Полина Федорова

Восхитительный куш

1

На Руси Голицыных столько, что при желании ими можно вымостить всю Тверскую. Они и в Сенате, и в Синоде, и в министрах, и при Дворе, а приедешь в какой‑нибудь Урюпинск, так и там непременно отыщется таковой. Но не поэтому не любил армейский майор Иван Федорович Тауберг Голицыных, а потому, что к сему славному роду принадлежал заносчивый шалопай и бонвиван Антон Голицын, предпочитавший, чтобы его называли Антуаном. И произошел у Тауберга необычный occasion, наделавший шуму на всю Москву, да что Москву! — пожалуй, на всю Россию…

5 октября 1815 года на квартире Василия Семеновича Огонь‑Догановского, что на Большой Дмитровке, шла крупная игра. В большой гостиной играли в банк. Метал, конечно, Василий Семенович, игрок по призванию, а потому чрезвычайно везучий и могущий в один присест выиграть тысяч сто, а то и более. А в одной из малых гостиных резались в штосе князь Антон Николаевич Голицын и находившийся в отпуску по ранению майор Иван Федорович Тауберг, из обрусевших остзейских немцев. Князь, следуя последней щегольской моде, был облачен в фиолетовый фрак с бархатным воротником, из‑под которого выглядывали аж два жилета — бархатный цветом а la Valliere, с золотыми цветочками, и белый, пикейный. Напротив него в зеленом с красным мундире Вологодского Конного полка расположился Тауберг, прозванный друзьями Тевтоном за скандинавскую белокурость, мощную стать крестоносца и потрясающую невозмутимость. Восемь пустых бутылок шампанского «Вдова Клико» указывали на то, что сии господа в крепком подпитии и что играют они весьма продолжительное время. А что игра идет крупная — о том свидетельствовала толпа зрителей вокруг них и кипа крупных ассигнаций возле армейского майора.

Голицын подрезал нетвердой рукой колоду, откинулся в креслах и вонзил взор в Ивана Федоровича. Как‑никак, на кону стояло имение, подаренное его предку еще великим князем Алексеем Михайловичем. Тауберг, усмехнувшись, перевернул колоду и стал медленно открывать свои карты. Вот показалась масть — трефы, а вот и…

— Плие, — выдохнула толпа вокруг игроков Голицын, смигнув, уставился на карты. Так и есть: две девятки. Антон Николаевич испустил тихий стон и закрыл ладонями лицо.

— Позвольте расписочку на именьице, князь, — с издевкой в голосе произнес Тауберг. Его обычно свинцового цвета глаза лучились голубизной, и случалось сие лишь в двух случаях: когда ярко светило солнце и когда Иван Федорович был во хмелю.

Голицын отнял руки от лица и зло посмотрел на майора.

— Извольте.

Перо и чернила стояли на отдельном столике. Кто‑то услужливо подал их князю.

— Я напишу расписку, а потом мы продолжим. Не так ли? — спросил Голицын, берясь за перо.

Тауберг неопределенно пожал плечами, налил себе полный бокал шампанского и выпил его одним махом. Глаза его приобрели совершенно прозрачный голубой цвет.

— Извольте, майор, — подал князь Таубергу расписку. — Итак, кто банкует?

— Никто, — спокойно ответил Иван Федорович. — Я не желаю более играть.

— Но вы должны дать мне возможность отыграться.

— Я вам ничего не должен, — сухо примолвил Тауберг.

— И все же я настаиваю…

— Да на здоровье.

— Ваш ответ граничите оскорблением, майор. Вы не на полковой вечеринке. Я ставлю на кон сто тысяч.

— У вас нет при себе денег, князь, а в долг я не играю.

За ломберным столом повисла тяжелая тишина. Князь Голицын хмурил черные брови и прожигал Тауберга взглядом. Иван Федорович, напротив, смотрел на Голицына безмятежно, и на губах его играла легкая насмешливая улыбка.

— Хорошо, майор, — произнес наконец князь, скрипнув зубами. — Есть у меня для вас один куш…

2

Проживал майор Тауберг в собственном доме на Малой Ордынке, что в Пятницкой части Земляного города, перешедшем к нему по наследству от покойной матушки. Усадебка была небольшой: одноэтажный деревянный дом в пять окон по фасаду с неизменным мезонином, крохотный яблоневый сад, цветочная клумба, флигелек — вот, собственно, и все. Чудом уцелев после нашествия наполеоновского, скромная обитель сия была весьма дорога сердцу Ивана Федоровича. Все здесь было обустроено по его желанию и разумению. И небольшая зальца‑гостиная, более похожая на диванную, и кабинет с солидным бюро красного дерева и коваными подставками для многочисленных курительных трубок. И библиотека с потрепанными томами Плутарха, Вергилия, Вольтера — увлечениями наивного отрочества и шаловливой юности. От немногочисленной прислуги требовал Иван Федорович только одного — чистоты и порядка, ибо каждая вещь в доме имела свое собственное, раз и навсегда установленное место.

Возможно, более всего Иван Тауберг любил этот дом за то, что он не менялся. Совсем рядом, за окнами, гремела война, пылала первопрестольная, но, когда Иван ступил на его крыльцо спустя год после освобождения Москвы, родные пенаты встретили его ласковым печным теплом, уютом старого вольтеровского кресла, привычным скрипом дверей и стоном ступенек. А в зеркалах с потускневшей амальгамой затаились, как в памяти, отражения прошлой жизни. Дом остался все тем же — островком неизменности и покоя в океане повергнутого в пучину войн и раздоров безумного мира.

Но сегодня безумие мира ворвалось и в эту тихую гавань. Иван не мог, да и не хотел понимать, что происходит вокруг. Тяжелыми шагами он спустился по лестнице и направился в кабинет, везде натыкаясь на следы чьего‑то враждебного присутствия. Сундуки, коробки, горластые девки и визгливые болонки уже порядочно ему осточертели. Вот сейчас он соберется с силами, прочистит стопочкой мозги и вышвырнет весь этот бедлам из своего дома, а потом завалится спать до завтрашнего утра. Составив сей нехитрый план будущей кампании, Тауберг решительно направился в кабинет, где в заветном шкафчике красного дерева стояло несколько штофов с наливкой.

Но, ступив за порог кабинета, он почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Это был не его кабинет, это был будуар парижской кокотки! В нос ударил аромат пряных духов, вызвав приступ тошноты. Везде, где только глаз хватало, были разбросаны предметы дамского туалета: кружевные платочки, тяжелые восточные шали, шляпки и веера, а в подставке для трубок красовался зонтик‑омбрелька цвета слоновой кости. На столе — его столе! — грудой были навалены флаконы из хрусталя и фарфора разных размеров и цветов, по центру же совершенно бесстыдно задрав носочек расположилась бархатная туфелька, расшитая жемчужинами.

В остолбенении уставившись на сию метаморфозу, Тауберг не сразу обратил внимание на ширму, которая перегородила кабинет почти надвое. Из‑за ширмы раздался шорох, полотнища ее вздрогнули, и Ивану показалось, что изящные восточные аисты, вышитые на ней, высокомерно покосились в его сторону, будто удивляясь, что надо этому увальню в их изысканном мирке.

— Что за дьяволь!.. — как раненый медведь взревел Тауберг, шагнув вперед и потянув на себя створку ширмы. И тут, о ужас! он почувствовал, что его нога зацепилась за что‑то, и он стремительно начал терять равновесие. С грохотом упала ширма, а сам он стал заваливаться вперед, в ужасе зажмурив глаза. «Это происходит не со мной, со мной не может этого происходить…» — мелькнуло в голове Ивана, прежде чем его руки уцепились за что‑то гибкое и скользящее, а лицо уютно уткнулось в мягкое и теплое. Сердце пропустило удар, даже в голове перестали стучать маленькие молоточки, их плавно сменил звенящий гул в ушах.

— Прелестно, господин Тауберг, — прозвучал совсем рядом грудной женский голос. — Я, безусловно, надеялась на теплый прием, но вы превзошли все мои ожидания. Однако полагаю, для первых минут нашей встречи столь тесное знакомство несколько излишне.

Оцепенение стало покидать Ивана. Он открыл один глаз, и взору его предстала соблазнительная женская грудь, едва прикрытая легким утренним матине. Губы майора ощутили ее шелковистость и упругость. Свят, свят, свят! Иван как ошпаренный отскочил в сторону и постарался гневно взглянуть на незнакомку. Получалось плохо, очень уж хороша была чертовка. Лет двадцати пяти, высокая, стройная, с зелеными, как весенняя трава, глазами, буйной копной золотых волос, коротко подстриженных по последней парижской моде, с ярким, пухлым ртом, в уголках которого таится призыв и обещание.

— Кто вы такая, мадам, и что делаете в моем кабинете? — выровняв дыхание, уже холодно и спокойно постарался спросить Тауберг.

— К чему разыгрывать недоумение, Иван Федорович. Вы ведь меня ожидали, не правда ли? — Незнакомка приподняла тонкую бровь. — Или вы всех дам удостаиваете такими пылкими приветствиями?

— Я не удостаивал… я… споткнулся… Приношу свои извинения… — беспомощно пробормотал Иван.

— Споткнулись? Может быть, о свою совесть? Ах, как неловко!

— Что за вздор! — Тауберг пошарил взглядом по потертому персидскому ковру и нашел виновницу своего падения — туфельку, родную сестренку той, что торжественно возлежала на его столе. — О туфельку! Я споткнулся о вашу туфлю! Могу я, в конце концов, узнать кто вы такая?

— Вам это должно быть хорошо известно. Я — княгиня Голицына Александра Аркадьевна.

В кабинете повисло напряженное молчание. Тауберг почувствовал мелкую нервную дрожь. Во что он влип? Иван шагнул к заветному шкафчику, налил бокал анисовой и единым махом выплеснул ее в рот.

Александра Аркадьевна, княгиня Голицына… А ведь я вчера у Огонь‑Догановского резался в штосе с этим шаматоном князем Антуаном. Холодный пот мгновенно пробил Тауберга. Он вспомнил все…

3

— …есть у меня для вас один куш.

— Неужели? И какой же? — с усмешкой поинтересовался Тауберг.

— Я ставлю на кон… свою жену.

Говорок зрителей за спинами игроков как по команде смолк. Наступила звенящая тишина. Невозмутимый Тауберг молчал, разглядывая Голицына с некоторым интересом. Немец в нем протестовал и требовал немедленно покинуть игорный стол и вообще сию квартиру, где люди ставят на куш своих жен, а русский горячим шепотом советовал согласиться — там‑де, посмотрим, что будет. Бог, дескать, не выдаст, а свинья не съест.

— Соглашайся, Тевтон, — нарушил тишину знакомый голос.

Тауберг повернул голову и увидел в толпе зевак пробиравшегося к нему князя Волховского.

— Ты так полагаешь?

— Да тут и думать нечего, — энтузиастически заявил Волховской. — Чего ты теряешь? А тут такая женщина — мечта поэта! Чудо как хороша. Уверяю тебя — не пожалеешь.

Весть о том, что князь Антуан поставил на кон свою красавицу‑жену, распространилась по дому мгновенно. Вокруг стола с сидящими напротив Таубергом и Голицыным собрались уже не полтора десятка зевак, но целая толпа зрителей. И гудела она, будто растревоженный улей. Польщенный всеобщим вниманием, Антуан приободрился и произнес:

— Итак, господин майор, я повторяю свое предложение: моя жена против всего, что вы у меня выиграли.

Тауберг хмыкнул и после недолгого молчания коротко бросил:

— Согласен.

Принесли две новые колоды карт. Перемешав свою, Тауберг вынул из колоды даму и положил рубашкой кверху.

— Прошу, — протянул свою колоду Ивану Голицын.

Тауберг снял колоду банкомета, и игра пошла.

У князя Антуана уже заметно дрожали руки. Тауберг казался внешне спокойным, но по капельке пота, стекавшей по его виску, можно было определить, что и ему все это дается не просто. «Может, зря я ему посоветовал согласиться?» — заметив эту капельку, засомневался Волховской. Вообще, флигель‑адъютант князь Борис Сергеевич Волховской не часто утруждал себя сомнениями, прекрасно понимая, что сделанного или сказанного уже не воротишь, а стало быть, нечего о том и сожалеть. Но, глядя на кипу ассигнаций возле локтя Тауберга и расписку на имение, он искренне пожалел о сказанном. Жалко будет, если беспоместный Иван все это проиграет.

На этот раз Иван выбирал карту очень долго. Сомневался между девяткой и королем. Все же выбрал короля. И правильно сделал, ибо Голицын открыл девятку пик.

Князь Антуан велел принести вина. Сделал хороший глоток прямо из горлышка! Отпил из своего бокала и Тауберг.

— Ваше слово, — будто сквозь вату, услышал он нервический голос князя.

На этот раз Иван сомневался между восьмеркой и дамой. Выбрал даму бубен, положил и уставился ясными, кристально чистыми глазами на Голицына.

Дрожащими руками, обливаясь потом так, что от него едва ли не шел пар, Голицын открыл свою — восьмерка! У Тауберга при мысли о том, что он мог выбрать такую же карту, дернулась щека. Теперь его очередь! Только бы повезло. Что же крупье так тянет, ну же! Ну! Дама! Все! Голицын как‑то по‑детски пискнул, обмяк и уронил голову на зеленое сукно стола.

— Ваша дама убита! — хрипло произнес Тауберг и перевел взгляд на ликующего Волховского.

Что было потом, Боже, что потом было! Толпа ахала, стонала, топала ногами. Ивана поздравляли, хлопали по плечу, а какой‑то седой генерал с осыпанным бриллиантами орденом святого апостола Андрея Первозванного слезно молил его уступить последний куш за триста тысяч рублей. На князя Антуана старались не смотреть и обходили его стороной: неудача — болезнь заразительная, даже если просто находиться рядом.

— Ну, ты и везунок, Тевтон. Баловень Фортуны! — хлопнул Ивана по плечу Волховской, и крепкий Тауберг пошатнулся. Он был пьян вином и успехом; пьяными были руки, ноги, голова, и лишь невероятной голубизны глаза смотрели трезво и ясно.

— Айда к цыганам! — предложил Волховской. — Обмоем твой выигрыш. Ты ведь сегодня выиграл целое состояние и в придачу чужую жену.

— П‑пожалуй, — благосклонно согласился Тауберг.

4

— Мадам, покорнейше прошу извинить, но это была просто глупая шутка… — начал было Иван.

— Шутка? Ах, милостивый государь, вам пришло в голову пошутить? Вот так просто и незатейливо?! За карточным столом? И какую же развязку вашей шутке вы приуготовили? — гневно воскликнула княгиня, приходя в раздражение.

— Мадам, еще раз примите мои извинения, — как будто не замечая ее гнева, холодно произнес Тауберг. — Я полагаю, вы зря побеспокоили себя столь скоропалительным переездом. Это недоразумение. Вы беспрепятственно можете вернуться к своему мужу, лично у меня к нему нет никаких претензий.

— А у меня, сударь, претензии имеются! Вы выставили меня на посмешище света, превратили в забавную, бездушную игрушку, приз для победителя в глупом споре мужских самолюбий! — Глаза княгини метали холодные зеленые молнии, и, если бы эти молнии были настоящие, от Ивана Федоровича к сему моменту осталась бы только маленькая кучка серого пепла. — А я живой человек! Я — столбовая дворянка! И вы, походя, ради развлечения погубили мою репутацию!

— Вряд ли я заслуживаю столь гневных филиппик, мадам. Скорее обратите их против вашего супруга, это была его инициатива, меня может извинить азарт игры… ну и толика шампанского. Еще раз покорнейше прошу простить меня и вернуться к вашему супругу.

— И не надейтесь! Скандал уже распространился по всей Москве! Вы можете понять это вашей тупой башкой?!

Тауберг, услышав оскорбление, приподнял пшеничную бровь, лицо его приобрело замкнутое и высокомерное выражение. Неужели об этой разъяренной фурии так восторженно отзывался Волховской, как он там сказал — «мечта поэта»? Скорее кошмарное сновидение, которое все длится и длится, и нет никакой возможности выскользнуть из его холодных и липких глубин.

— А вы объясняйтесь внятнее, мадам. Что, собственно, вам от меня‑то потребно? Я предложил вам вернуться к мужу, — внутренне закипая, ответил Тауберг и вдруг неожиданно закончил: — Так как вы мне не надобны.

Он сделал паузу, окинул княгиню оценивающим взглядом от золотых кудрей на голове до изящных ножек в расшитых турецких башмачках, чуть презрительно дернул уголком рта и лениво повторил:

— Да. Не надобны…

Вспыхнув, княгиня стремительно бросилась к столу, схватила хрустальный флакон и запустила им в Тауберга. «Мне все это снится», — мелькнуло в его голове в тот миг, когда рядом просвистел сей галантерейный снаряд. Послышался звон разбитого хрусталя, и в нос ударила удушающая волна аромата Кельнской воды. В наступившей тишине Иван уловил чей‑то торопливый шепот за дверью, собачье повизгивание, осторожную возню.

— Вы устроили отличное представление для дворни, милостивая государыня, им даже в балаган идти не надо, — не скрывая иронии, сказал он.

— Вот что, Иван Федорович, — неожиданно спокойно и ровно ответила она, — поребячились, и будет. Я поставлена в такое положение, что иного выхода, как переезд в ваш дом, не вижу. Надо ли напоминать, что карточный долг — долг чести? А посему вы его и примите. От денег с именьицем, судя по всему, отказываться не собираетесь?

— Но, Александра… Аркадьевна, почему бы вам все же не вернуться к мужу? — вновь выдвинул Тауберг уже поднадоевшее даже ему предложение.

— Это невозможно, — сухо ответила княгиня.

— А ежели в деревню? — оживился вдруг Тауберг. — По‑моему, прекрасная мысль! Спустя некоторое время скандал забудется, и вы сможете вернуться в свет.

— Вы сами себе не верите, — устало вздохнула княгиня. — Если я сейчас начну прятаться, то уж точно не смогу жить в свете и потеряю уважение последних друзей. Вы мою репутацию погубили, вам ее и восстанавливать.

— Это каким же образом? — с ехидцей поинтересовался Тауберг.

— Да что вы — дитя малое? — опять начала раздражаться княгиня.

— Это вы ведете себя как капризная отроковица. Что не предложу, все не по вас. Каких еще предложений вы от меня ждете? Руки и сердца? — и похолодел, увидев, как дрогнуло лицо княгини.

— Возможно. Хотя, после князя, — она манерно вздохнула, — простой армейский майор не слишком блестящая партия. Да‑с… И состояние у вас, как я вижу, небольшое…

— Один момент, дорогая, — ощетинился Иван, уязвленный сим неделикатным намеком, — я еще не сделал предложения — это раз. И не собираюсь совершать подобной глупости — это два. Так что, рановато вы оценку моего состояния взялись производить.

— А приметесь артачиться — так все узнают, что вы меня соблазнили. Это три, — с язвительной улыбкой закончила княгиня. — Мне, дорогой, — передразнила она его, — терять нечего.

— Что?! — похолодел Тауберг.

Княгиня Голицына уже без усмешки решительно взглянула в глаза Ивана.

— Вы сломали мою жизнь, и я, если понадобится, сломаю вашу.

Чувствуя, что бешенство вот‑вот накроет его с головой, Иван резко развернулся и направился к двери, бросив через плечо:

— Чтобы к вечеру — духу вашего здесь не было!

Вслед ему донеслось насмешливое:

— И не подумаю. Да, кстати, впредь стучитесь, когда будете входить в мой будуар!

Иван грохнул дверью так, что задребезжали окна, шарахнулись в разные стороны испуганные девки и почти привычно‑обреченно наступил на истошно завизжавшую Матильду.

5

Стычка с Иваном Федоровичем взбодрила княгиню, как бокал шампанского. Прикосновение его рук и губ как будто растопили ледяную корку, сковывавшую ее душу и тело вот уже долгих три года. Во время разговора с Таубергом она невольно ловила себя на желании взорвать холодную невозмутимость этого человека, прижаться к нему разгоряченным телом, ощутить его силу и мощь. Как глупо! Александра вздохнула, направилась к большому дивану, обитому мягким сафьяном, и уютно устроилась на нем. Что ж, можно поздравить себя с вполне удачным началом ответного демарша, придуманного в ответ на то унижение, что заставил ее пережить Голицын.

Сегодня на рассвете к ней в спальню ввалился изрядно подвыпивший Антуан в каком‑то непривычном для него помятом виде и бесцеремонно разбудил ее.

— Мадам, я требую немедленного разговора. Нам надо объясниться, — надменно заявил он, горой возвышаясь у ее постели и покачиваясь с носка на пятку. Огонек свечи в маленьком подсвечнике нервно трепетал в его руках, грозя устроить пожар.

— Не рановато ли, друг любезный? — поинтересовалась Александра, с трудом отходя ото сна. — Убирайтесь из моей спальни и проспитесь.

— Дело не требует отлагательства, дражайшая моя супруга. Вы, надеюсь, еще не забыли, что покуда являетесь таковой?

Она ненавидела этот высокомерный, саркастический тон, впрочем, она плохо переносила и его самого.

— К моему несчастию, забыть это не в моих силах, — пробормотала она, вставая с постели и накидывая на плечи большую турецкую шаль. — Говорите поскорее и избавьте меня от вашего присутствия.

Забрав из его неверных рук свечу, Александра подошла к туалетному столику, поставила на него подсвечник и опустилась в кресло.

Князь Голицын несколько нервно начал расхаживать по спальне.

— Мадам, наша жизнь супружеская как‑то не сложилась… Нет, начнем иначе. — Он чуть помедлил, взглянул на жену, глаза его приобрели оттенок горячего шоколада. — Как вы все же прекрасны, mon amour, особенно сейчас, с этими растрепанными кудрями и припухшими губами, которые так и напрашиваются на поцелуй.

Он шагнул к Александре и склонился над ней.

— Прошу не забываться, Антон Николаевич, — холодным, как сибирский мороз, голосом ответила княгиня, — иначе ваши карточные долги и расходы на содержанок будете выплачивать сами. Напомнить вам о нашем договоре?

Князь резко выпрямился.

— Вот‑вот, ma cher, об этом и речь. — Он опять чуть замялся.

— Да говорите же, в конце концов, — раздраженно воскликнула княгиня. — Очередной проигрыш? Сколько?

Позвольте все по порядку. — Он вновь начал свое кружение по комнате. — Нынче вечером играл я с неким майором Таубергом.

Человек он грубый, мало обремененный политесом…

Что же вы с ним сели за игорный стол?

Да бес попутал, хотелось ему трепку хорошую задать.

— Так что?

— Проиграл я этому саврасу крупные деньги, да к тому же имение мое родовое в Тульской губернии… и вас.

— Что проиграли? — не поняла Александра. — Деньги? Какая безделица! Именьице родовое похуже будет, только я название такое в первый раз слышу. Что за такой Ивас странный? И прекратите метаться по комнате, у меня от вас голова кружится.

Антуан обреченно вздохнул и рухнул на стул.

— Как бестолковы порой бывают даже умные женщины. Не имение Ивас, а проиграл я вас, — медленно и раздельно произнес он, — простите за сей каламбур. И должен уступить вас Таубергу. Этого требует моя честь.

Александре показалось, что у ног ее разверзлась бездонная пропасть, и стремительный ледяной вихрь неудержимо влечет ее к краю бездны. Она побледнела, как полотно, сжала похолодевшие руки и неотрывно смотрела и смотрела на этого красивого мужчину, которого Рок сделал орудием ее мук и страданий.

— Вы проиграли… меня! Меня!!! — тихим голосом, в котором уже начал подниматься гнев, произнесла княгиня. — Мерзавец! Monstre! — сорвалась она на крик.

— Мадам, не устраивайте истерик, — хладнокровно заявил Антуан, — мне, право, жаль, но дело сделано. Теперь ваша судьба в руках у простого майоришки. — Он вдруг нервно хихикнул. — Забавно… Как‑то он ею распорядится?..

— Вон! — Княгиня вскочила с кресла и бросилась к Антуану, пытаясь вцепиться коготками в его самодовольное красивое лицо.

— Остыньте, Александрии. — Князь схватил ее за запястья и крепко прижал к своему телу. — Полагаю, что даже такой чурбан, как Тауберг, понимает деликатность ситуации и сведет все, пожалуй, к шутке. Мы с вами посетим его после полудня вместе. Ах, какая будет сцена! И перестаньте трепыхаться, — сквозь зубы проговорил он, — иначе вам все же придется сегодня оказаться со мной в постели. Напоследок.

Александра застыла и, резко толкнув его в грудь, в один миг оказалась на другом конце комнаты.

— Убирайтесь! Оставьте меня! — с болью в голосе выкрикнула она.

Антуан пожал плечами.

— Как пожелаете, ma cher.

Он непринужденно и, как всегда, изящно поклонился и вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь. Вслед ему неслись приглушенные рыдания.

6

Надежда, что перед ним вообще когда‑нибудь откроется дверь двадцать восьмого нумера, таяла, как снег в апреле. Ну что, спит он еще, что ли? Тауберг, собираясь уже уходить, бухнул по двери кулаком, и вдруг она отворилась. В дверном проеме показалась фигура князя Волховского в распахнутом шлафроке, и довольный голос произнес:

— Ну что стоишь истуканом, заходи.

Тауберг переступил через пустые бутылки, прошел в гостиную и плюхнулся в глубокое кресло.

— Благодарствую за твой вчерашний советец, — с большой язвой в голосе произнес Иван.

— Ну что ты, не стоит, — усмехнулся Волховской. — Дать дельный совет доброму товарищу — просто дружеская обязанность.

Ну‑ну, — с безграничным сарказмом буркнул Тауберг. — А входит в дружескую обязанность приютить доброго товарища, когда тому негде жить?

— Как это? — не понял Борис.

— Твоими молитвами, — снова съязвил Тауберг. — Приехала эта, как ты ее назвал, «мечта поэта», привезла с собой целый эскадрон горничных и оккупировала весь мой дом. Из кабинета сделала будуар, в который, видишь ли, чтобы мне зайти, надобно стучать и спрашивать разрешения. Моего там и угла не осталось…

— Княгиня Голицына уже съехала от мужа? — вскинул брови Волховской. — К тебе? Боже, какая женщина! — восхищенно воскликнул князь. — Нет, друг мой Иван Федорович, тебе положительно повезло! Жить в одном доме с такой красавицей, умницей…

— Фурией, — перебил его Тауберг. — Мегерой и фурией.

— Ты преувеличиваешь, дружище.

— Ничуть. Знаешь, что она мне заявила, когда я сказал, что не собираюсь разыгрывать из себя ее воздыхателя? Что терять ей нечего, и она расскажет всем, что я ее будто бы соблазнил.

— Ах! — снова в восхищении воскликнул Волховской. — Ну отчего же вчера за карточным столом с князем Антуаном сидел не я? Почему самые восхитительные куши всегда проходят мимо?

Несмелый стук в дверь прервал иронические стенания князя.

— Кого еще там несет? — удивился Волховской, не спеша открывать дверь. — А знаешь, говорят, стройнее ножек, чем у нее, нет во всей Москве. А какая восхитительная грудь!

— Да знаю я! — неожиданно для себя самого соскочило у Ивана с языка.

— Знаешь? — с интересом посмотрел на него Волховской. — Уже?!

— Так получилось, — посмотрел в сторону Тауберг.

Несмелый стук в дверь повторился.

— Ну конечно, — насмешливо протянул князь и пошел открывать двери. — Тебе чего, Никита? — удивился Волховской, увидев на пороге запыхавшегося Никиту, камердинера князя Всеволожского. — Случилось что?

— Я его высокоблагородие господина Тауберга разыскиваю. У меня, — Никита обратился к Таубергу, — поручение к вам от его светлости.

— Что ж, прошу меня простить, я вас покину на какое‑то время, — произнес Волховской и вежливо удалился из гостиной.

— Ну, говори, зачем я понадобился твоему хозяину? — спросил Тауберг. — Дело какое?

— Дело, — тихо констатировал Никита. — А вернее будет — беда…

Вечером, возвращаясь к себе, Иван втайне, почти по‑детски надеялся, что вот войдет в дом, а там уже нет и следа чужого присутствия.

Дом встретил его настороженной тишиной и неярким светом редких свечей. Иван стал подниматься по привычно поскрипывавшим половицам, томительно вслушиваясь в настороженную тишину. Вдруг под лестницей послышался шорох, звук отворяемой двери, торопливый шепот.

— Кто там? — спросил Тауберг, чуть перегнувшись через перила.

— Это я, я это, ваше высокоблагородие, — послышался торопливый и, как показалось Ивану, чуть заискивающий голос Пашки.

— И что ты в этой каморе делаешь? — поинтересовался Тауберг.

— Дык это… живу я тут… тапереча, — чуть виновато ответил тот.

— Живешь? Тапереча? Это еще какого дьявола?!

Иван стал решительно спускаться вниз. Взъерошенный Пашка пулей вылетел из‑под лестницы и как бы нечаянно положил руку на перила, преграждая ему путь.

— Тут какая оказия, Иван Федорович… Уж больно женского полу в доме много, им и развернуться‑то негде, — начал он прочувствованно, — вот и уступил я свою комнату несравненной Ненилле Хрисанфовне. Чего же им в тесноте ютиться с их деликатной натурой? А я человек свычный…

— Что за фарс ты мне тут представляешь? — прервал его Иван. — Что за лепет? Какая деликатная натура может быть у этой валькирии?

В этот момент в каморе что‑то тяжело грохнуло, будто бревно уронили. Тауберг вздрогнул и во все глаза уставился на покрасневшего Пашку. Тот отвел блудливый взор и смущенно выдавил из себя:

— Вот такая, ваше высокоблагородие, диспозиция…

— Слышу, шельмец, эту твою диспозицию, — усмехнулся Иван. — Княгиня у себя… то есть у меня в кабинете?

В этот момент со стороны зала послышались легкие шаги, и в дверном проеме показался силуэт виновницы событий сегодняшнего безумного дня. Свет, шедший из зала, падал со спины княгини и делал ее легкое платье почти прозрачным. Лишь спустя несколько мгновений Иван с раздражением поймал себя на том, что его глаза с жадностью скользят по очертаниям ее гибкого тела: стройным ногам, округлым бедрам, тонкой талии, пышной груди и дальше вверх до нимба золотистых волос, а затем опять возвращаются к предательской полоске света между стройных ног.

Тело его мучительно напряглось, и он невольно с шумом втянул в себя воздух. Услышав этот вдох, княгиня вздрогнула, торопливо шагнула в сторону.

— Добрый вечер, Иван Федорович, — мягким грудным голосом почти пропела она.

— Я надеялся, сударыня, что он окажется таковым, но, увы, надежды мои не оправдались. Вы все еще здесь, — холодно ответил Иван, злясь на себя за неожиданный порыв вожделения.

Будто не замечая его дурного настроения, княгиня продолжала:

— Прошу уделить мне несколько минут для беседы. Мне необходимо обсудить с вами создавшееся положение.

— Безусловно, мадам. Прошу.

Иван вслед за княгиней вошел в зал. За те два десятка шагов, что прошли они до кресел, бесславно провалилась его попытка оторвать взгляд от Александры Аркадьевны и посмотреть… ну, вон хоть на завитки коринфских колон, кои украшали зальцу. Тогда он попытался сосредоточить внимание на какой‑нибудь наименее эротичной части ее тела и уставился в затылок. Но, как назло, легкий золотистый локон, выбившийся из прически и упавший на шею, вызвал в нем острое желание прикоснуться к нему губами. «Эта женщина меня погубит», — мелькнуло в голове у Тауберга. Александра Аркадьевна зябко вздрогнула плечами, будто почувствовав его взгляд. Потом быстро дошла до кресел и опустилась в одно из них. Тауберг обосновался напротив и постарался спокойно взглянуть в ее зеленые, как самшит, глаза.

— Господин Тауберг, — решительно начала княгиня, — мы с вами попали в весьма щекотливое положение.

— Можно подумать, мадам, что это положение само свалилось нам на голову, а не вы были его вдохновительницей, — позволил себе чуточку иронии Иван.

— Хочу напомнить, что именно ваше неуемное стремление к авантюрам привело меня сюда! Я не встречала в своей жизни такого безответственного, беспечного и легкомысленного человека, как вы! — парировала Александра Аркадьевна.

Тауберг едва сдержался. Неужели она говорит о нем?! Безответственный? Легкомысленный?! И это он — человек, над которым друзья даже подсмеивались за его стремление все упорядочить, рассчитать и держать под бдительным контролем?

— Хорошо, сударыня. Ваши предложения? Выслушаю их с вниманием.

— Благодарю, сударь…

Ее голос упал почти до шепота, на побледневшем лице скользнула тень страдания, и Иван понял, что выполнит все, о чем бы она ни попросила, лишь бы не видеть муки и горечи в этих прекрасных глазах. Собравшись с духом, Александра Аркадьевна продолжила:

— Мне нелегко, Иван Федорович, говорить с вами, человеком мало мне знакомом, о моем браке с Антоном Николаевичем. Но обстоятельства вынуждают меня к тому, — скорбно добавила она. Было заметно, что княгиня тщательно подбирает слова. Она смотрела на Тауберга, но, казалось, перестала его замечать, уйдя в воспоминания.

— Александра Аркадьевна, не надо, я не жду от вас подробностей, — поспешно сказал Иван. — Просто скажите, что я должен сделать.

Княгиня подняла на него глаза, лицо ее смягчилось, губы сложились в легкую улыбку.

— А вы можете быть очень милым. Когда захотите.

Иван неловко заерзал в кресле, не найдя сразу, что ответить на этот неожиданный комплимент, и про себя проклиная свой глупый язык.

— Я поступил по отношению к вам не благородно, признаю, поэтому готов рассмотреть ваши предложения.

— Что ж, Иван Федорович, не стану лукавить, я могла бы просто разъехаться с Антуаном несколько лет назад, когда поняла, что наш брак потерпел полный крах. Но мне… мне нужна свобода. Я не хочу весь век быть связанной с этим никчемным человеком. — Она чуть замялась, потом прямо взглянула на Тауберга. — Мне всего двадцать пять. И я еще надеюсь быть счастливой, стать матерью. А дети… они достойны лучшего отца, чем Антуан Голицын. Посему все, что мне необходимо, это развод. Князь даже слышать о нем не желал, но ваша карточная баталия хотя и глубоко ранила меня, зато дала прекрасный повод начать разводное дело.

— Развод, Александра Аркадьевна, дело не простое, — задумчиво произнес Иван. — Пожалуй, почти невозможное. Насколько я знаю, он дается Синодом в случае прелюбодеяния одного из супругов, при неспособности к супружеской жизни, безвестном отсутствии в течение длительного времени и последнее: лишение по суду всех прав состояния. — Он вопросительно взглянул на Голицыну.

Вы совершенно правы, Иван Федорович. — На щеках княгини выступил легкий румянец, глаза возбужденно заблестели. — В моем случае подходит первый — прелюбодеяние. Антуан сам от меня отказался, его проигрыш можно использовать, чтобы надавить на него и потребовать, чтобы при разбирательстве он взял вину на себя, тем более что это вполне соответствует истине. Думаю, даже вы наслышаны о его бесконечных интрижках. Конечно, он потребует отступных, да и на взятки чиновникам порядочно уйдет. Но финансовая сторона дела меня мало беспокоит, я с этим справлюсь.

— Значит, ваше появление в моем доме было хорошо спланированной операцией? — усмехнулся Иван.

Княгиня смущенно отвела глаза, и румянец на ее щеках стал еще гуще.

— Иван Федорович, я была оскорблена, да что там говорить, я была в бешенстве, поэтому, возможно, несколько переборщила с театральными эффектами. Но я не могла дать ни князю, ни вам даже малейшего шанса разрешить ваши с ним расчеты миром. Вы — великолепный предлог уйти от мужа. Честь не позволит ему потребовать моего возвращения.

— И какова же моя роль в этой освободительной войне? — спросил Тауберг.

— Быть моим щитом, — ни минуты не задумываясь, выпалила княгиня.

— Звучит благородно, — со вздохом сказал Иван, — но по совести вы используете меня в своей остроумной операции, как пешку.

— Иван Федорович…

— Я не сетую, сам напросился, — остановил ее Тауберг. — И еще одно уточнение. Надеюсь, намек на женитьбу тоже был театральным эффектом? Расстаться со свободой не входит в мои ближайшие планы.

Княгиня замахала на него руками.

— Помилуйте. Безусловно, это была шутка… шпилька, чтобы вас позлить. Простите, чего в запале не скажешь…

— Вашим стратегическим да и тактическим талантам мог бы позавидовать Наполеон, — сказал Тауберг, вставая с кресла.

— Я надеюсь, что моя участь будет не столь трагична, — ответила княгиня, с улыбкой поднимаясь вслед за ним. Она шагнула к Ивану и протянула ему руку.

— Благодарю вас.

Тауберг взял теплую, мягкую руку с длинными изящными пальчиками, склонился над ней и не удержался, чуть повернул в сторону, прикоснулся губами к запястью. Нежная кожа пахла лавандой. Он резко выпрямился, шагнул назад, отпустив руку Александры Аркадьевны. В ее глазах мелькнуло странное выражение, будто рябь пробежала по тихой заводи.

— Спокойной ночи, сударыня. Она склонила голову.

— Спокойной ночи, Иван Федорович.

И быстро направилась к двери зала. «Вот такая диспозиция», — отчего‑то вспомнилась Ивану Пашкина фраза, когда он смотрел ей вслед, а шаловливый золотой завиток на гибкой шее, казалось, подмигивал ему, покачиваясь в такт легкой поступи хозяйки.

На следующее утро в Раздумьино, подмосковную деревеньку князей Всеволожских, Тауберг отправился верхом, хотя вряд ли это было разумно. Холодная осенняя погода, размытые дороги делали сие предприятие если и не опасным, то, по крайней мере, рискованным. Но события последних дней принесли слишком сильные потрясения всех основ жизни Ивана Федоровича, и ему насущно необходимо было чем‑то отвлечься, почувствовать хотя бы привкус былой, как ему теперь стало казаться, спокойной и упорядоченной жизни, где все было знакомо, где он знал, что и как делать, от кого чего ожидать, где по ту сторону были враги, а по эту — фронтовые товарищи. Добрался, слава Богу, без приключений, только ноги замочил.

— Иван! Иван, да что с тобой творится? — вывел его из раздумий встревоженный голос князя Сергея Всеволожского.

Майор рассеянно оглянулся вокруг, тряхнул головой, отгоняя навязчивые воспоминания.

Здесь, в Раздумьино, все было как встарь, без изменений. Печка с голубыми изразцами наполняла кабинет теплом, тускло поблескивали золотым тиснением корешки книг, пахло кожей и табаком, такими любезными и привычными сердцу мужчины запахами. Иван еще раз тряхнул головой и виновато взглянул в глаза князя Сергея:

— Прости, у нашей Пелагеи свои затеи.

— Ты где? — с легкой обидой в голосе спросил Всеволожский. — Здесь или еще в Москве? Пора и о деле поговорить: не зря же я тебя вызвал. Соберись — твои мозги нам ой как сейчас нужны.

— Я готов.

Дверь кабинета скрипнула, и в проеме показалась девушка лет восемнадцати, небольшого росточка, с чудными, чуть раскосыми, миндалевидными глазами и копной густых темных волос.

— А, вот вы где? Совещаетесь?

Это и была проблема, из‑за которой Тауберг сегодня проделал верхом сорок верст. Счастье, что это была не его проблема, а князя Всеволожского. Девушку звали Полина Сеславина, приходилась она дальней родственницей Всеволожским и проживала в Казани, но после разрушительного пожара в начале сентября, превратившего город в руины, князь Сергей взял ее в опеку и привез в Москву. С этого момента и началась череда загадочных событий. Трижды кто‑то пытался лишить Полину жизни, и только милосердие Божие не дало злодейским планам осуществиться. К сегодняшнему дню ситуация еще больше накалилась, и требовалось предпринять решительные меры, чтобы вывести преступника на чистую воду. Поэтому князь Всеволожский и обратился к помощи Тауберга.

— Я могу войти? Надеюсь, вы понимаете, что в вопросе о моей жизни и смерти у меня, по крайней мере, имеется хотя бы совещательный голос, — произнесла Полина, решительно направившись к креслам.

Сергей беспомощно глянул на Тауберга. Но Иван только пожал плечами. Он уже третий день только и делал, что выяснял отношения с упрямицей, которую ему подсунул то ли черт, то ли дружок Волховской, то ли выжига Голицын. А спорить с женщиной всегда себе дороже.

Совещание началось. Разоблачение преступника решено было осуществить по возвращении в Москву на бале‑маскараде, который давала матушка князя Сергея в честь помолвки сына и Полины. И Таубергу отводилась в этом весьма значительная роль.

7

Рыцарские латы в спальню Тауберга, служившую ему теперь и кабинетом, Пашка втащил с превеликим трудом. Иван еще спал, когда камердинер, громыхая железом, ввалился в комнату, Тауберг в это самое время смотрел страшный сон: огромный кованый сундук тащили, впрягшись веером, лупоглазые болонки. Внутри сундука, в крайнем смятении и рассеянности, сидел он сам, время от времени с силой упираясь головой в крышку.

— Пашка! — позвал он и открыл глаза.

— Туточки я, — склонилась над ним взъерошенная голова камердинера. — Приснилось что, ваше высокоблагородие?

— Тьфу ты, черт, — буркнул Тауберг, отстраняясь от низко склоненного над ним рябого лица Пашки. К тому же изо рта его исходило такое крепчайшее луковое амбре, что в пору было зарыдать и облиться слезами. — Ты чего тут притащил мне? — спросил Иван, поворотясь к Пашке спиной и набрасывая на себя шлафрок.

— Чево велели, то и притащил, — радостно сообщил Пашка.

— Ты, голубчик, отвечай, коли тебя спрашивают, — одернул камердинера Тауберг. — А, маскарадный костюм!

— Так точно. Вчерась вы велели мне съездить сегодня поутру к господину мастеру и забрать этот панцирь. Я съездил и, как изволите видеть, привез.

— Ну, благодарствуй, коли привез, — уже мягче сказал Тауберг. — Ладно, давай мерить будем.

Одевались доспехи долго. Иван Федорович при сем процессе успел не единожды пожалеть, что на бал‑маскарад, затеянный Всеволожским, он избрал именно этот костюм. Наконец было надето последнее: рыцарский шлем с цветастыми перьями на макушке и покрытые металлической чешуей перчатки. Шумно выдохнув в решетку забрала, Тауберг глухо спросил:

— Ну, как?

— Как статуй, ваше высокоблагородие, — восторженно ответил Пашка.

Не удовлетворенный таким ответом, Иван Федорович подошел к трюмо, но оно показало лишь какую‑то железную морду с клювом, смахивающим на птичий. Иван же хотел увидеть себя в полный рост. Посему он решил пройти до гостиной, где висело огромное зеркало, а заодно и пообжиться в таком костюме.

Конечно, двигаться в нем было не очень ловко. Особенно спускаться со ступеней мансарды. Зато это была хорошая практика — в доме Всеволожских на Пречистенке ступеней было предостаточно.

Посмотревшись в зеркало гостиной и оставшись в принципе довольным, Тауберг подошел к окну. Вспомнился вдруг давешний разговор с княгиней, ее лучистые глаза, игривый золотистый локон.

— …здесь я тоже намерена всё поменять, — услышал Тауберг голос Александры Аркадьевны и замер. — Мебеля ну совершенно никуда не годятся.

— Вы правы, мадам, — раздался глухой бас титаниды, — все поменять к псам собачьим…

— Ну вот, к примеру, эти рыцарские доспехи, к чему они тут, в гостиной? — подошла к застывшему Таубергу княгиня и постучала кулачком по панцирю. — Им самое место в прихожей.

— И то, — трубно поддакнула барыне девка Ненилла. — Дать этому статую в руки поднос, и пущай держит. Для визитных карточек.

— А ведь верно, — поддержала свою конфидентку княгиня и легонько пнула Тауберга по железной ноге. — Пусть стоит в передней, как страж дома и встречает гостей.

— Так давайте, барыня, я сей час его и снесу к дверям, — предложила титанида.

Недолго думая, она наклонила Тауберга и устроила под мышку.

— Может, еще чего унесть? — спросила она, махнув свободной рукой. — Чтобы два раза не ходить?

— Я полагаю, тебе достаточно и одного железного истукана, — усмехнулась Голицына.

Ненилла в ответ хмыкнула и потащила «истукана» к выходу. И тут случился incidentis, коий едва не лишил титаниду речи. Как только старшая горничная сделала шаг к двери гостиной, статуй у нее под мышкой вдруг дернул железной ногой и глухо, но вполне внятно произнес:

— Оставьте меня!

— А‑а‑а, батюшки святы! — громоподобно вскрикнула Ненилла и с силой бросила говорящие доспехи на пол.

Громко бряцнув, статуй упал на спину и задвигал одновременно руками и ногами, пытаясь встать. Он был похож на огромного жука, лежащего кверху брюхом и тщетно сучившего лапами в надежде перевернуться хотя бы на бок.

— Что же это деется, а?! — пробормотала сомлевшая Ненилла и с недоумением посмотрела на барыню. То, что творилось с княгиней, вначале испугало ее. Голицына буквально сотрясалась всем телом, не в силах произнести ни слова.

— Барыня, да вас, никак, лихоманка бьет! — воскликнула Ненилла.

— Нет, не ли‑хо‑ман‑ка, — по частям выдавила из себя княгиня. — Э‑то дру‑го‑е…

Она подошла к барахтающемуся на полу рыцарю и подняла забрало, стараясь серьезно смотреть в его растерянные поголубевшие глаза:

— Это вы, Иван Федорович?

— Я, — ответил мучительно покрасневший Тауберг. — Будьте так любезны, скажите своей валькирии, чтобы помогла мне подняться.

— Ненилла, — обернулась Александра Аркадьевна к горничной, — Помоги господину Таубергу встать на ноги.

Горничная с опаской подошла к распластанному на полу железному истукану, увидела лицо Тауберга и только после этого немного успокоилась. Крякнув, она рывком подняла Ивана с пола, поставила на ноги. При этом княгиня издала звук, похожий на нечто среднее между рыданием и стоном. Когда Иван Федорович обратил к ней красное от столь необычного конфуза лицо, она, едва сдерживаясь от смеха, спросила:

— Скажите, ради Бога, зачем вы туда залезли?

— Это мой карнавальный костюм, сударыня. Я примерял его, а затем…

Ему не удалось договорить. Забрало, клацнув, упало и закрыло ему лицо. У Голицыной при виде этого мгновенно повлажнели глаза, и она, наконец, разразилась заливистым смехом, удержать который у нее не было никаких дамских сил. Она хохотала так звонко, что ей стали вторить подвески хрустальной люстры, зазвенев сотней крохотных колокольцев. За решеткой забрала было видно, как Тауберг несколько раз обиженно сморгнул, затем круто развернулся и пошел прочь из гостиной. Когда Иван Федорович поднимался с негнущейся спиной по ступеням мансарды, он был похож на Каменного гостя, желающего поскорее прикончить любовника своей жены смертельным рукопожатием.

8

— Черт, рук не хватает, — сопел Пашка, зажав Нениллу в самый угол каморы. — Мне бы еще парочку не мешало бы, тогда уж я вас всю бы сразу… ощущал, — вспомнил он барское слово.

Вы уж и так, Павел Емельянович, затискали меня всю, аж дышать невмоготу, — пылала в темноте старшая горничная морковным лицом. — Какой же вы, оказывается… страстный, — тоже ввернула господское словечко Ненилла.

— Да уж, я такой, — шумно сглотнул Пашка, освобождая свою метрессу от одежд.

Ровно через четверть часа дверца каморы скрипнула, и в образовавшийся проем просунулась всклоченная голова Пашки. Обозрев пространство, в коем лишних глаз замечено не было, голова пропала, зато появилась Ненилла Хрисанфовна, легкой птахой выпорхнувшая из каморы. Еще раз осмотрев свое одеяние, она напустила на себя строгий вид и степенно двинулась в сторону людской. А Пашка прилег на только что служившую любовным ложем кушетку и стал думать над планом, чуть более часа назад родившимся у них с Нениллой. План сей сводился к фразе, сказанной титанидой после того, как она на несколько мгновений сдвинула брови к переносице:

— Надо их свести.

— Ково? — не сразу понял Пашка.

— Ну, твоего майора и мою княгиню.

— На кой? — не подумавши, спросил Пашка.

— Что значит, на кой? — взъярилась титанида. — Они будут вместе, и мы не порознь. А то они, как кошка с собакой. Того и гляди, разъедутся. Неладно это.

— Неладно, — согласился Пашка.

— Ну вот. А барыня моя, она — хорошая. Токмо с мужем ей не подфартило. Это надо же, супружницу на кон поставить, как девку дворовую. А какая красавица, — начала расхваливать Голицыну Ненилла. — Чистый марципан. А уж умница какая!

— А мой… а мой барин — герой, — загордился Таубергом Пашка. — Он на войне был, ранетый вернулся. Хранцузов десятками укладывал, а уж ляхов и не счесть.

— Ну вот, разве они не пара? — спросила Ненилла.

— Пара, — твердо ответил Пашка.

— А потом, — титанида снова свела брови к переносице, — моя‑то уже о вашем барине и задумываться стала. Смотрит на него иначе, чем прежде. Давеча, когда его мы за железный статуй приняли, она один раз так на него глянула, что у меня аж внутри заныло. Так, Павел Емельянович, — с грустинкой глянула на Пашку Ненилла, — бабы смотрют, только когда любят или жалеют.

— А ты на меня так глядела? — перешел в наступление камердинер.

— На что тебе знать? — зарделась Ненилла.

— Надо, — не унимался Пашка. — Так смотрела или нет?

— Смотрела, — еле слышно ответила титанида.

Потом, стало быть, и началась у них любовная прелюдия, в которой, как законстатировал Пашка, у него не стало хватать рук. Впрочем, кажется, вполне хватило.

Пашка уже стал задремывать на своей кушетке, как вдруг в его голову пришла мысль. А сие явление в Пашкиной голове было сродни такому событию, как, скажем, если бы по улицам Москвы прошелся верблюд. Или, скажем, слон. Словом, случай возможный, но крайне редкий. Уяснив это, камердинер вскочил со своей кушетки и пулей вылетел из‑под лестницы.

Потоптавшись у двери бывшего кабинета Тауберга, он несмело поскребся, приоткрыл створку и придушенным шепотом позвал:

— Ненилла Хрисанфовна… а Ненилла Хрисанфовна…

— Войдите, — отозвались за дверью.

Пашка робко вошел.

— Чем обязана? — удивленно вскинула брови Голицына, увидев на пороге камердинера Тауберга.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — выказав навыки деликатного обращения с дамами, начал Пашка. — Мне бы Нениллу Хрисанфовну, переговорить с ней по весьма важному делу.

— Весьма важному? — чуть насмешливо уточнила Голицына.

— Именно так, барыня, — подтвердил Пашка.

— Хм, — произнесла княгиня и, обернувшись, крикнула в глубину комнаты, — Ненилла! Будь так добра, оставь на время свои занятия и сию же минуту выходи. Тебя ожидает… — она обернулась к Пашке, — как тебя величают?

— Павел Емельянов сын…

— …Павел Емельянович по крайне важному делу!

— Ты чего, сдурел? — обрушилась на Пашку Ненилла, в душе несказанно довольная его необычайной смелостью. (Вот ведь каков: захотел ее увидеть — и увидел, и никаких преград не признал за таковые. Ну как такому в чем откажешь?) — Ну, сказывай, чего тебя принесло.

— Мысль, — гордо объявил Пашка. — Я придумал, как их свесть.

— Как? — с восхищением посмотрела на него Ненилла.

— Надо показать моему барину, какая твоя госпожа добрая и умная, а твоей госпоже — какой мой барин еройский человек.

— Здорово! — восторженно протрубила Ненилла. — Но как?

— Тут скоро в одном месте затевается машкерад, куда приглашен и Иван Федорович, — с заговорщицким видом прошептал Пашка, оглядываясь по сторонам. — Он уже приготовил себе костюм — доспехи немецкого лыцаря. И на этом маскараде должно произойти нечто такое… такое, ну словом, мой барин выкажет себя там ероем. А ты должна уговорить свою барыню, чтобы она тоже пришла на этот машкерад. И тогда она все увидит и … проникнется к Ивану Федоровичу всякими чувствами. Ну, как мой план?

— Восхитительно! — прошептала Ненилла подслушанное у барыни словечко.

9

Серенькое ноябрьское утро нехотя заглянуло в окна кабинета, а ноне будуара княгини Голицыной. Александра сидела перед зеркалом, совершая некие магические действия, суть которых понятна одним только женщинам.

— Нет, пожалуй, не это, Ненилла, а скорее барежевое персиковое, — задумчиво произнесла княгиня, оглядывая свой гардероб и почти не вслушиваясь в трубное бормотание своей конфидентки, пересказывающей последние московские сплетни. «Утро хмурое, и когда я выйду к чаю, мой наряд напомнит о летнем солнышке», — мимоходом подумала она, поймала себя на этой мысли и вновь задумалась. Что это — женское тщеславие? Для чего, вернее, для кого она так старается? Для Тауберга? Да он, возможно, и не заметит, во что она одета, а может, и вообще не выйдет к утреннему чаю. После вчерашнего конфуза с латами он, кажется, ее избегает.

— …вся Москва гадает, кто такая. Где князь Всеволожский себе невесту сыскал… — ворвался вдруг в ее сознание голос Нениллы.

— О чем ты? — встрепенулась Александра.

— Да о невесте князя Всеволожского. Говорят, она из казанских Сеславиных. Сказывают, по осени на Тверской несчастье было, чуть каретой барышню не задавили. Это она и была, — почти нараспев увлеченно рассказывала Ненилла, — а удалой князь Всеволожский ее еройски спас, полюбил за красоту неписаную и решил на ней жениться…

— …и жили они долго и счастливо и умерли в один день. Боже, Ненилла, как ты все же сказки любишь, — улыбнулась княгиня.

— Что ж в том худого? Конец — делу венец.

На бале‑машкераде у Всеволожских о помолвке объявление будет. Вон и наш… ну то есть Иван Федорович‑то, не даром лыцарские доспехи примерял‑потел, тоже собирается там быть. А вы, голубка моя, все одна да одна, — сочувственно вздохнула Ненилла, кинув на барыню быстрый взгляд, — сидите в четырех стенах, как замурованная. Хоть бы к кому в гости съездили. Хотя…

— А почему бы и нет? — вскинула брови Александра. — Думаю, пора мне в свете показаться. Вот на маскараде у Всеволожских и появлюсь. Надеюсь, Иван Федорович не откажется меня туда сопровождать.

Но, увы, Иван Федорович был решительно против.

— Объясните почему? — насторожилась княгиня.

Тауберг замялся, избегая смотреть в глаза княгине и проклиная свое неумение ловко уходить от каверзных вопросов.

— Простите великодушно, княгиня, но никаких объяснений сейчас я дать не могу. Возможно, после, — как можно тверже произнес он.

Александра еще какое‑то время всматривалась в напряженное лицо Тауберга, потом мягко коснулась его руки, судорожно сжимавшей вилку.

— Я совсем отбила у вас аппетит, Иван Федорович. Простите и вы меня. Нет так нет, — произнесла она, решив про себя, что вездесущая Ненилла при необходимости вытрясет все из камердинера Пашки. И не ошиблась. Пройдя в будуар, она вызвала Нениллу.

— Господин Тауберг отказался сопровождать меня на маскарад и не смог вразумительно объяснить причину. Мне показалось, что он что‑то скрывает. — Княгиня строго посмотрела на Нениллу. — Может, ты что‑то слышала? Может, Павел Емельянович что говорил?

— Да ничего такого, барыня, говорено не было, — отвечала Ненилла, старательно пряча глаза и нервно перебирая складки передника.

— Ненилла Хрисанфовна! Я имею право знать, что творится за моей спиной. Или мое желание для тебя уже не указ? — свела брови к переносице княгиня.

— Что вы, что вы, барыня, вы же знаете, какая я вам преданная, вся до донышка! — горячо воскликнула Ненилла, вызвав гул в ушах княгини.

— Тише ты! А то весь дом сбежится узнать, о чем мы тут беседуем! — попыталась утихомирить ее Александра. — Говори же, что там на маскараде намечается, почему Тауберг не желает моего присутствия?

— Ой, барыня, много не скажу, — перешла на рокочущий шепот Ненилла, — только Павел Емельянович мимоходом обмолвился, что, мол, на машкераде этом господин Тауберг ловить убивца будут, того, что суженую князя Всеволожского покушался жизни лишить.

— Вот оно что. Значит, мне непременно надо быть там! — решительно произнесла княгиня и стала прохаживаться по комнате, не замечая довольного блеска в глазах Нениллы. — Время еще есть. Первое — маскарадный костюм. Что‑нибудь попроще, например… — Она задумалась. — Например, Офелия: парик, белое платье, плащ, цветы. Раздобудь завтра к утру. Второе — приглашение, это сегодня… Ненилла, прикажи закладывать лошадей, съезжу, навещу тетушку Катерину Петровну, она, кажется, в дружбе с матерью князя Сергея.

— Одну — не пущу, виданное ли дело по машкерадам даме без провожатых шастать. — Теперь уже Ненилла Хрисанфовна сдвинула широкие брови и строго посмотрела на княгиню.

— Конечно, Нениллушка, — вздохнула Александра, — куда ж я без тебя.

10

Александра Аркадьевна на балах и маскарадах неизменно блистала. Одетая дриадой или весталкой, она всегда привлекала к себе внимания разнокалиберных Гамлетов, Эдипов и Фаустов, наперебой предлагавших угостить ее шампанским. Вот и сейчас, как только она ступила в бальную залу усадьбы Всеволожских, к ней подлетел статный Ринальдо Ринальдини в бархатном камзоле и, помахав перед носом княгини широкополой шляпой с пышными страусиными перьями, произнес тоном не допускавшим никаких возражений:

— Офелия, о нимфа, я беру вас в плен.

Попытка доминиканского монаха исполинского роста и мощной позитуры, с которым пришла Офелия, помешать ее пленению, ни к чему не привела: разбойник просто оттеснил его в сторону, при этом удивленно хмыкнув, ибо плечо его пришлось как раз на большую мягкую грудь монаха.

— Прошу прощения, мадам… хм‑м, святой отец, — произнес Ринальдо, подхватил Офелию под руку и повел ее внутрь великолепной залы.

Отражаясь в блестящем, как венецианское стекло, паркетном полу, по зале порхали несколько десятков фей с крылышками; прохаживались, широко расставляя ноги, будто при морской качке, английские матросы в жестких робах и беретах с помпонами; мерно вышагивали римские легионеры в коротких тогах и с панцирями на грудях; дефилировали с настроением ипохондриков Гамлеты в арбузных штанах.

— Эй, каспадын манах! — услышала голос с явно татарским акцентом Александра Аркадьевна. — Айдэ, паэдим! Лошадкэ якши, шибка быстра ехать будим!

Она обернулась и увидела, что к Ненилле пристает и хватает ее за руки ямщик‑татарин в стеганом бешмете и малахае.

— Ну, паэдим, каспатын манах! Ни пажалеиш…

Наконец монах не выдержал и что‑то сказал ямщику на ухо. Татарин на мгновение застыл, верно переваривая малознакомые ему русские слова, затем молча стал удаляться, время от времени поглядывая на монаха.

— Что вы все время оглядываетесь, сударыня? — спросил Ринальдо приятным голосом, показавшимся княгине немного знакомым. — Вы ищете вашу спутницу?

— Какую спутницу? — игриво спросила Александра Аркадьевна.

— Ту богатырку, что вырядилась доминиканским монахом, — с усмешкой произнес разбойник. — Она что, ваш телохранитель?

Отчего вы так думаете? И нужно ли меня охранять от столь приятного кавалера? — спросила Голицина, но ответа не дождалась, ибо Ринальдо, она это вдруг почувствовала, был уже не с ней, а с прелестной турчанкой в шелковых одеждах, не сводившей с него жгучего взгляда. «Ого, какие тут, однако, бешеные страсти», — подумала Александра Аркадьевна с некоторой завистью и легкой обидой на то, что благородный разбойник предпочитает ей, первой красавице первопрестольной столицы, маленькую хрупкую турчанку.

— Вы манкируете мной, господин разбойник, — с капризинкой в голосе произнесла Офелия и вытянула свою руку из‑под руки Ринальдо. — У вас совершенно отсутствует всякая деликатность в обращении с дамами.

— Что? — машинально спросил разбойник.

— Ничего, прощайте, — холодно ответила Офелия и двинулась прочь от невоспитанного разбойника. Но тот в ответ даже не повернул головы.

Александра Аркадьевна отыскала в толпе взглядом тевтонского рыцаря в длинном плаще с рыцарским крестом. Тут как тут оказался и татарин, затянувший свою уже надоевшую песню:

— Каспадин. Эй, каспадин немис! Паэдим! Якши лошадкэ…

— Пошел вон, — голосом Тауберга произнес рыцарь, отошел от надоедливого инородца и повернул железную голову. Проследив за ним Александра Аркадьевича посмотрела туда же, куда смотрел через решетку забрала Иван Федорович. И уперлась взглядом в миниатюрную турчанку, подле которой уже крутился татарин‑ямщик, не уставая зазывать желающих покататься, на его «якши лошадкэ», коих, впрочем, поблизости не наблюдалось.

— Похоже, инородец тоже с ними, — вслух сказала Офелия, бросая взоры то на рыцаря, то на Ринальдо, явно присматривавших за турчанкой. Голицына уже догадывалась: неделикатный разбойник — это не кто иной, как князь Сергей Всеволожский, а маленькая турчанка есть та самая девица Сеславина, на которой вздумал жениться взбалмошный князь. И ловушка на убивца, как выразилась в разговоре с ней Ненилла, расставлена. Роль же ловца душегуба, вероятно, отводилась ее Таубергу.

Александра Аркадьевна не сразу поняла, почему эта мысль привела ее в замешательство. Что она испытывает за Тауберга тревогу, это понятно: они знакомы, и ощущать беспокойство за известного тебе человека, подвергающегося, возможно, смертельной опасности, нормальное проявление простых человеческих чувств. Но почему они, этот несносный Всеволожский и кто там еще, скрывающийся под личиной татарина, избрали на роль изловителя убийцы именно Ивана Федоровича? Разве это правильно поручать кому‑то, а не себе смертельно опасное предприятие? Почему его должен выполнять ее Тауберг, а не сам Всеволожский, ведь, в конце концов, покушаться будут на его невесту! При чем тут ее Иван Федорович?

Открытие, которое Александра Аркадьевна вдруг сделала, поразило ее. «Ее Тауберг, ее Иван Федорович». Вот откуда необъяснимое замешательство, она в своих мыслях уже назвала Тауберга своим! Черт возьми, что происходит?!

Княгиня посмотрела в зал: ее Тауберг танцевал с турчанкой.

— Ступай за мной на галереи, — приказала она Ненилле. — Оттуда лучше видно.

Вся бальная зала была как на ладони. Кроме того, интересующие княгиню персонажи были словно привязаны друг к другу, и все вместе — к турчанке, так что держать в поле зрения всех фигурантов не представляло особого труда.

Когда капельмейстер на хорах взмахнул своей палочкой, дабы начать мазурку, являющуюся с ее пречудными прискоками и танцевальными кунштюками мужчин кульминацией всех балов, в зале появился фельдъегерь с пакетом в руке, и княгиня услышала в гуле голосов громкий баритон военного посланца:

— Господину майору Таубергу срочный пакет из штаба армии.

— Я Тауберг, — снял железный шлем Иван Федорович.

— Господин майор, — передавая пакет, возвестил на всю залу фельдъегерь. — Приказано прочесть немедля.

Иван Федорович снял железные перчатки с крагами, вскрыл конверт.

— На словах велено передать, что вам предписывается тотчас отправиться к месту вашего назначения.

Иван Федорович кивнул и тяжелой походкой пошел к выходу из залы.

— Боже, да что же это такое? — всполошилась Офелия, беспомощно посмотрев на монаха за спиной.

— Дык, это Ивана Федоровича на службу призывают, — пробасил растерянно монах.

Заиграла мазурка. Кавалеры запрыгали петушками вокруг своих дам, — веселье продолжалось. Но двум дамам на сем празднике жизни было уже не до танцев.

Одна, в белоснежном парике, зеленом плаще, расшитом изящными полевыми цветами, и кружевной маске, бегом спустившись в зал, спешила к выходу, умело лавируя между танцующими парами. За ней следовал, не разбирая дороги, огромный монах в широком плаще и надвинутом на голову капюшоне, и от него мячиками отскакивали танцующие.

Пробившись к выходу и переведя дух, Александра Аркадьевна быстрым шагом миновала анфиладу комнат, спустилась по ступенькам и выбежала на крыльцо. За ней, по‑бабьи поддернув подол плаща, неотступно следовал монах.

— Вот он! — воскликнула Ненилла, протянув мощную длань в сторону усадебных ворот, освещаемых плошками с деревянным маслом. — Вон, у коляски стоит.

Он что, уезжает? Оставляет меня? — со страхом спросила Голицина. Плохо соображая, что она делает, а главное, зачем, Александра Аркадьевна бросилась к воротам. Она уже приготовилась крикнуть: «Иван Федорович, погодите!» — как вдруг услышала спокойный говорок Тауберга:

— …в наилучшем виде. Не беспокойся, капитан, все последствия я беру на себя.

Княгиня остановилась за широким воротным столбом с мраморным львом наверху и осторожно выглянула. У ворот стояла крытая коляска, а спиной к ней — Тауберг.

— Ну, я поеду, — сказал фельдъегерь, усаживаясь в коляску. — Удачи тебе, Иван Федорович.

— Еще раз благодарю, Петр Васильевич, — протянул ему руку Тауберг. — Матушке и Зинаиде Васильевне мои поклоны.

Коляска тронулась. Тауберг, проводив ее взглядом, вошел в ворота и направился по тропинке к зимней беседке в глубине усадьбы. Он прошел мимо вжавшейся в столб Голициной буквально в нескольких дюймах, и если бы повернул голову, то, несомненно, увидел бы ее. Он увидел бы и могучего монаха в черном плаще, застывшего истуканом на нижних ступеньках крыльца. Но Иван шел, уперев взор в землю, и думы его, похоже, были далеко.

Александра Аркадьевна, конечно, уже поняла, что приезд фельдъегеря, отзыв Тауберга в армию, его уход с маскарада есть не что иное, как фарс, разыгрываемый перед публикой, в коей присутствовал человек, замышлявший зло. Часть их плана.

Когда Тауберг отошел на приличное расстояние, княгиня, кивнув Ненилле, двинулась за ним. А Тауберг, дойдя до беседки, толкнул дверь и вошел в нее, будто к себе домой.

— Давай, Пашка, будем разоблачаться, — услышала Александра Аркадьевна голос Ивана Федоровича. — Если б ты знал, братец, как мне надоели эти доспехи…

Ну, так, дело известное, барин, — узнала Голицына голос Пашки, а подошедшая в это время Ненилла даже охнула, — кому же охота на себе железы таскать. Никита, под‑могни‑ка.

Александра осторожно прильнула к окнам беседки. Там, внутри, жарко горел английский очаг, и двое мужчин раздевали третьего.

— О‑о‑о, — выдохнула Голицына, не сводя глаз с Ивана, что стоял теперь в одной распахнутой рубашке, чулках и коротких манчестерских панталонах. Несколько мгновений она, почти не дыша, смотрела в окно, но, когда Ненилла попыталась сделать то же, княгиня выдавила из себя:

— Не смотри.

— Что? — не поняла титанида.

— Не смотри, говорю тебе, — прошептала Александра Аркадьевна.

— Как прикажете, барыня, — проворчала Ненилла и демонстративно отвернулась от окон беседки.

А там происходило нечто. Тауберг продолжал разоблачаться, и Александра замерла, не в силах оторвать взгляд от мощного разворота плеч, игры теней а рельефе выпуклых мышц, всего этого большого, сильного тела. Затем, как ей показалось, Тауберг пошел прямо на нее, и его внушительных размеров достоинство мерно раскачивалось в такт шагам, подобно маятнику напольных часов.

— Боже мой, — прошептала Александра и слегка отпрянула от окна. Но отворачиваться не собиралась. А Иван Федорович, повернувшись к ней боком, громко сказал: «Давай», и тут Пашка стал поливать его из ковша водой. Ополоснувшись, Тауберг вытерся и проделал уже обратный путь в середину беседки, продемонстрировав Александре, сам того не ведая, уже тыльную сакральную часть своего тела, аккуратную и упругую, к которой ей страсть как захотелось прикоснуться. Дальше было не интересно: Иван Федорович надел свежую рубаху, исподники и стал облачаться в стрелецкое платье времен Иоанна Грозного.

— Ну что там происходит? — спросила трубным шепотом Ненилла.

— Ничего достойного внимания, — поспешно ответила княгиня. — Вернемся в залу, займем свои ложи и будем наблюдать. Похоже, развязка близка.

Когда они поднялись на галереи и заняли позицию, танцевали котильон. Татарин‑ямщик исчез, зато вскоре в залу вошли два бравых стрельца в шишаках и масках. Простояв с минуту и оглядев зал, они стали обходить танцующие пары. В их движениях сквозила явная тревога, которая передалась и Александре. Она вскочила с кресел и стала осматривать залу. Турчанки нигде не было.

Тем временем стрельцы подошли к Ринальдини‑Всеволожскому. Состоялся короткий разговор, после чего Ринальдо скорым шагом двинулся в гущу танцующих и довольно невежливо оторвал от пухленькой Дианы одноглазого пирата в ботфортах. Отведя его в сторону, он стал о чем‑то спрашивать пирата. Разговаривали они довольно бурно. Один раз княгине показалось, что вот сейчас разбойник ударит пирата, а оба стрельца с удовольствием добавят. Однако вместо этого вся четверка вдруг бросилась вон из залы.

— Скорее! — крикнула Ненилле Голицына и вновь, как давеча, полетела мимо дремлющих старушек, лакеев и танцующих пар. Из передней, едва накинув на плечи манто, она пулей вылетела на крыльцо, Ненилла с трудом поспевала за ней. Через несколько мгновений они были уже у ворот, но все равно увидели лишь фонарь кареты князя Всеволожского.

— За той каретой, живо! — приказала она своему кучеру, дремавшему на облучке, и, как только Ненилла ввалилась, рухнув на кожаный диван, карета тронулась.

Ехали они быстро. Москва, довольно освещенная в центре, с иллюминированными домами и улицами, едва они въехали в Земляной город, стала казаться унылой и мрачной. Серпуховская часть, по коей, следуя за каретой князя Всеволожского, они ехали, и вовсе была черной, как лицо мавра. Остовы домов смотрели в мир пустыми глазницами, и темнота в них была темнее ночи. Чуть поодаль виднелась церковь Ярославских чудотворцев с дырявыми куполами и разрушенной колокольней. Это было место, куда еще не добрались после пожара восемьсот двенадцатого года чаяния городской Управы.

— Куда они пошли? — шепотом спросила Александра Аркадьевна, с трудом различая в кромешной тьме даже Нениллу, находившуюся рядом.

— Вон туда, в церкву, — кивнула в сторону храма титанида.

— Пойдем, — приказала княгиня.

— Так, не видать же ни лешего, — попробовала урезонить свою барыню Ненилла. — А тут еще камень битый, железы, мусор всякий. Ноги переломаем.

— Пошли, — с нехорошими нотками в голосе сказала княгиня. — Пошли, я тебе говорю.

— Воля ваша, — подчеркнуто равнодушно сказала Ненилла. — За руку мою держитесь ал и хоть за подол.

Княгиня предпочла руку. Так они с превеликим трудом — а одна из них была в бальных туфельках — добрались до церкви. И услышали голос. Под закоптелыми сводами мертвого храма он казался зловещим и исходил будто из самых глубин преисподни.

— Из‑под земли, верно, идет, — фальцетом произнесла Ненилла. — Христом Богом молю, барыня, пошли отседова, я покойников боюсь.

— Нет, — отрезала Голицына. — Представление еще не кончилось.

Она пошла на голос, и теперь уже титанида держалась за ее руку, как дите, коего против его воли ведут, к примеру, к зубному врачевателю. Голос исходил со стороны алтаря, и, подойдя к нему, Александра Аркадьевна увидела сбоку небольшую нишу со ступенями, уводившими вниз.

— Свят, свят, свят, — прошептала Ненилла, вглядываясь в закопченные лики святых на стенах. Они там, — посмотрела на титаниду княгиня.

— Нешто мы туда пойдем? — с дрожью в голосе спросила Ненилла. — Ну, барынька, ну, миленькая, давайте вернемся, а?

— Вернемся, вернемся, — возбужденно произнесла Голицына, увлекая конфидентку с собой вниз по ступеням. — Вот глянем одним глазком, что там делается, — и вернемся.

Ступени кончились и, повернув за угол, Александра Аркадьевна едва не уткнулась лицом в мужскую спину, обтянутую малиновым стрелецким кафтаном. Она отпрянула, успев заметить за поворотом мрачный склеп с низкими сводами, турчанку в порванных шальварах и задранной рубашке, сидящую прямо на земляном полу, и склоненный над ней хищной птицей темный силуэт.

А потом раздался смех. Такой, что по спине Александры Аркадьевны побежали мурашки, а Ненилла, охнув, медленно сползла по стене на ступеньки.

— Ненилла, Ненилла, что с тобой? — бросилась к ней княгиня.

— Ох, нехорошо, — выдохнула титанида и прикрыла веки.

— Сомлела, совсем сомлела, — прошептала Голицина, пытаясь поставить Нениллу на ноги.

И тут в склепе послышался шум. Похоже, там началась настоящая баталия. Удары о землю, громкие возгласы не оставляли сомнений в серьезности битвы. Прислонив поднявшуюся Нениллу к стенке, Голицына не удержалась, осторожно выглянула. Все участники драмы, слава Богу, были живы. Всеволожский нежно прижимал к груди испуганную «турчанку». Иван Федорович сидел на полу, держась за руку.

«Он ранен», — молнией пронеслось в голове Александры Аркадьевны, и, не начни Ненилла опять сползать по стеночке, она бы непременно… Впрочем, что это она? Забылись, ваше сиятельство? Вздохнув, Александра обернулась к Ненилле, подхватила ее под мышки, поставила. Ее «пойдем отсюда» бальзамом пролилось на сердце титаниды и придало ей силы. Она открыла глаза и улыбнулась. Ноги сами понесли по ступеням наверх, будто и не было за несколько мгновений до того предательской слабости и дрожания в коленках.

11

Было далеко заполночь, когда Тауберг и верный Пашка, стараясь не шуметь, тихо проскользнули в дом. Но пройти незамеченным им не удалось. В конце полутемного вестибюля возникла статная фигура Нениллы Хрисанфовны, отбрасывавшая на стену громадную тень.

— Доброй ночи, барин, — послышался ее приглушенный рокочущий голос. — И вам, Павел Емельянович, — с насторожившим Пашку каким‑то особым выражением добавила она, — доброй ночи.

— Скорее уж доброго утра, Ненилла Хрисанфовна, — устало произнес Иван, направляясь к лестнице. Все, что он сейчас хотел, это упасть на чистые простыни и мирно уснуть.

— Может, чего желаете, ваше благородие, — уже в спину окликнула его горничная. — Умыться али покушать? Вон, какой вы расхристанный, усталый, будто всю ночь баржу разгружали.

— Не беспокойся, Нениллушка, за меня, — бросил через плечо Тауберг.

Но тут привычно встрял Пашка:

— А я бы, Ненилла Хрисанфовна, от ужина не отказался, может, чем покормите? Так намаялся, что готов быка проглотить.

И будто в ответ на это, Пашкин живот разразился мало музыкальной, но убедительной трелью.

— Вас я особо угощу, Павел Емельянович, не сумлевайтесь, — отозвалась Ненилла с той же самой интонацией, от которой у Пашки неприятно похолодело под ложечкой. — Да, Иван Федорович, — будто только что вспомнив, торопливо проговорила Ненилла. — Вас барыня все ждала, ждала, да так в зале и уснула, голубка. Может, что важное сообчить хотела?

Иван нехотя повернул назад, и лишь по дороге в залу ему пришла в голову мысль, что Ненилла будто бы и не удивлена ни его странным стрелецким нарядом, ни более чем поздним возвращением домой.

В зале неярко горело несколько канделябров, и их мягкое сияние, как золотое облако, окутывало уютно расположившуюся на старом диванчике Александру. Хотя сейчас она не выглядела Александрой Аркадьевной, княгиней Голицыной, а скорее юной наивной Сашенькой. Она спала, подперев щеку кулачком, и выражение ее лица было тихим и как будто немного обиженным. Иван опустился на колено рядом с диваном и с щемящей нежностью стал вглядываться в это прекрасное лицо, пытаясь найти в нем ответ на мучающий его вопрос — как так могло случиться, что эта чужая ему женщина за столь короткое время сумела привязать к себе его мысли и чувства. Потом пришли и другие вопросы. Что ее огорчило? Что встревожило? Он осторожно дотронулся чуть дрогнувшей рукой до золотистых кудрей и тихо позвал:

— Сашенька… Александра Аркадьевна…

Она шевельнулась и медленно открыла бездонные, еще не узнающие его глаза, которые постепенно стали наполняться теплым светом и лаской.

— Я вас ждала, а вы все не шли. Что‑то случилось?

Этот вопрос разрушил очарование минуты, вернув мысли Ивана к событиям этой ночи. Он встал и протянул руку, помогая Александре подняться. Она ахнула, увидев разорванный рукав и потрепанный вид Тауберга.

— Где вы были? Вы подрались? Почему у вас такой растерзанный вид?

Княгиня стала беспокойно осматривать Ивана и нечаянно задела раненую руку. Иван поморщился.

— Не стоит беспокоиться, Александра Аркадьевна, сущие пустяки. По ночам Москва иногда бывает не безопасной.

— Пустяки? — тоном недоверчивой и строгой матушки проговорила княгиня. — Дайте взглянуть. Незамедлительно промыть рану! Сей же час!

— Не утруждайте себя, прошу вас… — попробовал утихомирить ее Иван, — …царапина… ерунда… право не…

Но княгиня уже увлекла его вслед за собой, по дороге громко призывая прислугу, требуя теплой воды и чистой холстины. В будуаре она усадила Ивана на стул, решительно стащила с него стрелецкий кафтан и закатала рукав. Совершая все эти манипуляции, Александра чувствовала, как в ней волной начинает подниматься возбуждение, отодвигая на второй план суетливое беспокойство. Слава Богу, серьезных повреждений нет, а вот хладнокровно дотрагиваться до его тела становилось все труднее и труднее; дыхание прерывалось, руки начинали подрагивать. Она видела его всего, там, в зимней беседке: золотой отблеск свечей на светлой коже, завораживающую игру мощных мышц… Чтобы отвлечься от греховных видений, она взялась открывать и закрывать ящики секретера, делая вид, что ищет крайне необходимую вещь.

Иван наблюдал за несколько порывистыми передвижениями княгини по комнате в полном смущении, боясь взглянуть ей в лицо и выдать собственное волнение. Тем более что с того места, где он сидел, была прекрасно видна разобранная постель, искушавшая мыслью о переплетенных телах и любовных утехах. Но тут его внимание привлек странный предмет, лежавший на подушках. Длинные светлые волосы. Что за чертовщина! Это же парик. Зачем он здесь? Иван ни разу не видел княгиню в парике, ей он был явно ни к чему. Тауберг окинул внимательным взглядом комнату и только сейчас заметил на ширме зеленый плащ, расшитый невинными маргаритками. Плащ, который он видел на Офелии сегодня ночью в маскараде. Той самой Офелии, что так мило интриговала с князем Сергеем. Иван перевел взгляд на княгиню.

— Сударыня, объяснитесь, откуда в вашей спальне эти вещи, — требовательно сказал он.

— Какие вещи?.. — начала было княгиня, но, проследив за взглядом Ивана, замолчала, досадливо закусив губку, щеки ее покрылись густым румянцем.

— Иван Федорович… — начала она, но в этот момент дверь с грохотом распахнулась, и целая процессия во главе с Нениллой вплыла в комнату. Сама Ненилла несла небольшой тазик с водой, следом за ней еще три горничные доставили в будуар хозяйки чистую холстину, склянки с какими‑то мазями и примочками, подносы с блюдами, наполненными разной снедью. В заключение в дверном проеме на мгновение возникла кудлатая голова Пашки.

— Ерофеича, Ерофеича примите, ваше высокоблагородие, и снаружи, и внутрь. Енто верное средство, — громким шепотом подсказал он барину. Судя по его довольному лицу, сим советом сам он уже успел воспользоваться сполна.

— Брысь, скаженный, — махнула дланью в его сторону Ненилла и оборотилась на Тауберга. — Сей момент, барин, ранку промоем да завяжем. Все ладно будет.

— Я полагаю, что с этим вполне справится Александра Аркадьевна, — пристально глядя на Голицыну, произнес Иван.

Ненилла в растерянности обернулась к княгине, но та только беспомощно пожала плечами и махнула рукой по направлению к двери.

— Иван Федорович прав, Нилушка, ступай, я сама перевяжу рану.

Когда процессия слуг, соблюдая все тот же торжественный порядок, покинула комнату, княгиня подошла к столу, оторвала кусок полотна и погрузила его в теплую воду.

— Александра Аркадьевна, вы так и не ответили на мой вопрос, — прозвучало за ее спиной.

Объяснений все‑таки избежать не удастся. И Александра перешла в наступление.

— Иван Федорович, вы совсем себя не бережете. Смотрите, как вспухло. Ее надо было сразу же промыть, — нежно ворковала она, промывая рану и склоняясь все ближе и ближе к Таубергу. — Ну ничего, до свадьбы заживет, через неделю‑другую и следа не останется.

— Какая свадьба? Какие недели? — растерялся Иван, чувствуя, что от близости ее жаркого тела потерял нить разговора, а прозвучавшее из ее уст слово «вспухло», вполне соответствовало некоему физическому процессу, непроизвольно начавшему совершаться в его организме. Кровь бросилась ему в лицо. Он не мог оторвать взгляда от полуоткрытых зовущих губ Александры, но лукавый огонек, мелькнувший в ее глазах, несколько отрезвил его.

— Ваши дамские штучки, княгиня, весьма действенны, — проговорил он, чуть отстраняясь от Александры и хмуро взглянув на нее сумрачными, как курляндское небо, глазами. — Соблаговолите отвечать. Вы что, были в маскараде у Всеволожских?

— Эти вещи я приобрела у мадам Демонси, и плащ, и парик. Мне кажется, что очень удачно подобран цвет плаща, он хорошо оттеняет мои глаза. И парик великолепный, волосы лежат естественно, как природные, — затараторила Александра, пытаясь хоть как‑то выиграть время и придумать правдоподобную версию, но потом решила, что лучше сказать правду, вернее, часть ее — это и будет самая правдоподобная версия. — Ах, Иван Федорович, мне тягостно сидеть в четырех стенах. Я привыкла блистать в свете, а после этой глупой истории с картами и переезда к вам почти никуда не выезжаю. Вот мне и захотелось побывать у Всеволожских, тем более что вы туда собирались.

— Я же просил вас не ездить.

— Просили. Но я сама себе хозяйка, — начала горячиться Александра.

— Я требую от вас послушания, покуда вы живете в моем доме, — упрямо поджал губы Тауберг.

— Да я ни минуты боле не останусь в нем! — вскликнула Александра и так туго стянула повязку на его руке, что Иван невольно поморщился. Потом она склонила к нему разгневанное лицо:

— Если вы думаете, что, выиграв меня, вы приобрели право распоряжаться моей жизнью, то смею уверить, вы глубоко заблуждаетесь. У вас нет никаких прав на меня! Вы не смеете мне указывать, что я могу делать, а что нет! Вы мне никто! Слышите — НИКТО!

— Премного благодарен, мадам, что вы мне напомнили о моих правах. Я действительно выиграл вас, и вы действительно принадлежите мне — душой и телом! Я для вас — ВСЕ!

Неожиданно не только для нее, но и для себя, Иван схватил княгиню за бедра, опрокинул себе на колени и впился в так долго искушавшие его соблазнительные губы. Он целовал ее яростно, почти беспощадно, будто ставил на ней, выжигая огнем страсти, свое тавро, утверждая раз и навсегда свои права на эту прекрасную, своенравную женщину. Огненный смерч закружил его, ярость уступила место вожделению. Он встал, подхватил Александру на руки, в три больших шага оказался у кровати и вместе с ней упал на атласное стеганое покрывало.

Все произошло так быстро, что Александра не успела ничего понять, пока не очутилась на мягкой перине, придавленная к нему тяжелым и напряженным мужским телом, беспомощная, слабая, не способная сопротивляться и, что удивительно, не желавшая этого делать. Она обняла его, нежно проведя рукой по пшеничным кудрям, затылку, ощутила под пальцами горячую гладкую шею и ответила на поцелуй медленно и сладострастно. Иван на секунду замер, потрясенный ее покорностью и тихой лаской, ослабил хватку, взглянул в бездонные русалочьи глаза.

— Да, — тихо прошелестело в воздухе, — я… доверяюсь тебе.

Вот этого говорить, пожалуй, не стоило. Слово «доверие» означало для Ивана и «ответственность», и «обязанность», и «дело чести», оно подействовало, как ушат холодной воды. Он еще раз уже осторожно и нежно поцеловал Александру, как пчела, что пьет нектар прекрасного цветка, не повреждая и не губя его, и перекатился на спину. В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Потом Александра склонилась над ним, заглянула в глаза.

— Если я тебе не нужна, зачем ты меня мучаешь? — тихо спросила она, и в ее взгляде он прочел затаенную обиду.

— Один раз я уже совершил опрометчивый шаг и причинил тебе боль, не хочу, чтобы это случилось вновь.

— Ты причиняешь мне боль, отвергая меня.

— Это другое. Ты прекрасна, богата, знатна. — Иван не удержался и провел рукой по золотым спутанным волосам Александры. — После развода ты сможешь составить прекрасную партию. А я — обычный армейский майор с небольшим жалованьем, не родовитый, с единственным имением, да и то выигранным в карты. — Он вздохнул и, чтобы еще раз не искушать судьбу, закинул руки за голову. — Если ты станешь моей, я тебя никому не отдам и, возможно, этим погублю твое будущее.

Александра вскочила с кровати и заметалась по комнате, невнятно бормоча: «Будущее с подмоченной репутацией… болван… в благородство играет… бедный, бедный, а от гордыни распирает… чертов остолоп…» Потом ее взгляд наткнулся на фигурку собачки из саксонского фарфору, что горделиво стояла на бюро. Александра подлетела к бюро, схватила статуэтку и что было силы грохнула об изразцы старой голландской печи. Словно в ответ на звон разбитого фарфора в коридоре послышалось приближающееся тявканье, в дверь робко постучали, и приглушенный басок Нениллы произнес:

— Чего желаете, ваше сиятельство?

— Веревки и мыла!

— Это еще зачем, барыня? — встревоженно просунулась в открывшуюся дверь голова Нениллы.

— Ивана Федоровича удавить.

— А‑а‑а… Как прикажете, — покорно ответила служанка, обшаривая взглядом будуар в поисках приговоренного к смертной казни Тауберга. Всей персоны Ивана Федоровича ей обнаружить не удалось, но зоркий взгляд приметил на видневшемся из‑за ширмы крае княгининой постели пару внушительного размера сапог.

— Ладили, ладили, да, видать, не поладили, — пробормотала она себе под нос, оттесняя от дверей поскуливающую Матильду. — Пойдем отсель, ладушка, а то опять ентот медведище тебя помнет.

Когда Иван поднялся с постели, ему показалось, что перины под ним издали разочарованный вздох. Александра сидела у зеркала‑псише и в его отражении наблюдала, как Иван неторопливо натягивает на широкие плечи нелепый малиновый кафтан.

— Иван Федорович, давайте помиримся, — спокойным и умиротворенным тоном предложила Александра.

— С превеликим удовольствием, сударыня, — ответил Тауберг, уже начавший привыкать к подобным эскападам княгини. — Но ежели каждая наша беседа будет сопровождаться подобной бомбардировкой, скоро в моем доме не останется ни одного способного разбиться предмета.

— Я была несдержанна, простите. Полагаю, вам понятны мотивы моего негодования. Другая женщина, не такая мягкосердечная, как я, разбила бы статуэтку о вашу голову, а не о печь.

— Покорнейше благодарю, — усмехнулся Иван, — за проявленное милосердие. И все же мне хотелось бы узнать подробности вашего пребывания на маскараде у Всеволожских.

— Как вы упрямы, — вздохнула княгиня. — Но будь по‑вашему, иначе мы опять поссоримся. На маскараде у Всеволожских с галереи я с Нениллой видела все ваши передвижения вокруг невесты князя Сергея. А потом мне стало любопытно, и я последовала за вашей компанией до церкви. Вот и все. И не будем об этом больше говорить, — быстро произнесла Александра, увидев, что Тауберг уже открыл рот, чтобы разразиться обвинительной речью, — потому что я и так знаю, что вы скажете. Прошу вас, — почти умоляюще взглянула она на Ивана, — оставим этот разговор. Уже поздно, и мы оба устали.

Будто подтверждая ее слова, откуда‑то из глубины дома донесся мерный бой часов. Они вслушивались в глухие удары курантов, глядя друг другу в глаза, понимая, что начался отсчет какой‑то новой, им обоим еще неведомой жизни и ощущая холодок предвкушения и неясной тревоги.

12

На Михайлов день чуть ли не пол‑Москвы собралось у церкви святых великомучеников Бориса и Глеба, что на Арбате, лицезреть венчание самого завидного московского жениха князя Сергея Михайловича Всеволожского и загадочной барышни с пикантными восточными глазами, оказавшейся внучкой самого генерал‑аншефа его сиятельства князя Лопухина Валериана Тимофеевича.

Барышни и их матушки с глубоким разочарованием и искренней печалью следили за статной фигурой красавца‑князя, направлявшейся к алтарю. Мужчины с нотками зависти обсуждали извечное везение Всеволожского, коий смог в сиротке из обедневшего дворянского рода угадать богатую наследницу. И все вместе соглашались, что малютка‑невеста божественно прекрасна в подвенечном наряде из алансонских кружев и бархатном манто, подбитом соболями.

Не меньшее внимание публики привлекала и персона шафера жениха — майора Тауберга, который невозмутимо и несколько меланхолично выполнял все положенные по обряду действия.

Происшествие в доме Огонь‑Догановского чрезвычайно взбудоражило светское общество. Всякое на своем веку повидали московские старожилы, о многом от отцов и дедов слыхивали: за карточным столом проигрывались и выигрывались целые состояния, гибли репутации и карьеры, нередко самая жизнь игрока обрывалась из‑за неудачно легшей карты. Кушем были и крепостные людишки, и любимые борзые, и чистокровные скакуны, даже красавицы‑содержанки. Но поставить на кон собственную жену! Сей кунштюк Голицына вызвал негодование благородного дворянского сословия и одновременно жгучее любопытство. Свидетели роковой игры были нарасхват в салонах и гостиных, в их пространных рассказах она обрастала невероятными фантасмагорическими подробностями. Главные действующие лица оставались в тени, а посему еще более раздразнивали воображение окружающих. В толстенной книге Английского клуба было вписано не мало пари, заключенных его членами, о том, как завершатся сии события. Иван был наслышан об том от князя Волховского.

— Прости, Тевтон, не удержался и я, — заявил он Таубергу, поблескивая лукавыми глазами. — Заключил пари на кругленькую сумму с поручиком Тутолминым об исходе сей оказии.

— И на что же ты ставил? — поинтересовался Тауберг.

— А на то, что теперь тебе прямая дорога — под венец. У меня предчувствие, — радостно потирая руки, сообщил Волховской.

— Ну и заноза ты, князюшка, — неодобрительно буркнул Иван.

— Я не заноза, я прорицатель, то бишь оракул дельфийский в делах амурных. У меня чутье, как собака впереди меня за две сажени бежит.

— А мы через дня три уезжаем в Петербург, — как‑то рассеянно и невпопад ответил Тауберг.

— Так поедем вместе. Меня вызывают в Петербург. Постой, кто это «мы»? — удивился Волховской.

— Интуиция, интуиция… А простой вещи угадать не можешь, — поддразнил его Тауберг. — Я с Александрой Аркадьевной.

— Это по какой такой надобности? — полюбопытствовал князь Борис.

— Бумаги в Синод разводные повезем.

— А ты‑то тут при чем? Не с тобой же она разводиться собралась, — вновь удивился Волховской.

— Я ее в эту историю втянул — мне и выручать. Хлопот предстоит много, да и на Голицына нужно кое‑какое давление оказать, чтобы не артачился.

— Оказать давление — это я завсегда, — загорелся Волховской, — скажи, что надо сделать. Давно кулаки чешутся этому петиметру баки начистить.

По дороге на Малую Ордынку Иван разрешил себе предаться райским грезам. И в воображении его замелькали чарующие картины: Александра в его объятиях (эта появлялась чаще всего), Александра с ним на прогулке или на балу, а вот они в окружении детей (дети будут обязательно). Несбыточность этих мечтаний рождала в его душе щемящую тоску и сладостную боль.

В этом благостном, почти умиленном настроении он стукнул кольцом в дверь своего дома. Открыл ему Пашка, удивленно выпучил глаза и тут же затараторил:

— Как рано вы возвернулись, ваше высокоблагородие, не произошло ли чего? Все ли ладно? Как прошло венчание? Много ли народу собралось?

— Пашка, уймись, — одернул его Тауберг. — Прими шинель. Дома ли княгиня?

— Дык это… Давайте, давайте шинель‑то. Застыли небось, на улице‑то не май благословенный. Может, откушать желаете али выпить чего? — продолжал суетиться камердинер.

Иван внимательно посмотрел на растерянное лицо слуги и почувствовал, как в душе шевельнулось недоброе предчувствие.

— Я спросил: «Дома ли княгиня?» — еще раз повторил он.

— Дома, дома. Как не быть, — ответил Пашка и, увидев, что Тауберг направляется к будуару княгини, бросился вслед за хозяином. — Только к ним барин с визитом пожаловали, так что оне заняты.

— С визитом… — остановился Тауберг. — Кто же?

— Так это… супружник ихний.

Тяжелым шагом Тауберг проследовал через анфиладу комнат к будуару княгини, открыл дверь и понял, что все его мечты — тлен и пыль. Сладостные видения о счастье были лишь химерами, иллюзиями, та же картина, что предстала его глазам, была земной и реальной. Два тела, сплетенные в любовном объятии, двое, предназначенные друг для друга. Но он смотрел только на нее, свою прекрасную принцессу Грезу — руки Александры покоились на груди Антуана, она чуть откинулась, томным движением повернула голову, подставив под страстные поцелуи изящную, гибкую шею и… встретилась глазами с Иваном.

13

Конечно, выезд князя Антуана новые насельники дома Тауберга знали хорошо. Поэтому, когда к воротам подъехала вызолоченная карета с родовым гербом князей Голицыных на дверце, то через мгновение об этом уже знала старшая горничная, а через два Александра Аркадьевна. Сделав брезгливую мину, она уже приготовилась выслушивать бредни сиятельного супруга, чтобы потом огорошить его принятым ею решением, но оказалось, что тому нужен Иван Федорович.

— Что он еще придумал? — скорее себе, нежели Ненилле задала она вопрос и решила выйти к мужу.

Князь стоял в небрежной позе у лестницы и допытывался у камердинера, где его хозяин.

— Нету, ваше сиятельство — отвечал Пашка.

— А где он и когда будет? — не отставал от него Голицын.

— Антуан, — позвала князя Александра. — Зайдите ко мне.

— С превеликим удовольствием, — шаркнул ножкой князь и последовал за Александрой. — Как я рад вас видеть, моя прелесть.

— Я не ваша прелесть, — холодно произнесла княгиня, когда за ними закрылась дверь будуара. — Что вас привело сюда?

— Ах, ma cher, я пришел сюда в надежде вернуть вас, — елейным голосом произнес Антуан. — Но твоего майора нет дома, а именно об этом дельце я и хотел говорить с ним.

— А со мной? — вскинула бровки княгиня. — Со мной вы не хотели бы переговорить об этом дельце!

— Отчего же, можно и с вами, — великодушно согласился Антуан. — Итак: вы не желали бы вернуться в ваш дом? Настоящий? Неужели вам нравится жить в этой… халупе?

— Нет, не нравится, — ответила Александра Аркадьевна. — Но здесь я, по крайней мере, не вижу вас…

— Сударыня, — холодно произнес Антуан. — Покуда вы являетесь моей супругой перед Богом и людьми, вы обязаны…

— Вот именно, покуда, — снова перебила его княгиня. — Посему у меня к вам тоже есть одно дельце: мне нужен развод.

— Развод? — искренне удивился князь. — Я никогда не соглашусь на развод. Узы брака священны.

— Только не для вас, — парировала его дутое благородство княгиня. — Уж мне ли не знать вашего отношения к этим узам.

— Вы заблуждаетесь, сударыня, — наставительным тоном произнес Антуан. — Надеюсь, вы все же умеете различать искренние чувства от les plaisirs de la chair[1].

— И мне следует понимать, что у вас ко мне искренние чувства? — почти рассмеялась Александра Аркадьевна. — Тогда, выходит, вы желаете мне единственно счастия?

— Именно так, — горячо ответил князь.

— В таком случае прошу вашего согласия на развод.

— Нет. Это выше моих сил.

— Более того, — будто не слыша реплик мужа, продолжала Александра Аркадьевна, — я бы желала, чтобы при разводном деле вы взяли вину на себя.

— Никогда, — вскинул красивую голову Голицын и честно посмотрел в глаза Александры Аркадьевны. — Никогда, — повторил он, — от меня вы этого не дождетесь.

— В свою очередь, — опять, будто не расслышав слова Антуана, сказала княгиня, — я обязуюсь выкупить все ваши долговые расписки, залоги, заклады и прочие неуплаты и обязательства. До последней полушки.

— Уж не думаете ли вы купить меня, Александрии? — вознегодовал Голицын. — Так знайте, князь Голицын не продается.

— Но я готова еще и присовокупить к вышесказанному двести тысяч рублей. На ваши последующие долги.

— Триста, — лучисто улыбнулся Антуан.

— Может, вам полмиллиона выложить? — буркнула княгиня. — Двести тысяч.

— Двести пятьдесят, и мы поладим, — ласково произнес Голицын.

— Хорошо. Деньги получите после того, как Синод даст разрешение на расторжение нашего брака. Долги же ваши я начну погашать завтра же. Прощайте.

— Как это прощайте? Мы, можно сказать, видимся в последний раз. А прощальный поцелуй в память о нашей любви?

— Оставьте, князь, вашу сентиментальность для более чувствительных дам.

— Все‑таки печально, что мы с вами вынуждены расстаться. Но, верно, такова наша планида. Прошу вас, княгиня, — Голицын вплотную приблизился к ней, — утешьте несчастного сладостным поцелуем, который он потом будет вспоминать всю жизнь.

Рука князя легла на талию Александры Аркадьевны. Она, пытаясь оттолкнуть его, уперлась ладонями в его грудь. Но князь, крепко сжав ее в объятиях, уже склонился над ней. Княгиня успела повернуть голову, и, когда губы Антуана коснулись ее щеки, а затем шеи, она увидела… глаза Тауберга. Она не видела его самого, только одни глаза, в которых ясно читались удивление, боль, негодование. Они и кричали, и плакали, и зло хохотали. Они были бешены и беспомощны. И они постепенно гасли, как гаснет под осенним дождем оставленный без присмотра костерок.

14

Они стояли на белом снегу друг против друга. Высокий белокурый Тауберг и стройный изящный Голицын. Бледное зимнее солнце тускло поблескивало на лезвиях шпаг, вонзенных в снег, роковых стволах Лепажа, золоте обручального кольца. «Сходитесь!» — раздался возглас, и дуэлянты, как марионетки, управляемые невидимым кукловодом, стали совершать действо тысячи раз до них совершаемое другими и каковое еще тысячи раз будет совершаемо после них. Почти одновременно раздались два выстрела. Тауберг пошатнулся, на груди его стало расплываться страшное багровое пятно. Он тяжело упал навзничь, глаза его стали безмятежными и прозрачно‑голубыми, словно вобрали в себя холодную синеву высокого неба.

Александра ясно видела каждую страшную подробность происходившего, но сердце отказывалось верить. «Нет! Этого не может быть! Только не с ним!» Волна черного ужаса охватила ее. «Как я теперь буду жить? Как я смогу жить… без него?!» Она бежала по глубокому снегу, спотыкаясь, падая, поднимаясь вновь, и все никак не могла преодолеть невидимую прозрачную стену тишины, окружавшую неподвижное тело Тауберга. Сотрясаясь в мучительных рыданиях, она почти доползла до него, схватила за плечи, пытаясь приподнять. «Иван, Ваня, Ванечка…» — все повторяла она с тоской. Его веки дрогнули, и, будто с трудом что‑то вспоминая, он перевел на нее взгляд, разлепил сухие губы: «Александра… не плачь. Это всего лишь шутка. Мис‑ти‑фи‑кация… Дурной сон…»

— …дурной сон. Успокойся, голубка моя, это всего лишь дурной сон, — ворковала Ненилла, прижимая к своей необъятной груди судорожно всхлипывающую хозяйку.

— Ненилла, Боже мой, Ненилла! — почти в бреду прошептала Александра. — Он погиб, ты понимаешь, его больше нет!

— Да что за страсти вам снятся! О чем вы?

— Да Иван, Иван Федорович! — Княгиня отстранилась и с тревогой посмотрела на Нениллу. — Что с ним?

— А что с ним? — удивленно переспросила служанка. — Вечор вылетел он из вашего будуара, да и к себе. А нонче вроде не выходили еще.

Александра откинулась на подушки, и тихие слезы облегчения полились из‑под прикрытых век.

— Да что, матушка моя, так убиваться‑то? — проворчала Ненилла. — Девичьи сны, что бабьи сказки, не все истина. Хватит из‑за морока ночного слезы лить.

Княгиня постепенно затихла, открыла глаза, потом решительно села на постели, опустив ноги на пушистый ковер.

— Ты права, Нениллушка, кликни горничных умываться, одеваться. А сама отправляйся к Ивану Федоровичу и передай, что я прошу его принять меня через час. Что хочешь говори, как хочешь уговаривай, но чтоб отказа не было.

Ненилла, как пушечное ядро, вылетела из комнаты и понеслась по коридору, отдавая распоряжения и приводя в ажитацию полусонных насельников дома.

Александра не знала, как ей вести себя с Таубергом. Она чувствовала себя виноватой.

Хотя была ли в украденном поцелуе ее вина? Ею овладела смутная тревога, причину которой она не могла себе объяснить. И этот страшный сон… В этом сне она мучительно и страстно любила человека, с которым предстояло увидеться через три четверти часа и, возможно, прочесть в его глазах приговор. Вчера эти глаза пригвоздили ее к позорному столбу. Встретившись с ними, она окаменела и почти не обратила внимания на то, что Антуан становился все более настойчивым. Опомнилась, лишь когда Тауберг стремительно шагнул назад и громыхнул дверью так, что зазвенели окна и скляночки на туалетном столике.

— Что за канонада? — удивленно спросил Антуан, оторвавшись от приятного времяпровождения.

Александра решительно высвободилась из его цепких объятий.

— Убирайтесь отсюда! Немедленно! — почти крикнула она. — Иначе вы рискуете остаться ни с чем.

— Любая прихоть, божественная, — расплылся в сладкой улыбке Антуан. — Я удаляюсь. И уношу ваш разгневанный образ в своем одиноком сердце.

Завтра утром, — уже в спину князю сказала Александра, — вас навестит мой поверенный с бумагами. Соблаговолите поставить вашу драгоценную подпись.

— Фи, как вы прозаичны, сударыня, — передернул плечами Антуан. — Не волнуйтесь, будут вам подписи.

От печальных мыслей Александру отвлекла Ненилла.

— Ваше сиятельство, барин ждет вас в зале, — доложила она.

— Как он? — спросила она.

— Также, как вы, — пробурчала Ненилла, — перевернутый весь какой‑то. Вы уж поделикатнее с энтим медведем, чай, не комнатная собачонка.

Но как вести себя с Таубергом, Александра так и не решила, перебирала вариант за вариантом: и раскаяние, и холодность, и смирение. Но все это вылетело из головы, когда она, подходя к зале, услышала тяжелые мерные шаги и позвякивание шпор по паркету.

Иван размеренно ходил от одной колонны к другой, заложив руки за спину, и лицо его было замкнуто и отчужденно. Сердце Александры резанула острая боль, на мгновение она вновь перенеслась в страшный ночной морок. «Главное, он жив, — как‑то нелогично подумала она, — я справлюсь, я со всем справлюсь, пока мы живы — есть надежда».

— Иван Федорович, — окликнула она Тауберга.

Он замер, на мгновение прикрыл глаза и ответил с ледяной интонацией:

— Сударыня, по какому поводу вы желали меня видеть?

— Не надо так со мной, Иван Федорович, Я бы хотела объясниться… Вчера вечером…

— Мадам, — прервал ее Иван, — ваши отношения с мужем и иным другим мужчиной не являются областью моих интересов. У меня только одна просьба: устраивайте ваши амурные встречи вне стен этого дома.

— Прошу вас, выслушайте меня, — умоляюще сказала Александра, шагнула к Таубергу и просительно коснулась руки.

Он вздрогнул, как от ожога, и пристально посмотрел на прелестные пальчики, легшие на рукав мундира. Александра мучительно покраснела и отступила на шаг.

— Выслушайте меня. Антуан приходил, чтобы вернуть меня…

— Что же вы не согласились? Такое решение устроило бы всех.

—..;Но я, — пропустив реплику Тауберга, продолжала княгиня, — настояла на разводе. Хотя он несколько упирался…

— И вы пустили в ход свои женские прелести, — саркастически предположил Иван.

— …упирался, чтобы выторговать побольше. Сегодня мой поверенный оформит с ним все бумаги. И можно будет отправляться в дорогу. Вы еще не передумали?

— Я дал вам слово и сдержу его, чего бы мне это ни стоило, — угрюмо ответил Иван.

— Благодарю вас. А что касается сцены, свидетелем коей вы были…

— Мне не нужны подробности вашей частной жизни, — оборвал ее Иван.

— Прекратите меня перебивать! Это, в конце концов, просто не учтиво! — негодующе воскликнула Александра. — Антуан навязал мне этот поцелуй. Он не спрашивал моего дозволения…

— Ну конечно, он же ваш муж, — иронично напомнил Тауберг.

— Вы ничем не лучше его! — уже плохо контролируя себя, повысила голос княгиня. — Вы… вы тоже целовали меня, и так же как Антуан, мало интересовались моим желанием. Только у вас, друг мой, нет супружеских прав…

— Не искушайте судьбу, моя красавица, — громыхнул в ответ Иван, — хотя мне показалось, что демонстрация моих прав вам пришлась по вкусу. Вы даже уговаривали меня осуществить эти права до конца…

— RЫ… Я… — Александра сжала кулачки.

— А вы швырните в меня канделябром, может, полегчает, — издевательски предложил Иван.

Княгиня резко развернулась и бросилась вон из залы. Тауберг, оставшись один, несколько рассеянно оглянулся вокруг, будто не понимая, где он и как сюда попал. Что на пего нашло? Ночью, ворочаясь с боку на бок и раз за разом с мукой и тяжелой ревностью вспоминая страстное объятие Александры и Антуана, он принял решение держаться с княгиней сухо и рассудительно. Но все полетело к черту, как только он взглянул на нее: манящие глаза, соблазнительные губы, гибкое тело — сирена, искусительница! Такие созданы, чтобы вить из мужчин веревки, превращая их в бледные тени, лишенные воли и мужества. Но он‑то не таков и не поддастся на женские уловки! И не поддался. Молодец! Есть чем тешить отмщенное самолюбие…

Течение невеселых мыслей Тауберга прервали легкие шаги. Перед ним вновь появилась княгиня, и только теперь он заметил темные круги под глазами и горькую складку, затаившуюся в уголках губ.

— Господин Тауберг, — ровным тоном обратилась она к Ивану, — коль скоро мое присутствие для вас не желательно и тягостно, то я немедленно покидаю ваш дом и прошу извинить меня за оказанное неудобство. Примите заверения в искреннем к вам уважении. Прощайте.

— Не торопитесь, сударыня, — удержал ее Иван. — Наши с вами дела не окончены. Я не собираюсь идти на попятный. У нас был уговор, и он остается в силе.

— Я измучена нашими отношениями, — устало произнесла Александра, — прошу, не удерживай меня.

— Я веду речь о деле, Александра Аркадьевна, крайне важном, напомню именно для вас, — ответил Тауберг, благоразумно пропустив мимо ушей «наши отношения». — Сегодня я выезжаю в Петербург вместе с князем Волховским…

— Сегодня? Так скоро? И почему с Волховским? — удивилась княгиня.

— Потому что, мадам, едучи в одной карете, мы запросто можем поубивать друг друга, — вздохнул Иван. — И, кроме того, князь Волховской любезно предоставил нам флигель в своей усадьбе, где мы разместимся по приезд де. Нужно время, чтобы все приготовить. Я буду ждать вас в Петербурге дня через три‑четыре.

— Но у меня в Петербурге есть дом на Фонтанке Можно прекрасно устроиться в нем.

Зачем тесниться и утруждать князя? — возразила Александра.

— Уступите мне в этом, княгиня, я не привык быть приживалой и предпочитаю нейтральную территорию., — Хорошо, Иван Федорович, поступайте как сочтете нужным, — покорно ответила Александра, вызвав удивленный взгляд Тауберга.

Пускай удивляется. Александра была готова побыть смиренной столько, сколько потребуется, лишь бы Иван забыл о нелепой сцене с Антуаном. Она не совсем понимала, зачем ей это необходимо, не желала думать о туманном и неопределенном будущем. В это мгновение ее снедало одно‑единственное желание — быть рядом с ним или еще проще — быть с ним.

15

Усадьба князя Бориса Сергеевича Волховского находилась в самой аристократической части Санкт‑Петербурга, на Первой Адмиралтейской. Княгине был предоставлен бельэтаж, где после тесноты в доме Тауберга, она вздохнула свободно. С облегчением, верно, вздохнула и Матильда, спасенная от наступаний на нее этого неловкого мужлана Тауберга, к коему так благосклонно стала относиться в последнее время ее хозяйка.

Что же касается самого Ивана Федоровича, то, несмотря на девять комнат, убранных мебелями гамбургских мастеров, гобелены на стенах и французские обюссоны на паркете, ему в сих покоях было не очень уютно. Ему вообще было нигде не уютно, кроме как у себя на Малой Ордынке да в офицерской палатке походного бивуака. Впрочем, и к столичной жизни мало‑помалу можно приспособиться.

Хотя Петербург, милостивые государи, решительно не то, что Москва. Ежели в первопрестольной тон жизни задают баре, то тут пуп земли чиновник. Здесь вам и Академия наук, и Смольный институт, и Правительствующий Сенат, и Священный Синод, и Государственный Совет с его четырьмя департаментами, и все семь имперских министерств. Генералами да статскими превосходительствами хоть все каналы пруди, да и прочих мундиров и эполет с бахромой здесь поболе будет, нежели в Москве. А коль прибыли вы в Северную Пальмиру по делу тяжбенному, то без судейского чиновника вам никак не обойтись. Посему почти сразу по приезде отыскал Тауберг в Петербурге человека, крайне необходимого для разрешения щекотливой ситуации, в коей оказалась его протеже княгиня Голицына, да и он сам.

Человек сей был небезызвестный господин Осип Францевич Штальбаум, служивший при Академии наук в скромной должности архивариуса и имевший ученую степень магистра права. Вел он в столице частную юридическую практику, блестяще разрешая дела деликатного свойства, широкой огласке не подлежащие. Знал об этом Тауберг не понаслышке: именно вмешательство людей Штальбаума оказало неоценимую помощь князю Всеволожскому в поисках злодеев, покушавшихся на его невесту. И что важнее того, в кругах осведомленных поговаривали, что это именно Осип Францович добыл неоспоримые свидетельства супружеской несостоятельности вице‑канцлера князя Белосельского‑Белогорского, и Священному Синоду ничего не оставалось, как дать добро на развод, чего так добивалась супруга князя Глафира Венедиктовна. Для Александры Аркадьевны сей опытный человек был находкой, и она бестрепетно препоручила ему ведение своего разводного процесса.

Известно, с каким скрипом вращается на Руси громоздкая махина правосудия, без связей да взяток иные ждут решения своего дела иногда и десятки лет. Александра терпением не отличалась, поэтому за ценой не стояла, заставила плясать под свою дудку высокопоставленных родственников, а сверх того вытребовала из Москвы и самого Антуана, дабы тот самолично разъяснил суть дела своему кузену Александру Николаевичу Голицыну, обер‑прокурору Синода и статс‑секретарю, имевшему право личного доклада у самого государя императора.

В томительном ожидании проходили недели. Великий пост подходил к концу, и обитатели флигеля усадьбы Волховского жили, казалось бы, тихой, затворнической жизнью, почти никого не принимая у себя и мало выезжая с визитами. Но события событиями, а мысли, известное дело, материя капризная, им не прикажешь. Они приходят и уходят сами по себе, и им вполне по силам привести человека думающего в состояние как ажитации, так и крайней ипохондрии.

А какие мысли приходят весьма не старым господам по утрам, когда пребывают они в полусонной неге, не стоит и спрашивать. Все равно не расскажут. И ежели ночами думы сии, исполненные мечтательностью, подернуты романтическим флером, то по утрам они наполнены сладострастием и весьма реалистичны.

Не мог ничего приказать своим мыслям и Тауберг. Зачастую, переносили они его в покои княгини. Он видел ее, стоящую у венецианского зеркала в чем‑то легчайшем и прозрачном. Вот она медленно подняла руку, освобождая себя от одежды. Легкая пена кружев соскользнула с плеча, чуть задержалась на пленительном изгибе бедра и беззвучным водопадом упала к ногам. Она увидела его в зеркале совершенно нагого, порывисто вздохнула и прикрыла глаза. Он молча шагнул к ней, прижал к мучительно ноющему телу. Одна рука ощутила упругую тяжесть грудей и вишенки отвердевших сосков, другая прошлась по своенравному изгибу тонкой талии, гладкому животу, коснулась золотистых завитков. Александра вздрогнула, еще сильнее прижалась к его разгоряченному естеству прохладными ягодицами. Иван застонал, зажмурил глаза, а когда открыл их, Александры уже не было. Не было и венецианского зеркала. Грезы улетучились. Он нашел себя лежащим на смятой постеле в спальне первого этажа, распаленного и злого. «Мальчишка, — обругал сам себя Иван. — Пустоголовый мечтатель».

Воздержанность во всем была отличительной чертой Тауберга. Даже в рискованные проказы, в кои втягивали его неугомонные друзья Волховской и Всеволожский, вносил он неизменно долю снисходительного добродушия и основательности, всегда остро чувствуя ту черту, за которой шутка грозила обернуться злобой, удальство — бесчестием. Воздержание было привычно Ивану Федоровичу, ибо женщины волновали его кровь, но связи с ними лишь бледными тенями проходили где‑то по окраине его жизни. Иное дело теперь, когда раскаленное тело требует не просто плотских утех, а именно эту женщину. Когда каждый день видишь ее, прикасаешься к руке, вдыхаешь легкий аромат лаванды, терзаясь невозможностью сделать ее своей навсегда или хотя бы на одну ночь, чтобы помнить потом эту ночь до скончания жизни, во веки веков.

Взлохмаченный Тауберг нехотя накинул полосатый архалук, подошел к окну и мрачно уставился на погожее декабрьское утро, на тысячи радужных искорок, веселыми всполохами игравших по белоснежным сугробам, благостную голубизну высокого неба. Вдруг по коридору послышались быстрые шаги, дверь без стука распахнулась, и он услышал голос, полоснувший его, как удар кнута.

— Иван Федорович! — радостно воскликнула Александра, через мгновение оказавшись рядом с ним. — Иван Федорович! Мы победили! Слышите? Господин Штальбаум прислал нарочного. Синод принял положительное решение. Я свободна!

Она схватила Ивана за руку, с силой повернула к себе и замерла, встретившись с ним взглядом. Ей показалось, что на нее обрушился горячий, сметающий все на своем пути поток, и откуда‑то изнутри ее навстречу этому потоку начала подниматься не менее раскаленная волна, грозя превратить тело в мириады трепещущих атомов.

— Свободна, — каким‑то надтреснутым, хриплым голосом повторил за ней Иван, почти не осознавая услышанного.

Невыносимое напряжение последних недель воплотилось в этой женщине, что стояла и держала его за руку. Прикосновение сводило с ума, измученное тело нервной дрожью и жаждой обладания сметало из головы все мысли, погружая в пустоту и морок желания. Он резко притянул ее к себе, уткнулся лицом в золотистые волосы, жадно вдыхая аромат нежного тела. Александра на миг оцепенела, потом мягко скользнула горячей ладошкой под отворот архалука, прижалась губами к гладкой коже шеи. Они не произнесли ни слова, стаскивая, стягивая и сминая одежду друг друга, в неистовом нетерпении подхлестывая и без того обезумевших демонов страсти. Иван развернул ее спиной к стене, подхватил под округлые ягодицы, одним упругим толчком вошел во влажное, горячее лоно, замер, оглохший от гулкой тишины, наполнившей всю Вселенную.

— Не останавливайся, прошу, не останавливайся… — умоляя, прошептала Александра, испугавшись, что вот сейчас он отстранится, оставит ее трепещущую, неутоленную, как тогда в спальне. Она почти до крови вцепилась в его мощные плечи, обхватила ногами, и он откликнулся на ее призыв неистово и безжалостно. Мир вокруг них рухнул, исчез в небытие, оставив только жгучее стремление к чему‑то там впереди, в зените раскаленного, бешено вращающегося пространства. Каждое движение было шагом к этой вершине, и они были едины и неразделимы на пути к апогею. Пока не достигли его.

Иван очнулся в тот миг, когда Александра разомкнула руки и тяжело заскользила по его телу вниз. «Безумец! Она не для тебя, — кричал разум. — Какого черта ты вытворяешь? Ты для нее марионетка, эпизод. Не унижай себя, отпусти. Где твоя гордость и здравомыслие?» Тело же, дрожа от пережитого наслаждения, как клинок после удара, требовало: «Не будь идиотом. Не отпускай. Она создана для тебя. По крайней мере, для меня‑то точно». Десяток спорящих голосов, зазвучавших в голове, заставили Ивана крепко зажмурить глаза. Он медленно наклонился за архалуком, натянул на себя, туго перетянув поясом, и как четверть часа назад, уставился на умиротворяющий пейзаж за окном. Рядом послышался шелест, Александра пыталась привести свою одежду в порядок.

— Прости, — глухо проговорил он, — Я сожалею.

— Что? — прозвучало рядом. — О чем ты?

— Полагаю, что после новости, которую вы мне сообщили, ситуация ясна. Вы свободны и от Антуана, и от меня. Наши с вами расчеты закончены.

— Расчеты? — голос княгини начал крепнуть. — То, что произошло, ты называешь расчетом?

— Александра! Вы не так меня поняли… — повернулся к ней Тауберг.

— Я прекрасно вас поняла, мерзкий вы человек! Червяк! Ненавижу тебя! — Она шагнула к Ивану и изо всей силы ударила его кулаком в грудь. Он схватил ее запястья, развел в стороны, всмотрелся в измятое обидой лицо. Она всхлипнула раз, другой и заплакала горестно и безнадежно. Тауберг прижал ее к груди, неловко покачивая из стороны в сторону, как малое дитя.

— Не плачь, дорогая. Теперь ты свободна. Ты самая прекрасная из всех женщин мира, — шептал он. — Ты выйдешь замуж за достойного человека, родишь детей и будешь очень, очень счастлива.

Она подняла на него тревожные глаза, зеленые, как трава после дождя.

— Я люблю тебя.

Он прикрыл веки, проклиная свою нелепую гордость, позорную тайну своего рождения и, впервые в жизни, свою безмерно любимую матушку за то, что не унесла эту тайну с собой в могилу.

— Я не достоин такой чести, ваше сиятельство, — холодно ответил он, опуская руки и опять отворачиваясь к окну.

— Почему? — по‑детски обиженно прошептала княгиня.

— Александра Аркадьевна, не мучайте ни себя, ни меня, — повернул к ней Тауберг будто высеченное из камня лицо. — Уходите. Я вам не пара.

В спальне воцарилось тягостное молчание. Александра прерывисто вздохнула, и, процедив сквозь сжатые губы: «Это мы еще посмотрим», стремительно вышла из спальни. Тауберг услышал, как громыхнула дверь, и подумал: «Надо съезжать, пока мы с ней не разнесли по камешку Борискин флигель». В коридоре послышался истошный собачий визг, надрывный крик Александры: «А чтоб вас всех!..», удаляющиеся шаги и, чуть погодя, трубное ворчание Нениллы: «Господи, когда же у них все сладится? Совсем уморят собачонку, антихристы, покуда до венца дело дойдет».

16

Конечно, о необычайном куше, выигранном в карты у Антуана Голицына, в Канцелярии Военного министерства знали все, включая последнего копииста. Посему, получив жалованье и убедившись, что пребывать ему в отпуску надлежит еще почти два месяца, Тауберг поспешил ретироваться, дабы поскорее оградить себя от любопытных и завистливых взглядов крапивного племени, и отправился на встречу с Волховским.

На Невском от Мойки и до Фонтанки по дорожкам аллеи высокого бульвара гуляющая публика дефилировала так плотно, что Тауберг, лишенный возможности маневра, был вынужден принять заданный ритм и увидел Волховского лишь тогда, когда уже потерял надежду отыскать его в этой сутолоке.

— Ну наконец‑то, — устало произнес Иван Федорович, подойдя к Борису. — А я уже отчаялся тебя здесь встретить. Это твое «увидимся на Невском» стоило мне многих нервов.

— Что так? — беспечно произнес Волховской, высматривая в публике знакомых и раскланиваясь с ними. — Разве не то же самое на Тверской?

— Я не бываю на Тверском бульваре только ради того, чтобы себя показать да на других посмотреть.

— Конечно, тебе лучше сидеть анахоретом в своем домике на Ордынке.

— Да, мне так лучше, — согласился Иван. — Потому что фланировать без цели по бульварам есть бесполезная трата времени.

— Ошибаешься, друг мой, — усмехнулся Волховской. — Не такая уж и бесполезная. Словечко с одним, словечко с другим, глядишь, и решена какая‑нибудь проблема. Ну что, обедать?

— Пожалуй, — кивнул согласно Тауберг. — Аппетит‑то я нагулял.

— Тогда к Пьеру?

Большой ресторан француза Пьера Талона выходил фасадом на Невский проспект сразу за Полицейским мостом. Обеды здесь были отменны. Особо славились блюда из бекасов, дупелей, вальдшнепов, кроншнепов и прочей птицы с длинными носами. Посему помимо жареной лососины, паровых гатчинских форелей, копченых сигов, спаржи, индейки с орехами и жареных фазанчиков друзья заказали блюдо бекасов, начиненных фаршем и жаренных на вертеле. Пили рейнвейн и лафит, в самом конце обеда — чай с ромом.

— Ужинаем сегодня в Английском клубе, — закурив сигару и откинувшись в креслах, произнес Волховской. — Послушаешь, о чем говорят в столице. А какие типажи! Один граф Валериан Тимофеевич Лопухин чего стоит. Ему все ордена надеть — шагу не ступить. Реликт! Трем императрицам служил в офицерских чинах!

— Он что, поднялся?

— Коли в клуб ходит, значит, поднялся. Сразу после венчания его вновь обретенной внучки с нашим другом князем Сергеем и наступило облегчение. Добрые вести, брат, сердце лечат.

— Знаешь, Борис, я не хотел бы… не то настроение, — начал было Иван.

— Да что с тобой сегодня? — спросил Волховской, приподняв чернявую бровь. — Ходишь как в воду опущенный, за обедом все с тарелкой больше разговаривал. Может, опять с княгиней повздорил?

Тауберг на мгновение застыл под внимательным взглядом друга, потом обреченно вздохнул, — скрыть что‑либо от казалось бы легкомысленного Волховского было трудно.

— Она получила развод, — просто ответил он.

Вот это новость! Что же ты молчал, чертяка! — оживился Волховской. — Для такого события и шампанского не жалко. Эй, братец, — махнул он рукой официанту, — бутылочку старушки Клико! Мигом!

— Оставь, Борис, — остановил его Иван. — Не нужно. Я хочу завтра в Москву вернуться.

— С чего это? — удивился Волховской. — Ты же от княгини без ума. А теперь она свободна и явно тобой заинтересована. Самое время за прелестницей приволокнуться, чтобы от тоски‑кручины не засохнуть.

— С такими, как она, — серьезно отозвался Иван, — пустые амуры не разводят. На таких женятся.

— Так женись, кто тебе мешает? — не унимался князь. — Пропал Тутолмин! Выиграл‑таки я пари! Как чуяло мое сердце, что деньки твои холостые сочтены.

— Да охолонись ты. Рано обрадовался.

— Что? Неужто отказала? А ведь какие томные взгляды бросала, искусительница.

— Борис, у тебя иногда язык впереди разума бежит. Не было разговора о свадьбе. То есть… не было.

А что было? — тут же заинтересовался Волховской, но, увидев насупленные брови Тауберга, мгновенно поднял руки. — Все, все. Не мое дело: было не было. Если нет другого способа получить ее, пойди упади на колено, прижми лилейные ручки Александры Аркадьевны к страждущему сердцу и проси стать твоей. Что‑то мне говорит, что отказа не последует.

— Не могу. Рад бы, да не пара я для княгини Голицыной.

Волховской чуть не задохнулся от возмущения.

— Чушь! Тебе с ней жить, а не чинами да родством считаться, — горячо заговорил он. — Не ожидал, брат, от тебя таких сентенций. Вот она, Рассея! Поскреби просвещенного человека, и вылезет спесивый боярин. Эх, Иван, трусишь, видать, такой куш отхватил, а что с ним делать, не знаешь.

— Это не трусость, это справедливость.

— Да чем же ты не пара? Денег мало — так у нее своих полно. Чины еще выслужишь, ты молод. Род не от Рюрика? Дети крепче будут.

Иван вздрогнул, как будто его окатили ведром студеной воды.

— Я не хочу об этом говорить, — раздельно, подчеркивая каждое слово, произнес он.

Волховской хотел что‑то возразить, но, взглянув в напряженное, замкнутое лицо друга, только покачал головой.

— Поехали‑ка в клуб, — спустя какое‑то время прервал он затянувшееся молчание. — Развеемся. Нечего от людей хорониться, ипохондрию свою лелеять. Если б ты знал, чего мне стоило записать тебя своим гостем, не стал бы раздумывать. О твоем выигрыше здесь весьма наслышаны, а к вечеру и о разводе станет известно. То‑то суматоха поднимется.

— Вот и будут все на меня пялиться, как на диковинку, — сделал последнюю попытку откреститься Тауберг.

Но его слова не произвели никакого впечатления на князя Бориса. Он спокойно произнес: «Ну и что?» — и выпустил аккуратное колечко дыма.

Английский клуб был почти рядом, на набережной Мойки в доме купца Таля. Почитав свежие газеты и обсудив последние европейские новости, Тауберг с Волховским вошли в игорную залу. Накурено там было весьма густо. Дым сигар витал под потолком голубоватыми облачками, делая расписное небо с нимфами и херувимами более реалистичным. Впрочем, оно было понятным — в зале полным ходом шла игра в банк и штосе, ставки были немалыми, а посему сигара и бокал рейнвейна или бордо здесь были просто необходимы. И ведь надо же было такому случиться: за первым же ломберным столом сидел и понтировал князь Антуан Голицын. Бросив острый взгляд на Тауберга, он произнес явно предназначенную не только одному банкомету фразу:

— Нынешний Английский клуб определен но становится похожим на Мещанское Собрание. Еще немного, и вместе с выблядками кофешенок сюда будут вхожи холопы.

— Соблаговолите повторить, что вы сказали, — бледнея, произнес Иван, останавливаясь.

— Извольте, — бросил на него исполненный яда взгляд Антуан. — Я сказал, что в последнее время в Английский клуб допускаются лица с весьма сомнительным происхождением.

— Вы имеете в виду кого‑то конкретно? — голубея взглядом, спросил Тауберг.

— Допустим, — поднялся с кресел Голицын. — И что с того?

— Сильно не бей, — тихо произнес стоящий подле Ивана Волховской.

Тауберг разжал кулак в самый последний момент. Но все равно удар получился весьма сильным и бросил Антуана обратно в кресла. На его щеке мгновенно проявился пунцовый отпечаток ладони Тауберга. Вокруг ломберного стола, а вслед за этим и во всей зале повисла тревожная тишина.

— Завтра, в час по полудни. Выбор оружия и места за вами, — чеканя каждое слово, произнес Иван, глядя прямо в ненавистные глаза Голицына. — Ваш секундант может обратиться к князю Борису Волховскому. Он представляет мои интересы. Вы…

— Согласен, — не дал договорить Таубергу Голицын. — Пистолеты. На Парголовой дороге за Черной речкой.

Иван и Волховской коротко кивнули и отошли от стола. За их спинами шептались…

— Пойдем отсюда, — предложил Тауберг. — Не могу я видеть все эти рожи.

—. Как скажешь, — согласился князь. — Настроение все равно испорчено. Не пойму только, что ты так вздыбился, — продолжил он, усаживаясь в крытые сани. — Не хватало только из‑за ерунды лоб под пулю подставлять. Ну брякнул что‑то Антуан, так он вечно гремит как погремушка, кто его слушает?

— Это не ерунда, — угрюмо ответил Иван. — Это оскорбление, и оскорбление смертельное.

— В таком случае объясни мне из‑за чего сыр‑бор. Как твой друг и секундант я имею на это право.

— Имеешь, — после недолгого молчания отозвался Иван. Он откинулся в глубь саней, и темная тень накрыла его лицо. — Я не знаю, кто мой отец.

— Что? — потрясенно переспросил Волховской.

— Я незаконнорожденный. Бастард. На смертном одре матушка поведала мне о своем грехе, только вот имени не назвала. Я полагал, что один владею этой тайной, однако ошибся. Об этом знает Голицын, а теперь вот и ты.

— Иван, друг мой, на меня можешь положиться, — горячо отозвался Борис. — Знал бы наперед, вбил бы этого рябчика в землю по самые… плечи.

— Благодарю тебя, но я как‑нибудь сам.

— А признайся, ты ведь из‑за этого бежишь от прелестной Александры Аркадьевны? — неожиданно повернул русло разговора в другую сторону Волховской.

— Уймись, Борис. Сейчас о другом надо думать, — осек друга Иван.

— О чем же? Чтоб рука не дрогнула? Так об этом надо думать менее всего. Уж поверь мне, я поболе твоего дуэлировал. Сейчас отвлечься надо, чтоб в голове, как в барабане, пусто было. А завтра, как Бог даст.

17

Они стояли на свежем искрящемся снегу друг против друга: высокий белокурый Тауберг и изящный, стройный Голицын. Светились на бледном солнце лезвия шпаг, отмечающих восемь барьерных шагов, тускло блестели стволы дуэльных Лепажей в руках поединщиков.

Невдалеке у саней маячил темный силуэт доктора с небольшим саквояжем в руках.

Секунданты отошли с линии огня и встали на равном расстоянии от Тауберга и Голицына.

— Не желаете ли примирения, господа? — спросил Борис Волховской, назначенный по обоюдному согласию главным секундантом.

— Нет, — бросил Антуан, даже не взглянув в сторону секунданта.

— Нет, — последовал ответ Ивана.

— Сходитесь! — гулко разнеслось в морозном воздухе.

Противники направились на встречу друг другу. Шаг. Второй. Иван видел, как медленно поднял свой Лепаж Голицын. Еще шаг, еще. Сейчас прозвучит выстрел, сейчас…

— Прекратить! — властно пронеслось по поляне.

Голицын вздрогнул и повернул голову. Иван, следя за его взглядом, тоже посмотрел в сторону и увидел, как на поляну, сбивая воткнутые шпаги, влетел со всего маху на вороном коне генерал‑адъютант князь Ромодановский.

— Прекратить немедля, так вас растак! Это что такое! Стреляться удумали?! — свирепо уставился он на присутствующих. — В крепость вас всех, в острог, в Сибирь! За ноги подвесить, чтоб не повадно было! А ну следовать за мной! И вы, господин статский, — глянул он на Голицына, — тоже. Закон един для всех!

Поединщики нехотя опустили пистолеты. Перечить самому Ромодановскому было себе дороже.

Старое здание гауптвахты еще петровских времен в Конногвардейском переулке было одноэтажным и мрачным и напоминало солдатскую казарму. При виде генерал‑адъютанта караульный выдал барабанную дробь, и через несколько мгновений на плац‑форме перед зданием гауптвахты выстроился во фрунт весь караульный наряд. Толстый майор, отдав честь, начал было докладывать Ромодановскому о находящихся под арестом, но тот лишь махнул рукой.

— Не трудитесь, господин майор. Вот, — указал он на четверку конвоируемых им поединщиков и их секундантов, — определи‑ка этих в свои насельники. Да найди что поплоше: с тараканами, клопами и прочей паскудной живностью. Чтоб неповадно было боле беззакония творить. Вместе не сели: этих двоих, — он указал на Тауберга и Волховского, — отдельно от тех, — кивнул он головой в сторону Голицына и его секунданта.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! — энтузиастически откликнулся майор.

— И чтоб к ним никаких посетителей, — грозно глянул на майора Ромодановский. — И никаких обедов из рестораций и трактиров. Пусть арестантской баланды отведают.

Генерал с прищуром глянул на Тауберга и тронул поводья…

Лик Богородицы сиял тихим светом сквозь марево свечей, почти невидимую пелену курений, обещая благодать и спасение. Голос священника доносился издалека, набегая тихими волнами, касаясь души, подхватывая и унося в горние дали, где все есть свет и гармония. И, закрыв глаза, чтобы лучше это видеть, Александра молила Пресвятую Деву: «Госпожа Богородица, утешение мое! На Твою милость уповаю: отыми бремя грехов моих, утоли мои печали, сердце мое сокрушенное утешь, прими мольбу от души и сердца с дыханием приносимую Тебе. Соедини мою судьбу с его».

— Ишь, грехи‑то как отмаливает, — послышался слева от Александры тихий язвительный шепот, — усердствует. В старые‑то времена такую бы в церковь не пустили. Мало что с мужем в разводе, так еще живет открыто со своим амантом, бесстыдница.

Ваша правда, Глафира Петровна, — ответствовал тоненький дребезжащий голосок. — Они из‑за нее грызутся, как два пса. От супруга слышала, что вечор в Аглицком клубе сцепились так, что до кулаков дело дошло.

— Что вы говорите!

— Истинный крест! Один другого на дуэль вызвал. Стреляться до смерти.

Александра повернула голову, но вместо лиц увидела два белых пятна с темными глазницами. Липкие щупальца ужаса сжали сердце, мешая дышать. Перед глазами поплыли искорки белого снега, страшное кровавое пятно на рубахе Ивана, и она снова бежала, проваливаясь в сугробы, путаясь в подолах. Душа пыталась ухватиться за что‑то в черном, бешено крутящемся пространстве, и взгляд вновь обратился к кроткому лику Девы Марии. «Не отнимай его у меня! — взмолилась Александра. — Только не отнимай его у меня!» Вдруг о каменные плиты храма что‑то звонко стукнуло и покатилось.

— Простите великодушно, — прозвучал рядом мужской голос, — я выронил кольцо, оно укатилось в вашу сторону. Разрешите поднять.

— Конечно, извольте, — ответила Александра, отступая на шаг.

Молодой человек наклонился, поднял пропажу.

— Вот оно, — сказал он и раскрыл ладонь, на которой ярко заиграло в свете свечей обручальное кольцо.

— Благодарю вас, — прошептала княгиня, глядя в недоумевающее лицо молодого человека, а затем перевела взгляд на икону Богоматери: — Благодарю!

После окончания вечерней службы, она быстро вышла из Вознесенской церкви и через малое время уже вихрем влетела во флигель усадьбы Волховского.

— Ненилла! Пашку сюда! Живо!

Когда в комнату бочком проскользнул Пашка, она метнулась к нему, ухватила за отвороты кафтана и стала трясти его, как пыльный куль, высвобождая страшное напряжение, сводившее судорогой ее тело и душу.

— Где?! Где он?! Он жив? Скажи, что он жив!

Пашкина рыжая голова моталась из стороны в сторону, из горла вырывались странные булькающие звуки, глаза почти остекленели от страха.

— Матушка моя, да вы же его до смерти придушите, — пророкотала Ненилла, отрывая княгиню от Пашки и прижимая к своей мощной груди. — Говори, ирод, о чем спрашивают. Вишь, ее сейчас удар хватит!

— Дык… вы о ком? — пролепетал камердинер, с трудом пытаясь восстановить дыхание.

— Об Иване Федоровиче, болван! — прозвенел голос Александры.

— Дык… вроде жив.

— Что значит «вроде»! — опять взвилась княгиня. — Он ранен? Где он?

— Вы, барынька, сядьте, отдышитесь, — произнесла Ненилла, подводя хозяйку к креслу и бережно усаживая в него. — А ты, бессты‑жой, докладывай как на духу, о чем тебя просют, — повернулась она к Пашке.

— Да что же это такое, — нервно одергивая кафтан, проворчат тот. — То ирод, то бесстыжий. Как же можно на человека напраслину возводить, разными нехорошими словами рут гать, когда я ни в чем не виноват. Из‑за меня, что ли барин, с князем Голицыным хотел стреляться?

— Так дуэли не было? — с облегчением произнесла княгиня.

— Как не быть. Только стрельнуть они не успели. Вылетел на поляну важный генерал на лихом коне и заарестовал всех именем амператора‑батюшки. Так‑то. Тапереча Иван Федорович с князем Волховским в каземате прохлаждаются, участи своей дожидают, — перёг ходя почти на былинный лад, закончил свой рассказ Пашка.

— Что же ты меня о дуэли не предупредил, изверг ты рода человеческого? — уже спокойнее, но все еще с грозными нотками в голосе спросила Голицына.

— Я не шпиен какой‑нибудь, — гордо выпятив грудь, ответил Пашка. — Мне барин строго‑настрого запретил энти секретные сведения разглашать. Даже самым что ни на есть разближайшим людям, — виновато глянул он на Нениллу. — Только в случае смертельного исхода велено было вам письмецо доставить. И все.

— Где письмо? Отдай его мне, — потребовала княгиня.

— Это не можно, — отступил к двери Пашка, — раз Бог дал и все живы.

— Вот что, друг любезный, — уперев руки в могучие бока и наступая на Пашку, вступила в разговор Ненилла, — делай, что барыня велит. Отдай письмо, иначе не видать тебе меня, как своих ушей.

Угроза возымела действие. Пашка растерянно потоптался, похлопал себя по карманам, потом нехотя вынул из‑за пазухи смятый конверт и протянул Ненилле, зачарованно глядя на ее румяные щеки и могучую грудь. Александра вскочила, выхватила письмо, чуть дрогнувшей рукой взломала красную печать и вынула небольшой листочек веленевой бумаги, на которой крупным, уверенным почерком было выведено лишь несколько строк: «Сашенька, вы самое неожиданное и прекрасное, что случилось в моей жизни. Я любил вас. Будьте счастливы.

Ваш Иван Тауберг». Александра прижала письмо к груди и расплакалась навзрыд, не стесняясь и не сдерживая себя. Тут же она оказалась в уютных объятиях Нениллы, которая принялась нежно поглаживать ее по голове и спине, шептать что‑то бессмысленное и успокоительное. Слезы уносили тревоги и страхи, смывали тягостное ожидание несчастья и напряжение последних часов, оставляя после себя звенящую пустоту. И где‑то в недрах этого пространства зародилось движение, еще не мысль, еще не чувство, скорее, предвкушение, неясное, робкое — тень надежды, что все в ее жизни будет теперь хорошо, все как‑то устроится, главное, он жив, и он любит ее.

По вестибюлю послышались тяжелые шаги, позвякивание шпор, дверь в гостиную распахнулась.

— Батюшки святы, Иван Федорович! — радостно воскликнул Пашка.

Александра подняла глаза и в дверном проеме увидела Тауберга. Как листок, подхваченный бурным порывом ветра, она метнулась к нему, охватила руками, и новый поток слез хлынул из ее глаз. Тауберг несколько растерянно обнял ее вздрагивающие плечи.

— Что здесь произошло? — глянул он на камердинера.

— Так оне… это… о дуэли прознали, — смущенно ответил Пашка.

— Прознали, — недовольно повторил Иван. — Ладно, ступайте, оставьте нас одних.

Когда дверь за сей вездесущей парочкой закрылась, Тауберг подвел все еще всхлипывавшую Александру к дивану, осторожно усадил и сам устроился рядом.

— Александра Аркадьевна, — тихо позвал он, — дорогая, все завершилось благополучно. Князь Голицын жив и здоров.

Она подняла к нему заплаканное лицо с опухшими и покрасневшими глазами и носиком.

— Да какое мне дело до князя, — хрипловатым от слез голосом прошептала она. — Как вы могли так рисковать собой? Никогда, слышите, никогда так больше меня не пугайте. Себя не жаль, так хоть меня пожалейте.

Он промолчал, памятуя фразу Голицына при расставании: «Наше с вами дельце еще не окончено», наклонился и поцеловал мягкие солоноватые от слез губы. Она раскрылась ему навстречу просто и бесхитростно, отдавая всю себя в этом поцелуе. Тауберг остро ощутил ее мягкость, манящую женственность и не менее остро собственное желание сделать ее своей. Навсегда.

— Когда вы так близко, я теряю голову, — отодвинулась от него Александра. — А мне кажется, что нам надо кое‑что обсудить, — она показала ему измятый листочек бумаги, в котором он узнал свое письмо, писанное перед дуэлью.

— Ну и болван этот Пашка, — усмехнулся Иван.

— Ты хочешь отказаться от своих слов? — встревожилась Александра.

— Ни за что в жизни, любимая, — отозвался он.

— Тогда объясни мне, что произошло. Начнем с самого простого. Где ты был?

«Хороший вопрос», — подумал Тауберг.

18

Короток зимний день. Чуть приподнимется солнышко над небосклоном, как тут же вниз и катится. Казалось, вот только что шел ты по искрящемуся белому снегу, глядь, голубые тени сугроба становятся все гуще и гаснущий закат уже окрасил все вокруг сначала розовым, потом тревожным багровым цветом. В синих сумерках, как светляки, загораются масляные лампы, выстраиваясь в волшебную нить, что манит человека с воображением романтическим пойти вслед за ней, обещая нечто таинственное и доселе неизведанное.

Иное дело, когда вслед за этой нитью везут тебя неведомо куда и непонятно зачем. Сердце тревожно бьется в груди, мысли одна другой фантастичнее приходят в голову и кажется уже, что ссылка в Сибирь — самое малое, что ждет впереди. Да и что еще было думать?

В восемь часов по полудни, в дверях их камеры, что освещалась только неверным огоньком сальной свечи, загремели ключи, заскрипели запоры, и голос надзирателя надсадно провозгласил:

— Господа! Следуйте за мной, вас ждут.

В караульне уже находились Голицын и его секундант. За простым дубовым столом с зеленой суконной столешницей сидел генерал‑адъютант Ромодановский. Он строго взглянул на арестантов и чуть раздраженно сказал:

— Стыдитесь, господа. Проливать кровь свою и чужую следует на полях сражений с врагом Отечества, а не из‑за бабьих юбок. Слава Богу, у нас в России этого добра хватает. — Он сделал паузу, потом более официальным тоном добавил: — Его императорское величество, вникнув в суть дела, милостиво повелел оставить ваши проступки без последствий, высказав только свое высочайшее неудовольствие. Вы свободны, господа. Настоятельно рекомендую впредь не нарушать закона, иначе наказание последует незамедлительно.

Ромодановский встал, водрузил на голову треуголку с пышным султаном, а дежурный майор услужливо накинул ему на плечи шинель. Когда все фигуранты сей неудавшейся дуэли вышли во двор, под купол темного звездного неба, и с наслаждением вдохнули крепкий морозный воздух с запахом дымка от костров, вокруг которых грелись караульные, князь Ромодановский повернулся к Таубергу и скорее приказал, чем предложил:

— Господин майор, садитесь в мои сани, нам с вами по пути.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — ответил Тауберг, нутром чуя, что отказ принят не будет. Волховской встревоженно посмотрел в его сторону, будто порываясь что‑то сказать, но промолчал. Впрочем, зная князя Бориса, Иван не сомневался, что тот увяжется за возком Ромодановского и не успокоится, пока за Таубергом не закроются кованые ворота усадьбы Волховских.

Трепетная цепочка фонарей вела быстро мчащиеся сани мимо Почтампта, Военного министерства, нумеров «Лондон». Сверкнула в звездном свете игла Адмиралтейства, и Иван понял, что их путь лежит к Зимнему дворцу. Как ни ломал он голову, но так и не смог взять в толк, кто (или что?) мог требовать его присутствия в императорской резиденции в столь поздний час. А посему решил Иван Федорович перестать беспокоиться, уткнулся в воротник шинели и даже чуть задремал в мерно покачивающихся санях. Грезы его вновь обратились к предмету постоянно его занимавшему. Александра… Что он ей скажет? Как она его встретит? Да и увидятся ли они?

Возок резко остановился у громады Зимнего дворца со стороны Шепелевского дома. «Что за черт? К чему такие предосторожности?» — думал Иван, следуя за Ромодановским по полуосвещенным, а иногда и вовсе не освещенным переходам, коридорам и комнаткам. Наконец они вошли в небольшой уютный кабинет, согретый теплом голландской печи.

— Ожидайте здесь, — произнес Ромодановский и вышел, оставив Тауберга в одиночестве размышлять о причинах своего невольного визита в покои царской семьи.

Спустя четверть часа двери неслышно отворились, и в комнату вошла невысокого роста полноватая дама с царственной осанкой. Иван склонился в низком поклоне перед вдовствующей императрицей.

— Здравствуйте, господин Тауберг, — тихим голосом с легким акцентом произнесла она. И ее голос кольнул его неясным воспоминанием.

— Баше величество, — еще раз склонился перед ней Иван, — к вашим услугам.

Мария Федоровна села в кресло и легким жестом указала на стул напротив.

— Присаживайтесь, господин Тауберг. Возможно, беседа наша будет долгой.

Иван опустился на стул и застыл в напряженной позе, боясь, что сейчас случится что‑то непоправимое и страшное. Ибо каждый звук ее голоса, каждое слово вызывало в памяти воспоминания, как плуг пласт за пластом переворачивает землю, готовя ее к скорому севу. В этом странном разговоре молчания было больше, чем слов, а скрытого за ними более, чем высказанного.

Мария Федоровна некоторое время напряженно всматривалась в лицо Ивана, как будто искала в нем ответа на мучивший ее нелегкий вопрос. Тауберг же не смел прервать тревожной тишины, окутавшей комнату. Наконец императрица вздохнула и проговорила:

— Обстоятельства, господин Тауберг, вынудили меня напрямую обратиться к вам и потревожить ушедшие уже в небытие тени прошлого, коим, может быть, лучше было бы там и оставаться.

— Ваш покорный слуга, ваше величество, — склонил голову Иван, хотя внутри его все кричало, что не надо никаких душещипательных разговоров и теней минувшего.

— Не знаю, с чего и начать, — несколько смущенно произнесла Мария Федоровна. — Может, с дуэли или с вашей безрассудной игры с князем Голицыным? А может, с самого начала?

— Полагаю, — через силу ответил Иван, — удобнее с самого начала. Я узнал ваш голос, ваше величество, и хорошо помню даму под густой черной вуалью, к которой несколько раз меня привозили. Помню и последнюю нашу встречу после смерти моей матушки.

— Бедная Марта, — почти прошептала Мария Федоровна. — Она была хорошей матерью.

— Вы мне тогда тоже это сказали, — напомнил Иван.

— Да, сказала. — Она опять замолчала, потом с некоторым затруднением взглянула в его глаза. — Иван Федорович, ваша матушка рассказывала что‑нибудь об обстоятельствах вашего рождения?

Иван вспыхнул и стремительно поднялся со стула. Мария Федоровна тут же замахала на него руками.

— Сидите, ради Бога! Я все поняла. Значит, все же рассказывала. Тогда не имеет смысла играть в кошки‑мышки. — Она опечаленно вздохнула. — Ваша матушка, Марта Федерика Эрдман, рано осталась сиротой. Ее родители служили верой и правдой моим родителям в Монбельяре, после их смерти сестра прислала девочку ко мне. Мы жили то в Гатчине, то в Павловске, и я взяла ее на должность кофешенки. Юная, милая, смешливая, она так нас забавляла. Наша жизнь тогда была несколько.. — она сделала небольшую паузу, — тягостной. Упокой Господь душу рабы твоей Екатерины.

Тауберг окаменел. «Не хочу ничего слышать!» — кричала его душа, но сам он молчал.

— Как это произошло — не знаю. Но Марта понесла от него.

— От кого? — каким‑то бесцветным голосом отозвался Иван.

От мо… от Павла Петровича, — почти прошептала Мария Федоровна, и вдруг торопливо заговорила: — Не осуждайте его. Он обладал нравом мечтательным и пылким. Наследник огромной империи, он находился почти в изгнании и много пережил и перечувствовал, живой темперамент его жаждал деятельности и не находил себе простора и выхода. Он с ума сходил от всего этого. Мне на многое приходилось закрывать глаза — я любила его. А после его кончины мне вдвойне драгоценно все, что напоминает о нем.

Снова повисла тягостная тишина, и долгое время ни один из них не решался ее нарушить.

— Марта пришла ко мне в слезах и сказала, что беременна. Кроме меня, у нее никого здесь не было. Я нашла для нее подходящую партию — вашего отчима, человека пусть и не молодого, но спокойного и рассудительного, снабдила приданым, подарила усадебку в Москве. Как вы подросли, предоставила место в Московском Дворянском полку, да и за карьерой вашей старалась приглядывать…

— А… государь?

— От него мы скрыли и ее беременность, и ваше рождение. Мне трудно было со всем этим справиться, — тихо ответила Мария Федоровна, и в глазах ее задрожали непролитые слезы.

— Вы могли бы нас возненавидеть. И матушку, и меня, — глухо отозвался Иван.

— Не говорите так. Вы ни в чем не были виноваты. — Она помолчала. — Он тоже. Он был как большое дитя — выдумывал себе игры и очень серьезно играл в них, иногда, не со зла, ломая вместо игрушек судьбы людей…

Но вернемся к настоящему, Иван Федорович. Я знала вас тихим, вдумчивым мальчиком, — пока жива была Марта, она время от времени писала мне о вас. Сейчас вы стали серьезным, надежным мужчиной, и вдруг эти странные выходки — чужая жена, дуэль. Вы меня очень обеспокоили, хотя признаюсь, — она чуть улыбнулась, — чем‑то вы напомнили мне его. Возможно, поэтому я решилась на беседу с вами. Уже без вуали. И, простите, но задам вопрос деликатного свойства. Что вас связывает с княгиней Голицыной?

— Я люблю ее, — с затруднением произнес Иван.

— Почему‑то я так и предполагала, — удовлетворенно произнесла Мария Федоровна. — Очаровательная женщина. А каковы ее чувства?

— Полагаю, она отвечает мне взаимностью, — ответил Тауберг и почему‑то вспомнил вчерашнюю сцену в спальне.

— Прекрасно. Лучше партии и я бы для вас не сыскала. К тому же она, кажется, свободна.

— Я не могу на ней жениться.

— Не можете? Почему?

Иван замялся, с трудом заставил себя посмотреть в недоумевающее лицо императрицы.

— Говорите же! — повысила голос Мария Федоровна.

— Мое происхождение… — презрительно дернув уголком губ, начал Тауберг.

— Замолчите! — перебила она его. — Не смейте говорить о себе в таком тоне! В ваших жилах течет императорская кровь! Неужели вы полагаете, что недостаточно хороши для княгини Голицыной? Друг мой, — уже мягче произнесла она, — конечно, я и сейчас не хотела бы, чтобы наш разговор вышел за стены этого кабинета. — Она твердо взглянула в лицо Тауберга, и Иван утвердительно кивнул в ответ на невысказанную просьбу. — Ни к чему эпатировать общество. Из нашей семьи только я, император Александр и вы знаем правду. Но вы можете рассказать о нашем разговоре княгине, ежели сочтете необходимым. Для нее это может оказаться важным.

— Скорее это важно для меня.

— Я понимаю. Гордиться обстоятельствами вашего рождения, возможно, трудно, но происхождение у вас самое что ни на есть отменное. Берите с благодарностью, что дает вам судьба. Не гневите Бога. И не тяните с венчанием, репутация княгини в глазах света уже достаточно скомпрометирована. Мой вам добрый совет, обручитесь на святках. — Она на секунду задумалась. — Новогодний бал в Зимнем — прекрасный повод показать, что императорская семья благосклонно отнесется к вашему будущему браку и будет покровительствовать ему. А после Крещения и свадьбу справите. Да, так и сделаем.

Вдовствующая императрица поднялась с кресел, встал и Иван. Он склонился перед ней. Мария Федоровна, чуть помедлив, опустила руку на его белокурую голову и поцеловала в макушку. Уже уходя, она обернулась к Таубергу.

— И перестаньте, друг мой, бодаться с князем Голицыным. Я переживаю за вас.

— Как прикажете, мадам, — покорно ответил Иван, снова склонившись в глубоком поклоне.

Когда Ромодановский через внутренние службы вывел его из дворца, к служебному подъезду, вздымая снежную пыль, подкатили сани с Волховским.

— Тевтон, садись ко мне, — окликнул он Тауберга.

Князь Ромодановский насмешливо приподнял брови и сказал:

— Ах, Борис Сергеевич, лихо вы берете на поворотах. Как бы не перевернуться.

— Колесо Фортуны, ваше сиятельство, на то и круглое: то вверх, то вниз, — весело отозвался Волховской. — А Господь либо выручит, либо выучит.

Когда Тауберг устроился рядом с другом, его била мелкая дрожь, зуб не попадал на зуб то ли от мороза, то ли от оглушающих откровений этого вечера. Борис с тревогой взглянул в потрясенное лицо Ивана.

— Что с тобой? Ты как будто не в себе. Случилось что? — вопрос за вопросом срывались с его губ.

— Даже не спрашивай, Борис, не отвечу. Не могу, слово дал. Одно скажу — Александру Аркадьевну я теперь не отпущу!

— Вон оно что, — довольно хохотнул Волховской. — Не можешь, так не говори. Только зацепка‑то есть, а далее я и без тебя дознаюсь.

19

— Александра Аркадьевна, — начал Тауберг, глядя в заплаканные глаза княгини, — я бы тоже хотел задать вам один очень важный вопрос, но прежде выслушайте меня. Возможно, после этого ваше отношение ко мне не останется прежним.

— Даже не надейся на это, — слегка улыбнулась Александра, но, увидев серьезное, даже несколько суровое выражение его лица, встревожилась. — Бог мой, ты женат? У тебя дети? Говори же скорее, не томи.

— Какое же у тебя, однако, богатое воображение, дорогая, — поддразнил ее Иван. — Не волнуйся, этих грехов за мной не водится.

— Так что же тогда?

— Ты имеешь право знать все обо мне и… о моем происхождении. — Иван с трудом подбирал нужные слова. — Моя матушка в пору юности жила в Гатчине и была кофешенкой у великой княгини, ныне вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Потом она вышла замуж за небогатого дворянина Федора Тауберга, они переехали в Москву. Там я и родился.

Иван замолчал, не решаясь сказать самое главное.

— Это и есть твоя страшная тайна? — в недоумении посмотрела на него Александра. — Никак не могу понять, к чему ты ведешь?

Иван вздохнул.

— Моим отцом был не господин Тауберг, венчание с ним лишь прикрыло грех матушки. — Теперь уже Иван с тревогой всматривался в ее лицо, боясь прочесть на нем презрение или негодование.

Княгиня изумленно распахнула глаза, щеки ее порозовели.

— Не из‑за этого ли ты тут мне недавно твердил, что недостоин меня, — воскликнула она. — Глупый ты человек! Понапрасну только меня мучил. Что мне за дело до твоего происхождения!

— Погоди негодовать, — остановил ее Иван, — поставь себя на мое место. Как я мог с таким пятном мечтать о том, чтобы соединить свою судьбу с твоей, завести детей.

— Нашим детям хватит и моих предков, если для тебя это так важно. Оставим пустые разговоры. Переходи, пожалуйста, к главному.

— К главному? — замялся Иван, не решаясь произнести имя своего отца.

— Да, к главному, — настойчиво повторила княгиня и подсказала — к предложению.

— К какому? — искренне удивился Тауберг.

— Руки и сердца. Или ты не собираешься его делать? — подозрительно взглянула на него княгиня.

— А я разве еще не сделал этого? — уже шутливо отозвался Иван и получил легкий тычок в бок. — Сдаюсь, помилосердствуй. — Он взял ее руки в свои, прижал чуть вздрогнувшие пальцы к губам и уже серьезно проговорил: — Александра Аркадьевна, окажите мне честь, будьте моей женой. Без вас моя жизнь пуста и бессмысленна. Я всей душой люблю вас.

Глаза Александры вновь наполнились слезами, только на сей раз радостными.

— Да, — ответила она, — я согласна.

Он наклонился и нежно поцеловал ее губы, обещавшие в будущем так много. Неясный шум за дверью привлек внимание Ивана и заставил его оторваться от Александры.

— Пашка! — раздраженно крикнул он. — Опять подслушиваешь, личарда!

В дверях показалась смущенная физиономия камердинера.

— Как можно, ваше благородие, — укоризненно произнес он, — да ни в жисть. Окромя того, гуторите вы уж совсем тихохонько, разе тут что услышишь.

— И что же ты успел разобрать?

— Да навроде, свадьба намечается? — вопросительно посмотрел на барина Пашка.

— Намечается. Александра Аркадьевна согласилась составить мое счастье и стать моей женой. Тебе первому, как своему доверенному человеку, сообщаю, — с улыбкой произнес Тауберг.

— Виват! — заорал вдруг Пашка, сунулся назад за дверь и после долгой возни и пыхтения втолкнул в комнату смущенную Нениллу.

— Барин‑батюшка и ты барыня‑матушка, — горячо заговорил он и вдруг снопом упал в ноги Ивана и Александры. — На радости такой окажите милость вашим преданным слугам.

— Ой! — вырвался у княгини испуганный возглас, когда рядом с Пашкой с грохотом упавшей башни рухнула на колени Ненилла. — Что случилось‑то?

— Не оставьте своим радением и нас сирых, — увлеченно продолжал Пашка. — Несравненная Ненилла Хрисанфовна остановила свой благосклонный взор на мне недостойном и соизволила дать согласие на то… — он напряженно пошарил глазами по потолку, будто что‑то вспоминая, — чтобы составить счастье моей жизни. Не мыслю длить далее свое существование в сей земной юдоли без ее нежного присутствия. Окажите и вы, радетели наши, благодеяние: дозвольте обвенчаться, — закончил он прочувствованную речь и скромно опустил очи долу.

Княгиня с насмешливой укоризной взглянула на Ивана:

— Какой штиль! Его предложение прозвучало гораздо поэтичнее твоего. Мне трудно отказать в столь горячей мольбе.

— В уговорах ему нет равных, — ухмыльнулся Иван, поднимаясь с дивана, и обратился к Пашке с Нениллой: — Примите наше согласие и пожелания счастия.

Ненилла радостно всхлипнула и прижала суженого к могучей груди так, что у того хрустнули позвонки.

— Благодарствуйте, — прошептала она, не в силах сдержать блаженной улыбки, которая, как масло на горячем блине, растекалась по ее лицу.

— Благодарствуйте, — полузадушенно вторил ей Пашка.

— Все хлопоты отложим на завтра. — Александра встала, взглянула на каминные часы, что показывали далеко заполночь. — Час поздний, надо бы и отдохнуть.

Она обернулась к Таубергу.

— Разреши проводить тебя до спальни, — тихо проговорил он.

— Но… — неуверенно начала она.

— Только до порога, — быстро шепнул Иван. — Хотя сколько я еще эту пытку выдержу, не знаю.

В молчании они шли по притихшему дому в неверном трепете редких свечей, будто боясь расплескать полную чашу своего счастья и стараясь запомнить эти минуты: тепло руки, звук шагов, шелест одежды.

У дверей спальни Александра взглянула в умиротворенное, чуть усталое лицо Ивана.

— Когда ты хочешь, чтобы мы обвенчались? — спросила она.

— Я не в силах долго ждать, — прямо ответил Иван, — давай обвенчаемся сразу после святок.

— Я согласна, торопыга. — На щеках Александры вспыхнул легкий румянец.

— Не волнуйся, все необходимое будет готово, Волховской поможет. Тебе остается позаботиться о наряде и разослать приглашения тем, кого хочешь видеть на венчании.

— Как оказалось, у меня мало верных друзей, — погрустнела Александра, — после развода с Голицыным многие отвернулись от меня, опасаясь скандала. Да и наш брак свет вряд ли признает.

— За это не переживай, — твердо пообещал Иван, — все устроится. Мы уже приглашены на Новогодний бал в Зимний дворец.

— О, — изумилась Александра. — Это дорогого стоит. Как тебе удалось получить приглашение? Может, Пашка самого императора уговорил?

— Все и проще, и сложнее, любимая, — серьезно ответил Тауберг. — Я получил его от вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Сегодня. В Зимнем. Два часа назад.

— О, — во второй раз произнесла Александра, широко распахнув глаза. — Ты — волшебник?

— Поговорим об этом завтра. — Он легко коснулся губами золотистых волос и толкнул дверь спальни. — Приятных снов, любовь моя.

Александра нехотя шагнула в комнату, но потом вдруг обернулась и спросила:

— И все‑таки меня мучает любопытство. Прости, но не скажешь ли, кто же твой отец?

Иван тяжело вздохнул и ответил, как в холодную воду прыгнул:

— Покойный император Павел. — Он развернул остолбеневшую Александру за плечи, легонько подтолкнул в спальню и закрыл за ней дверь. — Теперь ты точно не уснешь. Из‑за двери раздалось потрясенное: «О!!!» Когда пришедшая в себя Александра открыла дверь, чтобы вытрясти из Тауберга подробности, в коридоре уже было пусто.

20

— И помните, господа офицеры, это, знаете, не забава… Вы не думайте там веселиться. Вы состоите в наряде и должны исполнять служебные обязанности. Танцуйте с дамами, занимайте их по мере возможности. Строго запрещается держаться группой в одном месте. Рассыпайтесь… Рассыпайтесь… Поняли?

Сии наставления, обращенные к группе молодых гвардейцев, услышали Иван и Александра, войдя в Зимний дворец с комендантского подъезда, через который надлежало прибывать на императорский бал чинам военным. Александра Аркадьевна сбросила на руки подбежавшего слуги соболью шубку и обернулась к жениху. Шум в вестибюле на миг стих, мужчины с явным удовольствием задержали взгляды на высокой гибкой фигуре княгини Голицыной, дамы неодобрительно прищурились. Как она осмелилась после той скандальной истории и развода вновь эпатировать приличное общество поспешной помолвкой? И с кем? С человеком, выигравшем ее в карты между двумя бутылками шампанского?! Какой мовежанр! Но княгиня была, как всегда, невозмутима и спокойна да к тому же ослепительно хороша: воздушное платье из узорчатой кисеи, покрытое вышивкой и украшенное капельками бриллиантов, в золотистых волосах сверкала изумрудная диадема, но ярче драгоценных камней сияли ее глаза цвета первой весенней листвы. «Эта женщина принадлежит мне!» — захотелось крикнуть Ивану, возможно, более всего потому, что он и сам еще не мог в это до конца поверить. Прошедшая неделя напоминала сновидение, прекрасное и хрупкое. Казалось, одно неосторожное движение, слово, и оно ускользнет, развеется, оставив после себя только кровоточащее разбитое сердце. Поспешнее, чем того требовали приличия, он взял ее протянутую руку и неуловимым собственническим жестом положил на локоть.

— Иван, меня никто не обидит, — шепнула ему с улыбкой Александра.

— Так будет надежнее, — ответил Тауберг, накрывая ее руку своей.

Через шеренгу арапов в ярких одеждах они вошли в огромный бальный зал, уже наполненный гостями. Александру хорошо знали в петербургском бомонде, но мало кто останавливался, чтобы раскланяться и поприветствовать, большинство с недоумением взирали на будущую госпожу Тауберг и ее избранника, будто спрашивали себя: «Как сия скандальная пара смогла попасть в святая святых приличного общества?».

Из блестящей мишуры золотого шитья, обнаженных плеч, перьев и бриллиантов вынырнул князь Волховской.

— Тевтон! Божественная Александра Аркадьевна. — Он склонил темную голову над рукой Александры. — Я вас заждался, и не только я. Здесь князь Всеволожский с молодой женой Полиной Львовной, они уже спрашивали о вас. Не знаю только, как мы их отыщем в этой сутолоке.

Он повертел головой, но в этот момент все стихло, присутствующие склонились в глубоком поклоне. Церемониймейстер трижды ударил по полу жезлом, увенчанным двуглавым орлом и бантом Андреевской ленты, зазвучал торжественный полонез, и император Александр Благословенный вступил в зал, открывая первый бал года. Во дворце полонез дозволялось танцевать только членам императорской фамилии и представителям дипломатического корпуса, посему Волховской, ловко лавируя в толпе, повел Таубергов к тому месту, где заприметил высокую фигуру князя Сергея Всеволожского. После взаимных приветствий и представлений дамы принялись оживленно беседовать. Александра, как более опытная, знакомила княгиню Полину с порядком проведения бала. Бросив взгляд на оживленные лица собеседниц, на две склоненные друг к другу головки, белокурую и темноволосую, Борис не удержался от возгласа:

— Ах, братцы, как тут вам не позавидуешь! Заполучили в оборот двух самых прелестных дам в этой зале, а на мою долю остались, видимо, те, что поплоше.

— Не переживай, друг мой, — лениво ухмыльнулся уголком рта Всеволожский, — нет по нраву здесь, езжай в провинцию, вон хоть в Казань, свою птицу счастья я оттуда привез. Там в тишине да холе такие розаны цветут — пальчики оближешь.

— Поздно мне выбирать, — со вздохом отозвался Волховской, — батюшка уже обо всем позаботился, сыскал для меня невесту. Как будто бы я сам с этим не справился.

— Прав твой батюшка, — невозмутимо произнес Тауберг, окинув взглядом живую, как ртуть, персону друга, — на одной женщине ты никак остановиться не можешь, да тебе и на месте‑то долго устоять не выходит.

— А зачем? Стоит остановиться, так по колено и завязнешь. Движение — это жизнь.

— Вот взнуздает тебя папенькина протеже, будешь бегать только по кругу, — предрек Иван.

— А я готов поспорить, что он отвертится, — неожиданно обратился к Таубергу князь Сергей.

Иван приподнял пшеничную бровь, оценивающе посмотрел наудалую физиономию Волховского и кивнул:

— Этот — непременно отвертится.

Торжественное течение полонеза закончилось, и после небольшой паузы в зале раздались пленительные звуки вальса. Танцующие пары одна за другой выходили в центр зала. Присоединились к ним и Всеволожский с Полиной. Куда‑то унесся Волховской. Иван повернулся к Александре. Неожиданно толпа вокруг них всколыхнулась и расступилась, образуя коридор, по которому, милостиво кивая по сторонам, шел государь. Тауберг вглядывался в прекрасное, как у античной статуи, лицо императора, с трудом веря в то, что это его… брат? Пусть сводный, но брат? Такая мысль казалась святотатством. Александр с любезной улыбкой обратился к Ивану:

— Надеюсь, я не нарушу ваших прав, господин Тауберг, если попрошу несравненную Александру Аркадьевну подарить мне этот танец?

Онемевший Иван только и сумел, что кивнуть головой. Щеки Александры пылали, когда она протянула руку венценосному партнеру. Весть о неожиданном поступке государя, означающем признание ожидаемого супружества сей скандальной пары, а стало быть, и негласный призыв к исполнению того же всеми присутствующим, как лесной пожар, распространилась по зале. Множество любопытных глаз устремилось как на танцующую пару, так и на одиноко стоящего Тауберга. Он казался себе скалой, у подножия которой кипит морской прибой. Слава Богу, обычное самообладание не подвело его и на сей раз. Спокойно взяв у лакея с подноса бокал с искрящимся шампанским, он хладнокровно стал дожидаться окончания танца.

Когда смолкли последние звуки вальса, толпа вновь расступилась.

— Благодарю за оказанное удовольствие, Александра Аркадьевна, — чуть склонил голову император, подводя свою партнершу к Таубергу.

Александра присела в глубоком реверансе. Государь обратился к Ивану:

— Возвращаю вашу невесту, Иван Федорович. Фортуна преподнесла вам восхитительный куш, возможно, самый восхитительный во всей империи. Берегите его.

— Постараюсь, ваше величество, — почтительно ответил Иван, склонясь в поклоне.

Время в России течет иначе, нежели, скажем, в Англии или какой‑нибудь там Швеции. У них все размеренно, степенно, спокойно. У тамошних подданных день сегодняшний похож на вчерашний, а завтрашний будет точь‑в‑точь как сегодняшний. И сие их вполне устраивает. Словом, скукотища. Ну заставь так жить наших князя Бориса Волховского или даже Антуана Голицина — ведь завоют с тоски. А паче того, запьют да загуляют. Стало быть, и скорость у времени разная: в Швеции она одна, а в России — много быстрее. Посему девять месяцев для Ивана и Александры Таубергов прошли, как един день. Когда подошел срок, народилось у них дитя, курносое и голубоглазое. Споров насчет имени не было. Ибо для своего мальчика у них уготовано было только одно — Павел.

Примечания

1

Плотских радостей (фр.).

Content

Полина Федорова
Восхитительный куш

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания