Полина Федорова

Подарок судьбы

ПРОЛОГ

Сентябрь 1815 года

На этот раз Борис нашел могилу не сразу. Как всегда приехав в Казань, едва передохнув с дороги, он отправился на погост близ Кизического монастыря проведать деда, своего полного тезку, память коего чтил неукоснительно, как и положено благочестивому внуку.

Его сиятельство князь Борис Сергеевич, как и все князья Болховские, выводил свой род от еще славянских князей, владевших свободолюбивым племенем древлян, лесных жителей. Как гласило сказание, прописанное в гимназических учебниках по российской истории, в 945 году киевский князь Игорь, сын Рюрика, задумал вторично собрать дань с древлян и поплатился за это жизнью: древлянский князь Мал поднял восстание, перебил дружину Игоря, а самого князя, привязав к двум деревам, разорвал надвое. Этот князь Мал был не первым из древлянских володетелей, и князья Болховские, его потомки, получалось, были старше рода Рюрика и всех его сиятельных отпрысков.

Особливо гордился сим историческим фактом его дед. Отставной секунд-майор, вынужденный оставить службу еще в молодых летах по причине ранней смерти родителя, научил внука никогда не оглядываться назад и не жить прошлым.

— Что прошло и чего не было — все едино, — говаривал он Борису, когда тот, сделав гимназический урок, приходил к нему в комнату. — Прошлое есть только опыт. Получил его, сделал нужные выводы, дабы в будущем не повторить случившихся ошибок, и ступай дальше, не оглядываясь. Ведь жизнь это то, что происходит сегодня, а не вчера.

Многому его научил дед. Например, не метаться и не мельтешить, избирая жизненную дорогу. Сделал выбор — так иди, не сворачивая.

— А начнешь метаться из стороны в сторону, потеряешь и путь свой, и себя.

Флигель-адъютант, князь Борис Сергеевич Болховской шел по погосту и не узнавал его. Сколько новых могил! Аполлон Чертов, Георгий Останков, Клеопатра Филиппузина, а вот княжна Софи Волоцкая под великолепным памятником черного мрамора в виде огромной вазы, похожей на бутон распустившейся розы. Со всеми ими он был знаком, и у всех была единая дата смерти: 3 сентября 1815 года. Конечно, он знал о несчастье, постигшем город в тот день. Казань выгорела едва ли не на три четверти; он видел сам груды головней и остовы стен вместо знакомых улиц и переулков. И приехал сюда, получив весть о пожаре, дабы разузнать об отце с сестрами — как они, и не нужно ли им какой помощи. Но, чтобы столько погибло людей, не мог себе представить!

За могилой князя Александра Трубецкого, где еще в прошлом году была лещина, он увидел обелиск из цельного камня с рельефным портретом его знакомца, поручика Петра Никитича Ильина. На другой стороне камня был исполнен портрет его безутешной матери и выбиты слова:

Покорствуя судьбе, как прочи человеки,

Питомец Марса здесь покоится на веки.

Трофеи, лавры, честь как будто онемели…

Надежды матери с ним вместе улетели.

Богатства где ж? Их нет!

Он чтил лишь добродетель;

Он честен был и добр —

тому сам Бог свидетель.

Наконец, он увидел стелу из белого мрамора, что стояла на могиле его деда. За ней — несколько усыпальниц князей Болховских, начавших заселять погост еще в петровские времена. Это место так и называлось: поляна Болховских. Борис Сергеевич снял кивер, поклонился деду и пращурам и застыл, погруженный в невеселые думы. Было тихо. Лишь изредка перешептывались меж собой верхушки кладбищенских деревьев да хлопали крыльями сытые вороны, снимаясь с верхушек дубовых крестов.

— Князь! Борис Сергеевич! — вывел его из оцепенения знакомый голос.

Болховской обернулся. Позади него стоял поручик кирасирского полка Нафанаил Кекин, его знакомец по делу под Дрезденом, где они оба получили по легкому ранению.

— Не помешаю?

— Нет, — ответил Болховской, пожимая фронтовому товарищу руку. — А почему ты в статском платье?

— Вышел в отставку, — просто ответил Кекин, косясь на флигель-адъютантские эполеты князя.

— Да что это вы все сговорились, что ли? — произнес Болховской, надевая кивер. — Ты в отставку, штаб-ротмистр Самарцев в отставку, князь Всеволожский в отставку. Лучшие из лучших! А кто служить будет?

— Ты, — улыбнулся Кекин. — У тебя это в крови.

— У Сергея Всеволожского это тоже в крови. Было, — пробурчал Болховской недовольно. — Помнишь князя Сергея?

— Помню, — ответил отставной поручик. — Славный был рубака.

— Вот то-то и оно, что был, — недовольно заметил Болховской. — Кстати, встретил его по дороге. Следует признать, вместе с таким премилым созданием по имени Полина…

— Ну вот, — улыбнулся Кекин. — Узнаю наконец прежнего князя Болховского. А какой ветер принес ваше сиятельство в наши Палестины?

— Пожар, — коротко ответил князь.

— Да, — посмурнел Кекин. — Такой напасти, верно, еще не знала история города.

— Послушай, поручик, а как случилось, что погибло столько народу? А полиция, пожарные? — спросил Болховской, когда они медленно пошли по тропинке к выходу из кладбища.

— Все произошло крайне быстро, — начал отставной поручик. — Занялось утром в девятом часу в Ямской слободе. Потом на город налетела буря, и к середине дня горела уже половина города. Многие просто не успели выбраться из огня. К тому же паника, давка…

— Понятно, — произнес Болховской и вдруг остановился, как вкопанный. — Боже мой, и она тоже… — еле слышно произнес он.

Отставной поручик увидел, что Болховской неотрывно смотрит на мраморную плиту с наложенным на нее литым чугунным крестом. Под крестом была надпись:

Варвара Гаврилова дочь Коковцева, вдовица.

Родилась в 1791 году сентября 2 дня.

Скончалась в 1815 году сентября 3 дня.

А всех лет жития ея было 24 и один день.

Возстани, любезная дщерь!

Возстани и утуши печаль моей души.

Болховской растерянно посмотрел на Кекина.

— Да, — покачал головой отставной поручик. — И она тоже.

— Тебе известно, как это случилось? — тихо спросил князь Борис.

— Известно, — также тихо ответил Кекин.

— Расскажи.

Кекин стал говорить, но Болховской уже не слушал его. Память овладела всем его существом. Ему вспомнился домик с неизменным мезонином, куртины цветов вдоль аллеи, беседка в саду, обвитая плющом, и ее широко раскрытые глаза, когда он в первый раз обнял ее.

«Варя, Варенька», — шептал он, вдыхая запах ее волос и все крепче прижимая к себе. А она стояла, не зная, куда девать собственные руки, и смотрела на него большими глазами, в которых светилась безграничная нежность. Наконец, и она обняла его, прикрыв глаза, и они унеслись в мир тишины и блаженства, где нет громких звуков и слов, но есть шелест ниспадающих одежд, дрожь прикосновений и стоны неги. И всякий раз, приезжая в город, он приходил в этот домик с мезонином, где его встречали широко раскрытые глаза, наполненные безграничной нежностью.

— …довольно странным, ведь огонь дошел только до половины Проломной, и, кроме ее дома, из двух последних кварталов улицы не сгорело ни одного строения. А то, что из горящего дома удалось выбраться всем, кроме нее, до сих пор остается загадкой…

— Загадкой? — спросил пришедший в себя князь Борис.

— Ну скажем так, весьма странным обстоятельством, — поправил себя отставной поручик. — Ведь удалось же выбраться из пылающего дома и прислуге, и старой мамке Варвары Гавриловны. А она-то как раз находилась в дальних комнатах. В отличие от Коковцевой.

— Бедная Варенька, — вздохнул Болховской, — видать, такова была ее планида… Ну, спасибо тебе, — благодарно посмотрел на Кекина Болховской.

— За что ж спасибо? — удивился Нафанаил. — За подобные вести раньше головы рубили…

— Ну, я не царь, а ты не слуга, — печально улыбнулся князь Борис и протянул руку. — Прощай, брат.

Они пожали друг другу руки, и дальше Болховской пошел один. Поначалу он шел ссутулившись, будто нес какую-то тяжелую ношу. Однако с каждым шагом стан его становился все прямее, а поступь тверже. С погоста он вышел прежним князем Болховским, какого все знали как в Казани, так и в обеих столицах. Взор его был ясен, будущее безоблачно, и весь мир лежал у его ног.

1

Лето 1817 года

— Аннетта, свет очей моих, что ты делаешь в этом скопище праздности и порока? — воскликнул князь Болховской, с веселым изумлением вглядываясь в знакомое с детства до мельчайшей черточки лицо Анны Косливцевой. — Что за неведомая сила оторвала тебя от твоих книг, лохматых любимцев и других прелестей сельской жизни?

— А ты не меняешься, шаматон. Такта как не было, так и нет, — в тон ему ответила Анна. — Так и не удосужился выучиться куртуазности в отношениях с барышнями. Но я все равно рада тебя видеть.

— Я тоже рад, что мне не пришлось тащиться в Пановку, чтобы выразить свое почтение вашему семейству. Как поживает батюшка? С твоими братьями я время от времени вижусь в Петербурге.

— Писали они мне о ваших «встречах». Все проказы да озорство на уме, — чуть насмешливо сказала Анна. — Пора бы вам остепениться, юноши пылкие.

— С каких это пор ты стала такой чопорной и благоразумной? — поинтересовался Болховской. — Меня не проведешь, бесенок. Уж я-то твою натуру хорошо изучил. И всех чертей в твоем тихом омуте в лицо знаю. Помнишь, какие кунштюки ты в детстве придумывала? Правда, отдуваться, чаще всего, приходилось нам с твоими братьями.

Они улыбнулись друг другу понимающе и чуть снисходительно, как улыбаются люди, связанные общими воспоминаниями, общей прошлой жизнью со всеми ее секретами и своим особым языком, когда одно слово, взгляд, улыбка говорили больше, чем десяток фраз.

Сколько Борис себя помнил, непоседливое семейство Косливцевых неизменно присутствовало в его жизни: суровый Петр Антонович с густыми бакенбардами и громовым голосом, верные товарищи и большие шалуны Павел с Егором и, конечно, их неизменная спутница и наперсница Анна. На его глазах из неуклюжей малышки она превратилась сначала в бойкую отроковицу с вечно поцарапанными локтями и коленками, потом в порывистую девушку, смотревшую на мир ясным и внимательным взором. И надо признать, что этот взор время от времени тревожил сердце Болховского, вызывая непонятное ему томление по чему-то далекому и несбыточному, вечно ускользающему, как бесплотная Фата-Моргана.

В одиннадцать лет сокровенной мечтой этой странной девчушки было стать капитаном (а лучше лихим корсаром), путешествовать по морским просторам, бросая вызов стихиям. В восемнадцать она заявила отцу, что не собирается выходить замуж, поскольку сидеть за пяльцами, топтать ноги в бальных залах и вести прескучные разговоры с местными кумушками, разливая чай, не для нее. А в годину войны с Бонапартом вслед за братьями рвалась в армию добровольцем, объясняя это тем, что ездит верхом и обращается с оружием не хуже мужчины, и даже затеяла побег, и лишь железная рука Петра Антоновича сумела отвратить ее от столь рискованной эскапады.

Сейчас ей двадцать шесть — старая дева, чудачка, синий чулок. Она стоит в бальной зале Дворянского Собрания в несколько странном наряде, который скрывает все, что только можно скрыть, с немыслимым тюрбаном на голове и непринужденно беседует с одним из самых блестящих кавалеров и женихов губернии.

Однако бал, судари вы мои, не есть только танцы, музыка и всякие там антре и аданте. Сие мероприятие, или, лучше сказать, событие, есть и показ мод, и долгожданный выход в свет, и сословное собрание, и ярмарка невест и женихов, если хотите. А еще это новые знакомства, эфир страстей, экзерсисы флирта и разговоры, разговоры…

А вы слыхали, что князь Борис надумал жениться, поэтому и вернулся в отчий дом. Говорят, на Николин день о помолвке сделает объявление. Только вот кто же его суженая? Кандидаток на сие место премножество. Вон хоть любимица казанского бомонда Лизанька Романовская или чаровница Молоствова, а может, скромница княжна Баратаева? Только никак уж не Анна Косливцева. Хотя девка она и добрая, и приданое солидное, но уж слишком не комильфо. Одевается Бог знает как, никакого шарма. Смотрит так, будто насквозь видит, аж мурашки по спине бегут. А еще, говорят, пахитоски курит. Срам-то какой! Виданное ли это дело, чтоб девица, как труба печная, клубы дыма из себя пускала. Куда только наш мир христианский катится?!

— Я слышала, что тебе Сергей Борисович невесту сосватал, — сменила тему разговора Анна. — Правда, или врут люди?

— Истинная правда, Аннушка, — вздохнул Борис. — Припер меня батюшка к стенке, грозился даже наследства лишить. Как мог, старался увильнуть от сего тягостного долга, да сколько не бегай, а конец един — под венец.

— И кто же та счастливица или, вернее, та несчастная, что тебя эдакого непоседу и жуира всю жизнь выносить должна будет? — спросила Анна.

— Однако не высокого же ты обо мне мнения, — шутливо обиделся Болховской.

— Наоборот, весьма высокого, — успокоительно похлопала его веером по руке Косливцева. — Только мне-то известно, что ты как в девять лет влюбился, так до сих пор влюблен. Только объекты твоих нежных чувств без конца меняются. В этом ты проявляешь завидное постоянство.

— Благодарю покорно за столь «лестные» слова, — отозвался князь. — По секрету сообщу, что после долгих раздумий батюшка решил, что княжна Баратаева станет для меня достойной партией.

— Бедная девочка, — вздохнула Анна. — Шучу, шучу, не дуйся. Ее сейчас, кажется, нет в городе?

— Да, я приехал несколько раньше, чем рассчитывал, поэтому и не успел оповестить Баратаевых о своем возвращении. — Борис довольно усмехнулся. — Сегодня у меня, так сказать, прощание с холостой жизнью.

— Вон оно что. Наверное, у половины дам в этом зале твое имя в бальных книжечках записано?

— Несомненно. И у некоторых даже не один раз. — Болховской игриво подмигнул подруге. — А у тебя для меня местечко найдется? Тур мазурки?

— Никогда не умела тебе толком сказать «нет», — проворчала Анна. — Так и быть, повеса, будет тебе мазурка.

Торжественные звуки полонеза волной прошли по залу, и будто невидимый кукловод тронул ниточки, приведя в движение участников светского спектакля под названием «Бал». В первой паре важно выступал генерал-губернатор с хозяйкой, за ними, соблюдая табель о рангах, стали выстраиваться остальные.

К Анне подошел отставной поручик и поэт Нафанаил Кекин:

— Анна Петровна, этот танец вы обещали мне, — он взглянул на Болховского, — если князь не возражает.

— Князь не возражает, — ответила Анна и подала руку Кекину.

— Да, да, — рассеяно подтвердил Борис, оглядывая залу и выискивая кого-то. — Где же она?

— Кто? — спросила Анна.

— Прелестная Лизанька Романовская. Вы не видели ее? — обратился он к Нафанаилу Филипповичу. — Такой розан. Как расцвела! Я сражен.

С лица Кекина сошла улыбка, глаза остро и напряженно впились в Болховского.

— Ваше сиятельство…

— Что за церемонии, Нафанаил Филиппович… — начал было князь, но, увидев изменившееся лицо старого знакомца, усмехнулся. — Оказывается, не один я заметил сию метаморфозу. Выходит, у меня соперник?

— Борис Сергеевич, прекрати ерничать, — предостерегающе сказала Анна. — Он шутит, не обращайте внимания, — повернулась она к Кекину.

Болховской спокойно и уже серьезно обратился к отставному поручику:

— Нафанаил Филиппович, я, действительно, пошутил, и, по всей вероятности, не очень удачно. Примите мои заверения в искреннем к вам почтении. На вашу территорию посягать не смею, у меня теперь своя, — вздохнул он. — Но казус таков, что этот танец мне все же придется танцевать с Лизаветой Васильевной, посему я вас покидаю. Не серчайте.

Анна не любила полонез. Что за удовольствие степенно и важно вышагивать по залу, приседая на каждом шагу с опущенными глазами, как положено благовоспитанной девице. Иное дело вальс или мазурка, да и беготня котильона действует весьма бодряще. Слава Богу, что ее визави в этом танце оказался умница Кекин, а не какой-нибудь томного вида щеголь, батюшкиными молитвами соизволивший стать ее партнером.

2

Размышления князя Болховского после бального вечера вряд ли можно было назвать печальными, хотя, надо признать, что минорная нота в них закралась. Что ж, в женихах беспечен и радостен может быть только глупец, а человек мыслящий неизбежно задумывается о грядущих переменах. Настал и его черед. В тридцать лет люди, как правило, женятся, вот и он поступает как все люди. Да и чем плоха участь мужа и отца семейства? Нашли же свое счастье его друзья. Князь Всеволожский с малюткой Полиной, невозмутимый Тауберг с искрометной Александрой Аркадьевной, пора и ему остепениться. А скромница и милашка княжна Баратаева ничем не хуже остальных. Только вот что делать с остальными?

Женщины были для князя наслаждением и наказанием. Ему нравились и роковые брюнетки, и кроткие блондинки, и порывистые шатенки. Страсть налетала на Болховского как ураган, охватывала все его существо, и он настойчиво, даже нахально, добивался внимания очередной красавицы. И хоть росту он был невысокого, и не писаный красавец, но его ладная, живая, как ртуть, фигура, обаятельная улыбка и кружащие голову речи действовали на прекрасных дам, как бокал шампанского. Перед его напором, темпераментом, а с годами, и опытом устоять могли немногие, хотя, надо признать, и таковое случалось. Но неделя следовала за неделей, и начинало происходить то, что князь Борис в себе не любил: пропадала новизна ощущений, исчезал интерес, приходила тягучая скука и раздражение. Он взирал с изумлением на предмет своей страсти и спрашивал сам себя: «Зачем рядом со мной эта женщина? Для чего я ее добивался, чего искал за приятной внешностью?» Как будто на прекрасную картину ложился толстый слой пыли, под которым блекли краски, искажались черты, и не было в мире силы способной смести эту пыль. Спустя какое-то время история повторялась снова, рождая вулкан в крови, будоража чувства и сердце.

Борис досконально изучил причуды своей любовной лихорадки, научился предвидеть как ее зарождение, так, впрочем, и бесславный конец. Вот и сейчас вольготно устроившись на оттоманке в своем кабинете и уставившись в расписной потолок, он ощутил ее приближение. Как некстати, накануне поры жениховства ввязываться в очередную амурную историю. Но барышни были чудо, как хороши.

Правда, о мадемуазель Романовской лучше сразу забыть, ни к чему такому хорошему товарищу, как Нафанаил Кекин, досаждать. В полонезе с Лизанькой он вел себя любезно, но отстраненно, чем вызвал недоумение в ее прекрасных голубых глазах. Потом во время котильона они с княжной Давыдовой подошли к нему и спросили: «Мак или лилия?» Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться кто из них кто. Борис выбрал, конечно же, мак. От досады Лизанька закусила пухленькую губку и даже притопнула ножкой. На что Болховской окинул ее холодноватым взглядом и чуть дрогнул уголком рта, этот прием не раз безотказно помогал ему осаждать особо настырных девиц. Потом он взял в руки тоненькие трепетные пальчики княжны Анастасии и почувствовал, что сердце пойманной птицей трепыхнулось в груди. Анастасия Михайловна все больше молчала, смотрела загадочно, время от времени улыбалась, и на щеках у нее появлялись очаровательные ямочки, которые неудержимо хотелось целовать.

Чудный был вечер. Еще не раз ощущал Болховской трепет в груди. Есть все же что-то трогательное в провинциальных барышнях, наивное, как росистый запах трав поутру. Ему вспомнилась Кити Молоствова, легкая болтовня в танце.

— Ваши глаза, мадемуазель, поразили меня в самое сердце. Только морская волна сравнится чистотой и лазурью с вашим взором, — пылко шептал ей Борис, очередной раз припадая на колено и обводя барышню вокруг себя.

— Вы мне льстите, ваше сиятельство, а я лести не люблю, — строго произнесла Кити, дрогнувшим голосом.

— Что же вы любите?

— Конфекты, — выпалила она, озорно глянула на Болховского, и они вместе рассмеялись над ее торопливым и простодушным ответом.

Неожиданным и приятным сюрпризом для Бориса оказалась встреча с Натали Адельберг, которую некогда знал он как Наталью Евграфовну Поспелову.

— Мадам, за то время, что мы не виделись, вы сильно изменились, — чуть печально сказал Борис, кружа ее под звуки новомодного вальса.

— Неужели? — прохладно протянула Натали, но на дне ее горячих карих глаз блеснуло беспокойство.

— Вы стали еще прекраснее, хотя мне всегда казалось, что это невозможно, — покаянно произнес он.

Мадам Адельберг не сдержала вздоха облегчения.

— Вы все такой же шалун, как и раньше, ваше сиятельство, — укорила она его.

— А вы все так же неприступны и холодны к моим мольбам, — пожаловался Болховской. — Да еще и супругом обзавестись успели.

— Ах, Борис Сергеевич, я и похоронить его успела, — чуть тише промолвила Натали и, предупреждая извинения Болховского, добавила: — Полковник Адельберг был уже в преклонных летах, здоровье имел расшатанное излишествами жизни, предписания докторов манкировал, вот и не уберегся. Пусть душа его беспокойная найдет благодать в лучшем мире.

Она сделала приличествующую теме паузу, а затем мягко, почти незаметно переместила пальчики на плече Бориса и сказала:

— К вашим мольбам, князь, я никогда не могла оставаться равнодушной, только обстоятельства препятствовали мне выразить вам свою благосклонность.

Болховской почувствовал, как его обдало горячей волной. Он остро ощутил в своих руках ладное, упругое тело Натали, притянул ее чуть ближе и хрипловатым от подступившего желания голосом спросил:

— А сейчас что-то препятствует?

— Думаю, да, — улыбнулась она. — Те несколько десятков человек, что присутствуют на этом рауте.

Болховской хохотнул, окинул взглядом залу, отметив, что за ними наблюдали, и в основном женщины. Холодно отвернулась, встретившись с ним взглядом, Лизанька Романовская, недоумевающе-простодушно взирала на них Кити, тут же спряталась за спину кавалера княжна Давыдова. Лишь Анна, проплывая мимо него в объятиях какого-то бонвивана, послала ему понимающую улыбку.

— Для более приватной беседы можно выбрать место и помалолюднее, — сказал Болховской, вновь склонившись к Натали. — Может быть, вам понравится приглашение ко мне в усадьбу?

— Помалолюднее, — иронически протянула Адельберг. — У вас лакеев только штук тридцать, да дворня, да батюшка с сестрицами. Нет уж, — поджала она сочные губки и, услышав, как разочарованно вздохнул Борис, тут же добавила: — А вот у меня на Горшечной — иное дело: только дворник, повариха да две горничных. На мой взгляд, сие место гораздо боле подходит для наших м-м-м… бесед.

— Тогда едемте к вам, — выпалил Болховской.

— Что, прямо сей час? — с деланным испугом спросила очаровательница и лукаво блеснула глазами-вишенками.

— Именно сей час, — произнес Борис и уверенно повел ее в танце прямо к выходу из залы.

— Вы с ума сошли! — заговорщицким шепотом произнесла она. — Погодите.

— А чего годить-то? — неожиданно для себя голосом собственного кучера Филимоныча спросил Болховской.

— Не могу я вас сегодня принять. И завтра тоже. А вот дня через три — милости прошу, — заверила его Натали.

— Как скажете, божественная, — немедленно согласился Борис.

— Значит, придете? — спросила побежденная мадам Адельберг.

— Непременно, — заверил ее Болховской.

Князь потянулся на своей оттоманке и закинул руки за голову. «Завтра съезжу к Давыдовым и, если получится, к Молоствовым, — решил он. — А там, глядишь, и Поспелова поспеет».

3

Приличия надлежит соблюдать. Иначе поползут в свете слухи, что, дескать, князь Борис Сергеевич возгордился, попав в свиту его императорского величества, и что серебряные эполеты с высочайшим вензелем дадены ему слишком рано. Посему, выждав положенный час, Болховской отправился с визитом к Давыдовым, дабы выразить свое почтение и благодарность за два танца, ангажированные ему вчера княжной Анастасией. К его удивлению, у ворот усадьбы Давыдовых на Поповой горе стояла бричка известного в городе лекаря доктора Фукса. «Верно, с князем Михаилом Ивановичем что-то приключилось», — подумал Болховской, узрев в каретнике рессорный экипаж Давыдова московской работы, в коем директор почты ездил в должность. Но князь Борис ошибся. Войдя в гостиную, он увидел посеревшего лицом Давыдова и заплаканную княгиню Елизавету Степановну.

— Ох, горе, горе, — завидев Болховского, запричитала княгиня.

— Что случилось? — посмотрев на Михаила Ивановича, спросил князь Борис.

— Настасьюшку нашу зарезали, — ответила за мужа Елизавета Степановна, шумно потянув носом.

— Как зарезали, кто? — опешил Болховской.

— Да что ты городишь, — одернул жену Давыдов. — Жива она. Только без чувств. Шею ей проткнули то ли стилетом, то ли спицей.

— Как же это случилось? — пораженно воскликнул Болховской.

— Лизавета Степановна вам все расскажет, — хмуро произнес Давыдов и подошел, прислушиваясь, к дверям спальни. — Ничего не слышно, — развел он руками.

— Ах, Борис Сергеевич, что же это на белом свете-то твориться! — всхлипнула Елизавета Степановна. — Скоро приличным людям со двора выехать никакой возможности не будет!

— Будет тебе, дорогая, — буркнул на нее Михаил Иванович, напряженно вслушиваясь в шорохи за дверью спальни.

— Расскажите, что произошло? — повторил свой вопрос Борис.

— Мы с Настасьюшкой с бала вчерашнего возвращались. Заполночь уже, — начала рассказывать княгиня. — Ехали в открытой двухместной коляске, ведь тепло было. Когда подъехали к воротам усадьбы, неизвестно откуда к коляске со стороны Настеньки приблизился какой-то человек в черном рединготе и боливаре, надвинутом на самые глаза. Он кашлянул, и Настя обернулась к нему. Потом она жутко закричала и схватилась за шею, а этот ужасный человек в боливаре быстро убежал. Я подумала было, что на нас напал грабитель и велела кучеру скорее заезжать в усадьбу. Когда въехали в ворота, бедная девочка была уже без чувств.

— А вы послали людей в погоню за злодеем? — спросил князь Борис.

— Послали, конечно, да куда там…

— Как будто испарился, стервец, — подошел к ним Михаил Иванович. — Ничего, господин полицмейстер быстро его сыщет, вот только Настасьюшка в себя придет. Преступника она видела, опишет его, и мерзавца поймают. Схватят, как миленького.

— Это хорошо, что полковник Поль сам занимается дознанием по этому делу, — сказал Болховской.

— Да, — согласился Давыдов. — Иван Иванович вчера был у нас и о случившемся знает все, что знаем мы.

В это время двери спальни отворились, и в гостиную вошел небольшого росточка плешивый человечек с докторским саквояжем в руке. Взор его был задумчив.

— Ну, что? — с надеждой в голосе спросили Давыдовы.

— Каталепсус, — свел брови к переносице профессор Императорского университета, анатом и известный в городе естествоиспытатель Карл Федорович Фукс. — Полный каталепсус и онемение нервных жил.

— А что это значит? — спросил не находивший себе места Михаил Иванович.

— Каталепсус есть вид паралича, — менторским тоном произнес Фукс. — Человек лишается сознания и чувств, но дыхание сохраняется.

— О Господи, — прошептала Елизавета Степановна и сама едва не впала в каталепсус.

— Но зато Анастасия Михайловна не испытывает никакой боли, — поспешил успокоить княгиню Карл Федорович.

— Никакой? — с надеждой посмотрела на лекаря Давыдова.

— Никакой, — заверил ее естествоиспытатель.

— А нам-то, нам, что делать? — спросил растерянно Михаил Иванович.

— Не оставлять вашу дочь без неусыпного надзора. Опасность для жизни, конечно, еще сохраняется, но при надлежащем уходе надежда на выздоровление весьма и весьма велика, — важно изрек профессор.

— И сколько времени наша дочь будет пребывать в подобном состоянии? — с неизбывной тревогой спросил Давыдов.

— Врачебная наука отвечает на сей вопрос так: от нескольких дней до нескольких лет. Известны случаи, — продолжал он, несмотря на то, что Давыдов схватился за сердце, а княгиня всхлипнула, — когда люди находились в каталепсусе восемнадцать и даже двадцать лет.

— Двадцать лет! — испуганно воскликнул Михаил Иванович.

— Двадцать, — подтвердил естествоиспытатель. — А в Индии один авгур пролежал вот так целых сорок два года. Высох, как сушеная ящерица. Все привыкли, что он десятилетиями лежит недвижим, и, когда он схватил другого авгура за шальвары и попросил воды, того хватил удар и он тотчас испустил дух. Но подобные случаи весьма редки.

Елизавета Степановна ахнула и повалилась на князя Болховского. Тот еле удержал шестипудовую княгиню, хотя и сам был нехилого десятка.

— Воды! — воскликнул Давыдов и бегом припустил из гостиной.

— Лучше о-де-колону — крикнул ему вдогонку Фукс, помогая князю Болховскому подтащить княгиню к креслам. Вдвоем, они кое-как усадили ее, и Карл Федорович принялся растирать ей виски принесенным «Angelikusum».

— Вы уж, Карл Федорович, как-нибудь с ними поделикатнее, — тихо заметил ему князь Борис. — Зачем нужно было говорить про этого высохшего авгура?

— Но это же исторический факт! — возмутился было профессор но, вздохнув, добавил: — Впрочем, вы, конечно, правы. Нервические жилы у них и так ни к черту.

— А что, Анастасия Михайловна, действительно, не скоро очнется? — спросил Борис.

— Я думаю, не раньше, чем недели через две. Слишком сильным было потрясение. Да и рана у нее серьезная. Тс-с, — приложил лекарь палец к губам. — Княгиня, кажется, пришла в себя.

Они оба посмотрели на Елизавету Степановну. Та глубоко вздохнула и открыла глаза.

— Где Настя? — спросила она, уставившись на Болховского.

— Она у себя в спальне, — как говорят с малым дитятей, ответил Борис. — Спит. И будет спать еще несколько дней. А потом проснется. Так ведь, доктор?

— Истинно так, — закивал головой Карл Федорович. — Как вы себя чувствуете, сударыня?

— Хорошо, благодарю вас.

— Ну, вот и славно. А теперь, разрешите откланяться, — засуетился естествоиспытатель. — Завтра поутру непременно вас навешу.

— Да уж, будьте так любезны, — пробормотала княгиня, ища глазами мужа. — Михаил Иванович, проводи господина Фукса.

Давыдов кивнул, проводил Карла Федоровича до парадной двери и быстро вернулся.

— Борис Сергеевич, пройдемте в мой кабинет, — пригласил он Болховского. — Это не укладывается у меня в голове, — сказал он, когда они уселись в кресла, и Давыдов нервно раскурил сигару. — Еще вчера Настенька танцевала на балу… с вами, а сегодня лежит в постели недвижима, и одному Богу известно, когда все это кончится. — Он с надеждой посмотрел на Бориса. — Она не говорила вам вчера ничего такого?

— Да нет, — ответил Болховской. — Обычные светские разговоры.

— А вы… Что вы сами об этом думаете? Ведь ее хотели убить!

— Ума не приложу, — пожал плечами Борис. — Все это так неожиданно. А у нее были враги?

— Такой же вопрос задал мне вчера полковник Поль.

— И что вы ему ответили?

— Нет. Конечно же, нет! — воскликнул Давыдов. — Она же кроткая, нежная, сущий ангел. Какие враги могут быть у ангелов?

— Демоны, — не сразу ответил Болховской.

Михаил Иванович закашлялся, поперхнувшись дымом. Они помолчали.

— Вы останетесь обедать? — нарушил тишину Михаил Иванович.

— Нет, князь, — поднялся с кресел Борис. — Какой уж тут обед.

— Вы правы, — печально произнес Давыдов. — Какой уж тут обед. Тогда, прощайте.

— Прощайте, — сказал Болховской и пожал протянутую ему вялую ладонь.

4

Кити Молоствова была очень миленькой. Может, самой миленькой во всем городе, а то и губернии. Их было две таких прелестниц: она да Лизанька Романовская, за обеими из коих Болховской был не прочь приволокнуться, покуда его не опутали оковы Гименея. Но Романовская была предметом воздыханий отставного поручика Кекина, посему свою рессорную коляску дорогой столичной работы Борис Сергеевич направил к Молоствовым, велев кучеру везти себя на Покровку.

Возле особняка Молоствовых он увидел бричку доктора Фукса и ощутил холодок неприятного предчувствия. В передней на его вопрос: не случилось ли чего, крепко опечаленный лакей в ливрее только и ответил:

— Охо-хо…

И заплакал, закрыв лицо ладонями в белых нитяных перчатках.

Борис бегом поднялся по ступенькам на второй этаж и влетел в комнаты. В них остро пахло карболкой. Кити лежала на канапе, и ее рука бессильно свисала, касаясь пальчиками ковра на полу. Она была мертвенно-бледна. Возле нее, притулившись на краешек канапе, хлопотал Карл Федорович, вынимая из своего докторского саквояжа разные врачебные инструменты. Рядом с ним, ожидая распоряжений, стояла старшая горничная, готовая по первому зову кинуться туда, неизвестно куда, и принести то, неизвестно что. Евдокия Ивановна Молоствова, майорская вдова, попыталась было подняться с кресел, но лишь махнула рукой в знак приветствия и приложила к заплаканным глазам батистовый платочек.

— Что случилось? — воскликнул князь, пораженный тем, что и вчерашний, и сегодняшний его визиты приходятся как раз во время какого-нибудь несчастья.

— Я не знаю, — едва справилась с непослушными губами Евдокия Ивановна. — Еще три четверти часа назад Каташа была здорова и весела, вспоминала про тот бал третьего дня, когда она танцевала с вами, все щебетала без умолку. А потом сделалась вдруг будто пьяной и повалилась на пол. Это случилось почти сразу после того, как от вас принесли вон тот замечательный букет и бонбоньерку с конфектами.

Болховской перевел взгляд на напольный китайский вазон с букетом из роз, лилий, маргариток, ренонкулей и испанских ясминов.

— Но я не посылал Катерине Андреевне ни конфект, ни букета, — удивленно произнес он.

— Что вы говорите? — спросила Молоствова, не расслышав слов Бориса и не сводя взгляда с дочери.

— Я не посылал вашей…

— Да расстегните вы ей, наконец, этот спенсер! — вдруг зарычал Фукс и уставился на дрожащие руки горничной, не справляющиеся с крохотными пуговичками на бархатной курточке. В страшном нетерпении он буквально отбросил ее руки и сам принялся расстегивать спенсер. Затем, достав из саквояжа короткий стетоскоп, почти припал к груди девушки. В наступившей тишине было слышно, как натужно, с какими-то всхлипываниями дышит Кити.

— Это отравление, — обернулся к Молоствовой Фукс. — Вы говорите, что она не жаловалась ни на какие боли и у нее не было корчей? — быстро спросил он.

— Нет. Просто она сделалась, как пьяная, а потом… упала, — еле слышно ответила Молоствова. — Боже мой.

— Стало быть, это отравление усыпительным ядом, — констатировал Карл Федорович. — Bella donna[1] либо la graine de datura[2].

— Что? — не поняла Евдокия Ивановна.

— Ваша дочь отравилась ядом плодов семейства пасленовых трав, красавки например, либо семенами дурмана или белены. Прикажите немедля приготовить слабительный декокт из подслащенной воды с уксусом, а я займусь тинктурой из шпанских мух.

— Ну, чего ты стоишь, — нервически прикрикнула на горничную Молоствова. — Ты слышала, что сказал доктор?

— Да, барыня.

— Вот и ступай. Да чтоб живо!

— А, вы опять здесь, — только сейчас заметил Болховского Фукс.

— Что значит, опять? — недовольно спросил Борис.

— Ну, я неверно выразился, — спохватился профессор, вовсе не желавший обидеть известного своим горячим нравом князя, а уж тем паче ссориться со столь известным бретером. — Прошу прощения. Просто я хотел сказать, что мы недавно виделись с вами у Давыдовых при… весьма сходных обстоятельствах.

— Вы хотите сказать, что как и на княжну Давыдову, на Екатерину Андреевну тоже покушались, и она не просто отравилась, а ее отравили? — вскинул темные брови Болховской.

— Ну… — ушел от ответа естествоиспытатель и обратился к Молоствовой: — А что ваша дочь кушала сегодня?

— Ничего, — ответила Евдокия Ивановна. — Она только пила кофий с конфектами, что любезно прислал Борис Сергеевич.

— И все? — спросил Фукс, метнув быстрый взгляд в сторону Болховского.

— Все, — констатировала Молоствова.

— Я не посылал конфект, — медленно произнес Борис.

— Полноте скромничать, князь, — устало произнесла Евдокия Ивановна. — Никто, кроме вас, не мог этого сделать.

— Сударыня, поверьте, никаких цветов и конфект я вашей дочери не посылал, — слишком горячо для беседы с пожилой дамой повторил Болховской.

— Да будет вам, Борис Сергеевич, — немного раздраженно промолвила Молоствова. — Никакими неприятностями букеты цветов и бонбоньерки, что вы продолжаете дарить девушкам, вашей помолвке с княжной Баратаевой не грозят. Ваши отцы уже ударили по рукам, так что дело это решенное. К тому же лакей, что принес цветы и конфекты, сказал, что это подарок от вас…

— Нет, не от меня, — продолжал упорствовать Болховской.

— Ну, тогда от кого же? — воззрилась на него Евдокия Ивановна.

— Странно, — промолвил Фукс, занятый приготовлением тинктуры из шпанских мух, и снова кинул быстрый взгляд на Болховского. — Вы не обидитесь, если я возьму несколько конфект. На анализ, — обратился он к Евдокии Ивановне.

— Да ради Бога, — махнула та рукой.

В это время вошла горничная с большим фужером слабительного.

— Сейчас мы попробуем привести в чувство вашу дочь кровопусканием, затем заставим выпить слабительный декокт, а когда ее, извиняюсь, пронесет, или пусть даже и вырвет, поставим ей промывательные воды с уксусом и солью и напоим ипекуаной, которая превосходно укрощает пагубные действия усыпительных ядов и способствует к возбуждению жизненных сил. И все будет…

В это время Кити издала протяжный стон. Тело ее выгнулось, несколько раз дернулось и обмякло. Она глубоко, с хрипом, вздохнула, но выдоха не последовало. Молоствова дико взвыла, забившись в своем кресле.

— Быстрее! Да помогите же мне, — закричал Болховскому Фукс, припав к губам девушки. — Я буду вдувать ей в рот воздух, а вы трите ей грудь и живот ну вот хотя бы пледом. Поняли?

— Да, — ответил Борис, принявшись немедленно тереть грудь Кити в вырезе платья углом шерстяного пледа.

— Стяните, стяните с нее платье, — пробурчал Фукс, вдувая в легкие девушки воздух и зажимая и разжимая ей нос. — Теперь не до приличий. И корсет! Снимите с нее этот чертов корсет!

Болховской одним движением разорвал кисейное платье и принялся расшнуровывать корсет. Когда со шнуровкой было покончено, Борис стал с силой тереть грудь и живот Кити, стараясь не смотреть на небольшие, с розовыми сосочками холмики, отсвечивающие матовой белизной, и совершенно беззащитный пупок.

— Давай, давай, — приговаривал Фукс, время от времени прикладываясь ухом клевой груди девушки.

Так продолжалось с четверть часа. Послушав последний раз, не забилось ли сердце, Карл Федорович зло чертыхнулся и посмотрел на Болховского. Верхняя губа лекаря была сплошь покрыта капельками пота.

— Довольно, князь, — произнес Фукс, отбирая у Бориса плед. — Ей уже не поможешь.

Болховской вздрогнул. Он не единожды слышал эти слова от полкового лекаря. Но тогда была война, и погибали мужчины, воины, знавшие, что им, возможно, придется умереть и посему, в какой-то мере, готовые к этому. Теперь же перед ним лежала девушка, чистая и юная, которой никогда не исполнится более девятнадцати лет. За его спиной вновь запричитала, забилась в безутешном горе бедная майорская вдова. Болховской поднялся и в последний раз посмотрел в широко раскрытые русалочьи глаза Кити. И увидел в них себя — крохотного, растерянного и беспомощного.

5

Господь, верно, дал маху, сотворив ее женщиной. Анне Петровне Косливцевой надлежало бы скорее родиться мужчиной, нежели быть причисленной к сонму нежных созданий, зовущихся слабым полом. Слабой-то как раз она никогда и не была.

Почему так случилось, не знал никто. Может быть, потому, что в детстве неизменную и чаще всего единственную ее компанию составляли братья и их друзья со своими специфическими мальчишечьими интересами и правилами. И если ты хочешь быть в сем кругу принятой, то будь добра, не распускай нюни из-за поцарапанной коленки или порванного платья, участвуй в рискованных предприятиях, иначе как еще можно доказать, что ты не трусиха, не кисейная и не слащавая барышня.

А может быть, потому, что после ранней смерти матери воспитание детей суровый Петр Антонович, вице-адмирал и бывший командор Таганрогского порта, не доверил никому, сам входил во все детали, нанимал учителей и гувернеров, считая главным благом для молодого поколения дисциплину и физическую закалку. Посему юные Косливцевы рано сумели вникнуть в тонкости вольтижировки и фехтования, стреляли без промаха и даже учились ходить под парусами на широких волжских просторах. Науки и языки так же не были забыты, но вот политес, презираемый Петром Антоновичем, как искусство для светских бездельников и петиметров, был в загоне.

Странность метода воспитания вице-адмирала состояла в том, что применял он его не только к сыновьям, но и к дочери, решительно не желая долгое время замечать ее взросление и превращение в барышню. Когда же спохватился, было уже поздно. Она так и не научилась рукодельничать, легкой светской болтовни не признавала, последними веяниями капризной моды не интересовалась, предпочитая одежду практичную и удобную. Когда пришла пора, батюшка два сезона вывозил ее в Москву в надежде, что сумеет хотя бы там приискать жениха, но и здесь дочка отличилась, с завидным упорством переводя мужчин из претендентов на ее руку и сердце в разряд задушевных друзей. Кроме того, привела родителя в полное отчаяние, вывезя из первопрестольной шокирующую привычку выкуривать похитоску-другую после обеда и ужина.

За сим возмутительным занятием, коему предавалась она в своем то ли кабинете, то ли будуаре, в компании с Нафанаилом Кекиным, и застал ее князь Болховской.

— Господь с тобой, Анетта, узнают местные кумушки о твоем времяпрепровождении, греха не оберешься. А вы, Нафанаил Филиппович, зря ее поощряете, — разгоняя сизый дымок рукой, сказал он с порога.

— Не к лицу тебе меня укорять. Или запамятовал, кто первый просветил меня о новомодном увлечении парижских дам? — спокойно ответила Косливцева и выпустила аккуратное колечко дыма.

— Меа culpa [3], — покаянно произнес Болховской, рассеянно наблюдая, как белесое колечко тает в воздухе.

— Борис Сергеевич, вижу, ты чем-то расстроен. Случилось что? — отвлекла его от сего важного занятия Анна.

Болховской сел рядом с ней на диван, потом вскочил, снова сел, нервно провел рукой по волосам. Анна хорошо знала этот жест и поняла, что дело серьезное.

— Князь, вы нас совсем заинтриговали, — вступил в разговор Нафанаил. — Может, вы беспокоитесь о несчастной княжне Давыдовой? Весь город нынче гудит об этом. Но, кажется, Карл Федорович дает утешительный прогноз. Хотя, происшествие, несомненно, странное.

— Да, да, несомненно, — отозвался Борис и как-то невпопад продолжил. — Я сейчас от Молоствовых… там Кити…

— Что Кити? Говори же! — обеспокоилась Анна, глядя в его опечаленное лицо.

— Она скончалась, — бесцветным голосом ответил князь.

На несколько мгновений Анна и Кекин, казалось, окаменели, потом враз воскликнули:

— Кити?! Это невозможно!

— …на моих руках… не смогли спасти. — Князь оторвался от сосредоточенного созерцания узора на выцветшем ковре и с каким-то отчаянием взглянул в глаза Анны. — Такая юная, прелестная. Нюта, милая, отчего так? Не могу этого понять.

Болховской называл ее так только в минуты сильного волнения или потрясения. Не зная, чем помочь, Анна пододвинулась к нему, положила смуглую, крепкую ладонь на его дрогнувшие руки.

— Расскажи нам, что произошло, — попросила она его.

И князь Болховской каким-то надтреснутым голосом, то замолкая, то торопливо выговаривая слова, поведал им о событиях сегодняшнего дня.

— Скорее всего Фукс прав, и конфекты, действительно, содержали какую-то отраву, — заключил он. — Но откуда взялась эта чертова бонбоньерка? И почему Евдокия Ивановна твердит, что она от меня?

— А вы ее не присылали? — остро взглянул на него Кекин. — Прошу, конечно, прощения за столь неделикатный вопрос.

— Не присылал. Ни конфект, ни букета, — не отвел взгляда Болховской. — Хотя признаюсь, мысль такая меня посещала.

— Странно все это, — задумчиво произнесла Анна, — Кто-то явно хочет связать ее смерть с тобой. Какой в этом резон? Ведь ты только третий день в городе. А может, это просто несчастный случай?

— На это вряд ли стоит уповать. Будьте осторожны, князь, — предостерег Болховского Кекин. — Полицмейстер Поль человек дотошный и хватка у него как у меделянского пса. Но мне пора откланяться, засиделся я у вас, любезная Анна Петровна.

Вслед за ним поднялся и Болховской.

— Я тоже, пожалуй, пойду. Послезавтра возвращается из деревни князь Баратаев с дочерью. Совсем из головы вон, что я теперь жених.

— Да, хлопот тебе предстоит много. Прощайте, господа, — кивнула им Анна, и, обратившись к князю, добавила: — Береги себя, Борис, я волнуюсь за тебя.

Болховской склонился над ее рукой, шутливо чмокнул ладошку, почувствовав надежное тепло, исходящее от нее, и знакомый терпкий аромат.

— Я беспокою почти всех женщин, коих встречаю на своем пути, — грустно, но все-таки пошутил он. — Только тебя мне не хотелось бы огорчать.

На крыльце они расстались с Нафанаилом Филипповичем, направившим свои стопы в сторону усадьбы Романовских. Болховской же, сев в коляску, буркнул Филимонычу: «Домой». На душе было муторно. Он попытался было обратиться мыслями к невесте, но перед глазами услужливо рисовался совсем иной образ: горячие карие глаза и сочные вишневые губы Натали Адельберг, шептавшие: «Милости прошу…»

6

— Мне пора. — Он нежно обнял ее за талию и поцеловал пухлые губки, которые, казалось, до сих пор были сладкими от вишневого варенья, что они ели за ужином.

— Может, останешься? — лукаво стрельнула она в него вишенками глаз, которые так и хотелось втянуть губами и съесть. Наталию Евграфовну Поспелову, а ныне подполковничью вдовицу, мадам Адельберг вообще хотелось съесть, и таковое чувство к ней испытывали многие ходоки по женскому полу в городе, однако откусывать от нее кусочек за кусочком довелось князю Болховскому. И завидовать здесь было чему…

— Нет, не могу, — после недолгого раздумья ответил извиняющимся тоном Борис.

— Смотри, может статься, и не свидимся больше…

— Это почему так?

— Ну как же. Ты ведь, дорогой князь, вскорости помолвку свою объявишь с мадемуазель Баратаевой, а потом и свадебку сыграешь.

— Ну и что?

— Станешь женатым мужчиной…

— Ну и что?

— А то, что промеж нас ничего такого уже не будет.

— Неужто не примешь, если загляну к тебе, скажем, по старой памяти? — сделал брови домиком Борис и трагически вздохнул.

— А заглянешь? — спросила Наталия, готовая вот-вот расхохотаться над его ужимками.

— Непременно, душа моя, — убрал с лица напускную печаль Болховской. — Куда ж я теперь денусь от тебя, сладкая.

Мадам Адельберг заключила в свои мягкие ладошки лицо князя и впилась в его губы долгим поцелуем. Хорошенькая, с весьма ладной фигуркой, она действительно была лакомым кусочком. Прижимаясь все плотнее и плотнее к Борису в своем китайского шелка пеньюаре, под которым не было больше ничего, она почувствовала, как постепенно напрягается плоть князя, упершаяся ей в живот. Она опустила руку и коснулась ее своими пальчиками. По телу Бориса пробежала дрожь, и он, распахнув пеньюар, стал ласкать ее пышную грудь и прохладные от ночного воздуха ягодицы.

— Пошли, пошли в дом, — оторвавшись от губ Бориса, жарко зашептала она и потянула его за собой. И тут громко хрустнула в саду сломанная ветка.

— Кто здесь? — замерла Натали и подалась назад, высвобождаясь из его рук и всматриваясь в сумерки.

Ответом была тишина. Нежная истома прошла, а вместе с ней и желание, и оказалось, что уже глубокая ночь, что весьма прохладно и давно пора расставаться.

— Ну, я, пожалуй, все же пойду, — произнес Болховской, глядя мимо Адельберг.

— Да-да, ступайте, — согласилась Натали, продолжая напряженно всматриваться в темноту. — Заглядывайте, когда вам наскучат домашние ужины. Поверьте, — она, наконец, взглянула на князя, — с вами это случится очень скоро.

Поцеловав даме ручку, Борис скорым шагом миновал сад и вышел через арочные ворота на улицу, едва не столкнувшись с престарелой парой, верно, страдающей бессонницей и совершающей променад, дабы хоть как-то убить долгие ночные часы.

— Прошу прощения, — слегка поклонился он в их сторону.

— Не стоит, — ответил за себя и свою даму старик, подняв на князя Бориса глаза. — Вы нам не причинили никакого беспокойства.

После этого они разошлись в разные стороны, и все стихло. Натали, проводив взглядом князя, прошла к себе в спальню, посидела немного у раскрытого окна и легла в постель. Где-то в глубине сада вдруг запел соловей, да так сладко, что сразу вспомнились последние ласки князя. Как нежны и умелы были его руки! Натали закрыла глаза, и в ее воображении возник образ Болховского. Он целовал ее в губы, одной рукой ласкал грудь, а другая медленно ползла по гладкой коже ноги к нежным складочкам паха. Натали прерывисто вздохнула, положила руку себе на грудь и стала гладить ее, легонько касаясь напрягшихся сосков. Вторая ее рука непроизвольно потянулась к завиточкам волос между ног, а когда коснулась их, ноги как бы сами собой раздвинулись, давая проход ее ладошке. Погладив мягкий бугорок, она, едва касаясь, стала ласкать себе тот самый венчик, только прикосновение к которому приносило невыносимое наслаждение. Скоро движения ее рук убыстрились. Волна истомы начала окутывать ее с головы до ног. Тело ее изогнулось, она издала громкий и длинный стон неги, затем бессильно распласталась на постели и открыла глаза.

Ее затуманенный, невидящий взор все же успел различить какой-то темный предмет, летящий прямо на нее, затем где-то внутри головы хрустнуло, и стало совершенно темно. Сколько она пребывала в этом состоянии, она не знала. Очнулась же оттого, что стала задыхаться. Открыть глаза не удалось: что-то мягкое, что не давало дышать, обволокло все лицо. Превозмогая боль, она попыталась сдернуть это мягкое, но оно будто приросло к лицу. Из последних сил, с разрывающимися легкими, она сделала попытку вывернуться из-под того мягкого и одновременно тяжелого, что лежало на ее лице. Тщетно. Легкие уже пылали огнем. Она приоткрыла рот, чтобы глотнуть воздуха, но его не было. Над гудящей и готовой вот-вот разорваться головой вдруг послышался хриплый смешок.

«Так ангелы не смеются», — подумалось ей вдруг. Боль отступила, и только тонкий звон мелких колокольцев, доносившийся откуда-то издалека, говорил ей, что она еще жива. Но скоро стих и он…

7

Человек в шляпе и летнем рединготе стоял в саду небольшой усадебки на Горшечной улице уже третий час. Терпения ему, верно, было не занимать, потому как он не сводил взора с крыльца одноэтажного особняка и лишь единожды изменил позу. Наконец, двери особняка открылись, и с крыльца в сад спустились две фигуры, женская и мужская. Было довольно светло, к тому же за столь продолжительное время нахождения в саду, человек в рединготе столь обвыкся с темнотой, что мог различать любые, даже самые мелкие предметы. Поэтому он сразу признал в женщине владелицу особняка мадам Натали Адельберг, а в мужчине — князя Болховского. При виде его человек в рединготе нахмурился и принялся теребить сухую яблоневую ветку.

— Мне пора, — услышал он голос князя, и началось их долгое прощание с поцелуями, вздохами и весьма смелыми ласками, лицезреть кои, по-видимому, не доставляло человеку в летнем рединготе никакого удовольствия. Напротив, он скрипел зубами, нервически теребил яблоневую ветку, и ежели бы имелась возможность взглянуть на него вблизи, то можно было бы увидеть, как сильно искажено яростью и болью его лицо.

Оно стало совершенно белым, когда Натали вновь потянула Болховского в дом. Человек в шляпе и рединготе сжал ладонь, и ветка, которую он теребил, сломалась. Звук был такой громкий и сухой, будто невдалеке кто-то выстрелил из винтовки.

— Кто здесь? — послышался голос Натали, и белое пятно ее лица повернулось в сторону человека в шляпе, прячущегося за стволом яблони. Надвинув шляпу по самые глаза, он стоял, не смея дышать и проклиная себя за такую оплошность. «Надо быть сдержаннее, — молоточками стучало в мозгу. — Надо быть осторожнее и сдержаннее».

Дальнейшего их разговора слышно не было. Потом князь Болховской, деликатно поцеловав ручку Адельберг, пошел садом к выходу из усадьбы, а Натали провожала его взглядом. Затем, поднявшись на крыльцо и постояв немного, она вздохнула и прошла в дом. Какое-то время в усадьбе еще слышались тихие шаги и шорохи, но вскоре все стихло. Темная фигура, отделившись от дерева и неслышно ступая, пошла к дому. В это время в глубине сада громко запел соловей. Фигура в рединготе, подойдя к раскрытому окну спальни, неловко подтянувшись, тихо, как ящерица, скользнула в комнату.

То, чем занималась в постели Натали, нимало не удивило человека в рединготе. С отвращением глядя на ее блуд, он стал медленно приближаться к ней, плавно обходя жардиньерки и напольные вазоны. Когда до постели с извивающейся на ней нагой женщиной осталось несколько шагов, человек взял с комода бронзовый канделябр, обхватил его обеими руками и подошел к Натали вплотную. Та вдруг издала громкий и долгий стон, тело ее выгнулось, а затем обмякло. Человек в рединготе оскалился и что есть мочи ударил ее тяжелой бронзой меж открывшихся мгновение назад глаз. А затем накрыл лицо Натали подушкой и навалился на нее всем телом.

Четверть минуты — и все стало тихо. Казалось, Натали умерла, так и не придя в себя. Человек в рединготе даже немного опечалился такому обстоятельству, жалея, что жертве не пришлось достаточно помучиться. Но он ошибся. Натали ожила и попыталась сдернуть с лица подушку. Затем она предприняла еще одну попытку вырваться из-под навалившейся на нее тяжести, но на это у нее недостало сил. А потом она затихла, и человек, сидящий на ней почти верхом, хрипло и мстительно рассмеялся, как иногда смеются люди, свершившие долгожданное возмездие.

8

С невеселыми думами и в явной растерянности ехал господин полицмейстер Иван Иванович Поль в липовую рощу за городом, где проживал летом князь Борис Болховской. Что он может предъявить князю? Как ему вести себя с ним, а главное, в правильном ли направлении он повел свое дознание? Однако факты есть факты, пусть и косвенные, но все они указывают на Болховского. И его обязательно надо допросить, хотя мало верится, что Борис Сергеевич и есть тот самый злоумышленник, убивающий в городе самых красивых женщин. Но других версий покуда нет, губернатор уже недобро косится и торопит найти преступника или шайку оных, а город гудит, как растревоженный улей.

Смертоубийство Натали Адельберг, случившееся после трагичного исходом отравления Кити Молоствовой и ранения княжны Давыдовой, всколыхнуло патриархальную тишину губернской Казани. И если первые два злодеяния еще оставляли какие-то сомнения относительно намерений преступника или преступников, то последнее было убиением преднамеренным, с явным желанием смертельного исхода. Мадам Адельберг была найдена с пробитой головой и пропитанной кровью подушкой на лице. То есть ее ударили, а затем хладнокровно задушили. Общество пребывало в страхе и растерянности. В гостиных говорили, что по улицам бродит шайка безумцев, одержимых маниакальной ненавистью к хорошеньким женщинам. Слухи распространялись, обрастали самыми фантастическими и невероятными подробностями, и вскоре многие обыватели почти и не сомневались, что в городе объявилась страшная семитская секта, члены которой вместо крови невинных младенцев предпочитают пить кровь молоденьких и хорошеньких женщин.

Балы и рауты прекратились, журфиксы и пикники переместились с полян и садов в столовые или вовсе свелись на «нет». Повстречать теперь на улицах города хорошенькую незамужнюю барышню, пусть и в сопровождении матушки, мамки, няньки и дворовых слуг, было не обыденным делом, как ранее, но крайне редким исключением. Ничего не дал и допрос очнувшейся от каталепсуса княжны Анастасии Давыдовой. Лица человека, ранившего ее, она не видела, а что одет он был в летний редингот и боливар — то полковнику Полю было уже известно. Губернатор Илья Андреевич Толстой рвал и метал, приставы полицейских участков сбились с ног, разыскивая шайку гнусных убийц. В том, что это была шайка, полковник Поль почти не сомневался: княжну Давыдову ранили каким-то тонким острым предметом, девицу Молоствову отравили, вдову Адельберг удушили подушкой. Единого почерка в сих злодеяниях не наблюдалось, из чего следовало, что орудует не один человек, а, как минимум, двое, а это уже шайка. Но чтобы князь Болховской был одним из этих двоих…

Коляска полицмейстера въехала в раскрытые настежь ворота летней усадьбы князей Болховских. Подъехав к деревянному дому в два этажа с колоннами на первом и симпатичным портиком — на втором, Иван Иванович с неудовольствием отметил для себя, что князь Борис не один: сбоку от парадного крыльца какой-то дворовый малец ублажал морковью красавца гнедого, впряженного в легкую рессорную двуколку адмиральской дочки Косливцевой.

«Наедине с князем поговорить не удастся», — подумал Поль, зная характер мадемуазель Анны, и вошел в парадную.

Борис Сергеевич и Анна Петровна сидели в креслах в кабинете князя и курили сигары после только что откушанного кофе, когда, постучав, вошел камер-лакей и сообщил хозяину, что в гостиной его ожидает для важного разговора их высокородие господин полицмейстер.

— Что ему нужно? — нахмурилась Анна.

— А кто его знает? — пожал плечами Борис и поднялся с кресел. — Посиди здесь покуда одна. Я его быстро выпровожу.

— Нет уж, — решительно встала вслед за Борисом Анна и посмотрела на него так, словно ему грозила опасность, и она готова была броситься на его защиту. — Я пойду с тобой.

— Хорошо, — согласился Болховской, слегка удивленный тревогой, прочитанной им во взгляде подруги. — Прошу.

Он пропустил Анну вперед, и через анфиладу комнат они вошли в гостиную, где навстречу им поднялся, не успевший заскучать, Иван Иванович. Полковник галантно поцеловал ручку Косливцевой, пожал крепкую ладонь князя и сразу, без обиняков, перешел к делу.

— У меня к вам, князь, крайне важное дело, — начал он, — и весьма щекотливое. — Здесь он недвусмысленно посмотрел на Анну, но та, надув губы, резко произнесла:

— Я не уйду.

— Что ж, — вздохнул полицмейстер. — Я бы покривил душой, если бы сказал, что не ожидал этого от вас. Но я ожидал и… вынужден смириться.

— И правильно, — заявила Анна, первой усаживаясь в кресло.

— Буду с вами откровенен, Борис Сергеевич, — продолжал Поль, подняв на князя глаза. — К вам меня привели ужасные злодеяния, случившиеся этими днями в нашем городе.

Он замолчал, продолжая смотреть в глаза Болховского.

— Слушаю, слушаю вас, — так же не отводя взгляда от полицмейстера, произнес Борис.

— Вы, конечно, слышали о попытке убийства княжны Давыдовой?

— Конечно, слышал.

— Так вот, посудите сами, — продолжил Иван Иванович. — Некто нападает на княжну Давыдову. Этот некто, человек среднего роста, как и у вас, одет он в редингот и боливар, надвинутый на глаза, поэтому ни княжне, ни княгине не удалось разглядеть его лицо. Случается это тотчас по окончании раута, на котором вы с княжной танцевали два танца. О чем вы с ней говорили?

— Так, светская болтовня.

— Княжна вам нравилась?

— Нравилась. Я бы даже за ней приударил, ежели бы не моя помолвка, — не без резкости ответил Борис.

— Приударили… — медленно произнес Поль. — Хорошо. Пойдем дальше. Мадемуазель Молоствова. Вы с ней флиртовали на том рауте, и об этом есть показания нескольких свидетелей.

— Ну и что?

— А потом едете к ней с визитом, послав вперед себя цветы и бонбоньерку с конфектами…

— Я ничего ей не посылал! — перебил полицмейстера Болховской. — Об этом я говорил уже тысячу раз!

— Я ничего не утверждаю, Борис Сергеевич, — спокойно парировал выпад князя Поль. — Я только объясняю причину своего визита к вам и размышляю вслух. И прошу следить за моими мыслями. Так вот, вы наносите визит госпоже Молоствовой, которая уже откушала конфект и находится при смерти. Вместе с доктором Фуксом вы пытаетесь спасти несчастную, но вам это не удается. Справедливо полагая, что отравление могло произойти посредством присланных вами конфект…

— Черт побери, полковник, сколько раз мне еще повторять, что я не посылал Кити конфект! — вскипел Болховской.

— Прошу прощения, князь, — изобразил на лице виноватую улыбку Иван Иванович. — Я не прав и выражусь иначе: полагая, что отравление могло произойти от конфект, присланных от вашего имени, доктор Фукс взял несколько штук на анализ, и анализ показал наличие в них масла семян дурмана в смертельной концентрации. И далее, что касается убийства вдовы Адельберг. Она ведь была вашей… одалиской, не так ли?

— Я не считаю для себя обязательным отвечать на этот вопрос, — с вызовом произнес Борис.

— Да, конечно, я понимаю, — вежливо произнес Поль. — Однако в ночь ее удушения вы были у нее, что и подтверждает ее горничная.

— Ну, был, — подтвердил Болховской.

— Однако это еще не все, — буквально уперся взглядом в князя Иван Иванович. — Вы были последним, который видел мадам Адельберг живой.

— ?

— Именно так, князь, — не без сочувствия посмотрел на Болховского полицмейстер. — У меня имеется врачебное заключение, что смерть вдовы наступила именно в тот час, когда вы покинули ее дом. Вас видела и узнала одна пожилая пара, прогуливающаяся неподалеку от дома госпожи Адельберг.

— Вы что, обвиняете меня в этих убийствах? — запылал взглядом Борис.

— Обвиняет суд, — спокойно произнес Поль.

— Значит, подозреваете?

— Я веду дознание, — не ответил на вопрос князя Иван Иванович. — А вы, что бы вы делали на моем месте в подобной ситуации?

— Вы правы, господин Поль, — подала вдруг голос Косливцева. — Основания подозревать князя Бориса Сергеевича у вас вполне имеются.

— Что ты говоришь, Нюта? — удивленно вскричал Борис.

— Погоди, не кипятись, — махнула на него рукой Анна и перевела взгляд на весьма удивленного ее репликой полковника, правда, ожидающего вслед за этим некоего подвоха. И он не ошибся. — Однако у вас, Иван Иванович, в вашем дознании есть один изъян.

— Какой же? — насторожился Поль.

— Мотив, — быстро произнесла она. — У Бориса Сергеевича абсолютно нет никакого мотива во всех этих убийствах и покушениях. Он менее недели в городе и посему не может иметь и маломальской обиды на всех этих женщин.

— Ну, отчего же, — не совсем уверенно произнес Поль, понимающий, конечно, что эта мадемуазель попала в самое уязвимое место его дознания. Найди он у Болховского мотив хотя бы к одному из убийств, он бы пришел не с беседой, а с ордером на арест. Однако полицмейстер продолжал сопротивляться. Так, по инерции… — Ведь кто-то из них мог отказать князю в его ухаживаниях.

— И он затаил обиду и решил отомстить? — воскликнула Косливцева и в волнении поднялась с кресла. — Ха-ха-ха, — деланно рассмеялась она, и оба мужчины, Иван Иванович по жизненному, а паче служебному опыту, а Болховской с удивлением первооткрывателя, почувствовали в ее смешке нотку ревности. — Я много лет знакома с Борисом Сергеевичем. И уверяю вас, господин полковник, весьма сомнительно, чтобы кто-то из них смог бы отказать князю Болховскому. И даже если бы это было так, наш князь попросту перевел бы свое внимание на другую, как делал это уже не раз. Что же касается мадам Натали Адельберг, то, насколько я успела понять, здесь у князя и вовсе был полный карт-бланш.

Князь Борис во все глаза смотрел на Анну. Ее глаза пылали. От волнения на щеках выступил легкий румянец, и теперь она не казалась серенькой мышкой, какой ее привык обычно видеть Болховской. Ее можно было назвать красивой, обладающей той неброской красотой, которая открывается постепенно и не каждому.

«Она восхитительна, не правда ли?» — произнес про себя князь.

«Правда», — завороженно глядя на Анну, ответил Борис.

«А ты столько лет не хотел этого видеть», — с укором произнес голос.

«Не хотел…» — согласился Болховской.

Косливцева, встретившись взглядом с Борисом, смутилась и опустилась в кресло. А тот, продолжая диалог с самим собой, пришел в себя только после слов, дважды повторенных полицмейстером:

— Вам надлежит явиться завтра в управление и дать письменные показания, слышите, князь? И прошу вас не выезжать из города, слышите?

— Да, да, конечно, я понял, — скороговоркой произнес Борис, пораженный своим открытием. Провожая полицмейстера, он несколько раз оглянулся на задумчиво сидящую Анну, словно впервые ее увидел лишь минуту назад. Когда он вернулся, незнакомка, забравшаяся в кресло с ногами, сказала ему голосом Анны Косливцевой:

— А ведь Иван Иванович прав. Все эти несчастия каким-то образом связаны с тобой, дорогой князь.

— Ты думаешь? — не нашелся более ничего сказать Борис.

— Думаю, — серьезно ответила Анна и прикусила губу.

9

Накануне Николина дня Анна вместе с отцом направилась в Адмиралтейскую слободу, где спускали со стапелей два военных морских судна: корабль «Громовержец» и транспорт «Лещ».

Она смотрела на возбужденное лицо Петра Антоновича, который никак не мог усидеть в закрытой коляске, все время беспокойно вертелся, постоянно выглядывая в окно. Спуск судов на воду для командора Косливцева, хотя и находящегося в отставке, всегда был праздником. Что-то было в этом событии такое, отчего не только у него, но и у самой Анны замирало сердце, наворачивались слезы, и пробегали по телу холодные мурашки. Что-то ухарски веселое и гордое. Хотелось вынуть шпагу и тотчас бежать брать Азов или Рымник или, забросив в небо цилиндр или шляпку, прокричать во все горло «Ура!».

В этот день у стапелей собрались, кроме нескольких тысяч народу, его высокопреосвященство архиепископ Амвросий, вся губернская и городская головка, в обязательных по сему торжественному случаю виц-мундирах, во главе с губернатором графом Ильей Андреевичем Толстым и, разумеется, весь казанский бомонд в парадных одеждах.

Многотысячная толпа ликовала, орала тысячами глоток, бросала в небо шапки и рвала на груди рубахи, когда после водоосвящения сошел со стапелей двухмачтовый транспорт «Лещ» 30 футов в длину и ширину; и, подняв в реке небывалую волну, скользнул в Волгу 95-футовый красавец «Громовержец», трехмачтовый бомбардирский корабль с тремя мортирами и двумя гаубицами.

После сего волнующего события, начальствующий Адмиралтейством его превосходительство флота капитан-командор Иван Григорьевич Перельшин пригласил всех дворян города отобедать у него на Адмиралтейском дворе.

Столы были накрыты в чертежной, возле большой модели 74-пушечного линейного корабля в полном вооружении. Корабль был наполовину обшит, наполовину нет, дабы желающие могли лицезреть его внутренности.

Анна с любопытством рассматривала сию диковинку. Как-то незаметно для нее рядом оказался Болховской, и они погрузились в увлеченное обсуждение соответствия модели настоящему кораблю.

— А что, Иван Григорьевич, стреляют ли пушки вашего корабля? — полюбопытствовала Анна.

— Конечно, — не без гордости ответил капитан-командор.

— Не соблаговолите ли продемонстрировать? — высказал их общую с Анной просьбу Болховской.

— С удовольствием. Дамы и господа! Праздничный залп!

Его превосходительство самолично забил в пушечку заряд, пользуясь зубочисткой, и поднес крохотный фитиль.

— Прошу вас, отойдите, — произнес он, и, когда все расступились, приложил фитиль к игрушечному стволу длиной не более детского мизинца. Тотчас пушечка плюнула бумажным шариком, исполняющим роль ядра, и испустила дымок, немного откатившись на лафетике с крохотными колесиками от корабельного борта, как настоящее орудие.

— Чудесно! — искренне восхитилась Анна. — Ваша модель выше всяких похвал.

— А мне можно попробовать? — подошла к макету Лизанька Романовская.

Такой девушке отказать в чем-либо было совершенно невозможно, и капитан-командор Перельшин, разумеется, ответил:

— Сделайте одолжение.

Он снова зарядил пушечку, зажег фитилек и дал его Лизе.

— Стрелять только по моей команде, — шутливо сдвинув брови к переносице, предупредил он. — Готовы?

— Готова, — звонко отозвалась Лизанька.

— Залп! — махнул рукой Перельшин.

Девушка приложила фитиль к стволу. Пушечка снова, испустив дымок, выбросила из жерла тлеющий бумажный шарик. Очевидно, его превосходительство в своем желании угодить первой красавице губернии на сей раз засыпал в пушечку несколько больше пороху, поэтому бумажный комочек отлетел довольно далеко, ударился в край стола, ткнулся в подол бархатного платья Анны и, загоревшись, упал к ее ногам. Дамы вскрикнули, мужчины замерли. Анна спокойно тряхнула подолом и наступила на тлеющий комок. Вернее, попыталась это сделать, потому как на секунду ее опередил Болховской, и ее атласная туфелька со всего маху опустилась на ботфорт князя.

— Да ты мне ногу отдавишь, mon ange [4], — прошептал он чуть слышно. — Сколько ж в тебе веса?

— А ты вечно лезешь меня спасать, — так же тихо отозвалась Анна. — Без тебя бы справилась.

— Вот это выстрел! — громко воскликнул губернатор и одобрительно улыбнулся побледневшей Лизаньке. — Но полагаю, пора бы нам, господа, и отобедать.

— Прошу, — засуетился командор Перельшин. — Прошу, дамы и господа, закусить, чем Бог послал.

Присутствующие с облегчением заулыбались и двинулись к столам.

— Не стой столбом, — снова тихо обратилась Анна к Болховскому. — Ступай к невесте, вон у нее какое растерянное лицо.

— Иду, иду. — Болховской отыскал глазами княжну Надин Баратаеву, мило улыбнулся ей и обернулся к Анне. — Право же, Нюта, не думал, что для меня все это будет так тяжело. Решение принято, а я места себе не нахожу.

Тоска, прозвучавшая в его голосе, заставила сжаться ее сердце. Так уж повелось, что она всегда болезненно переживала его горести и неудачи. И, несмотря на то, что он был старше ее на два года, в глубине души считала его все тем же непоседливым и веселым отроком, коего знала пятнадцать лет назад. Она успокаивающе коснулась его руки:

— Это потому, что впереди неведомое. Вот ты и волнуешься. Дай себе время. Все будет хорошо.

— Нет, Нюта. Что-то не так.

— Хватит, — строго ответила Анна. — Что за куралесы ты тут мне разводишь. Ступай к невесте!

— Извини, — проворчал Борис и направился к столу.

В отличие от князя Болховского, Вседержитель сегодня, верно, находился в хорошем настроении, потому как послал на обед казанскому дворянству судачка парового, пироги с белорыбицей, поросят с хрустящей корочкой под хренком, царскую ушицу, шниц по-венски, ростбиф в портере, уток с фаршем из языка, жареных чирков, восемь видов паштетов, опят маринованных, рыжиков соленых, баранью печенку с лучком, куриные пупки и жареные тирольские каштаны.

Малага лилась рекой. Мадера и мальвазия были ниспосланы в бочонках с серебряными крантиками, а все одиннадцать сортов водок подавались в пузатых штофных графинчиках богемского стекла.

Фрукты стояли в хрустальных вазах. Ананасы из адмиралтейских теплиц, на первый взгляд целые, рассыпались дольками при первом же прикосновении.

Бланманже на десерт в форме симпатичных зверушек и рыб подавалось в розетках из фруктов, которые при желании можно было съесть тоже. Словом, Бог и капитан-командор расстарались на славу.

Где-то посередине обеда, когда отзвучали тосты за Государя Императора и Государыню Императрицу, наследника Цесаревича и весь Царствующий Дом, когда уже выпили и за его сиятельство губернатора, и за его высокородие господина губернского предводителя, Болховской поднялся и попросил слова.

— Господа! — громко произнес он. — Я хочу воспользоваться случаем и объявить о моей помолвке с…

И хотя многие за столом знали, кого объявит сейчас своей невестой князь, в чертежной Адмиралтейства повисла напряженная тишина.

— …с княжной Надеждой Семеновной Баратаевой. С сегодняшнего дня мы жених и невеста.

Он беззаботно улыбнулся и посмотрел на вставшую рядом невесту. Глаза Надин были опущены, щеки заливал густой румянец.

— Что касается дня свадьбы, то об этом будет сообщено особо.

У корнета Аристова, сидящего прямо против Анны, хрустко лопнул в руке бокал, князь Баратаев как-то слишком громко для сего присутствия высморкался в батистовый платок, а одна из дам деланно рассмеялась. Через мгновение уже весь стол кричал «ура!» и тянулся бокалами к жениху и невесте, кроме старой девы и синего чулка Анны Косливцевой, тревожно взиравшей на уголок правого глаза Болховского, где беспрестанно вздрагивала крохотная жилка.

10

Беспокойство не покидало князя все последующее время обеда. По укоренившейся привычке обольщать и пленять дам, он нежно ухаживал за своей невестой, остроумными замечаниями вызывая улыбку на ее смущенном лице, ласково и незаметно пожимал чуть дрожащие пальчики Надин, но внутри у него было пусто и холодно. Время от времени его глаза скользили по знакомым лицам, неизменно наталкиваясь на внимательный, напряженный взгляд Анны.

«Почему не она?» — неожиданно подумалось ему. Отчего он вздумал жениться на барышне, пусть и прелестной, но виденной им до сего рокового момента от силы три-четыре раза. Почему не на Анне, например? Сейчас сидели бы они рядом, обменивались колкостями или подтрунивали тишком над… да вот хотя бы над губернатором Ильей Андреевичем. А потом удрали бы от всех на яхту Косливцевых, и там на речном просторе… Что бы там было на речном просторе Болховской при всем своем опыте представлял с трудом, потому что это все же была Анна, его Анна.

Он снова взглянул на нее, облаченную в бархатное, мало шедшее ей платье цвета маренго, хотя и с положенным декольте, но полностью прикрытым шалью брюссельского кружева, бархатном же огромном токе, скрывающем ее волосы. Что-то похожее на чувство досады тронуло губы Бориса, — полное отсутствие вкуса в одежде было так характерно для подруги его детства. Почему она скрывает свое сильное, гибкое тело за этими нелепыми нарядами? И разве можно увидеть под этим нескладным головным убором ее великолепные волосы? Когда-то гувернантка Анны прикладывала неимоверные усилия, чтобы привести в надлежащий вид ее кудри. Но они, как и сама Анна, не признавали никаких канонов и часто, каштановым водопадом закрывали плечи хозяйки. При ярком солнце они чуть отливали медью, а при свечах в них мерцали рубиновые блики. Да, память у князя была отменная.

— Господа, — вывел его из раздумий голос командора Перельшина, — прошу в курительную.

Стулья задвигались. Большинство мужчин потянулись вслед за хозяином, дамы постарше пересели от стола на мягкие канапе, стоявшие вдоль стен чертежной, те, что были помоложе принялись прогуливаться по комнате, весело щебеча. Некоторые барышни в сопровождении своих кавалеров выпорхнули из помещения под предлогом осмотра здания Адмиралтейства.

Борис, конечно, остался с невестой, следя взглядом за Анной, которая так же поднялась из-за стола и направилась к выходу. Она оглянулась на него, растерянно стоящего возле стола, виновато посмотрела ему в глаза, словно хотела сказать: прости-де, друг, но здесь я ничем не могу тебе помочь. И ушла, опустив голову.

— Я схожу, поправлю прическу, — услышал он бархатный голос невесты.

— Как вам угодно, — отозвался Борис и посмотрел на Надин. Хороша, конечно, очень хороша, но…

— К кофею я вернусь. А вы покуда сходите в курительную и, вообще, знайте, — она понимающе улыбнулась, — я не собираюсь претендовать на ваши привычки и давние привязанности.

Не дойдя до курительной комнаты, Болховской заметил Анну, стоявшую одиноко у окна, из которого открывался вид на верфь, и удовлетворенно отметил, что при виде его в глазах ее вспыхнул радостный огонек.

— Поздравляю тебя, — мягко произнесла Косливцева. — Надеюсь, пребывание в статусе жениха окажет на тебя благотворное влияние, и ты наконец остепенишься.

— А ты хочешь, чтобы я остепенился? — спросил Борис.

— Не мешало бы, — пристально посмотрела она в глаза Борису, и тут раздался крик. Страшный, стонущий и совершенно дикий, от коего у многих из присутствующих на обеде заныло под ложечкой, а по коже побежали холодные мурашки.

— Что это? — вздрогнула Анна.

Первым на сии ужасные звуки среагировал полковник Поль. Верно определив, что крик исходил из дамской комнаты, специально устроенной близ входа в залу, он бросился туда. Мужчины со встревоженными лицами покинули курительную комнату и устремились вслед за полицмейстером. Вместе с ними побежали на крик и Болховской с Анной.

Увиденное Косливцевой навек поселило в ней убеждение о хрупкости человеческой жизни. Много позднее, люди, знающие ее, станут непрестанно удивляться казалось бы совершенно полярным чертам ее характера: твердость духа и смелость невероятным образом будут сочетаться в ней с тонким чувством опасности и болезненным страхом за своих близких. Сейчас же Анна, прикрыв ладошкой рот и готовая вот-вот сорваться в крик, во все глаза смотрела на лежащую в двух шагах от дамской комнаты княжну Надин Баратаеву. Невеста князя Болховского лежала на полу, раскинув руки и неестественно вывернув голову. Из тонкой девичьей шеи, во впадинке, чуть выше ключицы торчала глубоко вонзенная шляпная шпилька, из-под которой стекал на пол ручеек крови. Несомненно, она была мертва. Вероятно, удар был нанесен в дамской комнате, но ей удалось все же выйти из нее и сделать несколько шагов, после чего смерть настигла княжну. Рот ее был полуоткрыт, в голубых глазах застыло выражение боли и удивления.

— Не трогать! Ничего не трогать! — суетился возле тела княжны полковник Поль.

Подошел и бухнулся на колени возле тела дочери князь Семен Михайлович Баратаев. Беззвучно зарыдал, закрыв лицо руками, корнет Аристов, безумно влюбленный в княжну и ходивший за ней тенью, о чем знал весь город. Резко запахло фиалками, лавандой и иными галантерейными фимиамами. То кавалеры растирали виски о-де-колоном своим дамам, не выдержавших сего ужасного зрелища и попадавших в обморок.

Откуда-то из толпы вынырнул губернатор, лысый, с короткими ножками и внушительным животом. Потрясая багровыми щечками, призвал, срывающимся голосом, соблюдать спокойствие, отдал какие-то распоряжения и отбыл с дочерьми восвояси в карете с родовым гербом. За ним стали разъезжаться остальные гости. Капитан-командор Перельшин бессильно опустился на стул и то и дело задавал суетившейся возле него жене один и тот же вопрос:

— И зачем я затеял этот обед?

А потрясенный князь Болховской так и стоял над телом Надин, покуда Анна не потянула его за рукав.

— Пойдем отсюда, Борис. Ей ты уже ничем не сможешь помочь.

— Погодите, князь, — остановил их Иван Иванович. Выглядел он виноватым и не сразу решился произнести следующую фразу. — Я хочу выразить вам свое соболезнование по поводу… кончины вашей невесты и вынужден принести извинения в своих подозрениях на вас относительно… несчастий, произошедших в городе, — наконец сказал он. — Я видел вас близ курительной комнаты, когда произошло… убиение Надежды Семеновны. Поскольку у вас несомненное alibi, то все ограничения по поводу свободы ваших передвижений прошу считать аннулированными. Еще раз приношу вам свои искренние…

— Неужели вы не понимаете? — не дала договорить полицмейстеру Анна. — Конечно же, во всех этих убийствах князь Болховской совершенно невиновен. Но они были совершены именно…

Не говоря более ни слова и не попрощавшись с Иваном Ивановичем, Анна, взяв под руку Бориса, повела его к выходу.

— Куда ты? — безучастно спросил он, невольно подчиняясь ее напору.

— Нам надо поговорить.

— Завтра, давай завтра.

— Сегодня, Борис. И не спорь со мной, ведь ты знаешь, что это бесполезно.

— Знаю. И все равно — завтра. Или лучше послезавтра.

Он остановился, сунул руку в один карман, другой.

— Что ты ищешь?

— Вещицу одну… Портсигар. Впрочем, не важно… — Болховской замолчал и бессильно опустил руки.

Анна заглянула в его больные глаза, и он увидел в ее взгляде жалость, заботу, нежность и еще что-то такое, чего в ее взоре, раньше он никогда не замечал.

11

— А мне пле… безразлично, принимает он или нет! Пусть все катится в тартарары, но я увижу его!

Сей громкий возглас за дверью оторвал князя Болховского от мрачного созерцания гризельных узоров на потолке своего кабинета. В воздухе стоял удушливый запах винного перегара и прогорклого сигарного дыма. Около кушетки и на залитом анисовкой столе стояли и валялись опорожненные бутылки. Робкий солнечный лучик, проскользнувший сквозь плотные гардины, слабо освещал сию неприглядную картину.

Дверь кабинета с грохотом распахнулась, и на пороге, как грозная богиня мщения Немезида, возникла мадемуазель Косливцева. Она близоруко сощурила глаза, отыскала взглядом кудлатую голову князя и уперла руки в бока:

— Прекрасно! Поглядите-ка на него! Зарылся как барсук в грязную нору и грызет себя.

— Анна, прошу тебя, уйди, — бесцветным голосом ответил Болховской и повернулся на кушетке спиной к нарушительнице его уединения.

— И не подумаю! Федор! Сей же час убрать этот свинарник! — обратилась она к маячившему за ее спиной лакею, решительной походкой направилась к окну, резко отодвинула гардины, с трудом, но все же открыла створки, впуская в кабинет поток солнечного света, утренний гомон птиц, росистую свежесть летнего утра. Потом уселась в кресло напротив кушетки, закинула ногу на ногу и, поджав губы, стала нетерпеливо наблюдать за суетливой работой двух горничных и лакея. В считанные минуты бутылки исчезли, стол заблестел чистотой, а на полу не осталось и следа сигарного пепла.

— Может, еще чего изволите, барышня, — с благодарностью глядя на Анну, спросил слуга.

— Кофею. Мне и барину.

— Сию секунду будет исполнено.

И действительно, дымящийся кофей в чашках из саксонского фарфора появился почти мгновенно, наполнив комнату крепким, бодрящим ароматом. Когда дверь за Федором закрылась, Анна уставилась в обтянутую полосатым архалуком спину Болховского, но никакой реакции не последовало.

— Повернись ко мне, чурбан ты неотесанный, — приказным тоном произнесла она.

— Отстань, — глухо прозвучало в ответ.

— И не подумаю. — В три шага Анна оказалась у кушетки, ухватилась крепкой рукой за его плечо и повернула к себе. Жалость острой иглой кольнула ее сердце, когда она увидела заросшее темной щетиной лицо, припухшие веки, угрюмый, опустошенный взгляд.

— Перестань, дорогой, — чуть дрогнувшим голосом произнесла она. — Ты сам на себя не похож.

Борис как-то неуверенно приподнялся, сел на кушетку.

— Меня прежнего больше нет, Нюта. Меня убивали вместе с ними, а я и не заметил. С каждой из них… — Он закрыл лицо руками.

Анна опустилась рядом, порывисто обняла, прислонив его голову к своему верному плечу. Она гладила его спутанные темные кудри, чуть покачивая и шепча бессмысленные слова утешения. Не смысл этих слов, а скорее ее тон стал медленно проникать под ледяную оболочку, как в тисках державшую сердце Болховского уже много дней.

— Ш-ш-ш, все пройдет. Ты сильный, смелый. Ты все преодолеешь. Я помогу тебе.

Она замолчала, чувствуя как его дыхание, пробиваясь сквозь тонкую ткань летнего платья, согревает ее плечо и тысячами жарких ручейков разливается по телу. Такое новое, непонятное ощущение, и вызвал его он, Борис. Словно почувствовав что-то, Болховской отстранился, провел по лицу рукой будто снимая невидимую паутину.

— Чем ты мне поможешь, Нюта? — обреченно спросил он. — Не в твоих силах воскресить их.

— И жизнь, и смерть едино от Господа нашего, Он единственный вершит судьбами. А вот убийцу найти в наших силах. Пусть его судит не только Божий суд, но и людской.

— Найти убийцу? — горько усмехнулся Борис. — Он перед тобой…

— Не мели чепуху! — резко оборвала его Анна. — Нечего на себя чужой грех возводить, у тебя своих полный короб. Потравил себе душу и довольно, пора и за дело приниматься.

Князь резко поднялся с кушетки, подошел к окну, вдохнул наполненный ароматами луговых трав воздух, окинул взглядом легкие арабески облаков в бездонном небе. Ощущение вины не покинуло его, но тяжесть ее стала меньше, ушла вглубь, уступив место мощному желанию сей же час, немедленно что-то предпринять. Не велика доблесть дурманить себя вином, пытаясь уйти от горьких мыслей. Что случилось то случилось, прошлого не изменить. Но в твоих силах найти злодея.

— Ты права, Аннета, полиция полицией, а я мог бы провести собственное дознание.

«Слава Богу! „Аннета“ звучит уже бодрее, — с облегчением подумала Косливцева. — Жизнь, кажется, налаживается».

— Не ты, а мы, — поправила она его. — Тем более что у меня уже есть кое-какие соображения.

Болховской живо обернулся к ней, с нескрываемым любопытством поинтересовался:

— Какие же?

— Для тебя, может быть, весьма неожиданные. Поэтому сначала выслушай, не перебивай.

— Хорошо, — легко согласился князь.

— Я полагаю, что все эти убийства и покушение на княжну Давыдову были совершены одним человеком. Точнее, женщиной…

— Женщиной? — пораженно протянул Болховской.

— Женщиной, — утвердительно кивнула в ответ Косливцева. — Обрати внимание на способы и орудия убийств. Княжна Давыдова — что-то тонкое и острое, похожее на вязальную спицу, а может, шляпную шпильку? Кити — яд. Адельбергша — удар по голове канделябром, но, видимо, у злодейки расчет на свои силы был небольшой, посему для верности последовала подушка на лицо. И, наконец, княжна Надин — уже точно шляпная шпилька. Мужчина скорее бы предпочел кинжал или пистолет, ваш брат не боится крови. Так что способы и орудия убийства с большой долей вероятности можно назвать дамскими.

— Дамскими, — задумчиво произнес Болховской. — Похоже, но мотив, каков мотив?

— Неужели сам не догадываешься? — чуть раздраженно произнесла Анна.

— Ревность? Ты на это намекаешь? — приподнял брови князь, увидев нежный румянец на щеках подруги. — Не такой уж я Адонис, чтобы из-за меня дамы друг друга резали.

— Возможно, и не Адонис, — ворчливо ответила Косливцева, — но устоять перед твоим напором и обаянием нелегко.

— Ты так считаешь? — спрятал он в уголке рта усмешку.

— При чем здесь я! — вспыхнула как маков цвет Анна.

— Но ты ведь считаешь меня неотразимым?

— Что ты прицепился, как репей? Другие так думают, и довольно с тебя, — отрезала она. — Лучше вспомни, за кем ты успел еще приволокнуться по приезде сюда. А заодно и более давние грешки повороши.

— М-м-м, как-то неловко обсуждать свои амурные дела с барышней, — поморщился князь.

— Ничего, с тебя не убудет. Ранее все выкладывал, а теперь вдруг сконфузился?

— Не горячись, душа моя. Итак. Кроме тех, кого ты уже называла, дочь городского головы Дуняша Квасникова остановила на себе мое внимание; чуть приударил за губернаторской дочкой, более для того, что б ее батюшку Илью Андреевича подразнить. Пожалуй, и все. А старые, вернее, старинные мои привязанности либо замужем, либо отсутствуют, либо… — Лицо князя вдруг застыло и побледнело, — в могиле.

— О ком ты? — с тревогой глянула на него Анна.

— О Вареньке Коковцевой. Но она ведь от несчастного случая погибла, — торопливо заговорил Борис, будто доказывая себе что-то. — В том страшном пожаре. Помнишь?

— Помню, — отозвалась Косливцева. — Значит, она не в счет.

После недолгой паузы Болховской тяжело вздохнул и добавил:

— Может, и в счет. Господин Кекин мне рассказывал, что обстоятельства ее смерти показались ему несколько странными.

— Нафанаил Филиппович? Что ж, он человек наблюдательный, острого ума, его слова надо принять во внимание.

— Итак, что мы имеем. Некто, вернее, некая дама избавляется от соперниц, то бишь от женщин, так или иначе привлекающих мое внимание. Потенциальных жертв две: графинечка Толстая и дочурка городского головы.

— О них не беспокойся, — встрепенулась Анна. — Губернатор с семейством отбыл в Петербург, а городской голова отправил дочку к родне в Нижегородскую губернию.

— Вот и славно. Значит, все будут живы и здоровы, — обрадовался Болховской, потом задумался. — Только вот как злодейку сыскать? Ведь, кроме того, что это женщина, и… обожает меня, мы ничего не знаем.

— А этого вполне довольно, — твердо произнесла Косливцева.

Борис пытливо вгляделся в лицо подруги.

— Выкладывай свой план, Макиавелли, по этой части ты у нас дока, — усмехнулся он.

— Не могла же я просто так сидеть, сложа руки, — смущенно ответила Анна, и щеки ее опять покрыл предательский румянец, — пока ты тут самоистязанием занимался. Думала, думала и надумала.

— Выкладывай, не томи.

— Наша тайная почитательница твоей… персоны, — Анна украдкой окинула взглядом ладную фигуру князя, — проявляет себя только в случае, если ты начинаешь оказывать знаки внимания какой-либо даме.

— Это очевидно.

— Поэтому, чтобы сподвигнуть ее на новые преступные деяния, необходимо, чтобы ты вновь за кем-нибудь приударил… — Она сконфуженно умолкла.

— И за кем же? — вкрадчиво поинтересовался Болховской, мгновенно догадавшись, что претендентка на сию незавидную роль сидит перед ним.

12

Анна и сама не понимала, почему именно этот план показался ей единственно правильным. Можно же было пойти путем, коим шло и официальное дознание, — тщательно исследовать улики, переговорить со свидетелями, которые охотнее откровенничают с частными лицами, нежели с полицейскими чинами, покопаться в прошлом Бориса и казанского бомонда, авось и отыщется ниточка. Так ведь нет! Порискованней стратегию придумала, да и роль себе весьма своеобразную отвела. Вот и отдувайся теперь.

— Нечего из себя бекаса изображать! — фыркнула она.

— И все же, я хотел бы услышать ответ на свой вопрос, — настойчиво повторил князь.

— Прекрасно! Ты его услышишь. Я предлагаю тебе поухаживать за мной. Не думаю, что с твоей стороны это будет большой жертвой. Таким образом, мы выманим злодейку из ее логова и не причиним вреда невинным жертвам твоего внимания. Как ты сам понимаешь, ухаживание будет формальным, для публики.

— Так я и подумал! — взорвался Болховской. — Всегда знал, что ты мастерица на шальные идеи, но эта самая безумная из них!

— Ничуть не бывало! — в тон ему ответила Анна. — Я все тщательно продумала. Ты большую часть времени будешь рядом, а дома я в безопасности, там батюшка, через неделю брат приезжает в отпуск, он нам поможет. Можно и Фаню Кекина в наши планы посвятить, человек он надежный.

— Знаешь, одна казанская барышня, Полина Сеславина, однажды тоже сыграла подобную роль и чуть не лишила себя жизни, мы с друзьями еле успели ее спасти [5].

— Но ведь успели же, — горячо отозвалась Анна.

— Успели. Да… — Болховской внимательно посмотрел на нее. — И в результате сего демарша она стала супругой князя Всеволожского.

— Я не в коей мере не претендую на твою драгоценную свободу! Очень нужно! — от обиды у девушки перехватило дыхание. — Да я скорее выйду замуж за… крокодила!

— С чего бы, mon ange, такая немилость? Не ты ли недавно говорила о моей неотразимости? — напомнил ей Болховской.

— Из-за нее ты и скачешь из постели в постель как… как…

— Крокодил? — подсказал Борис.

— Как кузнечик! — выпалила она, посмотрела на князи и вдруг неудержимо, до слез, звонко расхохоталась.

Улыбнулся и Болховской.

— Вероятно, в виде зеленой букашки с вывернутыми назад коленками я вызываю у тебя весьма теплые чувства.

— Прости меня, — сквозь смех проговорила она. — Но из тебя получился бы чрезвычайно милый кузнечик.

— Я и в нынешнем виде чрезвычайно милый, — чуть высокомерно отозвался Болховской, потом посерьезнел. — Посему и не хочу ни в коей мере подвергать тебя опасности.

— Опасность минимальная. Мы же не будем лезть в пекло. Узнаем, кто это, а остальное предоставим полиции.

Болховской понимал, что, если Анна что-то задумала, разубедить ее может только Господь Бог или его архангелы, нет, пожалуй, архангелы оказались бы бессильны. Надо что-то предпринять.

— Аннета, пойми, твой план не продуман серьезно и имеет слабые стороны.

— Какие это? — возмутилась девушка.

— Ты берешься играть роль моего нового увлечения. И мы должны показать окружающим, что я в тебя влюблен. Да?

— Да.

— Так, так, так. — Борис медленно опустился на кушетку и застыл в несколько ленивой, небрежной позе. — Встань, пожалуйста.

— Это еще зачем? — насторожилась Анна.

— Встань, будь добра, — в тоне Болховского послышались нетерпеливые нотки.

Анна фыркнула, но поднялась с кресла и встала перед ним, не замечая, что нервно теребит руками подол своего летнего платья в веселенький цветочек, фасон коего даже в провинции вышел из моды лет пять назад.

— Не хочу тебя обидеть, дорогая, но, если ты намерена временно стать предметом моей страсти, даже понарошку, придется полностью сменить твою экипировку.

Борис через силу постарался придать своему лицу легкий налет цинизма, очень уж ловко сидело сие устаревшее произведение портновского искусства на ее высокой, излучавшей энергию фигуре.

— А чем тебя эта не устраивает?! И не надо на меня пялиться, как на кобылу на торгах. — Она со всего маху плюхнулась обратно в кресло. То жалобно скрипнуло.

— Аннета, сердце мое, весь свет знает, что князь Болховской волочится за самыми хорошенькими и элегантными дамами, подчеркиваю — элегантными дамами, кои одеваются по последней парижской моде. На меня равняются. Ты что этим бабушкиным платьем хочешь погубить мою репутацию? — нахально улыбнулся он.

— Тоже мне репутация, — пробурчала Анна. — Селадон, повеса.

— И у повес есть своя репутация, которой мы очень дорожим. Так что будь добра, если решишь все же изображать даму моего сердца — обновляй гардероб, посоветуйся с модисткой или вон хоть с Лизанькой Романовской, она — барышня со вкусом.

Анна сидела, упрямо сжав губы и выслушивая, как ей казалось, со стоическим спокойствием нелепые поучения Бориса. Она всегда сознавала, что обладает внешностью вполне заурядной, а в нынешнее время еще и не модной: каштановая грива волос, смугловатая кожа, карие глаза. Фигура, правда, вполне приличная, только вот рост высоковат, с Борисом они почти вровень, ну может быть, она на вершок поменее. И в чем он, безусловно, прав — она начисто лишена чувства стиля. Батюшка всегда строго внушал детям, что главное в человеке его душа и характер, а внешность есть едино мишура, изысканное же платье часто бывает личиной, прикрывающей людские пороки. Посему в одежде главное — опрятность, чистота и удобство. Без материнской руки, в мужском окружении своего дома она так и не научилась искусству выбирать наряды себе под стать, подчеркивая достоинства и скрывая недостатки. Но для человека мыслящего нет ничего невозможного! Ужо будет тебе новый гардероб, князюшка, глаза на лоб повылезают.

— И что, позволь спросить, у тебя на голове? — раздался вдруг прямо над ней голос Болховского.

— Ты о чем? — подняв на него недоумевающие глаза, пролепетала Анна. Но ловкие пальцы князя уже развязали ленты, и шляпка оказалась в его руках. Борис разглядывал ее с любознательностью ученого-натуралиста, увидевшего в кунсткамере некий неизвестный ему экземпляр флоры или фауны. — И сделай что-нибудь с волосами. Что ты их вечно прячешь?

В одно мгновение он вынул шпильки из прически Анны, и каштановая волна хлынула ей на плечи.

— Ну это уж чересчур! — Она стремительно поднялась с кресла, вырвала шляпку из рук Болховского и сердито нахлобучила ее прямо на распущенные волосы. — Ты слишком многого хочешь!

Не прощаясь, она решительно протопала к дверям и, еле сдерживая слезы, выскочила вон.

Князь Болховской задумчиво посмотрел ей вслед, потом перевел взгляд на остывший кофе и пробормотал:

— Боюсь, что я действительно хочу слишком многого…

13

Четыре дня князь Болховской не видел адмиральскую дочку, четыре долгих, изнурительных дня. Несколько раз он заезжал с визитом к Косливцевым, но заставал дома только командора Петра Антоновича, вел с ним неторопливые беседы, покуривая сигары и погружаясь в воспоминания последних военных кампаний. Один раз даже напросился на обед, но Анна так и не появилась.

«Где ее черти носят?» — вопрошал сам себя князь, с раздражением вперив взор в крону молодого дубка. Сей ни в чем не повинный дубок рос как раз напротив скамьи, выбранной Борисом в качестве наблюдательного пункта в самом начале аллеи Черноозерского сада. Именно сюда в послеполуденные часы казанское благородное сословие приезжало совершить неторопливый променад, дабы обменяться последними новостями, на других посмотреть, да и себя показать.

Оживленный разговор привлек внимание Болховского. Компания молодых людей спускалась по ступенькам лестницы у входа в парковую аллею. Среди прочих Борис приметил своего знакомца Нафанаила Кекина, князя Асанова, а помимо него еще двух, весьма изящно одетых дам с легкими зонтиками-омбрельками в руках. Одну он узнал сразу. Это была известная московская щеголиха и светская львица графиня Апраксина, у коей под Казанью в Лаишевском уезде имелись обширные владения, и каждое лето она живала там, отдыхая от «скуки» столичной жизни и ворчания престарелого супруга. Лицо второй мешали разглядеть поля шляпки из итальянской соломки, украшенной алыми маками. Из-под них виднелись только яркие, дразнящие воображение губы с игриво приподнятыми уголками. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружево зонтика, бросали трепетную резную тень на грудь и плечи незнакомки, открытые весьма смелым декольте. Легкий ветерок игриво теребил складки воздушного батистового платья, то скрывая, то соблазнительно облегая стройное тело. Она была вся сияние летнего дня, пахнущего медом и душистыми полевыми травами, наполненного гомоном птиц и стрекотом кузнечиков. Но что-то в ней встревожило князя. Кузнечиков!

Сердце пропустило удар. Болховской стремительно поднялся со скамьи, расправил плечи и, почти печатая шаг, направился к весело щебетавшей компании.

— Добрый день, дамы и господа. Мое почтение, графиня, — любезно произнес он, склонив голову к руке Апраксиной.

Неторопливо выпрямившись, он повернулся к другой даме. Маки на шляпке замерли, затем вздрогнули и поползли вверх. И на Бориса глянули знакомые с детства лучистые глаза Анны. Он ожидал этого, но все-таки был ошеломлен. Увидев застывшую фигуру Болховского, она едва могла скрыть довольную улыбку.

Четыре дня назад, с трудом сдерживая злые слезы, Анна пулей выбежала из дома Болховского, единым духом взлетела в двуколку и с места пустила своего гнедого в галоп. Он хочет, чтобы она выглядела как его бывшие пассии? И сомневается, что сия метаморфоза возможна? Что ж, ваше сиятельство, вы получите желаемое! Будут вам и платья-шляпки, и шали-веера, да такие, что удар хватит! Но одно дело решить что делать, другое — как этого достичь.

Проезжая по пыльным улицам города, Анна ломала себе голову над тем, кто же ей поможет свершить сие волшебное преображение. Лизанька Романовская? Ну уж дудки! Может, Сашенька Апехтина? Это еще хуже. Заморит ее своими поэтическими опусами так, что до нарядов, пожалуй, дело не дойдет. Господи Всемилостивый! Помоги и наставь меня, не многого прошу, всего-то пару-тройку приличных платьев!

И Господь услышал ее отчаянную мольбу. Поворачивая к своей усадьбе в Большой Лецкой улице, заприметила она впереди высокую худощавую фигуру господина Кекина.

— Нафанаил Филиппович! — окликнула она молодого человека, остановив гнедого в нескольких шагах от него. — Добрый день!

— Рад вас приветствовать, мадемуазель Косливцева, — искренне улыбнулся ей отставной поручик.

— Не окажете ли мне любезность, господин Кекин?

— Все что в моих силах, — живо отозвался тот.

— Мне нужно с вами посоветоваться по одному крайне важному делу. Приватно. Может, зайдете к нам? — попросила она.

— Почту за честь быть вам полезным, Анна Петровна.

Через пять минут он уже сидел в ее кабинете, а через десять — напряженно размышлял над крайне странной просьбой — превратить ее в чаровницу. Под оценивающим взглядом Кекина она вспомнила недавнюю сцену у Болховского, и жаркий румянец, в который раз за сегодняшний день, залил ее щеки.

— Что? Совсем безнадежно? — тоскливо спросила она.

— Анна Петровна, вы одна из самых неординарных барышень, коих встречал я на своем веку. Вы умны…

— Ах, оставьте, Нафанаил Филиппович, — поморщилась Анна. — Сейчас не до куртуазности.

— … добры, честны, — невозмутимо продолжал Кекин. — Ваша внешность, что называется, «с изюминкой». Только вы не даете себе труда подчеркнуть те пикантные черты, коими одарила вас природа.

— А они есть? — удивилась его собеседница.

— Несомненно. Огранить алмаз, — добавил он после небольшого раздумья, — нам поможет графиня Апраксина. Лучшего лоцмана в изменчивых течениях моды найти трудно.

— Графиня в городе? Да согласится ли она? — засомневалась Анна.

— Третьего дня приехала. Думаю, прелестная Эрнестина с удовольствием поучаствует в вашей затее. Тем более что когда-то я оказал ей услугу в одном деликатном деле.

— Прекрасно! Едем немедленно, — встрепенулась Анна, стремительно срываясь с места.

«Эк ее припекло», — подумалось едва поспевавшему за ней Нафанаилу.

14

Остолбеневший Болховской и то, что он дольше приличного задержал ее руку в своей, находясь под прицелом стольких глаз, как нельзя лучше соответствовало планам Анны. Не позднее завтрашнего дня по городу поползет шепоток о том, что неугомонный повеса-князь успел оправиться после трагической гибели своей невесты и двухнедельного затворничества и обратил свои взоры… куда бы вы думали? — на предмет, а иначе и не назовешь, доселе крайне ничтожный. На Аннет Косливцеву! Может, от горя у него рассудок помутился? А сама барышня какова? С ней-то что творится? Волосы обстригла, наряды по четыре раза на дню меняет, говорят, все казанские магазейны опустошила. И пойдет писать губерния. Дойдут слухи и до злодейки.

— Чудесный день, не правда ли, князь? — чуть задыхаясь от волнения, сказала Анна, с тревогой заметив, как на скулах Бориса заходили желваки. Под его пристальным взглядом она смутилась и принялась нервно покручивать ручку зонтика. Пауза затягивалась.

— Именно эту нетривиальную тему мы обсуждали, направляясь сюда, — пришел на выручку Анне Нафанаил Кекин, — осталось услышать только ваше мнение, князь.

— Прошу прощения, господа, но участие в сей дискуссии я приму позже, — без улыбки ответил Борис и, взглянув на Анну, добавил: — Уделите мне несколько минут вашего драгоценного времени, любезная Анна Петровна, для обсуждения крайне важного вопроса.

Не дожидаясь ответа, он подхватил ее под локоток и почти потащил в сторону маленькой ротонды, что белела чуть в стороне от главной аллеи.

— Да что ты себе позволяешь? Отпусти сейчас же! У меня синяки будут! — в панике прошептала Анна, еле поспевая за его широким шагом. — На нас все смотрят, болван!

— Ты ведь, кажется, этого и добивалась? — сквозь зубы проговорил князь и чуть подтолкнул ее к широкой скамье. — Сядь и прекрати трясти зонтом!

Анна опустилась на скамью, не решаясь взглянуть ему в лицо.

— Чем ты недоволен? — спросила она, опустив глаза на его до блеска начищенные сапоги. Те молчали. — Ты же сам сказал, что я должна сменить, как ты выразился, «экипировку», — обратилась она уже к пуговицам на мундире, но и они безмолвствовали, пуская ей в глаза солнечных зайчиков. — Мы же договорились! — в отчаянии напомнила Анна серебряным аксельбантам.

Аксельбанты мелко задрожали. Она в недоумении перевела взгляд на лицо Бориса. Он закинул голову назад и громко расхохотался. «Кажется, буря пронеслась», — с облегчением подумала Анна. Внутри у нее заплясали крохотные смешинки, легкой стайкой подкатили к горлу. Она нервно хихикнула, но, заметив любопытные взгляды гуляющей публики, решительно подавила в себе желание присоединиться к беспечному смеху Болховского.

— Прекрати рж… смеяться! Это неприлично, в конце концов, — тоном строгой гувернантки произнесла она. — И позволь узнать, что вызвало у тебя сей приступ гомерического хохота?

— Аннета! Ты меня уморишь! — ответил Болховской, присаживаясь с ней рядом на скамью и вытирая глаза, на которых от смеха выступили слезы. — Одно из двух: или ты меня уморишь, или я тебя придушу, — уже спокойнее произнес он.

— По нашему плану таковое желание должно возникнуть отнюдь не у тебя.

— Выброси этот дурацкий план из головы, — опять начиная сердиться, ответил Борис.

— Даже не мечтай! — отрезала Анна. — Я что, зря старалась? Целых четыре дня выслушивала бесконечные наставления Эрнестины о том, как обворожить мужчину, как улыбаться, когда томно вздохнуть, а когда глазки потупить. А бесконечные примерки! За эти дни я почувствовала себя подушечкой для иголок! А наряды! Куда я их дену? Горничным раздам? Нет уж, друг мой, взялся за гуж — не говори, что не дюж.

— Аннета, дорогая, — примирительным тоном произнес князь, — ценю твои усилия. Но это слишком опасно, я не могу тобой рисковать. Пойми меня.

Он взял ее руку, затянутую в кружевную митенку, поднес к губам и нежно поцеловал. Легкая дымка окутала мир, как будто издалека доносились голоса людей, грохот экипажей, щебет птиц, но все это было миражом. Настоящим, до боли реальными были только его темные кудри, склоненные над ее рукой и тепло губ. Вновь по телу побежали огненные ручейки, наполняя его трепетом и истомой.

— Вот и договорились, — чуть хрипловато прошептал он, подняв голову и взглянув ей прямо в глаза.

Что?! Анна тряхнула головой.

— Со мной твои штучки не пройдут! — решительно заявила она, но голос-предатель дрогнул, выдавая ее волнение.

— О чем ты? — удивленно приподнял темные брови Болховской.

— Не забывай, я все твои кунштюки касательно дамского обольщения на перечет знаю. Мастерски проделано. — Она ехидно усмехнулась. — И ты их обязательно пустишь в ход. Когда мы начнем осуществлять наш план.

— Нюта…

— Поздно, Борис. Военная кампания началась. Неужели не понимаешь, что ты уже дал прекрасную пищу для пересудов, чуть ли не силой затащив меня, — она оглянулась вокруг, томно вздохнула, отчего ее грудь туго натянула ткань лифа, еще резче обозначив золотистые округлости, — в это премилое уединенное местечко.

Борис невольно окинул ее взглядом и нервно сглотнул.

— Чертовка, — пробурчал он. — Хорошо, будь по-твоему. Только при первом намеке на опасность вон из города и из губернии тоже. Обещай!

— Все, что угодно, милый, — промурлыкала Анна, поднимаясь со скамьи. — А теперь верни меня обратно. На сегодня мы достаточно эпатировали публику.

Следующий час для Болховского был полон неожиданностей, и не всегда приятных. К последним относилось то, что каждый из встретившихся знакомых, считал своим долгом сначала с недоумением таращить глаза на Анну, потом, заикаясь от изумления, рассыпаться в слащавых комплиментах и пускать слюни чуть ли ей не в декольте. К концу променада вокруг прелестной графини Апраксиной и преображенной Анны вился целый рой поклонников. Борис со снисходительной усмешкой поглядывал на их ужимки и прыжки, но спустя некоторое время почувствовал, как где-то в глубине него начало нарастать глухое раздражение. Они что, слепые? Это же Анна. Мадемуазель Косливцева — чудачка и синий чулок. Что в ней изменилось, кроме платья? Ничего. С чего вдруг такая ажитация? Борис чувствовал, что закипает, как походный самовар.

— Какие, однако, у нас в провинции брильянты сокрыты. Как я ранее этого не замечал? — весело обратился к нему ротмистр Иван Великопольский, лихой гусар и не меньший повеса и покоритель женских сердец, чем сам Болховской. Бориса выводила из себя его смазливая внешность и то, что Анна более других говорила с ним о какой-то ерунде, то ли об охоте, то ли о лошадях.

— А вы почаще посещайте родные пенаты, Иван Ермолаевич, еще и не таких обнаружите, — отшутился он в ответ.

— А умница какая! Редко встретишь женщину, в которой все в дивной гармонии: и тело, и душа, и разум, — никак не мог угомониться Великопольский, с вожделением поглядывая на восхитившее его «тело». — Вы не знаете, она будет на спектакле у Панаевых? Ставят «Остана» Москотильникова.

— Полагаю, да. Я сопровождаю ее туда, — вдруг ни с того ни с сего соврал Борис, впервые услышавший о сем эпохальном событии.

Великопольский пристально взглянул на Болховского и увидел в его глазах предупреждение.

— М-м-м… Что-то вы сегодня необычайно серьезны, князь.

— В некоторых вещах я серьезен не только сегодня, — чуть резче, чем хотел, ответил Борис.

Назревала ссора. Но к счастью, Великопольский заприметил Лизаньку Романовскую, которая двигалась им навстречу со своим эскортом.

— О, вижу еще одну фею. Мое почтение, князь. — Он поклонился Борису и, уходя, колко добавил. — Удаляюсь в более спокойные воды.

В этот момент Анна оглянулась, отыскала глазами Болховского. Он мгновенно оказался рядом.

— Позвольте, Анна Петровна, проводить вас, — произнес он то, что она хотела услышать.

Всю дорогу до усадьбы Косливцевых Анна весело щебетала, как дебютантка, впервые посетившая бал. Болховской отвечал односложно, задавая себе один и тот же вопрос. Что его так взбесило?

— Отчего ты такой мрачный, — наконец спросила и она. — Все получилось великолепно. Правда? Думаю, слухи о нас уже поползли по городу.

— О тебе.

— Что обо мне?

— Слухи о тебе, — раздраженно ответил Борис. — Посмотри, как ты одета!

— Господи, — изумилась Анна, — чем тебе не угодил мой наряд? Графиня Эрнестина говорила, что это платье самого модного фасона, даже в столицах не все еще успели такие сшить. Мне оно показалось премиленьким, хотя, признаться, я плохо разбираюсь в подобных вещах.

— Да ты же в нем почти го… Оно же прозрачное, Нюта! А длина? Когда ты идешь, видны твои лодыжки! А декольте? От него же глаз не оторвать, такое оно… откровенное!

— Ты с ума сошел, Борис! — Она недоуменно посмотрела на него, потом рассмеялась. — Послушай себя! Ты же читаешь мне нравоучение. Ты, повеса и вертопрах, — мне, старой деве! Обычно бывало наоборот. С чего ты так разошелся? Это весьма похоже на сцену ревности.

Она весело расхохоталась от нелепости последнего предположения. Болховского, как ведром студеной воды окатило. Конечно. Ревность. Как он не узнал ее? Переживал это чувство тысячи раз, а сейчас не узнал. Почему? Потому что это Анна. Его Анна, в жизни которой, кроме отца и братьев, он был единственным мужчиной. Вернее, другом. И соперничать за ее внимание ему никогда не приходилось. До сего дня.

— Пустое, — буркнул он. — Прости, но мне просто не нравится сия затея, вот я и вышел из себя.

— Извинения принимаются, — великодушно ответила она. — Будем считать это репетицией для будущих сцен, коими ты убедишь весь свет, что потерял голову от страсти ко мне.

«Это, пожалуй, будет не трудно», — обреченно подумал Болховской.

15

Князю Болховскому не пришлось краснеть перед Иваном Великопольским за свою маленькую ложь в том, что он будет сопровождать мадемуазель Косливцеву на домашний спектакль в доме Панаевых. Ибо именно это событие выбрала Анна для еще одной публичной демонстрации перед казанским бомондом интереса князя к своей особе. Другого случая могло и не представиться. Начиналось лето, и дворянство разъезжалось, предпочитая пыли и духоте городских улиц тишь и зелень сельских усадеб.

Надежда Васильевна Панаева, вдова надворного советника Ивана Ивановича Панаева, жила, что называется, открытым домом, радушно принимая у себя не только людей одного с ней круга, но и выходцев из других сословий, для коих пропуском служили литературные или музыкальные таланты и достойное поведение. К сему шагу подвигло Надежду Васильевну многочисленное и одаренное потомство, ею же на свет и произведенное.

В этот теплый июньский вечер на открытой сцене летнего театра Панаевых ценители высокого жанра собрались лицезреть постановку нового детища местного пиита и драматурга Саввы Москотильникова трагедию «Остан». Страсти на сцене бушевали нешуточные, но публика с не меньшим интересом наблюдала и за маленькими пасторальными этюдами, что разыгрывали для них князь Болховской и адмиральская дочка Анна Косливцева.

Вы обратили внимание, господа, как он на нее смотрит? Будто кот на сметану. А ручку время от времени жмет? А ногой ножки касается? И думает, что проделывает это весьма ловко и незаметно. А она-то как веером поигрывает, ой, смотрите, к сердцу поднесла и томно так ресницы опустила, что сие значит на веерном языке наших бабушек? Ах да: «Я питаю к вам нежные чувства». Какой конфуз! Какова бесстыдница! Недаром говорят, что в тихом омуте черти водятся. Кто такое мог ожидать? Да и князюшка-вертопрах не успел невесту похоронить, а уж на другую нацелился.

— Аннета, перестань выдергивать у меня свою руку, — шептал в это время Болховской, так близко склонившись к Анне, что от его дыхания подрагивали короткие каштановые локоны, едва прикрывавшие ей шею, — иначе все решат, что ты не принимаешь мои ухаживания.

Разрумянившаяся Анна, поежась, чуть отстранилась и несколько неуверенно взглянула в почти черные глаза Бориса. В их глубине что-то дрогнуло и, словно в ответ, внутри ее дрогнула и завибрировала неизвестная ей самой до сего времени струна.

— А тебе не кажется, что ты уж слишком стараешься? — чуть испуганно спросила она, смущенная неведомыми доселе ощущениями, что преследовали ее с самого начала спектакля, с той самой минуты, когда Болховской устроился рядом и посмотрел на нее пылкими веселыми глазами.

— Что, труса празднуешь? Можно и отказаться от нашего плана, — быстро предложил Борис.

— Ни за что! — горячо отозвалась Анна. — Просто мне кажется, что ты заигрываешься. Общество может счесть твои намерения более серьезными, чем они есть на самом деле.

— Кто может судить о моих намерениях, когда я сам в них разобраться не в силах, — пробормотал Борис себе под нос, потом игриво приподнял темную бровь. — А может, тебе неприятны мои ухаживания? Неужели они оставляют тебя равнодушной?

— Ты что вздумал на мне натуралистические опыты ставить? Или впечатлений набираешься, чтобы на старости лет было что в мемуарах отразить? Под названием «Похождения неугомонного князя из рода Болховских с перечислением его ратных и амурных подвигов им самим написанные».

— Глава о тебе, моя прелесть, будет называться «Непоколебимая Анна». Неужели мое хваленое, тобою же заметь, обаяние совсем на тебя не действует?

— Нет, — отрезала Анна, сосредоточенно глядя на сцену, где главный герой произносил прочувствованный монолог о своей нелегкой планиде. — И хватит об этом.

— Ты меня растоптала. Уничтожила. Низвергла в пучину позора. После слов твоих никогда я более не стану прежним. О жестокая, сердце твое, как камень, — уныло и пафосно произнес Борис, умело подражая интонациям, доносившимся с подмостков.

Анна не выдержала и улыбнулась:

— Успокойся, Казанова. Я пошутила.

— Значит, действует?

— Ты как о микстуре какой-то говоришь.

— Ты не ответила.

— Действует, действует, господин лекарь. Позволь все же досмотреть финал пьесы.

— Уф, — с облегчением выдохнул Болховской. — Слава тебе Господи, а то я уж начал переживать, что теряю навык или того хуже — старею.

Когда утихли шумные восторги публики и занавес упал, было уже поздно. В саду большими светляками вспыхнули китайские фонарики, их свет создавал трепещущую грань между освещенными дорожками и таинственной тьмой сада. Зрители разбрелись по группкам. Одни горячо обсуждали спектакль, другие — несомненный интерес князя Болховского к адмиральской дочке, третьи расположились вокруг поэтессы Анны Александровны Наумовой, которая издавна будоражила казанское благородное общество как своими стихами, так и экстравагантными нарядами. Держа бокал шампанского в руке и слегка покачивая им, она увлеченно декламировала свои новые вирши:

Не хочу в ключе забвенья

Вод целительных я пить.

Все на свете сновиденье,

Лучше попросту любить.

Вечный оппонент госпожи Наумовой, одетый с иголочки и как бы слегка подсушенный, князь Асанов досадливо поморщился от этого «попросту» и, не желая говорить ни хорошо, ни плохо об услышанном, обратился к Болховскому:

— А каково ваше мнение, Борис Сергеевич, о спектакле?

— Я искренне наслаждался сегодня всем увиденным и услышанным, — бодро отозвался тот и почему-то перевел взгляд на Анну.

Анна вспыхнула, когда глаза присутствующих обратились к ней. Все они смотрели на нее по-разному, но, может быть, впервые за всю свою жизнь она прочла в них вопрос: «Почему мы никогда тебя раньше не замечали?» — и жгучий интерес к своей особе. Под обстрелом этих глаз она чуть расправила плечи и нашла силы мило улыбнуться, в душе дав себе слово оторвать, нет, откусить Борису голову за такую вызывающую демонстрацию.

— Вы правы, князь, увиденное выше всяких похвал, — подтвердил князь Асанов.

— Мы подошли попрощаться с вами, дамы и господа, — еле сдерживая себя, прервала этот странный двусмысленный диалог Анна.

После церемонии прощания с гостями и добрейшей Надеждой Васильевной, когда Анна села в коляску и повернула разгневанное лицо к Болховскому, тот в испуге поднял вверх руки и поспешно произнес:

— Прости, прости, великодушно прости. Увлекся, заигрался. Хочешь, руби мою буйну голову.

— Вообще-то я тебе ее хотела откусить, — пробормотала Анна, обезоруженная его покаянным видом.

— Я бы тоже хотел откусывать от тебя кусочек за кусочком. Ты так прелестна сегодня.

В этот момент кучер остановил экипаж у ворот усадьбы Косливцевых, что находилась всего в квартале от сада Панаевых, и последние слова Бориса гулко прозвучали в ночном воздухе. Хорошо, что было темно, и он не заметил, как ярко вспыхнули ее щеки. За эти дни Анне, пожалуй, пришлось краснеть больше, чем за всю жизнь.

— Вы правы, князь, увиденное вами выше всяких похвал, — передразнила она князя Асанова. — Мне ли не знать. Я убила кучу времени и сил. Четыре часа! Четыре! Мне помогал целый эскадрон во главе с графиней Эрнестиной. Две модистки, куафер, ее горничные, мои горничные!

— Твои и их усилия увенчались полной викторией. Сегодня публика у Панаевых чуть не скончалась от косоглазия, пытаясь одним глазом взирать на сцену, другим на нас, — усмехнулся Болховской.

— И опять вы правы, князь, — ответила Анна.

Смеясь, он помог ей выбраться из коляски. Уже прощаясь, вдруг взял за руку и тихо спросил:

— Скажи, ты старалась только ради нашего плана? Или…

Анна поняла что он не договорил, секунду помедлив, так же тихо ответила:

— Нет… И ради тебя…

Борис не дал ей договорить, мягко привлек к себе и поцеловал, нежно, неторопливо. Только напряженность его тела и пробегавшая дрожь могли бы подсказать Анне, каких усилий стоит Болховскому сдерживать себя. Но не подсказали, потому что первый раз в жизни Анну так целовал мужчина. В эти дни многое для нее происходило в первый раз.

Болховской отстранился от потрясенной подруги, развернул ее лицом к дверям и дернул дверной колокольчик.

— Я приду завтра. Нам необходимо поговорить, — прозвучало ей вслед.

16

Мир стал иным. Как будто ранее она видела его через прозрачный, незаметный глазу флер, смягчавший очертания и краски предметов, приглушавший звуки. Теперь она ощущала его остро, почти болезненно не вне, а как бы внутри своего существа. Стук открывающегося окна, густой запах трав, разогретых солнцем, ослепительные цвета неба и листвы. Любое касание к телу, будь то прохлада гладких половиц, шершавость сукна ломберного столика, скользящая мягкость простыней отзывались мгновенной и жаркой дрожью. А виною тому безделица, пустяк. Прикосновение губ к губам, нежный танец языка. И сладко, и стыдно вспоминать. Да и стоит ли? Такие поцелуи князь Болховской рассыпает на своем пути, как дерево роняет листву по осени, ей же в тот миг показалось, что дрогнуло мироздание, душа рванулась куда-то ввысь, а, вернувшись, ничего вокруг не узнала. Хочется спрятаться от всех, укрыться и лелеять только это драгоценное воспоминание, каждый его миг превращая в вечность, — вот его руки смяли воздушный рукав платья, тепло ладони, прерывистое дыхание, пьянящее касание губ, скольжение языка, крутящаяся бездна, ночная прохлада, «Я приду завтра». И опять руки… губы… бездна…

— Аннушка, здорова ли ты, голубчик? — вывел ее из задумчивости голос Петра Антоновича.

— Что? — встрепенулась она. — Конечно, здорова, батюшка. Простите, задумалась.

— Вижу, что задумалась, уж четверть часа по тарелке узоры рисуешь. А когда барышня в меланхолию впадает — жди беды. Ты же эти дни сама не своя: нарядов накупила на целый экипаж, галантерейными штучками весь дом завалила, с вертихвосткой Апраксиной сдружилась, от визитеров отбою нет. Что за казус такой приключился?

— Вы же сами сетовали, батюшка, что я мало в свет выезжаю, вот я и решила исправиться.

— Не нравится мне что-то сия метаморфоза, — проворчал командор, но договорить не успел, так как в дверь столовой четким шагом вошел дворецкий и громко, по-военному отрапортовал, что де его сиятельство князь Болховской просят Петра Антоновича, а затем и Анну Петровну принять его. Отец и дочь взглянули друг на друга, первый с легким недоумением и любопытством, вторая — смущенно вспыхнув и пряча глаза.

— Не рановато ли для визитаций? Ну да может, дело какое неотложное. Проводи князя Бориса в мой кабинет. А ты, Аннушка, — обратился Петр Антонович к дочери, — в гостиной с ним побеседуешь, я туда его пришлю.

Да что же он делает?! Не батюшка, а тот другой! Какое такое дело неотложное у него может быть кроме поисков злодейки? Три четверти часа Анна металась по маленькому зальцу, не находя себе места. Правда, памятуя наставления многоопытной графини Эрнестины, все же поднялась бегом в свою комнату, дабы переодеться в кокетливое платьице цвета бордо, хотя и не очень подходящее для утренних визитов, зато, несомненно, шедшее ей.

Наконец по анфиладе комнат зазвучали шаги, сопровождаемые позвякиванием шпор. Анна подскочила к бюро, торопливо уселась в кресло и, схватив первый попавшийся листок бумаги, начала торопливо писать.

— Аннета, — прозвучал рядом бодрый голос князя, — у тебя сегодня почтовый день? Я, верно, помешал?

— Нет, — ответила Анна, сосредоточенно водя пером и не видя перед собой ничего. — Я уже закончила.

— Аннушка, посмотри на меня, — просительно произнес Борис из-за ее плеча.

Она подняла на него глаза. Комната поплыла, но лукавые смешинки в глазах князя отрезвили ее.

— Мне кажется, — продолжил он, — что для написания письма чистый лист бумаги подошел бы более, нежели счет от портнихи.

Анна в недоумении уставилась на дело своих рук и не выдержала, расхохоталась. Со смехом уходило напряжение, тревога, неуверенность, снедавшие ее со вчерашнего вечера. Все стало на свои места.

— Да я нервничала, негодный ты человек, — еще смеясь, ответила она. — Сначала целует барышню, потом беседует тет-а-тет с ее батюшкой. Есть от чего с ума начать сходить. Что мне прикажешь думать?

— Ты все правильно поняла, моя душа. Мне необходимо с тобой поговорить об очень для меня… для нас важном, — посерьезнев, сказал Борис.

— Не томи, — почти взмолилась Анна, — иначе я от волнения впервые в жизни упаду в обморок.

Борис опустился на колено у ее ног, взял сжатые в кулачки руки в свои теплые ладони.

— Нюта, я знаю, что не достоин твоего золотого сердца, знаю, что ты привыкла ко мне, как к другу, почти брату, и все же прошу — окажи мне честь, стань моей женой, возлюбленной, матерью моих детей.

Она молчала, утонув в золотистом сиянии его глаз, потрясенная словами, которые никогда не надеялась услышать. Борис с тревогой всматривался в родное до боли лицо и торопливо заговорил, облекая в слова то, что смутно бродило в его душе в эти дни.

— Вижу только два препятствия. Первое — моя репутация ловеласа. Я влюблялся страстно и часто, ища в женщинах то, что и сам себе объяснить не мог, то, что дать могла только ты. Теперь я понял это.

Я любил тебя всегда, еще когда ты была маленькой девочкой в пышных кружевных, но вечно запачканных платьицах. Из всех странствий и войн, возвращаясь домой, я шел к тебе, моему верному и понимающему другу, и, может быть, страх потерять эту дружбу мешал мне видеть в тебе прекрасную женщину, а может быть, — он чуть усмехнулся, — ты сама, прятала себя за неприглядными нарядами.

Чары пали в тот миг, когда ты, как свежий ветер, ворвалась в мою берлогу после… смерти княжны Надин и обняла. Твои глаза, голос, аромат тела — все это было мое. Я понял, ты — мой дом, моя пристань, мое счастье. Поверь мне.

Он уткнулся лицом в ее колени и замер.

— А второе? — прошептала Анна.

— Что второе? — поднял голову Борис.

— Второе препятствие.

— Второе, — медленно повторил он. — Второе — это если ты меня не любишь.

— Даже не надейся, — поблескивая влажными глазами, ответила она. Такой лазейки я тебе не представлю.

— Это значит…

— Это значит — да! Я буду твоей женой.

— Уф! — с облегчением выдохнул он, быстро поднялся, потянул ее к себе, и вмиг она оказалась в кольце его крепких рук. — Могла бы и быстрее ответ дать, у меня чуть ногу не свело. Не привык я на коленях-то стоять.

— И упустить такую исповедь? Ни за что.

Он поцеловал ее нежно и страстно, погружая в истому и негу, но где-то на краешке сознания вдруг мелькнула неясная мысль. Анна отстранилась от Болховского и требовательно посмотрела ему в глаза.

— Постой-ка. А наш план? Мы же доведем его до конца?

— Господи, Аннета, — простонал Борис, — как ты можешь об этом думать в такой момент.

— Знаю я твои уловки. Сначала разнежишь, а потом ушлешь в какую-нибудь Тмутаракань подальше, как ты полагаешь, от опасности.

Болховской смущенно кашлянул.

— Ангел мой, не в Тмутаракань, а в Пановку, — и, видя готовые сорваться с уст возражения Анны, решительно договорил: — И не перечь мне. От плана и захотел бы отказаться — да поздно. Посему лучше нам уехать из города. В Пановке ты будешь в безопасности. Там все друг друга знают, чужака сразу заприметят.

Анна недовольно поджала губы, но по недолгому размышлению, нехотя кивнула.

— Будь по-твоему. В Пановку так в Пановку. Батюшка давно собирался…

17

— Арест корнета Аристова является ошибкой, — кипятился отставной поручик Кекин, расхаживая возле стола, за которым, стараясь выглядеть спокойным, сидел полицмейстер Поль. — Он ни в коей мере не причастен ко всем этим убийствам. Скорее, здесь рука женщины.

— Чушь! Вы, верно, читаете слишком много романтической чепухи, что ныне печатают наши издатели. А я верю только фактам! У корнета при обыске были найдены летний редингот и черный боливар. Их узнали княгиня и княжна Давыдовы, — устало сказал полковник.

— Ну и что? — не унимался Кекин. — У меня тоже есть летний редингот и даже два черных боливара!

— У вас не тот рост. И не та позитура, — уже раздраженно произнес Иван Иванович, окинув взглядом высоченную поджарую фигуру отставного поручика.

— Выходит, — едва не задохнулся Нафанаил, — ежели бы мой рост и позитура совпали бы с ростом и позитурой злоумышленника, то и я мог бы быть арестован?

— Возможно, если бы у вас на все случаи убийства отсутствовало бы alibi, как у корнета Аристова. И вообще, Нафанаил Филиппович, — примирительно сказал Поль, — сочиняли бы вы свои прекрасные вирши и не мешали бы следствию.

— Благодарю за совет, господин полковник, — напустив в голос холода, произнес отставной поручик, — но я привык сам выбирать себе занятия.

— Ну посудите сами, — вышел из-за стола полицмейстер. — Всему городу известен вспыльчивый характер корнета Аристова. То он боготворит мадемуазель Молоствову и стреляется из-за нее с князем Асановым, а когда получает от Молоствовой от ворот поворот, девица вдруг умирает от отравления, причем яд находится в конфектах, присланных якобы от князя Болховского. Одним выстрелом двух зайцев! И бывшая пассия мертва, и более счастливый в расположении и внимании к нему наших дам соперник в подозрении. Умно, ничего не скажешь… Одновременно сей корнет недвусмысленно ухаживает за мадам Адельберг, а когда та отдает предпочтение тому же князю Болховскому, то после его ухода получает удар канделябром по голове, а затем удушается собственной подушкой. Кто сие мог сделать и у кого был мотив? У вашего дражайшего корнета! А не далее как два месяца назад, господин Аристов был безумно влюблен в княжну Баратаеву и грозится убить на дуэли любого, кто приблизится к ней хотя бы на десять шагов. Но ее просватывают за князя Болховского, а поскольку с ним корнету не справиться, он решает расправиться с княжной, что и происходит в дамской комнате, чему мы с вами были в недавнем времени свидетелями. К тому же у корнета на руках была обнаружена кровь.

— Он порезался за столом. В его руке разбился бокал, — не очень уверенно продолжал сопротивляться Кекин.

— Вы это видели? — быстро поинтересовался полковник.

— Нет. Это мне сказал сам Аристов.

— Ну, вот, — улыбнулся Поль. — А если я вам сейчас скажу, что я… андалузский принц. Вы что, тоже поверите? Так что, дорогой мой Нафанаил Филиппович…

Договорить полицмейстеру не удалось. За дверьми послышался шум, потом одна створка приоткрылась и показалась физиономия секретаря с круглыми глазами, а затем в кабинет полицмейстера буквально ворвалась мадемуазель Романовская. Была она без шляпки, растрепанные золотистые локоны в беспорядке лежали на плечах, что, впрочем, делало ее еще привлекательнее, гроденаплевое платье было порвано, и из его прорехи вызывающе алел тугой лиф китайского шелка.

— Что с вами? — в один голос спросили Иван Иванович и отставной поручик.

Романовская оглядела мужчин испуганными глазами, бессильно опустилась на канапе под самым портретом государя императора и безутешно зарыдала. Кекин бросился к графину с водой, налил бокал и протянул Романовской.

— Выпейте, Лизавета Васильевна, — участливо произнес он, но руки девушки дрожали настолько, что, приняв бокал, она тут же передала его обратно, и Нафанаил Филиппович вынужден был сам поднести бокал к губам Романовской и напоить ее, как больную или малое дитя. — Ну что, вам лучше? — спросил он, когда Лизанька сделала несколько глотков.

— Да, — благодарно посмотрела на Кекина Романовская.

— И вы можете говорить? — наклонился над ней Иван Иванович.

— Да, — выдохнула она.

— В таком случае я слушаю вас.

— Это что-то ужасное, господа! Я стояла обедню во Владимирском соборе вместе с моей тетушкой, — не сразу начала Лизанька. — Потом мы с ней прошли на церковный погост на могилку к ее брату, моему дяде. Постояли немного — тетушка еще всплакнула — и пошли к выходу. Не доходя до ворот кладбища, тетушка встретила знакомых и отстала, и я пошла одна. И тут на аллее прямо передо мной выросла фигура в рединготе и шляпе, надвинутой на самые глаза. Я сразу вспомнила, что злодей, покушавшийся на жизнь княжны Давыдовой, был именно в таком платье, и испугалась. Ноги перестали меня слушаться, я стояла и смотрела, как злодей приближается ко мне… — Она судорожно всхлипнула и беспомощно посмотрела на отставного поручика.

— А вы его успели рассмотреть? — спросил Поль, вынимая свою памятную книжку.

— Господи… Все случилось так быстро. Да к тому же эта шляпа…

— Ну хоть что-нибудь вы все же приметили?

— Нет. По-моему, нет. — Лизанька сжала тонкими дрожащими пальчиками свои виски, пытаясь воскресить в памяти те ужасные мгновения. — Впрочем, — неуверенно произнесла она, — он шел как-то правильно и прямо. Так, кажется, ходят военные.

— Вот как? — переглянулся с Кекиным полицмейстер. — Прошу вас, если вас не затруднит, продолжайте, пожалуйста.

— Да, конечно, — ответила Лизанька, но каждое слово явно давалось ей с трудом. — Я хотела закричать, но не смогла, и тут он накинулся на меня. И, к своему ужасу, я увидела в его руке кинжал. Он… он занес его надо мной, — голос ее задрожал. — И, наверное, страх за свою жизнь помог мне увернуться от удара. Лезвие только полоснуло по платью и порвало его. И тут я закричала. Прибежали люди, а этот человек будто растворился в воздухе. Я не знала, что делать, и велела… ехать к вам.

Лизанька снова заплакала и подняла на полицмейстера покрасневшие растерянные глаза.

— Скажите, это был тот самый человек, что убивает женщин?

— Думаю, да, — нахмурился Иван Иванович.

— Господи Иисусе, — прошептала Лизанька, — что же мне делать?

Полицмейстер несколько растерянно повертел в руках гусиное перо, потом мельком взглянул на Нафанаила Филипповича и произнес:

— Не хочу вас пугать, мадемуазель Романовская, но, возможно, угроза вашей жизни не миновала. Вам необходимо сопровождение, способное отпугнуть злодея. Думаю, что господин Кекин вполне может справиться с сим поручением, не привлекая лишнего внимания. Тем паче что Нафанаил Филиппович неоднократно помогал нам в расследовании крайне запутанных дел. Вы не откажете нам в сей просьбе?

— И правда, Нафанаил Филиппович, — с надеждой посмотрела на отставного поручика Лизанька.

— Я весь к вашим услугам, — не раздумывая, согласился Кекин, склонив голову в легком поклоне.

— Благодарю вас, господа, — обрадованно произнесла Лизанька, встала с кресла и направилась к двери. И тут соскользнувший с ее запястья ридикюль с глухим стуком упал на пол. Нафанаил поднял изящную сумочку, протянул хозяйке. Несколько мгновений Романовская смотрела на нее, потом, всплеснув руками, воскликнула:

— Простите, простите, господа. Совсем из памяти вон.

Она развязала шнур ридикюля и достала из него портсигар.

— Вот, — она протянула портсигар Полю, — это выронил тот человек. Может, это как-то вам поможет.

Она приветливо кивнула обоим и вышла из кабинета.

— Не может быть! — посмотрев на портсигар, воскликнул отставной поручик.

— Вам что, знакома сия вещица? — осторожно спросил Поль.

— Кажется… я видел этот портсигар у князя Болховского. Нет, это абсурд, — недоумевающе произнес он и почему-то перевел взгляд на кресло, на котором только что сидела Лизанька.

— Э-хе-хе, молодой человек, — вздохнул Иван Иванович. — В жизни случается такое, что вам, господа сочинители, никогда и в голову не придет. А я-то еще перед ним извинялся за свои подозрения. Что ж, теперь все ясно, — посмотрел он почему-то на портрет Благословенного императора. — Аристова я немедля отпускаю, а его место займет князь Болховской. И теперь все! Больше ему уже никогда не повесничать и не губить людские души…

Последней фразы Нафанаил Филиппович не слышал. Смутная догадка, бередившая его душу все последние дни, вдруг стала приобретать ясные очертания. Он уже был твердо уверен, что все преступления, так взбудоражившие город, были совершены одной рукой. И рука эта была отнюдь не мужская. Однако портсигар явно указывал на князя Болховского. Слишком явно…

18

Одна мысль решительно не давала покоя Ивану Ивановичу. Кто воткнул шляпную шпильку в горло княжне Баратаевой, ежели в момент ее убиения князь Болховской находился возле курительной комнаты? Получается, что у него все же есть сообщник. Князь вряд ли выдаст своего подельника, а тот, узнав об аресте Болховского, вполне вероятно, залютует и будет убивать женщин направо и налево. И обязательно совершит какую-нибудь ошибку. Тут-то Поль его и возьмет.

Нет. Арест сообщника ценой новых жертв, да еще в ожидании, покуда тот совершит какую-нибудь оплошность, допустить никак нельзя. Надо будет непременно выпытать у князя о сообщнике при первом же дознании. И ежели сообщник мужчина… Стоп. А может, прав Нафанаил Кекин, что в сем деле замешана женщина? Сего отставного поручика иногда посещают весьма дельные мысли относительно криминальных расследований. К примеру, шляпная шпилька. Она могла оказаться скорее в руках женщины, нежели мужчины. Ну, к чему мужчине прибегать к сему ненадежному оружию? Кинжал, револьвер — вот более действенные средства, дабы лишить человека жизни…

— Иван Иванович, ваша коляска готова, — доложил дежурный по управе.

— Хорошо, сей час иду, — кивнул ему Поль, не отрываясь от своих мыслей.

…Но ежели так, то кто? Не будет же этот Фабиан держать возле себя простушку? Значит, сия дама из общества. Так, так, так, забарабанил короткими толстыми пальцами по столу полковник. Уж не его ли это подруга мадемуазель Косливцева? Вот уж тихий омут, где черти… Нет, не то. Она была рядом с Болховским, когда от ретирадной послышался крик Баратаевой.

Но кто же тогда?

Услужливая память тотчас выдала картинку: в его кабинет врывается раскрасневшаяся Лизанька Романовская с распущенными волосами и порванным платьем.

Она?!

А почему бы нет? Ему как весьма немногим в городе, известна ее тайная любовь к Болховскому и князь просто использует ее, зная это. Она его сателлит! Рабыня. Беспрекословный исполнитель его воли. А нападение на нее убивца в рединготе и боливаре суть комедия, фарс, рассчитанный на то, чтобы не попасть под подозрение, а возможно, и освободиться от злой воли князя. Отсюда и его портсигар. Не могла же она признаться, что в рединготе был не кто иной, как Борис Болховской! Но вот объявить о военной походке напавшего на нее человека и предъявить якобы утерянный им портсигар, зная, что в конце концов сей предмет будет узнан, чем не выход из положения? Ведь она напрямую не выдала его, а только намекнула. И заарестованному князю, стало быть, незачем мстить ей и тянуть за собой на каторгу. Что ж, умно. А и натерпелась она, верно, от этого Болховского. Весьма вероятно, он измывался над ней всячески. Терзал ее, бедняжку. Ведь всем известно его пристрастие к женскому полу. Ах он, чудовище. Монстр…

Поль достал из ящика стола армейский «кухенрейтер» и решительно вышел из кабинета. Помощник и пристав первой части уже сидели верхом.

— Поезжайте вперед, и чтобы мышь не выскользнула из его имения, — дал им наказ Иван Иванович. Те немедленно пришпорили коней и через минуту скрылись из виду. Поль, проводив их взглядом, крякнув, забрался в коляску. — В Богородское!

Пятнадцать верст по Арскому тракту, да еще в дорожной коляске, это вам не комар чихнул. Сие ведь только название — тракт, а на самом деле привычные рытвины да ухабы. Так что, отправляясь даже в такой недальний путь, не стоит плотно кушать, дабы не растрясло в вашем желудке принятую доселе пищу и не выбросило бы ее из вас на дорогу после одной из попавших под колеса рытвин. Тем паче ежели вы спешите. А Нафанаил Филиппович Кекин спешил. И спешил так шибко, что даже не нашел времени вообще что-либо перекусить. Неясное подозрение, возникшее у отставного поручика после того, как он увидел портсигар Бориса Болховского, так неожиданно появившийся на свет из ридикюля Лизаньки, с каждым часом все более и более крепло и превращалось в убежденность, которая острой болью отзывалась в душе и коей напрочь отказывалось верить сердце. Холодный же и аналитический ум Нафанаила Филипповича требовал одного: торопись, ибо следующая жертва есть не кто иная, как Анна Косливцева, коей, возможно, уже сию минуту грозит смертельная опасность, ибо он, Кекин, упустил из виду Лизу Романовскую, порученную ему к тому же в охрану господином полицмейстером. Сердце добавляло: спеши, ибо опасность грозит им обеим.

А вот и околица села Богородское, оно же Пермяки, начало коего обозначено двускатным, поросшим мхом голубцом с образом Божией Матери на позеленелой меди иконки над неугасимой лампадой. Еще менее полуверсты, и Нафанаил Филиппович въехал в растворенные настежь ворота усадьбы Болховских. Пулей вылетев из коляски, что для его долгого росту было как-то не комильфо, Кекин бегом поднялся по выщербленным ступеням усадьбы и влетел в парадную.

— Слушаю вас, — материализовался возле него ливрейный лакей, протянув руки, дабы принять у гостя трость и шляпу. Но ни того ни другого у явно спешащего господина не было. — Как прикажете доложить?

— Где твой барин? — коротко спросил визитер, поглядывая на мраморную лестницу, ведущую на второй этаж.

— Как прикажете доложить? — повторил лакей, и легкая усмешечка тронула его губы. Вот ведь, позитура долговязая, идет к их сиятельству флигель-адъютанту, князю Борису Сергеевичу, а у самого ни трости, ни мало-мальски приличествующей таковому визиту шляпы. Да еще и называться не желает…

— Где князь Борис Сергеевич? — гаркнул вдруг гость и перевел взгляд на лакея. И тот, узрев во взоре долговязого отставного поручика нечто такое, после чего обычно следует удар в ухо, стер с лица усмешку и пролепетал не своим голосом:

— Они у себя… ваше благородие. В кабинете-с. Работают. Просили проследить-с, чтоб им никто не мешал. Но вам, конечно…

Ткнув лакея ладонью в грудь, после чего тот отлетел в сторону сажени на полторы и едва устоял на ногах (а что, если бы это была не ладонь, а кулак?), Кекин быстрым шагом, через две ступеньки, поднялся по лестнице и, пройдя через анфиладу комнат, вихрем ворвался в кабинет Бориса.

— Эт-то что за новости?! — рыкнул, не поднимая головы от бумаг, Болховской и выпустил струйку сигарного дыма. — Разве я тебе не говорил, чтобы никого ко мне… А-а, это ты, — удосужился, наконец, взглянуть на вошедшего Борис. — Чего такой взъерошенный? Случилось что?

— Может случиться, — бросился в кресла Кекин, переводя дух.

— Значит так, — буркнул Болховской. — Ты покуда отдышись, а я через минуту закончу. И буду весь к твоим услугам.

— Но…

— Через минуту, — отрезал князь и вновь углубился в толстую хозяйственную книгу. Ровно через минуту он захлопнул ее и, глядя мимо Нафанаила, произнес:

— Каков мерзавец! Тысяч на семь он меня надул в прошлом годе…

— Кто? — не понял Кекин.

— Да этот Кутлер, мой управляющий. Сегодня же уволю его ко псам собачьим. И велю выпороть на конюшне.

— Ты его лучше под суд отдай, — посоветовал малость подуспокоившийся отставной поручик. — Пусть в колодках годков пять походит.

— Размечтался, — усмехнулся Болховской. — Ты что, не знаешь наших крючкотворов-судейских? Откупится, каналья. Уж лучше я ему всыплю покрепче в задние ворота, дабы долго помнилось, да такой волчий билет выправлю, что его ни один помещик за версту к себе не подпустит. Все больше пользы будет. И не спорь, — наконец, посмотрел на фронтового товарища князь. И усмехнулся. — Ну что, отдышался?

— Да, — ответил Нафанаил.

— А вот теперь сказывай, что тебя ко мне принесло.

— Где Анна Петровна?

— У себя в Пановке, — слегка нахмурился Болховской.

— Ей грозит опасность, — быстро произнес Кекин. — Я… думаю, я полагаю, — было видно, что слова даются ему с трудом, — что виновницей всех… несчастий в городе является… Елизавета Романовская. Она, верно, больна, душевно больна, собою не владеет… — Нафанаил Филиппович судорожно вздохнул и с невыразимой мукой добавил: — Я упустил ее из виду. Думаю, Анне Петровне грозит опасность.

— Что?! — выскочил из-за стола Борис. — Что же ты столько времени молчал? Едем немедля!

Они оба ринулись к дверям, но тут неожиданно открылись их обе сворки, и на пороге появился полковник Поль со своим помощником по правую руку и приставом по левую.

— Вы куда-то собрались, князь? — спросил не без ехидства Иван Иванович, вперив в Бориса пристальный взор.

— Да, я очень спешу, — сделал попытку обойти полицмейстера Болховской, но едва не уперся грудью в грудь Поля. — В чем дело, полковник?

— Я вынужден попросить вас остаться, — жестко сказал Поль, проходя в кабинет. — Мне необходимо задать вам несколько вопросов, и от ответов на них будет зависеть ваше…

— Мне действительно необходимо отъехать по весьма важному делу, — багровея, произнес Борис, сжимая кулаки. — Предупреждаю вас, я буду драться.

— Господин полковник, — встрял в перепалку Нафанаил Кекин. — У нас дело жизни и смерти. Анна Косливцева в смертельной опасности. Ее хотят убить.

— У вас, господин отставной поручик, как всегда, фантазии сверх всякой меры, — холодно произнес Поль, не сводя взгляда с Болховского, начавшего отступать к окну. — А вы, князь, не вздумайте выпрыгнуть в окно. Дом окружен, и вам все равно не уйти.

— Не окружен, не окружен, — показалась вдруг из-за спин полицейских физиономия лакея. — Оне только трое приехали…

Послышался глухой удар, словно кто-то вогнал колун в сырое полено. Лакей охнул, и его рожица пропала. Похоже, он все же получил сегодня на орехи.

— Именем закона, — торжественно произнес полицейский, и рука его потянулась к кобуре. — Приказываю вам остаться.

— Это что, арест? — спросил Борис, следя за полицмейстерской рукой. — Тогда прошу предъявить мне все надлежащие бумаги.

— Бумаги со мной, не беспокойтесь, — похлопал Поль себя по груди. — Но для начала я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Хорошо, задавайте ваши вопросы, — устало произнес Болховской и разжал кулаки. — Только побыстрее.

— Позвольте поинтересоваться, князь, где ваш портсигар? — почти вплотную подошел к Борису Иван Иванович.

— Выронил где-то, — быстро ответил Болховской.

— Где? — сверлил его взглядом Поль.

— Кажется, на рауте в Адмиралтействе, когда…

— Когда убили княжну Баратаеву, — закончил за князя полицмейстер.

— Да.

— Это может кто-нибудь подтвердить?

— Аннет. Мадемуазель Косливцева.

— Анна Петровна, касательно вас, может подтвердить что угодно.

— Вы забываетесь, полковник! — вспыхнул как порох Болховской.

— Приношу свои извинения, но сей портсигар, — вынул его из кармана Иван Иванович, — обронил человек, покушавшийся на жизнь Елизаветы Романовской. О чем и сообщила сама пострадавшая. А вашим его признал присутствующий здесь господин Кекин.

— Да неужели вы не понимаете, что она лжет? — воскликнул отставной поручик. — Не признать в нападавшем, днем, пусть в рединготе и шляпе, надвинутой на глаза, князя Болховского, в коего она давно влюблена, невозможно! Это была комедия, фарс, который она разыграла, чтобы навести вас на ложный след убийцы. Полагаю, что ее увлечение князем переросло в ненависть.

— Это-то я как раз понимаю, — произнес полковник, чем озадачил и Кекина, и Болховского.

— И княжну Баратаеву я не убивал. Человек двадцать скажут вам, что в момент ее убийства я находился возле курительной комнаты, — продолжал Болховской.

— Не убивал, — согласился Поль. — Княжну Баратаеву вы не убивали. Ее убила Романовская.

— Так вы знаете? — почти хором спросили Кекин и Болховской.

— Я все знаю, — ответил Поль и посмотрел поверх их голов в только ему одному известные дали.

— Тогда едемте! — воскликнул Борис. — Дорога каждая минута.

— Куда едемте? — оторвался от созерцания далей полковник и спокойно произнес: — Князь Борис Сергеевич Болховской, вы арестованы. Как заводчик всему этому делу…

— Черт, — выругался в сердцах Борис. — Вам, полковник, про Фому, а вы про Ерему. Да одна она убивала, одна!

— Это правда, — мрачно согласился Нафанаил. — Едемте, Иван Иванович. До Пановки менее версты. Убьет Лиза Анну, на вашей совести это будет.

Полицмейстер посмотрел в потемневшие глаза отставного поручика, перевел взгляд на готового взорваться Бориса и медленно изрек:

— Хорошо, едем.

Через несколько минут из усадьбы Болховских выехала четырехместная коляска. На переднем сиденье, спиной к вознице, сидели помощник полицейского и пристав, стиснув с боков мрачного князя Болховского. Напротив них, стараясь смотреть в разные стороны и притиснувшись к стенкам коляски, сидели полицмейстер Поль и Нафанаил Филиппович Кекин, на максимально возможном расстоянии друг от друга.

19

Анна в недоумении разглядывала небольшую записку, что передал ей лакей, в коей хорошо знакомым ей квадратным почерком отставного поручика Кекина было написано всего две строки: «Мне необходимо видеть Вас. Для меня это вопрос жизни и смерти. Н. Ф.»

— А на словах, барышня, велено было передать, что, мол, «автор сего послания ждет вас в конце липовой аллеи через четверть часа».

— Кто принес записку?

— Малый какой-то привез. Только он не больно-то с нами разговаривал. Сунул цидульку, буркнул два слова, и поминай как звали.

— Как он был одет? — насторожилась Анна, вспомнив о пресловутом рединготе и боливаре.

— Простите, барышня, не разглядывали больно-то, кажись, пыльник да картуз навроде того, что ваш батюшка на охоту надевает.

— Хорошо, ступай, — махнула рукой Анна.

Что сие могло значить? Зачем Нафанаилу Филипповичу напускать такой таинственности? Зачем назначать встречу в столь поздний час? Зачем он вообще приехал в Пановку? Анна подняла глаза к окнам. Июньский день долог. На часах уже четверть девятого, а солнце только-только коснулось верхушек дальнего леса. Как жаль, что Борис уже уехал в Богородское. А может быть, и хорошо. Он бы уж точно ее никуда не пустил, да еще и с отставным поручиком мог повздорить. Очень уж эта записка похожа на просьбу о свидании. Она усмехнулась абсурдности этой мысли. Что ж, лучший способ разрешить сомнения — действовать.

Накинув на плечи кисейную шаль, Анна вышла из дому, миновала маленький фонтанчик-чашу, спустилась по ступеням верхней террасы и, свернув налево, быстрым шагом направилась в сторону аллеи, посаженной, как говаривал батюшка, еще во времена императрицы Екатерины Великой. Она выискивала глазами знакомый высокий силуэт в колоннаде старых лип, но кругом царил покой, нарушаемый только шелестом ее шагов и шепотом листьев над головой.

Анне вдруг стало неуютно и тревожно, захотелось оглянуться, а может быть, и побежать назад, вернуться в дом, к суете людской, скрипу половиц под ногами горничных, батюшкиному покашливанию за дверьми кабинета — к надежному и безопасному миру. Она в нерешительности остановилась, поняв вдруг, что увидеть здесь может кого угодно, только не отставного поручика. В этот миг за спиной прозвучал голос:

— Что же ты остановилась?

Анна резко повернулась, и взгляд ее уперся в черный зрачок дула пистолета. Завороженная тусклым мерцанием металла, она отчетливо до малейшей детали разглядела чеканку серебряных накладок, взведенный курок, руку, уверенно держащую оружие, и изящный дамский пальчик на спусковом крючке.

— Что, не ожидала? — усмехнулась ей в лицо Лизанька Романовская.

Узнать королеву губернских балов и музыкальных вечеров в стройном юноше было непросто. Впрочем, и в мужской одежде Лизанька выглядела очаровательно.

— Отчего же, — с трудом подавляя дрожь в голосе, ответила Анна, — ожидала. Только, пожалуй, не так скоро.

— А мне кажется, что я припозднилась. Давно надо было с тобой покончить. Ловко ты меня за нос водила столько лет, да и не только меня. Подруга детства, видишь ли! Долго же ты его выслеживала, едва не состарилась.

— Кого «его»? — переспросила Анна.

— Дурочкой прикидываешься? — Глаза Лизаньки вспыхнули ненавистью. — Я-то знаю, что ты умна. Но ум у женщины не в почете. Мужчин он пугает. А вот от женских прелестей они с ума сходят — грудь Дианы, ланиты Флоры, ножка Терпсихоры — и ты идеал, которому они будут поклоняться и которого будут неистово желать. Им нужна игрушка для забав и отдохновения. Князь Болховской такой же, как все. Одно не пойму, что он в тебе-то нашел?

Анна равнодушно пожала плечами и, стараясь не смотреть на оружие в чуть подрагивающей руке, ответила:

— Возможно, он не такой, как все.

— Да, — неожиданно согласилась Лизанька, и гнев ее поутих. — Он особенный. Он очаровывает и манит, как таинственная бездна. Знаешь, что пропадешь, а сил сопротивляться нет.

— Зачем ты это делаешь? — спросила Анна, видя, что Романовская вдруг настроилась на лирический лад.

— Потому что он был мой. С самого начала. Он мне обещал… давно… сказал: «Если женюсь, то только на такой красавице, как вы, Лизанька» и поцеловал…

Анна ужаснулась:

— Когда же это было?

— Говорю же давно, — досадливо повела плечиками Лизанька. — Да, мне было десять. Ну и что? И поцеловал он меня в лоб. Какое это имеет значение? Он дал обещание. Я стала его суженой. А потом все эти… мотыльками вокруг него стали порхать. Ненавижу!

Лизанька поджала губы, и Анна поняла, что сейчас может прозвучать выстрел.

— Подожди! Ты хочешь сказать, что всех этих несчастных женщин смогла уничтожить ты одна? — с трудом, но Анна заставила себя допустить в свой голос нотку восхищения. Тянуть, тянуть время. Может быть, в доме кто-нибудь спохватится, что ее нет.

— Без сомнения, хотя это было нелегко. И глупышку Давыдову, — Романовская чуть поморщилась, — увы, несколько неловко. Но вот кокетке Кити за ее «конфекты» с князем конфектами и досталось. Остроумно, правда? С Адельбергшей все было проще. Но если бы ты видела, что они друг с другом вытворяли! — голос Лизаньки возмущенно зазвенел, и, уловив вспышку ревности в глазах Анны, она удовлетворенно заметила: — Вижу, ты меня понимаешь. Для княжны Надин, мне даже жаль ее, случайно в переплет попала по воле родителей, шляпная шпилька пригодилась. Весьма оригинально, не так ли?

— А Варенька Коковцева? — наугад спросила Косливцева.

— С этой пришлось повозиться. Идея с пожаром пришла как озарение. Если все вокруг полыхает, то почему бы не загореться и ее дому? А дальше в чуланчик подтолкнуть и дверь тростью подпереть было делом нехитрым. — Романовская засмеялась, и смех ее перезвоном серебряных колокольчиков пронесся по аллее.

Анна смотрела на это прелестное и омерзительное существо и все никак не могла поверить в реальность происходящего. В этот миг за спиной Лизаньки в начале аллеи возникли ладная фигура Болховского, высокий силуэт Кекина и почти квадратная позитура полковника Поля, затянутая в голубой полицейский мундир. Они на миг застыли, потом, как тени, исчезли за стволами лип. Лизанька оборвала смех и даже улыбнулась Анне:

— Если бы не князь, мы могли бы стать подругами. Но довольно. Пора и тебе к ним присоединиться.

— На что ты надеешься? — торопливо произнесла Анна. — Ты же не сможешь извести всех?

— А теперь этого и не надо. Блестящий князь Болховской пойдет на каторгу за убийство Кити Молоствовой, мадам Адельберг и за попытку убийства княжны Давыдовой и… меня. Пока вы здесь на пленере буколическими радостями наслаждались, я хорошо все продумала. При обыске у князюшки и остатки конфект обнаружат, и шпильки шляпные, и редингот с боливаром. Уж я-то знаю, что господин Поль верит только фактам.

— Зачем тебе все это? Ты же любишь его! Как ты можешь желать любимому человеку такой участи?

— Зато там он будет только мой! Опозоренный, презираемый, с клеймом каторжника! От него отвернуться все. И тут я… как ангел милосердия, я одна не поверю в его преступления! — Лицо Лизаньки приобрело мечтательное выражение. — И он падет в мои объятия.

— А записка?

— Что записка? — не поняла Романовская.

— Откуда появилась записка от господина Кекина?

— А-а. У меня его писем — тьма. Нашелся и нужный фрагмент. И что это за допрос? — возмутилась Лизанька. — О душе лучше подумай!

— Елизавета Васильевна, прошу вас, опустите пистолет, — прозвучал за спиной Романовской голос князя Болховского.

Лизанька быстро обернулась, ствол дернулся в сторону, и Анна, затаив дыхание, сделала шаг, другой под защиту спасительных лип.

— Прошу вас, — мягко повторил Борис.

— Ты… Пришел…

Лицо Лизаньки стало по-детски беспомощным, глаза наполнились слезами. Одним взглядом она окинула напряженную, как перед прыжком фигуру Болховского, бледное лицо Кекина, пистолет в руке Поля.

— Не отдам! — топнула она ножкой, резко повернулась в сторону Анны, и два выстрела одновременно взорвали погружавшуюся в сумерки аллею.

— Черт! — в который уже раз выругался за сей день князь Борис и бросился к упавшей Анне. Когда он подбежал к ней, возле распластанной на земле Романовской уже хлопотал Кекин:

— Лиза, Лизанька…

Та с трудом приподняла ресницы. Из черного отверстия на виске толчками струилась кровь. Что ж, выстрел полковника Поля был абсолютно точен. Романовская попыталась приподнять голову, и ее взор остановился на Нафанаиле.

— Что, что? — еще ниже склонился к ней Кекин, пытаясь угадать в ее взгляде последнюю просьбу.

— Да не оставит Господь прощением мою душу, — еле слышно прошептали ее губы. Взор Лизаньки затуманился, из полуоткрытых глаз скатилась по щеке крохотная слеза. И сия земная юдоль перестала для нее существовать.

Кекин растерянно взглянул на Болховского, стоявшего на коленях возле Анны, на Поля, вперившего взор в землю и опустившего свой «кухенрейтер», ствол коего еще дымился, и медленно поднялся. Ни на кого более не глядя, по-стариковски ссутулив плечи, он пошел по липовой аллее прочь от этого места, ничего не видя пред собой и не слыша, как его вначале окликнул Борис, а затем и пришедшая в себя после первого в своей жизни обморока Анна. Кекин заплакал, громко, навзрыд, как плакал когда-то не от боли, но от несправедливости, получив крепкую трепку от отца за шалости, которые не совершал.

Нет, прочь, прочь…

— Оставьте, пусть идет. Ему сейчас никто не нужен, — проявив неожиданную для него деликатность, буркнул полицмейстер.

Переполох в аллее не остался незамеченным. Откуда-то сбежались люди, послышались охи и восклицания, которые перекрыли короткие, деловые распоряжения Поля. Задохнувшийся от непривычной пробежки Петр Антонович, мельком взглянув на измятое и испачканное платье дочери, сползшую с плеч шаль и руки Болховского по-хозяйски обнимавшие ее, строго спросил князя:

— Что здесь, милостивый государь, происходит?

— Не волнуйся, батюшка, все позади, — бросилась к нему Анна.

— Я не к тебе обращаюсь, а к его сиятельству, — строго глядя на Болховского, прервал дочь командор.

— Несколько минут назад здесь было совершено покушение мадемуазель Романовской на жизнь Анны Петровны, — взглянув на тело Лизы, что в этот момент проносили мимо него слуги, по-чиновьичьи доложил Иван Иванович. — К счастью, неудавшееся.

— Все же я хотел бы услышать ваш ответ, сударь, — уперев негодующий взор в лицо князя Бориса, — повышая голос, спросил Петр Антонович.

— Господин Поль дал вполне исчерпывающее объяснение. Но я вижу, вы на меня за что-то гневаетесь? — ответил, наконец, Косливцеву Болховской.

— Ежели две барышни доходят до смертоубийства, гневно произнес командор, — то виной тому, несомненно, мужчина. Я подозреваю, что причиной сего смертельно опасного инцидента были вы.

Болховской промолчал, лишь на миг покаянно склонив голову.

— А посему, милостивый государь, я отзываю свое согласие на ваше предложение касательно руки моей дочери. Пусть лучше в девках состарится, чем молодой в могилу сойдет.

— Батюшка!

— Петр Антонович! — одновременно воскликнули Анна и Болховской.

— Не перечьте мне! С вами, Борис Сергеевич, вечно одна маята и докука. Надеялся я, что вы угомонились, но вижу, что не будет ей с вами спокойной, благостной жизни!

— Спокойной жизни я ей и не обещаю, да она и сама не позволит. В одном поклясться могу, что буду любить и лелеять Анну до своего смертного часа, — пылко воскликнул Болховской. — Жизнь за нее отдам.

— Батюшка, голубчик, пожалей меня! — присоединилась к мольбе Бориса Анна.

Лицо командора было непроницаемо. В отчаянии она опустилась перед отцом на колени и потянула за собой Бориса.

— Не сойдем с этого места, пока не дадите своего благословения!

В аллее наступила напряженная тишина. Командор растерянно посмотрел на две склоненные перед ним головы, пожевал губами, насупил брови и, тяжело вздохнув, сказал:

— Поступайте, как знаете.

— А благословение? — подняла на него ясный взор Анна.

— Оно всегда с тобой, егоза, ты же знаешь, — проворчал Петр Антонович, резко развернулся и, заложив руки за спину, двинулся к дому.

— Ох, Аннета, и нелегкая эта участь быть твоим женихом. Эдак у меня точно коленки назад повыворачиваются, как у кузнечика, — прошептал Анне Болховской, поднимаясь с колен. — Одно утешает, что оно того стоит.

ЭПИЛОГ

Дорога в Петербург лежит через Москву. А в Москву надлежит ехать Старым Московским трактом, проходящим через Адмиралтейскую слободу. Однако карета князя Болховского, миновав крепость, повернула на Седмиозерский тракт, держа путь в Кизическую слободу. Возле погоста Кизического монастыря карета остановилась.

— Ты пойдешь? — спросил Борис.

— А можно я подожду тебя здесь? — вскинула на князя глаза Анна. — Меня почему-то пугает, что придется смотреть на эти могильные плиты и кресты.

— Если мне не изменяет память, ты никогда ничего не боялась, — удивился Болховской. — С каких это пор ты стала такой пугливой?

— С тех самых, как стала твоей невестой. Странно как-то это на меня действует, — посмотрела она лукаво на Бориса. — А ты ступай, только недолго. А то я затоскую и умру.

— Ладно, ты, пожалуйста, не уходи никуда, — улыбнулся Борис.

— Не уйду, — тихо ответила Анна с нежными интонациями в голосе, каких, кроме князя Бориса, никто еще не слышал в сем подлунном мире. — Даже и не надейся.

Борис открыл дверцу и, не опуская откидных ступенек, ловко спрыгнул на землю.

«Мальчишка», — подумала Анна и улыбнулась.

Борис мельком глянул на дорожную коляску с притороченными баулами и откидным кожаным верхом, одиноко стоящую прямо у ворот кладбища, и пошел, позвякивая шпорами, по пустым в этот час аллеям кладбища. Вот могила князя Трубецкого, за ней обелиск поручика Ильина с барельефами и мраморная плита над могилой Вареньки Коковцевой, первой жертвы Романовской. А вот и могила самой Лизаньки под дубовым крестом, вместо коего, верно, лучше бы подошел осиновый кол. Но немногие знали настоящую причину ее смерти, а сведущие предпочитали помалкивать. К чему выносить сор из избы? Да и жаль было матушку Романовской, Амалию Ивановну, и по сей день безутешную в своем горе. Посему схоронили Лизавету не как убийцу, а по традиционному христианскому обряду, дабы грешная душа ее пребывала в покое и не теряла надежды на воскресение. Ведь любовь сродни болезни, а иногда и сама болезнь…

Князь Борис едва не принял за изваяние человека, недвижимо стоящего близ нового большого креста, на котором медно светилась квадратная табличка:

Девица Елизавета Васильева дочь Романовская

Родилась в 1797 году августа 26 дня.

Скончалась в 1817 году августа 23 дня,

Не дожив до совершеннолетия

Один год и три дни.

Прими, Господь, душу ее

И не оставь своим прощением.

Человек стоял, сгорбившись, и лишь отдаленно напоминал отставного поручика Кекина, потому Болховской весьма нерешительно произнес:

— Нафанаил Филиппович, это ты?

Кекин обернулся не сразу, и князь Борис поежился, встретившись с его взглядом. Так смотрел на него под Дрезденом смертельно раненный и доживающий последние минуты жизни корнет Ухтомский.

— Я, — еле слышно ответил Кекин.

— Эко тебя скукожило, — не нашелся более ничего сказать Болховской, с тревогой глядя на фронтового товарища. — Не стоит она того, чтобы из-за нее так убиваться.

— Знаю, — тихо ответил Кекин. — Все знаю. А вот поди ж ты, точит и точит…

— Ну, это всегда так, — с участием посмотрел в глаза Нафанаилу Борис. — Потом проходит… Коляска дорожная у ворот — не твоя ли? — спросил он, дабы перевести разговор на другую тему.

— Моя.

— Уезжаешь куда?

— Уезжаю. В имение свое под Нижним Новгородом.

— Вот это правильно, — одобрил решение товарища Болховской. — Развеяться тебе теперь самое время. Да и заботами нагрузиться не мешает. Забота, сам знаешь, отвлекает, — положил руку на плечо Кекина Борис. — Где забота, там и работа. А работа, она, брат, лечит. По себе знаю.

— Да, лечит, — эхом отозвался Нафанаил.

— А мы тут с Анной в Петербург собрались. Может, с нами? — искренне предложил Болховской.

— Да нет, благодарствуй, — ответил Кекин, и взгляд его несколько оживился. — В имение свое поеду. Запустил я его, так что заботами загружусь под самую завязку.

— Ну, смотри, — протянул Нафанаилу руку Борис. — Главное, не кисни.

— Удачи тебе, — пожал руку князя Кекин. — Передавай мой поклон Анне Петровне.

— Передам. Прощай, — приложил два пальца к киверу Болховской.

Дед лежал на прежнем месте — в фамильном склепе Болховских под стелой белого мрамора. Борис снял кивер, поклонился в пояс.

— Вот такие пироги, Борис Сергеевич, — доложил он деду. — Женюсь скоро. На самой лучшей женщине на свете. Ты ее знаешь, и, верно, одобрил бы мой выбор. — Болховской надел кивер и вытянулся во фрунт. — А покуда отбываю в столицу, ибо служба зовет. Когда вернусь, не знаю, но по прибытию тотчас навещу тебя, как обычно.

Болховской скорым шагом прошел по аллее и вышел из ворот погоста. Коляски Кекина уже не было. Борис открыл дверцу кареты, одним движением опустился на кожаный диван.

— Я долго был?

— Целую вечность, — выдохнула Анна.

— А мне показалось, не более четверти часа, — улыбнулся Болховской.

— Четверть часа, проведенная без тебя, и есть целая вечность. Понятно тебе, солдафон ты эдакий?

— Понятно, — расплылся в улыбке Борис и притянул Аннет к себе. — Знаешь, кого я встретил на кладбище? — задумчиво спросил он, когда коляска тронулась. — Нафанаила Кекина.

— И как он?

— Как сомнабул. Стоял у могилы этой Романовской и ничего вокруг себя не замечал.

— Да, жаль его, — вздохнула Косливцева. — Он ведь любил ее по-настоящему.

— Это как я тебя или сильнее?

— Ой, да когда ты во мне женщину-то разглядел, совсем недавно! — искоса взглянув на него, заметила Анна. — А ведь я все время рядом была.

— Ну во-первых, лучше поздно, чем никогда, — сделал чеканное лицо Борис. — А во-вторых, разглядел же!

Он заглянул в ее глаза, лучащиеся счастьем, и поцеловал в чуть напудренный носик.

— А знаешь, я так и думал, что у Кекина с Романовской ничего не выйдет.

— Это почему? — заинтересованно спросила Анна.

— Не знаю. Думал, и все. Я тебе про многих могу сказать, у кого что получится, а кому только дырка от бублика достанется. И все сбудется в точности.

— Ишь, какой вы, господин подполковник, оказывается, физиогномист, — с напускным сарказмом промолвила Анна. — Все-то вы ведаете, про всех все знаете… Кроме себя.

— Да, ты права. Верно, у меня планида такая, все про всех знать, кроме себя. Не видел, что моя суженая вот она, рядом. Теперь — вижу…

Борис крепко обнял Анну и поцеловал в полуоткрытые губы. Несмотря на исход лета, поцелуй их пах весной, как, собственно, и положено пахнуть поцелуям двух людей, судьбою предназначенных друг другу.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Красавица (ит.); красавка, травянистое ядовитое растение.

2

Дурмановы семена (ит.).

3

Моя вина (лат.).

4

Мой ангел (фр.).

5

См. роман Полины Федоровой «Прекрасная шантажистка».

Content

Полина Федорова
Подарок судьбы

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

ЭПИЛОГ

Примечания