя, ты знаешь свое место в мире, тебя не терзают думы.

Прекраса не понимала, о чем говорит её старшая сестра, но Горлунг всегда была такой, словно не от мира сего, она другая. У Горлунг свои боги, не славянские, она не такая как все, наверное, поэтому её так тяжело понять.

— Ты видишь его? — зажмурившись, спросила Прекраса. Именно ради этого вопроса она и позвала сестру, княжна так хотела знать ответ на него, знать, как там её Рулаф, её лада.

— Кого его? — непонимающе, спросила Горлунг.

— Рулафа, — прошептала сестра.

— Вижу, мы же теперь с ним одна семья, — пожав плечами, ответила Горлунг.

— Как он? Что с ним?

— Хорошо, — ответила Горлунг, но, подумав, добавила, — раньше много браги пил, теперь нет, успокоился.

— Обо мне вспоминает? — с придыханием спросила Прекраса.

— Не знаю, Прекраса, со мной он о тебе слов не молвил, — сказала Горлунг, но, помолчав, добавила, — может, раньше и вспоминал.

— А нынче?

— Нынче, поди, что нет. Не до воспоминаний ему теперь. Славяне наступают, а это важнее для воина, чем былые утехи. Да и так, не поминает он тебя, Прекраса, не поминает…

— Почему ты так уверена в этом? — былая непоколебимая уверенность в своей пригожести вспыхнула в глазах младшей сестры.

— Он милуется с одной из девок теремных, — не щадя её, ответила Горлунг.

— Откуда ты знаешь? — спросила Прекраса.

— Княгиня Силье сказала, ей доносят о таких вещах, ей обо всем доносят.

— Она красивая? — бередя только, что нанесенную словами сестры рану, спросила княжна.

— Кто? Власта? — спросила Горлунг.

— Власта? Её зовут Власта? — переспросила Прекраса.

— Да, она не то, что бы красивая, скорее милая, ласковая такая, добрая, всё время улыбается, словно безумная.

— Красивее меня? — вырвалось у Прекрасы.

— Нет, — смеясь, ответила Горлунг.

— Он приехал с вами? Он здесь? — не унималась княжна.

— Да. Рулаф приехал с нами.

И опять повисло неловкое молчание, Прекраса узнала все, что хотела, больше говорить им было не о чем.

— Я пойду, — сказала Горлунг.

— Заходи еще, я буду рада, — ответила Прекраса, скорее из вежливости.

— Спасибо.

Горлунг ушла, а Прекраса так и осталась стоять, рисуя в воображении образ Власты, представляя их с Рулафом. Ревность черной змеей поднималась в её сердце. Какой же глупой она была, когда считала, что Рулаф её никогда не забудет! Вот и забыл и с другой милуется. А она всю жизнь испортила ради него, сложила к ногам Рулафа, а он забыл, словно и не было между ними ничего, будто не его сына она растит теперь. Горько.

Прекраса посмотрела на сына и внезапно решилась: она попробует вернуть Рулафа, попытается. Она же была краше всех в Торинграде, он не сводил с неё глаз с самой первой их встречи. Не отдаст она Рулафа какой-то Власте. Не бывать того!

* * *

Очаг жарко полыхал в гриднице, но веселое пламя огня не радовало собравшихся за вечерней трапезой воинов. Они попросту не замечали его, как не замечали вкусной еды и ядреной браги. Столы ломились от яств всевозможных, девки теремные подносили одно блюдо за другим, наполняли кубки брагой пенной. Дружинники пили много, но не пьянели. Опасность, непредсказуемость грядущего пугала их. Завтра принесут жертвы богам, волхвы уже избирают в конюшне лучшего скакуна для этого, и тогда боги, может быть, посмотрят в сторону Торинграда благосклонно.

Во главе стола сидел князь Торин, он хмуро оглядывал всех собравшихся, избегая смотреть лишь в сторону старшей дочери. Не по себе ему было от её пронзительного черного взгляда. Какая ирония богов, теперь Горлунг сидела на месте Прекрасы, так же тихо и не поднимая головы на князей, всем своим видом показывая смирение, как когда-то сидела младшая сестра.

Княгиня Марфа и княгиня Силье буравили друг друга злыми взглядами. Одна в память об обиде, нанесенной дочери единственной, другая — помнила муки сына любимого. Но сказать что-то друг другу о смертельной обиде, полыхающей в сердце, они не смели. Не до бабскимх распрей сейчас.

Княгиня Горлунг незаметно выглядывала среди дружины князя Торина Яромира на вечерней трапезе. А когда увидела его, сердце её забилось учащенно, дружинник был еще краше, чем она его помнила. Яромир ни разу не взглянул на неё, Горлунг знала это точно, ибо его теплый взгляд словно жег кожу, его нельзя было не почувствовать. Он забыл её, ведь у Любостая всегда много женщин, его мысли всегда заняты новой девицей, былых он позабыл. Вот и все, она может лишь изредка любоваться Яромиром так, чтобы никто не заметил. Горько.

Так и прошла вечерняя трапеза, непривычно тихо, без хмельных песен, бесед и криков дружины. Каждый из сидящих за столом княжеским, был погружен в свои невеселые думы.

ГЛАВА 24

Княгиня Горлунг, так переживавшая из-за холодности и невнимания дорогого её сердцу Яромира, была неправа. Дружинник бравый не забыл её. Как часто бывает у мужчин, пользующихся вниманием женщин, Яромир не помнил свои победы, но ту, которая ускользнула от него, он не забыл.

Поздним вечером, когда ночная властительница ярко сияла на небе, словно ухмыляясь впалым боком, князья и княгини разошлись по отведенным им одринам, дружина мирно потчевала в дружинной избе, а дозорные зевали на забороле, дверь в покой Горлунг отворилась. И мягкой пружинистой походкой в светлицу княгини вошел он, красавец Яромир. Вошел, словно к жене своей, не таясь, смело и легко, будто зверь дикий, готовый к прыжку.

Горлунг же готовилась ко сну, плела косу возле окна. Как давно она не смотрела на спящий Торинград, словно целая жизнь прошла вдали от этого места, а с другой стороны, будто никогда она и не уезжала. Вздрогнув от звука открываемой двери и страшась, что это Карн пожаловал в её покои, княгиня вздрогнула и резко обернулась.

— Здравствуй, княгинюшка, — улыбаясь, сказал Яромир.

— Здравствуй, Яромир, — шумно выдохнув, ответила Горлунг.

Она смотрела на его такое родное и любимое лицо и не могла отвести взгляд. Казалось, что за это время, пока она его не видела, Яромир стал еще краше. Словно боги его настолько любят, что награждают дружинника со временем всё большей пригожестью. Глупые, шальные мысли теснились в голове Горлунг.

— Всё хорошеешь, княгиня, — ласково сказал Яромир.

Горлунг молчала, склонив голову, она знала, что это ложь, наглая и безжалостная. Княгиня понимала, что такое супружество, как у неё, не могло украсить никого, ведь для женщины главное быть любимой мужем. Женское время — ночь, когда муж видит красоту её, сокрытую от посторонних глаз. А её ночи были горькими. Вот и одеяния у неё теперь богатые, шитые златом да серебром, из тканей заморских, да только счастья они ей не принесли и не красят вовсе.

Она стояла перед ним в простой белой сорочке, отороченной у горла кружевом, смоленая коса струилась по плечу, а лицо бледное, словно вся кровь от него отлила в раз.

— Что же ты, княгинюшка, молчишь? Али видеть меня не рада? — улыбаясь, спрашивал дружинник, глаза его горели страстно, торжествуя над ней, ведь знал Яромир, чувствовал всем своим любвеобильным сердцем, что мил он ей. Предчувствие близкой победы сжимало его сердце, Яромир был уверен в себе, в чувстве Горлунг к нему, ведь бабы они все одинаковы, что чернавки, что княгини.

— Рада, Яромир, как не рада. Я всех здесь рада видеть, — ответила Горлунг, стараясь, чтоб её голос звучал твердо и спокойно.

— Неужели я для тебя, светлая, как все? Ты для меня одна такая, — сказал Яромир, ласково касаясь её лица рукой, словно убирая невидимую пушинку.

— Нет, не как все, ты для меня особенный, и знаешь это, — нехотя согласилась она.

Казалось, что Яромир ждал этих слов, прижал её несопротивляющееся тело к себе, руки его шарили по спине Горлунг, и ей казалось, что они несут свет и тепло, так хорошо ей было в его объятиях.

— Я помнил всё это время о тебе, светлая, сердце мое увезла ты с собой в Фарлафград. Я же думал, что ты забыла меня, покой потерял совсем, — шептал ей Яромир те слова, которые она так хотела услышать.

Горлунг подняла на него глаза, черные, зовущие, молящие, ей так хотелось, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось. И когда Яромир поцеловал её, она лишь вздохнула, прижимаясь к нему крепче.

— Яромир… — шептала она, подставляя лицо для поцелуев. Вот оказывается как приятно, когда тебя целует любимый мужчина, это совсем иначе. Горлунг внезапно вспомнила быстрые, мокрые поцелуи мужа и слеза покатилась по её щеке. Карн — единственный, кто может её целовать, и боги не дали ей иного. А милый Яромир навсегда останется для неё самым любимым и самым красивым мужчиной, но чужим. Боги покарают её за это мгновение слабости, удар их будет безжалостен и беспощаден. Хотя, они и так её карают за былую гордыню и зло, разве может быть еще хуже? Нет, нельзя, она — княгиня — пример для люда своего. Только нет у неё никого люда, как нет и земли, а зваться можно хоть как.

Вдруг Горлунг вспомнила Торина, его укоризненное лицо, и такая злость её захлестнула, что вмиг прошла вся любовная слабость. Он даже не взглянул на неё нынче, а она ведь не просто дочь, причем нелюбимая как некогда, нет, она теперь считай его наследница, только опять не мила Горлунг сердцу отца.

— Яромир, отпусти, не гоже это, — тихо и очень серьезно сказала она. Момент слабости прошел, и она теперь опять княгиня, а он лишь простой торинградский дружинник. Пускай и краше всех он видимых её когда-то мужчин, но не муж он ей.

— Нет, светлая, раз я уже отпустил тебя, ушел, и ты досталась ему, — ответил Яромир, распутывая её косу, целуя шею белую.

Горлунг почудилось, что земля уходит у неё из-под ног, мурашки побежали по её коже, от поцелуев его жарких. Вот что значит быть любимой, быть женщиной… Неизведанное и такое манящие счастье… И тут шальная мысль посетила Горлунг, ведь может же быть у неё в жизни одна ночь с любимым мужчиной, один шанс почувствовать себя женщиной, любимой, любящей, хозяйкой ночи.

— Ты ведь мила мне, светлая, княгинюшка моя, как никто другой, — шептал ей Яромир.

Внезапно отворилась дверь, и в светлицу вошел Эврар, Яромир и Горлунг отпрыгнули друг от друга. Рында лишь покачал головой, глядя на свою госпожу, на Яромира Эврар не смотрел, словно и не было его здесь. А тот, увидев, что это не Карн, а верный пес Горлунг, ухмыльнулся.

— Уходи, Яромир, — твердо сказала Горлунг, словно её подменили, будто не она мгновение назад таяла в его руках.

— Но, княгиня… — начал было он.

— Уходи, — повторила Горлунг.

Растерянно глядя на неё, дружинник ушел, обернувшись напоследок один раз. И то, что он увидел, порадовало его, княгиня была несчастна, она с тоской смотрела ему в след. Ну что же, он ждал солнцеворот, подождет и еще. Оно того стоит, княгиня, усмехнулся Яромир, княгинь у него еще не было.

А в покинутом им покое, стояла звенящая тишина. Эврар отводил глаза от Горлунг, а она смотрела на закрытую дверь, и только спустя некоторое время спросила:

— Почему ты не позволил мне быть счастливой? Одна ночь — это не так уж и много.

— Ты — княгиня, а не девка блудливая, — просто ответил Эврар — люд должен тебя уважать, а не усмехаться в след. Если бы я был уверен, что по утру весь Торинград не будет знать о твоем падении, светлая, я бы не пришел, я бы никого не подпустил близко к твоему покою, только чтоб ты рада была. Но он — не тот, кого ты себе представляешь.

Горлунг склонила голову, пристыженная словами рынды своего и лишь тихо прошептала:

— Прости меня, Эврар, ты прав, как всегда.

И снова ночь, и опять слезы по Яромиру, как когда-то. Всё так же тихо, чтобы не услышал Эврар, оплакивала Горлунг свою такую горькую любовь.

* * *

Утром, вспоминая былое с тоской, Горлунг встала пораньше и ушла из Торинграда в сопровождении Эврара. Они медленно шли по едва заметной тропинке, как солнцеворот назад, только тогда она собирала травы, а сейчас лишь вспоминала об этом.

Ей казалось, что все травинки в лесу словно отворачиваются от неё в укор за то, что так много их собратьев сорвала она и использовала во вред людям. Но не пойти она не могла, ибо всю ночь она не спала, сначала оплакивая свое разбитое сердце, затем — вспоминая жизнь в девичестве. Горлунг так хотела вернуть её, обратить время вспять и опять чувствовать себя нужной.

Солнце уже встало высоко над видокраем, когда молодая княгиня и её рында вышли к реке. И они увидели драккары варяжские, причалившие совсем недалеко от того места, где они вышли из леса. Их было четыре, с бортов прыгали в воду сильные, крепкие, суровые мужчины. Они выходили на берег, слегка покачиваясь, неуверенно, словно заново пробуя ступать по суше. Викинги доставали с драккар узлы и быстро разбивали лагерь. Они делали это бесшумно и сноровисто, так что сразу становилось понятно, они делают это не в первый раз.

Горлунг и Эврар с тревогой переглянулись, пока викинги их не заметили, нужно было бежать в Торинград, предупредить дружину. Но что-то заставляло их стоять на месте, словно боги шептали им, что это не враги.

— Это драккары того викинга, что приезжал в прошлый солнцеворот к князю, — сказал Эврар. Он хотел добавить, что госпожа лечила ему руку, но вовремя спохватился, Горлунг теперь не любила вспоминать о своем целительстве, хотя с утра и пошла в лес, старой тропой.

— Точно его? — встревожено спросила Горлунг.

— Да, это его, вон видишь, светлая, на носу той драккары вырезан дракон? — и рында указал ей на самую большую лодку — только на его плавучей крепости [91] был вырезан дракон. Он говорил тогда, что это символ для него, его талисман, я запомнил это.

— Может ты и прав, только пойдем скорее покуда, нас не заметили, — ответила она. Горлунг стало тревожно здесь, когда рядом столько мужчин, воинов, а их с Эвраром только двое.

— Я прав, это его драккара, вон и сам Олаф Ингельдсон, — указал Эврар.

Горлунг прищурилась и увидела его, спрыгивающего на берег. Олаф не изменился с тех пор, как она видела его в последний раз. Его волосы длинные у шеи, а на макушке доходящие до ушей, топорщились в разные стороны, короткая темная борода покрывала щеки, всё было как прежде. Олаф шел по берегу, немного шатаясь, отчего его высокая, широкоплечая фигура качалась из стороны в сторону. Вдруг, словно почувствовав её взгляд, Олаф поднял глаза, цвета холодного моря, и посмотрел прямо на Горлунг, и столько удивления и радости было в этом взгляде, что ей стало не по себе, будто увидела она что-то, чего ей видеть не надобно.

— Только поздно, уходить светлая, он уже заметил нас, — сказал рында.

И действительно Олаф, направлялся к ним, приветливо размахивая руками. И пока он подходил к ним, викинг не спускал с Горлунг горящего взгляда, Олаф смотрел так, словно давно её ждал, дожидался, а она всё не приходила и теперь, когда они, наконец-то, встретились, Олаф не мог отвести от неё взора. Не по себе было княгине от этого взгляда, живо вспомнилась ей последняя встреча с норманном, когда говорил Олаф о своем чувстве к ней. Но Горлунг быстро отогнала от себя эти мысли, это всё было давно, он уже должен был образумиться.

— Приветствую тебя, княжна Горлунг, и тебя, Эврар, — сказал Олаф, склонив голову.

— Приветствую тебя, Олаф Ингельдсон, — ответила она, рында приветственно кивнул.

Олаф жадно смотрел на Горлунг, стараясь не пропустить ни одной детали. Сапожки маленькие, словно детские, темно-вишневое платье парчовое, вытканное узорами, плащ с фибулой гранатовой, а на голове повойник. Странная привычка славянок прятать волосы в супружестве, ей нельзя прятать их, они красивые, черные, словно ночь безлунная. Повойник? Супружество? О, великий Один….

— Ты больше не свободна, — не спросил, а утвердительно сказал Олаф, так разочарованно, словно ничего страшнее с ним в жизни не происходило, улыбка померкла на его губах.

— Да, ты прав, варяг, я нынче мужняя жена, — ответила Горлунг.

— Кто он? — хрипло спросил он.

— Князь Карн, сын князя Фарлафа.

Олаф в немом изумлении смотрел на неё, Карн, этот мальчишка. Не может быть. Лицо Олафа на глазах словно осунулась, ему хотелось сорвать с её головы расшитую бордовую тряпицу, удерживаемую на голове золотым венцом, узким, словно обруч. Бросить на землю и растоптать этот внешний признак её супружества, её принадлежности другому. Может, будь она одна Олаф так и поступил бы, ведь сколько он ждал новой весны, сколько надеялся и всё оказалось за зря.

— Он же должен был взять в жены другую? — спросил Олаф, он не мог вспомнить имя сестры Горлунг.

— Должен был, — согласилась Горлунг, — а взял меня.

— Значит, ты была права, когда мы расставались. Я зря надеялся, — понурив голову, ответил викинг.

Горлунг с удивлением смотрела на него, неужели он думал о ней, надежды питал? Она же не красавица, не Прекраса, разве можно её полюбить? Она даже не знахарка. Разве могла она так пленить его сердце?

И тут в памяти Горлунг всплыло, как Олаф целовал её руки, просил уехать с ним. Неужели он серьезно? Неужели он не видит, что она недостойна любви, что она бездарна, что её не за что любить?

— Пойдем, Олаф, князья будут рады видеть тебя, — после долгого молчания сказала Горлунг, — да и отдохнуть тебе надо, всё-таки не близкий путь предстоит.

— Пойдем, — нехотя согласился он, словно теперь всё для него было бессмысленным.

Они шли по тропе, молча, едва касаясь рукавами друг друга, позади них шел Эврар и двое хирдманнов Олафа. Молчание это было тягостным для всех, но говорить друг другу было нечего: Горлунг боялась бередить воспоминания Олафа об их последней встрече, а он осмысливал её супружество, и понимал, какими напрасными были его мечты.

Стоило им только войти в Торинград, как навстречу выехали на резвых скакунах князь Карн и княжич Рулаф. Горлунг хватило лишь одного взгляда на них, чтобы понять, что брага, подаваемая за столом князя Торина, пришлась по вкусу братьям. Карн во хмелю был нагл и дерзок, на памяти Горлунг не было ни одного раза, чтобы, отведав браги, муж не начал её унижать. Предвидя неминуемое, она собрала волю в кулак, и гордо вскинула голову.

— Моя ненаглядная женушка, — подъехав к ним, с издевкой сказал Карн, — я был расстроен не увидев тебя на утренней трапезе. Ты и так тощая, хочешь помереть голодом?

— Я думаю, ты будешь этому рад, — в тон ему ответила Горлунг.

— О, Олаф, — только заметив его, сказал Карн, — ты опять здесь с набегом?

— Здравствуй, Карн, да, с набегом, вот заехал к князю Торину повидаться, — ответил он.

— Ну, что же мы с князем Торином рады видеть тебя на МОЕЙ земле. Вижу, МОЯ княгиня уже начала заботится о тебе.

— Да, такой княгиней, как у тебя, можно лишь гордиться, — ответил Олаф.

— Я и горжусь, — сквозь зубы процедил Карн.

Мужчины раскланялись, и Карн с Рулафом поехали дальше, а Горлунг, Олаф и их сопровождение пошли к гриднице.

Князья Торин и Фарлаф были рады увидеть Олафа, но он тоже привез неутешительные вести, восстания славян охватывают всё больше и больше земель, но самое страшное, что они продвигаются к Северу.

* * *

Прекраса, одетая в свое лучшее платье — белую ферязь, вытканную перлами (ту самую, что была на ней в тот черный день, когда Рулаф её бросил), тихонько проскользнула в одрину княжича Рулафа. Сердце её билось чаще, чем обычно, кровь стучала в висках, ладони были мокрыми от пота. Какое безумство она задумала! Таких поступков она не совершала давно, с тех пор, как он, её лада, уехал от неё. Но близость Рулафа действовала на княжну странно, она теряла голову, и опрометчивые поступки следовали один за другим.

Замерла на пороге, вглядываясь в его спящее лицо, таким красивым оно ей показалось, что даже сердце защемило. Как давно она его не видела! Он немного похудел, лицо потеряло былую округлость, светлая бородка покрывала его щеки. Рулаф стал еще больше похож на князя Фарлафа.

Прекраса присела на ложе, тронула княжича за плечо. Рулаф открыл глаза, сонно потягиваясь, и непонимающе посмотрел на Прекрасу.

— Ты? — хрипло спросил он.

— Да, я, — прошептала в ответ княжна, глядя на него полными слез глазами, — здравствуй, Рулаф.

— Как ты здесь оказалась? — еще не совсем проснувшись, спросил княжич.

— Вошла, — улыбнувшись сквозь слезы, ответила Прекраса.

— Зачем ты пришла, Прекраса? — садясь на ложе, спросил Рулаф.

— Посмотреть на тебя, Рулафушка, запомнить, — опустив глаза, созналась княжна, и, смахнув слезинки, добавила, — я же не забыла тебя, мой лада, хоть посмотрю на тебя, чтобы вспоминать потом, когда уедешь, туда, к ней.

— К кому, к ней? — непонимающе спросил Рулаф.

— К Власте, — выдавила она это ненавистное имя.

— Она для меня ничего не значит, просто девка, — отмахнулся княжич.

— А я значу? — с надеждой спросила Прекраса.

— Когда-то значила, теперь — нет, ты просто была в моей жизни, боги послали мне тебя, как испытание, как проверку, не выдержал я, предал брата. Я — недостойный, но Карн простил меня. Теперь всё наладилось, всё как прежде, боги простили меня, — жарко прошептал он.

— А ты значишь для меня много, и всегда будешь значить, ведь ты для меня дороже всех. У меня ведь сын от тебя растет, каждое утро, глядя на него, я думаю о тебе, вспоминаю тебя, — княжна с нежностью глядя на своего ладу.

— А мой ли это сын? — гневно спросил Рулаф.

— Твой, — не колеблясь, ответила она.

— Поклянись самим Родом, что это мой сын, а не Карна, — потребовал Рулаф — поклянись, и я признаю его.

Прекраса, опустив голову, молчала, он не могла поклясться, что Растимир — сын Рулафа, не могла перейти последнюю грань, стать клятвопреступницей.

— Уходи, Прекраса, уходи, — глухо сказал Рулаф.

Посмотрев на него последний раз, стараясь запомнить навсегда, Прекраса вышла и побрела в свои покои. А княжич всю ночь смотрел пустыми глазами в потолок своей одрины. Все чувства, что он питал к красавице княжне, словно ожили, они нахлынули на него. Прекраса такая же красивая, как тогда, солнцеворот назад, манящая. Еще одно испытание богов, но на этот раз он выдержит, он должен, более он не поддастся соблазну.

ГЛАВА 25

На следующее утро князь Торин встал в дурном настроении, все самые страшные его опасения подтверждались. Олаф сам видел, что славяне наступали, захватывали земли, и шли на Север. К его Торинграду. О, боги, что же может быть хуже в этой жизни?

Вчера принесены были жертвы Перуну [92], но видимо, всё напрасно. Не могут помочь славянские боги выстоять против славянских племен. Торин удивился, как эта мысль не пришла ему в голову раньше? Ну конечно, он просил защиты не у того бога! И князь — вероотступник начал молится Одину и Тору — богам веры, в которых он вырос, тем, кто поощрял набеги и захватничество.

Немного успокоившись, князь присел у очага, ярко пылавшего в его одрине. Торин старался вспомнить, были ли в его жизни более черные события? Нет, даже смерть Митяя не казалась ему настолько жуткой, как возможность потерять землю. А тут, нет покоя ему совсем, и даже во сне Торину виделась кровь и валькирии, летающие над полем битвы. Словно тигр, загнанный в клетку, метался князь по своей одрине.

Вчера вечером, когда в гриднице прошел еще один совет, на котором был еще и Олаф, принесший последние новости, было решено строить новые ограждения вокруг Торинграда. А Фарлаф уедет нынче днем в Фарлафград, руководить постройкой ограждений там. Новые укрепления, успеют ли они их выстроить? Должны, будут таскать бревна даже бабы и дети, ограждения строить надобно, другого не дано. Иначе не будет ничего, совсем ничего. Вынесут ли они долгую осаду, выстоят ли новые стены? Должны, просто обязаны.

Воины уже готовились к сече. Дружина была в радостном возбуждении, еще бы, не каждому воину в жизни дается такая возможность прославиться, защищая землю своего князя. Если бы Торин был только воином, дружинником, хирдманном, он бы тоже радовался. Но он был — властителем земли этой, князем, и теперь покушались на то, что было отвоевано и заново отстроено им, и это не могло приносить ему радость.

Не находя в себе более сил ходить кругами по замкнутому пространству одрины, князь Торин пошел в гридницу. Но в гриднице не было никого, с кем князь мог бы поделится своими сомнениями и страхами, только девки теремные мыли очаг. Торин невидящими глазами смотрел на них, а в голове вертелась мысль: «Смогу ли отстоять землю? Суждено ли мне еще поправить? Неужели великий Один меня так покарает за отступничество, что отберет землю, мою землю?»

Любава — одна из девок, моющих очаг, обернулась, почувствовав взгляд князя на себе. Испугалась, что не угодила чем-то, но князь Торин смотрел на неё скорее задумчиво, чем недовольно. Любава нервно сглотнула, не к добру князь так смотрит на неё. Неужели призовет на ложе? Ведь нет ничего хуже этого, вон сколько девок рассказывали, как князь бил их, терзал… Надо уйти поскорее с глаз, авось забудет.

И Любава быстро подхватила деревянную кадку с грязной водой, и пошла к выходу так, словно за чистой водицей поспешила. Но поскольку она нервничала, то шла неровно, расплескав воду грязную по полу, с которого смели старую солому.

Торин, словно очнулся, понял, что стоит так, глядя на очаг и девок, его чистящих, уже довольно давно, решил выйти на майдан, посмотреть на ратные бои дружины своей, подумать. Убедится, что готовяться бревна для постройки новых укреплений, да прикинуть сколько деньков, потребуется, чтоб возвести новые стены вокруг Торинграда.

Но князю Торину не суждено было более увидеть солнце, он поскользнулся на воде, разлитой Любавой, падая, Торин ударился головой о кованную ножку скамьи. Князь сам не заметил, как подкралась к нему Морена лютая. Умер князь так, как и боялся, глупо и нелепо, от руки женщины. Затихли девки теремные, не зная как поступить, стояли, зачарованно глядя, как под княжеской головой образуется ярко-красное пятно.

* * *

Весть о смерти Торина Прекрасе принесла княгиня Марфа. Княжна плакала, как ребенок, на груди у матери, даже то, что отец отрекся от неё солнцеворот назад, не изменило любовь Прекрасы к нему. Она истинно горевала о смерти Торина, пожалуй, Прекраса была единственным человеком, что искренне скорбел о князе торинградском.

Княгиня Марфа по мужу не печалилась, слишком много раз обижал он её за эту длинную и тяжелую жизнь, что прожили они вместе. Марфу даже посетила мысль о том, что теперь Торин будет рядом со своей любимой Суль, но, к счастью, не подле Марфы. Княгиня верила, что душа мужа будет томиться в Хеле варяжском и никогда более они не встретятся.

Горлунг же узнала о смерти Торина от княгини Силье. Та хотела поддержать невестку, утешить в сей горестный час. Но Горлунг опять удивила княгиню Силье, она не горевала, только усмехалась, думая о той глупой смерти, которой умер её отец. И ни капли жалости не испытала она по отношению к Торину, будто они были совсем чужими друг другу, хотя так, по сути, оно и было.

* * *

Княгиня Марфа, обняв себя за плечи, сидела на ложе в своей одрине. Прекраса, наплакавшись вволю, спала, девки теремные присматривали за Растимиром, гости из Фарлафграда хозяевами ходили по двору.

А Марфа не плакала, ей не было жалко Торина, нет, ей было жаль лишь себя. Завтра, завтра утром её убьют, дабы погрести вместе с Торином. И никто, и ничто не остановит волхвов: у неё нет ни маленьких детей, ни защитника, никого. Завтра князем Торинграда станет Карн, а новой княгиней Торинграда станет Горлунг. Никому нет дела теперь до неё. Она теперь никто, впрочем, как и раньше. Что же будет с Прекрасой и Растимиром? Ну не позволит же Горлунг их изгнать, она же сестра Прекрасе. Хотя, кто её знает, эту Горлунг, она такая же, как Торин, немногословная и жестокая, что за мысли у неё в голове?

Вот и все, жизнь прошла, она прожита так быстро, и эта ночь — последняя. Больше ничего не будет, никогда. Интересно, что думают другие княгини в подобную ночь? Наверное, принимают свою участь с благодарностью, ведь супруги давали им место подле себя, а взамен забирают жизнь. Таков порядок, установленный в подлунном мире богами.

Последняя ночь её жизни в мире живых, жизни, в которой не было ни тепла, ни любви, ни света. Единственное доброе, что было — это Прекраса, но она уже взрослая, у неё уже есть Растимир. Вот и все, за что Марфа была благодарна Торину. Больше ничего хорошего он ей не дал.

Внезапно княгиня подумала, что более не будет у неё унижений, всё закончилось. Но и любви не будет. Сможет ли она видеть Дага? Никто не знает, ибо из Ирия [93] еще не вернулся никто. Хотя души, души умерших-то бродят по подлунному миру, пугая живых. Может, и её душа сможет бродить по Торинграду, смотреть на трех любимых людей: на Прекрасу, Растимира и Дага.

Никогда не познать ей более любви мужской, ласки, горькая у неё судьбинушка была здесь, безрадостная. И тут княгиня Марфа вдруг осознала, что боги ведь дают ей еще одну ночь, ночь жизни, а, может, и ночь любви. Посмеет ли она? Вспомнила Марфа ночи, проведенные с супругом, теперь уже мертвым, вспомнила унижения, оскорбления, синяки и решила — посмеет. Последняя это воля её, ведь пока она еще княгиня. Открыв дверь, увидела Марфа одну из девок теремных, и сказала:

— Марфа, кликни ко мне одного из дружинников — Дага, слово мне молвить ему надобно.

И так в Торинграде любили и почитали свою княгиню, что Макфа и не заподозрила в просьбе княгини что-либо дурное, кликнула Дага.

Дружинник был немало удивлен тем, что княгиня Марфа позвала его. По дороге из дружинной избы к ней в одрину Даг ломал голову над тем, что ей понадобилось, и, в конце концов, пришел к выводу, что, наверное, княгиня Марфа попросит присмотреть за княжной Прекрасой и её мальцом. Всё-таки он ведь один из лучших воинов в дружине Торинградской.

Войдя в покои княгини, Даг потрясенно остановился возле двери, ибо княгиня Марфа встречала его с головой непокрытой, русые волосы её были свободно распущенны по плечам, как у славницы. А та смотрела на его высокую, широкоплечую фигуру, седые волосы и русую бороду, серые глаза и не могла налюбоваться.

— Закрой дверь, Даг, — взволнованно сказала княгиня.

Дружинник подчинился, прикрыл дверь и, обернувшись к Марфе, выжидающе замер, склонив голову в поклоне.

— Даг, ты же знаешь, что завтра будет тризна[94], служительница смерти[95] уже готовит тело князя Торина к прощанию.

Дружинник кивнул, он всё это знал. Даг не смел смотреть на свою княгиню, на её длинные русые волосы, раскинутые по плечам, стыдно и неудобно было ему глядеть на жену князя своего, тем более что выглядела она не так, как бы следовало княгине.

— У меня была несчастливая жизнь с Торином, — продолжила Марфа, — он был тяжелый и сложный человек.

— Не гневи богов, княгиня, князь был достойным воином и правителем, — возразил Даг.

— Может, и был он достойным воином и правителем, только супругом был никудышным, радости в супружестве не познала я, ласки мужней мне не довелось испытать на себе, — прошептала Марфа.

Даг смотрел на неё круглыми от удивления глазами. Теперь он уже не замечал её распущенных волос, зовущих взглядов. Она оскорбила его князя, того, кто вознес его до положения лучшего воина, того, кто всегда выделял его. «Наверное, боги лишили княгиню разума» — подумал Даг.

— Даг, это моя последняя ночь в подлунном мире, больше не будет для меня заката, не увижу я более ни осень, ни зиму, ни следующую весну…

— Неужели, княгиня, ты боишься? — недоуменно спросил дружинник.

— Нет, не боюсь, мне терять нечего, — горько ответила Марфа.

— Правильно, что не боишься, боги разумнее нас людей, богами установлено, что погребают князя и его женщину, это правильно, так должно быть, ибо даже в Ирии бывает одиноко одному.

— В Ирии одиноко? Мне и при жизни было одиноко, — усмехнулась княгиня.

— Гневишь богов напрасно ты, в Торинграде каждый любит тебя и чтит. Зачем звала меня, княгиня? — спросил Даг.

— Даг, — несмело начала Марфа — ты мне милее всех, словно сама Лада коснулась меня своей рукой, когда я увидела тебя. Не познала я в супружестве ласки и радости, любви мужской… Последняя эта ночь для меня… Уж, не откажи мне в ласке… Прошу тебя…

— Да, как же… Княгиня, что же говоришь ты такое? — потрясенно спросил Даг, — я же князю Торину клялся в верности, а ты просишь меня… О чем? Боги покарают тебя за это…, да, и меня тоже… Не по-людски это…

Княгиня Марфа склонила голову, ей было стыдно за то, что он отчитывает её, словно девку молодую неразумную. Но от своего она и не думала отрекаться так легко.

— Прошу тебя, Даг, — подняв на него глаза полные слез, шептала она, — прошу… Не откажи в просьбе последней. Я ведь с тех пор, как тебя увидела, только об этом и мечтала ночами одинокими…

— Княгиня, что же ты, словно волочайка какая-то, словно девка теремная бесчестная, — потрясенно сказал Даг.

— Прошу… — повторила Марфа.

Подошла к нему, обняла за плечи сильные, прижалась головой к шее, вдыхая мужской запах. Но оттолкнул её Даг, сказав:

— Видно и в правду в тебя дочь твоя пошла, такая же беспутная, по матери и дочка.

Сказал, словно кинжалом в живот ударил, выплюнул эти слова жестокие, и ушел, хлопнув дверью.

Не возжелал её Даг, а она просила, молила его лишь об одной ночи. Не было в жизни княгини Марфы горше разочарования. Заплакала она безутешно, надрывно….

На утро Любава нашла княгиню Марфу мертвой, из груди её торчал кинжал. Не перенесла Марфа последнего унижения в своей жизни, не смогла она прожить еще одну ночь отвергнутой, нежеланной женщиной.

ГЛАВА 26

Каждый князь на Руси хочет быть погребенным с почестями, чтобы тризна, что состоится на кургане, насыпанном поверх пепелища, была достойной и запоминающейся. Душа Торина, если, конечно, могла видеть устроенную в честь покойного князя тризну, была бы довольна. Воины в память о своем князе сходились в нешуточных боях, состязаясь в мастерстве военном, раня друг друга до первой крови, пели песни победные и всячески славили своего усопшего господина.

Князь Фарлаф восседал на самом почетном месте, рядом с ним была его жена, а по правую руку находился новый князь Торинграда — Карн и его супруга. Князь Фарлаф смотрел на курган, насыпанный на пепелище, и думал о том, насколько коротка человеческая жизнь, как играют боги людьми. Еще совсем недавно Торин сидел рядом с ним, и они строили планы защиты своих градов, а теперь он один. Больше никого нет равного ему, нет больше у него друга. Тяжкий груз ответственности за два града давил на плечи князя Фарлафа, теперь он в ответе за все.

Горлунг в темно-синем, почти в черном, шитом серебром, одеянии, сидела и, казалось, не шевелилась. Она думала о том, что когда-то смерть Торина порадовала бы её, когда-то, в ту далекую пору, когда она была еще славницей. Смешно, это было солнцеворот назад, а, кажется, что с тех пор прошла целая жизнь. Тяжелая и несчастливая жизнь. Жизнь с Карном.

Княжна Прекраса сидела в стороне, теперь она не более чем приживалка при дворе князя Карна. Она более не первая красавица двора, возле которой крутилась вся жизнь Торинграда. Глаза её были сухими, плакать княжна уже не могла, от пролитых слез, некогда самые красивые очи Торинграда были опухшими и красными. Княжне казалось, что этот невыносимо долгий день не кончится никогда. Сегодня она уже не пыталась поймать взгляд Рулафа, нет, Прекраса забыла о нем в своем горе. Её любовь не вынесла таких испытаний.

А сам княжич Рулаф боялся смотреть на княжну Прекрасу, боялся, потому что не был уверен, что не начнет её утешать. А ежели такое случится, то опять, снова он предаст брата, отца и мать. Прекраса — вечное его испытание.

Олаф издали смотрел на Горлунг и удивлялся её поразительному спокойствию и самообладанию, никаких слез, истерик и криков, словно и не её отца погребают. Ему было жаль её. К этому времени Олаф уже знал, что нет лада в её супружестве, ни для кого в дружине князя Фарлафа не было тайной, что Карн ненавидит свою суложь, и всё время проводит с рыжей наложницей. Олаф не мог не злорадствовать, ведь согласись Горлунг поехать с ним, то жила бы она, припеваючи, в довольстве и любви, но Горлунг избрала остаться и стать женой Карна. Так пусть теперь и хлебает все, что боги ниспошлют ей, сама выбрала долю свою.

Люд торинградский вспоминал о своем князе теперь лишь хорошее, словно стерлось из памяти народной, как пришел на их землю Торин, тогда еще простым хирдманном, пришел завоевывать землю и сеять смерть. Теперь, оглядываясь назад, люди вспоминали, что князь укрепил Торинград, перестроил, обезопасил, нанял хорошую, боеспособную дружину и особо не притеснял. А что будет с Торинградом, когда на землю придут завоевателями теперь уже славяне? Не известно. Хотя и одного племени славянского, не чужие, но уж так, как при Торине, жить ясно, что не будут. Ведь сильные власть и землю делят, а слабые при этом должны выжить. Хотя, может, всё обойдется.

Каким тогда князем станет для них Карн? Вроде сидит такой смиренный, но может это лишь на тризне, и лишь при отце, а как начнет править, так и пойдут беззакония твориться? Ведь он еще и власти не знал, а уже дочь старого князя не чтит. Слухи ходят нехорошие о супружестве этом. И Горлунг, чего ждать от неё? Не будет она никому помогать, да и не сможет, если всю любовь новый князь дарит Агафье рыжей. Да и потом, говорят Горлунг более не целительствует, ибо боги отвернулись от неё. Недобрые предчувствия глодали, словно волки серые добычу, сердца люда торинградского.

Горлунг менее всего думала о том, что отныне ей есть, где княжить. Ранее она отдала бы всё за такую возможность, но теперь, когда появилась земля, когда она стала настоящей, не номинальной княгиней, радости не было. Почему? Она сама не знала ответ на этот, казалось бы, простой вопрос. Почему всё так изменилось, так быстро? Иногда крамольная мысль закрадывалась в её голову: «Может, счастье не во власти, не в подчинении слабых?». Но она, как истинная дочь своего отца, гнала эту мысль прочь от себя, с силой сжимая ладони.

Дружинники запели песни хмельные, веселые, с почестями провожая душу князя своего в иной мир. Запели нестройным хором, что могло вызвать лишь улыбку в другое время. Но ни князь Фарлаф, ни князь Карн не поддержали песнь эту. И даже новая княгиня не стала петь песнь дочери, потерявшей отца. Всё это обеспокоило люд еще больше, простые жители Торинграда с тревогой переглядывались между собой, видя такое отношение к покойному.

А потом начался самый захватывающий поединок — Даг вышел против Яромира. Два воина, равные друг другу в мастерстве, жестокие в сече, скрестили мечи возле насыпанного кургана.

Замерли все вокруг, любуясь ими: могучий Даг против ловкого, гибкого Яромира. Словно птицы кружили воины по полю ратному, то сходясь, то отбегая друг от друга. Оглушительный скрежет мечей стоял, когда скрещивали дружинники их. Ни Даг, ни Яромир не хотели проиграть в битве этой, ведь тот, кто победителем выйдет, станет лучшим воином дружины нового князя Торинграда. И бились они за первенство это люто и страшно. Их красивые широкоплечие фигуры быстро передвигались по полю, увертываясь от мечей противника. Яромир был меньше ростом и легче, но Даг был сильнее и опытнее.

Горлунг наблюдала за битвой этой спокойно, ведь бои на тризне шли до первой крови, и, когда Яромир слегка задел Дага мечом, считала, что бой должен закончиться. Яромир победил, всё так, как и должно быть, достойнейший стал победителем. Её глаза скользили по красивой фигуре Яромира, по его сильным, натренированным рукам, держащим тяжелый меч, острие которого было в крови Дага.

Но Даг не принял своего поражения, сделал новый выпад, и поединок продолжился под одобрительный гул дружинников. Только тогда Горлунг поняла, что кто-то один из этого боя не выйдет живым, и, не отрываясь, глядела за происходящим, моля Фригг и Тора о победе Яромира. Но в угрожающем лязге мечей она лишь слышала последнюю предсмертную песнь железа во славу Яромира. Почему она ей слышалась? Горлунг не знала, но чувствовала, что последний раз любуется своим ладой. От этого страшного предчувствия всё замерло внутри неё, все мысли о своей несчастливой жизни покинули её, осталась лишь молитва богам. И тогда словно что-то промелькнуло у княгини молодой перед глазами, она увидела себя и двух маленьких девочек, разбирающих травы. Но видение это исчезло также быстро, как и появилось, а по шее Горлунг пот полился тонкими ручейками.

Дружинники кружили по ратному полю, нападая друг на друга. То Яромир теснил Дага, то Даг — Яромира. Боги решили исход поединка за воинов, Яромир оступился. Лишь на миг «Любостай» потерял равновесие, но для противника этого хватило. Всего мгновение и поле залито кровью Яромира, а Даг стоит над телом поверженного победителем. Затихли все, наблюдавшие за поединком, а потом рокот прошел по полю, приветствовавший победителя, лучшего воина дружины нового князя Торинграда.

Горлунг показалось, что солнце, еще мгновение назад высоко стоявшее над видокраем, опустилось, исчезло, наступила темнота беспросветная. Всё в ней умерло, душа испустила последний вдох вместе с Яромиром, в унисон. Ей казалось, что внутри неё образовалась пустота, Горлунг была настолько потрясена случившимся, этой самой страшной потерей в своей жизни, что не могла даже шелохнутся, в голове просто не укладывалось, что её ненаглядный Яромир больше ни разу не назовет её «светлой» или «княгинюшкой».

И в этот черный миг Горлунг, словно перестала видеть ратное поле, она увидела степь заснеженную и себя, бредущую по ней. А потом женщину светловолосую, зеленоглазую, просящую о чем-то, протягивающую к ней руки. Через мгновение всё исчезло.

Дружинники неспешно подошли к телу Яромира, его надобно было унести с ратного поля, чтобы военные игры во славу погибшего князя продолжились. Четверо дюжих мужчин подняли тело с земли и понесли к дружинной избе, где его будут готовить к погребению. Вот и закончился путь «Любостая» в подлунном мире. Он ушел из него один, так же как и жил.

Горлунг, глядя, как уносят Яромира, хотела вскочить, сорвать с головы ненавистный повойник и бежать к нему, бежать и причитать:

— Яромир, Яромирушка, милый…

Но Эврар не дал, стоя за её спиной, рында властно положил руку на плечо своей госпожи, не давая встать. Горлунг не понимала, что держит её на месте, смотрела вокруг, но словно ничего и никого не видела, и даже крикнуть не могла, словно боги лишили её речи, не было больше в ней силы.

— Не надо, светлая, ему уже не помочь, — прошептал ей на ухо Эврар.

Горлунг не понимала, что он говорит, почему её не пускает, она лишь сидела, глядя невидящим взором туда, где еще недавно лежал Яромир. Сердце её рвалось к нему, к тому, что осталось от её любимого.

Растерянный, ищущий взгляд княгини, её бледность, потерянность не остались не замеченными. Даже Карн с удивлением смотрел на свою жену, он не понимал, почему Горлунг так расстроена. Ведь всё утро, до тризны она была обычной, даже не пыталась изобразить горе по отцу. Зато всё понял Олаф. Глядя на Горлунг, на её несчастный вид, он вспомнил, как она смотрела на раненного, спящего Яромира. Олаф с горечью осознал, что Горлунг его любила. Женщина, ради которой он был готов на все, любила обычного бабника, пустого красавца. Чем он покорил её? Почему она любит этого Яромира, а не его?

— Князь, госпоже плохо, уведу её в покои? — спросил Карна Эврар.

— Веди, — удивленно посмотрев, ответил Карн.

Эврар почти волоком тащил Горлунг в покои, она шла медленно, словно не понимая, куда её ведут. Только у дружинной избы встрепенулась, начала рваться туда, понимаю, что там лежит то, что осталось от Яромира.

— Светлая, не надо, — тихо сказал Эврар — слухи пойдут.

— Дай хоть проститься, последний раз взглянуть, у меня же больше ничего не останется, — прошептала она, так горько, что сердце Эврара сжалось, он не смог ей отказать в этой просьбе.

Рында, зайдя в дружинную избу, хмуро сказал дружинникам, толпящимся у тела Яромира:

— Княгиня осмотреть хочет, убедиться, что дружинник мертв, выйдете все.

Воины переглянулись, послушно вышли, памятуя о былом целительстве княгини, ведь почти все они залечивали свои раны у неё, что же странного, если она хочет проверить, действительно ли Морена забрала Яромира.

Эврар закрыл за ними дверь и сел на пороге, ему невыносимо было смотреть на страдания своей госпожи, тем более что рында был уверен, что покойный не стоил ни такой страстной любви, ни такого горя.

Горлунг подошла к лавке, на которой лежал её лада, взяла его за безвольную руку и присела рядом. Не отрываясь, смотрела на рану на шее Яромира, рану через которую боги забрали его. Слезы катились из её глаз и падали на его рубаху, оставляя разводы. Вот и все, ничего не осталось, ради чего ей стоило жить. Раньше, даже в самые черные дни, она знала, что где-то есть он, значит, стоит жить, терпеть все унижения, которыми осыпали её сначала Торин, затем Карн. Жить, ради того, чтобы увидеть еще раз Яромира, посмотреть на него, помечтать о нем. Теперь боги отняли у неё даже это. Сурово её покарали за былую самоуверенность, за веру в свой дар. Больше отнимать у Горлунг было нечего. Только жизнь, но ей она отныне не дорожила.

Чем больше княгиня смотрела на безжизненное лицо своего лады, тем больше покидали её силы. В груди, словно образовалась леденящая пустота, словно умерло её сердце.

Сколько времени она так просидела, Горлунг не знала, не ведала, и только слова Эврара о том, что пора уходить, вернули её к реальности. Боги не дали ей права сидеть рядом с Яромиром, она ему не жена, значит, она должна уйти, оставить его одного.

Наклонилась Горлунг над Яромиром, поцеловала губы еще пока теплые, попрощалась. Вот и все, ничего теперь не связывает её с подлунным миром. Горлунг сняла с его груди тонкий шнурок с подвеской — оберегом, поцеловала, одела себе на шею, как память, хотя она его и так никогда не забудет. Сколько будет жить, Горлунг будет помнить его, лицо Яромира всегда будет стоять в её глазах, с ним она будет сравнивать всех остальных, тех, кто заведомо проиграл ему.

* * *

А вечером в холодные покои Горлунг пришла сестра, пришла впервые в жизни. Проскользнула тенью в светлицу княгини, прислонилась к стене. Ничто в теперь в Прекрасе не напоминало былую первую красавицу Торинграда, горе оно никого не красит.

Сестры не сказали друг другу ни слова, лишь обнялись и плакали в этот миг слабости своей. Каждая оплакивала свое горе, не задумываясь о другой. Прекраса горевала по родителям, и считала, что и сестра оплакивает отца. Горлунг же думала лишь о Яромире, о том, что более не увидит его.

В этот миг горя, общая кровь сделала свое дело, сестры забыли о былом, о своих детских обидах друг на друга, о прошлом пренебрежении. Обе понимали, что роднее друг друга у них никого нет. Хотя Горлунг была в более выгодном положении — у неё был Эврар, тот, кто заменил ей отца, тот, кто понимал её, прощал ей всё и любил безмерно. У Прекрасы же остался сын, но она воспринимала его скорее как обузу, а не как счастье.

Они проплакали всю ночь, заснули лишь под утро тяжелым сном без сновидений, который не нес отдыха, а лишь новый безрадостный день.

Эврар, пришедший с утра в покой свой госпожи, был немало удивлен, увидев там спящую Прекрасу. Но будить не стал, лишь укрыл полостью меховой обеих, и стал молиться, чтобы Горлунг проспала до вечера, чтобы Яромира погребли без неё. Эврар боялся, что Горлунг выдаст себя на этом погребение, вчера и так много заинтересованных взглядов впилось в неё, когда он вел княгиню с тризны.

Впервые Эврар посмотрел на Прекрасу без былой ненависти, она ему, конечно, не нравилась, но теперь это была лишь обычная неприязнь. Обычная девка, не чета его госпоже.

Рында сел в углу комнаты, боясь пошевелиться, охраняя сон двух дочерей покойного князя.

ГЛАВА 27

Горлунг не видела, как погребли Яромира, и не жалела об этом, она простилась с ним тогда, в дружинной избе, увидеть его безжизненное тело еще раз было выше её сил. Нервное напряжение, что сковало её в момент боя Дага и Яромира, не отпускало её ни на мгновение.

Князь Фарлаф и княгиня Силье уехали в Фарлафград, оставив молодого князя и его брата в Торинграде руководить постройкой укреплений. Княгиня Силье с болью в сердце оставляла своего младшего, любимого сына там, где постоянным искусом для него маячила Прекраса.

Карн должен был следить за постройкой новых ограждений, укреплением заборола, и вообще готовить Торинград к осаде. Молодой князь старался уследить за всей жизнью Торинграда, старался показать, что он ничем не хуже князя прошлого. Но получалась у него плохо. И брат ему тут ничем помочь не мог. Потому как отец не подготовил их к княжению, как не пытался привить им мудрость правителя, два избалованных, высокомерных мальчишки не смогли найти общий язык с матерыми воинами дружины князя Торина.

У Карна не хватало терпения выслушивать жалобы людские, разбираться в них, вершить суд справедливо. Он, словно безусый юнец, без устали упражнялся в ратном деле наравне с дружинниками, командовал постройкой новых ограждений, только под его руководством дело не спорилось. То ли люд помнил слаженное и четкое руководство князя Торина, и поэтому не воспринимал Карна с его указаниями, которые тот быстро выкрикивал, а потом отменял. То ли просто не воспринимался Карн хозяином новым, потому как в преддверии такой угрозы, всем хотелось, чтобы во главе Торинграда стоял не мальчишка, ни разу не побывавший в бою, а муж доблестный.

Горлунг же должна была руководить хозяйством, двором Торинградским. Но, если Карн хотя бы пытался что-либо сделать, то жена его просто не выходила из покоев своих. Не хотела новая княгиня никого видеть, она не вышла даже проводить свекра со свекровью в Фарлафград. Живые потеряли для неё всякий интерес.

Большую часть времени Горлунг просто лежала на ложе, укрытая меховой полостью, глядя в потолок бессмысленным взором. На пороге покоя сидел её рында, молча, смотря на то, как его госпожа губит себя.

В день после отъезда князя Фарлафа и княгини Силье в эти покои второй раз в жизни зашел князь Карн. Князь пришел злой и нервный, прямо с порога, он начал кричать на жену:

— Что ты за княгиня, если забыла о своем положении, месте, которое ты занимаешь и не выходишь отсюда?

— Уйди, — не глядя на него, ответила Горлунг.

— Ты это мне, жена? — задохнувшись от возмущения, спросил князь.

— Тебе, — равнодушно ответила она.

— Ты забываешься, я отныне здесь хозяин, надо всем, и над тобой в том числе, как ты смеешь так со мной говорить? Ты забыла, что здесь не Фарлафград, здесь нет моей матери, защищающей тебя?

— Я всё хорошо помню, Карн, — Горлунг казалось, что даже эти несколько слов были для неё непосильным трудом.

— Помнишь, и всё равно дерзишь, — заметил супруг.

— Уйди, плохо мне. Станет лучше — вернусь, — устало ответила Горлунг.

— Вернешься? — непонимающе переспросил Карн.

— Да, вернусь, туда, к тебе, — закрыв глаза, прошептала княгиня.

— Княгине плохо, князь, не беспокой её, — не глядя на него, сказал Эврар.

— Княгине плохо, — передразнил его Карн, — а когда твоей княгине было хорошо? Когда она вела себя как примерная жена, когда от неё был прок?

— Она болеет, хворь разобрала, — ответил рында.

— Хворь её разобрала, да чтоб так её она разобрала, чтобы мне довелось взять другую суложь, — зло бросил Карн.

— А ты возьми, я не прочь, — прошептала Горлунг, — только уйди.

Карн ушел, хлопнув на прощание дверью. Княгиня и рында долго молчали, думая каждый о своем.

— Светлая, пора бы о горе забыть, — несмело сказал Эврар.

— Не хочу. Не мил мне более свет белый, — устало ответила Горлунг.

— Зря ты, светлая так, зря…

Но она осталась глуха к словам своего рынды, так и осталась затворницей в своих покоях. Горлунг более не хотела жить.

* * *

Проходили дни за днями, а Олаф не мог заставить себя уехать из Торинграда. Никто ему теперь здесь был не рад: князь Торин умер, князь Фарлаф уехал в Фарлафград, новый князь Карн словно и не замечал его. Разумом Олаф понимал, что уезжать надо, и чем скорее, тем лучше, ведь сезон, когда драккары ходят по морю спокойно, когда Эгир [96] не ставит препятствий на пути, недолог. Но уехать не мог. Словно что-то держало его здесь, не отпуская.

Горлунг он со дня тризны более не видел. Она не выходила к трапезам, ей всё носили в покои, а Карн не особо страдал от отсутствия жены за столом. Олаф терзал себя думами о ней, о том, как она, что с ней, неужели она так сильно переживает смерть Яромира, что даже не выходит из своих покоев?

Пойти в одрину к Горлунг Олаф не мог, поскольку теперь не было причин, она более не лечила, людей не принимала, да и она теперь не княжна, а княгиня. Поэтому он кружил, словно зверь, загнанный в клетку, по двору торинградскому, нигде не находя себе места, но при всем этом Олаф не мог уехать.

Решение пришло к Олафу в бессонную ночь, что была у него через несколько дней после тризны в честь князя Торина. В глазах у него стояло потерянное, несчастное лицо Горлунг, смотрящей на мертвого Яромира. Несколько дней Олаф обдумывал, как ему правильнее поступить, как лучше сделать и в одно погожее утро он пошел искать Эврара.

Рында княгини Горлунг выходил из дружинной избы, когда его увидел Олаф. Эврар был хмур и задумчив, его госпожа вот уже который день не вставала со своего ложа.

— Здравствуй, Эврар, — учтиво поприветствовал его норманн.

Эврар кивнул и собирался пройти мимо, но Олаф его остановил:

— Эврар, я хочу тебе слово молвить о … Горлунг.

— Какое слово хочешь ты мне молвить о княгине? — спросил без интереса рында, его мысли были заняты постоянным поиском способа вывести Горлунг из безразличного ко всему состояния.

— Важное, — ответил Олаф, — где можно поговорить спокойно?

— Где? — переспросил Эврар, и нехотя добавил, — пошли, отойдем подальше, там и слово свое мне молвишь, Олаф Ингельдсон.

Они довольно далеко отошли от дружинной избы, почти подошли к заборолу, пока не нашли уединенное место. Эврар присел на бревно и выжидающе смотрел на Олафа. Солнце взошло уже довольно высоко и освещало крепкую фигуру викинга и худощавую сутулую рынды. Они смотрели друг на друга, словно звенья одной цепи, один молодой, полный сил, другой — старый, уже почти немощный, лишь по памяти былой говорящий о своей доблести и силе. Два воина, один из которых был жестоким захватчиком многие лета назад, второй — постоянно либо готовящийся к набегу, либо находящийся в походе на чужие земли нынче. Они чувствовали между собой некоторую сродность, видели общие черты и почему-то на интуитивном уровне доверяли друг другу, хотя бы немного, поскольку истинный воин доверят полностью лишь себе и своему мечу.

— Молви слово свое, что хотел, — ворчливо напомнил Олафу Эврар.

— Я даже не знаю с чего мне начать, — как-то растерянно сказал сын Ингельда.

— С начала начни, — подсказал ему хмурый Эврар, — да, поспеши, не когда мне трепаться без дела, госпожа меня ждет.

— Твоя госпожа… Я…, - продолжил Олаф, — я… не знаю, как и сказать, но она … мила мне как никто другой. Не вижу я иных женщин, кроме неё. Словно зачаровала она меня. Не могу заставить себя не думать о ней. Проклинаю тот день, когда ступил на землю Торинграда, когда увидел её. Понимаешь меня?

Рында настороженно кивнул, ему не нравилось, когда заходила речь о Горлунг, для Эврара она была самым близким человеком, а их не обсуждают и не осуждают.

— Эврар, ты же любишь свою госпожу, ты же желаешь ей добра, — начал издали Олаф, — не место ей здесь, особенно теперь, когда князь Торин погиб, а славянскими восстаниями объят весь Гардар.

Рында опять кивнул, но молчал, Эврар ждал, когда Олаф наконец-то скажет то, что хотел. Тот же, не услышав возражений от своего собеседника, собравшись с духом, выпалил:

— Когда увидел её в этой тряпке, значащей, что она отныне мужняя жена, мне казалось, что земля ушла из под ног, словно боги решили меня наказать за что-то. Но она несчастлива с Карном. Он — мальчишка, не ценит её, не любит. Почему боги столь несправедливы ко мне? Я бы её холил, лелеял. А он…

— Не мне осуждать князя своего, — отвернувшись, прервал его Эврар.

— Ты не осуждай, уговори Горлунг уехать со мной, покинуть Торинград, тем более что славяне наступают. Не место ей здесь.

— Она не девка блудливая, чтоб от мужа бежать, а княгиня, — бросил сквозь зубы Эврар.

— Если бы она не была княгиней, я бы давно её просто выкрал, — сознался викинг.

— Неужели она так нужна тебе? — спросил с внезапным интересом рында княгини.

— Да. Нужна.

— Но ты не мил её сердцу, она не ждала тебя, — резонно сказал Эврар.

— Буду мил, мне просто нужна возможность показать Горлунг это. Она забудет со мной славяна. Я сделаю всё для этого. Особенно теперь, когда тот, кого она любила, погиб. Его забрали боги. Сама Фригг дает мне надежду.

Эврар ничего не сказал, лишь с интересом посмотрел на Олафа. Его удивило, что викинг был единственным, кто заметил склонность Горлунг к Яромиру.

— Он был не достоин её, — продолжил тот.

Рында опять промолчал, ему нечего было добавить к сказанному.

— Уговори её ухать со мной, лишь тебе это под силу. Ты — единственный к кому она может прислушаться, — высказал свою главную просьбу Олаф.

— Тут она княгиня, а кем будет в твоем доме? — спросил Эврар.

— Я возьму её в жены. Если она не захочет сразу стать моей, значит, будет жить у меня сестрой, пока не захочет стать женой, — твердо сказал викинг.

— А если она ни когда не захочет стать тебе женой, что тогда? Заставишь? — спросил рында.

— Значит, я приму свое поражение, она всегда мне будет сестрой, я не буду принуждать её, — ответил Олаф.

— Поклянись богами, что говоришь истинную правду, — потребовал Эврар.

— Клянусь Одином, Тором, Фригг, Бальдром [97], что не обижу Горлунг, призываю их в мои свидетели, — сказал Олаф, — ты поможешь мне, Эврар? Поговоришь с Горлунг?

— Говори с ней сам, как она решит, так и будет, она сама властительница своей судьбы, я же лишь её рында, — ответил он.

Олаф разочарованно смотрел на Эврар, он ожидал, что рында поможет ему. А тот тяжело поднялся с бревна и медленно пошел к своей госпоже, обдумывая слова викинга.

ГЛАВА 28

Эврар всё-таки помог Олафу, пусть и не так, как тот ожидал. Вечером того же дня после трапезы, Эврар подошел к нему и прошептал на ухо:

— Княгиня согласилась тебя принять. Только тихо, никто не должен об этом знать.

Олаф, оглянувшись, посмотрел на рынду княгини с такой надеждой, что Эврару даже стало не по себе.

— Я ничего не обещаю, решение примет она, — быстро остудил пыл викинга Эврар — приходи в полночь, буду ждать тебя рядом с покоем княгини.

В полночь Олаф незамеченным прошел до покоев новой княгини Торинграда, там его встретил Эврар.

— Олаф Ингельдсон, только не удивляйся, княгиня немного не в себе, — предупредил викинга Эврар.

— Не в себе? — переспросил Олаф — как это? Что с ней?

— Боюсь, у неё помутился рассудок с горя, — нехотя ответил рында.

— Понятно, — ответил викинг.

Он зашел в покой, а Эврар остался снаружи охранять, чтоб никто не побеспокоил его госпожу и Олафа Ингельдсона.

— Горлунг, — тихо сказал Олаф, — здравствуй, Горлунг.

В покое было темно, очаг догорал, и в его неверном свете княгиня сидела тихая, непривычно потерянная на лавке, словно и не видела вошедшего, держа в руках маленький славянский оберег на шнурке.

— Горлунг, — снова позвал Олаф.

Она теперь заметила его, посмотрела без интереса, пустым, ничего не выражающим взглядом, в котором не промелькнула даже искра жизни.

— Зачем пришел? — равнодушно спросила она.

— За тобой.

— За мной? — также равнодушно спросила Горлунг.

— Да, за тобой. Я хочу отплыть завтрева утром домой, в Норэйг. Поедешь со мной? Прошу.

— Нет, я никуда не поеду. Я уже однажды тебе говорила, — ровным голосом ответила она.

— Горлунг, славяне идут с юга. Восстаниями объят весь Гардар. Торинграду не выстоять, особенно с таким правителем, как Карн. Я не могу оставить тебя здесь, оставить на верную погибель, — высказал свой главный аргумент викинг.

— Такова, значит, воля богов, если Торинграду суждено пасть, он падет, — не глядя на него, ответила княгиня.

— Горлунг, поедем со мной, прошу. Не могу я уплыть и оставить тебя здесь, на растерзание славянам. Они не пощадят тебя, ты ведь дочь конунга Торина, жена князя Карна, убьют, растерзают. Неужели ты не понимаешь? — спросил Олаф.

— Я не дорожу своей жизнью, викинг, мне всё равно, — ответила она.

— Ты не дорожишь, но я — то дорожу. У меня будешь жить, словно княгиня, никому не позволю на тебя слово дурное сказать, баловать буду. Ты же несчастлива здесь, с Карном. Я сделаю тебя счастливой, — глухо сказал Олаф.

— Я нигде уже не смогу быть счастливой… — прошептала в ответ Горлунг.

— Ты — глупа, княгиня, и недальновидна, влюбленность женская имеет, обычно, не долгий век.

— Может ты и прав, викинг, — равнодушно пожав плечами, согласилась она.

— Подумай до завтрашнего утра, — попросил он.

— Мне не о чем думать, я свое решение уже сказала.

Олафа взбесили эти её слова, он внезапно понял, что Горлунг никогда по доброй воле не покинет Торинград. Она будет оставаться здесь, рискуя своей жизнью, ради памяти о Яромире, ей кажется, что в Торинграде она будет к нему ближе. Глупость, но она в это верит.

— Ты жива, а он нет, — неожиданно для Горлунг, зло бросил Олаф, — ты не вернешь его, даже если ни разу больше не выйдешь за пределы Торинграда, боги не вернут его тебе, да он твоим и не был никогда.

Горлунг с удивлением посмотрела на Олафа, она даже не подозревала, что кто-то кроме Эврара знает о её любви к Яромиру. Оказывается, это не тайна, собственно, ей всё равно.

— Я люблю тебя всем своим сердцем, предлагаю защиту и помощь. Ты же даже не знаешь, каково это быть любимой мужчиной, воином, достойным человеком. Муж твой — мальчишка спесивый, а любила ты просто дурака беспутного. Неужели память о нем стоит того, чтобы сложить свою шею здесь? Что он дал тебе, кроме мечтаний? Ты ведь даже не знала его как следует. А Яромир твой ненаглядный даже не помнил о тебе, ступая за порог твоих покоев, девок теремных зажимал по углам. Ну, возрази мне, скажи, что я не прав. Не можешь? Правильно, потому что нечего возразить. Неужели этот человек достоин того, чтобы его так помнили? Так чтили память его?

Княгиня поднялась, словно хотела встать на защиту Яромира, но сказать ей было нечего, и голова её опустилась безвольно. Она знала, что викинг прав, как не горько ей было это признать, Яромир не зря носил свое прозвище.

Олаф, увидев, что задел её словами своими, быстро подошел к ней, приподнял её голову за подбородок и начал жадно целовать. Горлунг пыталась его оттолкнуть, но силы были не равны. Одной рукой Олаф обнял её стан, сжал, словно стальным кольцом, а второй — держал её лицо, заставляя приоткрыть уста и ответить на его лобзание. Викинг целовал её жадно и жарко, так, словно пытался украсть её душу и сердце. Горлунг ни разу в жизни так не целовали, это не было похоже на торопливые, мокрые поцелуи мужа, ни на ленивые ласки Яромира. Нет, это был страстный призыв. И Горлунг сама не заметила, как начала отвечать на этот призыв. Вот уже её голова сама клонилась к плечу Олафа, руки больше не сжимались в кулаки и не били по спине викинга. Всё в душе Олафа ликовало в ответ на её ласки, губы его стали мягче, чувствуя её податливость, он больше не стремился доказать ей, что он сильнее.

— Олаф, прошу, не надо, вдруг зайдет кто-то увидит, — прошептала Горлунг, пытаясь, отдышатся, вырваться из кольца его рук.

— Никто не зайдет, Эврар не пустит никого, — ответил он, целуя её шею.

— Эврар? — переспросила Горлунг.

— Да, он со мной согласен, тебе надобно покинуть Гардар со мной, — прижимая её к себе, прошептал Олаф.

Горлунг хотела что-то еще спросить, но не успела, губы викинга опять настойчиво целовали её уста. Теперь она не сопротивлялась, она таяла в его руках покорно, отвечала на его ласки, стараясь прижаться сильнее, словно мужчина этот был для неё единственной опорой в подлунном мире.

— Выходит, не так уж ты его и любила, — оторвавшись от её губ, прошептал на ухо Олаф.

Его слова, словно кинжалом, резанули по её сердцу. То согласие, спокойствие, что было между ними мгновение назад, рухнуло, она опять замкнулась в себе, окаменела в его руках.

— Ты поедешь со мной? — не заметив её, отчуждения спросил Олаф.

— Я уже ответила тебе, викинг, — отвернувшись, ответила Горлунг.

— В лобзании? — с улыбкой спросил он.

— Нет, я не поеду с тобой. Ежели мне суждено умереть здесь, на земле Торинграда, я не против. Я не ценю свою жизнь, мне нечего терять. Все, что могла, я уже потеряла, боги отняли у меня все, мне незачем жить.

— Подумай лучше, Горлунг. Я уеду завтра с тобой. Мои боги не дадут умереть тебе на земле чужой, ты поедешь со мной, — уверенно сказал Олаф.

— У нас с тобой, викинг, одни боги. Но я останусь здесь, где я — княгиня, где меня уважают и ценят.

— Особенно твой муж, он уважает и ценит тебя больше других, да, что там больше всех торинградцев вместе взятых, — едко заметил Олаф.

— И мой муж в том числе, — упрямо ответила Горлунг.

— Зря ты так. Подумай еще раз, я буду ждать тебя на восходе солнца, там, где встретил вас с Эвраром в этот приезд.

С этими словами Олаф ушел, уже не надеясь на то, что завтра увезет Горлунг из Торинграда.

* * *

Прошло много времени с тех пор, как Олаф покинул покой княгини, она все, так же сидела на лавке, неподвижная, словно высеченная из камня. Пламя очага, в который заботливый рында подбросил поленьев, ярко освещало светлицу.

Эврар молча собирал в маленький сундучок венцы и перстни своей госпожи, туда же он положил руны, завернутые в вышитую тряпицу. На ложе Горлунг были положены несколько платьев, сорочки и подбитый мехом плащ, там же лежали завернутые в тряпицу травы, оставшиеся с тех давних пор, когда она их собирала и бережно сушила.

Горлунг, словно очнувшись, с удивлением посмотрела на все эти молчаливые приготовления.

— Эврар, неужели и ты заодно с ним? Ты хочешь, чтобы я уехала? Покинула Торинград? — не веря своим глазам, спросила Горлунг.

— Выхода нет, светлая, он прав. Князь новый не отстоит Торинград, оставаться здесь нельзя, это верная погибель, — ответил рында.

— Как погибель, неужели ты в это веришь? — впервые со времени тризны оживилась Горлунг.

— Верю. Славяне сметают всё на своем пути, сеют смерть и разруху везде, как и любые завоеватели, местные их почти везде поддерживают, — вздохнув, сказал Эврар.

— Эврар, я не могу поверить в то, что ты уговариваешь меня бежать от мужа, — с улыбкой сказала Горлунг.

— От такого мужа, не грех и бежать, — мудро заметил рында.

— Но, Эврар, я, же княгиня, а не девка обычная, негоже это…

— Нынче княгиня, а кем будешь через седмицу, когда придут славяне? — резонно спросил он.

— Они не тронут меня, я же женщина слабая, что с меня взять, выгонят и все, — ответила Горлунг.

— Светлая, ты не понимаешь, воины в набегах свирепы, — покачав головой, ответил рында — они не такие, как дружинники, они лютые и жестокие. Мужчины в походе, захватывая земли, теряют над собой власть, они сеют смерть везде и совершают то, что в другое время не смогли бы. Женщин, попавших на глаза захватчикам, ждет не легкая участь, не завидная. Если ты будешь среди них, над тобой надругаются, а потом убьют жестоко…

— Мне не привыкать, мой муж не особо ласков, — усмехнулась Горлунг.

— Муж твой может и не особо ласков, но с воином в походе не сравнится, и их будет много, воины, берсеки звереют от вида крови, от опасности, от присутствия валькирий на поле брани, поэтому жалости не жди, — ответил Эврар.

— Эврар, неужели ты тоже считаешь, что Торинград непременно падет? — с тревогой спросила она.

— Падет, как пить дать, падет. Был бы жив князь Торин, хоть и дурной он был человек, лютый, но может, и отстоял бы свой град, а муж твой — мальчишка беспутный, побежит от славян, поджавши хвост, яко пес шелудивый, а тебя оставит на растерзание и не вспомнит о тебе, — высказал то, о чем давно думал рында.

— Неужели славяне ровняют с землей грады? Неужели Торинграда не будет? — задумчиво спросила княгиня.

— Ровняют, светлая.

— Но зачем?

— Может, они и не хотят разрушать, но пожары, бушующие на поле брани, делают свое дело.

— Смешно, когда-то я говорила ему, что следом за ним в Хель отправится и его град, — усмехнувшись, вспомнила Горлунг.

Эврар промолчал, он уже по опыту знал, что лучше молчать, когда госпожа вспоминает былое, её редко радует то, что было в прошлом.

— Что же делать Эврар, как быть? — спросила она.

— Поезжай с Олафом Ингельдсоном, иного боги не дают. Ты ведь еще так молода, светлая, тебе жить и жить еще.

— А ежели я не желаю жить? — с вызовом спросила Горлунг.

— Поезжай по добру, иначе заставлю, ты же, светлая, мне дороже всех, не дам я тебе жизнь свою сложить здесь, за него, за этого Яромира, что слова путного не стоил при жизни, а после смерти и подавно. Насмотрелся я на твои страдания по нему по живому в Фарлафграде, да и по мертвому здесь. Негоже это, богам противно. Любить надобно достойных, а не таких.

— Эврар, … — начала она.

— Разве не прав я, светлая? Скажи мне и я замолчу и впредь более слова не скажу об этом.

Горлунг опустила голову, сказать ей было нечего. Разумом она понимала, что Яромир не стоил всех этих страданий, но сердце, глупое, наивное сердце считало иначе.

— Олаф — достойный воин, муж о котором мечтает каждая девица, — сказал Эврар.

— Но у него уже есть жена, — резонно ответила Горлунг.

— Светлая, разве кто с тобой сравнится, тем паче, что Олаф сам признает, что любит тебя, что мила ты сердцу его, как никто другой.

— Но нынче он одно говорит, потом заговорит другое…

— Светлая, он достойный сын нашего народа, не чета князю твоему…

— Эврар, не хочу я опять из одного постылого супружества в другое, — тихо прошептала она — давай сбежим в лес? Далеко отсюда, там, куда славяне не пойдут, построим избушку, и будем жить, — предложила она.

— Светлая, боги видимо лишили тебя разума, невозможно прожить в лесу одним, а зимы какие лютые, или забыла ты? Да, и стар я уже, нет во мне силы былой, не осилить мне этого житья, — удивленный нелепостью её предложения, ответил рында, — боги решили за тебя, светлая.

— А ты? Ты поедешь со мной? — с надеждой спросила Горлунг.

— Нет, я стар, светлая. Дай мне умереть достойной воина смертью, защищая землю. Пусть чужую. Я хочу, чтоб моя душа пировала на застольях в Вальхалле.

— Ты заслужил этого, как никто другой, мой верный Эврар, — прошептала она, и слезы градом покатились по её лицу.

— Не плачь, светлая, богам не угодно видеть слезы твои, — растроганный её словами, сказал рында.

— А Прекраса, как я могу оставить её здесь? Она совсем одна, со мной всегда был ты, и я знала, что мне нечего боятся, а она…

— Я позабочусь о ней, светлая, как смогу, — нехотя сказал Эврар.

ГЛАВА 29

Солнце еще не показалось над видокраем, когда молодая княгиня и её рында вышли к реке. Дорога, которой они шли прежде много — много раз, в этот день была особой. Горлунг сама жалела, что позволила Эврару уговорить себя, а рында смотрел печальным взором на свою госпожу последний раз. Более не суждено было им свидеться в мире подлунном.

Даже дозорные на забороле, как показалось Горлунг, смотрели на неё осуждающе, как на неверную жену. Такой она, в сущности, и была. Трусливой и неверной женой. Дозорные, ни слова не сказав, выпустили их из Торинграда, видимо, решив, что княгиня взялась за старое или просто гуляет. А Горлунг так хотелось, чтобы они не пустили её, подняли тревогу, разбудили Карна, но боги решили за неё. Ничего странного им не увиделось в том, что княгиня и её рында ушли до рассвета из Торинграда, воровато оглядываясь назад.

Увидев норманнов, их спешные приготовления к отплытию, Горлунг, покачав головой, сказала:

— Нет, Эврар, не могу я, — тихо сказала Горлунг, — место мое здесь, в Торинграде, рядом с мужем, на земле отца.

— Светлая, да не будет никакой земли у тебя, и Торинграда не будет, — мягко, словно уговаривая ребенка, ответил Эврар.

— Значит, так тому и быть, видимо, боги решили за меня. Я не побегу, словно трусиха постыдная с княжеского престола.

— Нет у тебя никакого престола, и не будет его, — печально сказал рында. — Хочешь жить как княжна Марфа?

— А, может, и там меня ждет это же? — спросила Горлунг.

— Он обещал.

— Обещал, — фыркнула княгиня. — Не поеду я и всё тут.

— Прости меня, светлая, — тихо сказал Эврар, — за всё прости. Не поминай меня худо.

Горлунг непонимающе смотрела на своего рынду, но он лишь печально кивал головой, словно принимал тяжелое для него решение и спорил сам с собой. Посмотрев на реку, она сказала:

— Мне не за что прощать тебя, мой верный Эврар,….

В этот момент рында сильно ударил свою княгиню по голове рукояткой кинжала. Подхватив её обмякшее тело, Эврар ловко перебросил его на плечо, подхватил узел с одеянием госпожи и быстро зашагал к драккарам.

Олаф, после состоявшегося ночью разговора с Горлунг, не питал особых надежд на то, что она поедет с ним, но всё равно иногда оглядывался по сторонам, ища её взглядом. Когда последние мешки были погружены на драккары, Олаф в последний раз окинул взглядом речной берег, землю Торинградскую, и увидел Эврара, приближающегося к ним.

Горлунг безвольно висела на плече своего некогда могучего рынды, серый повойник загнулся, закрыв лицо, но при этом открывая всеобщему взору её тонкую длинную шею.

— Что с ней? — спросил Олаф рынду.

— Устала, спит, — ответил тот.

Олаф удивленно посмотрел на Эврара, но ничего больше не сказал, а протянул руки, чтобы взять с плеча рынды его госпожу.

— Подожди, поклянись, что не обидишь её, — потребовал Эврар.

— Клянусь Одином, Тором, Бальдром, своей жизнью, своей душой, что не обижу Горлунг, — четко поговорил викинг.

Эврар кивнул и передал ему Горлунг и её вещи. Норманн подхватил на руки её тело, удивляясь его легкости, даже узел с вещами был намного увесистее их хозяйки.

— Спасибо тебе, Эврар, — сказал Олаф — прощай, да хранят тебя боги.

Тот ничего не ответил, лишь глядел на то, как норманн бережно несет свою ношу, заходит по колено в воду речную, забирается на борт своей драккары и относит Горлунг в маленький шатер на корме. Когда-то, совсем давно, кажется в другой жизни, Эврар сам плавал на таких кораблях. Теперь же старик лишь завистливо смотрел на них. Но ничего, у этих воинов еще длинная жизнь впереди, а ему скоро придется доказать, что место душе его в Вальхалле. Последний бой, битва и все, конец пути. Спустя некоторое время драккары отплыли, викинги справно работали веслами, делая большие гребки, оставлявшие на воде круговые разводы. Эти маленькие кружки взволнованной воды словно плыли от них к Эврару, прощаясь с ним навсегда.

Вскоре драккары превратились в маленькие точки на речной глади, они унесли с собой его Горлунг, его маленькую госпожу. Как она теперь будет жить? Сможет ли когда-нибудь забыть своего беспутного Яромира? Стоящий на берегу человек не знал ответов на эти вопросы, их ведали лишь боги. Но он свято верил, что ни Один, ни Фригг, ни Фрея не оставят дочь князя Торина.

Эврар, посмотрев еще немного вокруг себя, развернувшись, пошел назад, в Торинград. Один. Он остался совсем один. Та, единственная, что была ему небезразлична, наверное, никогда его не простит, нет, не никогда, а пока живет. А там, где-нибудь там, они обязательно встретятся, и он преклонит свои колени перед ней и всё ей расскажет. Не мог он допустить её смерти, не мог. И поступил он правильно.

Дозорные на этот раз странно посмотрели на Эврара, они не привыкли к тому, что он ходит без госпожи. Но ничего не спросили, не любили Эврара местные воины, старались лишний раз с ним и словом не перебрасываться.

Нет теперь у него госпожи, хотя есть та, что нужно оберегать. Но она никогда не займет в его сердце Горлунг.

Медленно, устало шел Эврар в светлицу Прекрасы, молча, войдя, он сел в углу и начал точить свой кинжал. Да, богатые покои у этой, не то, что у его голубки были здесь. Эврар недовольно поджал губы, косясь исподлобья на княжну Прекрасу. Но будет, пора забыть былые обиды.

Прекраса, в свою очередь, испугано смотрела на него, прижав сына к груди, и набравшись, смелости спросила:

— Зачем пришел? Горлунг меня позвала к себе? — спросила она.

— Нет. Служить тебе буду, — ответил Эврар, не глядя на княжну.

— А Горлунг? — удивленно спросила Прекраса.

— Ей я отслужил, — печально ответил старый вояка.

— Но мне не нужен рында, я больше не важная особа, я не нуждаюсь… — оторопело сказала Прекраса.

— Замолчи, — резко гаркнул Эврар — больно много ты говоришь, да, всё не по делу.

Прекраса обиженно поджала губы и решила не замечать Эврара. Но это было не легко, он краешком глаза следил за каждым её шагом, и Прекрасе, не привыкшей к такой постоянной заботе и опеке, было не по себе от его мрачного тяжелого взгляда.

Так весь день и просидел Эврар подле сестры своей былой госпожи, терзаясь думами о том, как там его Горлунг. А Прекраса, ничего не понимая, боязливо обходила угол с воином стороной, но ближе к вечеру немного успокоилась и перестала коситься в сторону рынды сестры.

Поздним вечером, после вечерней трапезы в покои княжны Прекрасы ворвались князь Карн и его гридни. Княжна испугалась, и невольно стала пятиться ближе к Эврару, но, казалось, что никто её не видит. Все смотрели лишь на Эврара, будто и не было её в своей же светлице.

Карн даже не взглянул на свою бывшую невесту. Раньше, может, он бы и окинул её статную, ладную фигуру оценивающим взглядом, но не теперь. Не до бабы простой ему сейчас.

— Где она? — злобно спросил молодой князь у рынды своей жены. Эврар никогда ему не нравился, Карн даже не знал почему. То ли от того, что рында был беззаветно предан своей госпоже, то ли от того, что всегда смотрел на него, как на презренного трепля.

— Кто? — спокойно спросил Эврар.

— Горлунг.

— Нет княгини более во дворе этом, ушла она, — ответил Эврар.

— Куда? — потрясенно спросил князь.

— Не разумею, сказала лишь, что уходит, — пожав плечом, ответил рында, — велела теперь о сестре её заботиться, — Эврар кивнул на Прекрасу.

— Что значит ушла? — топнув ногой, рявкнул князь Карн.

— То и значит, собралась и ушла. Сказала, что не мило ей здесь, тяжело. Ты — муж плохой. Велела вот с этой свиристелки теперь глаз не спускать. А я уже стар. Мне не до этих игр. Да, и не по сердцу мне она, — продолжил Эврар, — беспутная, да еще и с дитятей.

— Я — плохой муж? — не веря своим ушам, переспросил Карн.

— Ну, да, так она сказала, а еще княгиня добавила, что не выстоит при тебе Торинград, она это видела, руны ей поведали, — как ни в чем не бывало, солгал Эврар, глазом не моргнув, будто глаголил истину.

— Куда она пошла? — в бешенстве спросил князь.

— Вниз по реке, когда мы с ней дошли до излучины, княгиня велела мне ступать обратно и заботиться об этой, — вояка старый кивнул на сестру своей прежней госпожи, та под его взглядом поежилась. — Но я не хочу. Я был хорошим воином. Тебе ведь, князь, нужны воины? Возьми меня в дружину, не смотри, что я стар, я молодым еще нос утру. Не могу я больше подле девок сидеть…

Князь Карн не дослушал Эврара, а выбежал из одрины Прекрасы, отдавая приказания гридням, отправиться на поиски Горлунг. Рында его жены подтвердил его самые страшные опасения, Торинград не выстоит, это видела Горлунг. Ведьма ненавистная, дрянь лживая, трусливая. И ни разу Карн не подумал о том, что жена уже давно не занималась ни целительством, ни заглядывала в грядущее. Верно, видимо, говорят, что у страха глаза велики. Карн твердо решил, что Горлунг должна вернуться, народ ропщет, дружина разваливается на части, там постоянные скандалы и драки и никакой готовности отразить атаку славян. Ему нужна дочь Торина, дабы укрепиться, удержать власть в Торинграде.

А Эврар довольно ухмылялся, глядя в спину князя. Он всё рассчитал правильно. Никто не свяжет имена Горлунг и Олафа еще очень долго, а когда правда откроется, они будут уже очень далеко.

Прекраса испугано сжималась в комочек, сидя на сундуке. Никогда прежде не видела она Карна таким озлобленным, даже солнцеворот назад, когда обманула его. Она тихонько сказала вояке, что по-прежнему сидел в углу её светлицы:

— Эврар, я не заставляю тебя быть здесь, иди в дружинную избу.

— Ох, девка и глупа же ты, — проворчал старик, но при этом тепло улыбнулся своей новой госпоже — Как мальца-то звать?

— Растимир, — смущаясь, ответила Прекраса.

— Чей сын-то он?

— Княжича Рулафа, — поджав губы, ответила княжна.

— Ты это забудь. Теперь он сын князя Карна, а Рулаф, кого он, так, помиловались и забыли, — наставил Прекрасу на путь истинный Эврар — хоть бы поесть чего принесла, всё сидишь, вздыхаешь.

— А ты, что здесь останешься? — недовольно спросила Прекраса.

— А кто тебя охранять-то будет? — резонно спросил он.

— А зачем меня охранять? От чего?

— Ну ты и девка дурная, хоть и княжна вроде. Княгиней скоро станешь, — улыбнувшись, сказал Эврар.

Так проходили дни за днями. Эврар теперь жил в покое княжны, и она постепенно привыкла к его немногословности и ворчанию. Прекраса понимала, что он остается подле неё не для охраны, ему всё равно, что будет с ней, Эврар был возле неё только из-за Горлунг. Видимо, и правда та велела ему защищать сестру младшую.

Рында оказался не таким уж и вредным стариком, он отвечал на вопросы, иногда подсказывал по делу. А еще ему нравился Растимир, смотрел на него Эврар и тихо напевал песни странные, чудные на чужом языке. Но лишь о своей бывшей госпоже не говорил, только хмурился при упоминании её имени. А вечерами поздними Эврар стоял возле окна, тревожно вглядываясь в ночную мглу.

В один из таких вечеров в светлицу Прекрасы ворвался злой князь Карн. С первого взгляда на него было ясно, что он перебрал браги, щеки его пылали ярким румянцем, взгляд был, словно подернут поволокой.

— Ты, — сказал он, тыча в Прекрасу пальцем, — готовься, теперь ты за место этой суки. Должен же быть от тебя прок. Завтра будет брачный пир.

— Чей пир? — испуганно спросила княжна.

— Наш, дорогая невестушка, видимо, Лада решила нас всё-таки связать узами, — ухмыляясь, ответил Карн, — забавно боги рассудили, всё-таки снимешь с меня сапоги, как и положено.

— Я не …

— Молчи лучше. Или мне у братца разрешения спросить? — подняв бровь, иронично спросил Карн.

Княжна побледнела, но ни слова не ответила. Постояв еще немного посередине светлицы, Карн ушел, недобро посмотрев на Эврара напоследок. А тот улыбался во весь рот, стараясь всем своим видом сказать будущей княгине: «Видишь, я же говорил тебе».

Но Прекраса лишь потрясенно смотрела в след своему будущему мужу и нервно теребила в кусок ткани, которым вытирала всего несколько мгновений назад личико Растимира.

— Я же говорил, княгиней будешь, — улыбаясь не то злорадно, не то радостно, сказал Эврар.

— Не понимаю, — покачав головой, ответила княжна.

— Чего понимать-то? Ему нужна жена, дочь прежнего князя, пока его люди сами не свергли его. Он же плохой князь, — медленно, словно разъясняя понятнейшую вещь неразумному ребенку, молвил рында.

— Я не могу быть его женой. Рулаф как? Что он подумает? — ошарашено ответила Прекраса.

— Княжеский престол — он выше всего этого, у Рулафа сейчас тоже не о тебе голова болит. Да и недолго тебе княгиней быть, славяне уже близко, — просто сказал он.

— Но Рулаф, неужели он позволит свершиться этому?

— Княжна, тебя боги разумом — то сильно обделили. Ты теперь не любимая дочь князя Торина, а приживалка. И счастье твое, что князь решил тебя в супруги взять. А мог ведь просто еще один раз в непраздность привести. Так что забудь ты своего Рулафа, девка, тряпка он, а не воин. А теперь рубаху мне зашей, порвалась что-то, — сурово сказал Эврар.

Княжна Прекраса потрясенно смотрела на Эврара и ответить ему не смогла. Слова его жестокие были правдой гольной и не добавить, и не прибавить к ним было нечего.

ГЛАВА 30

Вересень [98], 862 год н. э., Северная Русь.

И пришла беда, смерть и разрушение на Северную Русь, и прокляли боги славянские землю свою. Морена лютая гуляла по земле русской, унося с собою души людские. Везде царила разруха, хаос и безвластие.

Град за градом падал под натиском восставших славян, изгонявших с земли русской чужеземных захватчиков. И казалось, нет ни конца, ни края ужасу, что выплеснулся на землю эту плодородную, черную. Жены оставались без мужей, дети без отцов, сестры без братьев, невесты без нареченных….

* * *

Леса, опять леса и постоянный бег, беспрестанный, сколько это еще будет продолжаться? Она не видит ничего перед собой, в глазах стоят тела искореженные, обезглавленные, залитые кровью, пожары, огонь, разруха. Кажется, что даже пахнет везде тошнотворно — одинаково, тяжело, смесью крови и гари.

Сколько они уже так бегут? День? Или седмицу? Она не знала, лишь переставляла ноги, не думая, словно боги отняли у неё душу, разум, оставив лишь тело. А в глазах стоял её сын, маленький, в резной зыбке и без головы. Зачем, зачем они убили Растимира? Её маленького сына? Кому он помешал?

Прекраса запнулась о торчащий из земли корень дерева, упала. Сил подняться не было. Какой раз она вот так падает? Много, бесчисленно много было таких падений. Но сильные руки подняли её с земли, закинули на плечо, и замелькала земля перед глазами. Быстро, так словно кто-то тянул дорожку полотняную у неё перед глазами.

Слезы горькие потекли из глаз, они капали прямо на ноги несущего бывшую княгиню Торинграда мужчины. Но он уже привык к ним и не замечал. Поплачет и будет. Бабьи слезы, они же что вода, были и нет.

Даг же лишь удивлялся количеству слез у этой девчонки, так же можно и все глаза выплакать. И в который раз пенял на богов, которые дали ему такую спутницу. Мало того, что слабая, ничего не умеет, так еще и скулит постоянно. Вот она кара богов.

В ту ночь, когда пал Торинград, после долгой осады, в княжеском дворе творился хаос. Князь Карн выстраивал дружинников для защиты Торинграда, весь люд торинградский готовился биться за свою землю. Но Даг не зря был лучшим и самым опытным воином дружины, он прекрасно понимал, что Торинграду не выстоять, славян было на порядок больше. От них рябило в глазах, а дружина князя Карна была слишком слабой для обороны от такого количества врагов.

Умирать Даг не хотел, ему еще очень рано погибать, именно поэтому он вскоре после начала боя в стенах Торинграда решил бежать через княжеский двор в леса, подальше от всего этого. Не выжить здесь, он понимал это слишком хорошо. Надо бежать, скитаться по Руси всю зиму, а там весной он вернется в Норэйг и забудет Гардар, как страшный сон. Но вернуться надо богатым, да и место на драккаре варяжской стоит злата. Поэтому Даг и рыскал по одринам княжеским во время боя. Набивая мешок, он переходил из одних покоев в другие, собирая всё ценное, что попадалось ему под руку. Увлеченный этим занятием, Даг не сразу заметил, что славяне одерживали победу, они уже метались по гриднице, некоторые из них точно так же, как и он, пытались найти что-то ценное.

Зайдя в одну из одрин, Даг увидел княгиню Прекрасу, она стояла и смотрела на него большими, широко открытыми глазами, полными ужаса. Он хотел быстро уйти, но Прекраса вцепилась ему в руку и потащила его к зыбке. Там лежал мертвый, безголовый младенец.

Сколько раз потом Даг проклинал тот миг, когда он открыл дверь одрины княгини! Она больше не выпустила его руки, цеплялась за него, словно безумная, брела за ним, звала его по имени, поэтому и пришлось взять её с собой. Не убивать же свою княгиню? Да, и девка красивая, любо посмотреть, жаль жизни лишать её было. А вот теперь Даг проклинал себя за малодушие, надо было разом отрубить этот узел, что замедлял его путь.

То, что им удалось сбежать, пройти мимо умирающих дружинников князя Карна и славян, рыскавших повсюду, — это счастье, милость богов. Миновав разгромленный заборол, бежали они в лес. И там Прекраса вцепилась в него мертвой хваткой, не отпуская.

А княгиня, что вышла из одрины лишь на миг, посмотреть как убегают славяне, за этот миг увидела, как катилась по земле так любимая ею голова княжича Рулафа, как муж истекал кровью, но пытался еще биться, как дружинники, те, что когда-то заигрывали с ней, умирали. Но самым страшным было то, что, вернувшись в свою светлицу, Прекраса увидела там разгром и своего ребенка, мертвого. Зачем, ну зачем убивать младенца? Она не понимала. Он ведь даже не сын Карна.

А потом зашел Даг. Воин отца, вот ведь заботится о ней, пришел ради неё. Даже Эврар убежал воевать, а этот пришел. Его она не отпустит, поэтому схватила за руку и шла за ним. Потому что страшно, потому что жутко, везде мертвые и её сын, её Растимир, её Рулаф, всех их забрала Морена лютая, за что? Почему?

Вот так эти двое и бежали по лесам, пытаясь спастись от славян. И ведь никто их не преследовал, но они боялись каждого шороха, каждого птичьего вскрика. И кто боялся из них больше? Слабая женщина или сильный мужчина — это был вопрос.

* * *

Ветер Варяжского моря [99] трепал грязные черные волосы худой печальной женщины, сидящей на корме драккары. Она смотрела поверх фигуры дракона, талисмана судна, вырезанного на его передней части, смотрела и не видела ничего. Она думала лишь об одном, что никто теперь её не предаст. Потому что теперь никого у неё и нет.

Всю её жизнь Горлунг предавали близкие: Суль лгала, отец ненавидел, мать умерла, Яромира забрали боги, и даже Эврар её предал. Тот, кому она верила больше всех, больше, чем самой себе, он её покинул, продал, предал.

Горлунг помнила, как очнулась на драккаре и увидела над собой крышу шатра, почувствовала, что ей дурно, её качает, мутит и болит голова. Но тогда она не понимала, где находится, по странной случайности ей грезилось, что она умерла, вот она переправляется через Тунд [100] и направляется в Вальхаллу. Но она же женщина, а им нет пути в рай. Но Яромир, милый Яромир, может, он совершил чудо, и она станет первой, кто войдет в священные врата Вальхаллы, чтобы вечно подносить Яромиру кубок, заслужив эту милость своей огромной любовью к нему.

К вечеру Горлунг уже готовилась к встрече со своим милым «Любостаем», но вместо него она увидела Олафа Ингельдсона. Тот, нагнув голову, съежившись, шагнул в шатер и сел подле неё.

— Голова болит? — спросил он.

Горлунг лишь кивнула. Она не понимала, почему он с ней рядом на пути в Вальхаллу.

— Может, есть хочешь?

Та отрицательно покачала головой, от мысли о еде беглую княгиню замутило еще больше.

— Я не думал, что выйдет так. Я хотел, чтобы ты сама решила пойти со мной. Но Эврар принес тебя оглушенную и я не смог бороться с искушением. Я забрал тебя, — каясь, сказал Олаф.

Тогда всё и встало на свои места. Эврар её предал, отдал норманну, словно рабыню презренную. Её Эврар, её рында. Смешно. Он должен был её защищать, а он…

Горлунг с тех пор так и не сказала Олафу ни слова. Она вообще теперь не хотела говорить, лишь иногда ночью, когда была смена Олафа и он греб на веслах, Горлунг тихо напевала печальные песни ненависти и мести норманнов, те, которым её в детстве научил Эврар.

А еще иногда Горлунг мерещились виденья, в те моменты, когда ей было особо плохо, когда в глазах стоял образ Яромира, она видела то, чего не было. Иногда она видела двух девочек, черноволосую, как она, и светловолосую, но с черными глазами, а бывало, Горлунг видела женщину с белыми волосами и зелеными глазами, красивую, словно Фрея. Но Горлунг не хотела думать о них и о видениях. Она теперь вообще не хотела больше думать. Ничего больше нет, всё былое, унеслось, будто вода речным течением, а что осталось у неё? Ничего, лишь воспоминания о них, о тех, кто был дорог ей и покинул её.

День за днем Горлунг вспоминала все прошедшие события, стараясь ничего не забыть. Ведь так скоро ей представится возможность встретить их всех там, в лучшем мире, где им её уже не покинуть. С каждого из них Горлунг спросить по делам былым, свершенным, несправедливым.

Олаф же был напуган поведением Горлунг. Не такого он ждал, не так он представлял себе всё это. Она словно не живая была, будто всё умерло в ней. Ни слова не сказала, только смотрела пустыми, черными, словно погибель глазами. Олаф даже не смел Горлунг обнять, утешить. Видимо, правильно о ней говорили в Торинграде «странная», непонятная, другая.

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА 31

Квитень 863 год н. э., Норэйг, Утгард

Стоял редкий для ранней норманнской весны солнечный день. На небе не было ни облачка, солнце светило высоко, так словно хотело в раз обогреть всю землю Норэйг. Легкий ветерок шаловливо колыхал пока еще голые ветки деревьев и кустарников, а в воздухе стоял неповторимый запах ранней весны.

Этот же негодник игриво подхватывал длинные, пушистые, белокурые пряди волос женщины, стоящей на небольшом деревянном помосте. Красавица не замечала легких заигрываний шалуна, хотя ветерок делал все, чтобы привлечь её внимание: раздувал подол её светло-зеленого одеяния, играл с прядками волос, ласково, словно нежный возлюбленный, поглаживал кисти рук. Но всё её внимание было обращено к высокому широкоплечему мужчине, что ловко орудовал мечом в середине двора, показывая хирдманнам смертоносные удары. Воины стояли полукругом, наблюдая за ним, учась приемам воинским, совсем юные из них смотрели с завистью, мечтая стать когда-нибудь такими же, как этот мужчина, те же, то был старше, взирали на него бесстрастно, запоминая приемы.

Вот мужчина ловко обернулся вокруг, проворно рассекая оружием воздух, вот он немного пригнулся, словно услышал вражеские шаги, резко выбросил вперед руку с мечом, потом припал к земле, словно устал, но через мгновение он взмыл ввысь в высоком прыжке. И так всё получалось у этого воина ловко, гладко, словно боги меч ему сами вложили в руки, дабы защищал он покои в божественном чертоге.

Мужчина ни разу не взглянул на белокурую красавицу, но он знал, что она здесь, он чувствовал её взгляд на своем теле. Как будто вернулись те времена, когда они только встретились, когда они были счастливы. Те времена, когда он любил свою жену, чувствовал её взгляд, её улыбку, даже если и не видел, даже если смотрел совсем в другую сторону. Счастливые времена, времена, где не было места непонятной тоске, томлению, разочарованию.

Гуннхильд тоже иногда казалось, что вернулись те времена её безоблачного, словно нынешний день счастья, но это было лишь иногда. Были дни, когда она даже верила этому, как верит маленький мальчик сказаниям скальда. Верила до боли в сердце, убеждая себя каждым сказанным ей мужем словом, каждым его взглядом. Но было и другое время, что наступало неминуемо, как заря, что приходит на смену ночи, время, когда невеселые думы, словно острые кинжалы, терзали её. В это время её муж становился чужим человеком, далеким, несчастным, мучающим её своей тоской.

Из прошлого набега на Гардар Олаф привез странную, пугающую женщину, чужую и чуждую всему. Увидев её в первый раз, Гуннхильд не могла поверить тому, что именно в ней причина холодности мужа, что именно из-за этой Горлунг Олаф так отдалился от неё. Разве можно любоваться этими смолеными косами, черными, словно обугленные поленья глазами, это лишенной женственности фигурой? Оказалось, что можно. В первое время после того, как Горлунг появилась в Утгарде, Гуннхильд часто видела, как задумчиво смотрит ей в след Олаф, так, словно ждет от неё знака, приглашения, улыбки. Но она не глядела на него, будто для этой чужестранки её Олаф был недостаточно хорош.

Олаф отвел ей отдельный покой, но эта странная Горлунг не выказывала благодарности за него, нет, она просто молчала, избегая местный люд. Она не выходила к трапезам, сидела в своем покое, чураясь всего вокруг, и всегда молчала. Гуннхильд долгое время думала, что Горлунг нема, но однажды она услышала, как та тихонько тянет древненормманскую песню, восхваляющую Фригг. И так не по себе стало Гуннхильд от этого хриплого, немного даже сиплого голоса, столько боли и ненависти в нем было, что невольно задалась она вопросом о том, кто эта черноволосая женщина и как боги её свели с Олафом.

Гуннхильд, что никогда и не к кому не питала ненависти или злости, была поражена и обеспокоенная этой чужеземкой. И вроде видела она её редко, но всё равно незримое присутствие славянки не давало Гуннхильд покоя. Горлунг стала для жены Олафа постоянным напоминанием о былом счастье, о немилости богов.

А вьюжной, снежной зимой всё вернулось на круги своя. Олаф перестал ходить к Горлунг в покой, перестал смотреть на неё полными ожидания и тоски глазами, вернулся на ложе жены прежним. Словно и не было никогда разлада между ними, словно все, как прежде.

Но какое-то нехорошее предчувствие не покидало Гуннхильд, она боялась Горлунг, ругала себя за этот детский, бессознательный страх. Но стоило ей только заметить худую фигуру славянки, как ужас застилал перед ней всё вокруг. Гуннхильд даже не могла сама себе ответить, почему она боится Горлунг, но страх её не проходил.

* * *

Горлунг тоже смотрела на ратные бои Олафа, но абсолютно им не любовалась. Нет, она просто радовалась тому, что он занят, и никто ей не помешает. Она так долго ждала таяния снегов и льдов, и вот жесткая кромка, схваченная морозом, отступила, у берегов фьорда плещется вода. Последнее её пристанище в этом подлунном мире перед тем, как она предстанет перед богами. Горлунг сама даже не знала, почему её так манила вода заснеженного фьорда, её тянуло к берегам, словно прочными цепями, словно там было последнее её успокоение.

Много воды утекло с тех пор, как она оказалась на земле Олафа, но ничего не изменилось. Горлунг всё так же до боли в сердце, до видений, бередила свои раны, она не давала им зажить, она никого не прощала. Прощение — есть великая благость, и Горлунг она была неведома, ибо никто не научил её этому. Ни Суль, ни Инхульд, ни Эврар всем им милость и прощение были неведомы, точно так же, как и Горлунг. Врагов не прощают, никогда, даже тех, кого уже нет в живых — вот она жестокая философия викингов, а Горлунг была дочерью этого племени до последней капли своей крови.

Внезапно Горлунг увидела Гуннхильд, любующуюся Олафом. Страшная женщина, Горлунг она не нравилась. Хотя нет, она ей не просто не нравилась, Горлунг ненавидела её. Когда впервые Горлунг увидела жену Олафа, то ей показалось, что кто-то ударил её со всей силы в живот, словно померк свет дневной перед глазами, всюду воцарилась ночь кромешная, темнота непроглядная. Потому что именно эту женщину Горлунг видела в день смерти Яромира, в том видении. В тот страшные черный день, в котором боги её окончательно прокляли.

Теперь видения посещали её часто. Стоило только вспомнить их всех: Торина, Карна, Яромира и Эврара, как Горлунг начинала видеть совсем иное, видеть то, чего нет. Стоило ей только разозлиться, как перед глазами начинали плясать картинки: две девочки: одна светловолосая, но с черными глазами, другая, наоборот, с волосами черными, словно крыло ворона, и глазами голубовато-зелеными, они смеялись и играли с травами и рунами; иногда Горлунг видела Олафа, но не такого как сейчас, а старше.

Сколько было разных видений, но Горлунг их более не страшилась, она ничего теперь не страшилась и даже своего безумия. Боги прокляли её, и она приняла свое наказание, как принимала некогда милость богов, смело, глядя в глаза своим бедам, но при этом ничего не хотела менять, ибо богам виднее.

Пора. Горлунг расплела косу, раскинула волосы по плечам, черные, словно смола. Никогда более ей не заплести их в косу. Внезапно ей вспомнилось, как Яромир перебирал её локоны, и решимость с новой силой вспыхнула в её сердце. Горлунг подошла к сундуку, старому и ветхому, достала со дна свернутый кусочек ткани, что некогда вложил в узел с её одеждой предатель Эврар. Скоро они свидятся, в Хеле место им обоим, и тогда она отомстит ему, тому, кого считала когда-то самым верным, достойным и родным.

Горлунг, выйдя во двор, сощурилась от яркого света, как давно она не выходила из своего покоя. Очень давно. Быстро оглянувшись вокруг, она увидела, что привлекла к себе внимание всех хирдманнов, но они поспешно отвели от неё глаза. Горлунг привыкла к этому, редко кто смотрел ей в глаза даже на Руси, а тут тем паче. Хотя ей всё равно, бойтесь, не смотрите, недолго им осталось её терпеть.

Медленно она прошла мимо ратного поля, не взглянув на мужчин, стоящих на нем. Горлунг ни разу не посмотрела на Гуннхильд, она не хотела помнить её, не хотела с ней прощаться. Вот и ворота, отгораживающие Утгард от остального мира, крепкие и надежные, как впрочем, и всё в этом маленьком и небогатом дворе.

Дозорные молча открыли для неё ворота, и Горлунг вышла. Вот как оказывается всё просто. Никто её не хватится. Горлунг улыбнулась, но её улыбка скорее была похожа на ухмылку, оскал, она давно разучилась улыбаться тепло и радостно.

Чтобы не растерять решимость, та, что когда-то была княжной Торинграда, а потом, пусть совсем недолго, торинградской княгиней быстрым шагом, почти бегом пошла через вересковую пустошь.

Вереск. Виллему, скоро свидимся, мама. Горлунг подняла голову и посмотрела на небо. Солнце. Суль. Скоро будешь ответ держать, бабушка. Никогда тебя не прощу, конунг Торин, никогда, ни здесь, ни там.

* * *

Олаф неотрывно смотрел в след Горлунг, пока она шла по двору. Легкий ветерок поднимал в воздух прядки её черных волос, создавая некое подобие дымки вокруг её хрупкой фигуры. Норманн поморщился, отвратительная женщина, зачем он только привез её? Люди сторонились её, и Олаф не мог их винить в этом. Он сам теперь почти не заходил в её покой.

Раньше, когда он только привез её, Олаф приходил почти каждый день. Но она, казалось, этого не видела, даже головы не поворачивала, а он садился на скамью и ждал, когда Горлунг его заметит. Но этого не происходило. А потом Олаф устал. Смертельно устал от этого и оставил надежду увидеть её прежней, той Горлунг, что забрала его сердце, даже ни разу не глянув в его сторону.

Олаф постарался сделать все, чтобы жизнь стала прежней, такой, какой она была до его первого визита в Торинград. Той жизни, где не было метаний, мучений, мук, недостойных воина, позорных для мужчины. Олаф был добр с Гуннхильд, старался быть к ней внимательным и уже не смотрел ночи напролет на старый сундук. Всё, казалось, стало как прежде, будто всё было предано забвению, похоронено под тонким слоем пыли и пепла.

Сейчас, увидев Горлунг, Олаф невольно изумился тому, как скверно она выглядит. Щеки запали, цвет лица стал серым, кости так туго натягивали кожу, что казалось, она лопнет, и тусклые, безжизненные глаза. Какие раньше у неё были глаза! Жестокие, манящие, горящие светом, а теперь глаза старухи, которая ничего больше не боится. Почему она стала такой? Из-за чего?

Олаф долго стоял посреди ратного поля, бессмысленно глядя вокруг, ища причины такой ненависти богов. Как вдруг его осенила догадка, страшная, немыслимая. Олаф надел рубаху и пошел за Горлунг, ругая себя, на чем свет стоит, костеря её, и прося богов избавить его от всех этих мук.

Выйдя за ворота, Олаф увидел, что Горлунг отошла довольно далеко, наверное, она бежала, теперь дочь Торина подходила к берегу фьорда. Значит, он был прав, глупая, дурная женщина. Олаф бросил бегом вслед за ней.

Горлунг быстро подходила к воде, вот волны фьорда лижут носки её сапожек, вот она уже по щиколотку в воде, она заходит в холодные воды всё глубже и глубже. Вода уже доходит до талии, Горлунг поднимает руки выше, словно боясь намочить что-то, и тогда Олаф увидел у неё в руке узелочек маленький и довольно грязный, но он в миг его узнал — в этом узелке она хранила руны, этот платок когда-то в Гардаре она расстелила, чтобы бросить на него руны, что должны были предсказать ему судьбу.

Олаф бежал по воде вслед за ней, а Горлунг его не слышала, перед её глазами стояли все они, те, с кем ей так не терпелось встретиться, и первой в этом ряду стояла Суль. И вот они уже вокруг неё, близко, словно стоит только руку протянуть, и коснешься их кончиками пальцев. Но что-то помешало этому, они исчезли.

Олаф тащил её отплевывающуюся на сушу, и стоило им только выйти на берег фьорда, как Горлунг свалил с ног удар, сильный, точь-в-точь как тот отцовский, что заставил её упасть на пол гридницы когда-то давно, в другой жизни.

— Совсем с ума сошла? Обезумела? За что меня боги так тобой наказали? — кричал Олаф, — отвечай, не молчи, слышишь? Не молчи. Не потерплю больше.

Но Горлунг молчала, удивленно глядя на него, но стоило ей только подняться, как новый удар вернул её на землю, кровь поливалась из уголка рта. Губу саднило, и Горлунг недоверчиво коснулась уголка рта пальцем, ранку начало жечь. Она растерянно подняла глаза на Олафа, который был совсем рядом и нервно переступал с ноги на ногу.

— Что молчишь? Решила утопиться? Да чем я обидел тебя так? — он яростно смотрел на Горлунг, ожидая ответа.

— Ничем ты меня не обидел, — это были первые слова, что сказала ему Горлунг с тех пор, как они отплыли от Торинграда прошлым летом.

— Тогда зачем? Ради Одина скажи мне правду, зачем ты это делаешь? — уже спокойнее спросил Олаф.

— Нет мне места здесь, Олаф, нет, — устало сказала она, так и сидя на мокрой, холодной земле, — дай мне завершить начатое, отпусти.

Олаф ожидал услышать что угодно, но только не это. Что она имеет в виду? Что значат её слова? Ведь он так хотел сделать для неё все, отдать ей все, если бы она только позволила…

— Что значит это? Скажи мне, я пойму, — норманн сказал это тихо, будто ярость его в один миг испарилась, словно и не было её никогда, проворно Олаф опустился рядом с Горлунг.

— Боги прокляли меня, давно,… они карают меня, — обреченно ответила та.

— За что? — непонимающе спросил он.

За былые мои поступки, дурные поступки. Я столько их совершила…

— За какие именно? Что такого дурного сотворила, Горлунг? Ты же несла добро и исцеление страждущим.

Горлунг фыркнула и, посмотрев ему в глаза долгим, злым взглядом, тихо сказала:

— За то, что мнила я себя другой, не такой, как все, лучше других. Мнила, что у меня в руках есть сила, что вижу я грядущее в раскладе рун, что понимаю я травы, что слышу их шепот, что, могу лечить люд от недугов. Нет во мне всего этого. Ничего во мне нет, пустая я. Обычная.

— Как нет? Ты же лечила меня, не помоги ты мне тогда, был бы я сейчас в Хеле, — возразил ей Олаф.

— Боги тебя пожалели, поэтому и поправился ты, викинг. Это была лишь милость богов, они любят тебя, — отмахнулась она от него.

— А скольких хирдманнов конунга Торина ты вылечила? Много, они рассказывали мне, что стоит какой беде приключиться, так к тебе шли за помощью, — напомнил ей Олаф.

— Их тоже боги пожалели, смилостивились над ними, негоже добрым воинам так умирать, от руки женской, — подтянув колени к груди, ответила Горлунг, глядя на перекатывающиеся волны фьорда.

— Горлунг, кто тебе сказал это? Кто уверил тебя в этом? — спросил Олаф.

— Он, — выдохнула она.

— Кто он? — не понял норманн.

— Торин, — произнесла она ненавистное отцовское имя, и, помолчав, уже спокойнее добавила, — он мне сказал, что я просто глупая баба, что ничего не может. Он был прав.

— Не верю, — сказал Олаф и, помолчав, снова произнес — не верю. Ты действительно, другая, не чета всем остальным, не видел я другой такой. Ты же знаешь, что воин может умереть от простой царапины, стоит лишь плохо следить за ней. Вспомни мою руку, она была ужасна. Если бы не ты, я бы давно был в Хеле, воины умирают и не от таких ран.

— Ты врешь мне.

— Клянусь Одином, что молвлю правду.

И Горлунг удивленно посмотрела на Олафа, так словно увидела его впервые, так словно спала пелена с глаз её.

И тогда впервые подумала она о том, что может не Суль, а именно Торин обманул её, заставил усомниться в себе. Он ведь ненавидел её так же сильно, как и она его. Тот страшный день, день, когда он отрекся от Прекрасы, может, он тогда в гневе молвил неправду? Торин был в бешенстве, когда сообщал ей о предстоящем супружестве с Карном.

Не могла Суль, просто не могла она ошибаться, она же была столь сильной ведьмой. Разве могла бабка её обмануть? Нет, она бы не стала столько сил тратить она неё, если бы в Горлунг не было бы ни капли силы, дара. Сколько лет Суль убеждала её в собственных силах, не могло всё это быть просто так.

И чем больше Горлунг молчала, тем сильнее укреплялась в этой мысли. Торин, если бы мог, то убил бы её еще тогда, во дворе Ульва Смелого, но побоялся, он страшился её маленькой, так почему же перестал бояться взрослой? Не перестал, — удивленно поняла Горлунг, он боялся, Торин просто хотел убедить её в том, что не внушает она ему ужаса. И такая ненависть вспыхнула в душе Горлунг к отцу, она стала даже сильнее прежней, всё встало на свои места.

Словно груз тяжелый свалился с плеч Горлунг, всё правильно, у неё есть дар, а в Хеле Торин ответит за все. Горлунг вздохнула с облегчением, повела зябко плечами, оглянулась вокруг и увидела голые ветки вереска, услышала их шум. Невиновна она в смертях, это боги так решили судьбы тех людей, нет её вины в этом. Она другая.

Посмотрела Горлунг на небо, и оно будто окрасилось в иной цвет. Всё стало прежним, она снова стала видеть мир таким, каким он был до супружества с Карном, таким, каким он был до отъезда из Торинграда.

— Вставай, — Олаф подал Горлунг руку и проворно поставил на ноги.

Сжав её локоть, потянув вверх почти невесомее тело, он сказал:

— Ты действительно не такая, как все, и я верю в тебя, но ежели ты будешь вести себя так, как вела, я сам тебя убью. Видеть больше не желаю тебя такой. Он мертв, этот твой воин, боги решили его забрать, негоже хранить тоску по мертвым воинам, надобно радоваться за них, за их пребывание в Вальхалле.

Знакомая боль пронзила сердце Горлунг, как бывало каждый раз, когда она вспоминала Яромира.

— Если хочешь топиться, чтобы быть рядом с этим, топись, я не держу тебя, — устало сказал Олаф, видя тоску в черных глазах, — но ежели решишь жить — живи, я буду только рад.

Олаф отвернулся от неё, плечи его опустились, он быстро шел обратно, в Утгард, ни разу не обернувшись, а Горлунг еще долго сидела на холодной земле, радуясь вновь обретенной вере в себя.

Вечером в Утгард пришла совсем другая Горлунг: мокрая, замерзшая, и запретившая себе вспоминать о Яромире.

ГЛАВА 32

Квитень 863 год н. э., Северная Русь.

В Северную Русь весна не спешила приходить, ветра дули по-зимнему холодные, пронизывающие, снега таяли мало и, казалось, что лето с его изнывающей жарой не наступит никогда.

Здесь в лесной глуши, почти непроходимой чащобе, куда совсем не проникали солнечные лучи, таяния снегов вовсе не было видно, сугробы стояли по-зимнему белые, пушистые, огромные. Среди этого снежного леса стояла маленькая избушка, в которой теплился очаг. Собранная из плохо обструганных бревен, избушка продувалась всеми ветрами, лаз на крыше всегда был приоткрыт, выпуская чадный жар очага. Жилище бедняков, изгнанных людей, стояло так далеко от последнего поселения, будто те, кто в ней жил, и не нуждался ни в чьем обществе.

Каждое утро из этой избушки выходила молодая женщина с тоской в глазах, чтобы набрать немного снега в деревянную миску, потом растопить его над огнем и пытаться прожить еще один день в ожидании тепла и перемен. Эти дни складывались для неё в такие же длинные и тоскливые седмицы, седмицы складывались в безрадостные месяца.

Та, что когда-то была торинградской княжной, а затем княгиней, никогда не вспоминала свою прошлую жизнь, она запретила себе это, давно, еще осенью. Прекраса почти убедила себя в том, что не было у неё иной жизни, любви и сына.

Но, иногда, глядя на свои загрубевшие руки, та, что некогда была прекрасней всех в Торинграде, плакала, размазывая слезы по лицу, пряча их, стыдясь их. Сильная женщина не может плакать, ну и пусть она теперь не красавица, пусть прошла её беспечная весна, так же быстро, как облетела осенняя листва с деревьев, зато она стала другой. Настоящей, такой, какой бы она никогда не стала в Торинграде, сложись её жизнь иначе. Видимо, боги решили её учить жизни таким жестоким способом.

Не было больше красивой, смешливой Прекрасы, она умерла в ночь, когда пал Торинград, в страшную ночь, что принесла смерть той земле. Появилась другая женщина, что видела ужас своими глазами, что, закрывая очи, представляет не наряды и ладу своего, а бесконечно голубое небо, мирное небо над головой.

Сначала Прекраса часто вспоминала те первые дни, после падения Торинграда, когда она постоянно плакала и цеплялась за руку Дага, когда она стольких вещей не понимала. Это было так давно, словно в другой жизни. А тогда они просто бежали прочь от опасности, прочь от славян. Бежали, а ветки деревьев враждебно били их по лицу, коряги, словно нарочно, попадали под ноги, птицы пугали своим пением. А сильная рука дружинника отцовского всё норовила выскользнуть из её ослабевших пальцев.

И сколько бы солнцеворотов не прошло, Прекраса всегда будет благодарна Дагу за то, что он не бросил её Морене лютой на радость, на потеху. Хоть теперь Прекраса и понимала, что в тягость она дружиннику бравому.

А тогда она не верила во всё происходящие, плакала и молила богов вернуть дни её счастья, дни, когда был жив её сын. Растимир, который не особо радовал мать при жизни, после смерти своей стал самым дорогим и навсегда потерянным для Прекрасы.

— Почему, почему они его убили? — обреченно шептала она на каждом привале.

— Карна? Он же князь, — не выдержав, однажды ответил Даг, равнодушно пожав плечом.

— Нет, не Карна, а Растимира, — поправила Прекраса.

— Он сын Карна, — спокойно сказал дружинник.

— Нет, он не его сын.

— Это не красит тебя, княгиня, — с презрением глядя на неё, ответил Даг.

— Я больше не княгиня, — поправила его Прекраса, — почему они его убили? Растимир ведь был совсем маленьким.

— Дети вырастают и мстят за своих отцов, для победителя нет ничего более страшного, чем дети побежденного, поэтому они и убили его, — безжалостно ответил норманн.

А много дней спустя Прекраса поняла, что ничего она не изменит, ничего нельзя уже вернуть. И такая усталость, обреченность навалилась на её плечи, словно боги решили взвалить всё горе подлунного мира на неё одну. Ей хотелось ночами выть на луну, словно зверю дикому, да только что бы это изменило? Она бродила по лесу снежному, белому, холодному, рыдая в голос, но всегда возвращалась назад, к Дагу, к единственному живому человеку, к тому, кто связывал её с прошлым.

Когда зима была в разгаре, Прекраса решила жить дальше, забыть все, что было. Прекраса убедила себя в том, что жизнь её началась в тот день, когда они с Дагом набрели на эту избушку. До того дня она не жила, не существовала и ничего она не помнит о жизни прошлой. Не было ничего до этой зимы.

Потом была эта избушка, жалкая и холодная, но всё-таки крыша над головой. Чья она? Они не знали и первое время боялись, что вернется хозяин, а потом бояться перестали. Видимо, ко всему человек привыкает и к страху тоже.

Прекраса теперь иначе смотрела на своего спутника, он перестал быть для неё отцовским дружинником, обязанным её защищать, теперь она панически боялась того, что Даг её бросит. Даже Прекраса понимала, что не выжить ей одной в лесу. А то, что весной Даг её бросит, оставит здесь в чащобе лесной одну, Прекраса не сомневалась.

Она старалась стать ему незаменимой помощницей. Прежняя Прекраса пыталась бы очаровать Дага, околдовать своей красотой и молодостью, нынешняя Прекраса больше не полагалась на свои чары. Она трудилась изо дня в день, не покладая рук. Иногда Прекраса уставала так, что еле волокла ноги, но всё равно упорно шла собирать хворост, разделывать кинжалом Дага зверей, что принес тот с охоты, ходила за водой осенью и за снегом зимой.

Даг каждое утро уходил охотиться, а Прекраса ждала его, боясь лишний раз вздохнуть, но потом успокоилась и начала обустраивать свое новое жилье. И в этой её хозяйственности, такой странной для княжеской дочери, выплеснулось всё отчаяние молодой и такой красивой женщины. Она, разгребая снег, искала мох, чтобы, отогрев его, заделать щели избушки, отыскивала еловые веточки, чтобы украсить жилище.

Даг, она не нравилась ему, Прекраса это знала, чувствовала особым женским чутьем. Еще в Торинграде он всегда воротил нос от Прекрасы, даже в те времена, когда она была всеобщей любимицей, и даже любимицей богов. А после того, как Рулаф её бросил, Даг чуть не плевал ей под ноги. Нет, не было всего этого. Не было Торинграда. Они встретились в лесу, и Прекраса просто Дагу не нравится.

Что будет, когда сойдут снега? Вдруг Даг её бросит? Как она тогда без него? Все эти вопросы мучили Прекрасу изо дня в день, постоянно, не покидая ни на минуту. Как бы то ни было, но она уже привыкла к Дагу и боялась остаться одной.

И тогда Прекраса решила стать незаменимой Дагу последним известным ей способом — разделить с ним ложе. Хотя этот способ применительно в ней никогда не давал нужного результата. Но Прекраса долго молила Ладу и решила, что в этот раз всё получится.

Чего ей стоило предложить себя, словно чернавку последнюю, девку теремную ему, этому самодовольному викингу. Но Прекраса всё сделала, она слишком хотела жить. И Даг отмяк к ней, несильно, не совсем, но стал добрее, а на большее Прекраса и не рассчитывала. Её лишь озадачили слова, брошенные им той зимней ночью:

— И всё-таки я разделил ложе с княгиней Торинграда.

— Что значат твои слова? Неужели я была тебе небезразлична? — спросила Прекраса, натягивая на нагое тело рваную сорочку.

— Ты меня не поняла, — не глядя на неё, ответил он, — я никогда не смотрел на тебя как на женщину, с которой хотел бы разделить ложе. Не по сердцу мне легкомысленные бабы.

— Но я не такая, — качая головой, сказала она.

— Ты? Ты дите родила от брата жениха, — напомнил ей Даг.

Нечего было Прекрасе возразить на слова эти жестокие, она лишь вздохнула и отвернулась. Это все, что могла себе позволить бедная, одинокая женщина, лишь вздохнуть и ни слова упрека.

Скоро придет весна, сойдут снега и придут перемены. О, боги, сделайте так, чтобы они принесли ей счастье и такой долгожданный покой.

ГЛАВА 33

Горлунг с того памятного дня на берегу фьорда, когда Олаф ударил её, долго собиралась с силами. Словно кошка, зализывала свои раны, готовилась она к новым испытаниям, что приготовили ей боги.

Горлунг истово молила Фригг о наделении её разумом и силами, ей столько нужно было понять и решить. И гнать от себя мысли о самом красивом воине Торинграда, но они непрошенные, нежданные всё равно не оставляли её.

Чем больше проходило времени, чем больше думала Горлунг обо всем произошедшем, тем больше ненавидела Торина. Права была Суль, ох, как права, когда внушала ей рвущую сердце неприязнь к отцу. Как мог он лишить её последнего, что давало ей силы жить? С каким удовольствием, наверное, он смотрел на неё измученную, неуверенную, подавленную на свадебном пиру с Карном. Теперь же душа Торина будет томится в Хеле, мучаясь и глядя на неё, сильную и могущественную.

Теперь Горлунг будет применять свою силу только так, как учила её Суль. Не будет больше игр в знахарку, отныне она станет самой беспощадной из всех живущих в подлунном мире. Её будут бояться так же, как и бабку, кланяться ей в ноги лишь бы не рассердить и она отныне станет упиваться поклонением и страхом людским.

В тот вечер Горлунг первые за долгое время достала руны, которые чудом удалось найти на дне фьорда, куда бросила их хозяйка. Она долго смотрела на них, благоговейно любуюсь, ей казалось, что каждый камешек поет ей свою песню, рассказывает историю своей тоски и печали. Резные маленькие камни словно ласкали руки Горлунг каждой своей выпуклостью, каждым острым краем. Руны легли так же, как и прежде: быть ей женой правителя, она положит начало новому могущественному роду, ничего не изменилось, значит, все её терзания были напрасными. Всё это было напрасным, о, милая Фригг, сколько всего было сделано зря!

Горлунг заглянула не только в свое грядущее, нет, её интересовала судьба еще двух человек. В раскладе рун боги показали ей ответы на терзающие её вопросы. Горлунг увидела у одного длинный жизненный путь, богатство и почести, а у другого скорую смерть, грядущие горести и терзания, но чужие слезы, как говорится, вода.

Подойдя к полированному подносу, что отражал стоящих перед ним, Горлунг увидела свое изможденное лицо с наплывающими синяками. Чудовищно, никогда она не была красавицей, но нынче она просто ужасна. Горлунг невольно вспомнила Суль, что считали подобной самой Фрее, её, в отличие от бабки, никто не примет за красавицу.

Как такое может быть, что Олаф предпочтет ей свою белокурую, прелестную жену? И тут на ум Горлунг пришли слова Суль: «ты будешь женой смелого, доброго воина, который станет конунгом, он будет тебя сильно любить, вопреки всему: твоим словам, твоим силам, твоим делам».

Неужели так действительно будет? Вопреки всему? Горлунг вспомнила, как готовилась к встрече с княжичем Карном, уверенная в том, что он полюбит её с первого взгляда и ни разу не посмотрит в сторону Прекрасы. Смешно. Теперь придется всё это повторить заново. Пройти этот путь снова, шаг за шагом.

В тот вечер Горлунг заставила себя съесть весь ужин до последней крошки, ей предстояла битва, еще одна, теперь уже настоящая. А та, далекая, что лукавые норны посылали ей испытанием, была лишь подготовкой, которую она не выдержала.

* * *

Спустя две седмицы после того памятного вечера, когда боги приоткрыли ей завесу грядущего, а с лица сошли синяки, Горлунг появилась в общем зале. В нем было шумно и жарко, мужчины вкушали вечернюю трапезу, рабыни подносили подносы и кубки. Гуннхильд и жены хирдманнов сидели немного в отдалении за маленьким столиком и пряли пряжу.

Свет очага отражался в белокурых волосах Гуннхильд, делая их необыкновенного цвета, словно полированное серебро. Когда кто-нибудь из женщин говорил ей что-то, Гуннхильд слегка поворачивала голову, и свет скользил по её белоснежной шее, румяной щеке, и казалось, что в этом неверном свете она еще прекраснее, чем в свете солнца.

Горлунг, увидев это, сразу же почувствовала себя не так уверено, как прежде, опять она будет сражаться за мужчину с красавицей. Почему, ну почему, у неё нет ни капли очарования бабки? Горлунг тут же одернула себя, зато она сильна, она возьмет иным, не пригожестью. И тут же в душе Горлунг змеей шевельнулась гордость, ведь не смотря ни на что, в Торинграде Олаф забыл свою красивую жену и на коленях умолял её, Горлунг, уехать с ним.

Это воспоминание ободрило Горлунг и она гордо вскинула голову, как истинная княгиня, и твердым шагом вошла в зал. Быстро осмотрев зал, она осталась недовольна им. Стол, что стоял посередине был узок и мал, его не сравнить с широким и длинным столом в гриднице князя Торина. Хирдманнов тоже было немного, у Олафа не было хорошей и боеспособной дружины, те наемники, что шли с ним в набеги летом, зимой разъезжались по своим домам. Поэтому за столом сидело с дюжину мужчин, остальные несли этим вечером дозор, вокруг двора Утгарда.

И как-то неуютно было в этом общем зале, то ли слишком темно, то ли очаг не грел, так как надобно, то ли спускавшиеся по углам тенеты создавали такое запущенное впечатление. Горлунг сразу же вспомнилась наука княгини Силье, будь её воля, она бы навела здесь порядок. Ничего, скоро здесь всё будет иначе, так что не стыдно будет смотреть в глаза заезжающим гостям.

Взгляд Горлунг опустился на яства и сидящих за столом мужчин, которым прислуживали женщины, разносившие подгоревшее мясо и странного вида овощи. Горлунг передернуло, она недовольно посмотрела на Гуннхильд, чернавка проклятая, не может даже стол накрыть, как подобает. Но ничего, не долго ей быть здесь хозяйкой.

С таким мыслями, надменно вздернув голову, чтобы никто не забыл, что перед ними княжеская дочь, Горлунг прошествовала к очагу и села возле него на лавку. Взгляд её более ни разу не обратился на сидящих за столом, казалось, что всё её внимание было обращено на изменчивое пламя. Но это была лишь видимость, на самом деле Горлунг спиной чувствовала каждый взгляд, все эти холодные враждебные взоры, все кроме одного.

Она одела то же бордово-красное платье, шитое черными нитками, что когда-то много дней назад одевала в день пира и знакомства с будущим князем Торинграда — Карном. В вороте платья виднелась тонкая белоснежная сорочка, черные волнистые волосы так же, удерживались серебряным обручем, тем самым, что подарила ей Суль. И лишь одна вещь была новой — кровавый рубин, величиной с женский кулак, висел на её шее. Тот, что когда-то давно подарил ей Олаф, Горлунг сознательно надела это украшение, рубин стал знаком покорности Олафу, доказательством того, что она приняла его как хозяина.

Олаф смотрел на сидящую возле очага фигуру в красном, и думал о том, что эта проклятая женщина похорошела за эти дни, что он не видел её. Более она не похожа на безумную. В этот самый миг Горлунг немного наклонилась вперед, и в отблесках пламени очага вспыхнул рубин, его дар. Олаф, который не ожидал увидеть свое подношение когда-нибудь на этой тонкой шее, в первый момент опешил, но после всё его существо затопила волна первобытного животного удовлетворения.

Горлунг ни разу не взглянула в сторону Олафа, но тот факт, что она пришла в залу, что она спокойно сидит, не чураясь его людей, непомерно радовал Олафа. Она сделала свой выбор между проклятым, мертвым торинградским дружинником и им, живым и доблестным воином. Горлунг выбрала его, Олафа, и всё теперь будет иначе, она будет делить с ним ложе, будет радостно встречать его каждый вечер, день за днем и не будет более разрывающих душу и сердце терзаний, недостойных воина мыслей.

Олаф вспомнил, сколько сил ушло у него на то, чтобы заполучить эту женщину и раздражение стальным кольцом охватило его, Горлунг ответит за каждый день, за каждый миг его терзаний, понесет свое наказание сполна.

* * *

Так продолжалось день за днем, Олаф уже привык к тому, что во время вечерней трапезы дверь в общий зал отворяется, в проеме показывается худенькая женская фигурка. Горлунг одевалась в свои старые платья, пошитые еще по славянскому обычаю, все они были темных тонов, и большинство из них в свете очага казались черными. Волосы её черным руном окутывали худые плечи и тонкий стан, а на лбу красовался обруч, такой непривычный в Норэйг, где женщины скрепляли волосы на затылке и они свободно струились по спине, оставляя лоб открытым. Одно лишь было неизменно в облике Горлунг — кроваво-красный рубин, что висел на груди, слишком массивный для Горлунг, он, словно камень на шее утопленника, тянул её к земле.

Каждый вечер Горлунг, неспешно ступая горделивой походкой, проходила к очагу и садилась на лавку подле него. Она не делала попыток поговорить с кем-нибудь, подсесть за стол, где сидели женщины. Нет, она выбирала одиночество среди полного зала людей.

Олаф понимал, что Горлунг делает все, что позволяет ей гордость, показывая покорность ему. Теперь его очередь делать шаг, и Олаф расчетливо обдумывал его. Больше он не будет молить Горлунг о милости, нет, теперь боги сделали его хозяином положения. Довольно унижаться перед ней.

Но, несмотря ни на что, для Олафа самыми долгожданными стали эти вечера, вечера томления, ожидания. Он мог заставить Горлунг, принудить, показать свою силу. Но Олаф хотел, чтобы всё было иначе, поэтому его душа опять начала метаться и терзаться, забыто было хрупкое перемирие с Гуннхильд, он больше не отворял дверь в её покой. В неверном свете очага взгляд Олафа был неотрывно прикован к спине дочери князя Торина, Олаф следил за ней хищным взглядом. Стоило Горлунг только зайти в общий зал, и воздух в нем становился для Олафа словно иным, тягучим, тяжелым, жарким. Его игра началась.

И если Горлунг не понимала всю силу желания Олафа взойти с ней на ложе, зато всё прекрасно понимала Гуннхильд. Она лишь грустно качала головой, наблюдая хитрый, ждущий взгляд, с которым её муж смотрел на славянку. Гуннхильд не узнавала своего мужа в этом мужчине. Её Олаф был добрым, благородным, нежным, а эта женщина сделала его иным — жестоким, равнодушным, злым. Ночи Гуннхильд опять стали полны бессмысленного ожидания мужа, волнений и тревог, за что боги так её карают?

А Горлунг же при всей своей вновь обретенной уверенности и не догадывалась, что Олаф собирается сделать её своей наложницей. Горлунг была наивна, весь её опыт общения с мужчинами сводился к постылому замужеству и заигрываниям с Яромиром. Чуравшаяся в детстве славянских женщин, Горлунг была уверена, что Олаф сделает её неполной женой, ей даже в голову не приходило, что может быть иначе. Она же княжеская дочь, княгиня, а не простая девка, к несчастью для Горлунг, она не понимала, что в Норэйг она утратила все свои титулы, которыми так дорожила.

В один из таких вечеров Олаф во время вечерней трапезы подозвал Горлунг к столу. Она подошла к нему, смело глядя прямо в глаза.

— Горлунг, завтра у нас будет гость. Мой отец прибудет, дабы благословить меня на новый набег.

— Неужели мне доведется увидеть самого конунга Ингельда Гудисона? — без должного интереса спросила Горлунг.

— Да, доведется. Я хочу, чтобы ты была любезна с моим отцом.

Горлунг послушно кивнула, склонив голову. В этот момент рубин, висящий у неё на шее, стал нестерпимо жечь кожу, хозяин отдал распоряжение. И тогда Горлунг впервые поняла, насколько она недооценила Олафа, он больше не будет просить её взаимности, он заставит её и накажет в случае непослушания. Новый хозяин её тела, души, помыслов, достойный приемник Карна.

— Ты будешь сидеть с нами за столом. Ты — дочь Торина, дочь конунга и негоже тебе прислуживать нам или прятаться ото всех.

И Олаф, и Горлунг понимали, что он сказал глупость. Жены и дочери конунгов подносили им кубки на пирах, так было заведено испокон веков и редко сидели за одним столом с мужьями и отцами, исключение делалось в случае сватовства, если конунг был милостив. Значит, Олаф хочет похвалиться перед отцом новым живым трофеем.

Горлунг ничего не возразила, лишь кивнула еще раз. Кивнул ей и Олаф. Игра хозяина продолжилась.

ГЛАВА 34

На следующий день в маленький двор Утгарда приехал конунг Ингельд Гудисон, прозванный Молчаливым. Ингельд был одним из самых могущественных конунгов Норэйг, его владения простирались на северо-востоке норманнских земель, и каждым поступком конунг Ингельд старался подчеркнуть свою значимость. Поэтому, даже приехав благословить сына на новый набег, конунг Ингельд окружил себя таких количеством хирдманнов, словно сам собирался пойти в поход.

Горлунг не выходила встречать конунга Ингельда Молчаливого утром со всем народом Утгарда, она знала, что её временем будет вечер. Когда заходит солнце, даже боги устают и не так пристально смотрят за происходящим в подлунном мире. К тому же Горлунг не хотела видеть друга Торином, даже не зная конунга Ингельда, Горлунг воспринимала его, как врага.

Увидела она Ингельда Молчаливого лишь вечером, предчувствия не обманули бывшую торинградскую княгиню. Даже внешне конунг Ингельд был похож на своего теперь уже покойного друга: светлые волосы с проседью, ухоженная короткая бородка, только глаза у него были, как у сына, невероятного сине-зеленного цвета, словно царство Эгира [101] плескалось в них.

Когда Горлунг вошла в зал, никто не обратил на неё внимания, ей внезапно вспомнился другой такой вечер, когда она заходила в гридницу Торинграда. Как давно это было! А после, в тот памятный вечер дружинники принесли к ней в покой раненного Яромира. Нельзя, нельзя о нем вспоминать, милая Фригг, дай сил забыть, не помнить. Горлунг тряхнула головой, прогоняя мысли о Торинграде, и огляделась вокруг.

Хирдманны шумно спорили друг с другом и наперебой рассказывали сальные истории, их хохот эхом отражался под сводами закопченного потолка общего зала Утгарда. Рабыни разносили полные кубки, блюда, ставили их на стол перед хирдманнами. Воины же пытались их ненароком погладить за округлые места. Всё было так же, как и в Торинград, воины везде одинаковые, девки везде одинаковые, всё едино.

Гуннхильд, вся невыразимо прекрасная в белом одеянии, шитом серебром, впереди с большими серебряными фибулами [102], украшенными изумрудами, подносила кубки Олафу и конунгу Ингельду Молчаливому, вымученная улыбка не сходила с её уст. Но улыбка померкла на её устах, стоило лишь Гуннхильд увидеть славянку, вошедшую в общий зал. Всё существо Гуннхильд не понимало, как можно променять её на эту черноволосую, худую женщину.

Горлунг пришла одетая в черное, шитое по славянскому обычаю, платье, вытканное по подолу и рукавам золотыми лепестками, в вороте белела тонкая сорочка, на шеи алел подарок Олафа, голову украшал золотой обруч. Всё то, что другая на её месте спрятала или постаралась сделать менее заметным, Горлунг выставила напоказ и это удивительным образом шло ей. От черного платья её волос казался раскинутым по плечам шелком цвета крыла ворона, кожа казалась белее сорочки, румянец легкий причудливо оттенялся рубином, пальцы тонкие в золотых перстнях, казались хрупкими, словно молодые ветки вереска.

Горлунг неуверенно стояла в дверях и, заметив, что никто не обратил на неё внимания, отошла к своему месту у очага. Сколько вечеров она просидела здесь, составляя план того, что нужно изменить в Утгарде, она думала о чем угодно, лишь бы мысль о еще одном постылом муже не посещала её. Но на этот раз у неё будет власть, у неё будет свой двор, ведь именно для этого и стоит жить, всё остальное вода, что течет из одного русла в другое.

— Горлунг, твое место подле меня, — услышала она громкий окрик захмелевшего Олафа.

Горлунг, гордо подняв голову, подошла к сидящему во главе стола хозяину Утгарда. Наклоном головы она поприветствовала его и села на указное им место. Горлунг с отвращением посмотрела на поданную ей деревянную тарелку, на которой лежал кусок мяса то ли вареного, то ли жаренного, вид его был просто ужасен. Её передернуло от отвращения, в нос ударил запах подгоревшей пищи.

— Отец, хочу тебе представить Горлунг — дочь конунга Торина — твоего давнего друга, — важно сказал Олаф.

— Ты дочь Торина? — недоверчиво спросил конунг Ингельд. Его глаза внимательно следили за каждым её движением, словно Ингельд не верил, что перед ним живой человек.

— Да, — хрипло ответила Горлунг.

— Ты не похожа на него, — заметил Ингельд.

— Боги пожалели меня, — глядя ему в глаза, сказала Горлунг. Ей не нравился Ингельд, слишком уж он был похож на Торина, такой же холодный и жестокий. Горлунг никогда не испытывала неприязни к своему свекру — князю Фарлафу, она никогда и не вспоминала о том, что они с Торином друзья, но почему-то мысль о дружбе отца Олафа и Торина не отпускала Горлунг. Она сразу же люто возненавидела конунга Ингельда.

— Дерзко, — хмыкнул конунг.

Горлунг посмотрела прямо в зеленые хитрые глаза конунга Ингельда и ответила:

— Мой отец не дал мне повода гордиться родством.

— У тебя глаза Суль, — как бы между прочим заметил Ингельд, — но больше ничего нет в тебе от этой ведьмы. Жуткая была она баба, настоящая наездница волка, словно околдовала нашего Торина, с виду прекрасная, яко Фрея, но сердце у неё было черное, словно сам Локи [103] правил в нем. А мать твоя была мила, но в тебе нет ничего от неё.

— Я знаю это, — всё также ровно ответила она.

— Почему ты здесь? Как ты оказалась во дворе моего сына? — спросил Ингельд.

— Я увез её, — вставил свое слово Олаф.

— Твой отец отпустил тебя с моим сыном? — продолжал выпытывать конунг.

— Он к тому времени уже томился в Хеле, — хрипло ответила Горлунг.

— Она твоя жена? — спросил Ингельд сына.

— Нет.

— Ты сделал наложницей дочь моего друга? — строго спросил конунг Ингельд.

— Почему только дочь друга, — хищно улыбнувшись, сказала Горлунг, — я — княгиня Торинграда, жена князя Карна — сына князя Фарлафа.

— Ты бросила своего мужа, чтобы стать наложницей моего сына? — потрясенно спросил конунг Ингельд.

Горлунг ничего не ответила, лишь передернула плечом, словно её совсем не интересовало мнение конунга Ингельда.

— Ты достойная внучка Суль, — брезгливо ответил Ингельд — поди прочь.

Горлунг с достоинством встала и величаво пошла к выходу, она ощущала спиной заинтересованные взгляды, что были прикованы к ней. Но она заметила потрясенный взгляд, которым проводила её Гуннхильд, видимо, с конунгом Ингельдом никто ранее так не говорил.

Гуннхильд же, молча, смотрела на прямую спину, удаляющейся соперницы. Княгиня! У славян так называют старшую жену конунга! Дочь конунга! Вот почему Олаф так упорно добивается её. Для незаконнорожденного сына конунга славянская княгиня была мечтой о всеобщем признании, той женой, что можно с гордостью показать отцу. А она, Гуннхильд, бала отныне для Олафа лишь любовь молодости, бедная и теперь уже забытая.

* * *

На следующий день, когда конунг Ингельд отбыл в свой двор, в покой Горлунг пришла рабыня и передала ей приказ Олафа прийти в общий зал. Снова приказы, Горлунг ухмыльнулась, мужчины так любят их раздавать, так любят навязывать свою волю. Но только она будет настоящей хозяйкой всего здесь и не только здесь. Теперь она в этом уверена, этого хотят боги!

Горлунг быстро переоделась в бордовое платье, расшитое черными нитками, которое, по её мнению, несло удачу, и пошла в общий зал. Сердце её стучало гулко, громко, ей казалось, что этот звук слышен даже во дворе, будто он отражался от бревенчатых стен, и разносился далеко за пределы Утгарда.

Олаф, словно загнанный зверь, метался из угла в угол один в холодном зале. Увидев вошедшую Горлунг, он остановился, и долго смотрел на неё, словно увидел в её облике что-то, чего раньше не было. Будто был поражен самим её видом, её спокойствием, её дерзостью.

— Почему ты не сказала моему отцу правду? — зло спросил её Олаф.

— Какую правду? — спокойно уточнила Горлунг.

— Что ты не бросила Карна, что так получилось, что были восстания славян? Что ты должна была бежать из Гардара, чтобы спасти свою жизнь? Почему ты позволила отцу думать о себе плохо?

— Ему это безразлично, он уже сделал свой вывод. И уже думал обо мне плохо. Я же внучка Суль, — напомнила она.

— Почему ты позволила ему думать, что ты моя наложница? — Олаф задал главный вопрос, что терзал его.

— А почему ты позволил так думать своему отцу? — в ответ спросила Горлунг.

Олаф промолчал, он виновато отвернулся и внимательно разглядывал противоположную стену, будто видел её впервые. Он не мог сказать, что ему было стыдно перед отцом за свою неспособность покорить её, заставить подчиниться. Олаф был обязан солгать отцу, иначе он не мужчина, иначе он стал бы в глазах отца мягкосердечным увальнем.

«Значит, он решил, что я буду лишь его наложницей? — поняла Горлунг. — Ну, что же думай, как тебе угодно. Но норны всё сплетут иначе, наши судьбы связаны. Ты станешь конунгом, только рядом со мной» — подумала Горлунг.

— Выходит, это лишь вопрос времени, — покорно склонив голову, сказала Горлунг, перед тем как уйти.

А Олаф остался потрясенно стоять один в общем зале, раздумывая над тем, было ли в её словах обещание или приглашение. Нет, в её словах была покорность, и даже не ему, а богам. Значит, она смирилась, значит уже скоро, совсем скоро она станет его. Встав у очага, Олаф протянул руки к огню, и только тогда понял, что Горлунг ушла из зала без его разрешения.

Горлунг же до дрожи в коленях боялась той ночи, когда Олаф наконец-то призовет её на свое ложе. А эта ночь неумолимо приближалась.

* * *

Горлунг ходила по своим покоям кругами, ей казалось, что стоит только остановиться, и страх навалится железным кольцом, сомкнет свою черную лютую пасть над её головой.

Придет ли сегодня Олаф? Будет ли он её заставлять? От этих мыслей ладони Горлунг становились влажными, колени начинали трястись. Еще один Карн. Ну почему, почему всё именно так? Олаф опять ударит её, как всегда это делал Карн, но тот хоть не бил по лицу, а этот…

Маленький очаг весело пылал жаром, но ей не было тепло, по коже пробегал легкий морозец, озноб. Когда в последний раз она так боялась? Горлунг не помнила. Даже в брачную ночь с Карном в её душе не было ни капли страха, лишь тупая покорность княжичу, она тогда еще не ведала о том, что грядет. В голове Горлунг всплыл образ Карна, молодого, сильного мужчины, не лишенного привлекательности. Она вспомнила, как он своим каждым прикосновением старался причинить ей боль и страшно досадовал тому, что жена не плачет. Она не заплачет и теперь, чтобы Олаф с ней не делал.

Горлунг остановилась возле своего узкого ложа, обняв себя за плечи, печально, как печально все. И опять чужой нелюбимый мужчина, хозяин её тела и даже не в силу уз супружества, нет, просто потому, что она живет здесь, в его дворе, а он хочет её.

Такой и увидел её Олаф, отворив поздним вечером дверь в покой Горлунг. Она всё также стояла у очага, пытаясь согреть руки, которые слегка дрожали.

— Почему ты не пришла вечером в зал? — с порога громко спросил он.

— Ты был зол днем на меня. Я решила, что мне там не рады, — не повернув головы, ответила Горлунг.

— Зря. Тебе здесь рады. Всегда. В каждом покое этого двора.

Повисло долгое молчание.

— Горлунг, я устал от этого. Когда я увозил тебя из Торинграда, то поклялся Эврару Одином, Тором, Бальдром, что не трону тебя против твоей воли, — присев на край сундука, что стоял возле двери, сказал Олаф.

— Правда? — удивленно вскинув бровь, спросила она. Надо же, предатель Эврар позаботился о ней. Какое благородство!

— Да. Я хочу знать, станешь ли ты моей по своей воле? — он устало потер лоб ладонью.

— Разве мой ответ что-либо изменит? — горько спросила Горлунг, в душе надеясь на его благородство.

— Нет, не изменит, — покачав головой, ответил он.

— Зачем ты спрашиваешь тогда? — упавшим голосом спросила она.

— Я ухожу в набег, Горлунг, скоро, тебе не дадут здесь жить без меня, ты сама отгородилась ото всех. Это лишь твоя вина. Но если я оставлю тебя своей женщиной, они побоятся, и не тронут тебя, не прогонят.

Олаф промолчал и подал Горлунг руку, на которую она долго смотрела перед тем, как принять её. Но всё же положила свою холодную ладонь в его руку, рано или поздно придется всё равно.

Они вышли из покоя Горлунг, и Олаф уверенно вел её по коридору. Встречные им на пути хирдманны глумливо улыбались, но, глядя на хмурое лицо Горлунг, ничего не говорили. Наверное, такими же взглядами провожали торинградские дружинники князя Торина и очередную чернавку или девку теремную, внезапно подумала Горлунг. И этот её позор хирдманны будут помнить долго. Она всего лишь девка теремная здесь, почти рабыня, пленница.

И вот, наконец, они вошли в покой Олафа, он был просторным: посередине стояло ложе, у стены длинным рядом были поставлены сундуки, а напротив ложа был большой очаг.

Горлунг остановилась возле большого, застеленного белой меховой полостью, ложа. Когда она обернулась назад, то увидела, что Олаф закрывает дверь в покой на засов, паника поднялась в душе её. Горлунг беспокойно стала оглядываться по углам опочивальни, словно ища другой выход. Но темные углы, казалось, усмехаются ей в ответ, показывая свои цельные стены.

Горлунг зажмурилась сильно, до рези в глазах и на какой-то миг ей послышался злорадный хохот Карна, что смеялся над её страхом. Горлунг встряхнула головой, она не боится, она ведь уже не девица, да разве можно ей сделать что-либо хуже, чем то, что боги забрали Яромира? О, боги, нельзя, нельзя о нем помнить.

В этот момент Олаф подошел сзади к ней и обнял за плечи, крепко, словно боялся, что она убежит, и прижался щекой к макушке Горлунг.

— Ты ведь не боишься? — спросил он. Хотя прекрасно видел, что, несмотря на каменное выражение лица, каждая частичка её тела просто трясется от страха.

— Нет, — глухо ответила Горлунг, — я — мужняя жена, чего мне бояться? Я всего лишь изменю своему мужу, ведь только так я его еще не предала, — горько ответила Горлунг и слово обмякла в его руках, смирилась.

Горлунг старалась зажмуриться покрепче и не смотреть, как Олаф раздевается, как стаскивает с неё платье, снимает с головы золотой обруч. Открыв глаза, она увидела, что на ней осталась лишь белая тонкая нижняя сорочка, да красный рубин на шее. Словно только осознав, что стоит почти раздетая перед чужим мужчиной, даже не мужем, она быстро забралась под меховую полость. Олаф усмехнулся, с его губ сорвались странные слова:

— Видно хорошим Карн был мужем.

Горлунг промолчала, глядя невидящими глазами на стену над его головой, а потом и вовсе их закрыла. Она прекрасно знала, что сейчас будет: Олаф ляжет подле неё, уберет полость, задерет её сорочку и скажет, подобно Карну: «тощая, страшная, смотреть неприятно», ударит, будет терзать её тело. Всё это уже было, сколько раз она выносила эти ночи с Карном? Раз в седмицу точно, ну и эту ночь она переживет. Обязательно переживет, от этого ведь еще никто не помер. Наверное.

Но вместо всего этого, Олаф нагнулся над ней и начал целовать её лицо, Горлунг удивленно моргнула. Ладно, сейчас увидит её тело и всё будет, как и прежде. Вот его рука уже шарит по её боку, осталось немного.

Но к удивлению Горлунг, Олаф лишь целовал открывающуюся ему кожу, так, словно до этого не видел ничего более достойного такой ласки. Горлунг удивленно смотрела на его темную голову, склонившуюся к ней.

Время шло, а Олаф ни разу не ударил её, и никаким другим образом не причинил ей боли. Странно, может, он не силен в этом? Внезапно Горлунг поняла, что вот так это и должно быть, вот почему бабы славянские так любили говорить об этом в светлицах, а она никогда не слушала их, и, брезгливо поджав губы, уходила.

Горлунг в порыве благодарности к Олафу погладила его по голове, а он, подняв голову, прижался к её руке и перецеловал каждый пальчик, так, словно они были бесценными. А потом Олаф поцеловал её, как когда-то в Торинграде, когда убеждал её бросить Карна и бежать с ним. И такая сладость разлилась по телу Горлунг, что вся она словно растаяла в этих сильных руках, под этими жаркими поцелуями.

* * *

В свой покой Горлунг вернулась поздней ночью, она незаметно покинула опочивальню Олафа, пока он спал, раскинув руки на ложе.

Горлунг зябко повела плечами, очаг давно догорел, и в покое стало довольно прохладно. Подложив дров в очаг, Горлунг быстро развела в нем огонь и подошла к стоящему в углу покоя сундуку. Она достала из него тонкий шнурок с подвеской оберегом, все, что связывало её с Яромиром.

— Прости меня, Яромирушка, предала я тебя, — тихо сказала Горлунг, вертя в пальцах оберег.

Предала, так как только может предать женщина: и душой, и телом, нет ей прощения. Лучше бы, лучше бы было, если бы Олаф бил её, издевался, стал вторым Карном. Тогда бы она так и осталась верна своему Яромиру, она бы представляла его каждый раз, восходя на ложе с Олафом, точно также как это было с Карном. Но нет, теперь всё иначе.

И ни разу Горлунг не подумала о том, что предала она того, кто ей не принадлежал ни единого мгновения своей жизни.

ГЛАВА 35

Олаф проснулся на рассвете, оглянувшись вокруг, он увидел, что Горлунг ушла. Потянувшись, Олаф зажмурился и лениво зевнул, он довольно вспомнил все события прошедшей ночи. И всё-таки он добился своего, столько времени он мечтал о Горлунг, и свершилось, она его. Олаф самодовольно улыбнулся, всё, теперь с ней будет так же легко, как и с Гуннхильд, он завоевал дочь Торина. Отныне она будет его ждать, любить и почитать.

Внезапный вопрос заставил Олафа сесть на ложе и нахмуриться. Почему Горлунг тогда ушла? Девичья скромность, видимо, взыграла, — решил про себя Олаф. Жаль, что скромность взыграла, Гуннхильд никогда от него ночью не уходила, даже той черной зимой, когда Олаф ни о ком другом, кроме Горлунг, и думать не мог. При воспоминании об этих ночах, полных тоски и рвущих сердце Олаф недовольно нахмурился. Но тут же успокоился, таких ночей более не будет, не властна больше Горлунг над ним, Олаф получил желаемое.

Лениво раскинувшись на ложе, Олаф представил себе, что было бы, если бы он проснулся, а рядом бы лежала Горлунг. И так ему понравились эти грезы, что Олаф решил тут же воплотить их в жизнь. Ведь совсем скоро он снова вступит на борт повелителя волн и еще очень долго не увидит свою славянку. Свою Горлунг.

Одевшись, Олаф быстрым шагом вошел в общий зал, где сидели за утренней трапезой хирдманны. В зале было шумно, то и дело раздавался заливистый, дружный хохот мужчин, вкушающих пищу. Стоило только Олафу войти в зал, как всеобщее веселье стало еще более шумным.

— Ну, что, Олаф, делись впечатлениями, — осклабился одноглазый хирдманн, сидящий ближе всех к месту Олафа.

— Что рассказать тебе, Свенн? — отламывая ломоть хлеба, спросил Олаф.

— Как это что, Олаф? Ну, достойна ли эта худая славяночка того, чтобы греть твое ложе?

Олафу не понравился вопрос Свенна, раздражение волной поднималась в его груди. Но он тут, же себя одернул, это был обычный мужской вопрос, будь Олаф на месте Свенна, он бы тоже спросил бы об этом.

— Может она и худа, Свенн, но мне пришлась по вкусу, — ухмыльнувшись, ответил Олаф.

Раздался дружный хохот хирдманнов, они отпускали непристойные шуточки, стараясь выведать подробности. Мужчины соревновались в остроумии, стараясь казаться более знающими, чем они были на самом деле.

— Неужели она лучше Гуннхильд? — спросил хирдманн, сидящий рядом со Свенном, — ну уж не знаю, что она на ложе творит, но Гуннхильд краше славянки, без сомнений.

— Как посмотреть на это, — недовольно буркнул Олаф, ему начала надоедать эта беседа, все, что ему хотелось — встать и пойти в покой Горлунг.

— Краше Гуннхильд никого нет, — уверенно согласился с соседом Свенн.

— Да, — быстро, чтобы закончить этот разговор, ответил Олаф.

— Так значит, черноволосая славянка тебе угодила, — почесав бороду, сказал исполинского роста хирдманн, сидящий на краю лавки — Жаль. Я бы не прочь взойти с ней на ложе.

— Она моя, Тронд, — зло бросил Олаф, — и если кто-нибудь посмеет её тронуть, пусть ищет себе другой двор. Свою женщину я не позволю никому даже в разговоре задевать, а Горлунг — моя женщина и будет греть лишь мое ложе. И ежели я узнаю, что кто-то в мое отсутствие протягивал к ней руку, то эта рука будет отрублена мною.

Веселье в зале утихло в тот же миг, хирдманны потрясенно смотрели на Олафа, такого они еще его не видели: нервного, злого, угрожающего. Будто подменили его боги, раньше Олаф шутил с ними, смеялся и никогда не позволял себе говорить с воинами таким тоном.

А Олаф, испугавшись вспышки своего гнева, отломил еще кусок хлеба, и быстро прожевав его, вышел из общего зала.

* * *

Войдя в покой Горлунг, Олаф увидел, что она сидит на сундуке возле окна и сжимает в руке шнурок. Казалось, что она даже не заметила его появления. Как в те лютые месяцы, когда Олаф только привез её в Утгард. Она точно также сидела и смотрела в окно, пока он, как последний глупец, топтался на пороге.

Олаф отогнал от себя невеселые думы, оглядел её тонкую фигурку, закутанную в синее одеяние, тихо сказал:

— Ты ушла рано.

Горлунг вздрогнула, посмотрела на Олафа так, словно он был для неё причиной немилости богов, и кивнула. Опустив глаза, Горлунг положила шнурок, что держала в руке, рядом с собой на сундук. И Олаф увидел, что на шнурке был маленький славянский оберег. Неужели она скучает по Торинграду?

Олаф подошел к ней и, обняв за талию, потянул вверх, пока она не встала на ноги. Руки Горлунг нерешительно обвились вокруг его рук, так, словно она не знала толи ей оттолкнуть их от себя, толи прижать к себе сильнее. Она не сделала ни того, ни другого, просто держала Олафа за локти.

Поцеловав Горлунг в шею, Олаф продолжил:

— Я хотел проснуться рядом с тобой, а ты ушла. Я не хочу, чтобы ты уходила, утро — доброе время…

Горлунг молчала, не глядя на Олафа, её взгляд был прикован к оберегу, лежащему на сундуке, а ладони еще хранили тепло железа и даже его слабый запах. Олаф не замечал этого, рука его уже поднимала подол её платья. Горлунг сжала его локоть, словно хотела побороться с ним, словно пыталась заставить его опустить её одеяние.

— Горлунг, я уже всё видел, ежели ты забыла…

— Я помню, — хрипло сказала Горлунг и её рука безвольно опустилась.

Спустя несколько мгновений Олаф, всё еще прижимая её к ложу, нехотя молвил:

— Ты не хотела. Мне жаль.

Горлунг посмотрела на него долгим взглядом и одернула подол, встала и отошла к окну.

Олафу действительно было не по себе, он привык к тому, что Гуннхильд с радостью принимает его ласки всегда, а Горлунг просто еще не привыкла. Внезапно Олаф вспомнил, как давешня Горлунг тряслась от страха в его покое и потом сама даже испугалась тому, как её тело отозвалось на его прикосновения.

— Э…, потом всё будет иначе, тебе всегда будет нравиться это, ну, так же, как ночью…

Видимо, его слова Горлунг не убедили, она всё также молчала.

— Я привезу тебе перстень под тот рубин. Красный тебе к лицу, — немного подумав, сказал Олаф, старясь загладить свою вину.

Горлунг всё также глядя в окно, покачала головой:

— Не нужен мне перстень.

— Что тогда тебе привезти: ткани или может раба в услужение? — спросил Олаф.

— Нет, не надо мне ничего везти.

Олаф вздохнул, что это за женщина, которой ничего не надо. Ему смертельно надоели её обиды, молчаливость, гордость, заносчивость, поэтому он устало бросил:

— Я же сказал — мне жаль. Что ты еще хочешь от меня услышать? Не я же виноват в том, что твоя кровь холодная.

— Я поняла, — склонив голову, ответила Горлунг.

— Что всё опять по-старому будет? — взорвался он.

— Нет, Олаф, как прежде уже не будет. Никогда, — жестко сказала Горлунг, но затем тон её немного смягчился, и она добавила, — Ты помнишь, что я — княгиня Торинграда?

— Помню, — нехотя сказал Олаф.

— Я прошлой ночью изменила своему мужу, хотя не только давешня, но и нынче, — сказала Горлунг, глядя в глаза Олафу.

— Но Карн не стоит таких переживаний, — буркнул Олаф.

— Стоит не стоит, не о том речь. Я предала его.

— Ты хочешь, чтобы я и за это извинился? — гневно спросил Олаф, — я не тащил тебя к себе в опочивальню, сама пошла.

— Помнится мне, ты сказал, что у меня нет выбора, — ехидно напомнила ему Горлунг.

Олаф молчал, недовольно глядя на неё, что она хочет от него услышать?

— Олаф, я — княгиня Торинграда, но боги решили, что не быть мне женой правителя, не властвовать в своем дворе, — Горлунг помолчала и добавила, — мне плохо здесь, тоскливо. Разреши мне навести порядок в твоем дворе. Негоже такому воину, как ты, жить в таком беспорядке.

Олаф удивленно моргнул, всё его недовольство в миг улетучилось, он удивленно спросил:

— Ты хочешь навести порядок в моем дворе?

— Да, — просто ответила Горлунг, — твоя жена плохо ведет хозяйство, она негодная хозяйка. Разреши мне помочь ей. Мне с тоской внутри себя справиться надобно, да и ты уезжаешь надолго, а без тебя мне тут совсем худо будет. Занятие мне нужно.

— Пока я буду в походе, я оставляю хозяйкой Гуннхильд, вы же не сможете с ней вести хозяйство вместе, — пробормотал Олаф.

— Отчего же, — возразила Горлунг, — пусть Гуннхильд остается хозяйкой — просто скажи своим людям, чтобы помогали мне навести здесь порядок. Мы с ней даже видеться не будем. Когда ты приедешь, ты не узнаешь свой двор, ты будешь доволен, Утгард будет равен Торинграду.

— Но, я не знаю…

— Прошу тебя, Олаф, — с нажимом сказала Горлунг и, словно испугавшись своего напора, нервно улыбнулась, подошла к нему, обняла за плечи, — прошу…

Олаф посмотрел в её глаза, молящие и сегодня совсем не злые, и неуверенно качнул головой.

— Спасибо, — ответила Горлунг, прижавшись головой к его плечу, и, подумав, добавила с улыбкой, — а насчет перстня я погорячилась, вези. Я буду рада любому твоему дару.

Спустя несколько дней Олаф и его хирдманны отправились в набег, а в Утгарде осталось две хозяйки: одна — законная, но безвластная, другая — чужая и с правами, данными хозяином.

* * *

Грозовик [104] 863 год н. э., Норэйг, Утгард

Летний зной накрыл Норэйг душной, жаркой волной. И лишь на побережьях, где гулял легкий ветерок, налетающих с синих, соленых волн Эгирового царства, было немного прохладнее.

Этот морской ветерок колыхал лилово-сиреневое море цветущего вереска, что рос вокруг Утгарда. Поэтому в душном воздухе, что стоял во дворе Олафа, явственно различался пряный запах, доносившийся с вересковых пустошей, где было полным-полно тружениц — пчел, делающих свои запасы.

Но Гуннхильд не видела всей прелести цветов Норэйг, она яростно наступала на них ногой, прокладывая себе путь. Но куда ей идти, Гуннхильд не знала, она блуждала кругами по вересковой пустоши, росшей за воротами Утгарда. Гуннхильд более нигде не чувствовала себя дома, она больше не была хозяйкой Утгарда. Все, что осталось от былой власти — это лишь вершение суда, но люда в Утгарде было так мало, что последний суд вершил еще Олаф перед своим отъездом.

Гуннхильд сама себе казалась никчемной и никому не нужной, лишь маленький Рагнар воспринимал её слова всерьез и не перечил ей. Рагнар, эх, как мог Олаф так поступить с ней, с матерью его сына, его наследника? Этот вопрос не давал Гуннхильд покоя.

Рагнар воспринимал ее слова в серьез. Олаф оставил её хозяйкой, но при этом велел во всем слушаться этой славянки. И она гоняла её, законную жену, словно рабыню, и всё нудила своим хриплым голосом о заготовках, чистоте и убранстве. Гуннхильд казалось, что таких тяжелых месяцев у неё не было никогда.

И на все жалобы и крики Гуннхильд славянка лишь улыбалась. Горлунг не грубила ей, не кричала, не ругалась и не скандалила, просто напоминала о приказе Олафа ей помогать и загружала работой. И не только Гуннхильд, все во дворе Утгарда с раннего утра до поздней ночи трудились и Горлунг наравне со всеми. Это злило Гуннхильд еще сильнее, каждым днем славянка доказывала ей, что хозяйство во дворе велось из рук вон плохо.

Но, несмотря на всю свою злость, Гуннхильд не могла не признать, что в Утгарде стало чище и уютнее. И от этого Гуннхильд становилось еще хуже, видя, как Утгард преображается, она без устали корила себя за то, что сама не заставляла рабынь трудиться больше. Если бы Гуннхильд знала, что Олаф настолько недоволен своим бытом, то что-нибудь изменила бы в хозяйстве Утгарда, и тогда эта бы Горлунг так не поднялась в глазах всех. А что будет, когда Олаф приедет? Он, наверное, осыплет Горлунг дарами за такой труд, а её, Гуннхильд, отругает.

Гуннхильд вздрогнула, ревность искрами зажглась в её сердце. Неужели Олаф, придя из похода, отправится в покой к славянке? Что нашел он в ней? У неё даже подержаться-то не за что, одни кости. Не чета она ей, не чета. Но, может, Олаф в походе перегорит и больше не взглянет на славянку? Ох, как бы хотелось Гуннхильд в это верить.

И успокоив себя, сей сладкой мыслью, Гуннхильд направилась обратно в Утгард.

* * *

Поздним вечером Горлунг сидела на ложе, в своем маленьком покое, освещенная лишь светом ночной властительницы, сияющей в темном, безоблачном небе. Полнолуние нынче, его так долго ждала Горлунг.

Эти дни после уезда Олафа были самыми счастливыми в жизни Горлунг. Теперь она понимала князя Торина, как никогда прежде, вкусив власти, Горлунг не хотела более от неё отказываться. Она не покладая рук трудилась и, видя результаты своего труда, Горлунг переполнялась гордостью за себя.

Если изначально ей подчинялись по приказу Олафа, то теперь люд Утгарда видел, что вся проделанная ими работа налицо. Хозяйство Утгарда наконец-то наладилось, везде было чисто, не только в общей зале и опочивальнях, но и во дворе, в бане. Погреба и сараи ломились от заготовок на зиму: соленой рыбы, мяса, меда. Скоро к ним прибавятся овощи, пересыпанные землей и деревянными стружками, зерно, собранное с полей.

Лишь одно отравляло жизнь Горлунг — это жена Олафа. Горлунг её невзлюбила с первого взгляда, и мнение о Гуннхильд становилось со временем только хуже: недалекая, ленивая, тщеславная женщина, у Олафа должна быть иная жена. Такая, как она, Горлунг: сильная, властная, хозяйственная.

Горлунг перекинула косу через плечо, посмотрела на звездное небо, на сверкающую, словно блюдо луну. В руках у неё были высохшие длинные листья, её пальцы медленно перетирали их в пыль, а губы шептали древний заговор. Смертельно опасными становились эти листья для тех, кто их проглотит, а их обязательно кое-кто отведает. Размолов всё листья в пыль, Горлунг прошептала коротенькую молитву Фригг. Ну, что же, пора, время пришло.

Встав с ложа, Горлунг достала из сундука небольшую деревянную миску и положила в неё образовавшуюся смесь болотно — зеленого цвета, добавила к ним другой травы, также размолотой в пыль, и пересыпала всё в маленький мешочек на длинном шнурке.

Наука Суль не прошла даром, всё вспомнилось. Закончились времена её целительства, наступают времена иные.

ГЛАВА 36

Желтень [105] 863 год н. э., Норэйг, Утгард

Небывалые для столь ранней поры холода накрыли Норэйг, даже поверхность Эгирова царства была покрыта тонким слоем льда. Ветра дули пронизывающие, лютые, словно боги решили покарать людей за небывало теплое лето, за то, что столько заготовок на зиму было сделано, за богатый урожай зерна.

Вся земля была покрыта серебристым инеем, что больно жег глаза в лучах утреннего солнца, собравшемуся на побережье люду Утгарда. Несмотря на то, что все они стояли в теплых меховых плащах, люди ежились и нетерпеливо вглядывались в морскую гладь. Там на краю видокрая показались пять небольших черных точек, что медленно, но верно приближались к берегу Утгарда.

Это были, несомненно, драккары, они продвигались к берегу медленно. Лед ломался, словно сахарная корочка, когда весла в умелых руках хирдманнов опускались на эту зыбкую гладь. И с каждым взмахом весел и хрустом тонкой белой глади драккары становились всё ближе и ближе. На самой большой из них был вырезан дракон, и изображение этого чешуйчатого змея вселяло в собравшихся на берегу людей надежду.

Маленький грустный мальчик с волосами цвета янтаря, не отрываясь, смотрел на эти точки и шептал:

— Отец, отец, наконец-то….

Мальчишку окружили хирдманны, эти рослые, видавшие многое в жизни мужчины, будто виновато, толпились вокруг него. Хирдманны неловко хлопали по плечу Рагнара, словно подбадривая, но мальчишка этого не замечал, он дождался отца.

Рядом с ними стояла женщина в длинном бордовом плаще, подбитым серебристым мехом. Она с волнением смотрела на морскую гладь, вздыхая каждый раз, когда весла хирдманнов ломали тонкий лед. Сердце её взволнованно билось, но в нем не было ни надежды, как у остальных, ни страха, лишь покорность воле богов.

* * *

Олаф стоял, облокотившись на борт драккары, вглядываясь в берег, в стоящих на нем людей, что ожидали его, он напрягал глаза, стараясь их всех разглядеть. Олаф уже не замечал ни пронизывающего ветра, ни сковывающего пальцы холода, всё это стало теперь не важным. Наконец-то он дома, какими тяжелыми были эти месяцы, вдали от Утгарда. Набег был достаточно удачным, можно будет безбедно прожить до следующей зимы, это грело душу Олафа. Но каждый день этих тяжелых месяцев, он хотел скорее вернуться в Утгард, Олаф молил богов о приближении этого дня.

В этот раз он привез много тканей, украшений, безделушек для своих женщин: с изумрудами для Гуннхильд, с рубинами для Горлунг, с перлами для обеих. Конунгу Ингельду Молчаливому Олаф привез из этого набега богатый, украшенный редкими самоцветами кинжал. Золото было ссыпано в кожаные мешки, эти мешки были разделены поровну между всеми повелителями волн, и золото было одинаково прикреплено к середине драккар. Трепли были привязаны крепкими веревками друг к другу, в Утгарде появится много новых рабочих рук, а остальных Олаф решил продать.

В нынешнем набеге Олаф нанял еще одного хирдманна, думая об этом, викинг улыбнулся, вот он главный дар для Горлунг — у этого нового хирдманна была женщина, что сейчас стояла подле него. Женщина была красива, её спутанные золотые волосы были заплетены в неряшливую косу, но это её нисколько не портило. Вторая дочь Торина, сестра его Горлунг. Ведь его женщине так одиноко в Утгарде, а эта будет Горлунг веселить.

Когда драккары приблизились настолько, что Олаф мог разглядеть стоящих на берегу людей, он с гордостью посмотрел на маленькую фигурку Рагнара, вырос-то как! Настоящим воином будет. А вот и Горлунг, в бордовом плаще, как же он соскучился по ней, нынче ночью он осыплет её своими дарами, взойдет с ней на ложе наконец-то не только в своих мыслях, но и наяву.

«Но где же Гуннхильд?» — подумал Олаф, обычно она стояла впереди всех, протягивая к нему руки. Неужели приболела, а может, осерчала на него за холодное прощание, да так что решила не встречать? Но Олаф загладит перед ней вину, вон сколько даров ей везет, ничуть не меньше, чем Горлунг. Более он никогда не будет Гуннхильд пренебрегать, она ведь его законная жена, мать его сына. Надо держать своих женщин в строгости, чтобы не думали склоки да ссоры заводить.

Едва Олаф ступил по колено в воду, омывающую берег Утгарда, как к нему на шею бросился Рагнар. Мальчик прижимался к нему всем телом и сквозь слезы шептал:

— Отец, наконец-то ты приехал!

Олаф был поражен таким приемом, Рагнар даже когда был совсем крохой, не встречал его из набега со слезами на глазах. Он обводил изумленным взглядом всех присутствующих, хирдманны и их жены отводили глаза, трепли потупились, лишь одна Горлунг смотрела прямо ему в глаза спокойным взглядом и хрипло сказала:

— Приветствую тебя, Олаф Ингельдсон.

Сказала и слова её разнеслись ветром по всему берегу и полетели дальше над морем, к самому видокраю. Олафу не по себе от этих слов было, неужели так холодно она встречает его после стольких месяцев разлуки? Но он лишь кивнул ей в ответ, в тот же миг Рагнар повернулся на руках у Олафа и сказал:

— Мама умерла.

— Что? — переспросил Олаф.

— Мама умерла, — тихонько повторил Рагнар.

Олаф удивленно смотрел на собравшихся на побережье людей и в их серьезных, безрадостных лицах он видел страшное подтверждение слов сына. Хирдманны старались не смотреть ему в глаза, но на их лицах была написана такая скорбь, что иных подтверждений не требовалось.

А позади него шумно разбрызгивая соленую воду, прыгали с бортов драккар хирдманны, радостные, что наконец-то причалили домой. Вместе с ними в воду прыгнула молодая женщина в грязном, порванном одеянии, больше напоминавшем тряпицу и, бредя по холодной воде, она, прижав руки к груди, крикнула:

— Горлунг!

Горлунг же не видела женщины, всё внимание её внимание было приковано к Олафу и его сыну. Внезапно Горлунг послышалось, что кто-то зовет её по имени, она недоуменно смотрела вокруг себя, пока не увидела белокурую женщину. Что-то смутно знакомое показалось Горлунг в этой незнакомке, словно она когда-то уже её видела. Неужели это… это Прекраса?

— Прекраса? — хрипло спросила Горлунг, подходя к ней ближе.

Прекраса лишь всхлипывала и качала головой, протягивая к сестре руки. Горлунг, несмотря на всю свою былую ненависть к Прекрасе, несмотря на её грязный неопрятный вид, дурной запах, исходивший от сестры, обняла её, прижала к своей груди. О, великая Фригг, неужели это возможно?

В это время к дочерям князя Торина подошел рослый, широкоплечий мужчина с седыми волосами, Горлунг немедленно узнала в нем дружинника Торина. Того самого, через меч которого Морена подкралась к Яромиру, это было так неожиданно, что она вздрогнула.

— Ты? — резко спросила она.

Даг кивнул, и, презрительно оскалив зубы, бросил:

— Хорошо ли устроилась здесь, княгиня Горлунг?

— Не дурно, — быстро ответила та, сверля его взглядом, и добавила, — что, в Торинграде стал новый князь плохо платить, раз ты решился вернуться на родину?

Даг долго смотрел на Горлунг непонимающим взглядом, а затем раскатисто рассмеялся:

— Нет больше Торинграда, княгиня, нет его. Ничего не осталось от былого града князя Торина, никого, кроме нас двоих, не выжило.

Прекраса при упоминании Торинграда зажмурилась и закрыла уши руками, словно ей само название приносило нестерпимую боль.

— Как ты оказалась здесь? — по-славянски спросила Горлунг, глядя в голубые глаза Прекрасы.

— О, это длинная история, — грустно вздохнув, сказала она.

Горлунг обернулась, ища глазами Олафа, он разговаривал с самым старым и опытным из хирдманнов — с Трувором. Ему и без неё всё расскажут, так, пожалуй, и лучше. Нечего ей более здесь делать. Надо позаботиться о Прекрасе и узнать все, что произошло с сестрой с момента их последней встречи.

— Пойдем, — сказала Горлунг Прекрасе, — тебе нужно в баню, да поесть.

И Прекраса послушно поплелась за сестрой, не обернувшись на берег. Она неуверенно перебирала ногами, отвыкнув ходить по земле после стольких седмиц, проведенных в морском походе. Горлунг, увидев, что сестра того и гляди упадет, подхватила Прекрасу под локоть и они медленно пошли через вересковую пустошь к воротам Утгарда.

* * *

Позже, когда княжну вымыли и накормили, Прекраса сидела на ложе в покое Горлунг, и начала свой невеселый рассказ.

— Когда ты покинула нас, — потупив глаза, сказала Прекраса, — никто ведь и не думал, что ты бежала с Олафом. Эврар всем сказал, что ты ушла вниз по реке, потому что видела в раскладе рун падение Торинграда. Мы ведь все в Торинграде помнили, что ты лечила людей, да и потом твоя нянька когда-то кому-то сказала, что ты видишь грядущее по рунам, что боги дали тебе дар, которым был наделен ваш верховный бог [106]. Тогда этому никто не верил, но когда Торинград оказался в опасности, эта сплетня вспомнилась и всё в неё поверили.

Горлунг после этих слов недовольно хмыкнула, ох, Инхульд, ох, хвастунья!

— Горлунг, как же страшно нам всем было, — продолжила Прекраса, — Карн метался, словно раненный зверь, по двору Торинграда, у него ничегошеньки не выходило. Даже отцовские гридни были более могущественны и сведущи, чем новый князь Торинграда. Те из людей, что были попрозорливее, потянулись прочь из Торинграда. Все мы жили одним днем: старались сделать как можно больше до наступления темноты, никто не знал, в какой именно день нападут на нас, кузнецы работали день и ночь, куя всё новые и новые мечи, даже чернавок последних обязали носить при себе кинжалы, волхвы, пришедшие из лесов, денно и нощно молились, принося Перуну жертвы. Страшные то были дни. Если бы не Эврар, не знаю, что со мной бы было, он заботился обо мне, не давал в обиду Карну, всегда его метким словом отгонял.

Горлунг шумно вздохнула, до сих пор при воспоминании об Эвраре злость вскипала в её сердце.

— Карн же, ну, после того, как ты убежала с Олафом, — виновато замялась Прекраса, — Карн, ну, … чтобы удержать Торинград, взял в жены меня.

Горлунг удивленно посмотрела на неё, неужели они две сестры были женами одного и того же мужчины? Потом она вспомнила о брате Карна и спросила:

— Но как же, а что сказал брат его?

— Ничего Рулаф не сказал, — печально покачав головой, ответила Прекраса, — а я ведь так ждала его, до последнего надеялась, молилась, но всё тщетно. Когда приходит беда, мужчина забывает о некогда любимой женщине.

— Выходит, мы обе стали княгинями Торинграда? — криво улыбнувшись, спросила Горлунг.

— Да, правда я пробыла княгиней меньше твоего, всего несколько дней, — без тени улыбки ответила Прекраса.

— Выходит, Карн не смог отстоять Торинград? — вставая, спросила Горлунг. В её душе не было жалости к отцу, к его граду, нет, она даже немного злорадствовала.

— Нет, — покачала головой Прекраса и надолго замолчала.

— О, представляю, как Карн побежал, поджав хвост в Фарлафград, к отцу с матерью, — ехидно сказала Горлунг, — а они его приняли с распростертыми объятиями. Никудышный муж, еще худший князь.

— Горлунг, он не бежал, его убили. Всех убили…. Остались лишь мы с Дагом, чудом, не иначе, чем милостью богов. Нет больше ни Торинграда, ни Фарлафграда, — грустно сказала Прекраса.

— Всех убили? — переспросила Горлунг.

— Да.

Горлунг показалось, что в груди у неё разверзлась пропасть, в которую медленно, но верно падает сердце. Эврар был прав, как всегда прав. Если бы она осталась, если бы он не ударил её, лишив сознания, решив за неё, была бы она уже мертва. И, словно две Горлунг появилось в ней: одна, та, что больше, кричала слова благодарности своему старому рынде, другая же, что была меньше, проклинала его, свою жизнь, ведь умри она вместе с градом Торина, то была бы уже подле Яромира.

— О, Горлунг, если бы ты знала как это ужасно, — продолжила Прекраса, — видеть как двор твоего отца, место, где прошло детство, горит, синим пламенем, везде чужаки, которые словно озверели от предвкушения победы, а те, кого ты знала, умирают… Я видела, как катилась по земле голова Рулафа, — Прекраса всхлипнула и продолжила — как, умирая, Карн продолжал держать меч, как дружина отца, что когда-то слыла одной из самых сильных на севере Руси, терпела поражение.

— Но как вам с Дагом удалось спастись? — сглотнув, спросила Горлунг.

— Я ведь была такой глупой, я даже не представляла, что Торинград может пасть, — горько сказала Прекраса, — я выбежала посмотреть, как наши воины погонят захватчиков, но вместо этого увидела лишь смерть отцовского града. А когда я вернулась в светлицу, я увидела, что там уже побывали славяне, всё было перевернуто, разбито, разрезано, но самое страшное, я увидела, что…, - на этом месте она замолчала, не в силах продолжить свой горький рассказ, и слезы полились по лицу, некогда самому красивому в граде, которого больше не было.

Горлунг, положив руку на плечо сестры, ждала продолжения её рассказа, она ожидала, что сейчас Прекраса расскажет о смерти Эврара, но та, вздохнув и всхлипнув, бесцветным голосом молвила:

— Они убили Растимира, чем, ну, чем он им помешал? — слезы градом полились по лицу Прекрасы, а Горлунг лишь кивнула, понурив голову.

— Что было потом, Прекраса? — спросила после долгого молчания Горлунг.

— В мою светлицу ворвался Даг, — тихо продолжила она, — он решил, что меня надо защитить. Я схватилась за него, пыталась показать Растимира, но он тащил меня прочь, в непроглядную темноту, мы бежали из Торинграда. Долго, очень долго, без передышки. Мы так боялись, что нас будут преследовать, но нет, мы были никому не нужны. А потом мы набрели на заброшенную избушку, где мы и зимовали, — закончила свой рассказ Прекраса.

— Но как вы встретились с Олафом? — спросила её Горлунг.

— Когда наступило лето, мы решили выйти к берегу речному, в надежде, что мы наткнемся на варягов, и Даг наймется в дружину. Долго мы бродили, но, видимо, слухи о восстаниях на Руси быстро охватили всю Норэйг, — невесело улыбнулась Прекраса, — к концу лета мы поняли, что надежды почти не осталось. Тогда мы и решили пойти вверх по течению к тому месту, где раньше был Торинград, всё-таки там место хорошее, может, кто и причалит. Целую седмицу мы шли днем и ночью, спеша, потому что уже заканчивался сезон набегов и когда, наконец, мы вышли к берегу, где раньше стоял Торинград, то увидели, что он пуст. А на месте отцовского двора зияет пепелище. Ни одной живой души… Черные то были дни для нас с Дагом, безрадостные. Выходило, что надлежит нам вернуться в свою избушку и зимовать еще одну зиму. Без капли надежды, не веря более в богов, мы пошли еще выше по реке, шли мы долго, очень долго. Вокруг исчезали деревья, оставались лишь низкие кусты, и становилось очень холодно, словно лютая осень уже вступила в свои права. Однажды мы увидели за небольшим утесом несколько норманнских драккар и так обрадовались! Оказалось, что это были драккары Олафа! Даг оставил меня за утесом, а сам пошел попытаться наняться в дружинники, — на этом месте Прекраса остановилась, глубоко вздохнула и продолжила, — я так боялась, что он не вернется за мной, так боялась.

— Но он вернулся, — закончила за неё Горлунг, затем, презрительно скривив губы, добавила, — Прекраса, он же простой дружинник, а ты княжеская дочь. Как ты могла так низко пасть?

— Что я могла еще сделать? Я хотела жить, забыть весь этот ужас, что я пережила. В те зимние дни, когда было холодно и голодно, мне так хотелось тепла и не просто, чтобы отогреть свое тело, но и руки. Ты сама-то сбежала с Олафом, как можешь ты меня осуждать? — яростно набросилась на сестру Прекраса.

— Я не сбегала, — понурив голову, ответила Горлунг, — нет, я думала над этим. Олаф еще в первый свой приезд, накануне брачного пира с Карном, проявлял ко мне некий интерес, звал с собой. Но я видела иной путь для себя. Я ошибалась, все пути мои вели сюда. А когда пошла весть о восстаниях славян, Олаф повторил свое предложение, я была не согласна, но Эврар меня уговаривал, убеждал, заставлял. Я даже сама дошла до побережья, где стояли драккары Олафа, но там я передумала и хотела вернуться назад. Но Эврар решил за меня … очнулась я лишь, когда мы уже плыли.

— Вот, значит, почему Эврар в день вашего побега постоянно смотрел в окно, словно ждал тебя назад, — задумчиво проронила Прекраса.

— Эврар, бедный мой Эврар, я была к нему так несправедлива, — тихо сказала Горлунг.

— Он умер, как подобает воину, — молвила ей в ответ сестра.

В покое опять воцарилась тишина, Горлунг хотелось выть дурным голосом, вымаливать прощение за свои дурные мысли об Эвраре. Прекраса же с любопытством смотрела на сестру: Горлунг совсем не изменилась, такая же горделивая осанка, исполненное высокомерия лицо, что скрывает все чувства за непроницаемым взглядом черных глаз, она всё такая же худая. Но при всем при этом в ней есть некая ухоженность, она не жила в лесу, не разводила костры, не купалась в ледяной воде. При этих мыслях Прекрасе стало так жаль себя, что она зло бросила Горлунг:

— Значит ты наложница Олафа? Его жена тебя не притесняет?

— Его жена мертва, — тихо сказала Горлунг, — а я буду его женой. Скоро. А ты отдохни пока.

С этими словами Горлунг вышла из своего же покоя, оставив Прекрасу одну, а та осталась жалеть о сказанных ею словах. Нехорошо вышло, Горлунг вон как её радушно встретила. Но сказанного не воротишь и Прекраса, укрывшись меховой полостью, провалилась в сон без сновидений.

ГЛАВА 37

Горлунг быстро шла, пересекая общий зал, ей казалось, что на плечи давит непомерный, огромный груз, нести который более у неё нет сил. Она не замечала встревоженных взглядов рабынь, ожидавших порицания за недобросовестно исполненную работу, хмурых и удивленных взоров хирдманнов и их жен. Горлунг вообще не видела никого вокруг себя, слова Прекрасы адским звоном звучали в её голове, и этот нестерпимый гомон с каждым вздохом становился всё громче и громче.

Схватив лежавший возле очага, подбитый темным мехом, мужской плащ, Горлунг, не глядя, накинула его на плечи. Плащ был ей длинен и волочился позади, собирая своим подолом свежую солому с пола в общем зале, а во дворе грязь и мелкие сучки. Но она этого не замечала, даже тяжесть плаща, казалось, не давила ей на плечи.

Почти бегом пересекла Горлунг двор Утгарда, не останавливаясь рядом с теми, кто окликал её, не оборачиваясь, она, словно безумная, бежала от демонов, терзавших её сердце, от проснувшейся совести. Дозорные открыли ей ворота и, выйдя за них, Горлунг побежала, подбирая руками тяжелый плащ, волочившийся за ней по земле, цепляющийся за кусты.

Вот уже и огни Утгарда остались далеко позади, и голые ветки вереска, одиноко торчавшие на некогда цветущей пустоши, а Горлунг всё бежала, всё дальше и дальше. Теперь уже и темные без единого листочка деревья мелькали перед её глазами, а она бежала мимо них, не замечая, всё глубже в лес, чтобы ни один человек не стал видоком [107] её мук.

Наконец на круглой лесной полянке она остановилась, хриплые рыдания сотрясали её худую маленькую фигурку, плечи, всегда гордо расправленные, в этот миг печали горбились, как у древней старухи. Кусая губы, она сдерживала крик, что комом стоял в её горле, но ненадолго её хватило, вопль, леденящий душу, всё-таки сорвался с губ и эхом прокатился по лесу:

— Эврар…. Эврар….

Горлунг упала на колени, как подкошенная, раздался глухой стук, колени сильно ударились о подмороженную землю. Она хваталась за скованную первыми заморозками пожелтевшую траву, сдирая кожу с ладоней, ломая ногти, хищно согнутые пальцы оставляли борозды в земле. Но Горлунг не заметила этого, рыдая, она твердила лишь одно:

— Прости меня, …прости за отсутствие веры, и к кому? К тебе… прости меня, мой верный Эврар… Прости. Прости.

Горлунг повторяла и повторяла это простое слово «прости», словно оно могло изменить, вычеркнуть из памяти богов, из её собственной памяти те страшные проклятия, которыми она осыпала своего верного рынду еще совсем недавно.

* * *

В Утгард Горлунг вернулась поздним вечером, уставшаая, но уже невероятно спокойная, выстроившая опять между собой и всем остальным миром крепкую, непробиваемую стену. Вечерняя тьма смыкалась над её головой, становилось холоднее, но она всего этого не замечала. Душа Горлунг по-прежнему терзалась, но в тоже время она чувствовала странное успокоение, словно Эврар, где бы он ни был, простил её. Или, может, ей это только чудилось.

Зайдя в общий зал, Горлунг увидела, что взгляды всех присутствующих обратились к ней. Молча, она сбросила с плеч чужой плащ и положила его у очага, там же, где и взяла, и тихо пошла в свой покой. Но в него Горлунг не вошла, уже подойдя к двери, она вспомнила, что там Прекраса, а её видеть Горлунг сейчас не хотела, да она никого в тот миг видеть не желала.

Поэтому Горлунг бесцельно бродила между дверей в одрины, лихорадочно думая, куда ей пойти. Но в тот же миг она услышала шаги и, обернувшись, увидела Олафа, он был хмур, лицо его выражало тоску и злость. Осмотрев её с головы до ног, Олаф подметил все: и грязное платье, и распавшуюся косу и руки, перепачканные донельзя.

Олаф, схватив Горлунг за локоть, втолкнул её в свой покой и закрыл дверь на засов. Обернувшись к ней, Олаф долго смотрел на неё, словно хотел задушить на месте, но вместо этого он вздохнул, провел рукой по волосам.

— Как ты могла? — закричал Олаф, словно только что смог немного умерить свою злость. Это были его первые слова, что он сказал ей с момента их встречи на берегу. Не так Олаф представлял себе всё это долгими одинокими ночами.

— Что могла? — удивленно подняв бровь, прохрипела Горлунг. Ни одна жилка в её теле не затряслась от страха, ежели обвинит Олаф её в смерти Гуннхильд, она не станет отпираться, пускай забьет насмерть.

Но Олаф, увидев её спокойное лицо, лишь тихо спросил:

— Почему ты ей не помогла? Почему позволила моей жене умереть? Ты же целительница.

— Олаф, — Горлунг удивленно посмотрела на него, и, собравшись с духом, сказала, — Гуннхильд не брала из моих рук ничего, я предлагала ей настои. Но Гуннхильд ненавидела меня и думала, что я её отравлю. Она считала, что я ревную тебя к ней, она думала, что …

— Как можешь ты отравить, ежели ты — знахарка? Как могла она такое подумать? Глупая, глупая …

Горлунг усмехнулась про себя, знахарка. Она вспомнила, как подсыпала Гуннхильд в питье и еду отраву. Горлунг, словно со стороны увидела, как на глазах у полного хирдманнов общего зала просила Гуннхильд разрешить вылечить её. Но жена Олафа упрямо мотала головой, ну что, же она сделала свой выбор сама.

Лишь одно удивляло Горлунг, почему никто не заподозрил её? Горлунг не знала ответа на сей вопрос. Какая-то маленькая, совсем незначительная часть её души отчаянно хотела, чтобы её поймали, уличили, чтобы доказать Суль, что злодеяние никогда не остается ненаказанным. Но никто: ни хирдманны, ни их жены, ни сама Гуннхильд не связали внезапную болезнь жены Олафа и то, что Горлунг руководила заготовками пищи на зиму и постоянно была там, где варят еду. Неужели это не очевидно? Почему они так доверчивы и глупы? Неужто то, что Олаф оставил её почти хозяйкой Утгарда, снимало с неё все подозрения?

От этих размышлений Горлунг отвлек голос Олафа:

— Ты хотела ей помочь? — удивленно спросил он.

— Да, — хрипло ответила та.

Олафу показалось, что тяжкий груз свалился с его плеч. Он так боялся, что Горлунг даже не пыталась помочь Гуннхильд, что она просто стояла рядом и смотрела на её мучения. Ведь женщины они такие, непредсказуемо жестокие, а Горлунг, кто её знает? Олаф никогда не мог предвидеть её реакцию на его слова или поступки.

Олаф подошел и обнял Горлунг за плечи, уткнувшись ей в волосы, он прошептал:

— Ты хорошая, не все видят это, но я знаю. Я скучал по тебе.

— Я рада, что ты скучал, — ответила она.

Словно заглаживая свою вину перед ним, Горлунг подняла свою испачканную руку и погладила Олафа по щеке. Боги выбрали его в пару к ней, значит, им суждено быть вместе. Им суждено любить друг друга и почитать, и совсем неважно, что она хотела, чтобы на месте Олафа был совсем другой человек. С богами спорить нельзя. Теперь она это поняла и приняла.

— А ты, правда, ревновала меня к Гуннхильд? — тихо спросил Олаф.

— Да, — помолчав, сказала Горлунг и опустила глаза долу, чтобы Олаф не заметил её холодных, равнодушных глаз.

* * *

Прекраса проснулась в незнакомом покое, впервые за такое долгое время она спала на ложе, укрытая меховой полостью и в тепле — блаженство. Потянувшись, Прекраса села на ложе, и вспомнив прошедший день, она поняла, что это покой Горлунг.

Оглядевшись, Прекраса подумала, что покой небогатый, ежели сравнивать его с торинградскими одринами, но если представить избушку, в которой они с Дагом зимовали, то этот покой покажется самым лучшим в подлунном мире.

Прекраса взяла с сундука у окна черепаховый гребень и расчесала свои золотые косы, пропуская их сквозь пальцы, любуясь ими, наконец-то они чистые и благоухающие. Она так увлеклась этим занятием, что не заметила, как отворилась дверь в покой, и вошел Даг.

Он казался таким неуместным в этой маленькой одрине, что Прекраса невольно улыбнулась, глядя, как Даг в два шага пересек покой. Бывший дружинник князя Торина тоже побывал в бане, он также был одет в одежду с чужого плеча, зато чистую и добротную.

— Ты здесь была? — грозно спросил он.

— Ты напугал меня, Даг, — улыбнувшись, ответила Прекраса.

— Ответь мне, — грубо схватив её за локоть, потребовал хирдманн.

— Да, я была здесь, а где мне еще было, по-твоему, быть? Горлунг привела меня сюда, покормила и оставила отдохнуть. Такое блаженство снова спать в тепле! — радостно промолвила Прекраса.

— Не знаю. Здесь воинов много, — уклончиво сказал Даг, не глядя ей в глаза.

— Воинов много, — повторила она, не совсем понимая, что он имеет в виду, и удивленно подняв на Дага глаза, она спросила, — неужели ты подумал, что я…

— Ну, ты это же…. Но знай, я не потерплю, поняла? — хмуро прошипел Даг, осматривая Прекрасу с головы до пят.

— Ты думаешь, что я буду с кем-то из них ложе делить? — неуверенно спросила Прекраса.

— А что, оснований у меня так думать нет? Ты же родила дитя от брата жениха своего, — напомнил ей Даг — всё ходила в девках — перед дружинниками хвостом вертела.

— Вертела? — переспросила Прекраса, ей были очень обидны слова Дага.

— Ну, да, они, как олухи последние, все тебе в след глядели и глумливо улыбались. Не будь ты дочерью Торина, ручаюсь, что они всей дружиной бы тебе под подол руки бы запускали. И не только руки.

Прекраса стояла и удивленно смотрела на Дага, ответить ему ей было нечего. Слова эти жгучие, обидные стояли у неё в ушах, но внезапно вместо слез вызвали улыбку. Никогда прежде Даг столько с ней не разговаривал, значит, она ему всё-таки небезразлична. Может быть, он даже когда-нибудь её полюбит, будет относиться к ней, так же как и она к нему.

Прекраса улыбнулась и обняла Дага за шею, приподнявшись на цыпочки, она прошептала ему прямо в ухо:

— Я гляжу лишь на одного воина, что знаю давно. Того, кто не бросил меня в беде.

Прекраса не видела, но чувствовала, что Даг впервые за время их знакомства улыбнулся.

* * *

Спустя несколько дней постоянных возлияний браги, да хмельных слез в обнимку с Рагнаром, Олаф отбыл к конунгу Ингельду Молчаливому, дабы вручить ему дары, что были привезены из последнего набега.

Горлунг вздохнула с облегчением, когда резвые скакуны с всадниками на спинах скрылись из вида. Олаф вел себя, словно бесхребетный слабак, вызывая своими постоянными разговорами о Гуннхильд у неё лишь раздражение. Разве так должен вести себя воин? Разве так должен вести себя мужчина, властитель земель? Горлунг передернуло.

Поскольку Олаф постоянно был либо пьян, либо хворал после выпитого, Горлунг так и продолжала вести всё хозяйство в Утгарде. И если кто-то из живущих во дворе людей и надеялся, что с приездом Олафа всё вернется на круги своя, то этого не произошло. Олаф отмахивался от всех вопросов, а Горлунг, стоило ей лишь что-то услышать, старалась сразу узнать суть проблемы и разрешить её.

Это доставляло ей ни с чем несравнимую радость, которую омрачал лишь тот факт, что двор был маленький и небогатый. Если бы, ох, если бы у неё в руках был бы большой двор, такой, как Торинград или Фарлафград, а лучше бы как они вместе взятые, как бы тогда она развернулась! Горлунг не приходило в голову, что такие мысли могли роиться только в голове истинной дочери князя Торина, его плоти и крови. Горлунг вообще в последнее время не вспоминала Торина, он умер для неё и наконец-то был погребен. Обретенная почти безграничная власть в Утгарде заставила её забыть отца, неприязнь к нему, былые обиды, всё это теперь не имело никакого значения для Горлунг, у неё наконец-то появилось дело, которому она посвящала всё свое время.

Прекраса, как и все остальные женщины, во всем слушалась Горлунг и покорно выполняла все её поручения, что рождало в сердце Горлунг приятную теплоту. Все годы своего девичества она в тайне лелеяла мечту помыкать сестрой, и надо же, боги предоставили ей такую возможность. Единственное, что не нравилось Горлунг в этой её новой жизни, — это то, что Даг — этот убийца Яромира, был жив, здоров и делил ложе с её сестрой. Тот, через кого боги отняли жизнь у милого её сердцу Яромира, постоянным напоминанием маячил перед Горлунг. Она презирала его и постоянно твердила Прекрасе о том, что негоже княжеской дочери миловаться с простым хирдманном. Но больше всего Горлунг стала ненавидеть Дага после его слов, что он бросил однажды днем, проходя мимо неё, возвращаясь с ратного поля:

— Знаешь, княгиня Горлунг, — Даг упрямо называл её так, словно подчеркивая этим словом каждый раз её побег из Торинграда, — а ты всегда была не такой, как все.

Горлунг холодно смотрела на него, ожидая, что Даг, памятуя о её целительстве в Торинграде, обвинит Горлунг в смерти Гуннхильд.

— Ты была еще совсем девчонкой, но в тебе столько было от князя Торина. Хоть и лицом вы не схожи, но манерами, словно две капли воды. А сейчас ты походишь на него еще больше.

— Хирдманн, — презрительно поджав губы, сказала Горлунг, — никогда не смей даже упоминать его имя. Родство с ним не красит никого, да и не похожи мы.

— У тебя, княгиня, — усмехаясь, сказал Даг, — нутро такое же, как и у князя Торина. Прекраска моя не такая, как ты. Ты же, словно железо закаленное огнем кузнечным, несгибаемая, не всякий воин такое нутро имеет.

Горлунг покоробило то, как Даг сказал о сестре, словно та была его вещью, хотя его слова о скрытой в самой Горлунг силе ей польстили.

— Прекраса тебе не жена, — заметила Горлунг, — она вообще не твоя.

Даг ничего не ответил, лишь покорно склонил голову в шутливом поклоне, но с этого мига Горлунг невзлюбила Дага пуще прежнего, нет в ней ничего от Торина, пустые наговоры всё это.

ГЛАВА 38

Олаф вернулся от конунга Ингельда Молчаливого трезвым, но больше всего на свете ему хотелось захмелеть, забыться и никогда не помнить страшных слов, что сказал ему отец. Конунг Ингельд навел Олафа на мысль, что в смерти Гуннхильд виновата Горлунг. О, какие жуткие вещи рассказывал Ингельд о бабке Горлунг! Олаф невольно вспомнил, как в первую встречу с Горлунг, когда он был так очарован ею, та говорила, что всему её научила именно бабка. О, великий Один, была ли хоть крупица правды в словах отца? Или же нет, это был наговор? Но ежели это гнусная ложь, то ради чего его отец возвел столь чудовищный поклеп на Горлунг?

Олаф содрогался, думая о том, что женщина, о которой он столько грезил, была ведьмой, убийцей. Неужели Горлунг могла так поступить? На какой-то краткий миг Олаф вспомнил, как она хотела утопиться, и всем сердцем пожалел о том, что тогда ранней весной помешал Горлунг исполнить задуманное.

Необычную угрюмость и молчаливость Олафа подметили и хирдманны, сопровождавшие его во двор конунг Ингельда Молчаливого. Поэтому, завидев вдали крыши Утгарда, возвышающиеся над пустошью, все они невольно вздохнули с облегчением. Это путешествие, что задумывалось таким веселым, оказалось тягостно-мучительным, но всё-таки подошло к концу. Удивительно, но никто из жителей Утгарда не встречал Олафа во дворе, хирдманнов не было видно, треплей тоже, даже вездесущие мальчишки не сновали вокруг.

Спешившись с коня, Олаф отправился на поиски Горлунг, сжимая кулаки в яростной попытке успокоиться. Обнаружил он её в общем зале, где Горлунг восседала во главе стола, на его хозяйском месте, а вокруг неё толпились хирдманны. Олафу стало интересно, что же такого произошло за его отсутствие, что никто не вышел его встречать, поэтому, стараясь быть незамеченным, он прислонился к очагу, так чтобы на него падала тень.

— Но мы не согласны! — громко возразил Свенн.

— Почему? — тихо и хрипло спросила его Горлунг, всем пришлось немного утихнуть, чтобы расслышать её ответ.

— Но мы воины! — словно объясняя малолетнему ребенку прописные истины, медленно и четко ответил хирдманн.

— Я знаю, что вы воины. Доблестные воины, одни из лучших в Норэйг, двор Утгарда и все его жители гордятся вами, — переводя взор с одного хирдманна на другого, сказала Горлунг.

— Но почему ты заставляешь нас это делать? Ежели ты разумеешь все? — спросил Аре, стоящий позади остальных.

— Потому что все мы живет в Утгарде, и ни для кого из вас не тайна, что порядка здесь нет. Пока вы были в набеге, я прикладывала все свои усилия для того, чтобы везде было чисто, чтобы посмотреть по сторонам было не противно, чтобы зимой была еда, чтобы зерно было собрано вовремя. Разве вы не видите перемен?

Раздался гул одобрения, хирдманны качали головой, соглашаясь с Горлунг. Олаф осмотрелся вокруг, и, правда, ведь как чисто везде, и рабыни не бездельничают, и еда стала вкуснее, более не подается на стол ничего подгорелого. Он впервые после возвращения из похода оглядел всё вокруг удивленным взглядом.

— Но вы же всё прекрасно видите, что стены укреплений плохи, — продолжила Горлунг, — кое-где они осыпались, кое-где порушились. Нынче с утра я обошла все укрепления и нашла уйму прорех в них. Не можем же мы допустить, чтобы самым лучшим и доблестным воинам Норэйг перерезали шеи во сне, словно цыплятам слепым. Посему я и прошу вас отстроить их заново, пока не наступила вьюжная зима, пока есть возможность проводить работы. Треплей стало больше, нужно просто заготовить бревна и сложить укрепления.

— Мы хирдманны — воины, а не какие-нибудь… — Свенн замялся, подбирая нужные слова.

— Да, вы — воины. Но крепкие стены никому еще не помешали, они нужны. И дозор будет нести ночами легче. И жить спокойнее…

— Но Олаф нам ничего не говорил, — возразил Бьерн.

— Да, Олаф не говорил, — согласилась Горлунг — но вы же видите, что это необходимо. Я прошу вас о помощи, не одной же мне это нужно. Вы же видите всё это, знаете….

— Ты много на себя берешь, женщина, ты здесь никто, ты даже не жена Олафа, просто девка. Да, ты улучшила жизнь здесь, но это твоя бабья обязанность, не просто же так ты свой хлеб ешь, хотя ты его иным отрабатываешь, — едко сказал Аре.

Хирдманны захохотали и пошли прочь, оставив Горлунг одну в общем зале. Никто из них не заметил притаившегося Олафа, а тот из-за очага наблюдал за Горлунг.

Она сидела прямо, глядя в удаляющиеся спины, и когда все они скрылись, Горлунг ударила кулаком по столу со всей силы, лицо её исказила злость и досада.

— Всё будет по моему, псы шелудивые, по моему, — прошептала она.

В тот же миг лицо Горлунг приняло свое обычное спокойное выражение, но губы всё еще были сжаты в тонкую полоску. Встав с места Олафа, она медленно прошла к окну, постояла около него мгновение, успокаиваясь, а после тихо выскользнула из общего зала.

Олаф, несмотря на всю его злость, не мог не восхититься Горлунг. Он сам никогда не задумывался о надежности его двора, никогда не думал, что на Утгард кто-то может напасть. Но слова Горлунг поселили в нем тревогу, теперь он не мог не признать её правоты. И ему это было не по душе.

Олаф догнал Горлунг у её покоя, и грубо втолкнул в него. Когда Ингельд рассказал Олафу о дурной и черной крови Горлунг, в тот момент ему хотелось убить её, задушить, видеть как по капле из неё уходит жизнь. Но теперь, когда его гнев немного остыл, осталась лишь злость и обида, непонимание и неприятие её поступка и слабый огонек веры, что она всё-таки невиновна.

— Ты уже вернулся? — удивленно спросила Горлунг его.

— Да, — сжимая её локоть, ответил Олаф.

Горлунг смотрела как его сильные, цепкие пальцы стискивают её руку, словно пытаясь её разломить. Ей это не нравилось. Олаф вернулся каким-то странным, видимо, Ингельд постарался, будь он проклят!

— Олаф, я думаю, что укрепления возле Утгарда… — стараясь отвлечь его, проговорила быстро и не очень внятно Горлунг.

Но Олаф не слушал её, он смотрел в черные, сейчас немного испуганные глаза, и думал о том, что верно в этой женщине кроются все его беды. Каким счастливым был он до встречи с ней! У него была жена, что любила его, уважала и почитала, Гуннхильд никогда бы не озаботилась укреплениями Утгарда, не стала бы спорить с хирдманнами. Она принимала его главенство, устроенный богами порядок вещей и никогда ничего не хотела менять, в отличие от Горлунг.

— Мой отец считает, что ты отравила Гуннхильд, — выпалил Олаф. Вот и сказал он всё самое страшное, разом, не давая себе времени всё как следует обдумать.

— Считает, — повторила Горлунг.

— Да, — подтвердил Олаф, — он многое рассказал мне о твоей бабке, жене покойного конунга Ульва Смелого. Она была ведьмой, страшной и жуткой, убийцей. Она изводила воинов доблестных, всех, кто посмел сказать против неё хоть слово.

— Понятно, — протянула Горлунг.

— Что тебе понятно? — взревел Олаф, — скажи мне это правда или нет? Скажи, слышишь меня. Я требую. Я приказываю тебе сказать мне правду, есть ли твоя вина в смерти Гуннхильд?

Олаф схватил её за плечи и начал трясти, словно пытался заставить её сказать то, что он так боялся услышать. Плечи Горлунг болели от этой животной жесткой хватки, голова безвольно тряслась, но испуга больше не было. Она не боялась Олафа, ибо ведала, что он не убьет её, руны пророчили им долгую жизнь вместе.

— А ты, Олаф, как ты сам думаешь? — с вызовом спросила Горлунг.

— Я не знаю, — честно ответил он — я даже думать не хочу о том, что ты могла убить её.

— Олаф, в каждом набеге ты убиваешь людей, чтобы забрать их золото, и я не думаю, засыпая подле тебя, что я могу и не проснуться, — сощурив глаза, быстро шептала Горлунг.

— О чем ты говоришь? — потрясенно спросил Олаф.

— О том, что ты часто убиваешь, — ответила Горлунг.

— Прекрати молоть вздор. Я — воин. Скажи, ты убила Гуннхильд? — Олаф еще сильнее сжал её плечи, показывая свою силу и мощь, пытаясь заставить Горлунг бояться его, заставить сказать правду.

— Ты же всё теперь обо мне знаешь. Ты уже всё решил, так закидай меня камнями, как убийцу, как ведьму, Олаф, закидай, ты же этого хочешь. Этого же хочет и твой отец. Вручи ему мое мертвое тело, как дар, на устрашение всем. Чтобы никто и не помышлял заняться богопротивными делами. Ведь этого желает твой отец? — запальчиво спросила она.

— Я не хочу тебя убивать, не хочу, — испуганный её словами, сказал Олаф, — я хочу, чтобы ты сказала мне, что это не ты, что Гуннхильд приняла смерть не от твоей руки.

— И ты поверишь мне? — спросила Горлунг.

— Да, поверю, поклянись, — склонив голову, сказал Олаф.

— Это не я, клянусь Одином, — тихо сказала она.

— Хвала Одину, — прошептал Олаф, обнимая Горлунг за плечи.

Горлунг стояла, потрясенная его верой, его наивностью и своей ложью. Она клятвопреступница, в один миг Горлунг совершила самое страшное из преступлений в подлунном мире. Всё так и должно быть, они будут вместе, боги так решили. И Гуннхильд будет стоять между ними мертвой, а не живой. Только почему-то Горлунг было проще и легче жить, когда жена Олафа была жива. Но у викинга может быть лишь одна законная жена и это место её, Горлунг. Эта простая истина, порядок вещей, устроенный богами, всё и решил.

От размышлений Горлунг отвлек голос Олафа, в котором сквозило явное облегчение:

— Что ты там говорила о том, что я убиваю в набегах?

— Я говорила, что того, кто часто поднимает над чужими головами меч, должно не так сильно волновать, в крови ли руки его… — Горлунг долго подбирала нужное слово, и наконец, сказала — женщины.

Женщина, она лишь его женщина, наложница. Это грязное слово пятнало её, словно липкая, вязкая дорожная грязь, Горлунг ненавидела его всей своей душой. Но Олаф не обратил внимания на её слова, он вздохнул над её ухом облегченно, словно с его плеч свалилась тяжелая ноша.

* * *

Ночь опустилась на Утгард морозной, ясной пеленой, окутывая всё вокруг. Звезды сияли на темном небе, окружая замысловатыми кругами ночную властительницу небесного свода. Её неверный свет проникал в окно и причудливой дорожкой серебрил тонкую женскую руку, что лежала поперек груди Олафа. Саму Горлунг практически было не видно, она, окруженная разметавшимися черными волосами, почти слилась с ночной темнотой.

Но её хрипловатый голос, словно разрезал покой комнаты, принося с собой беспокойство и тревогу.

— Олаф, — тихо молвила Горлунг.

— Что? — спросил он, поглаживая её худое плечо.

— Я хочу тебя попросить об одной вещи, — ласково сказала Горлунг, поглаживая его руку.

— Укрепить стену возле Утгарда? — спросил он.

— Нет, я не о стене, — улыбнувшись в темноте, сказала Горлунг. Теперь она была уверена, что Олаф укрепит стены Утгарда, ох, и посмеется же она над хирдманнами, что нынче днем посмели ей воспротивиться.

— Проси, — сказал Олаф, в тот момент он готов был бросить к ногам Горлунг все, что имел. Она не убивала Гуннхильд, а даже если и убила, если она соврала ему… Нет, не могла она солгать, Горлунг же поклялась самим Одином!

Олаф задумался, и в тот момент он понял, что все те дни и ночи, полные тоски, когда он не о ком кроме Горлунг и думать не мог, стоили вот такой ночи. И каждая ночь теперь будет для него такой. Горлунг его любит, просто, может, она это не совсем поняла. Любит, а как может быть иначе? В этом своем счастье Олаф понял, что может простить ей все, даже смерть Гуннхильд. Хотя, она её не убивала, он точно знал.

— Найди Прекрасе мужа, — уткнувшись в шею Олафа, попросила Горлунг.

— Что? — переспросил Олаф.

— Найди Прекрасе мужа, — помолчав, Горлунг добавила, — достойного мужа, того, кто был бы ровней ей.

— Но как же Даг? — недоумевающее спросил он, и, не дождавшись ответа Горлунг, добавил — они же вместе.

— Олаф, это позор, — вскинув руки вверх, и садясь на ложе, молвила Горлунг, — она — дочь князя и состоит наложницей у простого хирдманна. Я не знаю, как можно пасть еще ниже.

— Позор? — переспросил Олаф.

— Да, позор. Ты можешь назвать это как-то иначе? — с вызовом спросила она.

— Тогда и я для тебя позор? — гневно спросил он.

— Нет, — отвернувшись, сказала Горлунг — ты всё-таки сын конунга, хоть и не от законной жены. Хотя, жизнь твоей наложницы — не то, о чем я мечтала.

— Ты мечтала о простом воине, что задирал подолы всем девкам во дворе твоего отца, — едко заметил Олаф.

Горлунг вздрогнула, но ничего не сказала. Её полоснуло болью, как бывало каждый раз, стоило ей вспомнить Яромира, его улыбку, тягучий славянский говор, янтарные глаза, которые, казалось, согревали каждого, на кого бы ни обращался взор Яромира. Ей хотелось закричать ему: «Да, я бы хотела, чтобы на твоем месте был Яромир, чтобы его руки обнимали его, чтобы он целовал меня, заставлял забыть всех и вся». Но Яромир мертв, и Даг убил его. Пускай в честном бою, но от руки Дага пал торинградский Любостай и никогда ей того не забыть и не простить.

— Яромир мертв, — тихо сказала Горлунг, голос её холодный и равнодушный, словно повис в воздухе, — мертвые должны обрести покой, Олаф. Негоже их вспоминать.

— Негоже их вспоминать, — передразнил её он, — ты помнится, почти солнцеворот о нем страдала и вспоминала, мои люди считали тебя безумной, и я не могу их в этом винить.

— Да, но он от моих страданий не ожил, — вставая с ложа и натягивая на себя платье, что лежало на полу бесформенной грудой, ответила Горлунг.

— Куда ты собралась? — яростно осведомился Олаф.

— Не знаю, пойду, похожу, — спокойно ответила она.

— Нет, останься. Я запрещаю тебе уходить, — в его голосе звучал приказ.

— Запрещаешь? Я ведь наложница, как же я забыла об этом? — усмехнулась Горлунг, и, помолчав, добавила, — хозяин, — она почтительно склонила голову, — что ты мне прикажешь?

— Прекрати! — закричал Олаф.

— Прекратить? Я была княжной Торинграда, потом его княгиней. Я с самого детства знала, что должна взойти на княжеский престол. Вместо этого я — простая наложница, — Горлунг хмыкнула и продолжила, — иногда я думаю, что лучше мне было остаться в Торинграде и принять свою смерть, чем терпеть постоянные унижения от тебя и твоих воинов. Их постоянные насмешки, недостойные шуточки, эти взгляды…

— Горлунг, разве я тебя хоть словом унизил… — начал было Олаф.

— А я и в девичестве жила не особо хорошо, — перекрикивая его, быстро заговорили она, — помнишь, ты принял меня за рабыню? Мне в тот миг хотелось умереть на месте от стыда. Да, отец меня ненавидел, потому что я была внучкой Суль. Точно также, как ненавидит меня твой отец за это же самое. Разве я избирала её в родственницы? В чем здесь моя вина? Не знаешь, что ответить? Правильно, потому что нет в этом моей вины, но есть ли до этого хоть кому-то дело? Нет. Стоило только в Торинграде чему-нибудь случиться: падеж скота, коровы, которые стали давать меньше молока, холодные зимы, когда все болели, как за спиной у меня начинали шептаться торинградские бабы. Если бы князь Торин так не боялся меня, он бы забил меня камнями, в тот момент, когда забрал от Суль. И теперь всё заново, снова всё по кругу.

— Я не боюсь тебя, и не виню ни в чем, — сказал Олаф.

— Ты сегодня обвинил меня в смерти твоей жены, — напомнила Горлунг.

— Прости, — склонив голову, ответил Олаф.

— Я хочу, чтобы ты нашел Прекрасе мужа. Прошу. Ты ведь здесь хозяин, ты всё можешь, умоляю тебя, Олаф, — Горлунг, встав коленями на ложе, ползла к нему.

— Но как я это сделаю, она его женщина, — неуверенно пробормотал Олаф.

— Ты можешь. Я верю, — у самой его груди прошептала она.

Эти слова всё и решили. Правду говорили славянские бабы: «ночная кукушка всегда перекукует дневную», «бабье время — ночь». Горлунг, что раньше не понимала этих слов, впервые испытала их силу и правоту на Олафе.

ГЛАВА 39

В Утгарде, как и в Торинграде, была своя ткацкая, но в отличие от просторной комнаты во дворе князя Торина, здешняя была маленькой и сырой. В воздухе явно ощущался запах плесени, но Прекрасе эта ткацкая очень нравилась. Может, оттого, что здесь она почти всегда была одна, а, может, потому, что прядение было одним из немногих вещей, что умела делать бывшая княжна Торинграда. Вообще, Прекрасу в Утгарде не любили, но не потому, что та была высокомерной или относилась к кому-либо без почтения, нет, все жители двора знали, что Прекраса и Горлунг сестры. Этого вполне хватало для ненависти к младшей сестре. Неприязнь, что жены хирдманнов, да и сами воины Утгарда испытывал к Горлунг, переходила и на Прекрасу. И если чинить открытую неприязнь старшей сестре жители Утгарда боялись, то на младшей отыграться можно было вволю.

Поэтому Прекраса так и полюбила ткацкую — место, где никто не мог смотреть на неё свысока и шептаться за её спиной. После рождения Растимира Прекраса была в Торинграде затворницей, но все жители помнили, что некогда она была любимицей князя, и открыто ей никто не дерзил. Было, что девки теремные да чернавки шептались у неё за спиной, хихикали, а дружинники отцовы отворачивались, но грубить Прекрасе никто не смел. В Утгарде же всё было иначе.

Горлунг, упиваясь своей только обретенной властью, делала все, чтобы подчеркнуть свою значимость. Голос её всегда теперь звучал в приказном тоне, громко и четко, не допуская возражений. Когда Прекраса слышала её отрывистые указания, мурашки бежали по её спине, так не по-женски вела себя Горлунг. Только один человек в жизни Прекрасы, так же, как и Горлунг, любил власть — князь Торин, но про него Горлунг не любила говорить, а иногда еще и гадости отпускала. Прекрасу это коробило, ведь несмотря ни на что та любила отца и искренне по нему горевала.

Жены хирдманнов не принимали Прекрасу в свой тесный круг, говорили с ней обычно холодно и отчужденно, всем своим видом показывая неприязнь. Правда, они точно также и с Горлунг говорили, но та, словно не видела их, не замечала и смотрела на них свысока. Она, что не вспоминала добрым словом отца своего, нынче подчеркивала лишь свой былой титул — княгиня или дочь конунга. Прекраса же старалась ничем не выделяться, ходила, скромно потупив глаза, и выполняла все указания Горлунг, никогда с ней не споря.

Прекраса вздохнула, поворачивая в тонких пальцах веретено. Жизнь в Утгарде пошла ей на пользу: руки снова стали нежными, хотя былая приятная округлость к ним еще не вернулась, волосы — чистыми и блестящими, щеки — немного порозовели и под глазами пропали черные круги — видоки её прежних кошмарных дней. Прекраса снова становилась отрадой глаз для всякого, а слишком тесные для неё одеяния старшей сестры лишь подчеркивали её статную фигуру, заставляя всех без исключения хирдманнов смотреть ей в след восхищенными глазами. Но Прекраса, для которой некогда призывные взгляды торинградской дружины были желанными, нынче не обращала внимания на окружающих её мужчин. Все мысли её занимал лишь Даг.

Наконец-то после всех ужасов, пережитых в Торинграде, после холодной и безрадостной зимы, Прекраса начала чувствовать, что такое счастье. Да, Даг не был тем, о ком она мечтала в девичестве, он не был её первой и самой сильной любовью. Но они теперь вместе, и Прекраса отогревалась душой рядом с этим грубоватым и немногословным мужчиной. Денно и нощно благодарила она богов за то, что они послали ей Дага.

Ночами, перебирая его короткие седые волосы, Прекраса задавалась вопросами: кто он, откуда, как попал он в дружину князя Торина? Но вслух их задать боялась. Слишком хрупко всё было между ними, слишком боязно ей было снова поверить в счастье и открыть свое сердце. А Даг ревновал Прекрасу к каждому хирдманну, к времени, что проводит она без него, и это льстило Прекрасе, подсказывало, что она не безразлична Дагу.

Прекраса иногда помимо воли вспоминала Рулафа, их любовь, их встречи, то лето, что навсегда изменило её жизнь. Но, сопоставляя этих двоих мужчин, она понимала, что сравнение всегда в пользу Дага. Он был воином, сильным, смелым и повидавшим многое, а Рулаф — мальчишкой, что впервые вкусил вкус любви.

Думы эти настолько увлекли Прекрасу, что она не заметила, как в ткацкую вошел Даг. Остановившись на пороге, мужчина с ненавистью смотрел на склоненную голову Прекрасы, на золотые волосы, рассыпавшиеся по округлым плечам.

— Ах ты, сучка пса шелудивого! — вскричал он.

Прекраса от неожиданности выронила веретено и шерсть из рук.

— Даг… — пролепетала она.

— Думала, что я не узнаю? — грозно спросил он.

— О чем? — удивленно глядя на него, спросила она.

— Олаф ищет тебе мужа, среди лучших из своих хирдманнов, перебирает вместе со Свенном окружение конунга Ингельда, выбирая тебе суженного, — глядя на неё сверху вниз, ответил Даг.

— Зачем? — потрясенно спросила она.

— Как зачем? Ты же попросила свою сестрицу найти тебе достойного мужа. Эко вы спелись! При живом-то отце и смотреть друг на друга не хотели, а теперь гляди какие подруги стали! — с издевкой сказал Даг.

— Я не о чем не просила Горлунг, — возразила Прекраса.

— Так я тебе и поверил, — фыркнул Даг, — не понимаешь ты, девка, доброго обращения. Ты — моя добыча, моя наложница и никто не смеет тобой распоряжаться, лишь я. Захочу и на цепь посажу, как рабу последнюю.

— Ты посадишь меня на цепь? — переспросила Прекраса. — Но за что? Я ничего не делала.

Слезы крупными каплями потекли по её щекам, она размазывала их руками по лицу и твердила:

— Не надо на цепь, Даг, ну, прошу тебя не надо, нельзя меня на цепь….

— Прекрати выть, — резко бросил Даг.

— Я не просила Горлунг, не просила, не надо на цепь, — глотая слезы, твердила Прекраса.

— А кто просил тогда? — хмуро спросил Даг.

— Не я, клянусь самой Ладой, не я.

Даг, посмотрев на её заплаканное лицо, впервые подумал, что, может быть, Прекраса действительно не затевала всего этого. Видимо, это все происки Горлунг, ну и дрянь же она! Неспроста её князь Торин сторонился, видимо, знал о черном сердце дочери старшей.

Взгляд Дага опять упал на Прекрасу, на её заплаканное раскрасневшееся лицо, вздрагивающие плечи. Странно, но Даг прикипел душой к этой плаксивой девчонке, что некогда заливалась колокольчиком в Торинграде, услышав любую шутку. Нынче Прекраса смеялась редко, лишь улыбалась иногда, глядя на него. И так тепло у Дага становилось на душе от её улыбки, что и не жалел он более о том, что она с ним.

— Ладно, не реви, — молвил Даг — не ты, так не ты.

Прекраса, улыбнувшись ему сквозь слезы, хотела подойти к нему, но, запнувшись о шерсть, что пряла до прихода Дага, покачнувшись упала на пол. Даг подхватил её и помог встать на ноги. Прижавшись к его сильному плечу, Прекраса тихо сказала:

— Не могла я, Даг, просить, чтобы мне мужа нашли. Я же кроме тебя никого не вижу. Да и не возьмет меня теперь никто в жены.

— Это почему еще? — спросил Даг.

— Кто же возьмет в жены бабу, что под сердцем носит ношу? — прошептала ему в плечо она.

— Ты в непраздности? — спросил он, не веря своим ушам.

Прекраса лишь кивнула в ответ, не смея поднять глаза на Дага, который держал её теперь крепко-крепко, словно боялся, что она убежит.

— Ты не врешь? — не веря ей, спросил он.

Прекраса отрицательно покачала головой, с тревогой глядя на лицо Дага, ища признаки недовольства. Но Даг лишь скупо улыбнулся и поцеловал Прекрасу, а душу его затопила теплая волна довольства.

* * *

Прекраса нашла Горлунг в общем зале, та стояла возле очага и заставляла одну из рабынь снимать нагар с камней. Вторая рабыня железным скребком чистила стол, третья держала в руках свежую льняную скатерть, которой хотела застелить чистый стол.

Горлунг не заметила сестры, она зорко наблюдала за рабынями, стараясь не упустить ни одной мелочи в их работе. Она получила необыкновенное удовольствие, заставляя рабынь переделывать плохо исполненное указание.

— Как ты могла заставить Олафа искать мне мужа? — хмуро спросила Прекраса.

— Так и могла, — оборачиваясь на голос сестры, отрезала Горлунг.

— Но мне никто не нужен, — разведя руками, словно отгоняя мух, сказал Прекраса, немного сбитая с толку тем, что Горлунг не отрицает своей вины.

— Да, кроме твоего хирдманна, — закончила за неё Горлунг, — я это уже слышала. Но, Прекраса, — ты дочь князя. Он не пара тебе. Как можно быть такой глупой?

— Какого князя? Нет больше ни отца, ни Торинграда. Последнюю зиму я жила хуже, чем рабыни в Утгарде. Я же рассказывала тебе, Горлунг, — запальчиво сказала Прекраса.

— Ну, и что? — дернув плечом, спросила Горлунг, — ты по крови выше этого своего хирдманна.

— Выше, ниже — это всё ерунда. Если бы не он, то меня уже и в живых то не было, — резко ответила Прекраса.

— Боги распорядились так, чтобы ты жила. И я не позволю тебе жить так, как ты живешь теперь. Ты рождена для иной жизни, Прекраса, не для того, чтобы быть наложницей хирдманна, — спокойно возразила Горлунг.

— Горлунг, ты, словно не слышишь меня, — покачав головой, сказала Прекраса, — Я счастлива с Дагом. Я жду от него ребенка.

— Что? Повтори, — отрывисто сказала Горлунг.

— Я в непраздности, — сказала Прекраса.

Горлунг нечего было ответить на это, такого она не ожидала. Оглядывая Прекрасу с головы до ног, она задержала взгляд на животе сестры, словно прикидывая в уме, можно ли будет выдать ребенка Дага за дитя другого, того, кто будет достойным Прекрасы.

— Я запрещаю тебе, Горлунг, мешать мне жить счастливо, — сказала Прекраса.

— Запрещаешь? — сузив глаза, спросила Горлунг, в тоне её явственно слышалась угроза.

— Да, — с нажимом ответила Прекраса.

— Если я захочу, то ты вместе со своим Дагом пойдешь прочь из Утгарда, скитаться по Норэйг, — усмехнувшись, ответила Горлунг.

— Зато мы будем вместе, — опустив голову, ответила Прекраса.

На это Горлунг возразить было нечего, грустно покачав головой, она ушла в свой покой. А Прекраса, еще не до конца осознавая свою первую победу над сестрой, тяжко вздохнула. Решая, собирать им с Дагом вещи или подождать вечерней трапезы, она медленно пошла рассказать обо всем Дагу.

Опасения Прекрасы были напрасными, из Утгарда их с Дагом не выгнали. А спустя несколько дней, по указанию Олафа, состоялся брачный пир Прекрасы и Дага.

ГЛАВА 40

Олаф, закинув руки за голову, смотрел на желтоватые отблески очага на потолке своей одрины. Из его головы не шло несчастное выражение лица Горлунг на брачном пиру Дага и Прекрасы. Столько зависти было в глазах Горлунг, затаенной боли, обиды, что ему было не по себе, разве оскорбил он её чем-нибудь? Странная она женщина, непонятная. Но каким-то пугающей силы притяжением его влекло к Горлунг. Чем она так его привлекала? Олаф не знал ответа на этот вопрос, но жизнь рядом с дочерью Торина разительно отличалась от прежней его жизни.

Олаф вспомнил тот день, когда увидел Горлунг впервые, её сосредоточенное лицо, когда она осматривала его рану. В его памяти всплывали один за другим мгновения, что проводил он в самых холодных покоях Торинграда, когда Горлунг перевязывала ему руку. Как он ждал этих коротких встреч, когда Горлунг даже не смотрела на него лишний раз, её холодные глаза скользили по нему, словно не видя. Да что таиться, и сейчас бывало, что Горлунг смотрела вдаль так печально, что сердце рвалось от жалости к ней, и в то же время, в такие мгновения Олафу хотелось стереть с её лица эту тоску силой, заставить Горлунг быть счастливой. Но как ни печально, невозможно заставить её радоваться, только великому Одину это под силу, а он лишь простой воин.

Потом Олаф вспомнил неуверенное выражение лица Горлунг, когда она предложила прочесть его будущее на рунах, так словно она не знала, стоит ли ему открывать свой дар, достоин ли он этого. Испуганное лицо Горлунг, когда он звал её в Утгард. Ведь не поехала она с ним тогда, осталась в Торинграде. Может, увези он Горлунг силой, и было бы всё иначе, проще и легче. Но она стала женой Карна. Ревновал ли Олаф к Карну? Нет, но сама мысль, что он не единственный, что был кто-то другой, была Олафу неприятна. Если же Карн владел телом Горлунг, то тот светловолосый славян держал в охапке её душу и не отпускал ни пяди её. Душа, помыслы, любовь Горлунг — всё досталось тому, кто погиб от руки Дага, жаль, что Олаф сам не мог убить Яромира. Как же Олаф ненавидел этого Яромира! Почему Олаф не может изгнать его навсегда из сердца этой женщины?

Олафу вспомнились полные боли черные глаза Горлунг в день тризны по князю Торину, что смотрели за последним вздохом проклятого Яромира. За что она его так любила? Олафу никогда, видно, этого не понять, как и не уразуметь очень многого, что связывало его с этой женщиной.

Сколько всего они пережили, пока боги не соединили их! И сколько еще им предстоит пережить. Горлунг хотела стать его женой, Олаф видел это, чувствовал, но кто-то словно шептал ему в ухо о том, что этот супружеский союз не будет счастливым. Но разве несчастлив он с ней сейчас? Счастлив, твердо решил про себя Олаф. Хотя жизнь с Горлунг и не такая, как он представлял себе.

Закрыв глаза, Олаф увидел другую женщину, белокурую, зеленоглазую, покорную. Его Гуннхильд, только его, ему принадлежало и тело, и душа покойной жены. Олаф, словно перенесся в прошлое, когда он совсем еще юный впервые увидел Гуннхильд. Как она очаровала его своей нежной красотой, лаской, трепетом. Олаф вспомнил, как в первый год жизни в супружестве они с Гуннхильд ждали зиму и бегали по сугробам, смеясь и горланя песни. Почему же Горлунг затмила его жену? Ведь бывшая княжна Торинграда не отличалась ни красотой, ни веселым, легким нравом.

Олаф внезапно понял, что всё его горе по мертвой жене было порождено стыдом перед ней, за то, что разлюбил, за то, что нашел другую, за то, что не ценил. Возвращаясь с последнего набега на Гардар, Олаф хотел лишь загладить свою вину перед Гуннхильд, вину за то, что разлюбил, забыл, отвергнул. Но это ему не удалось, она не дождалась его, боги отобрали у него Гуннхильд.

Внезапно Олаф осознал, что рано или поздно он всё равно возьмет Горлунг в жены, а может, она уже носит его ребенка. И такое довольство захлестнуло его, словно огромная волна, что залила за борт драккары. Его ребенок, когда-нибудь у них будет ребенок, и Олаф не допустит того, чтобы он был рожден не в супружестве.

Глядя на спящую Горлунг, Олаф думал, что она ему дороже всех. Черные волосы спадают с края ложа шелковистой рекой, тонкая рука лежит поверх меховой полости, губы немного приоткрыты, и всё лицо её дышит спокойствием и умиротворенностью, совсем не такая она днем. Олаф подумал о том, что лучшей хозяйки для своего двора он сыскать не смог бы, работа кипит в руках Горлунг, Утгард не узнать теперь.

Приняв такое непростое для себя решение, Олаф наконец-то уснул, уютно устроившись возле своей женщины.

* * *

Вечером следующего дня Горлунг была в своем покое, день выдался тяжелым. Через закрытую дверь доносились хмельные голоса хирдманнов, что спорили друг с другом.

Внезапно дверь в её покой отворилась и на пороге появилась маленькая, худенькая фигурка. Вошедший мальчишка с вызовом глядел на неё, прижимая к себе деревянный меч.

— Отец сказал, что ты станешь его новой женой, — с вызовом глядя на Горлунг, сказал Рагнар.

Горлунг была настолько потрясена словами мальчишки, что ничего не ответила. Молча, она глядела на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно.

— Ты займешь место моей мамы, — сверля её взглядом зеленых глаз, продолжил Рагнар, — ты мне не по душе, но раз отец решил, что ты достойна быть его женой, так тому и быть.

— Достойна? — поперхнувшись, спросила Горлунг.

Мальчишка качнул головой, тряхнув при этом гривой светло-каштановых волос. Устав стоять, он забрался на ложе, стоящее посередине покоя, и начал болтать ногами, обутыми в грязные сапожки.

— Я — дочь князя, я а твой отец лишь хирдманн, имеющий свой двор, и ежели ты хочешь молвить слово о том, кто кого достоин….

— Не важно, — перебил её Рагнар — отец сказал, что ты теперь мне будешь вместо мамы.

— Вместо мамы? — изумленно переспросила Горлунг. Когда она думала о том, чтобы стать хозяйкой в Утгарде, Горлунг ни разу не посещала мысль о сыне Олафа.

— Да. Вот я и пришел. Будь, — с горьким вздохом сказал Рагнар.

Горлунг смотрела на сына Олафа, не веря своим глазам и ушам. Как она может заменить ему Гуннхильд? Она ведь раньше к детям близко не подходила и не думала о них никогда. И вообще, что делает мать? Наверное, надо срочно найти мальчишке няньку, покладистую и любящую детей. Хотя кто-то ведь им занимался и раньше. Но кто? Жены хирдманнов не могли воспитывать его, среди рабынь пожилых женщин не было.

— Рагнар, у тебя, наверное, есть няня? — неуверенно спросила Горлунг.

— Нет, я взрослый. Я с хирдманнами днем нахожусь, а вечером шел к маме. Ты — новая жена отца, значит, ты теперь мне вместо мамы. Хотя с мамой тебе никогда не сравниться, — печально добавил Рагнар.

— Я и не хочу с ней сравниваться, — буркнула Горлунг.

— Правильно, тебе такой никогда не быть. Мне не нравится сыр, который по твоему приказу теперь делают. Не вкусный он. Хочу мамин.

— Сыр не вкусный. Беда, — согласилась с ним Горлунг, — будут делать для тебя другой.

Рагнар замялся, словно не зная, что еще сказать, опустил глаза на носочек своего сапога и сказал:

— Мне плохо без мамы. И скучно.

— Знаю, — кивая головой, сказал Горлунг.

— Откуда? — посмотрев на неё исподлобья, спросил Рагнар.

— Моя мама тоже умерла, когда я была маленькой.

— Я не маленький, я — воин.

— Да, прости, — улыбнувшись одними губами, ответила она.

— А тебе отец растил? — с интересом спросил Рагнар.

— Нет, сначала бабушка, потом рында и нянька.

— Кто такой рында? — спросил Рагнар.

— На Руси так называют личного хирдманна, который тебя охраняет, — пояснила Горлунг.

— У тебя был свой хирдманн? — потрясенно спросил мальчишка.

— Ага, он мне столько интересного рассказывал, столько преданий, легенд, рассказов о походах. Он был очень хорошим. Очень, — грустно сказала она.

— А где он сейчас? — заинтересованно спросил Рагнар.

— В Вальхалле. Я перед ним очень виновата, — грустно сказала Горлунг, — он меня никогда не простит. Но может быть, когда-нибудь не в подлунном мире мы с ним встретимся и я выпрошу себе прощение.

— Ты расскажешь мне о Руси? — спросил Рагнар.

— Расскажу, — улыбаясь, ответила Горлунг.

— Когда я стану выше, я тоже пойду в поход, и буду добывать золото и убивать врагов, — с блеском в глазах молвил сын Олафа.

— Речи достойные сына воина, — улыбнувшись, поддержала его Горлунг.

С того дня и родилась эта самая странная дружба из всех возможных. Кто бы мог подумать, что из всех людей, кто её окружал, интереснее всего и проще Горлунг будет с сыном Олафа. Эти двое отчаянно одиноких людей привязались друг к другу так сильно, будто их боги связали накрепко одной нитью.

Горлунг очень привязалась к Рагнару, она рассказывала ему все, что знала, обходя стороной лишь свой дар. А Рагнар оказался хорошим слушателем, он внимал всему, что говорила ему Горлунг. Со временем Горлунг поняла, что испытывал к ней Эврар, тоже она чувствовала к сыну Олафа: гордость, интерес, привязанность и нежность, что-то светлое и очень чистое. Бывало, что Горлунг очень хотелось обнять Рагнара, и она прижимала его маленькое тельце к себе и долго не могла отпустить.

Совсем незаметно для окружающих, Горлунг стала для Рагнара главным советчиком, опорой и поддержкой. Олаф перестал быть для сына непогрешимым идеалом, уступавшим лишь богам. И совсем незаметно для самого Олафа Рагнар отдалился от него, Горлунг, уделяя ему много внимания, заменила для сына Гуннхильд всех и все. Горлунг не испытывала вины за то, что отобрала у Рагнара мать. Спустя какое-то время ей уже казалось, что Гуннхильд никогда и не было.

Впервые в жизни Горлунг кто-то нуждался в ней, для кого-то она была главным человеком в жизни, и она полюбила Рагнара слепой любовью, излив на него всю свою нежность. Иногда ей даже начинало казаться, что Рагнар чем-то схож с Яромиром, что какая-то общность черт присутствует в них, и Горлунг представляла, что Рагнар сын её и Яромира. Она, не замечая этого, всё глубже погрязала в своем мире, выдуманном, имеющим очень мало общего с реальностью.

Горлунг старательно растила из Рагнара будущего правителя, того, кто будет управлять разумно и справедливо, хитро и умно, руководствуясь интересами своего двора.

ГЛАВА 41

На следующее утро после визита Рагнара Горлунг встала раньше обычного и с особой тщательностью подбирала себе наряд. Из тканей, что привез Олаф с последнего набега на Гардар, она сшила платье нежно-голубого цвета, с вышивкой по подолу. Горлунг не привыкла к одеждам светлых тонов, в Торинграде она всегда одевалась в темное, поскольку либо целительствовала, либо собирала травы. Да и вообще всё светлое претило натуре Горлунг, потому что было хрупким, непрактичным и марким. Кроме того, по мнению Горлунг, светлое платье требовало доброго, светлого настроя души, а у тех, кто лишен надежды, этого быть не может. Но сегодняшний день должен был стать исключением.

Тяжелые серебряные браслеты охватывали тонкие запястья, так туго, словно были не украшениями, а орудиями пытки, оставляя на коже красные отметины. Серебряный обруч с нацарапанными на оборотной стороне рунами удачи, удерживал смоляные косы, что на затылке были перехвачены гребнем по норманнскому обычаю. Голубое платье, сшитое из мягкой шерсти, охватывало тонкий стан, немного расширяясь к низу, не сковывая шаги. Всем своим видом Горлунг старалась подчеркнуть таинственное переплетение славянской и норманнской жизни, в её наряде были отголоски и той, и другой культуры. Каждым предметом одежды Горлунг указывала на то, что не принадлежит ни Руси, ни Норэйг, она не такая, как остальные.

В общий зал Горлунг пришла первой, рабыни, видимо, только что разожгли очаг, поэтому в зале было довольно прохладно и немного сыро. На длинном столе лежала льняная скатерть, на ней высился каравай белого хлеба, накрытый салфеткой, что остался после вчерашнего дня. Горлунг неодобрительно покачала головой, нужно выдавать меньше зерна пекарю, расточительство — это не то, что может позволить себе Утгард.

Зябко поведя плечами, Горлунг села у огня, она смотрела на разгорающиеся, набирающие силу язычки пламени. Они, сначала такие маленькие и хрупкие, со временем превращались в пугающе — сильную стихию. Так и она, со временем она станет лишь сильнее. В отличие от той же Прекрасы, чья сила была в красоте лица, что проходит со временем, Горлунг с годами станет лишь могущественнее. А истоки этой власти она заложит сейчас, в этот такой непростой солнцеворот.

Довольно долго в зале никого не было, потом потихоньку стали подходить хирдманны. Они кивали Горлунг, садились к столу и наскоро ели, а она всё так и сидела, глядя в огонь. Странно, но Горлунг не могла ни на чем сосредоточиться, мысли словно не держались нынче в её голове. Они блуждали с одного предмета на другой, оставляя неясный шум в её голове, немного пугающий, не привычный для Горлунг, что очень редко терзалась неведением и сомнениями.

Наконец-то появился Олаф, зевая на ходу, он шел к своему месту во главе стола, не замечая Горлунг. Хирдманны приветствовали его, кивая и понукая рабынь, чтобы те принесли блюдо Олафу. Сев во главе стола, он что-то говорил Свенну и Аре, но Горлунг почему-то не слышала этих слов.

Горлунг встала со своего места и взяла у одной из рабынь кубок с молоком, поднесла его Олафу, почтительно склонив голову. Олаф принял кубок, не сказав ни слова, лишь одобрительно кивнул.

Вскоре в общей зале остались лишь Олаф, Горлунг, несколько хирдманнов и рабыни, что убирали со столов.

— Горлунг, я хочу молвить тебе слово, — тихо сказал Олаф.

Горлунг улыбаясь, кивнула, выходя вслед за ним из общей залы. Они шли мимо закрытых дверей, и почему-то Горлунг вспомнился тот вечер, когда они впервые с Олафом разделили ложе, то, как она со страхом шла в его одрину. И внезапно ей подумалось, что теперь до конца своих дней она будет делить свое ложе с ним, повинуясь любому его желанию. Ей захотелось убежать из Утгарда, из его жизни, но это было непозволительной роскошью, боги определили её земной путь иначе.

Олаф затворил за ними дверь покоя и, повернувшись к Горлунг, долго и пристально смотрел на неё, будто собирался с силами.

— Я решил, что возьму тебя в жены, — сказал Олаф будничным тоном, что так не вязался с его взволнованным выражением лица.

Горлунг кивнула, выражая свою покорность перед его решением. Склонив голову, она ждала продолжения, а сердце в груди билось гулко и быстро. Наконец-то начало претворяться в жизнь то, что было ей предначертано свыше.

— Думаю, что брачный пир мы сыграем на следующей седмице, — продолжил Олаф.

— На следующей седмице? Так скоро? — удивленно подняв голову, спросила Горлунг.

— Да.

— Ты уже послал мунд [108] во двор наследника Ульва Смелого? — спросила Горлунг.

— Зачем? — Олаф выглядел настолько пораженным её вопросом, что Горлунг захотелось его ударить и бить до тех пор, пока это выражение не сойдет с его лица.

— Как зачем? Ты же только что сказал, что решил взять меня в жены. В законные, — с нажимом сказала Горлунг.

— Сказал, — подтвердил Олаф, — и возьму.

— Тогда ты должен послать за меня мунд, чтобы наш брак стал полным. Отца моего нет среди живых, к счастью, — быстро добавила она, — единственная родня, оставшаяся у меня, — это наследник конунга Ульва Смелого — мужа моей бабки.

— Но Даг никому ничего не посылал, когда брал в жены Прекрасу, — нахмурившись, сказал Олаф.

— Ему было и никому посылать, у Прекрасы нет более родни. Не сравнивай Дага и Прекрасу с нами, у нас с тобой иной путь, мы выше их, — медленно, словно объясняя ребенку уклад жизни, сказала Горлунг.

— Не хочу я злато пускать на ветер. Ты будешь моей женой и всё тут. Без всякого мунда, — отмахнулся Олаф.

— Вот значит, как, — прошипела Горлунг, — решил найти себе ту, которую сделаешь потом законной женой? А я буду тут на всеобщем осмеянии, наложницей, но с брачным пиром, что ничего не значит. Так решил меня опозорить? Как будто до этого мне мало доставалось, — зло фыркнула она.

— Не хочу я никого искать, — возразил Олаф.

Эти его слова будто успокоили Горлунг, она медленно вздохнула и, повернувшись к нему, тихо молвила:

— Не хочет он. Или ты посылаешь мунд к наследнику моего деда, или не будет брачного пира.

— Не будет? — переспросил Олаф, и, хмыкнув, продолжил, — будет, коли я приказываю. И ни куда ты не денешься.

— Не денусь, — медленно повторила она, словно пробуя на вкус слово.

— Да, как я сказал, так и будет. И если я решу потом взять еще одну жену, то возьму, и никто меня не остановит. Ты — всего лишь женщина.

— Я клянусь тебе, что покуда ты не возьмешь меня в законные жены, я не рожу тебе ребенка, — спокойно сказала Горлунг.

— Что ты молвила? — потрясенно спросил Олаф.

— Я молвила, что покуда я не стану твоей законной женой, я не рожу тебе ребенка, — спокойно повторила она.

Олаф засмеялся такими нелепыми показались ему слова Горлунг, справившись, наконец, со смехом, он молвил:

— Горлунг, твоя угроза пуста и глупа, боги дают нам детей, помимо нашей воли.

— Я скорее удушу его собственными руками, чем позволю родиться вне законного брака.

Хорошее настроение Олафа, как рукой сняло, в покое повисла напряженная тишина, в которой треск огня в очаге казался оглушительным.

— Возьми свои слова назад, пока я сам тебя не придушил, — угрожающе сказал Олаф.

— Я убью нашего ребенка, если он родится вне законного полного брака, — прошипела Горлунг.

В то же мгновение сильный удар по лицу заставил её отлететь в к очагу, подол платья взметнулся, и в воздухе запахло паленым. Держась за красную щеку, Горлунг старалась сбить пламя с тлеющего подола, не глядя на Олафа, когда ей это удалось, Горлунг кивнула и тихо вышла из одрины Олафа, шепча проклятия. Злость клокотала в ней, в каждой жилке, в каждом кусочке кожи, но огромным усилием воли Горлунг взяла себя в руки.

В своем покое она сорвала с головы обруч с рунами, приносящими удачу, и бросила его в сундук. Сняла голубое платье, надела темно-серое, привычное, в котором она обычно ощущала себя уверенно и спокойно. Но сегодня этого не произошло, ненависть и раздражение волнами накатывали на неё, заставляя кровь стучать в висках.

Некоторое время спустя, дверь в её покой отворилась, и вошел Олаф. Стоило ей только раз взглянуть на него, как Горлунг поняла, что он взбешен не на шутку.

— Скажи мне, что все, сказанное тобой утром было неправдой, — приказал хозяин Утгарда.

Горлунг отрицательно покачала головой, отступая от него к стене. — Что ты за женщина такая, если угрожаешь своего ребенка убить? — потрясенно спросил Олаф.

— Олаф, я буду или законной женой или никем, выбирай. Если ты хочешь, чтобы всё оставалась как нынче, значит, брачный пир должен пройти по всем обычаям. Если ты не хочешь этого, я уйду из Утгарда.

Олаф засмеялся, эта женщина нынче целый день веселила его нелепыми замечаниями, угрозами, обещаниями.

— Уйдешь? Кто отпустит тебя? Ты моя. И довольно об этом. Я прикажу, и тебя не выпустят даже за ворота Утгарда, — бросил он, поборов смех.

Считая, что последнее слово в этом разговоре осталось за ним, Олаф, едва сдерживая бешенство, вышел из покоя Горлунг.

* * *

С тех пор и повелось так, что Горлунг начала избегать Олафа, она пустила на самотек всё хозяйство Утгарда и все дни просиживала в ткацкой с Прекрасой, а вечера в своем покое с Рагнаром.

Прекраса не одобряла поведения сестры и постоянно ей об этом твердила:

— Горлунг, ты зря так, нужно было соглашаться со словами Олафа, — говорила она.

— Нет, Прекраса. Я права. Я ему не просто девка какая-то. Я — дочь князя, внучка конунга, княгиня, в конце концов, — упрямо молвила Горлунг, не глядя на сестру.

— Горлунг, прекрати ты эти разговоры. Об этом кроме тебя уже и не помнит никто, а ты, словно безумная, всё свое твердишь. Посмотри на меня. Я счастлива с Дагом, — проговорила Прекраса, поглаживая свой округлившийся живот, — ты сама себе ищешь бед на голову.

Но Горлунг лишь качала головой, переубедить её было никому не под силу.

Она была уверена, что Олаф всё-таки пошлет мунд во двор наследника Ульва Смелого. Ведь каждую ночь Олаф приходил в её покой, и волоком тащил её в свою одрину. Горлунг в эти ночи не говорила ему не слова, ничем не выказывая своего отношения, она даже не смотрела на него.

Это были жуткие ночи, почти такие же черные, как проведенные подле Карна. Нет, Олаф её больше не бил, и слова дурного не говорил, но каждым жестом показывал, что он — хозяин, а Горлунг — его вещь. Ни одной ласки, ни одного нежного слова, только доказательства совей силы и её слабости.

— Я устал, Горлунг, от такой жизни, — сказал однажды ночью Олаф.

— Ты сам её выбрал, — ответила Горлунг, спуская ноги с ложа и натягивая платье.

— Куда ты собралась? — поднимаясь на локте, поинтересовался он.

— В свой покой.

— Не уходи, — схватив её за плечо, сказал Олаф.

— Я еще нужна тебе, господин? — издевательски спросила Горлунг.

— Не выводи меня из себя, — предостерег её Олаф.

— Я и не держала в мыслях такого, — ответила Горлунг полупочтительно — полунахально.

— Хватит, Горлунг, давай устроим брачный пир и забудем все, что было до него, — примирительно сказал Олаф.

— Ты пошлешь мунд? — спросила она.

Олаф тяжело вздохнул и отвернулся от неё. Что за упрямица?

— Олаф, я прошу тебя, пошли ему мои венцы, серьги, перстни, браслеты — все, что есть у меня, только пошли этот проклятый мунд. Не могу я без него, покоя мне нет, — устало сказала Горлунг, — я не хочу жить с тобой в ругани, но и быть неполной женой, я просто не могу.

— Неужели для тебя это так важно? — удивленно спросил Олаф.

— Да, важно, — ответила Горлунг, — я хочу быть лишь законной женой, если ты захочешь взять себе еще одну жену, я не буду против, но я хочу остаться хозяйкой Утгарда. Я всю жизнь об этом мечтала, мне это необходимо.

— Ладно, — вздохнув, сказал Олаф.

* * *

Мунд был отправлен во двор наследника Ульва Смелого к концу той седмицы, а брачный пир Горлунг и Олаф состоялся за день до йоля [109]. С тех пор наладилась жизнь в Утгарде, Горлунг весь люд принял как новую хозяйку двора. Жены хирдманнов её не полюбили, но больше и не пытались указать на её место наложницы, что берет на себя слишком много. Сами воины относились к Горлунг также, как и некогда к Гуннхильд, как к законной жене Олафа, хирдманнам по сути было глубоко безразлично, кого взял в жены их господин. Хотя Горлунг, как человек, никому не нравилась, и никто из них не завидовал Олафу, выбравшему её в жены.

Утгард со временем расширился и стал очень зажиточным двором. Каждое лето Олаф собирал хирдманнов и они шли в поход, но уже не на Гардар, теперь путь его драккар лежал на запад. И все эти походы были удачными, дракарры возвращались груженные златом и треплями.

Прекраса к весне родила мальчика, названного Лодур — в честь отца Дага, а спустя солнцеворот родила мужу дочь и сына — Скуди и Тронда. Горлунг же с разницей в два солнцеворота родила Олафу двух дочерей — Ингельду и Диду.

Рождение Диды для всех было омрачено гибелью младшего сына конунга Ингельда Молчаливого в одном из походов на земли галлов [110]. Спустя еще два солнцеворота умер наследник конунга Ингельда от гнилой болезни. К тому времени, как Ингельде исполнилось десять лет, из сыновей от законной жены конунга Ингельда оставался лишь Улль, прозванный Безумным.

Так нежданно и негаданно для самого себя Олаф стал наследником отца и вместе с Горлунг и дочерьми переехал в Ранхейм — двор Ингельда Смелого. Управляющим в Утгарде был оставлен Даг, к вящему неудовольствию Горлунг, так и не простившей ему убийства Яромира.

ГЛАВА 42

Студень [111] 880 год н. э., Норэйг, Ранхейм

Стояла холодная, ясная зимняя ночь, на звездном небе не видно было и тени облачка, оно казалось манящим, темно-синим, словно мягкая ткань, что прославила Утгард. Ночная правительница сияла на темном небе, словно подмигивая подлунному миру, тонким полукругом. Она видела на своем долгом веку многое: рождение и смерть, поле брани и брачные пиры, зло, предательство и прощение, но почему-то всегда сопоставлялась со всем темным, загадочным и манящим. То ли оттого, что ночами решались иногда судьбы целых держав, то ли от того, что обычно ночами творилось зло, темное время для темных дел, гласила мудрость народная.

Олаф открыл глаза, не понимая, что его разбудило, но было такое ощущение, словно его кто-то толкнул в бок. Повернув голову вправо, он посмотрел на совсем юную девчушку, что спала подле него, разметав по плечам черные косы, и по-детски подложив руку под щеку. Посмотрев влево, Олаф увидел, что и спящая с другой стороны подле него русоволосая девчонка не могла его разбудить, слишком уж крепок был её сон. Олаф вздохнул, мечта любого воина — молодые, услужливые рабыни, почему-то на сей раз его не обрадовали. Сколько их было теперь подле него? Уйма, и ни одна не затронула его сердце и думы, красивые, покорные, пустые — они вились вокруг него, нового конунга Ранхейма.

Олаф встал с ложа тихо, чтобы не разбудить юных дев и, одевшись, вышел из покоя. Ранхейм, кто бы мог подумать, что именно Олаф наследует его? Норны неожиданно сплели его судьбу, всё у него в жизни получилось совсем не так, как ему хотелось. Но почему-то всё чаще посещала Олафа мысль, что отцовский двор стал для него клеткой, лишившей всего: свободы, удачи, веры и надежды. Видимо, чтобы стать достойным правителем, нужно с детства к этому быть готовым, а он, Олаф, лишь терялся от своей власти, в отличие от Горлунг. О, его жена любила править, она была рождена для этого. Будь она проклята вместе со всеми её способностями!

Подойдя к покою жены, Олаф увидел, что дверь в него приоткрыта и оттуда слышны голоса его жены и сына. Рагнар и Горлунг о чем-то громко спорили, Олафа это удивило, обычно эти двое жили мирно и очень редко ссорились. Странно, но из всех детей Олафа, Рагнар был ближе всех к Горлунг, хотя она не была ему матерью. Эти двое, словно связанные одной нитью, бродили по Ранхейму, сея ненависть в сердцах дворового люда, слишком властные, требовательные, смотрящие далеко вперед, безжалостные.

Горлунг, перед мысленным взором Олафа возникла фигура жены, плавные линии рук, покатые плечи, округлая фигура, с годами дочь Торина стала полнее. Никто уже не могу назвать её тощей. Олаф вспомнил, какой увидел Горлунг впервые в Торинграде, улыбнулся той женщине, что навсегда похитила его сердце. Тогда она была совсем иной, более человечной, доброй и любящей, теперь всё иначе, они оба изменились. Да, изменились, стали хуже, злее и жестче. Никогда бы он не подумал, что так всё сложится, ведь ничего не предвещало такой жизни. Они с Горлунг были так счастливы, когда родилась Ингельда и Дида, хотя, нет, счастлив был он, а она всегда была немного отстраненной, всегда себе на уме.

Олаф услышал голос своего сына, хриплый, низкий, взволнованный. Как незаметно вырос их с Гуннхильд сын и как давно он не говорил с Олафом, а лишь презрительно и брезгливо морщился, глядя на него, на своего отца.

— Горлунг, ты и в правду думаешь, что мне нужно взять в жены дочь конунга Руара?

— Да, Рагнар, как иначе? — спокойно отвечала Горлунг.

— Горлунг, ну она же некрасива, не приятна для взора, я не о такой жене грезил!

— Рагнар, прекрати молоть вздор! Ты рассуждаешь, словно простой хирдманн! Конунг Руар даст в приданное за свою дочь землю, ты расширить Ранхейм, а все эти разговоры о красоте не стоят ничего. Ты — будущий правитель, негоже тебе рассуждать, как простому воину, как обычному глупцу. Красота — самое непостоянное из достоинств женщины, сегодня она есть, а спустя несколько лет, красоты этой как не бывало. И потом, Рагнар, тебе всего лишь нужно будет, чтобы она родила тебе наследника, а красивых наложниц взять ты всегда сможешь. Вон, посмотри, как живет твой отец, его девок вскорости будет столько, что весь Ранхейм будет работать лишь на их содержание, — насмешливо сказала Горлунг.

— Горлунг, но в этом есть и твоя вина, — осторожно заметил Рагнар.

— Какая? — тихо поинтересовалась Горлунг.

— Если бы ты давала отцу думать, что всё по-прежнему, сохраняла для него видимость счастливой жизни, этих девок бы не было, ну, или их было бы не столько, — молвил он.

— Рагнар, милый, поверь, так проще. И меня больше нет сил на эту игру в счастье, я устала. Пусть этих девиц будет больше, чем люда в Ранхейме, только бы твой отец никогда более не переступал порог моего покоя. Не могу я смотреть на этого слабака, что мнит себя великим правителем. Рагнар, милый, если бы ты знал, как тяжко мне видеть таким хозяина Ранхейма, он не достоин этого. Одно из самых богатых конунгств Норэйг, заслуживает лучшего правителя.

Олаф поморщился, он давно уже знал, что Горлунг его не любит и не уважает, но слышать эти жестокие слова ему было неприятно.

— Горлунг, — вздохнув, ответил Рагнар, — но я не хочу брать её в жены.

Он не встал на защиту отца, Рагнар не делал этого уже много лет, ибо нельзя выступать против истины, а в жестоких словах мачехи была только правда. Горлунг всегда была такой — резкой, жестокой, нетерпимой, но ему молвила лишь правду. Она всегда была права, как не печально это было осознавать Рагнару. И сейчас он понимал, что жена отца права, но из мальчишеского упрямства продолжал настаивать на своем.

— Рагнар, сейчас ты мне напоминаешь своего отца, что не видит никогда дальше своего носа! Ты расширишь свои земли! Твой отец хороший воин, но никудышный правитель, разве ты не видишь этого, разве все наши с тобой разговоры прошли в пустую? Я же растила тебя, не как какого-нибудь мальчишку, а как мудрого правителя, мы же вместе вершили суд еще в Утгарде, а здесь ты вообще стал моей опорой. Ты же видишь, что Ранхейм не приносит былого дохода, нам нужны земли, иначе твоим сыновьям нечего будет наследовать. Это стоит нескольких ночей с Турой, уж поверь мне, — убежденно сказала Горлунг.

— Я подумаю, Горлунг, — тихо сказал Рагнар.

— Подумай и прими верное решение, у нас нет выхода, Рагнар, — тихо сказала Горлунг, — твой отец пускает по ветру всё наследие конунга Ингельда.

На какое-то мгновение повисла тишина, и Олаф невольно забеспокоился, не увидели ли они его.

— Отец всё так же продолжает? — спросил немного спокойнее Рагнар.

— Рагнар, ты же знаешь своего отца, — в голосе Горлунг сквозил холод и равнодушие, — он навеки останется таким, каков он есть. Безвольным, недалеким, слабым — таков он есть. Это истина, я могу врать соседям, что он продолжает традиции Ингельда и мудро правит, но это ложь. Олаф отвратительный конунг. И я не хочу, чтобы ты был таким, как он.

Олаф выругался про себя. Его жена, в венах у неё течет не кровь, а студеная водица. И Рагнар её во всем поддерживает, как они ему надоели, они оба! И опять этот проклятый Ранхейм, только об этом куске земли думают, будто нет ничего важнее.

Не в силах более слышать холодный голос Горлунг Олаф быстро прошел в общий зал, где молодые рабыни мыли очаг. Увидев возле общего стола маленькую и худенькую фигурку новой рабыни, Олаф быстрым шагом подошел к ней. Девчонка обернулась, испуганно глядя на него большими васильковыми глазами, стараясь проскользнуть мимо него. Но нет, он и так упустил слишком много, и, задрав подол рабыни, Олаф повалил её на стол, на глазах у остальных. Он — хозяин Ранхейма, одного из богатейших конунгств Норэйг, ему можно все!

* * *

Олаф увидел Горлунг следующим утром, она как это обычно и было, поморщилась при его появлении, неодобрительно посмотрела на его помятое лицо с давно не стриженной бородой. Но почтительно склонила голову, как это не смешно, но Горлунг всегда подчеркивала его высокое положение, хотя уже давным-давно сама управляла всем в Ранхейме: вершила суд, принимала решения по поводу укреплений, запасов еды, продажи треплей.

От этого Олаф взбесился, ему необходимо было доказать ей, всем вокруг и в первую очередь самому себе, что Олаф Ингельдсон, конунг Ранхейма, еще на что-то способен.

— Я собираюсь пойти в набег в этот солнцеворот, — отрывисто сказал Олаф.

Чужие земли, где не будет её, вот что манило теперь Олафа больше всего на свете. Он с усмешкой вспомнил свой давний поход, когда только и грезил, что о возвращении, да о ложе Горлунг.

— Как тебе будет угодно, но…

— Ты останешься хозяйкой Ранхейма, — перебил её Олаф.

— Благодарю за доверие, муж, — с почтением ответила она.

Горлунг смотрела на мужа с нескрываемым презрением. Набег — очередная блажь, может, через седмицу он остынет, запоем начнет мед пить и забудет об этой идее. Хорошо бы, хотя пусть уезжает, без него только лучше.

— Когда я приду из набега, будем решать вопрос о супружестве Ингельды, — продолжил Олаф.

— Она еще слишком молода, Олаф, — возразила Горлунг.

— Молода, зато поразительно красива, все хирдманны заглядываются на неё, — голос Олафа стал теплее, а взгляд довольным и мечтательным, — волосы у неё словно злато, в кого они такие? Если бы я не был уверен, что в Утгарде у тебя не было милого друга, я бы решил, что она не от меня.

— Ну, твой отец и мой были светловолосыми, — улыбнувшись, ответила Горлунг, — наверное, она в них.

— Зато остальным в тебя, — с упреком сказал Олаф, — вот Дида — другое дело, моя дочь. А в Ингельде слишком много твоего, эти пугающие глаза, когда она смотрит на меня, мне хочется поскорее уйти от её взора.

Горлунг отвернулась, её старшая дочь была поразительно похожа на Суль, и не только внешнее сходство не давало покоя ей, у Ингельды душа была такая же черная, как у прабабки. Где найти ей достойного супруга, что сможет её наклонности обуздать? Да и есть ли такой силы мужчина в мире подлунном?

— Я не виновата в этом. Когда ты брал меня в жены, ты всё обо мне знал, я не скрывала от тебя ничего, — склонив голову, ответила Горлунг.

— Я и не виню тебя в утайке. Но уж больно Ингельда красива, словно сама Фрея, — улыбнувшись, продолжил Олаф, — никого нет краше неё. Заметила, какой она стала, совсем выросла, пора ей разделить ложе с воином.

Эти слова мужа повисли в воздухе и Горлунг почти физически ощутила их тяжесть. «Разделить ложе с воином…» — сказал Олаф, о, боги! Перед её глазами возникла вереница девок Олафа, таких юных, таких красивых. Неужели он настолько погряз в совей распущенности, что…

— Да, мы подберем ей мужа, — нервно и быстро сказала Горлунг, — давай не ждать твоего прихода с набега, может сейчас.

— Горлунг, ты же не хотела, мгновение назад её супружества, — ошарашено сказал Олаф.

— А теперь хочу, — быстро облизав губы и испуганно глядя на него, сказала Горлунг.

На её лице был написан такой ужас, какого Олаф не видел никогда, Горлунг вся подобралась от страха и смотрела на него, словно он был изувером. Внезапно Олаф понял причину её испуга.

— Ты что же подумала, что я…. — у Олафа даже дар речи пропал.

— Олаф, ты же только что сказал, что она должна взойти на ложе с воином, что я могу еще подумать? — высоким испуганным голосом, ответила Горлунг.

— Но она мне дочь! — хрипло сказал он.

— Все твои наложницы годами тебе в дочери годятся, — начала оправдываться Горлунг, — а бывает и моложе. Я тебе ни разу ни слова не говорила, но все эти оргии, что ты устраиваешь на глазах у всех, я не позволю тебе распустить свои руки на Ингельду.

— Замолчи, женщина, ты, видимо, безумна! — в гневе вскричал Олаф, — я люблю своих дочерей.

Вздох облегчения сорвался с её губ, о, великая Фригг, спасибо за заступничество, за то, что сохранила хоть крупицу разума в голове Олафа.

— Прости, — молвила Горлунг, заливаясь румянцем и отходя от него на почтительное расстояние.

А Олаф так и остался стоять в общей зале, пытаясь понять, когда же боги так его прокляли, что теперь и собственная жена считает, что он способен взойти на ложе с дочерью. Когда всё это началось? Когда его судьба совершила такой крутой поворот? И как он мог это проглядеть?

* * *

Горлунг, всегда глядя на дочерей, невольно их сравнивала. Ингельда, похожая к неудовольствию матери на свою бабку — Суль, была красива, белокожа и светловолоса. Её золотые косы прославили дочь Олафа на весь Ранхейм, признанная красавица, она упивалась своей властью над мужчинами. И если бы не её черные, словно крыло ворона, глаза, то Горлунг была бы склонна сравнивать её с Прекрасой. Но она давно поняла, что в отличие от её сестры, Ингельда умна, хитра и изворотлива, истинная внучка Суль.

Ее младшая сестра Дида была совсем не похожа на Ингельду, черные прямые волосы, смуглая кожа и отцовские глаза, причудливого сине-зеленого цвета. Кроме цвета глаз Дида унаследовала от Олафа легкий нрав и доброту, она постоянно заливалась колокольчиком и была любимицей ранхеймских женщин.

Каждый раз, когда Горлунг смотрела на них, ей вспоминался день тризны по князю Торину, её первое видение, когда она узрела своих дочерей. Видения давно перестали её посещать, с тех самых пор, когда Горлунг смирилась со смертью Яромира, но она помнила их все четко и ясно.

С самого рождения Ингельды Горлунг знала, что та унаследовала её дар — черные жгучие глаза не оставляли в этом сомнений. Горлунг с самого раннего возраста учила Ингельду разбираться в травах и варить зелья, Дида тоже всегда была на этих занятиях и даже неплохо варила настои и готовила целебные мази, знала все травы и их действие на человека. Но Дида не унаследовала дара Горлунг, она не понимала травы, не слышала их, а Ингельда владела этим в совершенстве. Иногда Горлунг с грустью думала, что о такой внучке мечтала Суль, но Ингельда никогда не узнает об этом, зная нездоровый интерес дочери к старым сплетням о жене Ульва Смелого, Горлунг никогда не рассказывала Ингельде о Суль.

Горлунг всегда старалась научить Ингельду применять травы лишь во благо, ибо готовить яды старшая дочь Олафа умела и сама. Иногда Горлунг с ужасом смотрела на понимающе — заинтересованный взгляд, что бросала Ингельда на ядовитые, опасные травы, она словно чуяла их. Ингельда всегда, словно исподтишка, старалась выведать у Горлунг всё о ядах, как манили они её! По прошествии лет Ингельда поняла, что от матери ей не добиться ответов и лишь ехидно улыбалась, задавая вопросы об опасных травах, глядя на каменное лицо Горлунг.

Ингельда всегда беспокоила Горлунг, ибо дочь понимала с младенчества, что в её руках дремлет сила. Она упивалась этим осознанием и всегда ставила себя выше других, в Ингельде, словно в темном омуте, сплелось всё плохое, что унаследовала она от предков: высокомерие и жестокость Торина, дар Суль, знания Горлунг, беспечность Олафа.

К 16 годам Ингельда решила, что люб ей один из хирдманнов Олафа. Красивый и развращенный Веремуд не сводил с Ингельды пронзительного, плотоядного, тяжелого взгляда серых глаз. Его внимание Ингельда принимала за признак влюбленности и грезила только о нем, не делая из этого тайны.

— Ингельда, я против твоего супружества с этим хирдманном Веремудом, — однажды не выдержав, сказала Горлунг.

— Но почему? — насмешливо проворковала Ингельда.

Дида, что сидела в углу покоя на обшарпанном сундуке, связывая сушеные травы в пучки, подняв голову, прислушивалась к разговору сестры и матери.

— Ты — дочь конунга, а он хирдманн, — спокойно ответила Горлунг.

Она невольно улыбнулась про себя, сколько раз за жизнь ей приходилось говорить эти слова? Бесчисленно.

— Но он тоже сын конунга, просто самый младший, вот и нанимается в хирд, — возразила ей дочь.

— Ему не быть никогда конунгом, — отрезала Горлунг, словно это должно поставить точку в их разговоре.

— Почему же, отец мой ведь стал конунгом, — с улыбкой ответила Ингельда.

Ее словно забавлял этот разговор с матерью, так беседует сильный и умный соперник с глупым и слабым, зная, что непременно победит в споре. Накрутив золотую прядь на тонкий палец, Ингельда с интересом смотрела на мать, выжидая момент для главного удара.

— Ты своего отца не равняй с Веремудом! — громко сказала Горлунг.

— Отчего же? — промурлыкала Ингельда.

— У них разные судьбы.

— Разные судьбы, — улыбнулась Ингельда, — но ежели в женах любого из них особенная женщина, то путь в наследники лежит сам собой.

— О чем ты, Ингельда? — спокойно спросила Горлунг.

— Матушка, неужели ты считаешь, что я не могу сопоставить простейшие вещи, — вкрадчиво спросила Ингельда.

Неприятный холодок пробежал по спине Горлунг, неужели Ингельда обо всем догадывается? Но лицо, как обычно, было каменным, оно ничего не выражало и не выдавало её чувств.

— Я не понимаю о чем ты, — твердо повторила Горлунг.

— О даре нашем с тобой, — промурлыкала Ингельда.

— Это не дар, Ингельда, далеко не дар, к несчастью я поняла это слишком поздно, — грустно сказала Горлунг.

Она отвернулась от дочери и задумалась, когда же всё-таки сама смогла уразуметь эту истину? Сколько ей для этого потребовалось солнцеворотов? Из раздумий Горлунг вывел голос дочери.

— Не дар? А что тогда? — удивленно подняв бровь цвета темного меда, спросила Ингельда.

— Это проклятие богов, что ниспослано на наши хрупкие плечи, — вздохнув, ответила Горлунг.

Сколько раз она пыталась объяснить это Ингельде, но всё без толку, дочь была в восторге от своих умений.

— Проклятие? — всё также забавляясь, спросила Ингельда.

— Ингельда, почему ты никогда не задумывалась о том, счастливы ли мы с отцом? — горько улыбнувшись, спросила Горлунг.

— Он — конунг, ты — его жена, неужели есть иное счастье? — нахально улыбаясь, спросила она, — ты получила власть, тебя боятся все в Ранхейме, а отец обзавелся девками.

— Ингельда, женщине помимо прочего, нужно любить кого-то, верить кому-то, быть любимой, — тихо прошептала Горлунг.

— Неужели ты несчастлива? — усмехнувшись, спросила Ингельда — ты, кто держит весь Ранхейм в подчинении, кто решает за всех, кто вертит отцом, не счастлива?

— Ингельда, ты помнишь свою тетку Прекрасу? — спросила Горлунг.

— Помню, как не помнить, — зло бросила Ингельда.

— Вот она счастлива, она всегда была счастливее меня, она не теряла веры, — глядя в даль, словно не видя дочь, сказала она.

— Она вместе со своим мужем живет приживалкой в Утгарде, и то отцовой милостью, — презрительно скривив губы, процедила Ингельда.

— Да, и она рада каждому дню, что прожит и надеется на каждый грядущий день, — грустно сказала Горлунг.

— А ты нет?

— Нет, надежды меня давно покинули. И всё из-за этого, как ты говоришь, дара. На деле это проклятие, что отнимает веру и силы, убивает в душе всё светлое, сеет лишь мрак и вседозволенность. Власть — есть то, что портит и развращает неподготовленных, и я, и ты к ней не готовы.

Дида удивленно смотрела на мать, никогда еще та не говорила так грустно и печально.

— То есть ты хочешь сказать, что тебе жаль первую жену отца? — коварно улыбнувшись, спросила Ингельда.

— Почему я должна её жалеть? — вскинув черную бровь, спросила Горлунг.

— Ты же убила её, ведь так, матушка? — спросила Ингельда.

Дида тихо вздохнула в углу покоя, у неё в голове не укладывались слова сестры.

— С чего ты это взяла? — спокойно спросила Горлунг.

— Я просто знаю и всё тут, я знаю, ведаю, чувствую, сколько крови на твоих руках, её кровь и кровь братьев отца, — прищурив глаза, сказала Ингельда, — иногда мне даже кажется, что руки твои багряные по самый локоть.

Горлунг молчала и лишь качала головой, расстроенная словами дочери. Видимо, и правду говорят, как аукнется, так и откликнется. Вот Ингельда и попрекнула её в преступлениях, убийствах страшных и коварных, что совершила она, возводя Олафа к власти, чтобы потом отнять её. Ингельда, та, которую она должна была воспитать другой, доброй и отзывчивой, борющейся со злом внутри себя, избрала своим кумиром именно её.

— Ингельда, я всё равно против твоего супружества с Веремудом, ему не быть конунгом, — тихо молвила Горлунг.

— Я всё для этого делаю, — запальчиво воскликнула та.

— Доченька, не человек решает свою судьбу, а вездесущие и лукавые норны. Твоему отцу было суждено стать конунгом, просто я немного ускорила это, а Веремуд не такой, у него иная судьба.

— Ты просто мне завидуешь, потому что я сильнее тебя, — бросила ей Ингельда и выбежала из покоя.

Горлунг стояла посередине покоя, глядя на дверь, за которой всего мгновение назад скрылась Ингельда. О, боги, какая глупая у неё девочка! Она ничего не понимает и не хочет понимать. Ингельда не слышит никого, а прислушивается лишь к тому, что шепчет ей тщеславие и гордыня.

— Матушка, Ингельда сказала правду? — тихо спросила Дида.

— Нет, милая, всё это лишь её домыслы, это ложь, — грустно сказала Горлунг, но она прекрасно видела, что дочь ей не верит.

— Матушка, не расстраивайся, — сказала Дида, подходя к Горлунг.

Горлунг смотрела в красивые глаза дочери и узнавала в ней Олафа, такого же слабого и безвольного. Но то, что плохо для воина, не всегда худо для девицы. Она протянула руку дочери и сжала её ладонь такую узкую, такую безвольную.

— Дида, я рада, что у тебя хоть нет никого дара, — горько сказал Горлунг.

— Матушка, он есть, — виновато ответила Дида, усаживаясь подле матери.

— Да? — подозрительно изогнув черную бровь, спросила Горлунг.

— Да.

— И что это за дар? Быть любимицей Ранхейма? — улыбнулась она.

— Нет, я вижу тех, кто покинул подлунный мир, — тихо молвила Дида, — тех, кого держат здесь мысли других людей, тех, чья душа не может найти успокоения.

— Что? — резко переспросила Горлунг.

— Я вижу тех, кто умер, я слышу их разговоры, — глядя ей в глаза, сказал Дида.

Горлунг молча смотрела на дочь, она не могла поверить словам Диды. Всё это было слишком жестоко. Горлунг казалось, что на плечи её упал огромный и неподъемный камень, вот боги и покарали её, они отняли разум у её дочери. Видит мертвых, ничего безумнее и быть не может.

— Это, правда, — видя, что мать ей не верит, Дида покачала головой, — матушка, это чистая правда.

— И давно ты их видишь? — осторожно спросила Горлунг.

— Всегда, всю жизнь, сколько себя помню, — просто ответила та, — сначала мне было страшно, а потом я привыкла к этому.

— И кого ты видишь? — тихо спросила Горлунг.

— Рядом с разными людьми — разных, это так странно и в то же время так интересно, матушка, — молвила дочь.

— О, — только и смогла выдавить Горлунг.

— Рядом с отцом и Рагнаром я вижу женщину с белыми волосами, она грустно улыбается и хочет дотронуться до плеча отца, но всегда отдергивает руку.

Горлунг удивленно посмотрела на дочь. Неужели боги действительно дали ей столь редкий дар?

— Рядом с тобой, — продолжила Дида, — я вижу старого воина, он улыбается и зовет тебя «светлая», он такой страшный и всё время с кинжалом в руках.

Сердце Горлунг учащенно забилось, неужели это Эврар? Эврар, её старый рында, подле неё? Быть такого не может.

— А еще возле тебя я иногда вижу молодого воина с глазами цвета янтаря и шрамом поперек щеки, он смотрит на тебя и что-то, улыбаясь, шепчет.

— Что он шепчет? — резко спросила Горлунг, еще не веря, что это Яромир.

— Не знаю, он не по-нашему, — виновато улыбнувшись, сказала Дида.

Горлунг всё также удивленно смотрела на младшую дочь. Неужели она молвит правду? Это никак не укладывалось в её голове. Это слишком редкий, почти не встречающийся у смертных дар, неужели её дочь им владеет? Милая Фригг, за что ты так её наказала? Как же сможет Дида жить среди живых с такой ношей непосильной для её слабых плеч?

— Дида, почему ты никогда мне этого не говорила, это очень редкий дар, он дается лишь немногим, — спросила Горлунг.

— Ингельда бы обиделась на меня, она так хочет быть лучшей, — опустив голову, ответила Дида.

В этом была вся Дида, она думала обо всех, кроме себя. Горлунг печально вздохнула и подумала, что для одного дня слишком много потрясений. Она посмотрела на склоненную голову дочери и тяжело вздыхала. Почему её дочери не такие, как она, не такие, как Рагнар. Почему? Ей так тяжело с ними, такими разными и в чем-то похожими. Оказалось, что обе они отмечены богами, только это не метка радости и счастья, а скорее знамение тяжелого пути.

* * *

Со временем Горлунг смирилась с тем, что Дида видит покойных и даже перестала ловить себя на мысли, что, может быть, младшая дочь безумна. Ингельда перестала разговаривать с Горлунг и лишь отворачивала голову при её появлении. Однажды Дида сказала Горлунг, что Ингельда тайно встречается с Веремудом в кладовой.

Чем заканчиваются такие встречи, Горлунг знала слишком хорошо, ей сразу вспомнились Прекраса и Рулаф, поэтому она велела запирать снаружи на засов покой дочери и приставляла к дверям хирдманна. После этого Ингельда прокляла её.

В один из зимних дней, когда Горлунг с Дидой сидели в ткацкой, та тихо сказала ей:

— Матушка, вот тот воин со шрамом опять появился.

— Где? — нервно оглядываясь, спросила Горлунг.

— Вот же рядом с тобой, — и Дида показал ей на пустое место справа от неё.

Горлунг посмотрела на место, где, по словам Диды, стоял Яромир, но ничего не заметила, только как будто холоднее стало или же так ей казалось от волнения. Она зачаровано смотрела на лицо дочери, то, казалось, засветилось изнутри, глаза стали огромными, пугающими. Дида смотрела в пустоту неотрывно, даже не мигая, и это пугало её мать.

— Что он говорит, Дида, повтори, я пойму, — гулко попросила Горлунг.

И Дида, коверкая славянскую речь, сказала несколько слов, что навсегда изменили мир Горлунг:

— Одна ты меня и помнишь, светлая княжна, видимо, и в правду мил я тебе был. Отпусти меня, устал я метаться в подлунном мире, не держи меня своими мыслями.

— Как же я могу не помнить о тебе, Яромирушка, как? — грустно сказала Горлунг по-славянски.

— Не могу я больше так, светлая, отпусти…

Ни слова не сказав Диде, Горлунг выбежала из покоя, подобрав полу длинного одеяния, она ворвалась в свою одрину. Достав из сундука старый оберег Яромира, Горлунг до боли сжала его в руке. Значит, он всегда был рядом с ней, выходит, всё это время, когда она пыталась его забыть, втянуться в рутину жизни без него, Яромир был совсем недалеко. Горлунг смотрела на его оберег и понимала, что отпустить душу торинградского красавца не в силах. Когда-то давно она запрещала себе думать о нем, но из этого ничего не вышло.

Она выбежала за ворота Ранхейма и бежала через лес, который всегда встречал её словно родную. В голове стучали слова Диды, отпустить не может она его, не под силу ей. Сколько лет она хотела его забыть, но не могла. Не было сил у Горлунг на это, её любовь к Яромиру была сильнее разума, сильнее веры, сильнее её самой. Чем заслужил он такую безоговорочную любовь, такое слепое обожание, Горлунг не знала. Видимо, сама Фрея покарала её, прокляла, послав эту рвущую на части страсть к Яромиру. Страсть, что не прошла с годами, не стерлась от повседневных забот, нет, она лишь ярче разгоралась в груди, каждый день, ища доказательства напрасности бытия без Яромира.

Сколько солнцеворотов Горлунг убеждала себя, что забыла Яромира, не помнит его таких теплых глаз, золотистых волос, ленивой улыбки, жарких поцелуев? Много, бесчисленно много лет и зим. Но она помнила, ругала себя, кляла, но помнила всё это.

Горлунг внезапно остановилась и увидела, что стоит посредине вересковой пустоши, ветер колыхал еще голые ветки вереска. Что её жизнь? Что она стоит? Ничего. И не станет её, всё будет так же, ветер, все так же будет дуть на этой вересковой пустоши. Всё будет так же, лишь не будет больше её терзаний, мук, страхов, ничего не будет.

Внезапно Горлунг четко осознала, что счастлива она была лишь короткое последнее лето своего девичества, там, в Торинграде, на Севере Руси. Когда в ней вопреки разуму теплилась надежда на счастье и любовь. Если бы Яромир был жив, всё бы было намного проще, ведь ей хватало лишь сознания того, что он есть, что он жив и, может быть, когда-нибудь придет за ней, чтобы забрать на века. Пускай, она понимала, что этому не бывать и что Яромир её не любит, но разве это мешало ей надеяться на чудо и милость богов? Нет, не мешало.

Горлунг вспомнилась Суль, твердившая, что высший удел женщины — быть женой конунга и иметь власть над людьми. О, у Горлунг было больше власти, чем ей хотелось, но почему-то она уже давно перестала её радовать.

Ветер сбивал крошечные снежные покрывала с веток вереска и наклонял их к земле. Он же растрепал волосы Горлунг, и они окутывали её черным плащом. Пустошь огласил её хриплый смех. Горлунг осознала, что была плохой ученицей Суль, плохой дочерью, плохой ведьмой, плохой женой и Карну, и Олафу, плохой матерью, что не научила Ингельду нести свой дар во благо и не разглядела дар у Диды. Она ничего не сделала в своей жизни из того, что должна была совершить. Всё пустое, есть лишь один ветер, что дует среди вереска и сбивает её с ног.

* * *

Горлунг не вернулась в Ранхейм, её замерзшее тело нашли спустя несколько дней в большом, разросшемся кусте вереска, в руке она сжимала кусочек железа с непонятным хирдманнам символом. Хоронили её с почестями, как и положено жене одного из самых богатых конунгов Норэйг. Над её мертвым телом плакали лишь Дида и Прекраса, Олаф стоял и молча, глядел на женщину, что исковеркала ему жизнь, Рагнар, как и подобает мужчине, прощался с той, что заменила ему мать, молча, шепча лишь про себя слова печали и тоски. Ингельда и Веремуд стояли, счастливо переглядываясь между собой, вот и не стало последнего препятствия к их счастью. А Даг смотрел на мертвое тело дочери своего бывшего князя и думал лишь о том, что глупая она была эта женщина, странная, она сама себя сделала несчастной.

* * *

Олаф многое пережил с момента смерти Горлунг. Странно, но ему стало легче, когда она ушла, более никто не давил на него, Олаф словно освободился от оков. Он уехал из Ранхейма, оставил там правителем Рагнара и вернулся в дорогой его сердцу Утгард. Туда, где он был счастлив, сначала с Гуннхильд, а потом короткое время с Горлунг, где даже стены помнили его победы и заливистый смех женщин, что он любил.

Многое Олаф пережил со дня смерти Горлунг, была и радость, и великое ни с чем несравнимое горе. Он видел, как его старшую дочь забивают камнями за противные богам дела, Ингельда, что так была похожа на Горлунг, тоже от него ушла, покинула. По сравнению с ужасной смертью Ингельды даже уход Горлунг был не такой уж страшной потерей. Его дочь, его плоть и кровь была лишена жизни, как ведьма, и всё из-за дурной крови Горлунг.

До конца своих дней Олаф находил странное удовольствие в обществе Прекрасы и Диды, они обе говорили с ним о самой любимой и самой ненавистной ему женщине, о его Горлунг.

Олаф разогнал своих девок и взял еще одну законную жену, ею стала дочь Прекрасы и Дага — Скуди. Она была ровесницей Диды, и так восхищенно смотрела на него, что Олаф наконец-то обрел свое семейное счастье. Скуди родила мужу сына и дочь, и ни один из них не принес ему такой боли, как Рагнар и Ингельда. Олаф умер древним старцем, прожившим всё-таки счастливую жизнь. А когда жизнь ушла из его дряхлого тела, он увидел свою Горлунг, что встречала его там, где нет места живым, а может, это ему лишь показалось.

ЭПИЛОГ

Становление Российского государства имеет длительную историю, и нельзя отрицать, что огромное влияние на неё оказала культура викингов. Они силой навязывали свои государственно-правовые образования славянам, строя свои грады, порабощая их. Но согласно летописи монаха Нестора, 862 год был ознаменован тем, что славяне изгнали варягов «за море».

Это был кровавый год для всей Руси. В том же роковом 862 году славяне поняли, что сами не могут создать свои государственно-правовые образования, наладить жизнь в них на том уровне, что мог сравниться с градами изгнанных викингов. И в том же году славяне призвали на княжение Рюрика и его братьев.

Именно с этой даты и принято было долгое время вести отсчет русской истории: в 1862 году даже было отмечено с превеликой помпой так называемое 1000-летие России, по случаю чего в Великом Новгороде установили великолепный памятник по проекту скульптора Михаила Микешина, ставший едва ли не символом российской государственности и монархии.

КОНЕЦ

Примечания

1

Квитень — апрель.

2

Сеча — битва.

3

Чернавка — служанка, выполняющая грязную работу.

4

Буревой — холодный, северный ветер.

5

Пращур — предок.

6

Солнцеворот — год.

7

Рында — телохранитель, охранник при важной персоне.

8

Норэйг — Норвегия.

9

Конунг — правитель у скандинавов.

10

Согн — область Норвегии.

11

Норны — в скандинавской мифологии богини судьбы, сплетающие нить человеческой жизни.

12

Берсек — лютый вин, приходящий в неистовство на поле брани, согласно сказаниям берсеки могли выйти на поле битвы с голым торсом и не получить ни единой царапины.

13

Хирд — боевая дружина викингов.

14

Хирдманн — воин в хирде.

15

Гаутланд — область Норвегии.

16

Фрея — богиня любви и красоты в скандинавской мифологии.

17

Суль — в переводе с норвежского означает «солнце».

18

Одрина — спальня.

19

Наездница волка — ведьма, колдунья — такие иносказательные выражения у викингов назывались кенингами.

20

Фьерд — заводь.

21

Хель — мир мертвых в скандинавской мифологии.

22

Мунд — выкуп за невесту в скандинавских странах.

23

У скандинавов было два вида брачного союза — полный и неполный. По неполному браку женщина не имела законных оснований считаться хозяйкой в усадьбе.

24

Гнилая болезнь — оспа.

25

Гардар — так скандинавы называли Русь, дословно: Страна Градов.

26

Виллему — в переводе с норвежского означает «вересковая пустошь».

27

Трепли — рабы.

28

Солнцеворот — год.

29

Полюдье — в Древней Руси ежегодный объезд подвластного населения («людей») князьями, боярами ‑ воеводами и их дружинниками для сбора дани.

30

Драккара — боевой корабль викингов.

31

Седмица — неделя.

32

Вальхалла — рай для воинов, куда после гибели в бою валькирии переносят доблестных воинов, минуя реку Тунд и врата Вальгринд. В огромном чертоге Вальхаллы пятьсот сорок дверей; стропила её сделаны из копий, крыша — из шлемов и щитов, скамьи покрыты кольчугами. От восхода до захода солнца эйнхерии под началом Одина сражаются, как и на земле, а после битвы участвуют в пире воскрешения.

33

Детинец — крепость внутри городских укреплений, кремль.

34

Майдан — центральное место во дворе, где обычно располагалось ратное поле.

35

Перлы — жемчужины.

36

Волхвы — жрецы в славянской мифологии.

37

Род — божество плодовитости, покровитель семьи.

38

Водимая жена — у славян‑язычников так называли главную жену‑хозяйку.

39

Меньшица — младшая жена.

40

Морена — в древнеславянской мифологии богиня тьмы, смерти и холода.

41

Доля — добрая судьба у славян.

42

Гридень — служивший при князе воин, гридни выполняли охранные функции и прислуживали семье князя.

43

Тризна — военные игры, состязания вокруг кургана в честь умершего.

44

Гридница — обширное помещение, где князь собирался с дружиной и боярами, своеобразный приемный зал.

45

Недоля — злой рок в славянской мифологии.

46

Перст — палец.

47

Один — верховный бог в мифологии викингов.

48

Усерязи — височные кольца их могли вплетать в волосы, крепить к самому головному убору или одевать на уши.

49

Червень — июнь.

50

Навершник — туникообразная верхняя нарядная одежда простого люда

51

Заборол — укрепленная бревенчатая стена с переходами, на которых несут службу дозорные.

52

Фригг- скандинавская богиня плодородия, домашнего очага, жена верховного бога Одина.

53

Лада — в славянской мифологии богиня любви и счастья, так же порой называли возлюбленных.

54

Любостай — в славянской мифологии дух, принявший облик красивого мужчины; он пользуется милостью девиц и одиноких женщин, но приносит им несчастье.

55

Гамаюн — птица с головой и грудью девицы, она поет о многом, чего смертные не знают, а её крик предвещает счастье

56

Пвойник — это старинный головной убор замужней женщины, первоначально представлял собой полотенце, которым женщины полностью покрывали голову, а иногда шею и плечи. Поверх, на голове, для закрепления надевалась повязка или лента

57

Тиун — управляющий

58

Кафтан — вид распашной одежды, который отличается тем, что имеет разрез спереди, а также полы, которые запахивали и застёгивали на пуговки или застёжки.

59

Корзно — княжеский плащ, длиною до полу, застёгивающийся на правом плече с помощью красивой, драгоценной застёжки — фибулы.

60

Шаровары — широкие штаны, под коленом собирались в гармошку, подвязывались полоской материей, и сверху закреплялись ремнём или тесьмой.

61

Шапка — древнерусский мужской головной убор, сферической форм, имевшей тулью с меховой опушкой.

62

Ферязь — старинное женское платье, застегивавшееся на множество пуговиц.

63

Травень — май.

64

Скальд — певец у викингов, что рассказывал им легенды, сказания, пел песни, восхваляющие героев и богов.

65

Род — божество плодовитости, покровитель семьи у древних славян.

66

По древнему славянскому обычаю в брачную ночь жена должна снять с мужа сапоги, выражая этим покорность ему.

67

Головник — преступник.

68

Один — верховный бог в скандинавской мифологии.

69

Тор — бог битв у древних скандинавов.

70

Лада — в славянской мифологии богиня любви и счастья, так же порой называли возлюбленных.

71

Леля — у славян богиня девичьей красы, юности, свежести, счастья.

72

Навьи — злые души тех, кто умер насильственной смертью Навьи представлялись в виде огромных черных птиц без оперения, летающих по ночам в бурю и в дождь

73

Видокрай — горизонт.

74

Уд — у древних славян бог сладострастия и плотских желаний.

75

Валькирия — дева — воительница у скандинавов, уносящая с поля боя мертвых воинов в Вальхаллу.

76

Куна единица «меховых» денег (шкурки куницы одно время служили на Руси денежной единицей).

77

Вено — выкуп за невесту, который вместе с приданым служил формальным признанием брака. Без выплаты вено и приданого брак считался незаконным и дети от него не являлись полноправными наследниками отца.

78

Славница — девушка на выданье.

79

Свет чертогов этих — красавица — такие иносказательные выражения у викингов назывались кенингами.

80

Мавка — в славянской мифологии лесной дух в виде юной веселой девушки.

81

Царьград — столица Византии Константинополь.

82

Непраздность — беременность.

83

Волочайка — здесь грубое слово, означающее женщину, предлагающую себя мужчине.

84

Студень — январь.

85

Рум — скамья на драккаре.

86

Викинги не сажали за весла рабов, так как сидеть за веслом драккара считалось почетной обязанностью.

87

Властитель волн — кенинг, обозначающий плывущее судно викингов.

88

Мунд — выкуп за жену у викингов, покуда мунд не уплачен брак считается незаключенным.

89

Гридень — это избранный воин, состоящий на службе у князя, витязь, имевший дорогое оружие и коня.

90

Зыбка — колыбель.

91

Плавучая крепость — кенинг — означающей корабль.

92

Перун — бог славянского пантеона, громовержец и податель воинской удачи

93

Ирий — рай в славянской мифологии.

94

Тризна — военные игры, состязания вокруг кургана в честь умершего. Умершего князя одевали в боевые доспехи, рядом клали оружие, предметы домашней утвари, съестные припасы, жену или его рабыню, нескольких лошадей. Все это покрывали хворостом, жердями, бревнами, а потом поджигали. Когда костер догорал, над пепелищем насыпали высокий курган и устраивали тризну.

95

Служительница смерти — женщина, которая на похоронах знатных русов руководила обрядом.

96

Эгир — морской великан, хозяин подводного царства в мифологии викингов.

97

Бальдр — бог света, доброты и весны у древних скандинавов

98

Вересень — сентябрь

99

Варяжское море — Балтийское море.

100

Тунд — в мифологии викингов река, по которой в Вальхаллу переправлялись души избранных воинов.

101

Эгир — морской великан, хозяин подводного царства в мифологии викингов.

102

Фибула — праздничная брошь.

103

Локи — у скандинавов бог коварства и обмана.

104

Грозовик — июль.

105

Желтень — октябрь

106

Согласно скандинавской мифологии чтобы познать руны, Один провисел на Мировом дереве — ясене Иггдрасиль — девять ночей, пронзенный собственным копьем.

107

Видок — свидетель.

108

Мунд — своеобразный выкуп за невесту у норманнов.

109

Йоль — день зимнего солнцестояния (в начале января); праздник в честь бога Тора.

110

Галлы — французы.

111

Студень — май

Content

Евстифеева Галина
ВЕТЕР ВЕРЕСКОВЫХ ПУСТОШЕЙ

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ЭПИЛОГ

Примечания