Роже Борниш

Гангстеры

Черный «кадиллак» мягко остановился у тротуара, перед входом в здание Сюртэ, сыскной полиции, расположенной в доме одиннадцать по улице Соссэ. Шофер в ливрее выключил сцепление. Лакей, тоже в ливрее, выскочил из машины, обошел се сзади и открыл дверцу. Из прекрасной американской машины вышла женщина лет сорока, элегантно одетая, с темными волосами, уложенными в шиньон, поддерживаемый гребнем, украшенным бриллиантами. На ее запястьях и пальцах были дорогие украшения. Легкой походкой она вошла в холл здания и направилась к дежурному постовому. Из просторной сумки из крокодиловой кожи она достала повестку и протянула ее.

— Я хотела бы поговорить с инспектором Борнишем, — сказала она. Полицейский оценивающе посмотрел на нее, снял трубку и, не спуская с посетительницы заинтересованного взгляда, набрал внутренний номер.

Сидя за письменным столом из светлого дерева, я отложил в сторону папку с делом и собирался спуститься выпить пива в «Санта-Марию», кафе, расположенное по соседству с Сюртэ. В этот момент раздался телефонный звонок. Я снял трубку и услышал раскатистый голос дежурного постового:

— Инспектор Борниш? Вам звонят с поста. К вам явился свидетель.

Я никого не ждал в этот солнечный послеобеденный час. Напряг память, перелистал записную книжку, но ничего не нашел. Я спросил с раздражением:

— Кто это?

— Магараджа Раджпутана, инспектор.

— А! Пусть поднимется.

Три минуты спустя в дверь моего кабинета осторожно постучали.

— Войдите! — сухо сказал я, поправляя галстук.

Магараджа вошла в кабинет и протянула мне немного смятый лист бумаги. На ее руках были белые перчатки. Я предложил ей сесть на единственный в кабинете стул. Она села, закинув ногу на ногу и окидывая странным взглядом убогое помещение. Взгляд ее задержался на гвозде, вбитом в дверь, заменявшем мне вешалку. Некоторое время мы молча разглядывали друг друга.

— Меня зовут Вивиан Лутрель, я сестра Пьера, — сказала она, положив на стол белую бумагу. — Я думаю, вы хотели поговорить со мной о нем. Я не могла приехать раньше, так как с начала войны переехала в Индию, и мы с супругом много путешествуем.

Я взглянул на повестку. Она была датирована сорок седьмым годом. Сегодня двадцать первое июня тысяча девятьсот пятидесятого года, то есть прошло три года. Я был тогда молодым инспектором и работал в первой бригаде на улице Бассано. В то время у меня были серьезные основания допросить сестру Лутреля, главы знаменитой гангстерской банды, которого журналисты называли в газетах Сумасшедшим Пьерро. Близкие друзья этого безжалостного убийцы называли его Чокнутым. С тех пор время многое объяснило: аресты, допросы, доказательства, трупы, рассеянные по стране, составили объемистое дело, в котором прослеживалась преступная деятельность этого человека с трагической судьбой: Пьера Лутреля. Магараджа опоздала со своим свидетельством. Я снова посмотрел на нее и неожиданно заметил, что она охвачена сильной тревогой.

— Инспектор, — спросила она, — какова судьба моего брата? В последний раз мы виделись с ним в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, когда он уходил во флот.

С минуту я колебался, но взгляд магараджи требовал ответа. Я подошел к этажерке, на которой стояли папки с делами, и взял одну из них. Заглавными буквами на ней было написано три слова: «ДЕЛО ПЬЕРА ЛУТРЕЛЯ».

— Мадам, — сказал я, открывая дело. — Будьте мужественны. Перед вами развернется печальная эпопея одного из самых опасных преступников нашего времени.

КНИГА ПЕРВАЯ

Каналья весна

1

— Пьер, ты меня узнаешь?..

Голос хриплый и немного испуганный, выдающий отчаяние, голод и лишения. Прислонившись к бару, Пьер Лутрель ставит бокал шампанского и медленно, недоверчиво оборачивается. Его правая рука скользит в карман пиджака. Обратившийся к нему мужчина стоит в двух шагах от него. Он высокого роста. Узкий пиджак подчеркивает развитую мускулатуру. Тщательно завязанный галстук напоминает о героическом прошлом: у него сине-бело-красные полосы. Лицо квадратное, черные жесткие волосы зачесаны назад. Прямой лоб с глубокими морщинами, впалые щеки. Сильный, упрямый подбородок. Нос, расплющенный от многочисленных ударов.

Незнакомец нервным жестом развязывает свой галстук-знамя, расстегивает верхние пуговицы сорочки, демонстрируя темные волосы, в джунглях которых появляется татуировка Африканского батальона: луна и солнце. Затем изречение: «Дурная голова, но доброе сердце».

— Пьер, ты меня помнишь?

Пьер Лутрель, прищурив глаза, разглядывает своего собеседника. Неожиданно он улыбается и протягивает свою широкую руку с нервными длинными пальцами.

— Жо Аттия! — радостно восклицает он.

Мужчины обмениваются рукопожатием, затем Лутрель берет своего друга под руку и увлекает его в глубину зала, к своему столику.

— Здесь нам будет уютнее, — шепчет он.

Бар, погруженный в тревожное молчание, снова загудел голосами.

Лутрель и Аттия садятся рядом в низкие кожаные кресла гранатового цвета, откуда они могут наблюдать за входной дверью.

Жо обводит взглядом облицовку стен из темного дерева, мечтательно задерживая его на красивых женщинах, с вожделением глядя на их икры и колени, обтянутые послевоенным новшеством: нейлоновыми чулками. Давно уже он не посещал роскошные рестораны. Лутрель, подозвав официанта, коротко заказывает шампанское, затем переводит свои золотистые глаза на Жо. Взгляд его быстрый, но оценивающий.

— Вид у тебя довольно потрепанный, — говорит Лутрель.

Аттия жалко улыбается, демонстрируя дыру между рядами красивых белых зубов.

— Ты знаешь, лагеря не способствуют…

Лутрель хмурится.

— Какие лагеря, Жо?

— Я был в Маутхаузене. Когда я оттуда вышел, весил всего пятьдесят килограммов. Анемия… К счастью, каркас у меня оказался крепким, и мясо наросло. Однако дела идут плохо, и это угнетает меня сегодня.

— Отныне, — высокопарно произносит Лутрель, — тебе не придется больше думать о своем будущем. Ты будешь работать со мной. Тебя это устраивает?

При этих словах Лутрель приподнимает полу своего пиджака и роется в кармане брюк. Когда он вынимает руку, в ней пачка банкнот. Он кладет ее на стол и кончиками пальцев придвигает к Жо.

— Возьми. Здесь триста тысяч.

Глаза Аттия округляются от удивления.

— Пьер, ты чокнутый! — бормочет он.

— Бери, тебе говорят, — настаивет Лутрель. — Не волнуйся, не последние… далеко не последние.

Аттия смущенно сует деньги в карман. Лутрель спрашивает:

— Почему тебя депортировали? Черный рынок?

Аттия вздрагивает. Он не понимает, как Лутрель может задавать ему этот вопрос. Он смотрит на него, пораженный такой беспечностью, но ненормальный блеск и расширенные зрачки Лутреля красноречиво говорят, что он уже прилично выпил. «Война не изменила его», — думает Жо.

— Я задал тебе вопрос! — нетерпеливо повторяет Лутрель.

Худое лицо Аттия становится прозрачным. Его пальцы слегка дрожат. «Значит, — обиженно думает он, — этот бедолага, наряженный, как манекен, с карманами, набитыми деньгами, с кольцами на пальцах, ничего не помнит!» Как же он мог забыть, что шестнадцатого марта тысяча девятьсот сорок третьего года его дружки Лафон и Бони, шефы французского гестапо, расположенного на улице Лористон, арестовали его, Большого Жо, такого же мошенника, как и они сами! До лагеря ему удавалось сочетать карьеру бандита с понятием чести. Грабежи, которые он организовывал, как-то уравновешивались его участием в Сопротивлении и прежде всего тем, что он переводил евреев и патриотов в свободную зону или в Испанию. Лафон и Бони не оценили этой деятельности свободного стрелка. Они попытались сначала завербовать его, соблазняя деньгами и абсолютной властью, которою давали два слова: «Немецкая полиция». Возмущенные его отказом, они пустили в ход шантаж и угрозы. Но и это не помогло. Жо Аттия со своим независимым характером был непреклонен. Напрасно Пьер Лутрель, Абель Дано и Жорж Бухезайхе, с которыми до войны он провернул немало дел, пытались убедить его пойти на сотрудничество с гестапо. Большой Жо не поддался их уговорам. Однажды весенним вечером он попал в облаву, и французские полицейские передали его на улицу Лористон, где Лафон и Бони подвергли его утонченным пыткам в духе их заведения. Лафон не мог смириться с мыслью, что какой-то мошенник не подчинился ему. Он хотел убить Жо. Старый полицейский Бони тоже имел с ним свои счеты. Жо спас Дано, прозванный Мамонтом за тучность и недюжинную силу. В его огромной башке возникали иногда странные идеи. Он подумал, что Жо удастся бежать во время транспортировки в лагерь, и предложил Лафону не терять времени с этим сдвинутым по фазе, а передать его фрицам.

Лафон ничего не ответил, а Бони молча кивнул головой. Таким образом пятнадцатого августа тысяча девятьсот сорок третьего года в десять часов Жо Аттия был отправлен в Маутхаузен, где узнал, что штрафные батальоны Татуина и африканское солнце ничто по сравнению с нацистскими лагерями смерти.

— Ты не хочешь отвечать? — доносится до него голос Лутреля.

Аттия вернулся на землю. Он так и не оправился окончательно после лагеря, особенно в моральном плане. По ночам ему снились кошмары, а днем на улице он всегда вздрагивал, когда кто-нибудь обращался к нему.

Он был свободен, но тем не менее влачил существование затравленного человека.

Бар заполняют звуки «Голубой рапсодии», мужчины и женщины смеются. Аттия снова оглядывает этот мир, в котором ему предстоит отныне жить. Наконец он отвечает:

— Это твои дружки отправили меня в Германию.

Лутрель хмурит брови, сжимает челюсти. Воспоминания медленно пробиваются сквозь алкогольные пары. Он подыскивает оправдательные слова. Ему на помощь приходит официант, ставящий на стол бутылку шампанского и бокалы. Мужчины молча наблюдают, как он разливает шампанское. Аттия медленно подносит к губам бокал, глядя на девушку, направляющуюся к бару виляющей походкой. Он спрашивает в свою очередь:

— А как ты выкрутился при Освобождении?

— У меня был только один выход: Сопротивление. В начале сорок четвертого внедрился в группу Моранжа в Тулузе. Моим шефом был майор Люсьен де Марманд, имя, конечно, вымышленное. На самом деле его звали Андре Финкбаймер. Забавный малый. Меня звали лейтенантом д’Эрикуром. Моим пулеметчиком был Ноди, Рэймон Ноди. Я познакомлю тебя с ним сегодня за ужином.

— Ты… в Сопротивлении? — задыхаясь бормочет Аттия.

— Ты знаешь, — объясняет Лутрель, ставя бокал на стол, — в конечном счете ты делаешь одну и ту же работу. Когда я был в гестапо на авеню Фоша, мы расстреливали участников Сопротивления, евреев, голлистов, парашютистов и прочих. Когда я перешел в Сопротивление, я стал расстреливать немцев, коллаборационистов, петенистов и прочих. К сожалению, мне пришлось оставить Тулузу, там стало опасно. Я вернулся в Париж и поступил в спецслужбу, которая тогда набирала всех подряд. Однако позднее я решил работать на себя. Я создал собственную команду, к которой теперь ты присоединишься. Ребята надежные. Все.

Жо Аттия кивает и спрашивает:

— Я их знаю?

— Черт побери! — отвечает Лутрель, подливая шампанское. — Я же тебе говорил о Ноди, моем лейтенанте, участнике Сопротивления. Там также Бухезайхе, Дано и Фефе, гестаповцы, и, наконец, ты, депортированный. Примиренная Франция — это мы.

«Да, — думает Аттия, — Пьер Лутрель все такой же чокнутый».

Не обращая внимания на окружающих и потягивая шампанское, оба приятеля не спускают глаз с входной двери. Не сговариваясь, оба думают об одном и том же: об их дружбе, которая началась в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Они встретились в Первом полку легкой инфантерии, дислоцированном в Татуине, на юге Туниса. Жо уже находился в лагере, когда там появился Лутрель. В Африканских батальонах сохраняются примитивные военные традиции. Как правило, вновь прибывшему приходится противостоять старослужащим, чтобы отстоять свою независимость. Он должен сразиться с одним из них. Если он отказывается, то переходит в разряд «невест», предназначенных для «дедов». В случае победы в рукопашной он попадает в лагерь мужчин.

Лутрель должен был сразиться с Аттия в центре импровизированного круга, образованного ревностными блюстителями традиций. Ниже ростом, но крепкого сложения, уступающий по силе, но с более быстрой реакцией, менее выносливый, но более ловкий, Лутрель выходит победителем. С окровавленными лицами и распухшими глазами они пожимают друг другу руки. Так началась их дружба. Позднее обоих выгнали из армии за избиение старшего по чину.

Они украсили друг друга татуировкой на спине с изображением голых женщин. Кроме того, у Лутреля вытатуировано изречение: «Верность друзьям». Сеансы татуировки и вылазки в дом терпимости, где приходилось довольствоваться тремя арабскими женщинами, пахнущими прогорклым маслом, были их единственным развлечением. Татуин — это ворота в ад. Штрафники, прозванные в насмешку Счастливчиками, таскали булыжники и подчинялись железной дисциплине. Никто не знал, доживет ли он до завтра. В этой безрадостной жизни Лутрель и Аттия взяли привычку говорить друг другу перед сном: «Ты не одинок, Счастливчик. Если ты упадешь, я подниму тебя». Несколько простых слов, которые поддерживали их на этой каторге.

Благодаря этому прошлому Аттия простил Лутрелю то, что он принадлежал к лагерю людей, депортировавших его в Маутхаузен. В воровских кругах дружба — явление крайне редкое, поэтому, когда она возникает, ее не может уничтожить даже мировая война.

— Идем? — предлагает Лутрель.

Аттия поднимается из-за стола. От шампанского у него кружится голова, и он направляется к выходу неровной походкой. Лутрель на ходу берет с вешалки свое бежевое пальто на верблюжьем меху и небрежно перекидывает его через плечо, натягивая лайковые перчатки. Они выходят на улицу. Семь часов вечера, но уже давно стемнело. Их лица обжигает морозный воздух февраля сорок шестого. Аттия приподнимает воротник синтетической куртки. Ему холодно. Елисейские Поля снова светятся всеми огнями, как в Прекрасную Эпоху. Глядя на огни, Аттия говорит:

— Как прекрасен мир без войны.

Менее романтичный Лутрель замечает:

— Полицейских не видно. Все на облаве. Пошли.

Они быстро смешиваются с толпой, выходящей из метро станции «Георг Пятый», и направляются к кремовой «делайе», на лобовом стекле которой красуется дипломатический значок. Лутрель недавно купил его у одного шведского дипломата. Аттия, стуча зубами, садится на заднее сиденье из кожи лилового цвета и забивается в угол, в то время как Пьер усаживается рядом с шофером.

— Жо, представляю тебе Фефе.

— Привет, — говорит Аттия.

— Привет, — отвечает Фефе, рассматривая гостя в зеркальце.

— Улица Блондель, — командует Лутрель.

«Делайе» отрывается от тротуара. Фефе направляет машину к левому ряду, затем, воспользовавшись затишьем движения, делает резкий поворот. Свисток возмущенного регулировщика говорит о запрещенном маневре, однако Фефе невозмутимо продолжает свой путь к Елисейским Полям.

Убаюканный гудением мотора и опьяненный шампанским, Аттия дремлет. Он не видит ни площади Согласия, ни улицы Риволи, ни Пале-Руайяль, ни Шатле. Запрокинув голову, он тихонько похрапывает с беспечностью рантье. Маргарита и их дочурка Николь будут теперь жить достойно. Деньги, оттопыривающие его карман, согревают ему душу. Триста тысяч франков в это голодное время! Аттия мечтает купить кафе в пригороде, где-нибудь на берегу озера или пруда. Там он сможет отдыхать и рыбачить после налетов. Забыть о лагере. Сладкая жизнь!

Сидящий рядом с шофером Лутрель задумчив. В его голове уже зреет план следующей операции.

«Делайе» сворачивает с Севастопольского бульвара на узкую улицу Блондель, вдоль которой выстроились проститутки, разряженные, как новогодние елки.

Они агрессивно выставляют вперед бедра, поворачиваясь к клиентам разрезом своих юбок. Они выкрикивают непристойности, зазывая мужей, крадущихся вдоль фасадов домов с виноватым видом, либо холостяков, фланирующих посредине улицы с бесстрашной раскованностью.

«Делайе» подъезжает к кафе с яркой витриной. За окном снуют силуэты. Машина останавливается. Лутрель поворачивается к Аттия, чтобы разбудить его. В этот момент из бара доносится сильный грохот, и в следующую секунду сквозь стекло катапультируется человек. Не успевает он приземлиться на тротуар, как дверь кафе открывается и на пороге появляется мастодонт. Он бросается на оглушенного падением человека, по лицу которого течет кровь, и начинает пинать его ногами.

— Мамонт нервничает, — спокойно комментирует Лутрель, выходя из машины. Он подходит к Дано.

— Абель, прекрати толочь в ступе.

Несмотря на свою тучность, Дано с живостью оборачивается. С перекошенным от ярости лицом и сжатыми кулаками, он готов снова броситься на непрошеного гостя, но, узнав Лутреля, успокаивается как по мановению волшебной палочки, словно кто-то выключает газ под кипящим молоком. Жесткие белокурые волосы спадают ему на лоб. Его крупное квадратное лицо с розовыми поросячьими щеками расплывается в улыбке. Взгляд его серых глаз выражает детскую радость. Размашистыми и неловкими движениями гигантского млекопитающего он приводит в порядок свой туалет, энергично подтягивает брюки, обнаруживает пропажу пуговицы на куртке, проводит по ней своей огромной рукой, как утюгом, снова улыбается. Как всегда, он очень рад видеть Лутреля. Его восхищение сродни восхищению молодого волка-недотепы вожаком стаи.

Однако мир, воцарившийся на улице Блондель, непродолжителен. Двери бара снова с силой распахиваются. Пятясь и раскачиваясь, клиент пытается увернуться от обрушивающихся на него ударов. Палач преследует его. методично нанося ему спокойные и точные удары американским кастетом, надетым на пальцы. Верхняя часть кастета выполнена в виде мелкого гребня. Работа поистине художественная, и Жорж Бухезайхе в некотором роде артист. От его утонченных пыток приходили в восторг Лафон и Бони, когда они вместе работали на улице Лористон. «Когда что-то делаешь, это должно быть верхом совершенства», — любит повторять Бухезайхе.

Под заинтересованными взглядами четверых мужчин он оттесняет к стене своего противника, оглушенного оплеухами. Сейчас он проделывает на окровавленном лице добычи свой излюбленный трюк: вставляет в его рот по одному пальцу каждой руки и растягивает его. Углы рта разрываются, появляется кровь, текущая на подбородок несчастного. Удовлетворенный Бухезайхе оставляет свою жертву, вытирает пальцы от кровавой слюны, затем поворачивается к лежащему на тротуаре человеку.

— В чем дело, Жорж? — спрашивает его Лутрель.

— Эти твари назвали меня и Абеля плохими французами, — объясняет Бухезайхе. — И еще в бистро моей жены!

Он поднимает голову и пробегает взглядом по улице Блондель, опустевшей во время драки. Проститутки вновь возвращаются на свою вахту.

Пятеро мужчин гуськом пересекают зал, отталкивая клиентов, опирающихся о стойку бара, и проходят в задний салон, не обращая внимания на малого с багровым лицом. На коленях у него сидит девица. Они поднимаются по узкой винтовой лестнице в комнату второго этажа. Впереди идет Лутрель, за ним Жо, Абель и Фефе. Бухезайхе ногой закрывает дверь. Сюда не доносится шум из бара. Взгляд Аттия, попавшего впервые в это логовище, задерживается на трещинах в потолке, выбеленных известью стенах, деревянном столе, стоящем в центре комнаты. Это великолепный стол, окруженный шестью стульями того же стиля, с высокими и узкими спинками.

— Жорж, откуда эти музейные экспонаты? — удивленно спрашивает Аттия.

— Конфискация, — невозмутимо отвечает Бухезайхе, направляясь к стоящему в углу буфету. — У одного еврея во время оккупации. Прекрасное было время!

— Жорж, как всегда, бестактен, — замечает Лутрель. — Ты не узнаешь нашего друга?

Держа в руке бутылку, Бухезайхе поворачивается и внимательно смотрит на новобранца. Стоящий в стороне Дано занят тем же. На его лбу вздувается вена, как раз над надбровными дугами, затем она наливается кровью, что означает усиленную умственную деятельность. Тяжеловесный Мамонт первым узнает Аттия.

— Господи! — неожиданно восклицает Дано.

— Аттия! — вторит Бухезайхе и неловко оправдывается: — Ты так похудел, бедняга!.. Просто до неузнаваемости.

— Спасибо, — отвечает Аттия, задетый за живое. — Разве я не вам обязан этим лечением голодом?

— Это прошлое, — бросает Лутрель, спокойно подходя к столу.

Дано с минуту колеблется, затем заключает Аттия в свои гигантские объятия, прижимает его к груди, громко лобызает, отпускает, затем снова обнимает и взволнованно бормочет:

— Как я рад видеть тебя, старик.

Бухезайхе не любит излияний чувств. Он довольствуется сильным пожатием руки Аттия.

— Война — это большое несчастье, — говорит Бухезайхе.

Заключение вполне уместное и трезвое. Морщины на лбу Жо разглаживаются.

Лутрель садится за стол, вынимает из кармана сигару и закуривает ее. В то время как Абель наполняет рюмки, Бухезайхе выдвигает ящик стола, достает крупномасштабный план Парижа и садится за стол, разворачивая карту. Все молчат. Через некоторое время Лутрель устало спрашивает:

— А почему Ноди до сих пор нет?

— Он со своей курицей, — ухмыляется Дано.

Пятеро мужчин молча пьют. Дано смотрит перед собой пустыми глазами. Бухезайхе поглядывает на платиновые наручные часы. У Аттия, который в течение двух дней почти ничего не ел, начинает кружиться голова. Фефе полирует ногти о полу своего жемчужно-серого костюма. Лутрель не сводит глаз с дыма гаванской сигары. Проходит пять минут. Наконец дверь открывается и в комнату входит Рэймон Ноди, запыхавшийся и сияющий. У него красивые белые зубы, на лоб упала белокурая прядь. На нем спортивная куртка, бежевые брюки, сорочка с английским воротником, клубный галстук, замшевые ботинки на толстой подошве. У него блестящий и счастливый взгляд мужчины, утомленного любовью.

— Тебя все-таки выпустили из кровати?.. — ворчит Лутрель.

— Простите меня за опоздание, — улыбается Ноди, садясь с краю стола. — Нежность — это гарантия моего равновесия.

Лутрель кивает. Он снисходителен к Ноди, самому младшему в банде. Любого другого, кто опоздал бы на собрание, встретили бы лавиной упреков, если не серьезными замечаниями с последующими санкциями. Но Лутрель испытывает к Ноди почти братскую дружбу, начавшуюся в последние месяцы войны, когда они вместе участвовали в операциях против оккупантов. Рэймон — обаятельный, хорошо воспитанный, всегда веселый и влюбленный. Кроме того, он отлично стреляет из «стека» и кольта.

Рэймон — самый способный из всей банды, единственный, кто умеет думать и командовать, поэтому Лутрель хочет сформировать его. Бухезайхе всего лишь циничный убийца. Дано, способный на героическую преданность, слишком импульсивен и не очень умен. Депортация и лагерь сломили Аттия. Фефе — отличный стрелок, первоклассный шофер, но ему не хватает авторитета. Ноди — это, бесспорно, единственный человек, на которого Лутрель может положиться. Быть может, пока он еще очень робок и смущается из-за пустяка, как красная девица, но в работе он на высоте: спокойный, решительный, смелый. Впервые Рэймон проявил себя в Марселе. Лутрель был поражен этим показательным выступлением.

2

Двадцать шестого декабря тысяча девятьсот сорок шестого года, ровно в восемь часов тридцать минут, инспектор Фернан Биамонти из сыскной бригады марсельской Сюртэ выходит из своего дома, расположенного в двух шагах от Афинского бульвара. Он направляется в полицию на дежурство, которое начинается в девять часов. Как и большинство французов, в это первое мирное Рождество он мало спал и много ел.

Сдерживая отрыжку, инспектор Биамонти сворачивает на улицу Вилльнев. От яркого зимнего солнца у него начинается мигрень.

Фернан Биамонти идет вдоль аллеи Гамбетта. Неожиданно в нескольких шагах от себя он замечает Зефира. Он видит его со спины, но он не ошибается: он слишком хорошо знает его. Зефир — известный бандит (настоящее его имя — Альбер Геррерио), разыскиваемый полицией за вооруженное нападение.

Поимка Зефира означает премию, дополнительный день отпуска, возможное продвижение по службе. Инспектор Биамонти озабочен только тем, чтобы не дать Зефиру уйти. Он весь во власти этой идеи, заставляющей его забыть о по-слепраздничном недомогании. Благодаря резиновым подошвам, он бесшумно пробегает несколько метров. К его великому удивлению, Зефир не оказывает никакого сопротивления и послушно протягивает руки для наручников.

— Готов, — сообщает Биамонти с победоносной улыбкой на губах. — Я тебя…

Он не заканчивает фразы. Его затылок ощущает прикосновение холодной стали кольта.

— Будь любезен, — приказывает сзади незнакомый голос, — сейчас же сними с него эти браслеты.

Не выпуская добычи, Фернан Биамонти медленно поворачивает голову. В стекле черной машины, стоящей поблизости, отражается силуэт стройного мужчины среднего роста.

— Считаю до трех, — настаивает голос.

Биамонти молчит.

— Один! Два!

Фернан осознает на краткую долю секунда, что его жизнь глупо оборвется на аллее Гамбетта, в ста, метрах от дома. И все это из-за бандита, по воле судьбы оказавшегося на его пути. Он делает слабое движение.

— Три!

Выстрел фантастический. У Фернана Биамонти нет больше затылка. Пуля крупного калибра размозжила его череп. Тело от удара подпрыгивает, затем заваливается на тротуаре, в луже крови.

— Забирайся внутрь, — приказывает Ноди Зефиру, убирая кольт.

Мужчины садятся в машину, и Лутрель быстро трогается с места, сворачивает на Афинский бульвар и стремительно направляется к вокзалу Сен-Шарль. Убийство полицейского заняло одну минуту.

— Прекрасная работа, Рэймон, — шепчет Лутрель. — Одной мразью меньше.

Он удовлетворен. Убрать полицейского всегда очень приятно.

— Брифинг! — сообщает Лутрель, разложив перед собой план Парижа.

Как всегда накануне нападения, он изъясняется с высокопарностью шефа генштаба. Под влиянием военных фильмов и воспоминаний о гестапо и Сопротивлении, фантазии и алкоголизма он скатывается к опасной грани мегаломании.

— Господа, — начинает Лутрель, ставя рюмку на стол, — мы захватим бронированный фургон, транспортирующий инвестиции в филиал Лионского кредитного банка, расположенный в доме сто пятьдесят на авеню Пармантье. Это будет деликатная миссия. Вся операция должна уложиться в одну минуту, максимум в минуту и тридцать секунд, включая отход.

Он умолкает, снова наполняет рюмку и продолжает:

— Посмотрите на карту. Месторасположение дверей банка я отметил крестом. Рядом находится кафе «Гонкур». Вот этот квадрат — это фургон. Обычно он приезжает из предместья Тампль. Вы получите подробные инструкции после осмотра места.

— Сопровождающим нужно пройти не более пяти метров, чтобы войти в банк, — говорит Бухезайхе.

— А когда вы планируете нападение? — спрашивает Аттия.

Ноди подозрительно смотрит на него.

— Если бы ты пришел вовремя, — поясняет Лутрель, — ты бы уже знал, что это — Жо Аттия. Мой довоенный приятель. Операция назначается на послезавтра, седьмое февраля. Для уточнения деталей завтра встречаемся здесь ровно в девять часов. Ты слышишь, Рэймон, ровно…

По сухому тону Лутреля Ноди понимает, что завтра не стоит заставлять себя ждать.

— На этом официальную часть разрешите закончить, — говорит Лутрель, вставая из-за стола, — а теперь я вас всех приглашаю на ужин в роскошный ресторан. Вы не против?

Маринэтта Шадфо обожает яркий макияж, лицо, перевоплощенное косметикой. Она любит светлую пудру, подчеркивающую зеленые веки, голубые ресницы, ярко накрашенные губы, подведенные глаза, волосы цвета красного дерева. О вкусах не спорят. Но это все противоречит вкусу Лутреля. Он любит только пастельные тона, строгие элегантные туалеты, размеренные движения, мягкую походку, одним словом, сдержанную, дистанционную элегантность, характерную для роскошных кварталов Парижа и особенно для Шестнадцатого округа. Молодой человек, приехавший из Сарта, был поражен буржуазной сдержанностью и холодностью, которые он открыл для себя в то время, когда немецкое гестапо поместило его в частном отеле неподалеку от авеню Анри Мартена.

Чтобы привить Маринэтте вкус и хорошие манеры, Лутрелю понадобилось много времени, много терпения, а также применение силы. Когда он с ней познакомился, она была управляющей бара «Коккер», расположенного на Пигаль. Это был маленький бар, клиентуру которого составляли мошенники, агенты гестапо и белокурые офицеры третьего рейха. Маринэтта считала себя воплощением парижанки, какой представляют ее себе провинциалы и иностранцы. Прежде всего, яркий макияж. Затем, облегающие платья, подчеркивающие все достоинства ее стройного тела. Когда она говорила, она постоянно облизывала губы кончиком языка, полагая, что это очень сексопильно. Она не могла сделать ни одного шага, не вильнув бедрами, садясь, закидывала ногу на ногу, демонстрируя колени. Она жила, окутанная коконом духов, звенела браслетами, цепочками и медальонами, признавая только золото. Маринэтта имела успех у мужчин, и сначала Лутрель терпел ее такой, какой она была. Молодая женщина уравновешивала его меланхолию и послушно утоляла порывы его плоти. Пьер постепенно привязался к ней, так как она была красивой, добросовестной и подобно ему питала слабость к собакам. Однако Лутрель долго колебался (Бухезайхе и Дано были тому свидетелями), прежде чем начать выходить с ней. В течение долгого времени он встречался с ней только в баре «Коккер», и их совместные маршруты не шли дальше спальни. Наконец Маринэтта начала жаловаться на однообразие их жизни.

— Ты слишком вульгарна для тех мест, которые я посещаю, — безжалостно отвечал ей Лутрель, обязанный своим социальным восхождением третьему рейху.

Она называла его снобом. Но после того как ее грубо обрывали, а порой и давали пощечину, она в конце концов капитулировала. Она любила Лутреля. Ей нравились его сдержанность и умение подчинить себе других. Своей сестре Рэймонде, вышедшей замуж за полицейского и упрекавшей ее за связь с гангстером, она убежденно ответила: «Пьер — это аристократ!» Она выставила сестру за дверь своей квартиры, украшенной безделушками и старинными гравюрами, и с тех пор ни разу не видела ее.

Маринэтта была приручена Лутрелем очень быстро. Но и он привязался к ней. Однажды утром, лениво приоткрыв глаза, она с удивлением увидела склонившегося над ней Пьера, который нежно смотрел на нее. Маринэтта спросила его с беспокойством и недоверием:

— Что с тобой?

— Ничего… Я просто смотрел на тебя. Без макияжа ты мне нравишься гораздо больше.

Маринэтта тогда поняла, что Чокнутый по-своему любит ее. И она сделала ради него то, что раньше ей просто не приходило в голову: она записалась на курсы хороших манер, отдала весь свой гардероб благотворительным организациям, оставив только шубы из голубого песца, которые она накидывала на себя в любое время года.

Маринэтта выходит из себя, сохраняя внешнее спокойствие. Уже почти час, как она приехала со своим коккером в модный итальянский ресторан «Мариуччио» (посещаемый самым отборным обществом — только черным рынком), расположенный на улице Марбеф. Метрдотель галантно проводил ее к столику, который постоянно числится за Лутрелем, известным здесь под именем Бернар. Маринэтта пришла вовремя, но Пьера и его банды еще нет.

Клиенты ужинают под сладкие звуки гитар, исполняющих «Соле мио». Гитаристы обряжены в костюмы пиратов. Кремовые стены зала украшены мандолинами и тромбонами. Неожиданно в зале появляется Дано, держа правую руку в кармане пальто. Вслед за ним уверенной походкой входит Лутрель, затем Бухезайхе с напряженным лицом и проницательным взглядом. За ним Ноди и Пьеретта д’Арш, его подружка. Последними входят Фефе и все еще дрожащий от холода Аттия. Он выглядит здесь нелепо в своем галстуке, повторяющем цвета французского флага. Все усаживаются за столик, за которым уже сидит Маринэтта. Официанты в белых кителях начинают суетиться, придвигают еще один столик, приносят миску для собаки.

— Стоп! Сначала сядет Пьеретта, — говорит Лутрель Дано, собирающемуся уже завалиться на стул. — Когда ты, наконец, усвоишь манеры?

Все, что противно этикету, портит ему настроение. Пьеретта садится рядом с Маринэттой и, целуя ее в щеку, быстро скользит взглядом по ее туалету. Жакет Маринэтты расстегнут, и на борту можно прочесть: «Коко Шанель». Через спинку стула перекинут серебристый песец. На Пьеретте надето облегающее платье из плотного белого шелка, наглухо застегнутое. У нее красивые длинные завитые волосы.

Ужин проходит в общей эйфории, нарушаемой иногда Лутрелем, порицающим недостойное поведение за столом. Его первое замечание, как обычно, адресовано Абелю, не умеющему правильно пользоваться ножом и вилкой. Бухезайхе призывается к порядку, когда широко открывает рот и начинает ковырять в нем зубочисткой. Аттия капнул на свое «знамя» соусом, что также не останется незамеченным. И только Ноди ведет себя, как настоящий джентльмен. До чего же он хорошо держится, какие у него изысканные манеры! Лутрель восхищен им, а порой даже завидует ему. Однажды вечером, немного перепив, Лутрель сказал Рэймону, икнув:

— Я хотел бы осуществить две свои мечты. Первую — совершить ограбление в смокинге и цилиндре. Это было бы настоящим безумием. Вторую — иметь частицу «де». Только послушай: де Лутрель! Когда я выйду на пенсию и поселюсь за границей, меня будут называть де Лутрель. Граф де Лутрель!.. или герцог, посмотрим.

Ноди рискнул пошутить:

— Учитывая твою биографию, ты мог бы взять себе имя Петер фон Лутрель. Это тоже звучит!

Чокнутый чуть не умер от хохота.

3

Стоит холодная погода. На авеню Пармантье редкие прохожие кутаются в свои пальто, обматывают шарфами покрасневшие нос и уши. Давно уже во Франции не было такого холода. Эту первую послевоенную зиму можно сравнить с зимой сорокового-сорок первого годов, когда в тазах замерзала вода, а толстый слой снега продержался в Париже три недели. Особенно плохо переносят мороз старики, поэтому человек с седыми усами и волосами, поеживающийся в своей куртке-аляске, с длинным батоном хлеба в руке и с перекинутой через плечо нелепой пляжной сумкой вызывает жалость. Когда он передвигает ногами, кажется, что это скрипит не снег, а его старые кости. Он среднего роста и, вероятно, в молодости был сильным. Сейчас же он плохо видит и с невероятными предосторожностями решается, наконец, перейти улицу. Он с трудом взбирается на тротуар и продолжает путь своей неуверенной походкой. Старость — это как кораблекрушение. Шофер фургона, стоящего перед филиалом Лионского кредитного банка, смотрит на старика с сочувствием. «Лучше сдохнуть, чем дожить до таких лет», — думает он, затягиваясь сигаретой. Старик, спотыкаясь, медленно продвигается вперед. Он находится всего лишь в нескольких метрах от банка, когда оба конвоира выходят из него, катя на тележках джутовые мешки с банкнотами. Одиннадцать часов тридцать одна минута.

Охранники недоверчиво оглядывают улицу, но, кроме старика, на ней никого нет. Они выходят на тротуар. Тот, что ниже ростом, подходит сзади к фургону, открывает двери, забирается внутрь машины. Его коллега присоединяется к нему, снова пристально вглядываясь в улицу. Успокоившись, охранник убирает в кобуру свой пистолет, затем наклоняется, чтобы поднять первый мешок. В это время старикан поравнялся с фургоном, но никто не обращает внимания ни на него, ни на его жест: он роется в своей пляжной сумке, затем достает из нее автомат.

— Не двигаться! Руки на затылок! — спокойным голосом приказывает Лутрель.

В тот же момент вынырнувший из-за соседних ворот Ноди уже держит на прицеле шофера. Автомат Фефе, направленный на двери банка, лишает охранников помощи изнутри. Бухезайхе с точностью хронометра выпрыгивает из машины и устремляется к стоящему на земле охраннику.

— Один жест, и ты покойник!

— Пошевеливайся! — говорит Лутрель.

Бухезайхе хватает первый попавшийся под руку мешок и поворачивается: рядом с ним останавливается угнанный «ситроен». Жо Аттия, сидящий за рулем, открывает заднюю дверцу. Бухезайхе бросает на сиденье первый мешок, затем пять остальных. Дверца закрывается, машина скрывается в предместье Тампль.

Бухезайхе разоружает охранников и усаживается за руль другого «ситроена». Ноди оглушает прикладом шофера и присоединяется к Бухезайхе. Лутрель приказывает охранникам сесть в фургон, закрывает двери и садится на заднее сиденье грузовика, в который Фефе запрыгивает на ходу.

Одиннадцать часов тридцать две минуты. Лионский кредитный банк потерял три миллиона. Пятьдесят тысяч франков в секунду!

— Хорошая работа — это быстрая работа, — говорит Аттия.

— Колоссально, — комментирует Бухезайхе.

— У меня есть кое-что и получше, — говорит Лутрель, снимая парик и отклеивая усы.

Уперев подбородок в ладонь и облокотившись на стойку бара, инспектор Жюль Ашиль не спускает глаз с Корнелиуса, владельца трактира «Кислица», в сотый раз рассказывающего о том времени, когда он был профессиональным боксером, надеждой Франции в легком весе. Он размахивает в воздухе кулаками, вскакивает и снова садится за стойку бара. Первая мировая война помешала его карьере.

— А потом? — спрашивает инспектор Ашиль, поднося к губам пенистое пиво.

— А потом я сказал себе: этот англичанин изуродует тебя.

— А потом? — снова повторяет Ашиль.

— Он измолотил меня, но мозги мои работали. Меня мог спасти только запрещенный прием. Мы сцепились. Он стал молотить мои внутренности, так что меня затошнило. Я обхватил его руками и толкнул, разжав руки. Англичанин, следуя правилам, подумал, что я действую в соответствии с указанием арбитра. Он отступил назад и опустил руки. И тогда… бум! Я бью его правой, и он валится на пол.

— Да, ловкач! — говорит Ашиль, закатываясь смехом.

Инспектор прав, Корнелиус действительно ловкач. Уйдя с ринга и пережив бойню, он стал мошенником, специализирующимся по разного рода кражам. Повторяющиеся аресты, освобождения, но в последнее время речь идет чаще об освобождении за недостатком улик. Его знают все следователи. Всем полицейским известно, что в его трактире собираются сутенеры и убийцы, авторитетные воры. Он подбирает кадры, подыскивает автомобили, достает инструменты для взлома. Оружием он не занимается. После Вердена он не может видеть крови. Время от времени, чтобы не утратить профессионализма, он сам принимает участие в налетах. Добыча делится в зале ресторана, позади бара. Корнелиус получает свою долю и угощает шампанским. Сюда всегда можно прийти, и любезный Корнелиус всегда встретит вас с улыбкой. Здесь можно выпить, поесть и переночевать.

— Они здесь? — спрашивает полицейский.

Корнелиус утвердительно кивает. Ашиль не знает настоящих имен негодяев, обедающих в соседнем зале. Он знает, что раньше их было пятеро, а теперь стало шестеро. Ашиль не думает, что они опасны. Он знает, что их вожак ночует иногда у Корнелиуса. Ашиль мог бы получить подкрепление и установить за ними слежку, но он всего лишь обыкновенный инспектор полиции, женатый на ворчливой женщине и такой нервной, что его коллеги говорят о нем и о его супруге с полицейским юмором: Ашиль и его сухожилие. Одним словом, у инспектора масса проблем, и главные из них — материальные. Он очень нуждается в денежных средствах. Однажды вечером, будучи в состоянии хандры, он поделился с Корнелиусом своими проблемами. Последний посочувствовал ему. Они вместе выпили. Неожиданно, поддавшись вдохновению, Корнелиус прямо предложил:

— Инспектор, я могу вам помочь.

— Ты шутишь? — с надеждой спросил Ашиль.

— Слово мужчины. Люди приходят сюда, чтобы отдохнуть и успокоиться… Предположим, что один понятливый фараон предупредит нас о возможной облаве. Эта любезность имеет товарную ценность, и она будет оплачена.

— Корнелиус, — с важностью ответил Ашиль, — то, что ты мне предлагаешь, называется подкупом, и закон предусматривает за это строгое наказание. Что же касается меня, то я согласен.

В этот вечер, десятого февраля тысяча девятьсот сорок шестого года, инспектор Жюль Ашиль пришел, как обычно приходил раз в неделю, за своим конвертом. Корнелиус достает его из ящика кассы и протягивает ему. Ашиль беспечно сует его в карман, не проверяя суммы. Он пытается угадать ее по толщине конверта.

— Еще одну рюмочку? — предлагает Корнелиус.

— Не могу. Жена ждет, — вздыхает Ашиль.

Корнелиус провожает его своими узкими, как щелочки, глазами. Он видит, как инспектор выходит на набережную, запахивая свой поношенный плащ, купленный на американской барахолке. «Бедняга», — думает он, вытирая губкой прилавок. Затем, вытерев руки, он направляется в зал ресторана. Сейчас около трех часов. Корнелиус подходит к двери и стучит три раза, после чего открывает дверь и входит. Лутрель в жилете поверх сорочки с засученными рукавами пьет ликер в окружении своих друзей. Они сидят за столиком возле окна, выходящего в сад, откуда легко убежать в случае необходимости. Над Марной опустился легкий туман. Небо серое, грустное. Но в зале тепло от камина и алкоголя.

Получив свою долю за участие в операции на авеню Пармантье, Аттия исправил ущерб, нанесенный ему депортацией. Вместо черной дыры в его челюсти сверкает золотой зуб.

— Все нормально, ребята? — спрашивает Корнелиус.

— Прима, — отвечает Бухезайхе.

— Фараон ушел? — любопытствует Аттия.

— Да, — говорит Корнелиус. — Он не интересовался, имеете ли вы отношение к налету на фургон.

— Везде есть прогнившие доски, — замечает Бухезайхе. — Один из военных законов гласит, что их необходимо выявить в стане врага. Мы, на улице Лористон…

— Кончай, Жорж, — обрывает его Ноди, участник Сопротивления. — Знаем мы твоих лидеров!

Бухезайхе хмурится. Ноди серьезным тоном продолжает:

— Пьер, по-моему, это чистое безумие.

— Я все обдумал, — говорит Лутрель, гася сигарету о пепельницу. — Все решено: я покажу вам «уан мен шоу».

Генерал де Голль оставил Елисейский дворец и впервые отправился в пустыню. Барометр застыл на минус шести градусах. Для разъездных почтовых служащих, сортирующих почту на Лионском вокзале, это настоящая Сибирь. Центральная почтово-телеграфная служба находится на улице Берси, в плохо отапливаемом здании, к которому примыкают низкие, ветхие, продуваемые ветром строения. Покрасневшими от холода руками почтовый работник выгружает первый мешок и бросает его на тележку. Шофер фургона скрылся в бараке, где отогреваются другие служащие, прежде чем приняться за работу. Почтовый работник выпрямляется, чтобы подуть на свои онемевшие пальцы. Тринадцать часов двадцать семь минут. Его бригада только что заступила на смену. Несчастный думает о том, что впереди только шесть часов работы.

Вялой походкой человек направляется к фургону за вторым мешком. Его внимание привлекает рокот мотора приближающейся машины. Он удивлен: никто, кроме дежурных, не имеет права доступа во двор. На машине трехцветный номерной знак, что говорит о ее принадлежности армии. «Военная почта», — думает служащий. Черная машина подъезжает к нему, изящно разворачивается и останавливается возле фургона. Из машины выходит лейтенант. Спокойным шагом, спрятав в карманы шинели руки, он подходит к служащему.

— Эй! — возмущается почтовый работник. — Не надейтесь, что я буду разгружать ваши посылки. Я штатский…

— Заткнись! — спокойно говорит ему офицер. — Складывай свои мешки в мою тачку.

Задетый таким апломбом, работник пытается протестовать, но военный вынимает из кармана руку и направляет на него пистолет тридцать восьмого калибра.

— В твоем распоряжении только тридцать секунд и ни одной больше.

Есть люди, которые умеют убеждать. Пьер Лутрель обладает этим талантом. Служащему сразу становится жарко, и он больше не возражает. Его начальник даже не подозревает о том, какое рвение может проявить его подчиненный. Дуло пистолета нацелено ему в низ живота — мучительная, медленная смерть. Он мысленно считает секунды, хватает мешок, бросает внутрь машины. Пять секунд. Мчится галопом к фургону… Еще четыре секунды. Хватает мешок — четыре секунды. Спринт к машине — еще четыре… Бег к фургону, мешок — три секунды. Он побивает свой рекорд. Еще одна посылка для военного, последний рывок к фургону, последний мешок. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать… Последнее усилие, последний бросок. Готово. Успел уложиться.

— Браво! — говорит Лутрель. — Вот видишь, теперь тебе не холодно.

Его пистолет все еще нацелен на вспотевшего работника. Лутрель садится в машину, включает сцепление, трогается. Крики служащего заглушает грохот товарного поезда. Лутрель стремительно мчится по улице Берси к окружной дороге. На полном ходу он бросает взгляд на машину, в которой сидят Аттия, Ноди, Бухезайхе и Фефе, готовые прийти на помощь. Они срываются с места в свою очередь.

Одиннадцатого февраля тысяча девятьсот сорок шестого года почтово-телеграфная служба не смогла доставить пять миллионов франков.

На медной дощечке, прикрепленной к стене респектабельного дома неподалеку от Опера, выгравировано три слова. В дверях клуба стоят двое портье в форменных фуражках и темно-синих костюмах, расшитых золотыми галунами. Припаркованные вдоль бульвара, иногда в два ряда (с молчаливого согласия полицейского), первые американские машины оскорбляют своим хромом старенькие «бугатти» и «тальботы», а также быстрые «хочкиссы» с вытянутыми мордами. «Ситроенов» мало: клуб принимает только сливки элегантного общества послевоенного Парижа.

Лутрель в сопровождении насупленного Ноди и безучастного Бухезайхе широкими шагами пересекает тротуар, отвечает на приветствие портье, входит в узкий, обитый деревом коридор и звонит в дверь клуба. В замке поворачивается ключ. Швейцар кланяется.

— Здравствуйте, господин де ля Моль.

— Здравствуйте, — небрежно отвечает Лутрель.

Ноди не произносит ни слова, Бухезайхе с силой пожимает руку швейцару и фамильярно хлопает его по животу. Ноги троих мужчин утопают в мягком ковре. В гардеробе Лутрель освобождается от своего пальто, достает гаванскую сигару и с расчетливой медлительностью направляется к игорному залу. Он щелкает пальцами. Идущий сзади него Бухезайхе тотчас же чиркает спичкой и подносит пламя к сигаре. Лутрель делает глубокую затяжку, выпускает дым, окидывая взглядом салон. Затем он медленно идет к бару, удостаивая завсегдатаев улыбкой, рукопожатием или обменом острот. Ноди молча наблюдает на ним. Лутрелю понадобилось всего несколько месяцев, чтобы войти в хорошее общество. Он великолепно играет разных персонажей, скрываясь под вымышленными именами. Его новые знакомые — артисты, банкиры, промышленники и вся эта армия нуворишей, разбогатевших на войне, — введены в заблуждение его респектабельностью и угадываемой в нем опасной силой.

Взобравшись на высокий табурет и потягивая шампанское, Ноди дуется. Любого другого, кроме Лутреля, вытащившего его из мещанского мира провинциальной буржуазии и посвятившего в рискованное ремесло гангстера, любого другого, кроме этого опасного друга, способного безжалостно уничтожить своих заблудших соучастников, он бы уже давно послал подальше.

Телохранителю надоело таскаться по ночным клубам, где, держа руку в кармане своего пиджака и сжимая пальцами приклад кольта (как не вспомнить о Сопротивлении), он должен быть готов защищать своего хозяина, занятого танцами, выпивкой и соблазнением красивых самок. С тех пор как в его жизнь вошла Пьеретта, Рэймон не может представить свою жизнь без нее. Он влюблен. Он, девиз которого было: новое увлечение избавляет от старого, — он думает теперь только о Пьеретте. Он готов провести с ней в постели остаток своих дней, даже если ему суждено умереть от излишества — так волнует его ее тело. Внезапно он выходит из состояния задумчивости.

— Пьер, скажи, пожалуйста…

— Да?

— Почему бы Аттия тоже иногда не дежурить по ночам?

Бухезайхе одобрительно кивает. Лутрель возмущен.

— У вас нет сердца. Жо нуждается в отдыхе после депортации. Кроме того, у него семья: мать, жена, дочка, не говоря уже о том, что он только что купил себе бистро. Ему нельзя рисковать. Для полицейских он — бывший депортированный, а значит, вне подозрений. Неужели вам непонятно? О господи, что за люди!

Неожиданно он ставит бокал на стойку бара и восклицает:

— А вот и она!

Ноди и Бухезайхе поворачивают головы к двери, как и многие другие мужчины, присутствующие в игорном зале. С распущенными по обнаженным плечам завитыми белокурыми волосами, затянутая в черное платье, на пороге застыла Мартина Кароль, наслаждаясь произведенным эффектом. Медленным взглядом она окидывает зал, замечает Лутреля и улыбается ему.

Мартина и Пьер познакомились год назад в «Баккара», рос кошном кабаре на улице Понтье. Молодая звезда сидела со своей подругой Колетт Марс за столиком богатейшего коммодора Дуйи — Онассиса своего времени. Сидевший в баре Лутрель не отрывал от нее глаз. Не в силах сдерживать себя, он приосанился, подошел к ее столику и пригласил ее на танец.

Мартина приняла приглашение. Она интуитивно поняла, что за ангельской улыбкой скрывается демон. Ее руки нащупали его крепкие мышцы, какие редко бывают у занятых делами бизнесменов. Известно, что порок обладает притягательной силой. В углах его глаз Мартина различила едва заметные точки. Из неразборчивого чтения своей юности она почерпнула, что подобной татуировкой украшали себя штрафники. Самые крутые.

Молодая актриса полна романтизма, поэтому она не отстраняется, когда незнакомец теснее привлекает ее к себе. После танца Лутрель провожает ее к столику, за которым уже устроился Ноди. Пьер представляется: Морис де ля Моль. Коммодор неохотно протягивает ему руку, предлагает шампанское, Лутрель аристократически отказывается.

— Извините, но мы с мадемуазель откланиваемся.

Все с удивлением смотрят на него. Губы его улыбаются, но взгляд жесткий, тон властный. Коммодор отмечает, что хорошие манеры деградировали за время войны, а он уже не в том возрасте, чтобы меняться.

— Идемте, — говорит Лутрель.

Мартина принужденно улыбается своим друзьям, но подчиняется. Любовь с первого взгляда или любопытство? Это так и остается тайной. Первое время Мартина и Пьер встречаются часто, затем все реже и реже. Она царит в киностудиях, он — на Лазурном берегу. В Марселе, Эксе, Ницце и Каннах сценарий остается неизменным: из черного «ситроена» выходит группа вооруженных бандитов, забирает добычу, садится в машину и исчезает. Полиция беспомощна: гангстеры орудуют безнаказанно.

Пять часов утра. В квартале Терн, в своей спальне с приглушенным светом, Рэймон Ноди бросает пиджак на кресло, снимает галстук и вешает его на ручку окна, расшнуровывает ботинки. Он садится на край кровати и начинает расстегивать сорочку.

— Он спятил! — вздыхает Ноди. — Он совершенно чокнутый, особенно когда напивается.

— В чем дело, Рэймон? Расскажи.

Сняв сорочку, Рэймон закуривает сигарету. Он мысленно возвращается к последней сцене.

— Сначала все шло нормально. Мартина и Пьер, устроившись за столиком, смотрели друг на друга влюбленными глазами. Они выпили бутылку шампанского, съели бутерброды с икрой. Затем подвыпившая актриса начала рассказывать о своих успехах на экране и в жизни, делилась своими планами. После второй бутылки шампанского Мартина выложила все. Пьер слушал ее с напускным интересом, в то время как думал только об одном: заняться с ней любовью.

Пьеретта приподнимается на кровати, демонстрируя свою грудь.

— И что дальше? — спрашивает она.

— А дальше все как обычно, — зевает Ноди.

Он погружается в свои мысли. Лутрель предлагает Мартине поехать выпить последнюю рюмку, слушая Жюльетт Греко в «Красной розе». Рэймон садится за руль «делайе», а они оба садятся сзади. Машина мягко трогается. Лутрель наклоняется к уху Ноди и шепчет:

— Едем в «Кислицу».

По дороге Пьер открывает новую бутылку шампанского, которую он достает из маленького холодильника. Ноди слышит за своей спиной шипенье, бульканье, вздохи, обычную карусель. Атмосфера начинает накаляться после Венсенского замка. Мартина резко высвобождается из объятий Лутреля, смотрит в окно и видит вокруг одни деревья. Она сразу трезвеет.

— Куда мы едем?

— Развлекаться! — отвечает Пьер, смеясь. Его ответ вызывает у Мартины приступ ярости и истерику. Она обрушивает на него поток оскорблений, пытается открыть дверцу. Пьер мешает ей. Тогда она дает ему пощечину, опускает стекло и зовет на помощь.

— Стоп! — командует Лутрель.

Ноди останавливается у края пустынной аллеи. Лутрель выходит из машины, хватает Мартину Кароль за руку и бросает ее на землю.

Ночью в Венсенском лесу трава сырая и холодная. Мартина Кароль, дрожа, поднимается на ноги.

— Ты с ума сошел? — кричит она пронзительным голосом.

Вместо ответа Лутрель награждает ее пощечиной, отправляющей ее снова на траву. Он наклоняется над ней, хватает за волосы и начинает тянуть их.

Мартина уже не кричит. Ей становится страшно. Пальцы Пьера впиваются в мокрое платье, разрывают его на груди и на животе. Ноди отворачивается. Мартина осознает, что в этом безлюдном месте крики ей не помогут, но она начинает вопить просто от страха. Ее крик переходит в стон. Лутрель ударяет ее кулаком по горлу. Мартина жалобно стонет:

— Не надо… пощади…

Тогда Ноди выходит из машины и оттаскивает Пьера. В темноте он видит испачканное кровью и землей лицо молодой женщины, ее испуганные глаза.

Прохладный воздух отрезвляет Лутреля, его дыхание постепенно приходит в норму. Кровь перестает стучать в висках. Ноди, продолжая удерживать его, чувствует, что Лутрель расслабляется.

— Поехали, — говорит Лутрель хриплым голосом.

— А она? — спрашивает Ноди.

— У нее есть ноги.

Ныряя в постель и гася свет, Ноди заключает:

— Пьер ведет себя как Гитлер. Все должны подчиняться его воле.

4

Корнелиус — человек довольно скрытный, он не изливает свою душу первому встречному. Поэтому Лутрель и его товарищи понимают, какое доверие оказывает им хозяин «Кислицы», когда однажды приглашает их в гости на коктейль.

— Приходите в воскресенье после ужина на Токийскую набережную. Выпьем, потрепемся. Приводите своих женщин. Сесиль будет рада.

Природа не обидела Сесиль: она высокая и длинноногая, у нее узкие бедра, лицо с выступающими скулами, прямой нос, зеленые глаза, большой пухлый рот, нежный голос. Неудивительно, что ее социальное восхождение было головокружительным. Сесиль занималась проституцией в элегантном квартале Мадлен, когда однажды вечером познакомилась с Корнелиусом в клубе на улице Виньон. Как могла она полюбить этого невысокого зубоскала крепкого сложения, с приплюснутым носом, с оттопыренными ушами и густыми зарослями бровей, покрытых рубцами и шрамами?

— Должно быть, у Корнелиуса есть секретное оружие, — шутит Бухезайхе.

Вероятно. Но социальное восхождение Сесиль началось еще до их знакомства, и она оставила паперть Мадлен благодаря другому мужчине. Она действительно находила своих клиентов на ступеньках церкви, возле огромных колонн, и превращала их из благочестивцев в кающихся грешников. Именно здесь и заметил ее один изысканный господин. Кем он был? Сесиль была на этот счет сдержанна, а Корнелиус не проявлял излишнего любопытства. Без сомнения, человеком он был влиятельным, возможно банкиром, промышленником, министром или судовладельцем. Какая разница? Очарованный грацией Сесиль, он купил и обставил для нее большую квартиру на Токийской набережной. Их библейские встречи были спорадическими, почти несуществующими. Благодетель любил проводить длинные вечера за рюмкой старого коньяка, который он потягивал, молчаливо созерцая обнаженную Сесиль, лежащую на шкуре животного. Незадолго до полуночи покровитель откланивался. Он целовал Сесиль в лоб, сворачивал шкуру животного и, сунув ее под мышку, удалялся, оставляя конверт на старинном сундуке в передней.

— Внутренняя жизнь мужчин бывает порой непроницаема, — снисходительно вздыхала Сесиль.

Гости подходят один за другим: Лутрель и Маринэтта, Ноди и Пьеретта. Фефе в красивом сером костюме. Аттия в синем двубортном пиджаке в белую полоску и в новом галстуке, повторяющем цвета французского флага: синий, белый и красный. Бухезайхе в спортивной замшевой куртке. Все целуют руку хозяйке дома, обмениваются рукопожатиями со счастливым сожителем, произнося восторженные восклицания.

В то время как Сесиль показывает женщинам квартиру, мужчины проходят в салон. Лутрель подходит к балконной двери и задумчиво смотрит на Сену, текущую шестью этажами ниже. Стоит жаркий июньский вечер сорок шестого года.

Лутрель медленно поворачивает голову и с восхищением, а также некоторой завистью оглядывает просторный салон. Здесь все говорит о прочном достатке: тяжелые двойные гардины на окнах, выходящих на набережную, полотна мастеров, висящие на стенах фисташкового цвета, низкие и мягкие канапе английского стиля, обтянутые бархатом песочного цвета, низкие столики красного дерева, на которых стоят тяжелые свечи-лампы из серебра и серебряные подносы с рюмками из баккара и бутылками изысканных напитков.

Вся атмосфера отражает торжественное, немного пренебрежительное спокойствие, которое вселяют деньги независимо от их происхождения. Каждый шаг по толстому мягкому ковру доставляет Лутрелю огромное физическое наслаждение. В один прекрасный день он тоже станет обладателем такой вот роскошной и респектабельной квартиры. Лутрель неторопливо опускается в широкое кресло из коричневой кожи.

Напротив него, на уютном канапе, сидят Ноди и Фефе и дегустируют виски, предложенное им Корнелиусом. Аттия и Бухезайхе присоединяются к ним. «Как он изменился, — думает Лутрель, глядя на Большого Жо. — Что значит несколько месяцев сытой приятной жизни. Его впалые щеки заметно округлились».

В комнату, щебеча, входят женщины. Маринэтта, таскающая повсюду за собой своего голубого песца (несмотря на жару), усаживается на ручке кресла Пьера. Сесиль придвигается к Корнелиусу, почти утонувшему в бархате. Ноди обнимает за плечи Пьеретту, красота которой не затмевает красоты хозяйки дома. Аттия, Бухезайхе и Фефе поглядывают на Сесиль, как на женщину своей мечты. Время проходит в разговорах, в воспоминаниях о войне, когда мужчины были мужчинами, не то что нынешнее поколение нерешительных увальней. Одним словом, прогнозы на будущее мрачные.

— Необходимо как можно скорее наполнить кубышку и вложить деньги в чистое дело, — замечает Лутрель. — Когда полиция будет очищена от скверны и реорганизована, то будет уже поздно.

Все соглашаются и умолкают. Каждый думает о себе, о своей жизни, о том, кем он мог бы стать, и кем он стал, и кем хотел бы стать. Лутрель испускает глубокий вздох и обращается к Корнелиусу:

— Где можно поговорить, чтобы не наскучить женщинам?

— В спальне Сесиль.

Мужчины поднимаются, не выпуская из рук рюмок, и покидают салон с видом заговорщиков. Бухезайхе опускается на маленький диван и на секунду задерживает взгляд на своем отражении в венецианском зеркале над письменным столиком. Жо Брахим Аттия, вспомнив о своем алжирском происхождении, присаживается на корточки на бархатистом ковре. Фефе седлает стул, предназначенный для игры на арфе, Ноди утопает в глубоком кресле, а Лутрель устраивается на кровати Сесиль. Через несколько минут в комнате повисает облако голубого дыма. Корнелиус выходит, прикрывая за собою дверь. Лутрель прочищает горло.

— После операции на Лионском вокзале в делах наступил застой. Мы могли бы уже купаться в золоте, а вместо этого провалили операцию в Экс-ан-Провансе. А ведь дело было проще простого, рассчитано до мелочей, до секунды. И что же? Портфель вырвали из рук банковского служащего, а в нем смехотворная сумма, всего триста пятьдесят девять тысяч франков. И никому не пришло в голову выхватить сумку идущего сзади директора, в которой было три миллиона! Так работают только идиоты…

Все молча слушают обличительную речь шефа, произносимую высокомерным тоном. Аттия пытается разрядить атмосферу:

— Пьер, ты прав, но если бы ты попал в Маутхаузен…

— Жо, с Маутхаузеном покончено! Забудь о нем, — резко обрывает его Лутрель, которого алкоголь делает агрессивным. — Или вы думаете, что если Жо купил себе бистро в пригороде, где живет его семья, или Рэймон дарит своей подружке кольца от Картье, если Абель посылает деньги своей матери, если Фефе покупает себе дюжину серых костюмов, если Бухезайхе разоряется на Блошином рынке, тратя деньги на коллекционирование оружия СС, то это значит, что мы можем ликовать?

Он снова кашляет.

— Меня мучает жажда.

Фефе пользуется случаем, чтобы улизнуть в салон и не слушать упреков шефа. Он возвращается с бутылкой виски в руках, наполняет рюмку Лутреля, садится на место и спрашивает:

— Тебе принести воды?

Наступает новая напряженная пауза. Лутрель скрипит зубами, опрокидывает в себя рюмку. Фефе тотчас же ее наполняет. Выпив, Лутрель продолжает глухим голосом:

— Мне показалось, что я имею дело с крутыми ребятами, с депортированными, с сопротивленцами, с гестаповцами. Но я вижу, что связался с бакалейщиками. Какое разочарование! Скажу вам напрямик: если вы не изменитесь, я подберу себе другую команду. Желающих предостаточно… и по-настоящему жестких. Тем более что я задумал самый фантастический налет в моей жизни. И я не хочу, чтобы он сорвался из-за каких-то жалких типов.

Ноди и Аттия незаметно переглядываются. Они уже привыкли к тому, что в последнее время Лутрель накануне новой акции испытывает потребность делать выговор своим компаньонам, подстрекать их и угрожать им, показывая, что незаменимых людей нет. Его «уан мен шоу» на Лионском вокзале было тому доказательством.

Щеки Лутреля порозовели, глаза блестят. «Он уже хорош», — думает Ноди. Однако алкоголь вместо того, чтобы снижать мыслительную деятельность Лутреля, напротив, обостряет его способности и прибавляет ему дерзости. Чокнутого осеняют гениальные идеи.

— Все, что мы делали до сих пор, было лишь тренировкой для необстрелянных новичков, — твердо продолжает Лутрель. — Я организовал вас и научил технике налета. Полиция пока беспомощна, но не думайте, что это будет продолжаться вечно. Мы должны воспользоваться этой передышкой… Анри, налей мне.

Фефе вновь наполняет рюмку Пьера. Он осмеливается сделать ему замечание:

— Пьер, ты слишком много пьешь.

В ту же секунду Лутрель наотмашь ударяет его по лицу. У него сильная, тренированная рука теннисиста. Верхняя губа Фефе рассечена до крови. С гудящей головой он опускается на стул, приложив руку ко рту. Остальные молчат.

— Промой рану водкой, — советует ему Лутрель, тяжело дыша от ярости. — Итак, на чем я остановился? Ах да… Если у полиции есть информаторы, то у меня они тоже есть, в полиции. Этому методу я научился в гестапо.

Он на минуту погружается в свои мысли, затем продолжает:

— Операцию будем проводить на юге, на Лазурном берегу. В подробности я посвящу вас позднее. Сейчас все по очереди отправляемся в Канны. Встречаемся в следующую субботу в баре «Карлтон». Я выезжаю сначала в Марсель, чтобы обсудить там все детали. Возражений нет?

— Придется вам обойтись без меня, — смущенно говорит Бухезайхе.

Лутрель хмурит брови:

— Почему?

— Мари-Луиза осуществляет экономический контроль за деятельностью королев с улицы Блондель. Полиция изучает сейчас бухгалтерию моей жены.

— Ладно, обойдемся без тебя, — решает Лутрель.

В дверь стучат, и в спальню входит Маринэтта. Заметив Фефе, промокающего платком кровь на губе, она улыбается ему и говорит убежденно:

— Опять сказал какую-нибудь глупость, бедняжка.

Затем, повернувшись к Лутрелю, добавляет с упреком:

— Пьер, уже поздно… Собака в доме одна. Ей пора делать пипи.

Взгляд Лутреля неожиданно смягчается.

— Ты права, — произносит он, — бедное животное. Поехали. Бай, бай, чао, ауф видерзеен!

Прошло пять дней, в течение которых Лутрель не терял времени даром.

Его ждало еще одно разочарование. Он уже собирался покинуть Париж, когда Большой Жо тоже отказался от участия в деле. Аттия позвонил Лутрелю в «Кислицу» и сообщил, что его свалила с ног страшная дизентерия. Он вынужден оставаться в постели по крайней мере четыре дня.

— Последствия депортации, — простонал он. — Ты можешь подождать меня, Пьер?

Лутрель понимал досаду своего друга, но время поджимало.

— Это эпидемия, Жо! Фефе и Дано тоже свалились. Не расстраивайся, до пенсии еще далеко, — утешил он.

Лутрель получил новую информацию. Налет должен быть совершен не позднее первого июля.

5

Лутрелю понадобилось всего несколько часов, чтобы сориентироваться в Марселе. Что касается самого города, порта и окраин, то Лутрель знал их прекрасно. Когда перед войной он бросил лицей «Корнель» в Мансе, то приехал именно в Марсель. Ему было восемнадцать лет, но уже тогда он мечтал стать каидом. Воровская жизнь со своими законами привлекала его. Он понимал, что только эта среда даст ему возможность разбудить дремавшие в нем силы. К сожалению, главари воровского мира в Марселе — Карбоне и Спирито — пренебрежительно отвергали услуги юношей. В ушах Лутреля до сих пор звучит фраза, сказанная ему Спирито с сильным корсиканским акцентом:

— В тебе, безусловно, есть дерзость, малыш, но тебе не хватает здравого смысла. Мышцы и смелость без мозгов приводят к катастрофе. Учись. Покажи, чего ты стоишь. Через несколько лет мы вернемся к этому разговору.

В течение долгого времени презрительный тон Спирито приводил Лутреля в бешенство. Теперь он сам с улыбкой признает, что его дебют не был блестящим. Он, мечтавший об автомате, совершает налет на бистро, неподалеку от вокзала Сен-Шарль. Даже ученики воров хотят есть. Однако воровать в Марселе дано не всем: это — искусство, требующее хитрости, ловкости, решительности. Население города специфическое. Марсельцы с рождения обладают обостренным чутьем в распознавании мошенников. Марселец подобен канатоходцу, продвигающемуся по узкой тонкой веревке, отделяющей плодородные земли от частных владений, а значит, от правосудия. Несчастье марсельцу, родившемуся простодушным. Он осужден быть вечным посмешищем. Да здравствует порок! Да здравствует глупость!

Пьер начинает с мелкого мошенничества.

Несмотря на монополию корсиканцев на сутенерство, Лутрель делит барыш с Мюгетт Моттнер, его первой любовной связью. Когда он ей жалуется на свое слишком медленное продвижение, она дразнит его, напевая: «Прежде чем стать капитаном, надо стать матросом». Пьер очень нетерпелив. Его друзья Жозеф Ферран и Кристиан Борон тоже мечтают свергнуть с престола старых корсиканцев, удерживающих власть.

Прошли годы. Война, как известно, закаляет и формирует людей. Возмужав во флоте, ожесточившись в Африканском батальоне, приобретя опыт в гестапо и позднее усовершенствовав его в Сопротивлении, изучив психологию человека в спецслужбах, Пьер Лутрель, обогащенный накопленным опытом, умеет пользоваться револьвером, автоматом и гранатой с ловокостью старого вояки.

Демобилизованный в сорок пятом, он внедряет на Лазурном берегу новую технику моторизованных налетов.

— Ты настоящий новатор, — с искренним восхищением говорит ему Жозеф Ферран.

Сам он тоже не промах. Даже войну, это коллективное бедствие, он использовал с выгодой для себя. Он становится владельцем «Оазиса», отеля в Бандоле, управляющим которого является не кто иной, как Кристиан Борон. Что касается Мюгетт Мотта, она стала гетерой элегантных кварталов. Лутрель встречается с ними уже не первый раз. Он навещает их всякий раз, когда орудует на юге, и возобновляет любовную связь с Мюгетт.

Четырнадцатого марта Лутрель и Ноди атаковали в Ницце на улице Нотр-Дам двух служащих газовой компании Франции. Дело было проведено энергично: наведенные револьверы, поднятые вверх руки жертв. Ноди остается только протянуть руку, чтобы взять сумку, содержащую миллион двести тысяч франков. Пьер и Рэймон скрываются на угнанном автомобиле.

Пятого апреля они находятся на площади Шапитр в Марселе. Бухгалтер Фалетти и его помощник Родриг перевозят в чемоданчике зарплату для рабочих: миллион франков. Фалетти вооружен, но он беспечен. Сейчас день, и на улицах полно народа. Неожиданно перед ними возникают двое вооруженных мужчин, нацелив дула револьверов в их пупки. Ощущение, близкое к столбняку. Первым приходит в себя Родриг.

— Спасайся, кто может! — кричит он, бросая чемоданчик и скрывшись за машиной на стоянке.

Фалетти колеблется. Не осознавая опасности, он наклоняется, чтобы поднять чемоданчик. Лутрель стреляет в упор в печень бухгалтера. Оба налетчика исчезают за несколько секунд.

В обоих случаях полиция едва не выходит на них. После налета в Ницце Пьер и Рэймон скрываются в семейном пансионе «Кольсюр-Лу». Они чудом ушли из-под носа полиции.

После налета в Марселе полиция обнаруживает их укрытие на улице Гранд Арме. Обычное предупреждение! Взломанная дверь! Пустая комната. У полиции свои информаторы, у Лутреля — свои.

Ликующий Пьер прижимает к себе Мюгетт Мотта, с которой он празднует свою победу.

Подруга дней его суровых не сводит с него восхищенных глаз. Время не изменило Пьера, и в свои тридцать лет он сохранил веселость, щедрость и беспечность молодости. Он хотел сделать карьеру, и он ее сделал. Мюгетт гладит его по щетинистой щеке, смотрит на его широко расставленные резцы и шепчет:

— У тебя зубы удачника.

Чокнутый очень мрачен. Он стоит, облокотившись о стойку бара «Карлтон», и потягивает шампанское.

Вчера в Марселе, в баре неподалеку от старого порта, к нему подошел какой-то тип, держа под руку бесцветную женщину, и громко сказал:

— Привет, гестаповская мразь!

Оскорбление, даже произнесенное с марсельским акцентом, очень серьезно. В эти послевоенные месяцы такие преступления, как изнасилование, грабеж, воровство, садизм и даже убийства, не обязательно влекут за собой отсечение головы, в то время как за сотрудничество с врагом нет пощады, о чем свидетельствуют проходящие по стране процессы. А бывшим гестаповцам уготован расстрел из дюжины орудий.

— Выходит, твои дружки со свастикой не прихватили тебя с собой? — криво усмехается незнакомец.

Лутрель вглядывается в его лицо.

— Кто вы? — спрашивает он.

— Партизан, не забывший твоей гнусной рожи.

Все головы в баре поворачиваются к Лутрелю и заинтересованно наблюдают за сценой. Лутрель сохраняет самообладание.

— Поговорим в другом месте, — предлагает он, направляясь к выходу.

Мужчина следует за ним по зловонной улице. Лутрель пропускает своего обличителя вперед, и тот неосмотрительно сворачивает в узкий проход. Привычным жестом Лутрель вынимает оружие.

— Прощай! — произносит он свое надгробное слово.

Ощутив опасность, бывший партизан с живостью оборачивается. Слишком поздно. Палец Лутреля нажимает на курок. Пуля вместо затылка размозжила лоб. Тело падает. Лутрель убирает пистолет и поспешно удаляется. Выстрел в переулке резонирует в порту, но в это послевоенное время, когда Марсель ежедневно переживает налеты, доносы, сведение разных счетов и торговлю всевозможным оружием, любой выстрел поражает не более чем хлопушка, разорвавшаяся вечером четырнадцатого июля.

Но не это убийство омрачает Лутреля, а отступничество Аттия и Бухезайхе: он вынужден нанять менее надежную рабочую силу. Если до сих пор он пользовался абсолютной безнаказанностью, то не только благодаря тщательно продуманному плану операции, но во многом благодаря своей банде. Ничто не заставило бы говорить Аттия, Бухезайхе, Фефе или Ноди. Ни пытки, ни хитроумные допросы. «Они своего рода герои», — думает Лутрель, чего нельзя сказать о его новобранцах. Анри Ренар, Цыган, добросовестный и ответственный, но Лутрель не совсем доверяет Доминику Лабессу, своему товарищу по Сопротивлению. Достаточно одной детали. Когда Лутрель предлагает ему пойти на дело, тот долго колеблется. После войны Доминик мечтает только о спокойной семейной жизни. Он любит свою жену Рене и недавно купленный в кредит гараж. В конечном счете он соглашается, чтобы расплатиться с долгами. В то же время благодаря Лабессу в распоряжении банды всегда имеется под рукой машина, отлаженная, как часы, а также логово, где они могут укрыться после налета. Зато Лутрель очень доволен информатором Жеральдом, почтовым служащим. Малый пунктуален, готов получить деньги любыми средствами.

— Вы должны действовать между пятью часами пятнадцатью минутами и пятью часами тридцатью минутами утра, — подчеркивает Жеральд. — В это время открывается сейф и изымается дневная выручка. Первого июля паролем будет слово «Дом».

— А охранники? — спрашивает Лутрель.

— Только двое.

Пьер пил третий фужер шампанского, когда появились остальные. Ноди, Фефе, Ренар и Лабесс получили последние, как всегда четкие, инструкции. «Брифинг» Чокнутого закончился обычными в подобных обстоятельствах рекомендациями.

— Сверим часы.

Гангстеры, участвующие в налетах, должны обладать хладнокровием, смелостью и презрением к чужой жизни. Кроме того, им необходимы артистический дар, умение гримироваться, одеваться, играть комедию. Одним словом, они должны быть актерами.

Когда Доминик Лабесс остановил машину перед почтамтом Ниццы, расположенным на авеню Тьер, он не поверил своим глазам, увидев Лутреля с рыжими волосами и бородой и Ноди, ставшего блондином и очкариком. Но владелец гаража прекрасно выучил свою роль во время репетиций, проходивших в его квартире на улице Орг.

Переодевшись мастером, в вельветовых коричневых брюках и некогда синей, но полинявшей хлопчатобумажной куртке, Доминик властным голосом отдает приказы:

— Как только вы закончите промывку дома, сразу перейдете к промазыванию щелей. Понятно, Лотти?

— Понял, — отвечает Рэймон Ноди.

Лабесс медленно обходит машину и открывает багажник. Рабочие достают строительный раствор, краску, ведро, кисти, лопатки и два пластиковых мешка. Под равнодушными взглядами почтовых служащих они берут свой материал и направляются к боковому входу. Охранник, видя, как они сгибаются под тяжелой ношей, доверчиво распахивает перед ними решетку. На улице уже светло.

— Что будете мазать, ребята?

— Все! — отвечает Лутрель.

— Вдвоем?

— Мы не боимся работы, — шутит Ноди.

Сведения, полученные от информатора, точны. Пройдя сторожевой пост, они попадают в небольшой дворик, в конце которого видна бронированная дверь, ведущая на второй этаж, где находится сейф. Пять часов восемнадцать минут. Лутрель и Ноди, не выпускающие из рук свою ношу, с испачканными краской лицами подходят к заветной двери. Ноди нажимает на кнопку звонка, не снимая перчаток. В окошечке появляются заплывшие от сна глаза. Хриплый голос спрашивает:

— Пароль?

— Дом.

— Проходите.

В замке поворачиваются ключи, засовы отодвигаются, и дверь открывается. Лутрель и Ноди входят в комнату, приветствуют второго охранника, поднося указательные пальцы к фуражкам, и уверенно направляются к лифту.

Они втаскивают в кабину свои инструменты, закрывают решетчатые двери. Ноди уже собирается нажать на кнопку, когда раздается голос служащей:

— Эй, подождите меня!

Ноди бросает взгляд на Лутреля, и тот опускает ресницы в знак согласия. Тем хуже для пассажирки, она это запомнит.

Опершись о стены лифта, служащая смотрит на двоих рабочих, наклонившихся над своими мешками. Ноди предварительно разрезает ножом веревки, которыми они завязаны. Лутрель быстрым движением опускает руку в мешок и начинает ковыряться в извести, поднимая мелкую пыль. Служащая делает ему замечание, но в этот момент глаза ее от страха округляются. Рыжий рабочий достает из мешка два длинных свертка и нервно распаковывает их. В его руках оказываются два матово-черных автомата. Один из них он протягивает своему напарнику. В кабине раздается металлический скрежет заряжаемых «стенов». Женщина широко открывает рот, но крикнуть не успевает. Ноди закрывает ей рот рукой, наведя ствол автомата на ее живот.

— Ни слова! Мы не причиним вам вреда, — цедит он сквозь зубы.

Чтобы показать, что не шутит, он упер ствол автомата в мягкий живот пленницы. Женщина становится бледной как полотно и судорожно открывает и закрывает рот из-за недостатка воздуха. Затем она жалобно предупреждает:

— Я сейчас потеряю сознание.

— Сейчас не время, — ворчит Ноди, тряся ее.

Лифт подбрасывает, и он останавливается.

Ноди раздвигает решетку, выходит из лифта и осматривается по сторонам. Никого не видно. Лутрель выходит в свою очередь, ведя перед собой служащую. Комната-сейф находится справа, в нескольких шагах. Из нее доносятся звуки голосов. Лутрель смотрит на свои наручные часы: пять часов двадцать две минуты. Через минуту Ренар заступает на вахту позади почтамта. Он будет их ждать за рулем фургончика.

Кивком Лутрель указывает Ноди на дверь. Мужчины подходят к ней в сопровождении своей жертвы с обесцвеченными волосами. Рэймон стучит в дверь три раза. Голоса умолкают. В ожидании друзья затаили дыхание на секунду, которая кажется им вечностью. Наступает самый ответственный момент. Наконец голос с южным акцентом спрашивает:

— Кто там?

— Дом, — отвечает Лутрель.

И снова в замках поворачиваются ключи и отодвигается тяжелый железный засов.

— Черт подери! — с яростью произносит Ноди, услышав шаги на лестнице.

Тяжелая дверь открывается. Почтовый служащий, стоящий в дверях, не понимает, что происходит. Створка двери с силой отталкивает его назад. В следующее мгновение в дверях оказывается женщина и тут же плашмя падает на пол. Следом за ней появляются двое мужчин в одежде маляров, с испачканными известью лицами и с автоматами в руках. Однако взгляд их лихорадочно блестящих глаз ужасает больше, чем автоматы, ибо он полон решимости.

— Если двинетесь с места, я буду стрелять, — предупреждает Лутрель.

В просторной комнате с открытым сейфом, в котором рядами уложены пачки банкнот, почтовые служащие застывают на месте.

— Всем повернуться лицом к стене, — приказывает Лутрель.

Трое служащих в серых передниках: один — худой и подверженный судорогам, другой — маленький толстяк в предобморочном состоянии и третий — повыше ростом, лысый, читающий шепотом молитву, — быстро выполняют приказ.

— Руки вытяните перед собой и положите на стену… Вот так… Ноги оттяните назад… еще… еще… Хорошо.

С трудом удерживая равновесие, трое несчастных слышат, как Лутрель обращается к их коллеге — женщине, захваченной так же, как и они.

— Быстро переложите деньги в почтовые мешки. Я сказал: быстро.

Испуганная женщина исполняет приказ. Справа она видит черную дыру ствола автомата, наведенного на ее висок. Неловкими и суетливыми из-за страха движениями она начинает перекладывать деньги с металлических этажерок в мешок. Несмотря на всю свою добрую волю, она недостаточно проворна. Время поджимает. Через пять минут, ровно в пять часов тридцать минут, сюда придут за мешками конвоирующие, после чего запрут комнату. Лутрель решается.

— Пусть толстяк поможет ей, — говорит он Ноди.

Стволом автомата Ноди несколько раз ударяет по лопатке толстяка.

— Ты слышал?

Толстяк, как назвал его Лутрель, с трудом отрывается от стены из-за судорог, стянувших его мышцы, подходит к сейфу и начинает укладывать банкноты в другой мешок. Все молчат. Слышен только шорох бумаги и прерывистое дыхание двух служащих, стоящих у стены, которые извиваются, чтобы снять напряжение с затекших мышц. Движения толстяка и женщины в некотором роде достигают автоматизма. Они работают четко и методично, как автоматы. Лутрель снова смотрит на часы: пять часов двадцать семь минут.

— Достаточно!

Лутрель подходит к почти полным мешкам и завязывает их веревочкой, после того как женщина и толстяк заняли места у стены рядом с другими пленниками. Лутрель берет один мешок, открывает единственное в комнате незарешеченное окно и высовывается. Внизу ждет Ренар с поднятой кверху головой. Лутрель выпускает из рук мешок, возвращается за вторым, снова подходит к окну и освобождается от груза.

Остается реализовать последнюю, заключительную часть плана, не менее важную, чем предыдущие: уход. Лутрель и Ноди долго ее прорабатывали. Было предложено либо оглушить служащих, либо связать и заткнуть им рот кляпом. Однако и то и другое было отклонено из-за недостатка времени. В конечном счете было решено уйти из комнаты, закрыв ее снаружи.

— Так просто? — подскочил Ноди.

— Так просто, — ответил Лутрель. — В нашем распоряжении останется всего три минуты. Пока их услышат, пока откроют им дверь и выслушают их объяснения, мы будем уже далеко.

Рэймон согласился. Если Пьер выпил, у него на все есть ответ.

Лутрель и Ноди отступают к двери, по-прежнему держа автоматы наведенными на перепуганные жертвы. Лутрель открывает дверь, выходит в коридор и осматривается по сторонам. Следом за ним выходит Ноди, запирает дверь на двойной оборот, убирает ключ в карман. Сейчас в соответствии с полученными от информатора указаниями им следует пройти метров десять по коридору, спуститься по лестнице и пересечь сортировочный зал. Лутрель и Ноди стремительно идут по коридору, слетают вниз по лестнице. Лутрель толкает стеклянную дверь, и они попадают в сортировочный зал. Разбирающие почту служащие с ужасом смотрят на вооруженных мужчин, вихрем влетевших в зал. Однако Чокнутый остается верен себе. Приостановившись на секунду у выхода, он дает короткую очередь и улетучивается. Снаряд попадает в грудь одного служащего, сваливает его на пол. Хватаясь руками за воздух, он приподнимается на секунду, затем снова падает, харкая кровью. Ни Лутрель, ни Ноди этого уже не видят, мчась галопом к машине Лабесса с включенным мотором. Они ныряют в открытые дверцы. Машина отрывается от тротуара. Налет удался.

— Ты действительно главарь, — восхищенно говорит Ноди, переведя дыхание.

Лутрель в ответ смеется, демонстрируя свои зубы удачника.

6

Пять часов пятьдесят одна минута в рыбачьем порту в Ницце. Фернан Раволь замечает Доминика Лабесса и Анри Ренара, идущих к нему по безлюдной набережной. Рыбачьи катера еще не вернулись с ночного лова. Что же касается прогулочных катеров, то для них еще слишком рано. Фернан машет своим друзьям в знак приветствия, затем сходит на набережную и идет навстречу. Лабесс и Ренар волокут тяжелые чемоданы.

— Вы что, переезжаете? — добродушно спрашивает рыбак.

— Почти, — весело отвечает Ренар, перебрасывая свой багаж через борт над гладкой поверхностью воды.

Трое мужчин поднимаются на катер, который Фернан использует и для рыбной ловли, и для прогулок туристов. Лабесс и Ренар садятся на грязную и мокрую скамейку. Фернан приподнимает деревянный капот мотора, берет смазанную маслом ручку, вставляет ее, поворачивает, плюет на свои ладони, снова крутит. Мотор начинает кашлять и чихать, затем умолкает.

— Он заговорит! — ликует Фернан.

Лабесс и Ренар поглядывают на старого рыбака с тревогой, несмотря на его успокаивающую улыбку. Вдалеке на набережной появляются силуэты жандармов. Осторожные руки Фернана щекочут ноздри мотора. И мотор неожиданно начинает чихать. Фернан что-то кричит Ренару, но тот не слышит из-за страшного грохота.

Катер, покачиваясь, направляется к выходу из порта. Ренар констатирует, что столпившиеся на набережной жандармы проверяют номерные знаки оставленных на стоянке машин.

Как только порт остается позади, «Рабыню морей» (так зовут посудину Фернана) начинает сильно раскачивать. Лабесс зеленеет, проглатывает слюну, становится белым как мел. Затем он со стоном наклоняется над бортом. Ренар, чтобы уйти от соблазна, отворачивается и затыкает уши пальцами. Фернан невозмутимо откусывает бутерброд с колбасой и подмигивает Ренару. Ему нравится Цыган. Когда он впервые увидел его с женой Антуанеттой в их доме в Сен-Жак-Кап-Ферра, рыбак сразу проникся симпатией к этому живому невысокому брюнету. Пара хотела снять на юге виллу, чтобы отдохнуть от парижских передряг. Фернан подыскал для них спокойное местечко на берегу моря. Недавно пару приехали навестить друзья. Так старый рыбак познакомился с марсельцем Домиником и двумя парижанами и их женами. Фернан прокатил двух всегда веселых парижан на «Рабыне морей», показывая им маленькие тихие бухточки. Когда они купались, Фернан не мог прийти в себя от изумления: никогда еще он не видел такой татуировки, как на теле парижанина с золотистыми глазами. Восхищаясь этим живым произведением искусства, Фернан сказал ему:

— Ты похож на персидский ковер!

Забавные люди! Не похожи на других. Но очень, очень милые и щедрые. Позавчера, например, после обеда, играя на солнце в петанк, Ренар спросил у него:

— Фернан, ты по-прежнему рыбачишь по ночам?

— Да. В темноте рыба не видит сетей и попадает в них.

— Прекрасно. Завтра я с Домиником отправлюсь в Ниццу. Это не очень далеко отсюда. Не мог бы ты приехать за нами и отвезти нас в Марсель? Нам хочется прокатиться морем. Встретимся в порту, скажем, без четверти шесть. Идет?

— Идет.

— Спасибо, Фернан. Ты получишь двадцать тысяч.

Поднимается южный ветер, и «Рабыню морей» начинает раскачивать еще сильнее. На гребне невысоких волн появляются первые барашки. Доминик, став совершенно прозрачным, жалобно стонет. Когда он смотрит глазами умирающего на жующего Фернана, его желудок сжимается, и он делает новый прыжок к борту. Ренар чувствует себя ненамного лучше, но он не хочет этого показать Фернану и принужденно улыбается. Неожиданно улыбка слетает с его лица: мотор заглох.

— Сволочь! — кричит рыбак.

— Что случилось? — стонет Лабесс.

— Авария! Эта старая развалина все время меня подводит… Как только начинается ветер…

— Что будем делать? — с беспокойством спрашивает Ренар.

— Натянем парус!

С ловкостью, поразительной для человека его возраста, Фернан загромождает палубу веревками, вонючими сетями и бежит к мачте, пнув на ходу заглохший и дымящийся мотор. Он ловко натягивает канат, поднимая прекрасный голубой выгоревший на солнце парус. Ветер надувает развевающуюся ткань.

«Рабыню морей» подкидывает на пенистых гребнях волн. Лабесс и Ренар прижимают к себе набитые деньгами чемоданы с материнской нежностью. Они охвачены сильным неконтролируемым страхом, заставляющим их дрожать. Душа Лабесса рвется с тоской к тихому гаражу: увидит ли он его еще? Он думает о Божьей каре. Он украл, и Бог покарал его. Лабесс крестится. Ренар, напротив, думает о вопиющей несправедливости. Утонуть с такими деньгами кажется ему утонченной жестокостью судьбы. Глядя на мчащиеся по небу черные тучи, он не может удержаться от ругательств. Ветер усиливается. Лабесс и Ренар смотрят с внутренним содроганием на крупные катящиеся на них волны. Чтобы не видеть этой мрачной и зловещей картины, они закрывают глаза.

И только Фернан чувствует себя в своей стихии. С улыбкой на губах он держит рукой руль, громко разговаривая с волнами и подбадривая свою шхуну.

Фернан обожает шторм. Вероятно, он немного сумасшедший.

Наморщив лоб, Лутрель сосредоточивается. Его пальцы пробегают по уложенным на столе пачкам банкнот, затем он что-то пишет на листе бумаги, поднимает голову, оглядывает присутствующих, откладывает ручку, откидывается назад. Сунув большие пальцы в кармашки своего жилета, он сообщает:

— Здесь ровно тридцать три миллиона.

Первым реагирует Ноди. Он крестится и шепчет, наклонившись над столом:

— Мои дорогие, мои любимые…

Сидящие в углу комнаты Лабесс и Ренар поздравляют друг друга, чокаясь рюмками с анисовой водкой. Жена Лабесса Рене с вожделением смотрит на гору купюр и восклицает:

— Матерь Божья, как это красиво — куча денег!

Ее замечание вызывает дружный смех.

— Это самая красивая операция в послевоенное время! — комментирует Ренар.

Все взгляды устремляются на Лутреля, спокойно поднимающего рюмку.

— Чин-чин, — ограничивается Лутрель.

Слышится звон рюмок. Немного оглушенные собственной победой, мужчины молча пьют.

К Лабессу возвращается хорошее настроение. Он забывает о своей морской болезни, выпячивает грудь колесом. Однако на катере он пережил неприятные минуты раскаяния и отчаяния. Когда они причалили к бухте неподалеку от Кавалера, Доминик окончательно раскис и с минуты на минуту ждал появления полиции. Было около трех часов дня. Их морские странствия продолжались девять часов. В то время как Фернан отправился на поиски механика, способного починить мотор «Рабыни морей», Доминик и Ренар, схватив чемоданы в руки, отправились в тихое спокойное бистро, где их приняли, как потерпевших кораблекрушение.

Цыган знал, как связаться с Лутрелем. Допив кофе, он закрылся в телефонной кабине и попросил соединить его с Марселем. Вернувшись к бару, он прошептал:

— Через час он будет здесь.

Лутрель был пунктуален. Сидя за рулем «рено», он спокойно иронизировал по поводу их неудачной морской прогулки. Трое мужчин беспрепятственно доехали до Марселя, не встретив по дороге ни одного заграждения.

7

Рюмки опустели. Рене обходит стол, наполняя их заново, и возвращается на свое место в тот момент, когда Лутрель, сделав глубокую затяжку и выдохнув дым, берет слово:

— Сейчас мы должны перейти к дележу. Вот что я решил. Каждый из нас получит по одному миллиону. На первое время этого вполне достаточно.

— Как это? — с живостью спрашивает Рене.

Лутрель недовольно смотрит на нее.

— Прежде всего, это избавит женщин от разных глупостей. Вам не кажется, что когда вы прогуливаетесь по пляжу в норках и в кольцах на всех пальцах, то это привлекает внимание?

— Я не такая идиотка, — обиженно говорит Рене.

— Не уверен, — обрывает ее Лутрель. — Итак, каждому по миллиону. Остальные деньги мы спрячем здесь, на этой квартире. Ни одному полицейскому не придет в голову, что честный гражданин, участник Сопротивления, мог участвовать в налете. Днем, когда Доминик и его жена будут находиться в гараже, на вахте останется Анри. Замечания есть?

Никто не шелохнулся. Тон Лутреля не допускает возражений.

— Прекрасно! — заключает Лутрель. — Мы с Рэймоном поселимся где-нибудь на побережье. Если кто-то захочет с нами связаться, достаточно позвонить Жо Феррану, в «Оазис», в Бандоль.

Гангстеры переживают счастливое время, спокойные часы, приятные моменты. После налета в Ницце прошла неделя. Для Пьера и Маринэтты, для Рэймона и Пьеретты это чудесные дни передышки перед тернистой дорогой. Впервые они открывают для себя пьянящую сладость каникул, очаровывающий колорит еще дикого Прованса. Рука в руке, с бегущим впереди коккером они совершают прогулки по выжженной солнцем скалистой местности, обедают на фермах, играют в петанк, ужинают как влюбленные в тихих тавернах, купаются в безлюдных бухтах (из-за татуировки Пьера), самозабвенно занимаются любовью. Они пьют, смеются, а также поют. Ничто не омрачает их счастья. Временами во взгляде Пьеретты появляется грусть.

— Хорошо бы всегда так жить, — вздыхает она.

Однако всему наступает конец. Однажды вечером в зале ресторана «Максим», в отеле Кассиса, расположенном на берегу моря, неожиданно появляется Бухезайхе. Одиннадцать часов вечера. Женщины болтают, в то время как Лутрель и Ноди разыгрывают партию в покер. Бухезайхе пересекает пустой зал и подходит к их столику. Лутрель, заметивший его еще издали, убирает карты и встает.

— Что-нибудь случилось? — спрашивает он, протягивая руку.

— Нет, нет, — успокаивает его Бухезайхе, — все в порядке. Я приехал, чтобы поговорить о делах.

Мужчины садятся. Лутрель берет бутылку виски и наполняет рюмки.

— Я слушаю тебя.

— Во-первых, поздравляю тебя с тем, что было в Ницце. Это ошеломляюще.

— Спасибо, — вежливо говорит польщенный Лутрель.

— Если бы ты был в команде Гитлера, он бы не проиграл войну, — продолжает Бухезайхе с улыбкой, осветившей его воинственное лицо.

Лутрель поднимает рюмку.

— Не преувеличивай, Жорж. Лучше говори, зачем приехал.

— Пока вы загорали, мы с Жо кое-что придумали.

— Неужели? — иронизирует Ноди.

Бухезайхе не обращает на него внимания. Для него Рэймон всего лишь глупыш, годный для чистки обуви Лутреля, которого он обожает. Бухезайхе невозмутимо продолжает:

— Мы с Жо кое-что придумали и хотели бы узнать, играете ли вы с нами, или теперь, когда у вас денег куры не клюют, наше дело не интересует вас?

— Рассказывай! — приказывает Лутрель.

— Можно взять пять миллионов, это не так уж и плохо. Идея Большого Жо.

— Понятно, — вежливо перебивает его Лутрель. — Деньги у нас есть, но деньги и действие — это две разные вещи. Я люблю действие. И деньги тоже. Поэтому я соглашаюсь, не колеблясь. Когда?

— Я дам тебе знак, — говорит Бухезайхе, наливая себе новую рюмку. — Мы боялись, что вы сейчас не согласитесь, поэтому Жо договорился с Жильбером.

— С кем? — спрашивает Лутрель, хмуря брови.

— С Жильбером Дешаном. Но поскольку вы согласны, я его исключаю.

К столику подходит Маринэтта, держа в руках коккера. Она чмокает Пьера за ухом и томно предлагает:

— Пьерро, пойдем баиньки.

На следующее утро Бухезайхе вернулся в Париж, чтобы сообщить Аттия добрую весть. Было около десяти часов утра, когда он простился с Лутрелем, пьющим кофе в постели. На Пьере была расстегнута пижама из лазурного шелка, и на его груди можно было прочесть: «Верность друзьям». Лутрель лениво встал с кровати, и мужчины крепко пожали друг другу руки.

— Счастливого пути, Жорж.

— До встречи в Париже, Пьер.

Бухезайхе уже был в коридоре, когда, неожиданно обернувшись, спросил:

— Угадай, кого я встретил позавчера возле Мадлен?

Лутрель покачал головой. Бухезайхе, любивший мучить даже своих друзей, помолчал немного и сказал:

— Рикордо!

Сказав это, он захлопнул дверь. Лутрель застыл на месте. Кровь отлила от его лица. Во рту появился привкус дегтя. Он мысленно вернулся к событиям двухлетней давности.

Имя инспектора Анри Рикордо вызывает прилив адреналина в крови Лутреля. Из всех полицейских военного времени он больше всего ненавидит его. Думая о Рикордо, Лутрель не может не вспомнить о своем первом унижении. Рикордо работал тогда в полицейской бригаде по борьбе с наркотиками. Он был красивым малым и легко мог добиться благосклонности проституток, чтобы получить необходимые сведения. Полицейские могут держаться на высоте, но могут и опускаться на дно. Инспектор был тому примером.

Двадцать дней назад после жестокой схватки союзники высадились в Колантине. Французы с тревогой следят за развитием событий в зависимости от того, к какому лагерю они относятся. Анри Рикордо сражается с противником в рядах Сопротивления. О его подпольной деятельности становится известно немецкому гестапо, в том числе Лафону и Бони.

Двадцать шестого июня тысяча девятьсот сорок четвертого года, в восемнадцать часов, Пьер Лутрель проник в бар на улице Жюль-Шаплен, на Монпарнасе, чтобы свести счеты. После высадки союзников он вел себя как одержимый. Несколько дней назад, когда он уже изрядно выпил и терроризировал посетителей, потрясая своим пистолетом тридцать восьмого калибра, один клиент осмелился поставить его на место. Он подошел к едва державшемуся на ногах Лутрелю и дал ему пощечину. Лутрель упал на пол, испачкав свой костюм. Со звоном в ушах и пеной у рта он с трудом встал на ноги, затем, опираясь о столы и стулья, добрался до выхода, сопровождаемый насмешливыми взглядами и ухмылками публики. Взявшись за дверную ручку, он повернулся к залу, посмотрев с такой жгучей ненавистью на владельца бара Адриана Дево, что в зале наступило тяжелое молчание. Лутрель сплюнул на пол и крикнул охрипшим, но сильным голосом:

— Я еще вернусь!

Пьер Лутрель сдержал свое слово: он вернулся. На этот раз не один, а в сопровождении своих коллег из гестапо.

— Начинай! — приказывает Лутрель.

Четверо гестаповцев принимаются за разрушение кафе. Посетителей заставляют выстроиться вдоль стены, положив руки на голову. Одного мужчину, пытавшегося протестовать, жестоко избивает. Лутрель достает из кармана свой пистолет и начинает расстреливать стоящие на полке бутылки, в то время как его друзья ломают мебель, разрезают кожу на стульях и попросту грабят бар.

В это самое время инспектор Анри Рикордо приступает к дежурству в кафе на улице Вавен, неподалеку от бара Адриана Дево. Не успел он насладиться прохладой помещения, как к нему подходит встревоженная официантка и, задыхаясь, говорит:

— Инспектор, на улице Шаплен разносят бар… быстро… сделайте что-нибудь.

Бар находится всего в сотне метров от кафе. Рикордо стремительно пересекает улицу, так как машин почти не видно, а те, что изредка попадаются, принадлежат вермахту. Рикордо высок и крепок, поэтому он бесстрашен. Он не знает, что его ждет. Кучка зевак стоит на безопасной дистанции от бара, из которого доносится грохот разбиваемой мебели. Взяв оружие в руку, полицейский по борьбе с наркотиками устремляется в бар.

— Полиция! — кричит он. — Всем оставаться на местах, руки вытяните вперед!

В тот же момент две сильные руки хватают его сзади. Подскочивший гестаповец выбивает из его рук оружие. Лутрель в свою очередь наклоняется над полицейским, выворачивает его карманы, достает бумажник из внутреннего кармана мундира и открывает его. В его руке оказывается удостоверение.

— Рикордо! — ухмыляется Лутрель. — Рикордо, участник Сопротивления! Забавно. Тебя разыскивают, а ты сам идешь нам в руки!

Со всей силой он бьет полицейского наотмашь по лицу. Тот шатается.

— Заберем его в гестапо! — решает Лутрель.

Рикордо выходит из бара под дулом пистолета. Пятеро мужчин садятся в черный автомобиль и удаляются. Рикордо быстро понимает, что машина направляется не к главной резиденции гестапо на авеню Фош, неподалеку от Булонского леса. Его похитители взяли противоположное направление: «ситроен» стремительно мчится по Шатильон-су-Бане. Рикордо становится не по себе. Как только машина трогается, на Рикордо со всех сторон сыплются удары. Сосед справа ударил его прикладом по голове. По лбу Рикордо и из носа течет кровь. Один зуб выбит. Неожиданно за окном появляются первые деревья Кламарского леса. «Терять нечего, — думает Рикордо, — лучше сразу сдохнуть». Он решается.

«Ситроен» немного замедляет скорость на крутом повороте. На второй скорости коробка передач садится. «Сейчас или никогда», — думает Рикордо. С отчаянной решимостью он бросается на правую дверцу, хватается рукой за ручку. Шофер, глядя на него в зеркальце, посмеивается над безнадежностью этой попытки и говорит с видом человека, приготовившего хорошую шутку:

— Пьер, продырявь его…

— Яволь!

Ударник пистолета опускается. Выстрел оглушает пассажиров. В салоне автомобиля распространяется запах пороха. Лутрель с восхищением смотрит на голубоватую сталь: качество оружия зачаровывает его. Какое наслаждение стрелять из такого пистолета! Тело Рикордо заваливается на колени соседа справа. Указательный палец Лутреля нажимает на курок второй раз, третий, четвертый. Коврик на полу становится красным.

Анри Рикордо не страдает. Он даже не ощущает никакой боли, только тепло, распространившееся по всему его телу. Одна пуля оторвала долю печени, другая прошла через мягкие ткани и застряла возле спинного хребта, третья оказалась в шее, едва не задев сонную артерию. Четвертая пуля засела в голове.

Анри Рикордо в полубессознательном состоянии думает только о том, как спастись. Собравшись с последними силами, он поворачивает ручку дверцы, в которую судорожно вцепились его пальцы. Достаточно ли его усилия, или ему помогают вывалиться на дорогу? Рикордо этого не знает. Он вылетает из мчащейся вперед машины на мостовую и теряет сознание. Лутрель разглядывает через заднее зеркальце распластавшегося на мостовой полицейского. Его глаза вылезают из орбит.

— Сволочь, он еще жив!

Анри Рикордо слабо шевелится.

— Что будем делать? — спрашивает шофер.

— Вернешься назад и проедешь по нему.

Автомобиль делает задний ход. Тело полицейского исчезает под его колесами. Сначала задние, потом передние колеса проезжают по умирающему. Машина останавливается и из нее высовываются четыре головы: они видят неподвижное тело, распятое на дороге.

— Он получил свое. Поехали, — говорит Лутрель.

Но Лутрель ошибся. Анри Рикордо, родом из Вандеи, потомок отважных героев, не уступил даже смерти. Много месяцев спустя Лутрель узнал, что полицейский выжил. Проанализировав свой промах, Лутрель заключил:

— Надо всегда стрелять в затылок.

Шаги Бухезайхе удалились по коридору. Пьер Лутрель поворачивается, и Маринэтта видит его лицо, искаженное яростью. Лутрель садится на край кровати, допивает свой кофе мелкими глотками. Рикордо представляет для него постоянно существующую опасность. Полицейский, награжденный орденом Почетного Легиона и медалью Сопротивления, поклялся взять реванш. Несмотря на четыре пули, поселившиеся в его теле, которые так и не смогли удалить, он продолжает розыск, расспрашивает, дает указания своим информаторам. Он надеется.

Лутрель суеверен. Если есть одна дурная новость, значит, последуют и другие. Чокнутый редко ошибается.

— Одевайся! — сухо приказывает он Маринэтте.

Он принимает решение. Вчера, после разговора с Жоржем, они договорились с Ноди, что женщины тоже должны вернуться в Париж. Сейчас Лутрель хочет действовать быстро, интуитивно чувствуя, что времена меняются. Маринэтта и Пьеретта отправятся в Париж с двенадцатичасовым поездом. Каникулы закончились.

8

Стоит жаркий удушливый день. Ни малейшего дуновения ветра. Проводив Маринэтту на вокзал Сен-Шарль, Лутрель в промокшей от пота рубашке возвращается в отель мрачнее тучи. Маринэтта уехала одна. Идя на поводу у Пьеретты и не обращая внимания на увещевания Пьера, Ноди оставил ее на юге. С тех пор как друзья знают друг друга, они впервые столкнулись. Перед уходом Лутрель сказал Ноди, захотевшему продемонстрировать свою независимость перед подружкой, упрекавшей его в паникерстве:

— Ты делаешь глупость.

Лутрель оказался прав.

Кристиан Борон всегда мечтал быть крутым. Вечерами, в тишине своей комнаты, он, закрыв глаза, предается мечтам и фантазиям.

Прежде всего он придумывает себе легенду. Ее начало — это карибский период. Будучи в жизни маленьким и тщедушным брюнетом, он перевоплощается в высокого блондина с голубыми глазами. В образе отважного викинга Кристиан бороздит моря под черными парусами, вселяя ужас в островитян и членов экипажа. Он накапливает несметные сокровища, без устали соблазняет женщин. Но даже самые красивые мечты надоедают. Кристиан оставляет теплые моря, корабль, экипаж, всех женщин и все завоевания. Он переносится в Чикаго, где его жизнь наполнена насилием, кровью и любовью. Он наводит ужас на мафию, пилотирует самолеты, погружается в водолазном костюме на морское дно, подчиняет себе полицию, водит за нос ФБР, оказывается победителем на родео, стреляет обеими руками, выигрывает в покер и, разумеется, соблазняет, соблазняет, соблазняет… Но наступает конец и американской эпопее.

Кристиан становится торговцем оружием на Востоке. Его арестовывают и подвергают изощренным пыткам, но он не издает ни малейшего стона. Околдовывает своей любовной французской фугой дочь мандарина, которая помогает ему бежать.

Наяву же, в реальности, Кристиан Борон неказист. Апогеем его «крутой» жизни стало пребывание в Бометт, в тюрьме, куда он попал за кражу в армии. Здесь он встречает Жозефа Феррана, который становится его покровителем. После почти одновременного освобождения друзья встречаются в Марселе. Позднее Жозеф покупает «Оазис» и вознаграждает Кристиана за привязанность, назначив его управляющим.

Налет в Ницце, присутствие в отеле Лутреля и Ноди вскружили Кристиану голову. Как он сам всегда мечтал быть героем на отдыхе! Когда Пьер пожимает ему руку, Кристиан краснеет. Настоящий мужчина — это волнует. Сидя за письменным столом, заваленным бумагами и окурками, Кристиан незаметно наблюдает за двумя гангстерами, лежащими на пляже и такими уверенными в себе. Его взгляд переносится на тела сопровождающих их молодых женщин, в которых угадывается услужливость и опытность. Кристиан соблазняет женщин только в мечтах, в жизни у него бывают случайные связи, оплачиваемые наличными. В его небольшом мозгу начинает созревать идея. Кристиан Борон мечтает теперь поступить на службу к Лутрелю, стать каидом в Париже. Пусть только представится случай, и тогда он покажет, на что способен.

Четырнадцатого июля в «Оазис» врывается полиция. После похищения тридцати трех миллионов полиция беснуется, устраивает облавы, полицейские проверки следуют одна за другой, нарушая нормальное течение торговли и рэкета. Закон молчания и хваленая солидарность мошенников дают трещину.

Комиссары Матей и Трюши, чемпионы марсельской сыскной полиции, получают анонимный звонок, информирующий их о подозрительных лицах в отеле Жозефа Феррана. Полицейские прыгают в автомобили, несутся в Бандоль.

Скрипят шины, хлопают дверцы, выпрыгивают полицейские с оружием в руках. Кристиан Борон видит, как его мечта трансформируется в реальность. Все так же захватывающе, как и в кино, даже озвучено. Сидя в своем кабинете, оторвав глаза от счетов, он завороженно слушает беготню, оклики, ругательства, звуки приближающихся шагов. Кристиан вытягивает шею. Мимо него с видом оскорбленной невинности проходит Жозеф Ферран с наручниками на запястьях в сопровождении двух полицейских. Кристиан не может удержаться, чтобы не помахать ему на прощание рукой. До этого момента его не трогали, теперь его очередь выхода на сцену. Когда к нему входят двое полицейских, он встает из-за стола, скрежещет зубами и встречает их убийственным взглядом. Никто его ни о чем не спрашивает, но он заявляет по возможности твердым голосом:

— Я ничего не скажу!

— Что ты сказал, недоделанный?

Когда его ударяют по щеке, ему кажется, что голова его разрывается. В своих мечтах он бы легко расправился с двумя фараонами, но от пощечины у него мутнеет в глазах. Он не успевает вытереть слезы, как… Бум! Второй удар обрушивается на другую щеку и отправляет его к шкафу. Чувствуя, что его мозг слабеет, Кристиан пытается спасти честь и визжит наподобие нервных девиц:

— Дерьмо!

После этого он закрывает глаза в ожидании новых ударов, которые не заставляют себя ждать и окончательно подрывают его дух. Можно говорить что угодно, но даже самые бездарные полицейские знают свое дело. Инспектора, обошедшиеся с ним так дурно, быстро понимают, что если этот хрупкий и впечатлительный молодой человек что-то знает, то достаточно немного потрясти его, чтобы он все выложил.

— Ну что, будем продолжать? — угрожающе спрашивает один из них.

Слабые нервы Кристиана сдают. По его загорелым, лишенным растительности щекам катятся крупные слезы. Ах! Как бы ему хотелось предаться своим галлюцинациям! Но эти грубые животные с волосатыми руками не дают ему передышки. Один из них хватает его за ворот, приподнимает и повторяет:

— Ну что?

— Они уехали, — хнычет Кристиан.

— Куда?

— В Кассис… в «Максим».

— Кто именно? Имена?

Кристиан секунду колеблется. Новая затрещина развязывает ему язык.

— Лутрель, Ноди.

Инспектора пулей вылетают из комнаты, оставив Кристиана на полицейских агентов. Протягивая руки для наручников, он смотрит в окно и видит инспекторов полиции, бегущих к автомашине, садящихся в нее и срывающихся с места.

Если в Кассисе сценарий облавы такой же, как и в Бандоле, то эпилог другой. Только полицейские врываются в зал ресторана, как трое мужчин за одним из столиков вскакивают с мест.

— Оставаться на местах! Руки вверх! — приказывает бригадир Блан.

Ноди открывает огонь с двенадцати метров из кармана пиджака. Бригадир хватается за живот и со стоном падает на пол. Лутрель живо выхватывает из-за пояса пистолет и стреляет подряд несколько раз. Инспектор Жак Бренон кружится на месте с простреленным коленом. Ренар тоже открывает огонь по отступающим стражам порядка.

— В сад! — приказывает Лутрель.

Чокнутый бросается к застекленной двери террасы, выходящей в сад, Ноди — следом за ним. Оба спрыгивают в сад и пересекают его без единой царапины. Цыгану везет меньше. Он становится жертвой правосудия. Лежащий на полу инспектор Бренон попадает ему в колено. Ренар легко ранен по сравнению с полицейским: пуля не задела кости. Цыган догоняет своих друзей, перезаряжающих пистолеты у каменной ограды.

— Быстрее! — подбадривает его Лутрель.

— Тебе хорошо говорить, а у меня лапа задета…

В тб время как Ноди продолжает стрелять по ресторану, Лутрель помогает Ренару перелезть через ограду. Он дважды стреляет по появившимся в окнах силуэтам. Затем трио садится в стоящую на другой стороне улицы машину.

Несмотря на расставленные заграждения, беглецам удается скрыться. Десять часов. Солнце уже высоко. День будет жарким.

Быстрым шагом, держа руки в карманах пиджаков, Лутрель и Ноди идут по улицам Марселя. Жара стоит такая, что под ногами плавится асфальт. Их одежда прилипла к потным телам, ноги распухли в туфлях из крокодиловой кожи, но они не замедляют шага. Время поджимает. Цыган отправился лечить свою ногу к знакомому врачу в старом порту. Лутрель и Ноди сворачивают на улицу Орг, к Лабессу, чтобы забрать деньги до прихода полиции. Пьер убежден, что полиция рано или поздно явится сюда. В голове Пьера вертится один вопрос: кто их заложил? Пока Лутрель не знает ответа. Но он слишком хорошо знает, что полицейские появились сначала в Бандоле, а затем в Кассисе не по воле случая. Кто-то навел их.

Улица Орг пустынна. Слишком жарко. Только в тени сидит группа детей. Лутрель и Ноди ныряют в подворотню, поднимаются по лестнице. Ноди тихонько стучит в дверь Доминика. В квартире никого нет. Никто не охраняет двадцать восемь миллионов, спрятанных в чемоданчике.

— Выбивай дверь, — хрипит Лутрель.

Ноди толкает дверь плечом. Они входят. Еще одна кража со взломом.

Чемоданчик стоит в спальне на этажерке, между двумя другими чемоданами. Ноди снимает его, проверяет содержимое и идет на кухню, где Лутрель заканчивает лаконичное послание: «Друзья арестованы, деньги забираю в целях безопасности и сохранности. Желаю удачи. П.» Несколько минут спустя друзья возвращаются обратной дорогой по улице Орг.

— Что будем делать, Пьер?

— Спрячемся у Корнелиуса, на Севастопольской улице, в квартире его приятеля Антуана Герини. А там будет видно.

Предложение Лутреля не очень устраивает Ноди.

— Ты что-нибудь имеешь против?

— Нет. Но я должен забрать Пьеретту из Кассиса. Я не могу оставить ее одну.

— Ты с ума сошел! — рычит Лутрель. — Полицейские прочесывают весь район. Сейчас не время.

Ноди пожимает плечами:

— Не беспокойся, Пьер. Малышка находится в нескольких километрах от отеля, никакой опасности нет. Я вернусь в начале вечера, встретимся у Боксера.

Мужчины расходятся без рукопожатия.

Квартира, которую Антуан Герини предоставил в распоряжение своему другу Корнелиусу, светлая, комфортабельная и со вкусом обставленная. Пьер думает, что. по-видимому, Корнелиус — лицо достаточно влиятельное в воровском мире, если авторитетный вор так его почитает. Это уважение началось со времен войны, когда Корнелиус стал несравненным специалистом в подделке продовольственных карточек: по словам знатоков, его карточки были более подлинными, чем настоящие. В квартире все предусмотрено для длительного проживания: набитый продуктами холодильник, полный бар, американский проигрыватель с дисками, книги, блоки американских сигарет. Но Чокнутый любит только коричневый табак, в поисках которого он тщетно обшаривает все ящики. Он наливает себе анисовой водки, едва разбавляя ее водой, выкладывает свой пистолет, ополаскивает лицо и выходит. Лутрель может прожить без женщины, но без «Голуаз» нет. Заперев дверь на два оборота, он оставляет ключ в условленном тайнике, под лестницей. Насвистывая, он спускается.

В обеденное время Марсель безлюден. По рельсам катят редкие трамваи, машин мало, балконы и окна завешены бельем. В этот жаркий день четырнадцатого июля на празднично разряженной улице Тюбано раздаются военные марши. Тротуары усыпаны разноцветными конфетти. Жирная бумага и бутылки из-под пива свидетельствуют о том, что народ гулял и танцевал всю ночь напролет.

Неожиданно улица наполняется пронзительными свистками и короткими приказами. Словно из-под земли вынырнувшие полицейские устанавливают заграждение в пятидесяти метрах от Лутреля. Бежать бесполезно: его пристрелят как кролика. С напряженными до предела нервами Чокнутый подходит к наблюдающим за ним полицейским.

— Ваши документы! — говорит бригадир.

В то время как Лутрель ищет свой бумажник, его окружают двое охранников и начинают обыскивать. Как хорошо, что он оставил пистолет у Корнелиуса. Он протягивает свое удостоверение.

— Вас зовут Рэймон Бернар? — неожиданно спрашивает бригадир.

— Здесь написано.

— И чем вы занимаетесь?

— Анисовой водкой.

Бригадир вертит в руке желтоватое удостоверение. Что-то кажется ему подозрительным, он пристально смотрит на Лутреля, отвечающего ему открытой улыбкой честного гражданина. Унтер-офицер наконец решается:

— Пройдемте с нами в отделение.

— Зачем? — возмущается Пьер.

— Штемпель вашего удостоверения очень нечеткий. Простая проверка.

Лутрель не спорит. Он знает, что его доводы не изменят решения фараона. Он послушно идет к фургону, где узнает, что заграждение поставлено для поимки двух опасных бандитов. Проходит несколько минут. Время от времени рядом с ним на деревянную скамейку садится вновь прибывший. Никто не возражает. Удушливый зной не располагает к разговорам.

Час спустя, получив новый приказ, полицейские снимают заграждение. Набив фургон, охранники с потными и красными лицами захлопывают дверцы. Машина трогается. Внутри фургона около двадцати человек, нечем дышать. Наконец фургон останавливается, дверцы открываются. Один за другим задержанные спрыгивают на землю под бдительным оком вооруженных автоматами охранников.

Чокнутый быстро оглядывает двор генштаба полиции Марселя. Он влип, по-глупому влип. Тем не менее он очень спокоен. В этот праздничный день полицейские силы явно сокращены, и Лутрель надеется, что ему удастся выпутаться. Все его чувства обострены, и он готов воспользоваться первой же возможностью, которая представится. Инстинктивно он оказывается последним в шеренге.

— Вперед, — командует бригадир.

Гуськом, под конвоем охранников, шеренга поднимается по лестнице, пересекает длинный коридор с серыми стенами, входит в тесное помещение с затхлым запахом. Все, кроме Пьера, оставшегося в коридоре из-за нехватки места.

— А этот? — спрашивает полицейский.

— Проводите его в комнату охранников, — отвечает бригадир.

— Слушаюсь, шеф.

Лутрель входит следом за охранником в просторную комнату, пропахшую потом и табаком. Ему указывают на скамейку возле огромной печи с открытой дверцей. Пьер молча подчиняется. С наигранной доброжелательностью он наблюдает за полицейскими, снимающими фуражки и ремни, расстегивающими вороты мундиров, кряхтя и жалуясь на адское пекло. Полицейские отпускают плоские шуточки, по очереди отправляясь в туалет. Пьер Лутрель наблюдает. В его голове уже созрел план. В двух шагах от него на стойке для винтовок висят автоматы. Нужно только выждать благоприятный момент.

Один полицейский любезно предлагает ему воды. Лутрель благодарит. Полицейский выходит и возвращается со стаканом в руке, протягивает его Лутрелю. Пьер подносит его к губам и пьет с нарочитой медлительностью. Подавая Лутрелю стакан, охранник неосмотрительно встает между ним и своим коллегой, которому поручено следить за Пьером. Лутрель допивает воду, облизывает губы и возвращает стакан.

— Спасибо, — говорит он. — Сразу полегчало.

— Не за что.

Охранник поворачивается к нему спиной, обменивается несколькими словами с вытирающим лоб полицейским. Момент подходящий. Лутрель делает прыжок, как хищный зверь. Обеими руками он с силой толкает своего благодетеля на другого полицейского. Оба заваливаются на цементный пол. Еще один прыжок, и Лутрель хватает со стойки автомат и наводит его на ошеломленных охранников.

— Ни с места! — рычит Лутрель.

Пятясь, он приближается к двери, выходит в коридор, закрывает дверь на ключ. С автоматом в руке он бежит по коридору до лестницы и стремительно спускается вниз. Ему остается до выхода около десяти метров, когда он наталкивается на группу полицейских. Не теряя хладнокровия, вместо того, чтобы беспорядочно стрелять, он начинает вопить:

— Держи его! Он удрал!

Не сбавляя скорости, он продолжает свой сумасшедший бег, увлекая за собой группу полицейских. В это время он слышит за своей спиной сигнал тревоги. Выбежав на улицу, он живо раздает приказы:

— Вы двое, налево… Вы трое, направо… Быстро! Обыщите все здания…

Он говорит таким властным и уверенным голосом, что все подчиняются. Одни полицейские убегают в сторону Епископской улицы, другие — в сторону Майорского бульвара. На Соборной площади становится тихо. Пьер Лутрель удаляется в свою очередь. На набережной Жольетт он прячет автомат в старую бочку и спокойно смешивается с толпой гуляющих.

Полиция еще не готова к тому, чтобы тягаться с ним силой.

КНИГА ВТОРАЯ

Полицейское лето

9

— Борниш, какими мы связаны узами?

— Франкмасонскими, шеф.

— А что такое франкмасонство, Борниш?

— Это всемирный союз просвещенных людей, объединившихся в целях интеллектуального и нравственного совершенствования человечества.

— Прекрасно, Борниш. А что нужно делать для того, чтобы масонская ложа была справедливой и непогрешимой?

— Она должна управляться тройкой. Пятеро должны заниматься ее просвещением. Семеро делают ее справедливой и непогрешимой. Пятеро… э…

— А пятеро, Борниш?

— Пятеро — это трое первых плюс один оратор и один секретарь: они несут свет. Семеро членов занимаются посвящением в таинство.

До сих пор все шло нормально. В конце я немного запнулся, но ответил правильно. Стоя перед столом комиссара Баньеля, начальника Первой мобильной бригады и моего шефа, заложив руку за спину, я держу мой первый устный экзамен, в то время как Жорж Дюрье, самый старший в группе, опустив голову, пытается сдержать смех. Как и Виллакампа, руководитель группы в период моего назначения в бригаду, Дюрье родом из Тулузы. Как и у Виллакампа, у него раскатистое южное «р». И он тоже бывший жандарм, пришедший в полицию по рекомендации жандармерии. Характерно, что он всегда начинает допросы с вопроса, приводящего обвиняемого в замешательство, а именно: «Где, как и почему вы родились?» Его приступы ярости, непредсказуемые и краткие, доносятся до последнего этажа особняка на улице Бассано.

Сейчас же, во время моего экзамена, на котором присутствуют Биллуа, полицейский-джентльмен, Гелтель, бретонец с бычьей шеей, и инспектор Идуан, сосущий свой зубной протез, он смеется исподтишка. Все они представляют группу захвата Первой бригады.

В просторной прямоугольной комнате с едким запахом мужского пота стоит удушающая жара. Сидящий за столом Баньель вынимает из кармана брюк связку ключей, выбирает один из них и открывает им ящик стола. Он достает из него фартук из белой кожи, закрывает ящик, подходит ко мне и опоясывает мою талию.

— Борниш, пройдитесь, — приказывает он.

Я ставлю ноги угольником, являющимся масонским символом нравственной чистоты, и делаю утиной походкой три шага. Баньель жестом останавливает меня.

— Отлично, отлично, Борниш. Можете идти отдыхать. Следующие!

Теперь моя очередь зубоскалить. Трое моих коллег выстраиваются вдоль стены, готовые приступить к испытанию по первому сигналу шефа. На цыпочках, чтобы не нарушать ритуала, я возвращаюсь к своему столу в углу комнаты. Я с удивлением смотрю на своих коллег. Мне всего двадцать пять лет, возраст несерьезный. И однако я с горечью и досадой думаю об этих своих затянувшихся делах, о нераскрытых преступлениях, о наших недостаточных средствах и грязных помещениях. Мне кажется, что мы теряем драгоценное время, сидя в четырех стенах и слушая наставления нашего бесконечно симпатичного патрона, занятого больше философией, чем репрессиями. Одному Богу известно, что Франция встречает свой национальный праздник четырнадцатого июля тысяча девятьсот сорок шестого года, переживая политические чистки, и что очаги волнений, начавшиеся после освобождения страны, еще не угасли. Мы победили благодаря союзникам, но мы истерзаны войной. После ее окончания прошло уже более года, но полиция по-прежнему ощущает нехватку во всем: в финансах и в оборудовании.

Ничего не изменилось в Первой бригаде с тех пор, как я впервые пришел в нее четвертого сентября тысяча девятьсот сорок четвертого года. Когда я подошел к дому сорок два по улице Бассано со тщательно сложенной во внутреннем кармане пиджака повесткой, я испытал шок: какой великолепный особняк! Перед тяжелой дверью из кованой стали и стекла стоял охранник. Я казался себе жалким в моем единственном поношенном костюме и стоптанных ботинках. Ровно в девять часов я переступил порог этого здания и увидел обратную сторону медали. Просторный холл был покрыт строительным мусором, как на стройплощадке. Из-за перегородки слева до меня доносились стоны допрашиваемых недостойных французов. Под монументальной лестницей из резного дерева была сколочена клетка наподобие крольчатника, в которой размещалась телефонная станция. Чиновник, отвечающий за ее работу, был завален карточками и поражал своей полной некомпетентностью. Холл был заполнен разного рода людьми: полицейскими, военными с перекинутыми через плечо автоматами, гражданскими с впечатляющими пистолетами, с подвешенными к поясам гранатами. Они подталкивали вперед испуганных субъектов, первых жертв чистки, которые содержались в тесной комнате со стилизованным замком на двери, оставшимся в наследство от счастливой эпохи.

За белым деревянным столом восседал безучастный ко всему привратник. Он неохотно поднял свои тяжелые веки, взял мою повестку и соблаговолил передать ее. После этого он снова сел на свое место и впал в летаргию. Наконец, через двадцать минут после звонка телефониста, он пробурчал:

— Второй этаж, направо: секретариат.

С тех пор прошло два года. Не считая разношерстных вояк, ушедших на другие арьергардные битвы, здесь царит статус-кво: та же ветхость, та же некомпетентность, то же безразличие. Секретариат по-прежнему занимает бывший салон, отделенный тонкой, обтянутой тканью перегородкой от бывшей столовой.

Архивные комнаты остались такими же пыльными. В фотолаборатории вместо бачка по-прежнему используют старую расколотую раковину. Камеры зловонны. Стены покрыты непристойными надписями. Подвалы по-прежнему оглашаются воплями избиваемых на допросе.

Моим первым шефом был Виллакампа, с внешностью мясника, носивший вельветовые брюки, краги и играющий в гольф. Он был моим первым учителем, давшим мне основы ремесла и научивший меня на попадать в профессиональные ловушки. Теоретически мой сегодняшний шеф, Эдмон Баньель, руководит в полиции группой по борьбе с бандитизмом. Светловолосый, среднего роста, элегантный в своем голубом костюме хорошего кроя, в белой накрахмаленной сорочке и бордовом галстуке, он интригует, чтобы ускорить свое продвижение внутри масонской ложи. Ежедневно Эдмон Баньель ходит по кабинету, вполголоса повторяя учение (наподобие требника), которое сделает его маниту, то есть заправилой тайной секты.

Если я хочу сделать карьеру в полиции, если я хочу однажды уехать из лачуги на бульваре Белльвилль, такой ветхой и сырой, что домовладелец даже не осмеливается просить с меня платы, если я хочу уйти от нужды и не приходить ночью в Чрево Парижа в поисках случайного заработка или работы в обмен на чашку бульона, как это было при оккупации, то я должен внимательно слушать его, когда он утверждает, что я сделан из того же теста, что и он, то есть я тоже могу стать Преподобным. Из трусости либо из мести, но мои коллеги поступают по такому же расчету. Вот почему уже больше месяца каждое утро, заступив в девять часов на дежурство, сидя за письменными столами, мы как прилежные ученики слушаем лекции по всемирной истории франкмасонства, по созданию Великой Ложи, изучаем ритуалы, рассказываем наизусть Декларацию прав человека.

— Приступим, господа, — говорит Баньель и добавляет: — Борниш, присоединяйтесь к остальным. Лишний урок вам не повредит.

Заставляя себя раболепно улыбаться, я присоединяюсь к моим измученным, но послушным коллегам.

В этот момент дверь открывается и мы видим в амбразуре маленького дивизионного комиссара Жилле. Он раздраженно говорит:

— Баньель, отправляйтесь в Министерство внутренних дел. Через час министр собирает у себя всех руководителей высшего и среднего звена.

— Господа, сегодняшняя ситуация непостижима!

Эдуард Депре, министр внутренних дел правительства Жоржа Бидо, строгим взглядом окидывает чиновников, собравшихся в конференц-зале его министерства. Здесь находятся лучшие силы полиции, ее сливки. Испуганно спрятавшись за спину шефа, я чувствую, что мое присутствие здесь неуместно. Роскошный интерьер, в котором я впервые оказался, вызывает во мне робость.

— Господин комиссар, вы действительно настаиваете на том, чтобы я сопровождал вас в министерство? — спросил я Баньеля в надежде, что он передумает.

— Вы понесете мой портфель, — заявил патрон.

Двадцать минут спустя я шагал с ним по Елисейским Полям. Мы свернули на авеню Марини, где находится Президентский дворец, и вышли на улицу Соссэ. Мы вошли в решетчатые ворота, и охранник проводил нас по усыпанной гравием аллее до приемной министерства, в которой уже дожидались люди со строгими лицами. Баньель шепнул мне на ухо:

— Справа сидят наши враги из полицейской префектуры. Не поворачивайтесь.

Получив предупреждение, я исподтишка поглядываю на наших «врагов». Первый, в полосатом костюме, с орденом в петлице, с редкими волосами и потухшим взглядом за очками, напоминающий протестантского пастыря, — Рене Дево, директор судебной полиции, резиденция которой находится на набережной Орфевр. Сотрудники прозвали его Рене-Подтяжка за преувеличенную страсть к разноцветным подтяжкам. Заложив руки за спину и нахмурив лоб, пересеченный глубокой вертикальной морщиной, Рене Дево ходит по приемной взад и вперед усталой походкой.

В углу комнаты сидит заместитель директора судебной полиции, мастодонт с лысым блестящим черепом. Он беседует с комиссаром Люсьеном Пино, главой уголовного розыска, зажавшим трубку между зубами. Я спрашиваю у Баньеля:

— А кто эти, слева?

Мой шеф поворачивает голову. Почтительно поприветствовав мужчину лет пятидесяти с седой гривой, выставившего напоказ розетку Почетного легиона, он сообщает мне:

— Это Жорж Валантен, наш директор. Он член Большой Ложи. А рядом с ним, высокий, с черными вьющимися волосами — это Мессаже — его заместитель. Они беседует с Вибо, директором службы контршпионажа.

Вытаращив глаза, я смотрю на Вибо, который всего на несколько лет старше меня. Изысканный, загадочный, в тридцать два года он уже директор такой устрашающей организации. Я совершенно зачарован этим молодым человеком, Роже Вибо, его строгой элегантностью, его пристальными, не мигающими глазами: он знает все секреты государства! В Сюртэ, сыскной полиции, ходят слухи, что он собирается преподать жестокий урок полицейским из префектуры, которые после Освобождения возомнили себя пупом Парижа.

Я умираю от желания поговорить с ним. Но невозможно перепрыгнуть через пропасть, разделяющую директора такой службы и молодого инспектора.

— Господа, вас просят пройти в зал.

Привратник в ливрее широко распахивает двери зала, которые закрываются, после того как я вхожу последним. Я чувствую себя мальчуганом, уцепившимся за юбку матери: я боюсь потерять господина Баньеля.

По приглашению министра все не спеша рассаживаются по местам. Наши «враги» приветствуют Шарля Люизе, префекта полиции, мужчину с седеющими волосами, зачесанными назад, с гладким и худым лицом, с выступающим кадыком и орлиным носом, на котором сидят очки в роговой оправе. Сотрудники префектуры садятся справа от стола.

Руководители Сюртэ садятся по левую руку министра.

Одиннадцать часов. В двери, скрытой за тяжелой портьерой, появляется Пьер Бурсико, генеральный директор Сюртэ, высокий, обаятельный, черноволосый. Он садится рядом с министром. В тот же момент входит командующий жандармерией, приветствует всех по-военному, снимает фуражку и тоже садится.

— Господа, наступило время подведения итогов, — начинает министр.

Он объясняет собравшимся цель данного заседания. С тысяча девятьсот сорок четвертого года страна горит в огне и тонет в крови. Были казнены коллаборационисты как на законном основании, так и без такового, были произведены обыски, часто без ордеров, кончавшиеся кражами и незаконным вымогательством. Но самое главное — это рост преступности, с которой необходимо эффективно бороться. Девиз дня — репрессии.

Далее министр докладывает о делах, в которых были скомпрометированы полицейские чиновники. Он убежден, что правосудие восторжествует, потому что оно должно торжествовать.

Сделав паузу, чтобы каждый мог вдуматься в его слова, Эдуард Депре продолжает:

— Господа, я призываю вас принять все необходимые меры, чтобы покончить с бандитизмом. Наша страна, столько выстрадавшая в период оккупации, не должна стать ареной кровавых подвигов организованных банд, преступная деятельность которых подрывает нашу экономику.

В то время как министр говорит, я изучаю окружающих его людей. У одних серьезные лица, у других — напряженные, у третьих — безучастные. Комиссар Пино играет под столом своей трубкой; директор Валантен все время чешет свой нос; префект Люизе без конца снимает свои очки и протирает их платочком из нагрудного кармана; мой шеф ерзает на стуле; полковник жандармерии, вытянув шею, слушает внимательно; в серых глазах Вибо сверкают ироничные искорки. Мой взгляд снова возвращается к круглому лицу министра, утяжеленному двойным подбородком. Густые брови и чаплинские усики придают ему сходство с рантье, в жизни которого было не много лишений. Я непроизвольно задумываюсь о тех французах, которые недоедали в эту жуткую зиму. Я сам из них: сто пятьдесят граммов мяса, девяносто граммов колбасы в неделю, пятьсот граммов сахара в месяц. На хлеб введены карточки; уголь практически невозможно достать; газ отключают каждый вечер в двадцать тридцать; электричество подается с перебоями между восемью и семнадцатью часами. Большинство из тех, кто держит сегодня в своих руках бразды правления, не знают, что такое жить по карточкам, иначе чем объяснить их жир?

Эдуард Депре заканчивает свой анализ.

— У кого-нибудь есть предложения?

В зале стоит полное молчание. Никто не хочет брать слово, чтобы не обнаружить несостоятельность своего ведомства. В этот момент, нарушая тишину, директор Валантен заявляет своим гнусавым голосом:

— Господин министр, работа полиции, дезорганизованная чисткой, постепенно нормализуется. Мы централизуем сведения, поступающие из семнадцати региональных ведомств, охватывающих всю территорию Франции. Я хотел бы особо подчеркнуть эффективность полиции Марселя, а именно комиссаров Маттея и Трюши, а также присутствующего здесь комиссара парижской полиции Баньеля. Мы констатировали, что самые опасные и серьезные преступления совершаются в этих двух городах: Париже и Марселе. К сожалению, в своей работе мы часто сталкиваемся с непримиримостью префектуры полиции, которая отказывается от всякого сотрудничества.

— Простите! — вмешивается префект Люизе. — Никогда еще вверенная мне судебная полиция не отказывалась от сотрудничества с вами, но совершенно очевидно, что преступления, совершаемые в Париже, прежде всего входят в мою компетенцию. Что же касается ваших чиновников, мой дорогой директор, то не только они подверглись чистке. Все служащие вверенного мне ведомства честно выполняют свой долг, несмотря на недостаток материальных и денежных средств и возложенную на них непосильную задачу.

Немного раскрасневшийся префект полиции вытирает свои очки и добавляет сухим тоном:

— Есть высказывания о том, что отдельные чиновники парижской полиции связаны с гангстерами. Эти оскорбительные и клеветнические заявления исходят из сыскного розыска. Разве в таких условиях может идти речь об эффективном сотрудничестве?

— Довольно, господа! — пытается урезонить их Эдуард Депре.

— Господин министр, я ничего не придумал. Мне чрезвычайно неприятно констатировать, что наши коллеги из Сюртэ распространяют подобную клевету!

Такой поворот событий явно не устраивает министра, который вопросительно смотрит на шефа своего кабинета, затем переводит взгляд на директора Сюртэ. Роже Вибо похож на мраморную статую. Он ждет своего часа. Если префект демонстрирует добрую волю, то, по всей видимости, ему неизвестно, что его чиновники сотрудничают с неким Жоановичи, известным торговцем, нажившимся на поставке металлов для немцев и черном рынке. В сорок четвертом «господин Жозеф» становится миллиардером и ведет роскошную жизнь. Хитрый и изворотливый, чувствующий, откуда дует ветер, он просачивается в организацию Сопротивления «Честь и полиция» и становится меценатом префектуры: у него есть свои люди на месте и даже собственный кабинет неподалеку от кабинета префекта. Роже Вибо известно, что Шарль Люизе наградил этого жизнерадостного, нечистоплотного и неграмотного Будду одновременно с шефом своего кабинета Эдгаром Пизани. Роже Вибо известно также, что Жоановичи и Лафон были неразлучными друзьями и в некотором смысле наследовали друг другу: Лафон был хозяином полиции в период оккупации, Жоановичи стал им после Освобождения. Наконец, Роже Вибо известно, что под началом Лафона, расстрелянного двадцать шестого декабря сорок четвертого, «господин Жозеф» изучил всю палитру коррумпированности, что он пользуется доверием преступного мира и, более того, его поддержкой. Роже Вибо известно все, но он ничего не говорит. Не потому, что он не доверяет своим коллегам, а потому что он такой человек: он не говорит, он действует. Без предупреждения. Он пришел на это совещание в качестве наблюдателя. Он слушает, запоминает, но по его лицу невозможно узнать его отношение к происходящему. Валантен снова берет слово:

— Господин министр, расследования, проведенные в Ницце, Марселе, Экс-ан-Провансе и Бандоле, позволили моему ведомству установить, что хорошо организованная гангстерская банда орудует как в провинции, так и в Париже. Банда чрезвычайно мобильна, имеет связи в провинции, захватывает фантастические суммы. Только налет на почтамт в Ницце дал ей прибыль в тридцать три миллиона. Комиссару Маттею удалось опознать личность главаря. Это Пьер Лутрель, опасный убийца, служивший в гестапо на авеню Фош. Он руководит самой вредоносной и беспощадной бандой.

Директор судебной полиции Парижа Рене Дево тотчас же вмешивается.

— Я не, знаю, насколько точны сведения моего коллеги Валантена в том, что касается этих секторов, но в отношении Парижа и его окрестностей я сомневаюсь, — говорит он желчным тоном. — Мы имеем достаточную информацию о деятельности преступного мира, в котором у нас есть надежные информаторы. (Он поворачивается к комиссару Пино.) Речь идет о разных бандитских группах, а не об одной и той же. Мы располагаем описанием примет, полученным от редких свидетелей. Разумеется, эти группировки необходимо нейтрализовать, поэтому я с великой радостью использую всякую информацию, которую нам могли бы предоставить наши коллеги из Сюртэ.

— Только на взаимных условиях! — неожиданно кричит мой шеф Баньель, хранивший до сих пор молчание и слушавший со скептицизмом. — Я констатировал, что уголовный розыск часто действует без предупреждения в моем секторе, испытывая подчас некоторое удовлетворение от того, что заключает под стражу наших информаторов!

Рене Дево покашливает, пряча глаза за очками, но воздерживается от замечаний. Баньель продолжает:

— В настоящее время я располагаю группой хорошо внедрившихся информаторов. — Он поворачивается ко мне, и все взгляды устремляются на меня. — Я тоже убежден в том, что наша работа будет эффективной, если мы объединим усилия наших двух управлений. В этом я вижу единственное условие успеха.

— Разумеется, разумеется, — одобряет комиссар Пино, подразумевая: «Говори, да не заговаривайся». — Я дам инструкции всем инспекторам бригады по борьбе с бандитизмом, которую мы только что создали. Она входит в подчинение уголовного розыска и работает под руководством старшего инспектора Нузея, опытного сыщика.

Министр смотрит на часы и встает. Остальные следуют его примеру. Словоблудие на высшем полицейском уровне закончено.

— Господа, — заявляет Эдуард Депре, — благодарю вас. Я уверен, что благодаря вашим усилиям наше правительство скоро будет гордиться своей полицией, которая покончит с бандитизмом!

На обратной дороге Баньель берет меня под руку.

— Борниш, — говорит он, — я, быть может, несколько опережаю события в том, что касается вас, но сейчас наступил момент показать, на что вы способны. Найдите себе информаторов. С завтрашнего дня вы располагаете собой. Если вы соберете мне информацию, я освобождаю вас на три дня от посвящения в таинство.

10

Столпившись в коридоре вагона первого класса, группа детей слушает, смеясь, белокурого семинариста в очках и очаровательную монашенку в капоре. Молодые служители культа шутят с херувимами, и их взгляды выражают беспредельную набожность и доброту. Это святое семейство вызывает у пассажиров различные чувства. Родители, на некоторое время избавившиеся от своего потомства, благодарят за это Господа. Большая часть пассажирок сожалеет, что такой привлекательный молодой человек посвятил свой пыл Всевышнему. Что же касается пассажиров, они все бесконечно огорчены, что такое волнующее создание, как эта девушка, отдалась душой и телом Иисусу. Поезд, следующий маршрутом Марсель — Париж, прибывает на Лионский вокзал. Семинарист и монашенка не спешат смешаться с беспорядочной вокзальной толпой. Со смирением, свойственным слугам Бога, они ждут, перебирая четки и уткнувшись носами в требник, когда пассажиры со своим багажом протиснутся к выходу. Оставшись вдвоем, они возвращаются в свое купе. Семинарист поверг бы в замешательство всех своих спутников: он обнимает монашенку.

— Ты с ума сошел, Рэймон! — шепчет Пьеретта, — а если нас увидят…

— В Писании говорится: «Если тебя ударили по одной ягодице, подставь другую!» — отвечает Ноди, заливаясь хохотом.

Взяв чемоданы в руки, переодетая в святош пара покидает поезд. Растворившись в толпе, они выходят из здания вокзала, идут мимо полицейской машины, спускаются по каменной лестнице, пересекают бульвар Дидро и попадают в «Кафе дю Миди», на углу Лионской улицы. Вокзальные часы показывают семь. Забыв о смирении, семинарист, пробираясь к бару, расталкивает локтями утреннюю толпу и заказывает два кофе со сливками. Молодые люди едва успевает отпить первый глоток из своих чашек, как в бар входит Пьер Лутрель и застывает в дверях, не обращая внимания на толкающих его людей. Ноди с трудом узнает его: на Лутреле седой парик, пряди волос выбиваются из-под серой фетровой шляпы. Бросаются в глаза пышные усы и очки в тяжелой роговой оправе. На Пьере черный костюм-тройка, в руках черный чемоданчик, что делает его похожим на доктора или нотариуса. Наконец Лутрель узнает их и протискивается сквозь толпу к стойке.

— Один черный кофе и один коньяк.

Он оплачивает, не торопясь выпивает, затем молча, без единого слова, идет к винтовой лестнице, ведущей в туалеты. Вскоре туда же направляется семинарист, а за ним монашенка. Спустя пятнадцать минут Лутрель, Ноди и Пьеретта, избавившись от своих нарядов, идут вдоль бульвара Дидро к стоянке такси.

— Улица Блондель, — говорит Лутрель шоферу.

В этот ранний час улицы почти пусты, и десять минут спустя они оказываются на улице Блондель. Шофер останавливается неподалеку от мусорных ящиков, и Пьеретту начинает тошнить от вони.

Ноди оплачивает проезд. Подхватив чемоданы, он ныряет в подворотню, примыкающую к кафе, поднимается по узкой лестнице, на которую выходит квартира Бухезайхе, и, запыхавшись, останавливается на небольшой темной площадке. Пьеретта стучит в дверь. Проходит некоторое время, наконец за дверью слышится шарканье ног йо паркету. Заспанный, недоверчивый голос спрашивает:

— Кто там?

— Это я, Жорж.

Бухезайхе узнает голос Ноди. Он морщится. Дверь кажется запертой на сто замков и запоров. Наконец Жорж открывает ее. Его черные волосы спадают прядями на глаза, левой рукой он поддерживает пижамные штаны, а в правой держит свой маузер.

— Что-нибудь случилось?

— Да, — говорит Ноди, уверенно входя в переднюю. — Лутрель придет с минуты на минуту.

Бухезайхе с озабоченным видом запирает дверь. Оставив чемоданы под консолью, Ноди и Пьеретта следуют за ним в салон. Все усаживаются в кресла. Бухезайхе трет глаза, зевает, затем повелительно хлопает в ладоши.

— Табор! — громко зовет он.

Почти в ту же секунду из-за портьеры, которой завешан вход на кухню, появляется молодой алжирец с внушительной мускулатурой и в широких шароварах. Он подходит к Бухезайхе легкой походкой.

— Кофе с гренками для всех. Шнель, шнель.

«Адъютант» исчезает за портьерой.

— Кто это? — спрашивает Рэймон.

— Мой лакей, — с видимым удовольствием отвечает Жорж. — Славный малый, один из уцелевших из североафриканской бригады, с улицы Лористон. Преданнее, чем немецкая овчарка.

Ноди и Пьеретта устало переглядываются, как бы говоря: «Бедный Жорж, он не мыслит свою жизнь без оккупационной армии…» Через некоторое время Табор бесшумно входит в салон, ставит на стол чашки, кладет приборы, возвращается на кухню и приносит поднос с серебряным кофейником (Жорж питает слабость к этому металлу), поджаренными ломтиками хлеба, маслом и конфитюром. Табор кланяется своему хозяину и исчезает. Тройка принимается за завтрак.

— Кто-то нас выдал, — внезапно сообщает Ноди. — Более того, мы все оказались в ловушке.

— Ты догадываешься кто?

— Нет, но мы обязательно узнаем это.

— Вчера, — говорит Бухезайхе, намазывая хлеб маслом, — я целый день слушал радио. Полиция арестовала Феррана и Борона. Похоже, что они столько всего наговорили, что у полицейских не хватило бумаги, чтобы записать все их показания. Были и другие аресты. Большой Жо очень беспокоился за вас, боялся, как бы с вами чего не случилось.

— Пронесло, — вздыхает Ноди.

Пьеретта, устав с дороги, дремлет. Бухезайхе продолжает жевать тартинки. Ноди закуривает сигарету и начинает шагать по комнате. Он подходит к Бухезайхе и спрашивает:

— А как насчет дела с Жо? О чем идет речь?

— О банке на улице Пон-Неф. Если сведения информатора подтвердятся, то завтра утром можно его брать. Настоящий блицкриг.

— Хорошо, Жорж, только, ради бога, говори по-французски.

— Яволь! — отвечает Бухезайхе. — А вот и Пьерро. Я узнаю его условный сигнал.

Шестнадцатое июля тысяча девятьсот сорок шестого года. Два дня спустя после бегства от марсельской полиции Пьер Лутрель переходит в атаку. Он в прекрасной форме. Накануне, выйдя от Бухезайхе, он отправился к Маринэтте на улицу Пасси. Он принял ванну, переоделся в чистое, надушенное белье и отбыл на встречу с друзьями перед магазином «Самаритэн», чтобы изучить место предстоящего действия.

— Жо, ты уверен, что водитель выходит из машины, чтобы помочь конвоирам грузить деньги? — спрашивает Лутрель у Аттия.

— Уверен, Пьер.

Лутрель сгорает от нетерпения. Он разработал план, чтобы сбить с толку полицейских. Подобного в их операциях еще не было.

— В чем состоит основная задача конвоирующих? — спрашивает он своих друзей, чтобы испытать их интеллектуальные способности.

— Охранять деньги, — хором отвечают Аттия, Бухезайхе, Дано и Ноди.

План налета разработан прекрасно, и жизнь должна это подтвердить.

Фургон останавливается перед дверью Генерального общества в шестнадцать часов сорок минут: последний клиент оставил помещение. На улице Пон-Неф движение почти отсутствует. Оба конвоира, молодые люди решительного вида, открывают дверцы и входят в здание. Почти в ту же секунду шофер выходит из кабины, держа в руке пистолет. Он будет охранять три метра дороги, отделяющих фургон от входной двери. Директор банка — человек предусмотрительный, поэтому мешки с деньгами тащат не конвоиры, а его служащие. Конвоиры эскортируют их, держа оружие наготове. После того как мешки закинуты в фургон, конвоиры запрыгивают вслед за ними и закрывают бронированные двери. Машина трогается. Вся операция занимает не более двадцати секунд.

Сидящие в угнанном автомобиле, на расстоянии ста метров отсюда, Аттия за рулем, Ноди рядом с ним, Бухезайхе и Дано на заднем сиденье, ничего не упускают из виду. Чокнутый оказался прав, как всегда: меры безопасности и быстрота операции не оставляют шансов для вмешательства. Они трогаются с места.

По улице Риволи в направлении к Пале-Руайяль медленно едет фургон. После сильной грозы, пронесшейся над Парижем, мостовые стали скользкими. Фургон осторожно проехал перекресток улицы Лувр. Близ улицы Оратуар машина стала набирать скорость. Рука водителя выжимает рычаг скорости, нога жмет на педаль сцепления. Однако этот маневр остается незаконченным. Твердый предмет с силой упирается в висок шофера, в то время как голос приказывает ему:

— Остановись!

Скорчившись у стенки, отделяющей кабину водителя от салона фургона, Лутрель медленно выпрямляется. В правой руке он сжимает другой пистолет, направленный на охранников.

— Не двигаться! Одно движение, и у вашего товарища не будет головы!

Фургон останавливается у ворот Тампля. Водитель, крупный пятидесятилетний детина, стонет:

— Не убивайте меня, не убивайте…

— Заткнись! — рычит Лутрель, сильнее прижимая дуло пистолета к его виску. Затем, обращаясь к неподвижно сидящим конвоирам, он приказывает: — Откройте дверцы!

Мужчины подчиняются, отодвигают стальную поперечную балку, широко открывают створки. Ноди уже прыгает на ступеньку фургона, за ним Бухезайхе и Дано. Рэймон обезоруживает охранников, передает мешки Жоржу и Абелю, закрывает дверцу. Лутрель ударом приклада оглушает шофера, выпрыгивает на мостовую и бежит к автомобилю, где его ждут друзья. Как только он оказывается в машине, Аттия трогается, разворачивается, и машина устремляется по улицу Лувр к набережной. Аттия смотрит на свой швейцарский хронометр, купленный на черном рынке, и восторженно произносит:

— Поздравляю, ребята, двадцать семь секунд!

11

С площадки автобуса, облокотившись на поручни, старший инспектор Эмиль Нузей смотрит на проплывающие за окном улицы Парижа. Стоит жаркая погода. Полицейский поддается очарованию набережных Сены, садов, прилегающих к площади Карусель, парижанок в коротких юбках, в туфлях на толстой подошве по моде стиляг. Часы Пале-Руайяля, напротив Комеди Франсез, показывают половину первого. Двадцать минут назад Эмиль Нузей вышел из здания судебной полиции на набережной Орфевр, примыкающего к Дворцу правосудия. Он сел в автобус двадцать первого маршрута в сторону вокзала Сен-Лазар, где должен пересесть на двадцать шестой автобус, останавливающийся на улице Пуассоньер, в пятидесяти метрах от его дома.

У старшего инспектора Эмиля Нузея очень хорошее настроение. Это видно по тому, как он надел свой баскский берет, точно посредине лба. Приехав в Париж, он почти не расставался с ним, с этим символом родного Беарна. Берет инспектора словно барометр: если он натянут до самых бровей и ушей — это свидетельствует о напряженности, тревоге или гневе. Одним словом, о состоянии депрессии. Если же лоб открыт, то настроение полицейского ясное.

В это солнечное летнее утро Эмиль Нузей чувствует себя вознагражденным за свое профессиональное рвение. В эйфории первых месяцев после Освобождения, увлеченный всеобщим мистическим преклонением перед коммунистической партией, Эмиль выступал за твердую и очищенную полицию. Однако перед лицом роста гангстеризма он стал настаивать на создании внутри уголовного розыска отдела по борьбе с бандитизмом.

Его шеф, комиссар Пино, и сам директор судебной полиции решительно поддержали его инициативу. Изучив положение с численным составом, префект полиции дал в конечном счете зеленый свет, и Эмиль Нузей был назначен главой бригады по борьбе с бандитизмом. Именно в это утро Эмиль узнал о своем назначении. Сразу после традиционных поздравлений он отправился на инспекцию своей новой резиденции, оазиса крыс и пауков, расположенной в мансарде пятого этажа. Здесь будет находиться его кабинет, куда необходимо провести телефон.

Сейчас инспектор горит желанием поделиться приятной новостью со своей женой.

Автобус скрипит тормозами, затем замирает на остановке «Пирамиды». Невысокий человек со смуглым лицом и черными глазами, в забавной зеленой шляпе и с импозантным золотым перстнем с печаткой на мизинце запрыгивает на уже набитую людьми площадку, расталкивает пассажиров локтями и опирается на перегородку. Кондуктор закрывает двери и подходит с билетным компостером в руке.

— Вокзал Сен-Лазар, пожалуйста.

Нузей резко оборачивается, услышав трансальпийский акцент. Он внимательно всматривается в нового пассажира.

— Ловера, что ты здесь делаешь? — спрашивает он громким голосом, не обращая внимания на окружающих.

К горлу Джузеппе Ловера подкатывает комок. Вот уж не повезло. Сегодня утром он приехал из Шелля, чтобы поработать на своем любимом маршруте «Пирамиды — Опера». За три-четыре поездки в оба конца волшебные руки карманного вора обеспечивают ему на некоторое время спокойное существование. И надо же! На кого он наталкивается? На самого Нузея!

Полицейский хорошо знает куррикулум витэ[1] Джузеппе Ловера, итальянца, своего рода вундеркинда, начавшего воровать с девяти лет. Сын знаменитого генуэзского карманника, он приехал в Париж в тридцать третьем году и специализировался на некоторых самых уплотненных маршрутах. Благодаря своему дару фокусника он пользовался авторитетом в воровском мире. Но удача не всегда сопутствовала виртуозу. Однажды инспектор Нузей, работавший в ту пору в бригаде по борьбе с воровством, поймал его за руку. Бумажник нарочито высовывался из кармана пиджака, это должно было насторожить Джузеппе. Но нет! Когда он вытянул его с присущим ему мастерством большим и указательным пальцами правой руки, он почувствовал слабое сопротивление. Увы! Бумажник был на цепочке! И ликующий Нузей привел артиста в свое логово на набережной Орфевр.

— Ты не отвечаешь мне? — настаивает Нузей. — Я ведь тебя предупредил, чтобы ты не появлялся в этом секторе.

— Господин комиссар, — пытается объяснить Довера, — я сел в автобус только для того, чтобы доехать до вокзала Сен-Лазар и сесть на поезд. Я хочу навестить кузину в Сен-Жермен.

— Я не комиссар, и ты не пытайся мне льстить, — говорит Нузей. — Убирайся, или я живо упеку тебя.

Ловера наклоняет голову, подходит к дверям и, воспользовавшись тем, что автобус сбавил скорость, выпрыгивает на мостовую. Нузей смотрит, как он боязливо удаляется по улице Пети-Шан, и его настроение становится еще лучше. Какие удивительные часы переживает он! После обеда он соберет своих будущих сотрудников и изложит им свой план. Работы у них будет невпроворот, это точно. Но для полицейского служаки это равнозначно блеску солнца Аустерлица.

На вокзале Сен-Лазар инспектор Эмиль Нузей делает пересадку на двадцать шестой автобус. Он поднимается и опирается о поручни.

— Пожалуйста, билет!

Перед ним стоит контролер. Нузей сует руку в карман пиджака. Он испытывает шок: бумажника нет! Эмиль начинает нервно выворачивать карманы. Кондуктор с сарказмом смотрит на него.

— Я потерял удостоверение, — гремит Нузей.

— За безбилетный проезд штраф — один франк, — нудит контролер.

Нузей вынимает из кармана мелочь, снова инспектирует свои карманы и напрягает память. Где удостоверение, черт побери? Может быть, он оставил его на столе? Нет, удостоверение было при нем, когда он сел в двадцать первый автобус, потому что он показал его кондуктору. Ответ может быть только один: инспектор потерял его где-то в пути. Вот досада! В бумажнике все его документы: полицейское удостоверение, водительские права — одним словом, все атрибуты безупречного служащего.

Прислонившись к стене или сидя на столах, свесив ноги, или оседлав стулья, полицейские молчаливо смотрят на своего нового шефа. Они представляют собой сливки, элиту, избранную расу полицейских уголовного розыска. Скоро их будут называть бандой Нузея. Эта банда не дышит благосостоянием: лоснящиеся лица, не привыкшие к нежной туалетной воде; мятые костюмы; бесформенные, не раз бывшие в починке туфли; плохо завязанные дешевые галстуки; сорочки с сомнительными воротничками. Однако эта банда скоро будет диктовать моду вплоть до воскресного белья.

Эмиль молча изучает свою команду, затем его взгляд падает на стену голубятни, где между двумя прогнившими балками он прибил гигантский план Парижа, купленный на распродаже в книжном магазине на бульваре Сен-Жермен. Он снова переводит взгляд на своих людей.

— Нас двадцать человек, — говорит он, — то есть по одному на каждый округ Парижа. Я сознательно опускаю пригород: налеты там редки, и я не думаю, что налетчики собираются там на свои сходки. Я продолжаю: в Париже, вместе с инспекторами судебной полиции и районными комиссариатами, нас сто восемьдесят человек. Таким образом, получается два инспектора на квартал, четыре квартала на округ. Вам понятно?

Инспектор Альбер Бриа, кетчист команды, утвердительно кивает головой, жуя гевинг-гам.

— Комиссариаты являются важным источником информации, которым не стоит пренебрегать, — продолжает Нузей, — тем более что наши коллеги поддерживают постоянную связь с муниципальной полицией, значительно превосходящей нас по численному составу. Необходимо регулярно к ним наведываться, отбросить всякие амбиции и личную неприязнь, завести с ними дружеские связи. Через сутки каждый из вас должен иметь точное представление о том, что происходит в вверенном ему секторе.

Эмиль Нузей достает сигарету из кармана своего пиджака, висящего на спинке стула, чиркает спичкой, делает глубокую затяжку и сплевывает крошки табака, прилипшие к губе.

— Наш второй козырь — это хозяева бистро и ночных клубов, — продолжает Эмиль. — Известно, что воры тратят деньги. Так было и так будет. Так вот, хозяева должны быть заинтересованы сотрудничать с нами, если они не хотят разорения. Клиентам не нравится, когда в кафе приходят полицейские и осуществляют контроль, я имею в виду полицейские проверки. Несколько повторяющихся десантов в одни и те же бары в течение недели, и я вас заверяю, что даже самые упрямые хозяева смягчатся.

— Это отвратительно! — шипит в углу костлявый инспектор Кальмежан.

Эмиль резко поворачивается к нему.

— Отвратительно? Может быть, но выбора у нас нет, — говорит он. — Чтобы успешно вести розыск, нам необходимы информаторы. Перейдем к лицам, которым запрещено пребывание в данной местности. Пусть это тоже кому-то не понравится, но необходимо помнить, что эти лица представляют для нас языки, которые развязываются. Я потребую от администрации тюрем, чтобы нам сообщали о каждом выпущенном на свободу, кому запрещено пребывание в Париже. В некоторых случаях мы будем выдавать разрешение на пятнадцать дней, которое может быть продлено, если мы будем в этом заинтересованы. Кальмежан скажет, что это отвратительно, что это напоминает шантаж, но я хочу подчеркнуть, что нелья смешивать полицию и мораль!

Нузей умолкает, делает затяжку, смотрит с удивлением на Бриа, пускающего пузыри своей жвачкой, и продолжает:

— Поймите меня правильно: мы должны сплести огромную паутину. Почти все наши довоенные информаторы перешли в гестапо. Нам приходится начинать с нуля. И последнее. Я хочу связаться с бригадой по борьбе с наркобизнесом, чтобы они передали нам свою конфиденциальную информацию. Я буду разговаривать с Рикордо. Вопросов нет? В таком случае желаю приятного вечера, господа.

Инспектора один за другим покидают прокуренную мансарду. Шесть часов утра. Нузей натягивает свой баскский берет, спокойно спускается по лестнице и отправляется на свидание.

Почти в то же самое время Анри Рикордо выходит из здания полиции по борьбе с наркобизнесом, гораздо более пристойного и чистого, чем помещения его коллег из бригады по борьбе с бандитизмом. Он идет по длинному узкому коридору. Вдоль стен стоят скамьи, на которых сидят проститутки и сутенеры, взятые во время облавы.

В момент своего образования эта бригада именовалась полицией нравов, целью которой была действительно охрана добрых нравов от злонамеренных посягательств. Теперь бригада занимается проблемами женской и мужской проституции, сутенерства. Одним словом, под их пристальным вниманием находится все разнообразие сексуальных отклонений в эту ханжескую эпоху.

Здесь необходимо сделать небольшой экскурс в историю. После возвращения к своим служебным обязанностям с четырьмя пулями в теле, которые хирурги так и не смогли извлечь, Анри Рикордо хочет взять реванш. Он поклялся снять шкуру со своего палача. Несмотря на мольбы своей жены Оливии, Рикордо, упрямый, как вандеец, жаждет мести. Он хочет один найти Лутреля и подвергнуть его такой же пытке.

— Иначе он еще выкрутится при хорошем адвокате и уйдет от правосудия, — повторяет он. — Поэтому я разделаюсь с ним сам, с глазу на глаз. На остальное мне наплевать.

Движимый чувством беспощадной ненависти, Рикордо расставил сети во всех секторах своей профессиональной деятельности. Он начал с проституток. До сорок пятого года проститутки делились на три категории: во-первых, проститутки, занимающиеся своей профессией в домах и находящиеся над наблюдением администрации; во-вторых, проститутки, работающие на улице и зарегистрированные в картотеке полиции. Они получали санитарную карту, откуда и их прозвище: «девушка по карточке». Рикордо покрывал тех из них, которые могли быть ему полезны. Кроме того, владельцы домов, оказывающие ему услуги и обещавшие предоставить любую информацию о Лутреле, пользовались режимом наибольшего благоприятствования.

И наконец, третья категория проституток — незарегистрированные в полиции. Некоторые из них могут быть задержаны во время облавы и отправлены сначала в госпиталь Сен-Лазар для осмотра, а затем в тюрьму «Петит-Рокетт». Наиболее сговорчивым из них Рикордо выдал временное (незаконное) разрешение на исполнение профессии. Он заключил также договоры с сутенерами и владельцами ночных клубов, которые незаконно нанимают танцовщиц. Все эти люди заверили Рикордо в своем сотрудничестве.

Инспектору Рикордо не известно, что весь воровской мир дрожит от одного имени Лутреля, что все информаторы предпочитают молчать, чем получить пулю в затылок.

Эмиль Нузей ждет своего коллегу в «Кафе дю Пале», напротив парадного входа во Дворец правосудия. Он хочет поговорить с ним тет-а-тет, без посторонних. Шесть часов тридцать минут. Час пик в самом разгаре.

Анри Рикордо в костюме цвета морской волны, в кремовой сорочке и галстуке гранатового цвета, с зачесанными назад густыми черными волосами входит в зал. «До чего же он красивый парень, — думает Нузей, — ему надо было быть киноактером». Они пожимают друг другу руки. Рикордо садится.

— Мой дорогой Анри (Рикордо улыбается, так как подобное обращение не свойственно Нузею), тебе, наверное, уже известно, что я возглавляю бригаду по борьбе с бандитизмом.

— Известно, — говорит Рикордо.

— Ты знаешь дно Парижа, я имею всю информацию о преступлениях, поэтому мы могли бы сотрудничать с тобой. Я буду передавать тебе свою информацию, а ты мне — свою. Как ты на это смотришь?

Маленькие глаза Нузея пристально глядят на Рикордо. Он подносит свою руку к берету, чтобы надвинуть его на лоб при отрицательном ответе.

— Почему бы и нет, — отзывается Рикордо, взвесив все «за» и «против», — но при одном условии: если ты найдешь Лутреля, ты предупредишь об этом прежде всего меня.

— Лутреля?

— Да, Лутреля. Я хочу сам рассчитаться с ним, посмотреть собственными глазами, как он будет подыхать.

Старший инспектор Эмиль Нузей хмурит брови.

— Анри, это деликатный вопрос. Закон, ты понимаешь…

— Мне плевать на закон, — настаивает Рикордо. — Он вдоволь потешился надо мной, теперь моя очередь.

— Хорошо, — уступает Нузей.

Час спустя, довольный прожитым днем, он возвращается домой. Он легко поднимается на третий этаж, сует руку в карман, достает ключи от двери. Его взгляд падает на сверток, лежащий на коврике. Он читает: «Моему другу комиссарио». Заинтересованный, Эмиль Нузей наклоняется, поднимает сверток и открывает его. Он громко и непристойно ругается. В его руке оказывается бумажник с удостоверением и всеми документами. Кроме того, он видит визитную карточку, подписанную: «Джузеппе Ловера».

— Дерьмо, — ворчит Эмиль, — он вынул его у меня в автобусе.

Так заканчивается первый рабочий день шефа бригады по борьбе с бандитизмом.

12

Корнелиус быстрыми шагами пересекает мост Шампини, спускается на набережную, идет вдоль берега, направляясь к кафе «Кислица». На ходу он бросает взгляд на уже смятую газету, складывает ее и прячет в карман пиджака. Корнелиус явно озабочен. Все утренние газеты восхваляют сегодня, девятнадцатого июля, марсельскую полицию.

— Фараоны ликуют, — ворчит Корнелиус, ускоряя шаг.

Не глядя на грязные воды Марны, не обращая внимания на шутливые замечания приятелей, которые, собравшись на площадке, удят плотву, Корнелиус, опустив голову, идет в свою таверну. Он угнетен прочитанным. Рэймон, официант, сервирует столы к обеду. Заметив хозяина, он спрашивает:

— Какое у нас сегодня дежурное блюдо, патрон?

— Мои яйца! — ревет Корнелиус, пересекая зал. — Это прибавит им темперамента…

Он пулей проносится по кухне, не отвечая на приветствие мойщицы посуды, хорошенькой девушки в короткой юбке, выходит в сад и направляется к Лутрелю, играющему в шары в паре с Ноди против Аттия — Фефе.

— Привет, ребята! — говорит Корнелиус.

— Минутку, — отвечает Лутрель, не поворачивая головы.

— У меня серьезный разговор, — настаивает Корнелиус.

Лутрель поднимает шар, крутит его в руке.

— Заткнись, — бросает он. — Лучше посмотри на игру аса…

Он концентрируется, делает три больших шага, бросает шар. Пять пар глаз следят за его полетом: мимо!

— Черт! — ругается Лутрель в досаде.

— Ты слишком много пьешь, у тебя дрожат руки, — качает головой Ноди.

Пьер резко поворачивается к Ноди, меряет его недобрым взглядом, но Рэймон дружелюбно улыбается ему. Лутрель не понимает, насколько Ноди озабочен его состоянием. Корнелиус снова обращает на себя внимание:

— У меня такое впечатление, что вы не читали газет и не слушали радио…

— Нет, — рассеянно отвечает Лутрель, подходя к столику и беря рюмку с анисовым ликером.

Корнелиус достает из кармана газету и протягивает Ноди. Тот разворачивает ее. Остальные подходят к нему, держа рюмки, и читают через его плечо. Улыбки исчезают с их лиц. Новости скорее удручающие.

Восемнадцатого июля, то есть накануне, в девять часов тридцать минут, полиция Марселя оцепила квартал Сэнк-Авеню: заграждения, автобусы, радиомаяки, автоматы, винтовки с оптическим прицелом — все было использовано. Полчаса спустя группа инспекторов бесшумно поднимается по лестнице дома шестнадцать по улице Орг. Один из них стучит в дверь Лабесса.

— Кто там?

— Телеграмма, мадам.

Дверь открывается. Группа вооруженных мужчин проникает в квартиру. Рене Лабесс глупым жестом прикрывает бигуди на голове, но никто не обращает на нее внимания. Полицейские разбредаются по комнатам. В салоне они застают Доминика в майке, Лилиан, приятельницу Кристиана Борона, пришедшую за новостями, и Мюгетту Мотта, с радостью узнавшую, что Лутрелю удалось уйти от полиции в Кассисе. В спальне полицейские обнаруживают Ренара. В кальсонах, сунув одежду под мышку, он собирался уйти в окно, несмотря на раненую ногу, когда двое полицейских хватают его и надевают наручники.

— Спокойно, — говорит он полицейским.

Вместо ответа он получает затрещину. За наглость. Ему дают понять, что это только прелюдия к тому, что его ждет в комиссариате. Поэтому Цыган не оказывает сопротивления, экономя силы для предстоящих допросов.

Продолжая чтение, Лутрель и компания узнают, что инспектора обнаружили один миллион в ящике буфета. И что комиссар Маттей благодарит за эту находку Кристина Борона. Лутрель легко представляет себе сцену: бледный от страха, дрожащий, как левретка, Борон все выложил. Жозеф Ферран при очной ставке со своим управляющим вознес руки к потолку, затем выгнул дугой брови и заявил полицейским, записывающим его показания:

— Что я могу добавить? Честное слово, ничего. Все сказано. Это не признание, это роман-эпопея!

Ноди складывает газету. Лицо Лутреля становится прозрачным. Хорошо знающий его Корнелиус испытывает легкую дрожь. Жозеф Ферран допустил неосторожность, посвятив в свои дела служащего. Ставка известна: жизнь за ошибку.

Не скрывая своей озабоченности, пятеро мужчин медленно садятся за стол в саду. Корнелиус разливает анисовый ликер. Лутрель залпом выпивает свою рюмку, затем наполняет ее снова дрожащей рукой и снова выпивает.

— Успокойся, старина, — пытается урезонить его Ноди.

Но ничто не может остановить Лутреля, когда он идет на поводу у своих инстинктов. Он берет бутылку в руку, подносит ее к губам и пьет большими глотками. Его щеки постепенно розовеют, глаза наливаются кровью. Он поднимается из-за стола, шатается, но продолжает пить. На его лбу выступают капли пота. Он ставит наконец бутылку на цветочную клумбу и начинает дико хохотать. Рэймон и Корнелиус подходят к нему в надежде успокоить его. Но Лутрель пьян и безумен. Он сует руку в карман жилета и достает пистолет тридцать восьмого калибра.

— Пьер, успокойся, — умоляет Корнелиус.

Но Лутрель не слышит его, как и никого другого в моменты психического кризиса.

— Пьер, убери свой пистолет, — говорит Корнелиус, не спуская с него глаз.

В ответ он слышит дикий хохот и выстрел. Лутрель стреляет в бутылку, стоящую в двух шагах от него. И он промахивается. В его глазах сверкает злобный огонек оскорбленного самолюбия. Он стреляет снова и снова промахивается. Пошатываясь, он готовится выстрелить в третий раз, но подошедший сзади Аттия хватает оружие. Он ставит подножку Лутрелю, и тот во весь свой рост растягивается на земле.

— Что происходит?

Все головы одновременно поворачиваются к двери кухни. Инспектор Ашиль с рюмкой в руке смотрит на присутствующих.

— Вы ведете себя неосмотрительно, — говорит он.

На берегу Марны рыбаки и гуляющие едва обратили внимание на выстрелы. В мире вообще и у Корнелиуса, в частности, происходит столько странных вещей, что это уже никого не удивляет. Однако инспектору Ашилю это не нравится. Как быстро он забыл о щедрых подношениях своих благодетелей! К нему снова вернулись апломб и ворчливые манеры полицейского. Бакшиш — это хорошо, но он не хочет рисковать своей карьерой. Жуя сигарету, инспектор приказывает:

— Уведите его. А вы пройдите туда, мне нужно с вами поговорить.

Аттия уводит Лутреля, продолжающего сопротивляться. Фефе помогает ему. Они направляются к лестнице, ведущей в спальни. Остальные следуют за Ашилем к бару. Корнелиус выпроваживает официанта на кухню, заходит за прилавок и разливает по рюмкам анисовый ликер.

— В чем дело, инспектор? — интересуется Ноди, недоверчиво глядя на Ашиля.

Полицейский наклоняется вперед, убеждается, что никто больше не слышит его, и тихо сообщает:

— Вам нужно вести себя тихо!

— Почему? — спрашивает Корнелиус.

— Потому что запахло жареным. Повсюду. В комиссариате мы получили инструкции: министр внутренних дел приказал прочистить весь сектор.

— Но это не впервые, — замечает Ноди с озабоченным видом.

— Нет, такой план, распространяющийся на всю территорию, разработан впервые, — возражает Ашиль. — Поэтому сидите тихо.

Полицейский поднимает рюмку, выпивает ее, ставит на место, поправляет свой китель цвета хаки, купленный на Блошином рынке.

— Я вас предупредил. Если узнаю что-нибудь новенькое, сообщу.

— Скажите, инспектор, когда вы снова заглянете к нам? — спрашивает Корнелиус, намекая на конвертик.

— Когда все немного утрясется, — резко отвечает Жюль Ашиль.

Согнув спину, полицейский удаляется на своем велосипеде с севшими шинами. Корнелиус машинально вытирает губкой прилавок, убирает пустую рюмку, наполняет другие. Ноди нарушает молчание:

— Ты думаешь, это действительно серьезно?

Хозяин «Кислицы» отвечает не сразу. Он качает головой, затем вздыхает.

— Если он отказывается от денег, значит, это действительно очень серьезно, — заключает он. — Фараоны готовятся к войне, надо быть начеку.

— Подождем, когда Пьер придет в себя, и примем решение, — говорит Ноди, проводя рукой по своим черным блестящим волосам.

Проходят часы. Аттия, Фефе и Ноди, угрюмые и молчаливые, обедают в зале ресторана. Шум и болтовня клиентов, элегантных и богатых людей, в большинстве своем парочек, приехавших провести день на берегах Марны, которые спокойно оплачивают счета, предъявляемые им Корнелиусом, раздражают их. Ноди, собиравшийся прогуляться с Пьереттой, начинает терять терпение. Он кружится по комнате, в которой сейчас Аттия и Фефе равнодушно играют в карты.

На берегу юноши и девушки в туфлях на толстых пробковых подошвах, с загорелыми лицами и руками голосят песни. Раздраженный Корнелиус выпроваживает бродягу, сбившего его в подсчетах. Атмосфера остается по-прежнему напряженной, когда в дверях появляется Лутрель. Его волосы взъерошены, в глазах красные прожилки, рубашка вылезла из бежевых габардиновых брюк. Он уверенно подходит к бару и просит у Корнелиуса чашку черного кофе.

— Мне плохо, — говорит он сиплым голосом.

— Сейчас сварю тебе кофе, — отвечает Корнелиус, включая кипятильник в розетку.

Лутрель с трудом делает глоток.

— Я ничего не помню!

Как бы желая утихомирить боль, от которой разрывается его голова, он обхватывает ее руками. Чашка кофе дрожит в его руке. Он подходит к столику, за которым сидят Аттия и Фефе, и садится на стул.

Ноди и Корнелиус в свою очередь придвигают стулья. Рэймон без вступления резко вводит Лутреля в суть разговора с Ашилем. Пьер, несмотря на недомогание, слушает внимательно и не перебивает.

— На некоторое время придется затаиться, — предлагает Аттия, надеясь воспользоваться случаем, чтобы спокойно вернуться в семью и заняться своими делами.

Его надежда не оправдывается.

— Нет, — говорит Лутрель сухим тоном. — Нет! Наоборот, мы будем совершать налет за налетом. Если фараоны хотят войны, они ее получат со всеми прелестями.

Дрожащей рукой он подносит чашку к губам, отпивает маленькими глотками горький кофе без сахара, ставит чашку на место. «Невероятно! — думает Ноди с восхищением. — Он уже полностью пришел в себя». Дурные новости действительно быстро протрезвляют Лутреля, хотя выглядит он неважно: его веки опухли, черты лица осунулись, он бледен. Но его мозг снова активно работает.

— Мы переходим в наступление! — сообщает Чокнутый.

Наступление заканчивается поражением. Нападение на банк драгоценных металлов проваливается из-за каких-то пятнадцати секунд. Это случается первого августа. Сведения получены совершенно точные. В восемь часов пятнадцать минут Лутрель и компаньоны проникают во двор литейного завода на улице Даро. Именно здесь банк плавит золото, полученное от ювелиров, и превращает его в золотые слитки для французского банка.

Незадолго до вторжения Лутрель, Ноди, Аттия и Фефе видят, как фургон, перевозящий благородные металлы, въезжает во двор здания. Сопровождающий его моторизованный эскорт тотчас же уносится. Чокнутый ударом приклада оглушает охранника, затем устремляется к фургончику с остальными компаньонами. Поздно! Фургон пуст. Пятьдесят килограммов золота находятся в надежном месте. Квартет упускает триста миллионов франков! Лутрель в ярости выбегает со двора. Аттия рыдает по своей уплывшей доле, позволившей бы ему безмятежно жить до конца своих дней.

— Не плачь, Жо! — говорит Лутрель хриплым голосом. — Мы еще возьмем реванш!

В то время как полиция прочищает Париж, гангстеры аннексируют часть берега Марны. Они часто обедают в Шампини, в заведении под названием «Таверна», посещаемом актерами. Хозяин «Таверны» — толстяк Марио Прост. Новая штаб-квартира расположена на расстоянии двух километров от «Кислицы». Но Лутрель отдает сейчас предпочтение «Марронье», бистро на другом берегу реки, хозяином которого является не кто иной, как Андре Финкбаймер, прозванный Рукавом. Однажды вечером его приятель бросил гранату с вынутой чекой в тулузском кафе «Радуга». Финкбаймер поймал ее. Он хотел бросить ее подальше, но она разорвалась в его руке. Он был награжден военным орденом. В «Марронье» Чокнутый чувствует себя как дома. Он пьет, играет в карты и в шары, стреляет по пустым бутылкам, выстроенным в ряд в саду.

Именно здесь, у старого товарища, Лутрель держит военный совет со своими друзьями.

— Что ты предлагаешь, Пьер? — нетерпеливо спрашивает Фефе.

Лутрель берет ручку из кармана Ноди и рисует топографию места будущего налета, прямо на белой скатерти.

— Вот. Это улица Мобеж. В следующую субботу, в тринадцать часов пятнадцать минут, почтовый фургон пятьдесят девять-пятнадцать-PM будет перевозить деньги на Северный вокзал. Как только фургон поравняется с этой стеной, Жо догонит его и притрет, чтобы он остановился. Фефе возьмет на прицел водителя и охранника, сидящих впереди, и поставит их к стенке. Рэймон и я берем на себя мешки. Прежде чем вернуться в машину, я разоружу почтовых служащих. Так будет надежнее, и у нас появится новое оружие. Вся операция займет одну минуту. Встречаемся в субботу ровно в полдень в «Кафе де ля Пэ». Все понятно?

Двадцать шестого августа тысяча девятьсот сорок шестого года, в разгар солнечного дня, операция разворачивается в соответствии с планом Лутреля. Французская почта теряет в этот день семь миллионов девятьсот пятьдесят тысяч франков.

Сидя на заднем сиденье в машине, едущей в Париж, Чокнутый завороженно смотрит на полотняные мешки, набитые банкнотами. Он улыбается, обнажая зубы, и шепчет:

— Удача возвращается к нам.

После облавы на Лазурном берегу, после депрессии у Корнелиуса, после провала с банком драгоценных металлов Лутрель опасался, что это уже закат его карьеры.

13

Эмиль Нузей плетет свою паутину. И первой мухой, попавшей в нее, оказывается консьержка дома девяносто три по улице Мобеж, полная женщина с проседью в волосах, тяжелой грудью и непрерывной трескотней. Двадцать шестого августа после обеда она убирала квартиру своей жилицы с третьего этажа. Нарушая закон, она вытряхивала покрывало в окно и стала свидетельницей захватывающего, как детектив, зрелища: «ситроен» преградил дорогу почтовому фургону. Из автомобиля выскочили вооруженные люди, поставили к стене охранников, забрали мешки и скрылись. Придя в логово бригады по борьбе с бандитизмом, взволнованная и запыхавшаяся, консьержка чувствует себя кинозвездой.

— Нет, этого я не видела… Этого тоже нет… Постойте, покажите-ка мне вот это…

Нузей показывает консьержке фотографию, снятую двадцать седьмого октября тысяча девятьсот сорок первого года полицией Ниццы: сжатые губы, жесткий взгляд. В то время Пьер Лутрель был всего лишь мелким злоумышленником.

— Не обращайте внимания на дату, — советует полицейский. — Для нас главное — это черты лица, форма, выражение глаз…

Женщина сосредоточенно рассматривает снимок, то поднося его ближе к глазам, то отодвигая от себя.

— Ну и рожи на ваших фото, как на подбор, — смеется она.

Нузей скрывает свое нетерпение за ангельской улыбкой. Он не хочет давить на единственного свидетеля налета, который может сообщить ему ценные сведения. Он устало смотрит на Бриа и говорит:

— Не спешите, мадам. Вам что-нибудь говорит этот снимок?

Мягкий тон погружает консьержку в новую медитацию. Она прищуривает глаза, в то время как Нузей нервно сминает пальцами сигарету. Наконец она говорит с некоторым сомнением в голосе:

— Это тот, кто тащил мешки с молодым типом?

— Да, мадам, — кивает Нузей. — Это он! Сейчас, правда, он немного старше, но это он. Браво, мадам! Вы — физиономист.

— Мне всегда об этом говорили. Из меня бы получился неплохой сыщик, не так ли? Я его сразу узнала… Как только я увидела его с мешками, я сразу подумала: какой красивый мужчина! И как хорошо одет! Совсем не похож на гангстера.

Нузей ничего не отвечает, но он удовлетворен: он узнал, кто осуществил налет на улице Мобеж, по крайней мере главаря. Теперь остается опознать других. Улыбаясь самой обаятельной улыбкой, он протягивает консьержке фото Рэймона Ноди. Консьержка, не задумываясь, выпаливает:

— Так это же тот молодой тип, который помогал элегантному. Он очень хорошенький…

— А шофера вы видели? — прерывает ее Нузей.

Она отрицательно качает головой:

— Нет. Было солнечно, и лобовое стекло отсвечивало. Я видела только шляпу.

Нузей думает, что двое других злоумышленников были, наверняка, те же самые, которые совершили ограбление почтамта в Ницце и о которых ему рассказал Пино по дороге из министерства.

— Мадам, еще немного терпения, — говорит полицейский, роясь в снимках. — Посмотрите эти фотографии, может быть, вы узнаете еще кого-нибудь. Вы прекрасный физиономист, я вам уже это сказал. Я сейчас вернусь.

Когда Нузей возвращается, консьержка держит в руке фотографии Бухезайхе и Фефе.

— Я могу идти, мсье? — спрашивает она.

— Минутку, — отвечает Нузей, — мы должны записать ваши показания. Бриа, проводи мадам к секретарю.

Нузей остается один в кабинете. Он очень доволен. Если Фефе хорошо известен судебной полиции, то Бухезайхе, разыскиваемый за сотрудничество с немцами, отныне обвиняется также в вооруженном нападении. Эмиль потирает руки. Связь Толстого Жоржа с воровским миром рано или поздно должна была вывести на его след.

В паутину Нузея попадается вторая муха. Это коммивояжер с рыжими волосами и веснушчатым лицом, который говорит с сильным акцентом парижского предместья. Он входит в кабинет старшего инспектора с сокрушенным видом человека, бесконечно сожалеющего о том, что сболтнул лишнее.

— Я не хочу быть замешанным в это дело, мсье, — повторяет он как литанию.

Он явно напуган.

— Они убьют меня! — стонет он, не в силах унять дрожание нижней губы.

— Да нет же, нет, — успокаивает его Нузей.

Однажды вечером в воскресенье молодой человек пошел со своей подружкой погулять по берегу Марны. Он четко разработал свой сентиментальный план: после ужина в кафе он рассчитывал увлечь свою спутницу в кусты, благоприятные для недозволенных ласк. Это были времена, когда молодые люди довольствовались тем немногим, что им предоставляла природа, когда каждая беседка, каждый темный уголок парка или сада укрывал мимолетную и некомфортную любовь. Итак, в тот вечер молодой человек прижимал к себе свою подругу на скамейке парка Сен-Мор, когда его внимание привлекла странная дискуссия. Двое мужчин громко беседовали, постоянно повторяя три имени: Жо, Серж, Моника.

Дискуссия разгорелась в отношении Моники. Затаив дыхание, молодой коммивояжер слушал, как некто Серж упрекал своего собеседника Жо в том, что он увел его жену. Движимый любопытством, молодой человек дополз, как змея, до края дороги, где обнаружил третьего человека, высокого и крепкого, молчаливо стоящего в стороне. Спрятавшись за деревом, юноша сумел разглядеть, что у самого высокого из тройки, Жо, был золотой зуб, резец, а также галстук, повторящий цвета французского флага. До сих пор они просто выясняли отношения, что, впрочем, типично для воскресного вечера на берегах Марны. Затем события приняли неожиданный оборот. Самый маленький из тройки, Серж, неожиданно завопил:

— Если ты не уплатишь мне пятьсот тысяч франков, ты пожалеешь.

Жо рассмеялся. Молчавший до сих пор человек подошел к ним и презрительно сказал:

— Жо, не трать на него слюну.

Он достал из кармана револьвер. Раздались три выстрела. Серж рухнул на землю. Оба мужчины сели в «делайе» и быстро уехали.

На следующий день молодой человек рассказал об этой сцене своему коллеге, брат которого служил в полицейском отделении Восемнадцатого округа: три дня спустя информация дошла до Нузея. Его подозрения разбудила «делайе». Бриа как-то сказал ему, что часто видит эту машину на улице Пюже, на Монмартре, перед бистро, владельцем которого является Альфред Бонер, бывший сутенер. Нузей порылся в архивах и узнал, что Бонер и Ноди вместе орудовали в Тулузе. Он установил также, что у них обоих был общий друг — Андре Финкбаймер, их командир по Сопротивлению, в настоящее время владеющий кафе «Марронье» в Сен-Мор по адресу: набережная Пети-Парк, сорок шесть, то есть неподалеку от того места, где коммивояжер был свидетелем убийства.

Эмиль Нузей положил на стол перед вторым свидетелем пачку фотографий. После долгого колебания молодой человек указал на две из них. Нузей нисколько не удивился, увидев на одной Пьера Лутреля. Он был поражен, когда молодой человек остановился на фотографии Жо Брахима Аттия, бывшего депортированного, которого полиция не трогала в знак благодарности и признательности за самоотверженность и героизм, проявленные им в Маутхаузене.

Нузей снова потирает руки. Лутрель, Ноди, Фефе, Бухезайхе и теперь еще Аттия. Банда вырисовывается. Остается ее обнаружить и накрыть. Даже полицейские имеют право тешить себя иллюзиями.

Большинство полицейских признают, что удача или провидение играют определенную роль в их работе. В течение долгих месяцев, а иногда и нескольких лет они топчутся на месте, ведут розыск «втемную», вкалывают, бездельничают, томятся, действуя как бы в тумане. И неожиданно небо проясняется, сведения накапливаются, и можно пускать в ход машину правосудия. Так произошло и с Нузеем. Он получает еще одно подтверждение о присутствии банды в «Марронье». Речь идет о случайном совпадении, счастливом случае, на который уповают полицейские. На этот раз необходимую информацию Нузею предоставляют двое полицейских.

Однажды вечером они патрулируют на велосипедах по улицам Сен-Мор, в своем секторе. Неожиданно со стороны набережной навстречу им едет автомобиль, наполненный смеющейся веселой компанией, стреляющей из огнестрельного оружия по деревьям. Полицейские нажимают на педали. Увы, машина уходит от них.

Проходит полчаса: полицейские снова натыкаются на автомобиль с зажженными фарами, стоящий перед бистро «Марронье». В машине никого нет. Полицейский постарше ставит свой велосипед у стены здания и вынимает блокнот, чтобы составить протокол, когда его коллега дергает его за рукав.

— Осторожно. Посмотри на номер.

Справа от номерного знака полицейский видит зеленый кружок, в котором выгравированы буквы С.Д. Машина принадлежит Министерству иностранных дел. Полицейский хмурит брови.

— Ты прав. Лучше не лезть, — говорит бригадир, убирая блокнот. — Сильные мира сего развлекаются…

Тем не менее они докладывают о происшедшем своему шефу, который передает информацию в комиссариат, из комиссариата она поступает в судебную полицию, а оттуда — в бригаду Нузея. На проходящем каждую неделю совещании инспектор Альбер Бриа, собирающий сведения по Восемнадцатому округу, восклицает:

— Вы видите, патрон, это та самая машина, о которой я вам говорил. Значит, банда посещает Альфреда Бонера на улице Пюже и «Марронье» Финкбаймера. Патрон, я думаю, они у нас в руках.

План Эмиля Нузея очень прост. Он заключается в том, чтобы захватить всю банду врасплох, когда она соберется в полном составе в «Марронье» или другом месте. Но Эмиль Нузей склонен думать, что захват произойдет на берегу Марны.

— Установите постоянное наблюдение, — приказывает он.

Легко сказать. Днем еще куда ни шло. Полицейские, переодевшись рыбаками, ловят плотву с мостика набережной Пети-Парк. Ночью это практически невозможно, а ведь именно вечером банда посещает кафе. Случается, что днем приезжают Жо или Бухезайхе на машинах с фальшивыми номерами, но банда никогда не собирается в полном составе. Если арестовывать их поодиночке, то банда может рассеяться, изменить свои привычки!

Эмиль Нузей сам приехал на место и пришел к такому выводу. Сидя в своей машине, он увидел Жо и Бухезайхе, вышедших из «Марронье» и укативших в «ситроене». Эмиль с трудом сдержался, чтобы не броситься в погоню за ними. Теперь он знает, где находится штаб-квартира знаменитой банды, о которой пишут все газеты.

— Продолжайте наблюдение, — говорит он своим сотрудникам.

Наблюдение дополняется расследованием. Соседи Финкбаймера рассказывают, что клиенты бистро часто играют в шары в глубине сада, освещая площадку фарами автомобилей. В их обществе бывают и очень красивые нарядные женщины, одна из которых неизменно закутывается в голубого песца и носит на руках коккера.

— Это все, что нам удалось узнать, патрон, — докладывает в рапорте один из полицейских.

Нузей не считается с расходами. Неподалеку от бистро он снимает павильон, откуда удобно вести ночное наблюдение. Судебная полиция дает свое согласие. Вооружившись биноклями, полицейские сменяют друг друга на посту. Теперь это вопрос времени. Терпение — один из козырей полиции. Наступит день, когда банда соберется в полном составе. К сожалению, в павильоне нет телефона, чтобы связаться с набережной Орфевр. Чтобы позвонить, полицейские вынуждены идти в соседнее кафе, где они рискуют быть замеченными владельцем или соучастниками Лутреля. Телефонные отчеты имеют место три раза в день: утром, в полдень и вечером. Каждый раз они ограничиваются короткой закодированной фразой: «Эмильенна, мы ничего не поймали».

Последнее время берет Нузея упрямо надвинут на лоб до бровей.

14

Съежившись в машине, везущей меня в Мо, я с трудом подавляю свое дурное настроение. Шесть часов утра: день только начинается, мне холодно, и я чувствую горечь во рту. Я ненавижу рассвет, ненавижу восход солнца. Впереди, рядом с шофером Крокбуа, дремлет Жорж Дюрье. Его черные волосы уложены, словно он едет на бал, руки скрещены, голова покачивается. Рядом со мной курит Гелтель, время от времени его раздирает чахоточный кашель. Мои веки тяжелы, как свинец. Я смертельно хочу спать, я почти не чувствую своего обмякшего тела. Марлиза спит сейчас на пружинистом матраце, положенном прямо на пол спальни в нашей двухкомнатной квартирке, которую я нашел на Монмартре. Ее белокурые волосы рассыпаны по подушке, рука положена под голову, ее стройное тело нежится в тепле постели. Я люблю смотреть на нее, когда она спит. Она кажется такой милой! Когда я впервые встретил ее три года назад в магазине «Прэнтан», куда был нанят сыщиком, у меня перехватило дыхание от ее красоты. Будучи от природы робким, я мог вымолвить только несколько идиотских слов типа: «Вы живете с родителями?» Она согласилась выпить гранатовый сок в кафе «Дюпон Сен-Лазар». Марлиза рассказывала мне о своей работе машинистки, а я ей — о своих мучениях с магазинными ворами. Она была такой же бедной, как и я. Мы решили объединить нашу нищету, не зная, что ноль плюс ноль равняется нулю.

В течение двух лет наша любовь проходила проверку в лачуге в квартале Белльвилля. Когда мы встречались вечером, усталые после рабочего дня, запыхавшиеся от подъема по лестнице на шестой этаж, к нашей мансарде, нужно было действительно испытывать большую нежность, чтобы демонстрировать друг другу те чувства, которые связывают мужчину и женщину. Недавно, во время рутинного расследования, я узнал, что в районе площади Бланш освободилась маленькая двухкомнатная квартирка, сдававшаяся за три тысячи франков в месяц и оборудованная газовой плитой, шумевшей, как дизельный мотор. С бьющимся сердцем я предстал перед домовладельцем, который, узнав, что я полицейский, охотно подписал контракт. Вскоре мы переехали, перевезя в тележке все наши пожитки, уложенные в картонные ящики. После переезда мы с Марлизой каждый вечер работали, как каторжные, пытаясь превратить эту трущобу в райский уголок. Возвращаясь с работы, Марлиза надевала на голову платок и прятала свой стройный стан в робу механика. Я нырял в свои солдатские брюки, затягивал их на талии веревкой. Я заделывал щели, она стирала. Она сдирала старые обои, я штукатурил. Мы молча вкалывали до поздней ночи: глаза у нас были красными и усталыми, лица осунулись. Но результат налицо: комнаты «заиграли», и только раковина сохранила свой затхлый запах, которым она пропиталась с тысяча восемьсот восемидесятого года.

Накануне мы легли спать очень поздно. Высунув язычок, Марлиза полировала двери, а я подвешивал карнизы для штор. В три часа ночи, измотанные, мы наконец улеглись. Я спал глубоким сном, когда в дверь застучали. Я встал, на ощупь взял брюки со стула, натянул их и, пошатываясь, пошел к двери, в которую продолжали колотить.

— Кто там? — спросил я, зевая.

— Комиссар Восемнадцатого округа, инспектор.

Я открыл дверь и взял в руки протянутое полицейское послание.

— Здесь сплошные коридоры. Я постучал в четыре двери, прежде чем вас нашел, — сказал он ворчливо.

Я закрыл дверь. Если мне не поставят телефон, то соседи скоро линчуют меня. Послание было лаконичным: «Машина заедет ровно в пять часов». Пожав плечами, я нырнул под одеяло к Марлизе, что-то пробурчавшей во сне. Я проспал до половины шестого и был разбужен сильными ударами ног в дверь и зычным криком Дюрье:

— Борниш, вы спите или вы едете?

Я запрыгнул в свои брюки и ботинки, натянул сорочку и пиджак. Выпив стакан воды, кубарем скатился с шестого этажа и сел в служебную машину.

— Коллеги в Мо задержали группу преступников. Мы едем за ними, — сообщил мне Дюрье и задремал.

В полицейском отделении находятся трое задержанных в наручниках, пристыженные и взбешенные оттого, что попались. При нашем появлении в глазах самого маленького из них, марсельца, вспыхивает тревожный огонек. Бригадир с явным удовлетворением рассказывает нам в кабинете комиссара, который еще не пришел, о поимке преступников:

— Было одиннадцать часов вечера. Я и двое охранников совершали обход по улицам Нантей-ле-Мо. Вдруг я вижу машину, стоящую перед входом на чулочную фабрику Вердье. Я соскакиваю с велосипеда и подхожу к «ситроену» с работающим мотором и торчащими ключами. Рядом стоят другой «ситроен» и грузовик с потушенными фарами. Я чувствую неладное и прячусь с моими людьми в тени. И что же мы видим?

— И что же вы видите, бригадир? — спрашивает Дюрье, приподнимая веки.

— Сначала ровным счетом ничего. Затем какие-то люди выходят из фабрики, держа в руках обувные коробки, которые они кидают в грузовик. Процедура повторяется несколько раз. Мы вынимаем пистолеты, выбегаем из тени. Я кричу: «Руки вверх! Полиция!» Трое воров подчиняются.

— А остальные? — вежливо спрашивает Гелтель.

— Они убегают. Мы надеваем наручники на троих мошенников, входим на фабрику, освобождаем связанного сторожа и возвращаемся в комиссариат.

Два часа назад мы вернулись на улицу Бассано. Дюрье нервно расхаживает по кабинету Баньеля. Время от времени он останавливается, меряет взглядом Мариуса Машу, стоящего в наручниках посредине комнаты. Сидя за письменным столом, патрон бесстрастно присутствует на допросе. Идуан присел на край стола и свесил ноги. Гелтель, засучив рукава, ждет приказа, чтобы перейти к прямым действиям.

Опустив голову, Мариус упрямо молчит, несмотря на все проклятия Дюрье. Я чувствую себя очень неуютно и виновато, наблюдая за вышедшим из себя Дюрье, за Гелтелем, судорожно сжимающим и разжимающим кулаки. Меня тошнит от предчувствия предстоящей бойни.

— Итак, — повторяет Дюрье, — ты отказываешься называть своих сообщников?

Машу продолжает разглядывать острые носы своих ботинок. Ни один мускул его лица не вздрагивает. Время от времени он быстро сглатывает слюну, что выдает его тревогу. Допрос продолжается уже больше часа. На смену сладким увещеваниям приходят прямые угрозы. Я чувствую, что мы подходили к моменту, когда слова будут заменены действиями, и мне становится жалко марсельца. Гелтель разделает его под орех. Это первый серьезный допрос, на котором я присутствую.

— Прекрасно, если ты не хочешь говорить, раздевайся! — приказывает Дюрье.

Мариус, очевидно, не понимает. Он поднимает голову и вопросительно смотрит на полицейского.

— Раздевайся, тебе говорят! — ревет Дюрье. — Ты не хочешь говорить одетым! Может быть, раздетым тебе будет легче развязать язык. Я вижу, что хорошего отношения ты не понимаешь. Переходим ко второму акту, а именно к драме!

Он подходит к марсельцу, срывает с него наручники, пиджак и сорочку и бросает их в угол кабинета.

— Брюки, быстро!

Машу расстегивает ремень, спускает брюки, медленно поднимает одну ногу, затем другую и остается в кальсонах.

— Обувь!

Машу разувается.

— Теперь кальсоны! Давай, быстро!

Машу повинуется. Теперь он стоит голый посредине комнаты. На нем остались только серые носки.

Гелтель резко заводит ему руки назад и надевает на них наручники. Лицо пленника искажается от боли.

Гелтель стоит напротив Машу, широко расставив ноги. Он поднимает руку.

— Отставить, — приказывает Баньель, не вставая со своего места. — Секунду, Гелтель. Мариус все обдумал и теперь готов говорить, не так ли? Ваше признание вам зачтется.

Машу растерянно смотрит на него, разжимая губы.

— Я ничего не знаю, мсье. Меня позвали в последний момент… Я слышал только три имени: Фуин, Деде и Ритон. Я ничего больше не знаю.

— Не валяй дурака! — ревет Дюрье. — Знаем мы твою песню: «Я ничего не знаю, мсье». Только со мной это не пройдет, даю слово Дюрье!

Баньель перебивает его, раздосадованный, и снова обращается к Мариусу:

— Значит, вы отказываетесь говорить?

Машу пожимает плечами и отворачивается. Наши взгляды встречаются. Он, конечно, бандит, но его отчаяние волнует меня и заставляет даже сожалеть о том, что я выбрал эту профессию, некоторые ее методы возмущают меня. Я против силовых действий, к которым прибегают в полиции, хотя и понимаю, что в отдельных случаях ничего другого не остается в борьбе против безжалостных и развязных бандитов. Я медленно выхожу из своего угла, подхожу к Машу и пристально смотрю ему в глаза.

— Носки, — просто говорю я.

Дюрье с жалостью смотрит на меня. Гелтель поднимает глаза к потолку. Баньель смотрит на меня с интересом. Машу отводит глаза, не выдерживая моего взгляда. Не повышая тона, я продолжаю блефовать:

— Нам все известно, Мариус! Так что не стоит отрицать. Ваша ошибка состоит в том, что, отправляясь на операцию, вы все надели одни и те же носки!

Еще в машине я заметил, что на троих задержанных были одинаковые носки. Это не могло быть простым совпадением. Я пришел тогда к заключению, что преступники давно знают друг друга и уже совершали вместе ограбления на других фабриках. А в наше время всеобщего дефицита носки столь же редки, как и икра.

Машу сглатывает слюну, облизывает губы. Указательным пальцем я приподнимаю его подбородок.

— Итак?

— Я вам все сейчас объясню, — вздыхает он.

Мариус не крутой парень, а слабый человек, начавший воровать, потому что нужно жить и есть. Он безработный маляр. Он таскается по бистро на улице Сен-Дени, где вербуют рабочую силу. Он готов говорить, но он действительно почти ничего не знает.

— Дело в Мо мне предложил Жильбер Дешан, — объясняет он. — Перед этим мы уже вместе оперировали в Молльене, награбив два грузовика носков.

— Кто этот Дешан? Где его можно найти?

Машу хмурит лоб, колеблется, затем решается:

— Клянусь, я не знаю его адреса. Это бретонец, с которым я встречаюсь на улице Сен-Дени.

— А точнее?

— Он часто бывает в кафе «Пети-Тру» на улице Траси. Его две женщины работают на улице Блондель, у подруги Бухезайхе…

— А кто это?

Мариус кусает губы, качает головой:

— Я не знаю его. Я слышал, что он работал на улице Лористон. Очень опасный тип. По словам Дешана, он часто исчезает. Должно быть, у него есть другие дела.

Машу умолкает. Я чувствую, что он напряжен. Может быть, он знает больше, но не хочет переступать грань, отделяющую сбившегося с правильного пути парня от информатора.

— Как выглядит этот Дешан?

— Невысокий, коренастый, с большим золотым хронометром.

Машу подписывает свои показания. Коллеги поражены моим успехом. Баньель спрашивает с улыбкой:

— Что вы сейчас намерены делать, Борниш?

— Если вы не против, патрон, я хочу сходить в архив и выяснить, кто такие Бухезайхе и Дешан. Кроме того, я хотел бы также заглянуть в архив судебной полиции на набережной Орфевр.

— Вы защищаете честь Франции, мой дорогой Борниш.

15

Бар «Пети-Тру» принадлежит плотному корсиканцу с рябым мясистым носом, не спускающему темных подозрительных глаз со своих официанток в юбках с большим разрезом. В глубине зала, под деревянной лестницей, клиенты, сдвинув шляпы назад и куря сигареты, непрерывно играют в карты. Время от времени в баре появляется вульгарная девица, заказывает «Виттель», затем исчезает в туалете. Один из игроков сразу же встает и идет следом за ней. Через некоторое время он, улыбаясь, возвращается к столу и берет карты.

Когда мы входим в прокуренный зал, все взгляды устремляются на Марлизу. Мужчины оценивающе смотрят на ее ноги. Мы садимся за столик.

— Два «Моминетта»!

Я тщетно пытаюсь определить среди игроков Жильбера Дешана, так как быстро замечаю, что все здесь носят на руке огромные хронометры, купленные на черном рынке: роскошь, в которой не могут себе отказать мошенники. Я мелкими глотками потягиваю аперитив, громко беседуя с Марлизой, скрестившей свои восхитительные ноги. Подвешенные над кассой часы показывают восемь. Момент кажется мне подходящим, и я начинаю действовать. Я встаю из-за стола, провожу рукой по коленям Марлизы и иду к табачному киоску, который я заметил по дороге на улице Сен-Дени. Купив пачку сигарет, я прошу жетон, иду в телефонную кабину и набираю номер бара «Пети-Тру».

— Это Макс. Жильбер Дешан там?

— Минутку, — отвечает корсиканец.

В трубке слышен шум голосов в баре, затем некто спрашивает:

— Кто это?

— Это Жильбер?

— Да.

Я вешаю трубку, выхожу из кабины и быстрыми шагами возвращаюсь в бар. Жильбер Дешан, недовольный, что его оторвали попусту от игры, направляется обратно к столу. Марлиза шепчет мне.

— Это невысокий тип с кудрявыми волосами, в коричневом костюме.

Мы заказываем еще один аперитив, выпиваем и уходим.

— Возвращайся домой и заканчивай натирать паркет, — говорю я Марлизе. — Не жди меня.

Я твердо кладу руку на плечо мужчины, упираясь пальцами в трапециевидную мышцу внизу шеи, очень болезненную при сжатии. Но я не сжимаю.

— Дешан?

Бретонец с удивлением поднимает голову и изучающе смотрит на меня. Девять часов вечера.

— Полиция! Пройдемте со мной.

— В чем дело?

— Простая формальность, через десять минут вы будете свободны.

Мы идем пешком по улице Траси, срезаем улицу Сен-Дени, сопровождаемые чириканьем проституток, и подходим к комиссариату квартала, находящемуся на узкой улочке Торель. Мой пленник очень послушен. Он лишь слабо поеживается, переступая порог отделения, где, показав удостоверение дежурному полицейскому и передав ему Дешана, я иду звонить в бригаду и прошу срочно прислать за мной служебную машину. Я преследую нехитрую цель: заставить бретонца признать совершение краж в Молльене и Мо. Когда завтра утром Баньель придет в кабинет, он увидит на своем столе оформленный и подписанный протокол.

Полчаса спустя мы едем в направлении улицы Бассано.

Начинается схватка. Жильбер Дешан весь собран, он начеку и не спускает с меня внимательных глаз. Я молча и иронично смотрю на него. Он, как и говорил Машу, невысокий и крепкий, но хронометра у него нет, только прямоугольные часы в тонкой золотой оправе и бриллиантовые запонки. На нем шелковая кремовая сорочка с вышитыми инициалами Ж.Д., чуть выше сердца. У Жильбера низкий лоб, жесткие черные волосы, холеные руки с ухоженными ногтями. Он первым переходит в наступление:

— Почему вы привезли меня сюда?

Я по-прежнему улыбаюсь с загадочным видом. Наконец я говорю:

— Как будто ты не знаешь!

— Честное слово, нет.

— Оставь!

Я умолкаю намеренно, хотя мне и не терпится как можно быстрее покончить с этим, ткнуть ему в нос признание Машу, получить его собственное и вернуться домой к Марлизе. Но необходимо выждать, пока им овладеет беспокойство. Я должен подождать, прежде чем выложу свои карты. Может быть, он скажет и больше, чем я рассчитываю услышать. Чтобы убить время, я задаю ему рутинный вопрос в стиле Дюрье:

— Где ты родился?

Дюрье сейчас спит в своем пригородном домике. Каждый вечер после ужина он выкуривает трубку, выгуливает собаку и спокойно растягивается в своей кровати с медными трубками в стиле начала века. Я посмеиваюсь над ним, но он обладает тем, чего нет у меня: безмятежностью. Как только он заканчивает дежурство, полицейские проблемы перестают для него существовать до девяти утра следующего дня.

— В Понтиви, — отвечает мне Дешан.

Красивое место. Я был там однажды до войны на каникулах. Понтиви находится на Блаве. Здесь изготовляют полотно. Я люблю Бретань и люблю бретонцев.

— Послушай, Жильбер, если ты здесь, значит, по серьезному поводу, можешь не сомневаться. Сутенерство меня не интересует.

— Какое сутенерство?

— Я имею в виду улицу Блондель. Я не вяжусь к тебе с вопросами, на какие деньги ты живешь, одеваешься и покупаешь бриллианты. Я вижу, что в средствах ты не стеснен, но меня это не интересует. Видишь ли, я питаю слабость к носкам. Забавно, правда?

Жильбер Дешан смотрит на меня недоверчиво. Я достаю из кармана сигарету, закуриваю и пускаю дым в потолок. Затем продолжаю:

— Поскольку я добрый, я хочу помочь тебе, Жильбер. В Молльене и в Мо есть люди, которым нравится изготовлять носки. Тебе известно, кто их носит? Нет? Мошенники с улицы Сен-Дени. Представляешь себе?

Я вижу, что моя тирада потрясает его, поэтому продолжаю:

— Я пришел за тобой из-за носков. На тебя ссылаются твои приятели, пойманные с поличным. Так что выбирай: либо ты признаешь факты, и мы договариваемся в наших общих интересах, либо ты их отрицаешь и в таком случае проводишь ночь здесь, а завтра мы устраиваем тебе очную ставку с приятелями. Против тебя сейчас уже трое, но я попытаюсь поймать и других, так что чаша весов склоняется не в твою пользу. Что же касается источника твоих доходов в «Пети-Тру», то можешь не волноваться, об этом я тоже позабочусь.

Возможность лишиться ежедневных доходов производит на Дешана более сильное впечатление, чем обвинения в грабеже. Таковы сутенеры. Женщины для них важнее всего. Они обеспечивают им заработок и покой. Пока женщины наполняют их копилку, сутенеры чувствуют себя в безопасности, независимо от политических конфликтов, войн и бомб, взрывающихся над Хиросимой. Жизнь без женщин становится для них кромешным адом.

Жильбер Дешан не исключение. Он принадлежит к сутенерскому братству, разветвления которого опутывают землю: содержатели игорных домов и домов терпимости. Через них хороший полицейский может узнать очень многое о предстоящем в воровском и преступном мире. Баньель, выйдя из министерства после совещания, порекомендовал мне обзавестись собственной сетью информаторов. Случай представился, так как судьба Жильбера Дешана находится в моих руках. Я мягко наступаю:

— Пока у тебя есть еще возможность выкарабкаться.

— Что я должен делать? — спрашивает Дешан, подняв брови.

— Работать на меня.

Я говорю это небрежно, как если бы речь шла о чем-то совершенно естественном. Но он весь напрягся.

— Что это значит?

— Это означает, что мне необходимы информация, сведения. Кражи меня не интересуют, но настоящие преступления, например…

— Но откуда же мне знать о настоящих преступлениях?

— Ты знаешь Бухезайхе?

Он смотрит на меня ошеломленно, не понимая, почему я произнес это имя.

— Знаю.

— Так вот, он меня интересует. Он был в гестапо, так?

— Да, черт возьми.

— И он на коне!

— Похоже.

— Итак, баш на баш. Ты мне сообщаешь, где я могу его взять, а я тебе прощаю за это одно дело.

— Как это, одно?

— Очень просто: одна информация равняется одному делу. Три — трем и так далее.

— Ну, это уж слишком! Я столько не воровал. Разве что вот с Деде-Баском.

— Это кто?

— Хороший парень. По воскресеньям мы ездим с ним в Шампини поиграть в шары. Если я вам окажу услугу, вы действительно оставите меня в покое?

— Посмотрим.

— Бухезайхе тоже ездит в Шампини с Жо Аттия, в бистро. За короткое время они набили себе карманы с Лутрелем, Ноди и Дано. Только последних вы лучше не трогайте.

Упоминание имени Лутреля заставило меня подскочить. Я снова перехожу в наступление:

— Послушай, заключим пакт: я прощаю тебе дело с носками, а ты мне сообщаешь о банде. Договорились?

Дешан в течение минуты взвешивает все «за» и «против». Наконец он говорит:

— Идет. Но это остается между нами?

— Даю слово.

— Хорошо, тогда слушайте. Аттия и Бухезайхе часто приглашают девиц из «Шабане» или «Уат-Ту-Ту» в «Таверну» Шампини. Остальные тоже часто там бывают. Когда они все будут в сборе, я позвоню вам, и вы их всех тихо возьмете. Они будут пьяны, и я спрячу их пистолеты в прилавок. Только не забудьте для проформы арестовать и меня с Баском.

Я ликую. Когда Баньель появляется в кабинете, я подробно рапортую ему обо всем. Он тоже в восторге. В присутствии всех членов бригады патрон излагает свой план действий. Нам остается только ждать звонка Дешана.

— Господа, — заявляет Баньель, — мы должны пометить в календаре эту дату: двадцать третье сентября тысяча девятьсот сорок шестого года. Благодаря Борнишу сегодня вырисовывается наше будущее торжество над префектурой полиции.

16

Двадцать пятое сентября тысяча девятьсот сорок шестого года. Группа инспекторов спускается по широкой и обветшалой лестнице судебной полиции, задевая плечами почерневшие от времени стены, выходит в квадратный двор набережной Орфевр и прыгает в машины с уже заведенными моторами. В то же самое время вооруженные полицейские в касках садятся в автобус. Парижская полиция отправляется на штурм, сопровождаемая воем сирен и пятьюдесятью мотоциклистами. Всего около трехсот пятидесяти человек. Восемнадцать часов тридцать пять минут.

Мобилизация начинается по звонку Нузея. Напав на след гангстеров в кафе «Марронье», Эмиль, сдвинув берет на глаза, не покидает больше свою обсерваторию. Только что он посетил кафе с инспекцией, и он входит в раж. Столь долгожданный день наступил: банда вся в сборе. В полумраке зала он заметил оперевшегося о стойку бара Бухезайхе, беседовавшего с друзьями, стоявшими спиной к Нузею. Эмиль бросился в соседнее кафе, чтобы позвонить оттуда комиссару Пино.

— Патрон, они здесь…

— Уверен?

— Да.

— Мы выезжаем.

Глава уголовного розыска поставил в известность директора судебной полиции, Рене Дево, который в свою очередь предупредил префекта полиции Шарля Люизе. После этого он отдал приказы и собрал своих людей, как из розыска, так и из бригады по борьбе с бандитизмом. Сейчас моторизованная колонна пересекает Париж, Венсенский лес, мост Сен-Мор, следует по набережной Пети-Парк и останавливается перед домом сорок шесть. Перед дверью стоит одинокая фигура: это Нузей.

— Как дела? — спрашивает подбегающий к нему Пино.

— Скверно. Когда я вернулся, позвонив вам, никого уже не было.

— Вы хотите сказать, — задыхаясь, говорит Пино, — что все уехали?

— Да, патрон.

Пино растерянно смотрит на машины, набитые полицейскими. Все это теперь выглядит смехотворно. Он вздыхает, представив себе, что скажет префект полиции, когда появится на месте, так как Шарль Люизе пожелал лично руководить штурмом и должен заявиться с минуты на минуту. Комиссар, сглотнув слюну, предлагает сникшим голосом:

— Войдемте, Нузей.

Андре Финкбаймер, хозяин «Марронье», встречает их с иронической улыбкой.

— Что желают господа?

— Задницу, — отвечает Нузей.

Группа инспекторов входит в отель и начинает обыск. Нузей чуть не плачет от досады. Он подходит к Финкбаймеру и трясет его за культю.

— Где они? — ревет он.

— Кто? — спрашивает Финкбаймер, глядя на него круглыми от удивления глазами.

— Послушай, — говорит Нузей срывающимся голосом, — послушай, если не хочешь неприятностей, скажи, куда уехали твои дружки?

Однако Рукава не запугаешь угрозами. Он выдерживает взгляд полицейского и свирепо отвечает ему:

— Мои документы в полном порядке. Я не доносчик, а коммерсант. У вас нет ордера на обыск. Я натравлю на вас своих адвокатов. Не забывайте, что я участник Сопротивления и инвалид войны. Я командовал Мармандой…

Комиссар Пино разочарованно успокаивает Нузея и собирается о чем-то спросить Финкбаймера, когда, протиснувшись между ног полицейских, в кафе входит мальчуган. Подойдя к прилавку и встав на цыпочки, он обращается к хозяину:

— Шесть пачек «Голуаз», мсье.

Нузея неожиданно осеняет. Это нелепая, отчаянная идея, но гангстеров было шесть. Почему бы не предположить, что парнишку отправили они? Нузей оставляет инвалида в покое. Тот неохотно обслуживает малолетнего клиента в картонных стоптанных сандалиях. Пино догадывается без объяснений, о чем думает его подчиненный. Он указывает на трех полицейских и тихо шепчет Нузею на ухо:

— Отправляйтесь, старина, и смотрите, чтобы вас не обнаружили.

Четверо мужчин уходят. Мальчуган пересек мост Пети-Парка, спустился на набережную Галлиени, зашел в двухэтажный дом с красными ставнями на другом берегу Марны. Нузей объясняет коллегам:

— Это «Таверна» в Шампини. Стойте здесь, я пойду посмотрю, что там происходит…

Бесшумными шагами инспектор подходит к заведению, обходит столики на террасе, приникает к окну и заглядывает внутрь. Его сердце учащенно бьется. За стойкой бара стоит Бухезайхе. Нузей узнает его. Значит, остальные неподалеку.

Нузей возвращается бегом к своим коллегам и возбужденно приказывает:

— Бриа, они там. Быстро предупреди патрона. Мы оцепим здание.

Колонна полицейских, наподобие бесконечной тысяченожки, пересекает рысью мост, вытягивается вдоль набережной, оцепляет «Таверну». По чистой случайности никто не замечает этого маневра.

В сумерках, на берегу Марны офицер полиции Казанова говорит в мегафон:

— Вы окружены! Сдавайтесь! Выходите по одному, заложив руки за голову.

В «Таверне» тотчас же гаснет свет. Дверь открывается, на пороге появляется силуэт, готовый бежать. В воздухе раздается выстрел, эхом отозвавшийся под мостом. Силуэт падает. Его подхватывают на руки, заносят в здание. Двери закрываются. Начинается осада «Таверны». Восемь часов вечера. Наступает гнетущая тишина. Лежа в сырой траве на берегу или в саду, прилегающему к зданию, спрятавшись за постройками в огороде, полицейские ждут приказа брать здание штурмом. Комиссар Пино доволен: добыча не ушла от него. Он позвонил в префектуру и попросил подмоги. Он не хочет рисковать, чтобы не дать уйти Лутрелю или кому-нибудь другому, и это понятно. Подъезжают новые автобусы и мотоциклы. Префект Шарль Люизе с пистолетом в руках взбирается на навес, чтобы ничего не упустить из этой битвы на Марне.

Неожиданно со стороны ближней деревни начинается сильный беспорядочный огонь по полицейским.

— Сволочи! — кричит префект. — Они предупредили своих приятелей. Будет жарко, господа, будет жарко…

Речь идет об одной из фатальных ошибок, которые заставляют краснеть историю. Огонь был открыт каким-то второстепенным лицом. Не успели осаждающие занять свои позиции, как мелкий мошенник Андре Декюрзье получил пулю в грудь. В «Таверне» воцарилось смятение. Надо сказать, что помимо Бухезайхе и горстки мелких воришек в зале в этот вечер сидит мирная публика (вопреки ожиданиям комиссара Пино и его коллег): работники близлежащих киностудий Жуэнвилля и Сен-Мора, статисты, уставшие после съемочного дня, техники, желающие провести тихий, спокойный вечер.

После первого выстрела один киноработник подбежал к телефону и позвонил в полицию Ножана. Он пробормотал в трубку дрожащим голосом:

— Быстро выезжайте. «Таверну» атакуют гангстеры.

Группа вооруженных полицейских Ножана быстро выехала на место. В лунном осеннем свете группа вновь прибывших различает в саду и на газонах вооруженные силуэты. Они открывают огонь без предупреждения.

Навсегда останется загадкой в этой братоубийственной войне между полицейскими, чем объяснить отсутствие жертв с обеих сторон. Плохим вооружением? Недостаточной тренировкой бойцов? Но фактом остается то, что ни один полицейский не получил ни малейшей царапины. Смятение парижской и пригородной полиции заканчивается подвигом, оставшимся неизвестным потомству. В сгустившихся сумерках двое полицейских Ножана с оружием в руках незаметно приблизились к затаившемуся в траве противнику. Они захватили пленника, не успевшего открыть рта, и приволокли его на свои позиции. «Языка» обыскали, обнаружив, к своему удивлению, что это их коллега. Ночью, как известно, все полицейские серы.

Как только ошибка выяснена, все выстрелы направляются на «Таверну», превратившуюся в крепость.

Хозяин «Таверны» Марио Прост осознает, что его детище, на которое он копил всю свою жизнь, будет разнесено по камню. Каждая пуля, попадающая в стену или в ставень, для него как рана в сердце. Ему хорошо известно, за кем охотится полиция. Но главарей банды нет в зале, здесь только один Бухезайхе. Просту даже известно, где находятся остальные: в Шарантонно, в кафе «Семь деревьев», у Рене де Сен-Мало, бретонца, друга Корнелиуса. Незадолго до штурма Лутрель позвонил ему и попросил передать Бухезайхе, что он и Аттия заглянут позднее.

«Надо предупредить Пьера, — думает Прост. — Я выпущу Толстого Жоржа через погреб, затем открою дверь полиции».

Приняв решение, Марио Прост звонит в «Семь деревьев». Трубку снимает Аттия.

— Пьер на месте?

— Еще бы! — отвечает Жо. — Он не держится на ногах, нагрузился, как свинья. А в чем дело?

— Здесь облава. Мы окружены полицией. Я выпущу Жоржа, и мы будем капитулировать.

— Я еду.

— Ты с ума сошел, Жо! Здесь яблоку негде упасть, кругом полицейские.

— Я еду. Я не могу оставить Жоржа, это не в наших правилах.

Марио в отчаянии от упрямства Аттия. Он на четвереньках подползает к Бухезайхе. Тот сидит на полу, держа во рту сигарету и в каждой руке по маузеру.

— Иди за мной, — шепчет ему Марио.

Толстый Жорж выплевывает сигарету и следует за Марио на кухню, где жалобно стучат зубами Мари Бубуле, горничная, и Андре Вали, бармен. Хозяин с трудом приподнимает крышку погреба и говорит Бухезайхе:

— Полезай. Через пятьдесят метров ты окажешься в траве. Желаю удачи.

— Спасибо, Марио! Ауф видерзеен.

Деревянный люк опускается. Прост так же, на четвереньках, возвращается назад. На ходу он подбадривает своих служащих:

— Потерпите, теперь уже недолго осталось.

В зале дрожащие клиенты лежат плашмя на полу, ожидая помощи полиции. Прост заявляет:

— Дамы и господа, через несколько минут все кончится.

Марио встает с колен, отряхивает брюки, потирает руки и начинает спускаться по лестнице на первый этаж, где зажигает свет, открывает окно, потом ставни. Он капитулирует. Его грудь отчетливо видна в амбразуре окна.

Марио Прост поднимает руку, как оратор, требующий тишины. Он слышит приближающийся свист. Сильный удар в грудь отбрасывает его в глубь комнаты. Марио Прост умирает мгновенно.

Жо Аттия напряженно всматривается, освещая темноту автомобильными фарами. Выпитое вино привело его в состояние сильного возбуждения. Самоотверженный от природы, он становится пылок, как бенгальские уланы. Он очень рискует, подходя к осажденной «Таверне», но Большой Жо рискует всю свою жизнь. Со смертью Аттия свыкся в Маутхаузене, где его чистая душа поставила дружбу превыше всего. Вот почему он хорошо ладит с Пьером и молодым Рэймоном. Они думают так же, как и он. Если друг тонет, надо, не задумываясь, прыгать в воду, даже если судорога сводит члены. Это глупо, но это так. Все остальное — политика, женщины — это времяпрепровождение, развлечения. Разумеется, у Аттия тоже есть недостатки: он бывает вспыльчив и жесток. Но общее мнение таково, что он щедр и великодушен, и доказал это.

Сейчас Большой Жо едет выручать Бухезайхе. У него нет точного плана, он будет действовать по обстоятельствам. Жо даже рад, что с ним нет Лутреля, потому что он отдает себе отчет в опасности этой авантюры. Когда Лутрель пьян, он становится безумен и способен на все. Несколько недель назад он лишний раз доказал это.

Жо по доброте душевной спас одну девушку-подростка, занимавшуюся проституцией на улице Ломбар и жаловавшуюся на грубость своего эксплуататора. Это была хорошенькая, нежная девушка, не созданная для этого ремесла, которое, как известно, требует особого призвания. Жо устроил ее горничной в клубе одного из своих приятелей. Однако сутенер девушки не оценил этого благородного поступка. Забыв об опасности, он отправился к Большому Жо, чтобы предъявить ему счет. Его предостерегли: «Ты знаешь, что Аттия связан с Лутрелем? Лучше не суйся туда, Лутрель прибьет тебя, как муху». Но сутенер решил отстоять свою честь. Напрасно Жо пытался урезонить его. Возможно, ему бы это и удалось, если бы в дело не вмешался Лутрель, на свой манер. Его пистолет тридцать восьмого калибра пролаял три раза.

«Пьер — это чистый дьявол», — вслух произносит Аттия, поддавшись воспоминаниям. Жо пересекает Сен-Мор и приближается к берегу Марны. Несмотря на шум мотора, он слышит выстрелы. Жо гасит фары. До моста остается не более километра. Жо решается. Он на полной скорости переедет мост, остановится у «Таверны», подберет Бухезайхе и вернется. На все уйдет двадцать секунд. Сердце Жо учащенно бьется, ладони становятся мокрыми. Неожиданно от домов отделяются силуэты и преграждают ему дорогу. Размахивая фонарями, ему приказывают остановиться. Нога Аттия нажимает на сцепление, мотор ревет. «Делайе» мчится вперед. В неверном свете луны Аттия замечает, что силуэты танцуют джигу, направив на него автоматы. Жо выжимает третью скорость; полицейские расступаются. На «делайе» обрушивается град пуль. В грохоте залпов и автоматных очередей Жо преодолевает первое препятствие.

Склонившись над рулем, Аттия сливается со своей машиной. Пули свистят со всех сторон, но это не останавливает его, как и жгучий ожог на виске, и струйка теплой жидкости, текущей по щеке: его кровь. Вот и мост. Из-за парапета поднимаются неясные тени. Длинные очереди разрывают тишину ночи. Жо чувствует новые ожоги: один — в левой руке, другой — в груди, на уровне сердца. Жо настолько сосредоточен в эти секунды, когда все поставлено на карту, что не чувствует боли, забыв о жене, о дочери Николь, о своем кафе. Влажные пальцы Аттия впиваются в руль. Впереди поворот. Аттия тормозит и выходит на вираж.

Неожиданно машину сотрясает, и она отказывается поворачивать. Пули пробили переднее и заднее колеса. Жо на короткое время утрачивает контроль над «делайе», делающей зигзаги и врезающейся в тротуар. Наконец, в конце траектории в несколько сотен метров, машина теряет скорость. Аттия нажимает на тормоз. Машину кидает влево, затем вправо, она едва не опрокидывается. Шины оставляют на земле коричневые полосы. Чувствуется запах резины. «Делайе» разворачивается поперек дороги и останавливается.

17

Аттия не теряет времени. Он выскакивает из машины на мостовую. В этот момент он чувствует резкую боль в руке и груди. Висок почему-то перестает кровоточить. Ему хочется лечь, закрыть глаза и ни о чем не думать. Но шум приближающихся шагов и крики приказов вызывают новый прилив энергии и желание бежать. Голова его кружится от потери крови, в висках стучит. Большой Жо понимает, что, оставшись без машины ночью на улице, кишащей полицейскими, он уже ничего не может сделать для Бухезайхе. Теперь речь идет о том, чтобы спастись самому, если это еще возможно. С трудом дыша и пошатываясь, он устремляется к деревне.

Пробежав метров двести, оставив сзади себя тень «Таверны», он слышит скрип шин останавливающихся машин. Он думает, что это полицейские машины, вызванные для охоты на него. Он не знает, что это приехал префект полиции, чтобы посмотреть на продырявленный каркас «делайе». Жо продолжает бежать, прячась в тени домов, перебегая от одного дерева к другому. Его удивляет, что он еще не наткнулся на полицейский кордон. Но силы его на исходе. Никогда еще он не чувствовал себя таким слабым, даже в Маутхаузене, где он превратился в скелет. Силы оставляют Жо, он находится на грани обморока. Единственный человек, который может его спасти, это Корнелиус. «Кислица» находится отсюда всего в двух километрах, но Жо знает, что никогда не пройдет их. Кровотечение в руке не останавливается. Господи, помоги! Что делать? Господи, научи, как умереть в покое, чтобы не попасть за железные прутья? Внезапно Жо вспоминает о Кристобале-Баске, кафе которого находится в ста метрах отсюда. Жо направляется туда, чтобы схорониться там на время, пока Баск не поставит в известность Корнелиуса. Неожиданно он видит впереди группу полицейских, но они не обращают внимания на шатающегося в тени человека, принимая его за одного из многочисленных пригородных пьяниц.

Сколько времени он уже идет? Он не знает. Ноги подкашиваются под ним, его сорочка превратилась в мокрую кровавую тряпку, рука кажется ему тяжелой, как свинец. Но вот, наконец, и двери кафе Кристобаля. Жо падает на колени и стонет. Он достиг цели, и он пока жив. Как издалека до него доносится голос Баска:

— Жо?! Господи!

— Предупреди Корнелиуса. Позвони ему.

Жо Аттия теряет сознание. Он может положиться на боксера.

В некотором смысле Корнелиус был к этому готов. Он знает, против кого закрутилась эта полицейская карусель и в кого направлены отчетливо доносящиеся до него выстрелы. Корнелиус не может найти себе места. Но если есть перестрелка, значит, есть еще и живые. Это значит, что его друзья еще сопротивляются. Тем не менее Корнелиус не тешит себя иллюзиями. Рано или поздно они будут захвачены. Вооружившись морским биноклем, он поднимается на крышу, чтобы разглядеть место битвы, но ничего не может различить. С озабоченным видом он спускается вниз, готовый в любой момент вмешаться в события. Он закрывает кафе, гасит везде огни. Раздавшийся телефонный звонок не кажется ему неожиданным: он знает, что друзья позовут его. Он вскакивает с табурета, быстро подходит к телефону и снимает трубку. На другом конце провода Кристобаль взволнованным голосом с пиренейским акцентом сообщает ему о случившемся. Корнелиус слушает его, качает головой, ограничивается ответом «да… да… да…», затем вешает трубку. Толстым указательным пальцем он тут же набирает номер телефона. Раздается один гудок, другой. Корнелиус начинает нервничать. Наконец недоверчивый голос спрашивает:

— Кто говорит?

— Боксер, Деде. Слушай меня: Большой Жо находится у Баска. Он подстрелен.

— В перестрелке?

— Да. Окажи мне услугу, Деде. Отправляйся за ним на своем грузовичке. Отвезешь его, куда он скажет.

— Ночью? А заграждения? По-моему, это рискованно.

— Да, рискованно. Тем более что за ним охотятся. Но, если ты отказываешься, это твое право, — говорит Корнелиус, в тоне которого слышится прямая угроза.

— Ладно, я еду, — соглашается Деде после короткого колебания.

Деде Сискосс умеет действовать энергично и быстро. Тридцать минут спустя Аттия укладывают на матрац в грузовике, покрывают американским армейским чехлом цвета хаки. Состояние раненого крайне тяжелое: он мертвенно бледен, прерывисто дышит, однако он понимает вопрос Сискосса, который спрашивает его о конечном пункте маршрута.

— К Фелиции. Даммартен-сюр-Тижо… Это кормилица моей дочери.

Вымолвив это, Жо закрывает глаза.

В то время как Сискосс, сидя за рулем своего грузовика, думает, не привезет ли он на место уже покойника, префект полиции, взобравшийся на деревянный навес, смотрит на свои часы: стрелки показывают двадцать три часа тридцать пять минут.

— Господа, — говорит он, обращаясь к своему генштабу, столпившемуся у его ног, — пробил час, когда мы должны покончить с этими мошенниками. Я объявляю штурм. Да хранит вас Бог!

Он тянет вперед свой пистолет и разряжает его в ночь. Полицейские силы выстраиваются и отправляются на штурм «Таверны». Трещат короткие очереди. К своему удивлению, полицейские не встречают никакого сопротивления, ни один выстрел не раздается из кафе. Они беспрепятственно подходят к главному входу в здание, блокируют задний фасад. Двери открываются, полицейские проникают внутрь бастиона и захватывают его. Их взглядам предстает странное зрелище: около двадцати лежащих на полу человек с облегчением встречают их. Но счастье осажденных оказывается недолгим. Неприятный голос приказывает им:

— Всем встать к стене и вытянуть руки вперед! При малейшем движении будем стрелять!

Приказ вызывает возмущенные протесты, только несколько жуликов ведут себя тихо. Они подчиняются, уважая закон в действии.

Общая картина выглядит следующим образом. Префект полиции с покрасневшими от усталости и бессонной ночи глазами сидит за столом и бесстрастно наблюдает за своими подчиненными, проводящими допросы, составляющими протоколы и обыскивающими клиентов в зале. Три часа утра. На смену возбужденному состоянию приходит угнетенное. Комиссар Пино, обычно очень сдержанный, не может скрыть своей досады. Нузей совершенно раздавлен исходом операции.

Проверка личностей, сверка показаний с центральной картотекой проходят с обычной страшной медлительностью. Удостоверившись в невиновности невинных, их выпускают из «Таверны», взбешенных от ярости или оглушенных событиями.

Перед мрачными полицейскими стоят семеро: Альфред Бонер, Жозеф Барри, Шарль Вайян, Андре Бобстуан и Жильбер Дешан. Кроме них, еще две женщины, Гюгетта и Мари-Луиза, подружки Дешана и Бухезайхе.

Шарль Люизе молча смотрит на них, затем встает и, сжав челюсти, выходит.

Его примеру следуют его ближайшие сотрудники. Направляясь к машине, префект сталкивается с носилками, на которых лежит тело Марио Проста. Тело другого убитого, Декюрзье, уже погружено в фургон. Префект отворачивается, садится в «ситроен» и едет спать. Четыре часа утра.

Нузей и Пино выбились из сил, тем не менее они остаются на месте. Слишком возбужденные, чтобы уснуть, сознавая провал операции, они выходят из «Таверны» после отъезда префекта, чтобы немного пройтись. Нузей закуривает сигарету, Пино — трубку. Они огибают здание, идут в огород, останавливаются у колодца.

В полумраке они оценивают качество кладки камней, ручку из кованой стали, немного заржавленную, но прекрасно выделанную. Нузей бросает окурок в колодец и садится на его край.

— Бедняга Нузей, — говорит Пино голосом, полным разочарования. — Теперь придется начинать с нуля. Самое неприятное в этой истории — двое убитых. Нам не следовало стрелять…

— Да, патрон, — соглашается Нузей, представляя все хлопоты, неприятности, объяснения и козни, которые его ждут.

— Я не думаю, — продолжает Пино, — что нам удастся получить толковую информацию от этих жуликов. Все это лишь мелочь…

— Да, патрон.

Нузей опускает руку в карман своего пиджака, достает мятую пачку «Голуаз», вынимает из нее одну сигарету, подносит ее к губам, начинает искать спички, чиркает, делает глубокую затяжку и закашливается.

— Вы знаете, Эмиль, кого мы с вами напоминаем сегодня? — спрашивает Пино.

— Нет, патрон.

— Охотников, отправившихся в сафари за колибри.

— Да, похоже, патрон, — соглашается Нузей. — Затем он устало добавляет: — Я бы отдал годовое жалованье, чтобы узнать, куда исчезли эти твари! Хотя, Бог свидетель, патрон, что жалованье у меня небольшое…

Он встает. Оба полицейских медленно удаляются, согнув спины. Их подошвы скрипят на гравии. Они молча направляются к служебной машине.

Жорж Бухезайхе тянет веревку обеими руками. Его голова высовывается из воды, стекающей по волосам, прилипшим ко лбу. Подняв глаза, он видит в десяти метрах вверху край колодца и высоко над ним звездное небо.

Бухезайхе осторожно вынимает изо рта соломинку, позволявшую ему дышать в воде, делает глубокий вдох и прислушивается. Все кажется ему спокойным, и он без труда поднимается по веревке до края колодца, затем прыгает на землю. Вода стекает с его промокшей одежды, ему зябко. Бухезайхе снимает с себя промокшие туфли, сует их в карманы пиджака, снова прислушивается. В деревне тихо, все спят. Широкими прыжками, наподобие гиены, он удаляется в сторону «Кислицы» Корнелиуса.

18

— Он выкарабкается, — заключает доктор Бурели.

И он выкарабкивается. Но Жо Аттия возвращается издалека, почти что с того света.

Когда, шатаясь под его весом, Сискосс выгрузил его из грузовика и уложил на широкой кровати Фелиции, старой, высокой, крестьянской кровати, на которой в три ряда уложены толстые матрацы, Жо отдавал уже душу Богу. Фелиция промыла его раны кипяченой водой, смешанной со спиртом. Жо был прозрачен, а его закрытые веки были очерчены фиолетовыми кругами. Старая женщина наклонилась над ним, долго нюхала его и прошептала в отчаянии:

— Он пахнет смертью.

Тело Жо Аттия уже выделяло этот едкий и сладковатый запах, характерный для трупов. Было около пяти часов утра. В этот момент Бухезайхе стучал в дверь «Кислицы». Телефонный звонок Корнелиуса мгновенно протрезвил Лутреля, вырвавшего Ноди из объятий Пьеретты. Чокнутый уже был готов отправиться в Даммартен.

Фелиция сидит у изголовья умирающего, поставив на стол чашку горячего цикория с молоком. Сквозь ставни просачивается дневной свет, освещая стену и угол потолка. Аттия стонет, пытается повернуться, чтобы уйти от своего кошмара, но сильные руки Фелиции не дают ему шевелиться. Аттия бредит. С трудом разжимая губы, он монотонно произносит едва слышным голосом:

— Мухи… Отгоните мух…

По его небритому лицу текут слезы. Насекомые — это навязчивая идея мужественного Большого Жо. Он возненавидел их в Маутхаузене, когда они садились, спокойно перебирая лапками, на открытые глаза умерших. Когда он вернулся, он несколько раз повторил Лутрелю и остальным:

— Поклянитесь, что, когда я умру, вы закроете мне глаза.

Они поклялись.

Доктор Бурели приехал около полудня. Сискосс вернулся в Шампини, сообщил Корнелиусу о местонахождении Жо, после чего боксер предупредил Бурели, не заставившего себя упрашивать. Обычно он лечит честных людей, но он друг Аттия. Они были депортированы в один лагерь, где Большой Жо был ассистентом доктора.

Узнав о критическом состоянии раненого, доктор Бурели захватил с собой необходимые инструменты. Под строгим взглядом Фелиции он извлек пулю из грудной клетки Жо, осмотрел раненую руку с прошедшей насквозь пулей, поставил капельницу. Доктор провозился с раненым почти два часа, после чего пришел в столовую, обставленную в стиле а ля Генрих Третий, где, скорчив гримасу, выпил чашку цикория с сахарином.

Доктор укладывал инструменты в свой чемоданчик, когда перед домом Фелиции остановилось парижское красночерное такси. Врач подошел к окну и увидел выходивших из машины трех женщин с ребенком. Это были Маринэтта, Маргарита, жена Аттия с дочкой Николь на руках, и Надин, подруга Фефе, отправленные Корнелиусом.

— Мужчины сейчас приедут, — сообщила Маринэтта доктору, ища глазами достойное место для своих песцов.

Врач извинился.

— Я не могу их ждать, так как у меня много работы. Скажите им, что все будет хорошо. Я вернусь вечером сменить перевязку. В случае осложнения позвоните мне.

Доктор постоянно навещал Жо. Придя в последний раз к раненому, он улыбнулся: веки Жо стали приобретать нормальный оттенок. Он выкарабкается.

В три часа дня приехали Лутрель, Ноди и Фефе на старом, починенном Сискоссом «салмсоне». Мужчины долго сидели в молчании у изголовья Жо, затем перешли на кухню, где женщины готовили обед из продуктов, привезенных Маринэттой.

Прошло три дня. К банде присоединились Бухезайхе и освобожденная полицией Мари-Луиза. Газеты больше не интересовались происшедшим. По радио сообщили о том, что министр внутренних дел поздравил профектуру полиции за проведение успешной операции в Шампини.

В доме Фелиции, превращенном в пансион, царит эйфория. Состояние Аттия заметно улучшается. Деревенский воздух увеличивает аппетит его друзей после долгих прогулок на природе. Однажды днем приятная беседа в саду прерывается телефонным звонком. Маринэтта снимает трубку и слышил взволнованный голос Корнелиуса:

— Быстро уезжайте. Меня предупредил господин Жозеф. Полиция выследила вас.

Маринэтта не успела ни о чем больше спросить, немногословный Корнелиус уже повесил трубку.

— В чем дело? — спрашивает Аттия, отложив в сторону газету.

— Полиция! — кричит Маринэтта из передней.

Она бежит в сад. Лутрель уже все обдумал и спокойно излагает стратегию. Никакой паники в стиле июня сорокового. Жорж, Маргарита, Фефе и Надин поедут поездом, он проводит их до станции и вернется в Париж на машине с Маринэттой и Мари-Луизой.

— А я? — спрашивает Аттия.

— Не беспокойся, я сообщу тебе, где меня найти. Ты отправишься к Эмилю Сованя. В его борделе ты будешь в безопасности.

Когда час спустя двадцать пять вооруженных полицейских, возглавляемых шефом уголовного розыска, врываются на ферму Фелиции, они застают там только кормилицу, нянчавшую Николь. Фелиция ничего не знает. Ничего не видела и ничего не слышала. Она, как свирепая волчица, набрасывается на инспектора, протянувшего руку к ребенку Аттия, затем успокаивается и продолжает монотонно повторять одно и то же… Полицейские уходят несолоно хлебавши. После Шампини префектура полиции может внести Даммартен в список своих поражений.

Что касается беглецов, то за них можно не волноваться. Правда, в поезде у Аттия разошлись швы, и он приехал к Сованя изможденным, но беспрепятственно. Его сопровождала Маргарита. Передохнув в течение нескольких дней в зеркальных комнатах борделя и восстановив силы, Аттия уже один отправился в Поршевиль, к Эдуарду Буржуа, на виллу «Титун», расположенную на берегу Сены. Старый приятель Пьера по Африканскому батальону стал в мирное время кинологом.

Бухезайхе оставил Мари-Луизу на улице Блондель, а сам собрал чемодан, забрал деньги, проинструктировал Табора, взял маузер и боеприпасы и в свою очередь отправился в «Титун».

Лутрель и Ноди вернулись в свои резиденции. Пьер и Маринэтта отправляются на улицу Буало, к старому другу Пьера Андре Темано, с которым он познакомился на Пигаль в начале войны. Лутрель выходит из дома только в «Санта-Марию», в бар на улице Соссэ, откуда он может созерцать в свое удовольствие стены Сюртэ. Что касается Рэймона, он все время проводит в кровати с Пьереттой.

К Нузею тем не менее приходит утешение.

Второго октября, благодаря счастливому стечению обстоятельств, без которого невозможна деятельность никакой полиции, его люди задержали Анри Фефе. Накануне облавы в Шампини Аттия поставил на ремонт в одном гараже в Мо угнанный автомобиль. Машину случайно обнаружили двое инспекторов, остановившихся у гаража, чтобы заправиться. Они сообщили о своей находке Нузею, подключившему гараж к подслушивающей установке. Телефон зазвонил, и некто поинтересовался, как идет ремонт машины. Было установлено, что звонили из бара Альфреда Бонера, с улицы Пюже, на Монмартре. Через полчаса на плечи спокойно пьющего кофе Фефе ложатся две руки.

В течение четырех дней подряд, то есть девяносто шести часов, или пяти тысяч семисот шестидесяти минут, Фефе подвергается самому изощренному допросу. Его голова удвоилась в объеме, зубы шатаются, губы распухли и потрескались, глаза превратились в две щелочки под нависшими опухшими веками. Ни один орган не ушел от наказания: на ребра, лодыжки, пальцы, лопатки, ноги сыплется град ударов в соответствии с международной конвенцией, определяющей отношения между полицейскими и ворами.

Анри Фефе кричит, вопит, харкает кровью, теряет сознание, приходит в себя, снова кричит от боли. Полицейские пытают его, так как они знают, что он знает. Но Анри Фефе молчит.

— Фефе — это мужчина, — говорил о нем Лутрель.

19

— Прекрасная работа, Борниш.

Комиссар Баньель говорит резким, немного презрительным тоном. Его обычно спокойное лицо выражает с трудом сдерживаемую ярость. Пригвожденный к своему стулу, я не отрываю глаз от клавиш моей старенькой пишущей машинки, в то время как Дюрье, Идуан и Гелтель смотрят на Баньеля, затаив дыхание. Патрон очень редко демонстрирует свои эмоции, но штурм «Таверны» в Шампини нашими соперниками из префектуры полиции приводит его в отчаяние. Он чувствует себя униженным, с трудом перенося насмешки коллег.

Баньель встает с кресла, обходит вокруг стола, берет в руки газеты и трясет ими: «Взятие штурмом генерального штаба налетчиков на почтовые фургоны», «Поразительная атака полицейских» (это заголовки «Франс-Суар»).

«Пари-Пресс» жирными буквами возводит Пьера Лутреля в первый ряд врагов общества, называя его кличкой: Пьерро Чокнутый. Фотографии Лутреля, Аттия и Бухезайхе украшают первые страницы и других газет.

Ошеломленные французы всматриваются в лица ведущих персонажей преступного мира. В здании на набережной Орфевр префект полиции Шарль Люизе заявляет:

— Звезда гангстеров закатилась.

Министр внутренних дел господин Депре одобрительно кивает и поздравляет его.

— Это — триумф судебной полиции, — гремит Баньель. — Наше поражение объясняется вашим легкомыслием, Борниш. Еще бы! Вы доверились Дешану, не составив даже протокола, не записав его показаний. Разве можно верить людям его сорта? Но вы отпускаете его! Это непростительная халатность, Борниш. Теперь представьте себе, что он расскажет о вашей беседе в префектуре полиции, Нузею… или Пино! Хорошо я буду выглядеть!

Забыв о степенных манерах будущего главы Ложи, Баньель бросает газеты на стол и снова смотрит на меня, качая головой.

— Вы еще очень неопытны, Борниш, чтобы брать на себя подобные инициативы! Вы хотя бы отдаете себе в этом отчет? Машу указывает вам на Дешана, а вы, добрый принц, отпускаете его!..

— Но, патрон, — слабо защищаюсь я, — вы забыли, что я поставил вас в известность! Дешан обещал передать нам сведения…

— Он передал их вам? — с сарказмом спрашивает Баньель. — Или он вам позвонил? Теперь представьте себе, что он предупредил Нузея!

— Это невозможно, патрон, потому что он арестован префектурой полиции.

— Разумеется, он арестован. Но разве он не предлагал вам арестовать его в подобном случае?

Баньель прав. Опьяненный первым успехом, я поступил легкомысленно. Я допустил серьезную ошибку, и, если об этом узнает дивизионный комиссар Жилле, он может выгнать меня из бригады по борьбе с бандитизмом. При этой мысли в горле моем пересыхает.

— И двое убитых! Вы отдаете себя в этом отчет? Впредь не выпускайте своих осведомителей из рук, Борниш! Для этого необходимо составлять протокол их признаний и запирать его в ящике своего стола, чтобы иметь возможность достать его оттуда в любой момент. Вот что такое баш на баш. Даешь информацию? Нет — иди в тюрьму.

— Я понял, патрон.

Баньель долго пристально смотрит на меня, затем поворачивается, возвращается к своему столу, закуривает «Голуаз» и садится. Я с облегчением начинаю думать о реванше. Прокашлявшись, я неуверенно предлагаю:

— Может быть, мне навестить Дсшана в «Санте»? А вдруг он даст какую-нибудь информацию?

Комиссар качает головой:

— Нет, Борниш, мы должны извлечь Дешана оттуда. Я позвоню судье Девизу, чтобы он дал вам пропуск. Мы предъявим ему повестку по делу в Мо. Это научит вашего протеже держать слово.

Бретонец снова оказывается в моем кабинете. Пребывание в тюрьме отразилось на его внешнем виде: он небрит, бледен, одежда мятая. Мы молча слушаем его рассказ о штурме «Таверны». Он был в баре со своим другом Декюрзье, когда раздался первый выстрел. Баск вышел на крыльцо, чтобы посмотреть, что происходит. В ту же секунду он был смертельно ранен.

— Кто из вас стрелял? — спрашивает Баньель.

— Никто, господин комиссар, клянусь. Мы никогда не видели ничего подобного. В зале было полно работников кино.

— Газеты пишут, однако, что полицейские стреляли в целях самозащиты.

— Это все болтовня, комиссар. Никто в «Таверне» не стрелял. Декюрзье не был даже вооружен, я тоже, равно как и Марио Прост, владелец. У Бухезайхе был пистолет, но он ушел через погреб…

— Но ведь там оставались еще Лутрель, Ноди и Аттия, которые не имеют привычки выходить из дома с пустыми карманами, — ухмыляется Дюрье.

— Что? Кто? — ошеломлен Дешан. — Но их там вовсе не было!

— Как это? — подскакивает Баньель. — Ты утверждаешь, что полицейские Нузея сражались с тенями?

— Именно так. Ни Лутреля, ни Аттия, ни Ноди там не было.

Мы переглядываемся. Патрон сдержанно улыбается. Несмотря на утверждения префектуры полиции, заголовки-дифирамбы газет и заявления самого префекта, штурм «Таверны» потерпел фиаско. Зачем скрывать? Неудача наших коллег доставляет нам бесспорное удовлетворение.

— Если вы поступите со мной по-человечески, — продолжает Дешан, — я сообщу вам сведения, благодаря которым вы поймаете их. Только при условии, что это останется между нами.

— Говори, — подбадривает его Баньель.

— Вот. Я знаю одного парня, который контактирует с Жо Аттия. Его зовут Комар, потому что он карлик, его рост всего метр пятьдесят сантиметров. Он встречается с Жо в бистро «Этан», в предместье Сен-Мартен. Разве это не услуга, господин комиссар?

Баньель делает затяжку, думает, затем принимает решение:

— Борниш, проводите Дешана в «Санте».

Надевая наручники на заключенного, я с удивлением смотрю на своего шефа.

— А протокол? — спрашиваю я его.

— Какой протокол, Борниш? — удивляется он. — Когда имеешь дело с серьезным и интересным осведомителем типа Дешана, не стоит досаждать ему бумагомаранием.

Легко догадаться, о чем думает Дешан. Его взгляд ясно выражает: комиссар — это человек! В то время как я… Впрочем, в машине, везущей нас в тюрьму, он неожиданно спрашивает меня:

— Скажите, что я вам такое сделал? Почему вы хотели потопить меня?

Невозможно объяснить ему, что в данном случае Баньель просто выпендривался. Машина сворачивает к «Сайте», и бретонец заявляет:

— Я забыл сказать вашему шефу об одной интересной детали. Передайте ему, что Лутрель посещает одно кафе на Монмартре… «Солнце Орана» на улице Жоффруа-Мари. Его хозяин — тулузец, один из его приятелей. Вы не забудете?

— Не волнуйся.

Я собираюсь как можно скорее отправиться по этому адресу, но не хочу пока говорить об этом Баньелю. Жильбер Дешан — это единственная частная собственность, которой я обладаю.

Если рост Комара и достигает метра пятидесяти, как утверждает Дешан, то только благодаря туфлям на высоких набивных каблуках. Босиком он не превышает метра сорока двух сантиметров. Это действительно карлик, карманный вор, уменьшенная модель мошенника, мини-жулик. Зато у него большая голова, рыжие волосы и маленький вздернутый нос. Лицо его на редкость морщинистое, напоминающее смятую бумагу. Его левая ноздря постоянно подергивается от тика.

Когда я вхожу в кафе, он стоит на табурете, чтобы дотянуться до стойки. Я быстро осматриваюсь в погруженном в полумрак баре. На стенах висят пожелтевшие фотографии Марселя Сердана, Эдит Пиаф, Роберта Шаррона, Мистен-гетт, Жана Робика, Мишеля Симона, Лорана Детюиля, Рене Виетто, Мари Белль, Мадлен Солонь и Сталина. Прямо над полками, где стоят бутылки с аперитивом.

Комар недоверчиво смотрит на меня. Он спрашивает низким голосом, почти басом, неожиданным в этом маленьком теле:

— Это ты меня вызвал?

Я киваю. Разговаривая с ним накануне по телефону, я отметил его недоверчивость. Поэтому я сразу перешел к делу и сказал, что хочу с ним увидеться по «поводу Дешана». Описав ему свои приметы, договорился о времени нашей встречи в кафе «Этан».

Комар протягивает мне миниатюрную ручку.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Нет, — говорю я. — Не мне. Жильберу. Он взял адвоката Борена. Он просил меня передать тебе, чтобы ты избавился от носков из Молльена.

— Почему? — спрашивает Комар, вытаращив глаза.

— Дело в том, что двое парней, которых полицейские задержали в Мо, раскололись. Жильбер просил передать, чтобы ты был начеку. Если тебя спросят, то ты его не знаешь, и он тебя тоже не знает.

По-видимому, мне удается моя роль, так как недоверчивость Комара улетучивается.

— Само собой! — восклицает он. — Значит, он сидит по делу Молльена?

В голосе его угадывается беспокойство, и я начинаю подозревать, что он тоже участвовал в операции. Мне очень любопытно, какие на нем носки.

— Нет, — говорю я, — только по делу Шампини. В «Санте» он встретил одного парня, которого освободили, и тот связался со мной. К счастью, я в этом не замешан. Кражи — это не моя специфика…

— А ты по какому профилю? — заинтересованно спрашивает Комар.

— Угон автомобилей. Это доходнее и легче сбыть, особенно в провинции. Конечно, встречаются мошенники, но в целом это доходно.

Я вру с легкостью, без всякого риска, так как если я попадусь, я тут же достану удостоверение и отведу Комара в комиссариат. Однако я предпочел бы больше узнать о Жо Аттия. Комар снова становится подозрительным.

— А ты давно знаешь Жильбера? — спрашивает он.

Это ловушка. К счастью, я изучил дело Дешана в архивах судебной полиции.

— Четыре года. Мы познакомились в «Санте» в сорок втором. Он сидел за подделку хлебных карточек, а я — за гомосексуализм.

— Ты и вправду больше похож на гомика, чем на угонщика, — замечает Комар. — Это называется соединять приятное с полезным.

Я проглатываю комплимент и невозмутимо продолжаю:

— Он был в камере пять-тридцать, а я — пять-тридцать пять. Во время войны мы потеряли друг друга из вида, но после Освобождения встретились у Мари-Луизы, на улице Блондель.

— У жены Бухезайхе?

— Да. Совсем недавно, потому что я был до этого на Лазурном берегу. Ты выпьешь чего-нибудь?

— Анисовый ликер, Жанно, — заказывает Комар.

— Два.

Хозяин с торчащими ушами пристально рассматривает меня. Я поворачиваюсь к Комару.

— Меня зовут Дегалтье, Теофиль. Предки наградили меня дурацким именем. Друзья зовут меня Тео, так короче. Я оставлю тебе свой адрес. До полудня я дома. Если тебе что-нибудь понадобится…

Сейчас наступает ответственный момент. Эта преамбула мне нужна, чтобы усыпить бдительность Комара, развеять его сомнения. Члены воровского мира всегда начеку, всегда бдительны и наблюдательны, чтобы не попасть в западни, расставленные полицией. Я осознаю это, когда Комар, сделав большой глоток, прямо говорит мне:

— Странно, что Жильбер никогда не рассказывал мне о тебе.

Я с трудом удерживаюсь от искушения достать свое полицейское удостоверение и продолжить после этого нашу беседу на улице Бассано. Комар не устоит перед воплями Дюрье и бицепсами Гелтеля, это точно. Но он скажет минимум, а его арест только насторожит главарей. «Терпение», — убеждаю я себя.

— Странно, — говорю я уверенно, — о тебе он мне рассказывал. Он даже сказал, что Комар — человек надежный. Если тебе понадобится помощник, можешь на меня рассчитывать. Но я не стану тебя упрашивать.

Комплимент льстит микрогангстеру. Он выпивает ликер, спрыгивает на пол.

— Оставь, я угощаю. — Он бросает на прилавок горсть монет. — Позвони мне завтра в это же время. Быть может, у меня будет для тебя что-нибудь интересное.

Комар протягивает мне нервную руку. Он не сказал мне, где найти Жо Аттия.

— Роже, не ходи туда один, мне страшно, — сказала Марлиза, когда я сообщил ей о свидании с Комаром, которое он мне назначил у входа на кладбище у Шарантонских ворот. — По крайней мере предупреди Баньеля. А что, если карлик устроил тебе западню?

— Не волнуйся, я — ас полиции, — пошутил я.

— Ты просто смешон, Роже, — настаивала Марлиза, охваченная тревогой. — Возьми по крайней мере свой револьвер.

— Нет. Я никогда не буду пользоваться оружием.

Я надел свой плащ, спустился по лестнице, сел в метро. Ровно в семнадцать часов я был в условленном месте. Комар тоже. Он сидел за рулем черного «ситроена» с желтыми полосами. Широко улыбаясь, он открыл мне дверцу.

— Привет, Тео! Как дела? Ты в форме?

В тот день, двадцать шестого октября тысяча девятьсот сорок шестого года, Роже Борниш, инспектор третьего класса второго эшелона Сюртэ, в прекрасной форме. Он не теряет бдительности, так как беспокойство Марлизы передалось и ему, хотя он далеко не трус. Чтобы успокоить ее, я дал согласие на то, что она позвонит Баньелю, если я не вернусь к восьми часам.

Комар на первой скорости въезжает на бульвар Понятовского, сворачивает на набережную Берси у Национального моста. Из-за своего роста ему пришлось подложить под зад и под спину груду подушек.

— У меня есть для тебя дело, — неожиданно говорит он. — Думаю, что выгорит десять миллионов. Я покажу тебе сейчас одно здание, справа, перед которым ежедневно останавливается машина, набитая бабками.

Мы подъезжаем к набережной Рапе, к дому двенадцать, резиденции Парижского счетного банка.

— Видишь? — спрашивает Комар. — А сейчас я покажу тебе еще кое-что.

Мы разворачиваемся и едем в обратном направлении. Проехав мимо огромных складов на набережной Берси, Комар останавливает машину на углу Дижонской улицы, окаймленной столетними деревьями. Он опускает стекло.

— Смотри, Тео, — говорит он. — Напротив — все это винные владения. Здесь все улицы носят названия вин. Как ты думаешь, что находится на третьей отсюда улице Ионны, под номером один?

Я пожимаю плечами.

— Агентство Парижского счетного банка, — весело сообщает Комар. — Сюда ежедневно поступают взносы толстосумов.

Мой компаньон получил информацию от одного служащего. Менторским тоном он объясняет мне самый лучший метод налета:

— Когда «рено» с деньгами выезжает из Винного Базара, в семнадцать тридцать, достаточно прижать его к набережной Берси, почти безлюдной, пригрозить двум служащим, забрать мешок и исчезнуть. Проще простого! Пришел и взял.

Я спрашиваю наивно:

— Будем брать вдвоем или я приведу с собой здоровых парней?

Прежде чем ответить, мой крохотный друг набирает скорость, сворачивает к внешним бульварам, затем произносит:

— У меня есть два приятеля: Люсьен Врун и Анри Лангуст. С тобой нас уже четверо. Я буду за рулем. Каждый получит по два миллиона, осведомитель тоже, это справедливо.

Я киваю.

— И когда?

— Двадцать девятого и тридцатого. Я покажу сначала место моим приятелям, потом познакомлю тебя с ними.

Он сплевывает в окошко и насвистывает до самой площади Бастилии, где движение очень слабое. Здесь он останавливается неподалеку от входа в метро, на бульваре Бомарше. Мы пожимаем друг другу руки, я выхожу из машины. В последний момент Комар говорит мне:

— Эй, Тео, послезавтра приходи в «Этан», хорошо?

Я киваю. Он удаляется, а я записываю на пачке сигарет номер его машины. Восемнадцать часов пятнадцать минут. Марлиза встречает меня с распростертыми объятиями.

20

Двадцать девятого октября Крокбуа находит место для своей машины на набережной Берси, напротив Винного Базара, между двумя мостами. Скоро должен подъехать Комар. Мы ждем его впятером. На переднем сиденье Баньель нервно курит сигарету. Сзади меня зажимают с обеих сторон Дюрье и Гелтель, которые тоже курят.

Когда я поставил шефа в известность о моем расследовании и встрече с Комаром, он слушал меня сначала с иронией. Дюрье в раболепном угодничестве поддерживал шефа. Гелтель смотрел на меня с сочувствием. Идуан не соизволил оторваться от кроссворда. Однако, когда я рассказал о предстоящем налете на банк, Баньель заинтересовался моим приключением и заявил:

— Мы возьмем их с поличным на месте преступления. Неплохо, Борниш.

Накануне, когда я пришел в «Этан», Комар отвел меня в сторону и сказал с неподдельной грустью:

— Мои напарники не хотят брать тебя, Тео, потому что они тебя не знают. Не огорчайся, старина, мы еще что-нибудь придумаем.

Я сделал вид, что очень огорчился. На самом же деле Комар избавил меня от опасной работы. В противном случае мне самому пришлось бы искать благовидный предлог, чтобы отказаться от дела.

Ожидание затягивается. Дюрье поглаживает свой автомат, мой заряжен новой обоймой, Гелтель прижимает к себе парабеллум. Все молчат. Я начинаю нервничать. Я боюсь, что Комар и его сообщники в последний момент передумали и изменили план. Мои часы показывают уже семнадцать двадцать, а мошенников до сих пор нет в условленном месте.

— А если они решили провести операцию у главного здания, на набережной Рапе? Что будем делать, патрон?

— Едем туда, — приказывает Баньель.

Крокбуа сворачивает к набережной Рапе как раз в тот момент, когда навстречу нам выезжает принадлежащий банку «рено», внутри которого сидят двое. Машина направляется к Винному Базару, а следом за ней, на расстоянии ста метров, едет другая машина.

— Патрон, это они!

Я узнаю сидящего за рулем Комара. Рядом с ним сидит человек старше его по возрасту, в надвинутой на лоб шляпе. На заднем сиденье — третий человек, которого я не успеваю рассмотреть.

— Давайте, Крокбуа, — приказывает Баньель. — Пока они выезжают на Винный Базар, мы успеем доехать до главного здания.

Шофер замедляет скорость у дома двенадцать по набережной Рапе, где только что прямо напротив банка остановился сверкающий «ситроен». Я замечаю за рулем элегантного мужчину с золотистыми волосами, в бежевом плаще и лайковых перчатках. Внутренний голос говорит мне, что я знаю этого человека, но, несмотря на все мои усилия, я не могу вспомнить, кто это. Я делюсь своим ощущением с Баньелем, который раздраженно отвечает мне:

— Борниш, ваше воображение погубит вас. Вам повсюду мерещатся гангстеры. Это скорее всего один из клиентов банка…

— В такой час, патрон? Но банк уже закрыт…

Он пожимает плечами, затем приказывает:

— Разворачивайтесь, Крокбуа.

Мы возвращаемся на нашу исходную позицию на набережной Берси. Семнадцать часов тридцать пять минут. Мимо нас на большой скорости проезжает «рено», направляясь на набережную Рапе, к главному зданию. К нашему удивлению, мы не видим машины Комара.

— Сволочи! — ревет Баньель. — Они ограбили машину на Винном Базаре!

Мы кружимся на месте, как волчок. Мы едем к складам, но на улице Ионны, там, где находится филиал банка, все тихо и спокойно.

— Быстро к главному зданию! — рычит Баньель.

Крокбуа мчится на набережную Рапе, где ситуация изменилась. Возле банка столпилась толпа человек в пятьдесят. Крокбуа останавливает машину, Баньель выскакивает почти на ходу, мы с Гелтелем бежим за ним.

— Судебная полиция! — кричит патрон, расталкивая толпу и размахивая своим трехцветным удостоверением. — Что случилось?

— Вы опоздали! — кричит кто-то из толпы. — Как всегда!

Мы не одни приехали сюда после драки. Перед банком рядом с «рено» стоит еще «ситроен». Один из конвоиров, Лельевр, посредине толпы размахивает своей шляпой, пробитой пулей. Он очень бледен.

— Сволочи! — кричит он.

— В чем дело? — спрашивает Баньель.

Директор банка объясняет ему ситуацию. Когда «рено» подъехал к входу в центральное здание, раздались выстрелы, и пули пробили шины и кузов машины. «Рено» остановился, и к нему подскочили четверо вооруженных автоматами мужчин. Забрав мешочек с деньгами, гангстеры сели в новый «ситроен», который никак на заводился. Обезумевшие гангстеры выскочили из машины и остановили проезжавший мимо грузовик.

— Мы их надули, комиссар! — перебивает один из конвоиров.

— Как это?

— Вместо мешочка с миллионами я сунул им свой, с моим обедом…

Я читаю в серых глазах Баньеля искреннее облегчение: все обошлось. Патрон чешет свой нос, затем шепчет мне на ухо:

— Отправляйтесь в «Этан».

Комар сидит ко мне спиной, свесив свои короткие ноги. Его туловище вздрагивает от учащенного дыхания. Я спокойно подхожу и сажусь на стул напротив него. Комар смотрит на меня испуганными глазами.

— Тео, — вздыхает он, — если бы ты знал, что мы пережили! Тебе повезло, что тебя там не было.

Он сглатывает слюну, залпом выпивает свою рюмку, трясет головой, чтобы отогнать дурные воспоминания. Его щека дергается от нервного тика.

— Только представь себе, — объясняет он. — Мы приезжаем на набережную Рапе, я вижу стоящую перед банком тачку, а за рулем сидит… кто бы ты думал?

— Честное слово…

— Пьерро Чокнутый собственной персоной! Я знаю его только визуально, но, когда я сбавил скорость у автобусной остановки, я сразу узнал его, можешь мне поверить! Его ни с кем не перепутаешь. Рядом с ним сидел Аттия, поэтому я остановился. Большой Жо вышел из машины и подошел к нам. Знаешь, что он мне сказал?

Я отрицательно качаю головой.

— Чтобы мы убирались, старина! Что банки — это их специфика, а не такой мелюзги, как мы.

— Ну и дела!

— Ты не знаешь эту банду! Им ничего не стоит пустить в расход любого! Мы остались с носом, но мне бы очень хотелось знать, кто та тварь, которая обошла нас. Так что настроение у меня сегодня на нуле, Тео.

У меня тоже. Уже второй раз в течение одного месяца я упускаю Пьера Лутреля. Сначала в Шампини, затем на набережной Рапе. Как поется в одном шлягере тридцать шестого года: «Если бы болваны умели летать, я был бы командиром эскадрильи!»

Я вернулся домой подавленным и разочарованным. Марлиза попросила меня починить газовую плиту, две горелки которой вышли из строя, но я отказался. Я хотел лечь и все обдумать, прозондировать мою память. Элегантный мужчина в лайковых перчатках, которого я видел за рулем «ситроена» перед банком, был Пьером Лутрелем, и я видел его раньше, но где и когда? Я ворочался с боку на бок в постели, натягивая старое одеяло на себя и раскрывая ворчавшую Марлизу. Мне было знакомо лицо убийцы, и я знал, что не смогу уснуть, пока не найду ответа на свой вопрос.

— Где я его видел? — произнес я вслух.

Марлиза спросила меня, кого я имею в виду. Я сухо посоветовал ей не лезть в мои дела. Я продолжал перебирать в памяти разные события. Неожиданно я перенесся мысленно в январь сорок пятого. Мой тогдашний патрон, Виллакампа, сказал мне:

— Борниш, вы поедете со мной. Будем забирать коллаборационистов.

Служебная машина привезла нас к роскошному особняку на бульваре Курселль, реквизированному службой военной безопасности. Следуя за Виллакампа, я поднялся по широкой деревянной лестнице на второй этаж, и мы вошли в кабинет. Сидевший за столом лейтенант французской армии с двумя золотыми планками с орденскими ленточками попросил нас подождать. Он снял трубку и приказал сухим и властным тоном, чтобы привели задержанных. После этого он спокойно закурил, глядя на нас строгими, проницательными глазами. Наконец дверь отворилась, и двое военных втолкнули в комнату четверых коллаборационистов с опухшими лицами, в разорванных и испачканных кровью сорочках.

— Забирайте их, — презрительно сказал нам офицер.

Мы надели на них наручники. Когда мы выходили из кабинета, офицер высокомерно сказал моему шефу:

— Если вам понадобится дополнительная информация, инспектор, то можете мне позвонить.

— Спасибо, лейтенант. Кого мне позвать?

— Лейтенанта д’Эрикура.

Офицером был Пьер Лутрель! Значит, я ошибся в подсчетах: я упустил его трижды!

21

Никогда еще Пьер Лутрель не был столь раздражителен. Любой пустяк — слово, сказанное невпопад, неправильно интерпретированный взгляд, мяучащая кошка, скрипучая дверь — приводит его в бешенство, глаза его наливаются кровью, руки начинают дрожать, голос становится хриплым, дикция — плохой. Эти вспышки гнева продолжаются уже в течение двух недель, следуя одна за другой. Во время этих жутких приступов он все крушит, извергает проклятия и угрозы, пока не впадает в состояние летаргии. Тогда его отвозят к Темано, на улицу Буало, где он скрывается. Маринэтта потрясена, видя своего возлюбленного почти бездыханным, с пеной у рта. Доктор Бурели, к которому обращается обеспокоенный Аттия, заключает:

— Если он не будет лечиться у нарколога, он погибнет.

Но Жо слишком хорошо знает Чокнутого. Он знает, что тот никогда не согласится лечь в клинику. Впрочем, ни одно заведение не примет его, так как его приметы слишком хорошо известны.

— Вот если бы можно было устроить его в клинику в Швейцарии! — вздыхает Аттия.

— Это его единственный шанс, — говорит доктор.

— Ноди пытался его убедить, но он отправил его подальше, — с живостью объясняет Аттия. — Может быть, ты попытаешься? Кто знает, как он отнесется к мнению врача?

— Я уже пытался. Он пригрозил мне.

— Доктор, а можно ли успокоить его, когда на него находит приступ?

— Нет. Это уже такая стадия. Его может спасти только клиническое лечение.

Аттия удручен. Он передает Ноди слова доктора. Тот тоже сникает. Бухезайхе и Аттия дали ему понять, что видят в нем преемника Лутреля. Дано разделяет их мнение. Но Ноди не обладает тщеславием, по крайней мере сейчас, когда ему всего двадцать четыре года. Он искренне переживает за Пьера, наблюдая его деградацию.

— Не можем же мы сидеть сложа руки! — возмущается Большой Жо.

Но что можно сделать с Лутрелем, который напивается уже в десять часов утра, огрызается и угрожает даже своим близким друзьям?

— Воровской мир боится Пьера, — заявляет однажды Ноди. — Настанет день, когда какой-нибудь сутенер сдаст его полиции, чтобы избавиться от него…

Этой угрозой не стоит пренебрегать. Пьер пользовался уважением воровской среды, сейчас среда готова принести его в жертву. Полиция днем и ночью ищет его, устраивает облавы, проверки, нарушая налаженный уклад жизни сутенеров и мелких мошенников. Полиция преследует свою цель: рано или поздно кто-нибудь устанет, захочет вернуть себе спокойную жизнь и выдаст его. Взять, к примеру, безмятежную жизнь какого-либо сутенера. Он встает обычно в полдень, спускается в кафе выпить аперитив с друзьями, затем отправляется на бега в Отей, Лоншан или Венсен, едет к своему портному, играет в карты с приятелями, обедает и ужинает в ресторане, идет в кино, затем собирает деньги с трех или четырех женщин, работающих на него. Представьте, что полиция каждый вечер беспокоит его, портит ему настроение, лишает его дохода: его жизнь не приносит ему больше радости, он терпит финансовый крах. А если к этим неудобствам еще добавить проигрыш на бегах, то это уже настоящая катастрофа! Голод. Что сделает разорившийся сутенер? Он выяснит, из-за кого он терпит такие лишения, и сдаст этого человека полицейским. Все хотят жить. Разве справедливо, чтобы из-за одного человека все страдали? Нет.

Банда Лутреля знает о перемене настроения в среде. Закон молчания, якобы царящий там, это всего лишь миф. Аттия, Ноди, Бухезайхе и Дано особенно опасаются крутых, которых они убирают, пока те не стали разговорчивыми. Да, эта четверка и Лутрель — особые люди. Они — убийцы, и воры опасаются их. Война и оккупация поставили их вне общества. Они могут рассчитывать только на самих себя. В это смутное время, когда жизнь человека стоит недорого, Жо, Абель, Жорж, Рэймон и Пьер создали свою собственную мораль, свой идеал. Их пятеро, связанных между собой, как пальцы одной руки, пятеро беспощадных и отчаянных, сплотившихся под флагом дружбы в предчувствии неизбежного кровавого конца. Их конца.

Ноди может с точностью указать на то время, когда Пьер начал прибегать к алкоголю как к средству бежать от действительности. Это было четвертого ноября. Пьер разработал блестящий план налета на двух транспортировщиков денежных средств французского банка, эскортируемых вооруженными полицейскими.

«Дело по моему вкусу, с хронометром в голове», — объяснил тогда Чокнутый своим друзьям с необычным энтузиазмом.

Собравшись в углу большого зала «Фуке», возле окна, выходящего на авеню Георга Пятого, одетые в черные костюмы в узкую белую полоску, друзья слушают Лутреля.

— Мы выйдем на сцену, когда квартет пройдет мимо Версальской церкви. Абель и Жорж подойдут к конвоирам и полицейским. В тот же момент на противоположном тротуаре появится Рэймон со «стеном» в руках. Я подойду сзади. Жо остановит машину напротив нас. Вся операция должна разворачиваться синхронно. После того как Рэймон крикнет: «Руки вверх!» — они инстинктивно обернутся. В тот же миг Абель и Жорж выхватят у них из рук мешок с тридцатью миллионами.

— Тридцать миллионов! — мечтательно повторяет Аттия. — Хорошая цифра.

— Но ведь они вооружены! — озабоченно замечает Ноди. — Как только мы сядем в машину…

Лутрель перебивает его:

— Я подумал об этом. Абель и Жорж захватят четыре пары наручников. Они оставят их на решетке церкви и возьмут в руки оружие.

Все четверо с восхищением смотрят на Лутреля. Только он способен разработать такую масштабную операцию с подобной тщательностью.

В назначенный день все разворачивается в соответствии с задуманным Пьером планом. Абель и Жорж подходят к группе конвоиров и полицейских. На тротуаре появляется Рэймон с автоматом, спрятанным под его темно-синим пальто. Пьер собирается вынуть свой пистолет тридцать восьмого калибра. Неожиданно Лутрель замечает, что Ноди забыл вынуть автомат из-под пальто. Ноди сделал это умышленно, так как Жо еще не подъехал на своей машине.

Лутрель вынимает из кармана руку без револьвера. Ноди подходит к нему. Они бесстрастно смотрят на удаляющихся охранников, уносящих тридцать миллионов франков. Когда они возвращаются к тому месту, где оставили Аттия, они видят Жо, спрятавшего голову в капот. Он поднимает на них трагические глаза, в которых блестят слезы отчаяния. Он просто говорит:

— Распределитель зажигания…

В этот вечер в баре «Кафе де Пари» на Елисейских Полях Лутрель печально говорит:

— Удача изменила нам, Рэймон.

С тех пор Лутрель пьет непрерывно. Эта неудача, последовавшая за провалом на набережной Рапе, сломила его. Только новая победа могла бы спасти его от отчаяния. Но способен ли он еще одержать ее, как физически, так и морально? Рэймон не может ответить на этот вопрос.

Шофер такси оборачивается и спрашивает:

— Где остановить в Шампини?

Погрузившийся в свои размышления, Ноди поднимает голову и оглядывается вокруг. Он даже не заметил, как они подъехали к берегам Марны.

— Здесь, — отвечает он, щедро расплачиваясь с шофером.

Ноди выходит из машины, дожидается, когда такси скроется из виду, затем, сунув руки в карманы английского пальто, пересекает мост, продуваемый сырым осенним ветром. Над грязными водами Марны висит тяжелое серое небо. Ноди поднимает воротник пальто и направляется к «Кислице», единственному убежищу на Марне после закрытия «Марронье» и «Таверны». Его ноги немного расслабились. Ноди думает, что слишком много времени проводит в постели. Эта мысль веселит его, и он ускоряет шаг.

Едва войдя в кафе, Рэймон слышит доносящиеся из дальнего зала голоса. Он узнает хриплый и глухой голос Корнелиуса и высокий, почти свистящий голос Лутреля: эта тональность в голосе Чокнутого выдает сильное нервное напряжение и с трудом сдерживаемую ярость.

В тот момент, когда Рэймон открывает дверь в зал, Корнелиус ревет:

— Да будь ты трижды Лутрелем, все равно я тебе заявляю, что ты — мразь.

Ноди входит в зал. Вылезшие из орбит глаза Пьера ясно говорят о том, что он уже изрядно выпил и находится в плохо контролируемом агрессивном состоянии. Рэймон спокойно подходит и встает между обоими мужчинами.

— В чем дело? — спрашивает он.

Корнелиус, сильно жестикулируя, объясняет:

— Эта тварь не отправила Фефе даже банки сардин! Я узнал, что Фефе, чтобы не попасть в тюрьму, наглотался мокроты туберкулезников! Он надеется, что его переведут в госпиталь. Меня тошнит, когда я думаю о том, что Лутрель пальцем не шевельнул, чтобы помочь ему.

Корнелиус с отвращением сплевывает на пол.

— Черт возьми! Я же сказал тебе, что не успел еще поговорить с его адвокатом! — орет Лутрель.

— А вот Аттия нашел время! Даже раненый! Он навестил его мать и передал ей деньги. Просто у Жо есть сердце.

— Я никогда не предавал друзей! — ревет Лутрель.

— Ты предал Фефе! — беспощадно заключает Корнелиус.

Наступает тяжелое молчание. Неожиданно в Пьере наступает резкая перемена: черты его лица искажаются, он отворачивает голову, чтобы скрыть текущие по щекам слезы. Жалкое зрелище: плачущий убийца. Он шепчет:

— Я не мразь…

Затем добавляет сдавленным голосом:

— Я еще не конченый человек. Я докажу вам это.

План Лутреля вполне реален. Речь идет об ограблении ювелирной лавки на улице Буассьер, дом тридцать шесть, владельцем которой является Карабед Саррафьян.

— Франк подвержен инфляции, в то время как на золото и драгоценности цена не падает. Наоборот! Чем ниже опускается франк, тем выше поднимается в цене золото. Простая арифметика.

Эти слова льются как бальзам на души Аттия, Ноди и Бухезайхе, собравшихся в комнате на улице Буало. Лутрель снова превратился в конквистадора. Бухезайхе многозначительно смотрит на Ноди, словно говоря: «Чудеса бывают». Действительно, Чокнутый неузнаваем: в то время как его приятели потягивают весь вечер шампанское, он ограничивается черным кофе.

— Излагай план операции, — предлагает Аттия, выпуская кольцо дыма.

— Операции не будет, Жо.

Все умолкают и вопросительно смотрят на Лутреля, отвечающего им ироничным взглядом. Он потягивается на своем стуле и объявляет:

— Я буду работать один. Вы будете меня страховать, как во время налета на Лионском вокзале. В случае необходимости вы вмешаетесь. Согласны?

Все молчат, моргают и переглядываются. Затем шесть больших круглых глаз устремляются на Лутреля.

— Это рискованно, Пьер! — бормочет Бухезайхе, кусая губы.

— Нет, никакого риска нет! Напротив, для меня это успокоительное средство. Не позднее чем завтра, в девятнадцать часов, я докажу вам, что на меня еще можно положиться. Жо, как обычно, будет за рулем. Только смотри за зажиганием!

Трое друзей кивают, допивают шампанское, встают, надевают пальто и пожимают руку Лутрелю.

— Вот таким ты мне нравишься, — говорит Аттия, широко улыбаясь.

— Ну и напугал ты нас! — Бухезайхе хлопает Пьера по плечу.

— Пьер, я верю в тебя, — произносит Ноди, глядя в глаза друга.

Лутрель улыбается, но отводит взгляд. Он машет рукой спускающимся по лестнице друзьям.

— До завтра.

Лутрель закрывает дверь и опирается о нее. Его сердце учащенно бьется, губы пересохли, он чувствует спазмы в желудке. Пьер начинает отчаянную борьбу с самим собой, исход которой предрешен. Быстрыми шагами он пересекает холл, входит в комнату, подходит к буфету, трясущимися руками берет бутылку коньяка и с жадностью подносит ее к своим губам.

Когда два часа спустя Маринэтта приходит домой, она видит Пьера, растянувшегося поперек кровати. Он храпит, бормоча во сне проклятия. Он мертвецки пьян.

22

Рэймон Ноди никогда не любил оставаться один в часы, предшествующие налету. Он нуждается в обществе своих друзей. Рэймон молчаливо сидит в стороне, наблюдая за приятелями, играющими в карты, и их физическое присутствие благотворно действует на него. Пьеретту в эти часы он избегает.

Утром он позвонил Пьеру, и они договорились пообедать вместе в «Прюнье», элегантном ресторане на площади Виктора Гюго. Ноди появляется в час дня, его провожают к столику, заказанному господином Бернаром. Столик стоит у окна, выходящего на улицу Трактир. Вскоре появляется Лутрель. Освободившись в гардеробе от коричневой шляпы и пальто на верблюжьем меху, он входит в зал в сопровождении метрдотеля. Взглянув на него, Ноди испытывает сильное разочарование. Лицо Пьера имеет землистый оттенок, походка неуверенна, а взгляд устремлен в одну точку. Ноди в ярости. Он чувствует себя обманутым своим другом, которому он поверил. «Значит, он продолжает пить, несмотря на все клятвы», — думает Ноди. Метрдотель отодвигает стул для Пьера и отходит от стола. Двое друзей молча сидят напротив друг друга. Наконец, смутившись, Лутрель первым нарушает молчание:

— Как дела, Рэймон?

— Нормально, — холодно отвечает Ноди, — но ты, по-моему, не в форме.

— Тебе показалось, хотя я действительно чувствую себя разбитым после бессонной ночи. У меня бессонница. Ты еще не знаешь, что это такое.

— Не делай из меня дурака, Пьер! — сухо обрывает его Ноди.

Лутрель прищуривает глаза и делает новый заход:

— Что с тобой сегодня? Ты нервничаешь? Пьеретта тебе не угодила? — лицемерно шутит он.

Ноди не реагирует на намек.

— Оставь Пьеретту в покое! Ты знаешь, о чем я говорю: ты снова пил. Достаточно одного взгляда на тебя, чтобы это понять. Вчера вечером, уходя от тебя, я радовался, что ты взялся за ум. И я поверил тебе! Дурак…

— Рэймон…

— Ты лжешь, как все пьяницы.

Внезапно Лутрель теряет терпение. Его пальцы впиваются в край стола, в глазах появляется злой огонек. Переменив тон, он цедит сквозь зубы:

— Да, я пил. Ну и что? Это мое дело. Оставьте меня в покое с вашими нравоучениями. А если тебе не нравится, можешь уходить.

Сидящие за соседними столиками поворачивают головы в их сторону. Ноди взрывается в свою очередь:

— Прекрасно. Можешь пить, пока не сдохнешь. Ты прав, это твое дело. Можешь один совершать налет на ювелира, как мошенник из пригорода. Я не работаю с карманником.

Ноди встает, выходит из-за стола, быстро пересекает зал.

В другие времена Лутреля очень огорчила бы ссора с лучшим другом. Но сейчас его чувства притуплены, так как он уже утром выпил несколько рюмок анисового ликера. Проводив Рэймона взглядом, он щелкает пальцами, подзывая метрдотеля, заказывает устриц и белое эльзасское вино. Он степенно обедает и пьет, затем выкуривает сигару. С порозовевшими щеками и затуманенным мозгом он думает о ювелире. Несмотря на опьянение он осознает, что дело осложняется, в частности, от необходимости найти скупщика, на которого можно положиться. Он пожимает плечами: Аттия или Бухезайхе найдут такого.

Он смотрит на часы: пятнадцать часов пятнадцать минут. Он просит принести счет, оставляет царские чаевые и неровной походкой направляется к гардеробу.

Лутрель идет по улице, вдыхая прохладный сырой воздух, не обращая внимания на нарядные витрины магазинов. Он проходит мимо сидящего на тротуаре нищего, протянувшего свою грязную кепку. Чокнутый весело улыбается и бросает в нее свою непогашенную сигарету.

Он решает отправиться в ювелирную лавку в качестве клиента, чтобы осмотреться на месте и определить, где будут ждать его Аттия и Бухезайхе. Ноди предал его, теперь Лутрель в этом не сомневается. Во рту Лутреля появляется горький привкус.

Сунув руки в карманы своего элегантного пальто, Лутрель пересекает площадь Виктора Гюго и идет по улице Буассьер к ювелирной лавке. На некоторое время он задерживается у витрины, затем входит. За прилавком стоит полная брюнетка лет тридцати пяти, с живыми черными глазами персиянки. Это жена Саррафьяна, Сирварт Халаджян. Лутрель вежливо представляется ей:

— Господин Лоран. Несколько дней назад я имел дело с вашим супругом и был очень удовлетворен его работой. Он сделал браслет для моих наручных часов…

Госпожа Саррафьян, обычно недоверчивая с новыми клиентами, расслабляется: она знает господина Лорана, так как его имя занесено в ее счетную книгу.

— Моего мужа сейчас нет, господин.

— Я хотел бы купить часы для моей жены, самые лучшие, разумеется.

— Конечно, — одобряет госпожа Саррафьян, — мой муж будет вечером.

— Прекрасно, — говорит Лутрель, улыбаясь. — Я загляну. Не могли бы вы оказать мне услугу? Я хочу позвонить жене в «Гранд-Отель» и попросить ее подойти вечером сюда. Будет лучше, если она сама выберет себе подарок.

Госпожа Саррафьян протягивает ему телефонный аппарат. Лутрель набирает номер, мило улыбаясь коммер-сантке.

— Соедините меня, пожалуйста, с комнатой триста пять.

Жена ювелира слышит в трубке ответ телефонистки:

— Мадам вышла.

Лутрель, улыбаясь, кладет трубку.

— Не повезло, — говорит он. — Спасибо, мадам. До вечера…

На улице стемнело. Семь часов тридцать минут. Моросит мокрый снег с дождем. Прохожие спешат поскорее вернуться домой. Узкая улица Буассьер слабо освещена газовым фонарем. К дому тридцать два подъезжает черный автомобиль, из которого выходит мужчина в бежевом пальто и направляется к ювелирной лавке. Лутрель переходит к действию. Съежившись в машине, надвинув шляпы на глаза, подняв воротники пальто и потирая озябшие руки, Аттия и Бухезайхе смотрят на удаляющегося по улице Лутреля с некоторой настороженностью.

— Он еще не протрезвел, — вздыхает Аттия.

— Не надо было оставлять его одного, — ворчит Бухезайхе. — Ты видел, как он перезаряжал кольт?

— Нет, я был за рулем…

— Ты много потерял, Жо. Видел бы ты, как дрожали его пальцы.

— Почему он взял кольт?

— Он считает, что его пистолет приносит ему несчастье. Если так дальше пойдет, то перед каждым налетом он будет советоваться с гадалкой.

— Ты знаешь, Жорж, — внезапно говорит Аттия, — что-то мне не нравится все это. Давай подъедем ближе к лавке. В случае чего мы сможем вмешаться.

— Яволь.

В лавке господин Саррафьян смотрит на своего клиента, выложив на прилавок часы, кольца и цепочки, а также самую дорогую в своей коллекции вещь: часы-кулон.

— Эти часы стоят сто сорок тысяч франков, дороговато, но это их цена, — говорит он, торопясь убедить покупателя до закрытия магазина.

Лутрель берет часы в руки, внимательно разглядывает их, определяет вес. Наконец он с энтузиазмом заявляет:

— Я беру их. Оставлю вам в залог пятьдесят тысяч франков, а остальное передам завтра утром, после того как вы пришлете часы в «Гранд-Отель».

— Хорошо, мсье, — говорит ювелир с облегчением, желая покончить с этим клиентом, от которого за версту разит алкоголем. — Я выпишу вам чек.

Лутрель закрывает глаза, превозмогая головокружение, снова открывает их, улыбается. Он опускает руку в карман пиджака, чтобы достать свой бумажник. В его руке оказывается кольт. Но что происходит в его затуманенном мозгу? Вместо того чтобы быстро действовать, он орет:

— Я Пьерро Чокнутый! Выкладывай свои драгоценности!

Карабед Саррафьян — тихий, спокойный человек, который никогда не читает газет и не интересуется хроникой происшествий. Имя Пьерро Чокнутого ему не известно, поэтому он не чувствует опасности. Его не оставляет навязчивая идея: спасти свои сокровища. Он не обращает внимания на направленное на него дуло кольта калибра одиннадцать-сорок пять. Он не знает, что пуля этого размера, попадая в тело, оставляет маленькую дырочку с обожженными краями, но при выходе из него образует отверстие величиной с кулак. Ювелир на глазах испуганной жены решает обезоружить гангстера, видя, что тот изрядно выпил.

Он наклоняется вперед над прилавком, вытянув руку с растопыренными пальцами, чтобы схватить нацеленное на него оружие. Лутрель, пошатываясь, делает шаг назад. Он театрально закрывает один глаз, направляя дуло в сердце коммерсанта, его указательный палец мягко нажимает на курок. Раздается оглушительный выстрел. Ударной волной Саррафьяна отбрасывает к стене. Округлившимися от ужаса глазами ювелир смотрит на свой живот. Ему кажется, что в его кишечнике разрывается миллион пружин…

Лутрель продолжает действовать, как автомат. Он сгребает в кучу разложенные на прилавке украшения, не обращая внимания на жену ювелира, выскочившую на улицу.

Аттия пытается преградить ей дорогу, но несчастная, охваченная ужасом, отбивается и убегает к кафе «Клебер», чтобы вызвать полицию. Улица оглашается ее воплями.

Несмотря на отупение, Лутрель осознает опасность. Он бежит к двери, пренебрегая добычей, и наталкивается на Аттия.

— Садись в машину, — шепчет ему Жо, открывая дверцу.

Лутрель забирается на заднее сиденье. Бухезайхе уже включил мотор. Аттия собирается присоединиться к ним, когда в дверях лавки неожиданно появляется Саррафьян, зажав руками живот, чтобы удержать свои кишки.

Согнувшись пополам, ювелир замечает Большого Жо и начинает кричать. Аттия дважды стреляет в него и прыгает в «ситроен», взявший направление на авеню Клебер.

Карабеду Саррафьяну, у которого прострелены печень и одиннадцатый позвонок, остается жить всего несколько минут, но он еще ускоряет свою смерть. Оставляя позади себя кровавый след, ювелир пересекает тротуар и, пошатываясь, выходит на дорогу. Он в отчаянии от того, что его убийце удается бежать. Его взгляд затуманивается, он уже почти ничего не различает. На него наезжают две светящиеся фары, и сильный удар опрокидывает его.

Машина проезжает по его телу и, отъехав метров на пятьдесят, останавливается. Распластавшись на шоссе, ювелир еще шевелится. По его телу еще раз проезжает откуда-то появившийся «пежо». С зажатой между двумя осями головой Карабед Саррафьян испускает последнее дыхание.

23

Черный автомобиль на второй скорости пересекает авеню Клебер, доезжает до площади Иена и невзирая на красный светофор спускается к набережным Сены. Сжав челюсти, Бухезайхе ведет машину резко, но профессионально. Безучастный к уличному движению, Аттия вытирает платком выступившие на лбу капли пота. Время от времени он оборачивается, чтобы убедиться в том, что их никто не преследует, смотрит на завалившегося на заднем сиденье Лутреля, затем снова съеживается, хмуря лоб. Чокнутый с трудом перебарывает подступившую тошноту. Осоловелым взглядом он смотрит на свою руку, продолжающую судорожно сжимать кольт. Бухезайхе сворачивает с бульвара Делльсера на набережную Пасси в направлении моста Мирабо. Лутрель икает и глотает горькую слюну.

— Убери оружие, Пьер, — предлагает ему Аттия.

Лутрель подчиняется. Голова его идет кругом. Неуверенными жестами он расстегивает пальто, отворачивает его полы, произносит нечленораздельные слова, расстегивает пиджак, втягивает в себя живот и убирает кольт за пояс. В нормальном состоянии операция заняла бы у него одну секунду. Но Лутрель пьян и возбужден своей неудавшейся вылазкой в ювелирную лавку. Пряжка ремня упирается в курок кольта. Пальцы Лутреля обхватывают холодную сталь. Он нервничает и резко нажимает на курок. Внезапно машину сотрясает оглушительный выстрел. Бухезайхе от неожиданности делает резкий поворот. Аттия подскакивает на своем сиденье, быстро оборачивается назад, но ругательство застывает на его губах. Вытаращив глаза, он на мгновение теряет дар речи, затем восклицает:

— Господи!

Кровавое пятно в форме звезды проступает на брюках Лутреля. Кровь стекает на сиденье и коврик. Аттия молча смотрит в глаза Лутреля в течение минуты, которая кажется ему вечностью. Затем радужная оболочка глаз Пьера тускнеет, а лицо становится мертвенно-бледным.

Большой Жо причитает:

— Что ты наделал, Пьер! О Господи!

Пьер отвечает ему стоном, зажимая пальцами рану. Сейчас он переживает те же муки ада, что и Саррафьян перед смертью. Его отяжелевшие веки закрываются, подбородок опускается на грудь. Кровотечение продолжается. Бухезайхе видит в зеркальце побелевшее лицо Лутреля. Он не нуждается в объяснении. Толстому Жоржу все понятно. Он просто спрашивает Аттия:

— Это серьезно?

— Он выстрелил себе в кишки.

— Ах! Скверно! Шлехт! Что будем делать?

Аттия думает. Если отвезти Пьера к Маринэтте, то это ничего не даст, кроме ее слез и истерики, в то время как Лутрель нуждается во врачебной помощи. Бухезайхе неожиданно предлагает:

— Давай отвезем его к врачу, который лечил тебя после Шампини.

— Ты с ума сошел! — возмущается Аттия. — Меня все знают в лицо. Если консьержка увидит меня с умирающим, пиши пропало. Врач тоже погорит. Нет, поедем к Жермене, жене Буржуа. Она живет в Четырнадцатом округе, на улице Ашиля-Люшера. Мы вызовем врача туда.

Машина сворачивает с авеню Версаль на мост Мирабо. Когда она останавливается на улице Ашиля-Люшера, Лутрель уже хрипит. Его брюки и пальто пропитаны кровью.

— Ты думаешь, это конец? — спрашивает Бухезайхе у Жо.

— Я не знаю. В любом случае мы должны поднять его к Жермене. Не оставлять же его здесь!

Улица пустынна, это удача. Друзья осторожно извлекают из машины безжизненное тело и поднимают его на третий этаж. Аттия стучит в дверь ногой, так как руки его заняты. Двадцать часов тридцать минут. Обычно Жермена ложится спать очень рано. Когда она открывает дверь, ее голова в бигуди. Она накинула розовый халат на прозрачную ночную сорочку. Жермене не больше тридцати лет, и она недурна собой, но сейчас, с лоснящимся от крема лицом, она похожа на творожную массу.

— Что случилось? — спрашивает она, пропуская странный кортеж.

— Неприятности, — лаконично отвечает Аттия. — Где телефон?

Не более чем четверть часа спустя появляется Бурели. Он приветствует Аттия и Бухезайхе и проходит в узкий салон, где Лутрель уложен на клеенке. При виде раненого врач испытывает шок. Не снимая пальто, он ощупывает живот Лутреля, затем встает с испачканными кровью пальцами.

— Он не может здесь оставаться, — заявляет он. — Как это случилось?

— Самоубийство, — объясняет Бухезайхе, — но мы не можем отвезти его в клинику, так как полиция будет тотчас же поставлена в известность.

Доктор Бурели кивает:

— Да, верно. Но его необходимо госпитализировать. Я знаю одну клинику. Если он не умрет, то полиция ничего не узнает.

— Ты думаешь, он выживет? — смущенно спрашивает Аттия.

Бурели отвечает уклончиво:

— Пока я ничего не могу сказать. Спускайте его, а я позвоню в клинику. Ждать нельзя, он и так потерял уже слишком много крови.

Клиника находится на авеню Домени. В то время как Лутреля транспортируют в хирургический блок, Жо Аттия заполняет его карту на имя Поля Шаплена, проживающего в Париже, по улице Дюрантен, пять. Все сведения, вымышленные, кроме места и даты рождения: Шато-де-Луар, Сарт, шестнадцатое марта тысяча девятьсот шестнадцатого года.

— Какие жалобы? — спрашивает для проформы служащий приемного отделения.

— Несчастный случай на охоте, — отвечает Большой Жо.

Жо и Бухезайхе садятся в неудобные кресла зала ожидания. Их тревога возрастает по мере того, как проходят часы, но они ничего не говорят. Когда человек находится между жизнью и смертью, то все слова оказываются лишними.

В два часа ночи они слышат стук каблуков по плиточному полу коридора. К ним подходит молодая медсестра.

— Операция закончена. Вашего друга поместили на втором этаже, в палату девятнадцать. Доктор Бурели ждет вас.

Большой Жо и Бухезайхе бросают в пепельницу окурки, берут пальто и поднимаются по лестнице. Лицо Пьера на подушке кажется им совершенно прозрачным. Он тихо постанывает.

— Как дела? — спрашивает Бухезайхе.

Широким жестом Бурели откидывает простыню, обнажая тело Лутреля: из обмазанного ртутью и хромом живота торчит трубка. Мужчины переглядываются, затем Аттия вопросительно смотрит на доктора.

— Это дренажная трубка, — объясняет Бурели, — длиной около метра. Благодаря ей он живет. И благодаря чуду.

— Он выживет, доктор?

— Да.

Аттия доверчиво улыбается. Он знает, что доктор почти никогда не ошибается. Он сказал в свое время, что Жо выкарабкается, и Жо выкарабкался.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Опавшие листья

24

«Префектура полиции — управление судебной полиции — кабинет директора — дело Н-сто тридцать шесть-четыреста одиннадцать. Всем службам префектуры полиции — в службу Национальной безопасности, в Национальную жандармерию. Объявляется розыск Лутреля Пьера, родившегося пятого марта тысяча девятьсот шестнадцатого года в Шато-де-Луар (Сарт), по прозвищу Пьерро Чокнутый, обвиняемого в многочисленных убийствах и вооруженных налетах. Работал в гестапо. Вооружен и очень опасен.

Описание примет: рост сто семьдесят шесть сантиметров, глаза карие, среднего размера, волосы каштановые, нос с горбинкой. В случае обнаружения немедленно сообщить в префектуру полиции. Управление судебной полиции. Тюрбиго девяносто два-ноль-ноль и Одеон сорок три-восемьдесят, почтовые индексы двести восемьдесят, триста пятьдесят семь, триста шестьдесят, триста шестьдесят один, триста семьдесят семь. Париж, четвертое октября тысяча девятьсот сорок шестого года, Директор судебной полиции Дево».

Закончив чтение, дивизионный комиссар Жилле кладет циркуляр на массивный письменный стол. Его жесткий, высокомерный взгляд строго устремляется на сотрудников бригады, собравшихся в полном составе. С минуту он молчит, затем продолжает резким тоном:

— Как вы обратили внимание, циркуляр датирован четвертым октября. Сегодня десятое ноября. На распространение документа ушло тридцать восемь дней, хотя до набережной Орфевр от улицы Бассано всего пятнадцать минут ходьбы. Объяснение здесь одно: префектура полиции рассчитывала сама справиться с нейтрализацией гангстерской банды, руководимой Лутрелем. Ей это не удалось. Именно поэтому наши коллеги обращаются за помощью к другим ведомствам, главным образом к нам, в службу национальной безопасности, Сюртэ. Министр требует быстрых результатов от нашего директора, господина Валантена. Таким образом, это будет своеобразной проверкой кадров на соответствие занимаемой должности.

Комиссар снова строго смотрит на нас, затем поворачивается к невысокому молодому человеку, элегантному, рафинированному брюнету, стоящему справа от него.

— Комиссар Дени, — представляет он. — Он будет заниматься этим делом с группой из десяти человек. Совместно с коллегой Баньелем. В его распоряжении будут машины в любое время суток. Я не потерплю никакого смехотворного и глупого соперничества внутри бригады. Я ожидаю полнейшего сотрудничества. Министр требует от нас Лутреля, и он его получит. Отныне Лутрель становится нашей целью номер один. Это все, господа.

Жилле разворачивается, двери секретариата закрываются. Немного позднее Баньель и Дени распределяют задания в соседнем с нашим кабинете. Инспектора средних способностей подготовят архивные сведения. Остальные будут вести наблюдение и слежку. Каждый из нас получает разрешение на ведение следствия и фотографию убийцы. Настоящий цирк!

Когда вечером я прихожу в бар «Этан», зал почти пуст. Хозяин с мрачным видом стоит за стойкой, не скрывая своего разочарования.

— Привет, — говорю я, взбираясь на табурет. — Рюмку анисового ликера.

Хозяин молча достает с полки бутылку, ставит передо мной рюмку, наполняет ее, ставит на прилавок графин с водой. Я закуриваю сигарету и спрашиваю его:

— Комара не видел?

Хозяин поднимает на меня свои бесцветные глаза.

— Комара? Вот уже два дня, как его забрали, — грустно отвечает он.

Новость ошеломляет меня. Мои конкуренты оборвали один из немногих следов, которыми я располагаю. Я спрашиваю:

— Как это случилось?

— Он был в розыске в течение полутора лет за участие в ограблении в Туре. Рано или поздно это должно было случиться. Я думаю, он не скоро выйдет оттуда.

Я снова расплачиваюсь за свою неопытность. Комар был у меня в руках, и я упустил его, ничего из него не вытряхнув. Даже не потрудился заглянуть в картотеку, настолько я был уверен, что всегда найду его в «Этане». Я допустил промах и проклинаю себя за глупость: снова упустил свой шанс.

Выйдя на улицу, я зябко ежусь и поднимаю воротник пальто. Я решаю наведаться в кафе «Солнце Орана» на Монмартре, на которое мне указал Дешан. Восемь часов вечера.

Я подхожу к станции метро «Монмартр», поворачиваю направо, на углу улицы Жоффруа-Мари. Кафе «Солнце Орана» находится слева. Запотевшие стекла окон не дают мне возможности различить силуэты в зале. Вытянув шею, я несколько раз прохожу мимо двери, откуда доносятся голоса клиентов. Войти или нет? Я колеблюсь. А пока, чтобы не привлекать внимания, я перехожу на другую сторону улицы и хоронюсь в тени грузовика, почти напротив кафе.

Мне холодно. Я прячу замерзшие руки в карманы. Чтобы разогреть ноги, я обхожу грузовик, пританцовывая. Двери кафе открываются. Я вижу невысокого брюнета, бросающего на землю окурок. Ничего общего с Лутрелем. Я снова перехожу улицу и останавливаюсь у дверей соседнего с кафе дома. В этот момент я начинаю сожалеть о том, что оставил для себя информацию Дешана, не посвятив в нее шефа. Это глупо. Мы могли бы нейтрализовать это пристанище мошенников. Один я ничего не могу, у меня нет на это ни смелости, ни средств. Завтра я поставлю в известность Баньеля и Дени. Мы подсоединим бар к подслушивающему устройству и, воможно, получим какую-нибудь информацию. Я решаю отказаться от наблюдения и вернуться домой в тепло. Не успеваю я повернуть за угол улицы Жоффруа-Мари, как сталкиваюсь с мужчиной в баскском берете, с удивлением оглядывающим меня. Не обращая на него внимания, я продолжаю свой путь. Дойдя до площади Шатоден, я неожиданно поворачиваю назад, повинуясь интуиции. Человек к баскском берете подбегает ко мне, показывая блестящую бляху:

— Полиция! Ваши документы!

Сзади меня уже стоит здоровый малый в шляпе с мягкими полями и плаще.

— С кем имею дело? — спрашиваю я.

— Судебная полиция! — отвечает мужчина в берете. — Проверка документов.

Заинтригованный, я показываю свое удостоверение.

— Я тоже из полиции. Что-нибудь случилось?

Человек в берете выглядит растерянно. Тем не менее он с подозрительным видом изучает мое удостоверение. Достав из кармана фонарик, он сверяет мое лицо с изображением на снимке.

— Ваше удостоверение не в порядке, — говорит он наконец. — Мы должны проверить…

Я задыхаюсь от ярости.

— Как это, не в порядке? Я получил его в бригаде вместе с бляхой!

— В таком случае покажите вашу бляху.

Я нервно роюсь в карманах пальто. Тщетно. Я вспоминаю, что оставил ее утром на буфете в столовой. Я бормочу:

— Это глупо, но у меня нет ее с собой. Я вас уверяю, что…

— Ладно, хватит, — говорит человек в баскском берете. — Следуйте за мной.

Полицейский, захваченный полицейским, — это трагикомедия, и такое могло случиться только со мной! Несколько минут спустя я оказываюсь на скамье комиссариата предместья Монмартр, охраняемый инспектором в шляпе, в то время как его коллега исчезает в кабинете. Выйдя оттуда, он говорит мне подозрительно:

— Я посмотрел ваше удостоверение на свет: в нем имеются помарки.

Это правда. Год рождения — тысяча девятьсот девятнадцатый служащий по ошибке изменил на тысяча девятьсот двадцатый. Однажды вечером мы с Марлизой подтерли дату бритвой и поставили правильную дату китайскими чернилами, которые немного растеклись. Я как-то забыл об этом. Я пытаюсь объяснить это моему коллеге.

— Хорошо, — говорит он. — Я позвоню в вашу бригаду, чтобы за вами приехал кто-нибудь из ваших коллег и подтвердил это.

Я возражаю. Я стану посмешищем на всю оставшуюся жизнь, если только меня не выгонят. Кроме того, мне придется объяснить шефу, что я делал в этом сомнительном квартале в это время. Мой охранник подходит к мужчине в берете.

— Я могу быть свободен, господин Нузей?

Таким образом, я имею дело со старшим инспектором Нузеем. Герой Шампини кивает и поворачивается ко мне.

— Что вы делали у «Солнца Орана»? — спрашивает он. — Мы наблюдали за вами минут тридцать.

— У меня было свидание с девушкой, но она не пришла, — отвечаю я.

Нузей внимательно смотрит на меня, затем презрительно бросает:

— Вы еше слишком молоды, чтобы гулять одному ночью по улицам.

Двадцать минут спустя инспектор-архивариус Лефе кладет конец моему незадачливому приключению. Не глядя на меня, Нузей передает ему мое удостоверение и выходит из кабинета. Я вздрагиваю, когда Лефе бормочет:

— Тебе повезло, что я еще не ушел! Еще немного, и ты провел бы ночь за решеткой.

— Послушай, — говорю я, поборов свою гордость. — Будь человеком, не рассказывай об этом Баньелю и остальным. Если это дойдет до Жилле, он просто выгонит меня на улицу.

Лефе успокаивает меня, и мы выходим на улицу. Проходя мимо улицы Жоффруа-Мари, я замечаю Нузея, поднимающего брезент грузовика, который я выбрал в качестве прикрытия. Я все понимаю: префектура полиции ведет из него наблюдение за кафе, выслеживая Лутреля. Информация Дешана была достоверной.

25

Ищите женщину…

В то время как префектура полиции прилагает усилия, чтобы найти убийцу ювелира, я решаю выйти на подругу бандита. В картотеке полиции ее не оказалось. На всякий случай я продолжаю поиски в коммерческом суде.

В огромном зале на стеллажах стоят сотни томов в переплетах с красными этикетками: это документы зарегистрированных фирм. Если Маринэтта Шадфо — управляющая торговой фирмой, то я найду в картотеке номер ее регистрационной карточки. Я не возлагаю на это больших надежд, но, как мне когда-то советовал Виллакампа — знаток процедуры, надо всегда начинать дело с архивов. Я хорошо помню его слова:

— Мой дорогой Борниш, следствие — это как катушка с нитками. Чтобы оторвать нитку, необходимо найти ее конец, за который можно зацепиться. Дальше все раскручивается само по себе.

Служащий протягивает мне папку, она нетолстая. Я узнаю, что Маринэтта Шадфо, разведенная, приобрела во время оккупации бар на улице Кондорсе, семьдесят, которому она присвоила название «Коккер». Первого августа сорок пятого года она продала его Марии-Антуанетте Шатане, которая его эксплуатирует в настоящее время, сменив название на «Мари». Спустя полчаса я был на улице Кондорсе.

Я стучу, затем, не дожидаясь ответа консьержки, вхожу в привратницкую, темную, грязную и плохо пахнущую каморку. В углу, между двумя кипами грязного белья, дремлет пожилая женщина, уронив голову на грудь. Над разобранной кроватью висит фотография усатого мужчины в шлеме. Я подхожу к женщине, дотрагиваюсь до ее плеча, показываю ей полицейскую бляху. Она тупо смотрит на нее, затем поднимает глаза на меня.

— Я хочу видеть Маринэтту Шадфо.

Консьержка пожимает плечами:

— Ее уже давно здесь нет.

— Я ищу ее, мне сказали, что она живет в этом доме.

— Сказки! — шепеляво отвечает старуха. — Маринэтта содержала бар по соседству, но она уехала больше года назад. Полиция уже неоднократно спрашивала о ней. Вы что, не связаны между собой?

Я отрицательно качаю головой, в то время как моя собеседница зевает, демонстрируя беззубые десны.

— Я даже не знаю, где она теперь со своим дружком, — добавляет она. — Денег у них куры не клюют, не то что у нас.

Перед уходом я спрашиваю:

— Почему она назвала свой бар «Коккером»?

— В честь своей собаки, которая все время торчала у двери. Только когда ее приятельница забирала его к себе, мы могли спокойно спать, мсье.

— Какая приятельница? — интересуюсь я.

Консьержка глубоко вздыхает.

— Мадо. Она недавно была здесь, спрашивала про Маринэтту. Оставила свой телефон, на случай, если я увижу ее. Она живет в Медоне. Подождите.

Консьержка поднимается и начинает искать за календарем на стене. Оттуда падают листки бумаг, она, кряхтя, подбирает их и протягивает мне один.

— Вот он.

Я читаю карандашную запись: Мадо, ОБС-семнадцать-восемьдесят два. Я переписываю номер.

— Как фамилия Мадо?

— Я не знаю. Я только знаю, что она довольно красивая, рыжая, накрашенная. Она часто уезжала с Виктором.

— С Виктором?

— Да. С черным коккером Маринэтты.

Сидя за рулем автомобиля, Крокбуа пересекает Булонский лес, едет вдоль Сены и через Севрский мост направляется в Медон. Время от времени он смотрит в зеркало, чтобы убедиться, что Морван следует за ним. Обе машины, напичканные полицейскими, въезжают на авеню Шато. Комиссар Баньель сидит рядом с шофером. На заднем сиденье мы: Гелтель, Дюрье и я. В этом развертывании сил повинен я. Как только я сообщил патрону о том, что напал на новый след Виктора, он решил развернуть масштабную операцию. В заднее зеркало я вижу сквозь лобовое стекло силуэты комиссара Дени и его людей, сидящих в машине Морвана.

Я не располагаю неопровержимыми доказательствами того, что Маринэтта и Лутрель находятся в Медоне. Это всего лишь предчувствие. Я без труда узнал по номеру телефона фамилию и адрес абонента: улица Даламбер, двадцать четыре. Это адрес кафе «Источник». Я тотчас же отправился по этому адресу. Войдя в зал, я осмотрелся: слева — стойка бара, справа — шесть белых мраморных столиков, как могилы. В глубине зала расположены в ряд кухня, телефонные кабины и туалеты. Молодая рыжая женщина подала мне чашку черного кофе. Я уже собирался уходить, когда из кухни в зал вкатился маленький черный шарик и начал обнюхивать мои брюки.

— Виктор, сюда! — позвала рыжеволосая хозяйка.

Чтобы скрыть свое волнение, я наклонился и погладил коккера. Я хотел выиграть время, чтобы что-нибудь узнать. Не простое ли это совпадение? Из кухни вышла пожилая женщина и сказала:

— Я ухожу, Мадо. Вернусь около четырех.

Значит, информация консьержки верна: подруга Маринэтты с собакой Виктором действительно оказалась в Медоне. Я нашел конец нитки на катушке, о которой говорил Виллакампа.

Вернувшись в бригаду, я доложил обо всем шефу. Теперь мы направляемся в Медон, чтобы устроить облаву.

— Где остановиться? — спрашивает Крокбуа.

Мы намеренно проскочили улицу Даламбер и сейчас едем вдоль решетки парка Шале. Место почти безлюдное. Морван следует за нами по пятам.

— Если нас заметят, все полетит к чертям, — ворчит Дюрье.

— Совершенно с вами согласен, — озабоченно говорит Баньель. — Но я не вижу выхода: либо мы останавливаемся здесь, на улице Вертюгаден, откуда нам ничего не будет видно, либо мы останавливаемся на улице Даламбер на виду у всех.

Мы продолжаем медленно ехать вперед, когда Морван сзади начинает мигать фарами.

— Стоп! — говорит Баньель. — Дени хочет что-то сказать.

Крокбуа останавливается. Патрон подбирает полы своего плаща, открывает дверцу, выходит из машины и идет навстречу своему коллеге. Обменявшись с ним несколькими фразами, он возвращается на свое место.

— Дени согласен со мной, что всем здесь оставаться рискованно, — объясняет он. — Он отправится на телефонную станцию, чтобы подключить бистро к прослушивающему устройству, а мы останемся здесь, в машине. Будем выходить по очереди и вести наблюдение, заодно подышим свежим воздухом.

В течение пятнадцати бесконечных дней мы дышали свежим воздухом и совершали челночные рейсы между улицей Даламбер и телефонной станцией, чтобы прослушать не представляющие интереса разговоры. Мы обескуражены: Мадо не знает, где находится Маринэтта, и ждет от нес вестей. Время от времени ей звонит некто Алекс. Он тоже удивлен, что «кузен» не даст о себе знать.

Как-то между делом я наведался в здание разведслужбы на улице Сюше и попросил ознакомить меня с делом Пьера Лутреля, относящимся к тому периоду, когда он принадлежал к этой службе. Капитан протянул мне картонную папку, из которой я всего лишь получил подтверждение тому, что в конце сорок четвертого убийца именовал себя д’Эрикуром. Шпионское удостоверение было выдано ему двадцать девятого сентября сорок четвертого за номером триста два.

Коккер Маринэтты Виктор становится объектом наблюдения мобильной бригады. Мы возлагаем на него все наши надежды: поимку его хояев и их сообщников, наше продвижение по службе. Но Виктор — это не только наша надежда, но и наше мучение. Когда во время прогулки с Мадо он убегает от нее понюхать стены близлежащих домов, то наши сердца останавливаются, наши взгляды пристально всматриваются в шоссе: мы опасаемся, как бы его не раздавила проезжающая машина. Нам было бы спокойнее, если бы Мадо никогда не спускала его с поводка. Шесть раз в день, затаив дыхание, мы следим за его резвыми шалостями. Три раза в неделю мы сопровождаем его на рынок. Мы внимательные, заботливые и бдительные няньки.

— Вести наблюдение за собакой! — возмущается Дюрье. — Ничего подобного в жизни не видел!

Наконец двадцать шестого ноября в восемнадцать часов пятьдесят пять минут объявляется тревога. Пока Гелтель наблюдает за улицей Даламбер, я звоню Антуану, нашему коллеге, работающему с подслушивающей установкой.

— Роже, есть новости. Звонил Алекс. Он сообщил Мадо, что получил открытку от «кузена», что все в порядке, и он с минуты на минуту явится за собакой.

Мы с облегчением вздыхаем: наконец-то. Мы верили в то, что Виктор рано или поздно наведет нас на след банды Пьерро Чокнутого.

Свет в кафе, как всегда, гаснет в восемь часов вечера. После этого Мадо опускает в спальне жалюзи. «Источник» погружается во мрак и сон. В двадцать три часа Крокбуа привозит меня домой. Мы договариваемся, что он приедет за мной завтра в семь часов утра: я должен сменить Дюрье. Последнее время у меня стали болеть ноги.

Двадцать седьмого ноября тысяча девятьсот сорок шестого года, в шесть часов тридцать минут, я уже побрился, принял душ и оделся. Я пил черный кофе, когда в дверь постучали. Я открыл: на пороге полицейский протягивал мне послание от Дюрье: «Мадо и Виктора увезли сегодня ночью в машине. Номерной знак проверен, оказался фальшивым. Патрон предупрежден». На нашей гирлянде прибавилось еще одно поражение, однако поговорка «ищите собаку» так и не вошла в обиход…

26

Мы вступаем в так называемый сумасшедший период, начавшийся в марте сорок седьмого, когда Вибо, шеф разведслужбы, устроил показательную головомойку префектуре полиции. После памятного совещания у министра внутренних дел в июле прошлого года никогда не мигающий человек ждал своего часа. Ему нужен был повод, чтобы перейти в наступление, и он получил его, узнав о том, что один дивизионный комиссар предупредил коммерсанта Жоановичи о его предстоящем аресте. Бывший торговец железным ломом сбежал, оставив в руках Вибо доказательство тайной связи отдельных полицейских с воровским миром. Заручившись поддержкой министра, генерального директора Национальной службы безопасности господина Пьера Бурсико и следователя Фэйона, Вибо осуществляет десант в кабинет префекта. Летят головы. Первой жертвой этой оздоровительной кампании стал директор генеральной полиции, легализовавший фальшивые технические паспорта для автомашин Жоановичи. Следующим был шеф судебной полиции Рене Дево, после него — префект полиции господин Люизе, наградивший миллиардера. Во всех ведомствах и всех эшелонах полицейские отзываются, отправляются на пенсию, арестовываются и обвиняются. Проведенные расследования и признания, полученные в результате спасительной чистки, выявляют размах коррупции в полиции, позволяют понять, почему столько известных убийц и мошенников систематически уходят от наказания, облав и обысков. Весна этого года посвящена расправам с виновными функционерами, реорганизации полицейских служб и тщательному подбору кадров.

В течение июня полицейская машина Парижа обновляется. Она снова начинает функционировать. Поступающие сверху приказы лаконичны: «Необходимо очистить и оздоровить территорию». Начинается охота на гангстеров.

Оккупация стала для Франции гангреной: образовавшиеся гангстерские группы специализируются на налетах, не пренебрегая никакими средствами для незаконного обогащения. В стране происходят беспрецедентные вооруженные нападения и ограбления банков и почтовых фургонов. Полицейские не успевают снять показания с одних конвоирующих, как где-то совершается новый налет. Страна терроризирована бандитизмом.

Удручающий итог: в тысяча девятьсот сорок седьмом году полиция зарегистрировала сто тридцать тысяч преступлений, включая убийства, кражи, изнасилования, нападения, мошенничество, наркобизнес и торговлю сигаретами. Между образующими гангстерские группировки корсиканцами идет безжалостная война. Филипп Грациани получает две пули, Франсуа Лучиначчи (напарник Мануша) — десять пуль в живот, секретарша депутата Ролен-Лабуре-ра — четырнадцать пуль, предназначенных для Жо Ренуччи. Синибальди убивает Леона Бодина и его любовницу. Сообщники Деллапина, Латти и Аристотелеса убивают консула Норвегии, застигнувшего их в момент ограбления. Эмиль Бюиссон уходит от правосудия в десятый раз, Рене Жирье — в четырнадцатый, а Пьер Лутрель и его банда заказывают музыку.

Распространяется легенда, что ответственным за все кражи является Пьерро Чокнутый, который повсюду всем мерещится: то его видели за ужином в ресторане «Резерв» в Тулузе, то у «Максима» в Париже в окружении женщин, то загорающим на пляже отеля «Карлтон» в Каннах. Воры произносят его имя с опаской, полицейские — с яростью. После убийства ювелира Саррафьяна ему приписывают похищение из индокитайского банка двадцати пяти миллионов и кражу ста миллионов драгоценных украшений из монастыря «Муано».

И я без устали охочусь за этим опасным и неуловимым преступником, потому что люблю свою профессию, люблю победу и славу. Технические средства, которыми я располагаю, не отвечают моим амбициям. Днем и ночью я упрямо повсюду ищу его, одержимый идеей его поимки, которая изменит всю мою жизнь. Но на охоту за хищниками не ходят с рогатками, а это мой случай.

«Кукареку!» Впервые после стольких лет унижения французская полиция может испустить победный крик галльского петуха. Нет, Лутрелю, Деллапину и Синибальди пока еще удается скрываться от полиции, зато сегодня, десятого июля тысяча девятьсот сорок седьмого года, то есть спустя четыре месяца после прочесывания местности, полицейские записывают на свой счет поимку опасного преступника: Жо Брахима Аттия.

В девятнадцать часов две машины марсельской службы безопасности останавливаются перед баром «Прэнтан», принадлежащим корсиканцу Жану Гудичелли, мэру Пиетральба, всегда одетому в черное. Пять вооруженных инспекторов врываются в заведение, осматривают посетителей с ангельскими взорами, украшенных шрамами и рубцами, вытянувших руки перед собой. Жо Аттия среди них нет, но полицейские не сдаются. Они знают, что сообщник Лутреля находится в кафе. Двадцать минут назад они получили информацию от одного позвонившего им осведомителя.

Полицейские не ошиблись: Аттия не успел уйти, он схоронился в погребе, в углублении стены в темном углу. Затаив дыхание и сжав пальцами приклад кольта, он ждет…

До него доносятся сверху приглушенный звук голосов и шум шагов, затем люк приподнимается и на деревянную лестницу осторожно ступает человек. Пучок света прогуливается по стенам. Молодой инспектор властно приказывает:

— Аттия, выходите. Вы окружены.

Большой Жо, фаталист, отвечает из темноты:

— Я иду.

Он не оказывает никакого сопротивления, не делает никакой попытки к бегству. Возраст и опыт научили его, что обреченные битвы не всегда прекрасны, что бывают моменты, когда нужно подчиниться в ожидании лучших времен. Он подходит к инспектору, не спускающему с него напряженных глаз. Он отдает свое оружие, протягивает запястья для наручников, застегивающихся мягким щелчком. Аттия улыбается победителю.

— Вы слишком молоды, чтобы умереть, — говорит он.

Однако с арестом Большого Жо и последовавшим вскоре задержанием Толстого Жоржа бандитизм не прекращается.

Третьего сентября Эмиль Бюиссон, черноглазый убийца, и Рене Жирье, взломщик-джентльмен, осуществляют побег из психиатрической лечебницы Вилльжюифа, куда они попали, симулируя сумасшествие. Двадцать четвертого сентября Антуан Синибальди, убийца с большим шармом, уходит от марсельской полиции: он выпрыгивает на ходу из такси, везущего его в полицейское отделение, оставив на память о себе новые туфли. Два дня спустя сообщник Красавчика Антуана, Жо Жербан, осуществляет побег из коридора здания на набережной Орфевр, сбив со следа ошарашенных полицейских.

Вдохновленная этими подвигами, воровская среда расправляет крылья, учиняет расправу над осведомителями: Жильбер Дешан и Жозеф Ферран убиты. Налеты увеличиваются. Большинство из них указывает на Пьера Лутреля.

Я экипировался на свой лад, чтобы продолжать эти изнурительные гонки-преследования, купив себе ботинки на каучуковой подошве: я хожу, бегаю, опрашиваю, вынюхиваю, звоню, томлюсь ожиданием, скрываюсь, пью, курю, пишу рапорты, угрожаю, выслеживаю, ору, получая взбучку от начальства. Моя сентиментальная жизнь находится на мертвой точке. Вечером или ночью, когда я возвращаюсь в квартиру на Монмартре, смотря на Марлизу мрачным взглядом, она суетится вокруг меня в полупрозрачном пеньюаре, тщетно пытаясь воскресить мое ослабевшее либидо. Изнемогая от усталости, я заваливаюсь на кровать и моментально засыпаю. Если у меня остается еще немного сил, я штудирую учебники по праву, так как, несмотря на враждебность дивизионного комиссара Жилле, я хочу предстать на конкурсе на получение звания офицера судебной полиции. Чтобы оправдать себя перед Марлизой, я объясняю ей:

— Это даст мне возможность стать помощником прокурора республики. И хотя я по-прежнему буду относиться к Министерству внутренних дел, я смогу уже сам составлять и подписывать протоколы, в которые подчас вносятся ложные показания.

— Прекрасно! В таком случае ты сможешь составить протокол моего ухода из дома, — заключает Марлиза, награждая меня презрительным взглядом.

Начало сорок восьмого было и плохим, и хорошим. Плохим, потому что Марлиза предпочла встречать его со своими родителями, чтобы не оставаться в обществе полицейского, грызущего свои ногти в ожидании результатов конкурса. Хорошим, потому что шестого января я выдержал конкурс. В течение двух месяцев (поскольку покорность никогда не была моей основной добродетелью) я ликую, опьяненный своим назначением и мечтами о будущем. Я уже вижу себя в элегантном костюме, сидящим за письменным столом директорского кабинета, обставленного в стиле Наполеона I, окруженным секретарями и подчиненными, отдающим приказы, выговаривающим сотрудникам, решающим самые запутанные головоломки. У моих ног неизменно лежит преданная и свирепая немецкая овчарка.

Мои бредовые фантазии продолжаются до четвертого марта. Я сижу утром за столом своего кабинета и смотрю на небо, на пушинки снега, падающие на Париж. Меня спускают на землю телефонный звонок и голос заместителя директора Рене Камара:

— Борниш, зайдите ко мне.

Я взволнованно вешаю трубку.

Камар, которого прозвали «яйцо в скорлупе» из-за его лысины и очков в толстой оправе, обычно вызывает к себе только в очень серьезных случаях. Я спускаюсь на второй этаж и вхожу в узкий кабинет, где неутомимо трудится Камар.

— Вы, кажется, уже вели дело Лутреля?

Его карие глаза сверлят меня сквозь стекла очков.

— Я не перестаю этим заниматься, господин заместитель директора.

Черная автомашина с шестью цилиндрами и пятнадцатью лошадиными силами, с номерным знаком восемьдесят шесть-сорок девять-РН-пять едет по автостраде. Она проехала Монтаняк и приближается к Пезена. В месте, называемом Турнан де Манени, двое жандармов, Клапаред и Анина, проводят дорожный контроль. В то время как Анина отдыхает, прислонясь к дереву, его коллега Клапаред поднимает руку, жестом приказывая машине остановиться. Шофер подчиняется.

— Проверка документов, — произносит жандарм, пригнувшись.

Водитель предъявляет техпаспорт, выданный алжирской кинематографической компанией, но запись, сделанная красными чернилами, вызывает подозрение жандарма.

— Я хотел бы взглянуть на номера шасси и мотора, — говорит он.

Он собирается приподнять капот, и тогда шофер приставляет к его груди кольт.

— Ты слишком любопытен, фараон, — замечает он. — Позови сюда своего коллегу, либо я тебя пришью.

Водитель не шутит. Клапаред подчиняется, подзывает Анина. Тот медленно подходит, начиная осознавать опасность. Двое других пассажиров: один — напоминающий мастодонта, а другой — крепкий, с рыжими волосами и усами — наводят на них свои пистолеты. Рыжий тотчас же освобождает жандарма от висящего на ремне автомата и от пистолета. В этот драматический момент появляется «симка пять», приехавшая за жандармами, и останавливается в нескольких метрах от группы. Не успевает бригадир Олив выйти из машины, как его укладывает автоматная очередь.

Бригадир Битадо пытается вмешаться, но пуля, выпущенная из кольта, пробивает ему голову, и он в свою очередь падает.

В это время жандармы Клапаред и Анина укрываются за платанами. Бандиты быстро прыгают в машину и исчезают. На месте происшествия остаются двадцать четыре гильзы и одна пуля. В водителе и одном из пассажиров удается опознать Абеля Дано и Рэймона Ноди.

Заключение полиции: третий человек был наверняка загримирован, и это не кто иной, как Лутрель!

Кровопролитие продолжается.

Первого марта, в девятнадцать часов, комиссар Кюрти поставил заграждение у въезда во Фрежюс. Он находился на дежурстве с полицейскими Феле и Урбаном. Пять минут спустя перед ними останавливается черная машина. Техпаспорт соответствует номеру, но название компании не полное. Шофер утверждает, что забыл дома удостоверение личности. Он вежливо предлагает позвонить его шефу. Комиссар просит шофера проехать в комиссариат и приказывает Урбану занять место в машине, где сидят еще двое пассажиров. Комиссар последует за ними. Не успевает захлопнуться за полицейским дверца, как «ситроен» срывается с места на бешеной скорости.

В тот же момент пассажир приставляет кольт к груди Урбана.

— Будь умницей, фараон, либо отправишься к праотцам. Снимай фуражку, отдай оружие и подними руки.

Полицейский не заставляет себя упрашивать. Он знает, что не может рассчитывать на милосердие. Машина мчится в направлении Сан-Рафаэля.

Внезапно тормоза скрипят, и Урбана отбрасывает к переднему сиденью. Машина чуть было не сбивает переходившую дорогу беременную женщину. Для Урбана это единственно возможный шанс. Он открывает левую заднюю дверцу и бросается на мостовую. Его голова ударяется о край тротуара в то время, как град пуль сыплется на асфальт. К своему удивлению, Урбан остается невредимым. Он встает, отряхивается и бежит в комиссариат Сан-Рафаэля. Объявляется тревога.

Старшему сержанту Жозефу Буа из бригады Агея позвонили, когда он собирался сесть за стол. Он один в жандармерии и не может поставить заграждение, поэтому он хватает свой автомат и выбегает на улицу.

— Осторожно, — кричит ему жена. — Надень по крайней мере каску.

Как только Жозеф Буа выходит на дорогу, он сразу видит несущуюся на большой скорости машину. Старший сержант встает посредине шоссе и поднимает руку. «Ситроен» летит прямо на него, жандарм едва успевает отскочить в сторону.

В ветровом стекле появляется ствол автомата. Буа пытается снять предохранитель со своего. Поздно. Автоматная очередь отрывает его от земли, продырявливая, как решето. Из одиннадцати пуль девять были смертельными. Машина обнаружена в Валаскуре, под передними сиденьями найдены автомат Томпсона с пустой обоймой и три гранаты. Полицейский Урбан без труда опознает двоих преступников. Речь идет о Дано и Ноди. Все заставляет думать, что, несмотря на заграждения, им удалось пересечь границу и скрыться в Италии.

Вот вам и «кукареку».

Китобойная охота возобновляется. Наши итальянские коллеги в свою очередь начинают погоню за уцелевшими остатками банды Пьерро Чокнутого, которые разбойничают теперь в своем новом охотничьем угодье на территории Северной Италии. Полиция Генуи и Милана умоляет нас сообщить им сведения о преступниках в надежде, что это поможет им обнаружить итальянских сообщников французских убийц.

Я вновь отправляюсь в архивы за делом Пьера Лутреля. Неожиданно меня поражает одна ускользнувшая от всех нас деталь. На обороте одного снимка я читаю: Лутрель, Пьер. Затем ниже: Рэймон, Бернар. Я знаю, что Бернар — это второе имя Лутреля — Пьер Бернар Лутрель. Но почему Рэймон? Я вспоминаю, что второе имя Маринэтты — Рэймонда. Многочисленные читатели дела Лутреля просто не обращали внимания на второе имя, в то время как какой-то предусмотрительный коллега когда-то специально записал его, как вымышленное имя преступника. Я лихорадочно прошу служащего дать мне дело Бернара Рэймона. К моему удивлению, такое дело существует: папка очень тонкая. В рапорте марсельской полиции сообщается о побеге из отделения так называемого Рэймона Бернара, оставившего в руках полицейских фальшивое удостоверение личности и черную записную книжку. Оба документа прилагаются к делу. Я открываю удостоверение личности и вижу фотографию Пьера Лутреля.

Я снова, вооружившись гарпуном, охочусь за белым китом. Я открываю черную записную книжку, переписываю все имена и адреса. В течение недель я терпеливо и настойчиво опрашиваю портного, дантиста, сапожника и парикмахера, обслуживавших Лутреля. Однако следствие не продвигается: все они уже давно не видели его. Я вычеркиваю имена из списка. Наконец в списке остается всего два имени. Я начинаю с некоего Андре Темано. Картотека сообщает мне, что у него несколько судимостей за посягательство на стыдливость и многочисленные мошеннические действия во время оккупации.

Я читаю описание примет: выступающий лоб, волосы с проседью, хорошо развитая мускулатура, сорок девять лет. Господин Темано начал свою карьеру в качестве сутенера, купив меблированные комнаты на площади Пигаль, затем кафе (очень специфическое, скорее кафе-бордель) в квартале Мадлен. Живет в фешенебельной квартире неподалеку от авеню Версаль. Пять лет назад женился на женщине из города Ниццы.

Как только я появляюсь в его гараже, Темано сразу мне заявляет, что не будет со мной разговаривать без своего адвоката, метра Карбони, который по случайному совпадению является также защитником Жо Аттия. Мне с трудом удается воспрепятствовать вызову адвоката. Прибегая к угрозам, я привожу Темано в свой кабинет.

Не теряя времени, я показываю ему фотографию Лутреля и Маринэтты.

— Вы знаете эту пару?

— Разумеется, я их знаю. Это Пьер и Маринэтта.

Он спокойно кладет снимки на стол. Я продолжаю:

— Когда вы их видели в последний раз?

Темано, подняв глаза к потолку, вспоминает, затем его глаза опускаются, и он смотрит на меня.

— На следующий день после событий в Шампини. Лутрель остановился у меня, объяснив мне, что речь шла о политическом сведении счетов. Я не мог ему отказать. Я знаю Пьера с сорок первого года. После Освобождения он был лейтенантом французской армии. Он посещал тогда полицейский бар на улице Соссэ «Санта-Мария». Свою машину он парковал в министерском дворе, чтобы ее не угнали.

— А дальше? — спрашиваю я.

— Я предоставил комнату Пьеру и Маринэтте. Позднее они уехали, ничего не сказав. Три месяца спустя я получил открытку из английской Гвинеи, в которой было сказано: «Доехали хорошо. Всем привет. Пьер». Я даже отдал марку сыну консьержки.

— Вы не помните, каким числом была датирована открытка?

— Она была отправлена в начале декабря сорок шестого года. Можете поинтересоваться у сына консьержки, не сохранил ли он марку.

— Замечательно, — восклицает Марлиза, выслушав мой рассказ о беседе с Темано. — Поскольку твой Лутрель в Африке, мы можем вздохнуть спокойно.

Она трется своим носом о мой нос, наподобие эскимосов. Я деликатно отстраняю ее.

— Не поддавайся иллюзиям: если Дано и Ноди свирепствуют на юге, то Лутрель должен быть с ними. Аттия и Бухезайхе доставлены во «Фресн», я допрошу их.

27

Под кустом роз лежало скорченное тело. Уши были прикрыты руками, словно Анри Старк не хотел слышать звуки выстрелов, ища спасения в тишине. Первая пуля попала ему в колено; вторая — в бедро; третья — в живот; четвертая — в плечо; пятая — в гортань и, наконец, последняя — в рот, разорвав ему затылок. Расширенные глаза свидетельствуют о жутком конце, об ужасе, который не могла стереть даже смерть. От трупа несет зловонием экскрементов.

Анри Старк, прозванный Парижанином, убит за донос на Жо Аттия. Он заплатил за свое предательство здесь, на цветочной клумбе марсельского холма, возвышающегося над морем. Новость об экзекуции и изощренности, с которой она была проведена, быстро обошла камеры тюрьмы «Фресн», куда в начале апреля тысяча девятсот сорок восьмого года были переведены Аттия и Бухезайхе. Престиж Большого Жо и Толстого Жоржа еще больше увеличился. С тех пор как они занимают соседние камеры, их репутация, их связь с Лутрелем и исходящая от них сила сделали их сеньорами в арестантском доме: они навязывают свою волю тюремным охранникам и вызывают восхищение заключенных.

Будучи практичными, они сразу трезво оценили окружающий их тюремный мир, адаптировались к голым стенам камер, из которых сквозь зарешеченные окошки они различают лишь красные черепичные крыши и гранитные камни тюрьмы. Они принимают свою судьбу философски. Чтобы их осудить, правосудию необходимы доказательства, а пока оно располагает лишь сомнительными свидетельскими показаниями. Полицейским ничего не удалось из них вытрясти: беседовать с ними — все равно что биться головой о стену. Пытки и избиения не страшны ни гестаповцу, ни депортированному. Здесь, во «Фресне», они живут, окутанные ореолом славы, окруженные всеобщим почтением.

Их власть доказывают щедрые посылки, которые они получают и делят с более обездоленными, а также частые визиты известных адвокатов и знаки уважения, оказываемые им надзирателями и тюремным начальством. Все их поведение говорит о том, что они находятся здесь только транзитом, что их заключение — не более чем временная перипетия. Их прошлые подвиги оказывают постоянное давление на санитаров, библиотекарей, парикмахеров, поваров, завербованных ими как ценные агенты. Сообщники Пьерро Чокнутого держат тюрьму в своих руках, заставляют остальных выполнять обет молчания, разрабатывают тактику защиты, сбивающую судей с толку.

Несмотря на изоляцию, Аттия и Бухезайхе учредили здесь свой трибунал над воровской паствой. Ни один заключенный не отправляется во Дворец правосудия, не проконсультировавшись с ними. Суд тюрьмы выносит свои приговоры от имени не знающего пощады закона преступного мира. Доносчики подвергаются моральному и физическому наказанию, жестокому и извращенному, но тюремная администрация не вмешивается в эти дела.

Садясь в парикмахерское кресло, заключенный может сойти с него с бритвенным порезом на щеке; он может беспомощно наблюдать, как более обездоленные дегустируют и разворовывают его посылку; ему вменяется в обязанность несколько раз в день вставать на колени со связанными сзади руками и повторять: «Сегодня я донор. Сделайте так, чтобы завтра я не стал покойником».

Закон вершат Большой Жо и Толстый Жорж, сообщаясь между собой по трубам центрального отопления, и горе тому, кто осмелится помешать их разговору. Они держат в руках услужливых надзирателей, закрывающих глаза и уши во время ежедневной прогулки, во время посещения дантиста и церковной службы. Раз в неделю, в тюремной приемной, их жены Маргарита и Мари-Луиза получают подробные инструкции.

И вот я решаю помериться силами с этими двумя каидами в надежде узнать, где скрывается Пьер Лутрель. Я собираюсь начать с Жо Брахима Аттия.

Большой Жо в элегантном костюме цвета морской волны, в сорочке с черным галстуком сидит передо мной в зале суда за огромным столом, покрытым зеленым сукном. Обычно здесь сидят директор и асессоры, следя за дисциплиной. У него открытое лицо с хорошо очерченными чертами, чувственный рот. Он похож на затаившегося хищника. Если бы я не знал его преступного прошлого, он мог бы внушить мне доверие.

Партия будет непростой. Я не располагаю никакими средствами давления на него. С момента своего заключения он не назвал еще ни одного имени, ни одного места, ничего. Тем не менее я должен переходить в наступление. К моему удивлению, он начинает первым:

— Полицейские, наверное, очень устали? — интересуется он.

Он говорит хриплым голосом с акцентом парижского предместья.

— Почему? — спрашиваю я с удивлением.

— Вы рыщете в поисках бедолаг. На вашем месте мне бы все это уже осточертело. — Удовлетворенный своими словами, он смотрит на меня с вызовом. Он удобно устраивается на стуле, выуживает из кармана сигарету, прикуривает ее, выпускает голубой дым. Чувствуется, что ему хочется позабавиться со мной.

Для него я всего лишь развлечение, вносящее разнообразие в монотонность его жизни, а кроме того, он рассчитывает узнать от меня что-нибудь новенькое о ходе следствия. Я должен быть с ним начеку.

— Я не понимаю, — говорю я.

— Чего тут не понять, — насмешливо бросает он. — Вы постоянно за кем-то бегаете. Поймав и упрятав одного, вы начинаете поиски и гонку за другим. Вас еще не тошнит от вашей работы?

Задетый за живое, я отвечаю:

— А вас от вашей?

На его лице появляется свирепая улыбка.

— Вы слишком нервный. Сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

— Мне тридцать два, но я не неофит. Моя профессия — вор. Грабить банки — это не воровство, это пуск денег в оборот.

Аттия снова выпускает клуб дыма, демонстрируя свои пожелтевшие зубы.

— Общество разделено на три группы людей: богачей, дураков и мошенников. Простая арифметика. У кого, по-вашему, мы должны брать деньги?

— Надо работать, — отвечаю я.

— В таком случае мы попадем в категорию дураков, а вы останетесь без работы, так как не нужны будут ни полицейские, ни тюрьмы. До вас доходит?

Я с удивлением смотрю на Аттия.

— Вы случаем не анархист?

Он кивает:

— В некотором роде. Однако, если бы был профсоюз мошенников, то я был бы его членом. Увы! Воры не умеют организовываться. Профсоюз мог бы распоряжаться всеми денежными средствами и поровну делить их между его членами, не забывая о тех, кто находится в тюрьме.

— Это уже попахивает коммунизмом…

— Нет. Коммунизм основан на труде. Я не хочу быть стахановцем воровского труда.

В его глазах светятся веселые искорки. На безымянном пальце сверкает перстень с бриллиантом.

— Вы просто асоциальный тип, — говорю я. — При таком образе мыслей вы никогда не сможете вернуться в общество.

— Я этого и не хочу, — заявляет он. — Вы — полицейский, я — мошенник. Каждому свое. Я родился и умру мошенником. На моих похоронах не будет честных людей, за исключением, конечно, ваших коллег, которые придут в качестве наблюдателей, чтобы посмотреть на всех моих приятелей.

Улыбка неожиданно сходит с его погрустневшего лица. Мне вспоминаются газетные сообщения, связанные с делом в Шампини. «Аттия, бывший участник Сопротивления и депортированный, связан с гангстерами, работавшими в гестапо».

Мошенник Аттия, всеми оставленный, был депортирован в Маутхаузен под номером тридцать четыре тысячи четыреста восемьдесят три. Мошенник Аттия вернулся не только из лагеря, но и к своему противозаконному ремеслу. Кто-нибудь другой на его месте добился бы почестей, льгот, наград. Большой Жо проявил бесспорную самоотверженность в лагере, где из трехсот семидесяти восьми тысяч душ уцелело только сорок восемь тысяч. Но он никогда не говорил об этом, никогда не хвастался. Его приговорили к повешению за кражу мешка с картофелем для товарищей. Он спасся, потому что его вовремя предупредили. В мае сорок пятого года во время изнурительных маршей ослабленные депортированные валились с ног от усталости, и тогда СС их приканчивали, оставляя трупы прямо на дороге. Большой Жо спас жизнь семнадцати несчастным, поддерживая их во время переходов, пока к ним не вернутся силы. Он не знал этих людей, для него они были просто люди: бедные, богатые, евреи или католики — не важно. Это были страдающие люди, и он помогал им. Семнадцать человек обязаны ему жизнью.

Мелодичный звон часов, висящих над дверьми судебного зала, отрывает меня от размышлений.

— Вы работали с Пьером Лутрелем, — неожиданно говорю я, — с гестаповцем!

Большой Жо гасит сигарету о пепельницу, раздавливая окурок указательным пальцем.

— Я познакомился с Пьером, когда мне было двадцать лет, — отвечает он, поднимая голову. — Во время войны у него была своя жизнь, у меня — своя. Мы встретились в сорок шестом. Мы выжили в Африканском батальоне только благодаря нашей дружбе, а этого нельзя забыть.

— Так же, как и ваши общие дела: улица Мобеж, авеню Пармантье, почтамт в Ницце…

— А больше ничего? — перебивает он меня. — Можете повесить на меня все ограбления с сорок шестого года.

Я отступаю, не желая обидеть его.

— Это не входит в мои обязанности. Эти дела ведут мои коллеги из префектуры. Я отношусь к службе национальной безопасности. Я хотел бы знать…

Судебный зал оглашается его хохотом.

— …Где находится Пьер Лутрель, не так ли? Если вы рассчитываете на меня, то вас ждет разочарование. Я не знаю, где Лутрель. Может быть, он в Испании, в Африке, в Америке или где-нибудь еще. Я уже давно ничего не слышал о нем.

— Вам немного не хватает его?

Жо внимательно смотрит на меня и неожиданно переходит на «ты».

— Ты хитер, — говорит он. — Может быть, как-нибудь я и расскажу тебе о моей жизни, ты нравишься мне, но пока это преждевременно, ты согласен?

Жо протягивает мне свою пачку «Голуаз». Я отрицательно качаю головой.

— Послушай! — продолжает он с пылом. — Если ты действительно любишь свою работу, то докажи мою невиновность!

— Что?

Пламя спички освещает его лицо.

— Послушай, парень! Ни меня, ни Лутреля в Шампини не было. Твои коллеги из префектуры ни за что уложили двух человек. Чтобы спасти репутацию, они обвинили меня в «попытке убийства полицейских при исполнении служебных обязанностей». Кажется, там обнаружили мой кольт, и подобранные гильзы соответствуют желобу дула. Но я клянусь тебе, слышишь! А слово Жо Аттия что-нибудь значит… Клянусь, что меня там не было!

— Однако ошибка в судебном опознании личности бывает одна на тысячу случаев.

— Так вот я и есть этот случай.

— Значит, вы кому-то одолжили ваше оружие.

Аттия отрицательно качает головой, встает, берет меня за плечо и, доведя до двери судебного зала, протягивает мне свою широкую руку.

— Установи мою невиновность. Это твой долг полицейского.

Мы расстаемся. Я ничего не узнал от Большого Жо.

28

На довольно широкую лестничную клетку выходят четыре двери, обитые кожей фиолетового цвета. Поручни из кованой стали покрыты сверху черным лаком. К полу прибит палас гранатового цвета, на котором лежит кричащий ковер с изображением купидонов, дующих в трубы. Картина с купающейся обнаженной Венерой повешена на стене, выкрашенной в слащавый розовый цвет. Венецианский фонарь освещает лестничную площадку приглушенным светом. Мы с Идуаном топчемся здесь уже в течение часа. Время от времени мы по очереди прикладываем ухо к двери, находящейся напротив лестницы: до нас доносятся прерывистые вздохи и стоны экстаза. Мы охраняем любовь Бухезайхе и Мари-Луизы.

— Он просто ненасытен, — с восхищением шепчет Идуан, хотя ожидание уже осточертело ему.

После десятимесячного тюремного воздержания Толстый Жорж не торопится разомкнуть нежные объятия. Идуан хорошо проверил, что из окна комнаты дома свиданий на улице Шатобриана, расположенной на пятом этаже, побег невозможен. Из предосторожности я прикрепил один браслет наручников к железной спинке кровати, оставив другой на запястье арестанта. После этого мы с Идуаном вышли, закрыв за собой дверь и оставив парочку наедине. С тех пор мы стоим на часах. Время от времени мимо нас прошмыгивают смущенные парочки, выходящие из соседних комнат или спускающиеся с верхнего этажа. Мы узнаем некоторых из наших коллег, которые, как выясняется, являются завсегдатаями подпольного заведения, которое я выбрал для свидания Толстого Жоржа и Мари-Луизы. Полицейским тоже не чуждо ничто человеческое.

Идея устройства этой библейской встречи между убийцей и его подругой принадлежит Марлизе. Подобную западню могла придумать только женщина, хорошо знающая мужские слабости. Это было вечером, когда я вернулся домой после бесплодного разговора с Аттия. Меня не очень привлекала перспектива допрашивать Бухезайхе, который спокойно и благодушно, как опытный боксер, увернется от всех моих ударов. Я заранее знал, что Толстый Жорж, не менее умный и хитрый, чем его сообщник, ответит на все мои вопросы безразличным молчанием или хитроумным умалчиванием.

Вытирая на кухне вымытую Марлизой посуду, я внезапно сказал:

— Даже не знаю, с чего мне с ним начать?

Марлиза посмотрела на меня сочувственным взглядом.

— Перед чем не может устоять самец? Перед самкой. Я уверена, что, если ты устроишь ему свидание с его сожительницей, он будет с тобой покладистее.

Потрясенный предложением, я застыл с мокрой тарелкой в руках. Идея была хорошей, но трудно осуществимой.

— Не могу же я поставить в своем кабинете походную кровать! — проворчал я.

— Что за люди эти полицейские! Им всегда подавай готовый рецепт, — возмутилась Марлиза. — Подумай немного, это твоя работа!

Я подумал и решил, что мне следует действовать поэтапно. Сначала перейти с ним на короткую ногу, затем в подходящий момент предложить ему сделку баш на баш. Я трижды приглашал заключенного в свой кабинет, где его ждала Мари-Луиза. В первый раз он посмотрел на меня с удивлением; во второй раз — с благодарностью, а в третий раз даже не взглянул на меня, пожирая глазами Мари-Луизу. Сидя за письменным столом, я наблюдал за крещендо любовной пытки. Я с удовлетворением констатировал, что Толстый Жорж доведен до крайности, поэтому по дороге во «Фресн» я предложил ему:

— Если ты поможешь мне, я помогу тебе.

Находясь под властью своих чувств, Толстый Жорж поднял на меня глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты рассказываешь мне о Лутреле, — предложил я с вожделением, — а я устраиваю тебе любовное свидание с Мари-Луизой.

Машина Крокбуа подъехала к арестантскому дому. Я ждал ответа с бьющимся сердцем.

— Хорошо, — ответил наконец Бухезайхе. — Только сначала Мари-Луиза, а потом уже вопросы.

— Идет!

Таким образом, взяв в сообщники Идуана и в тайне от Баньеля, я несу дозор на лестничной клетке дома свиданий.

В соседнюю комнату проскальзывает парочка, следуя за горничной в белом переднике и короткой плиссированной юбке. Не обращая на нас внимания, горничная берет чаевые и спускается вниз по лестнице. Я смотрю на часы. Свидание Толстого Жоржа и Мари-Луизы продолжается уже девяносто минут. Я нахожу это вполне достаточным, беспокоясь, что излишество может повредить памяти Бухезайхе. Я стучу в дверь и жду, затем открываю ее и просовываю голову. Положив руку под голову, мой пленник смотрит на меня с удовлетворением: черты его лица расслаблены.

— Пора ехать, Жорж.

Я подхожу к кровати и расстегиваю наручники, в то время как Идуан, сунув руку в карман, не спускает с него внимательных глаз. Бухезайхе целует свою жену в лоб, спускается, голый как червь, с кровати и начинает одеваться. Когда он заканчивает, я надеваю на него наручники. Он подходит к кровати и наклоняется над Мари-Луизой, натянувшей одеяло до подбородка. Он с нежностью смотрит на нее, долго ее целует, улыбается ей и наконец направляется к двери. Двадцать минут спустя мы входим в мой кабинет, где я сажусь за письменный стол, а Бухезайхе — напротив меня.

— Я свое слово сдержал, Жорж. Теперь твоя очередь.

— Что вы хотите знать?

— Где Лутрель?

Он выдерживает мой взгляд, затем отвечает:

— Я сижу здесь уже почти десять месяцев, не имея от него никаких вестей. Откуда мне знать, где он? И вообще, Пьер не имеет привычки оставлять свой адрес.

— Но ты знаешь, как с ним связаться?

— Вы ошибаетесь. С Лутрелем не связываются, это он связывается. Когда-то нас было пятеро — тех, кто посещал его: Аттия, Ноди, Дано, Фефе и я. Аттия, Фефе и я находимся за замками. Если вы обнаружите Дано или Ноди, считайте, что вы поймали Пьера. Только предупреждаю вас по-дружески: будьте с ними очень осторожны!

Меня, бесспорно, одурачили. Толстый Жорж, пресыщенный любовью, ловко уворачивается от моих вопросов. Он угадывает мои мысли и старается меня утешить:

— Не расстраивайтесь, господин инспектор. Обещаю, что как только я что-нибудь узнаю, я тут же сообщу об этом вам.

Это вежливая форма намека на окончание нашей беседы. Мне ничего не остается, как проводить его обратно во «Фресн». Все-таки я делаю последнюю попытку:

— Ты уверен, что никто не знает его местонахождения?

Бухезайхе одаривает меня загадочным взглядом, затем тяжело вздыхает.

— Вы знаете, господин Борниш, Пьер — это могила!

29

— Надо быть сумасшедшим, чтобы вернуться во Францию! — взрывается Кармела Диспозито.

Нет, Ноди не сумасшедший, но Пьеретта беременна, и Рэймон хочет, чтобы их ребенок родился на родной земле. Кармела Диспозито, сицилийская тигрица, командующая филиалом мафии, специализирующимся на торговле наркотиками и сигаретами, машет рукой, не в силах переубедить своего лучшего убийцу.

— Ладно, Рэймон, поезжай.

Ее высокомерное лицо выражает досаду, но Ноди болен ностальгией по Франции. Спагетти уже лезут у него из ушей. Бесспорно, итальянцы — прекрасные сообщники, невообразимо жестокие, наглые, дерзкие и хитрые. Однако Ноди и Дано не могут привыкнуть к их безалаберности, неточности, опозданиям и вранью. Они с тоской вспоминают о точных и тщательно разработанных планах Лутреля, доказавших свою эффективность. Абель постоянно повторяет:

— Итальянцы такие же безалаберные, как негры.

Однако это не мешает французам за короткое время набить себе полные карманы. Абель со своей любовницей и двумя детьми, поселившись в кокетливом миланском отеле, живут на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая. Рэймон и Пьеретта сняли квартиру в Корсо Витторио Эммануэле, рядом с Ла Скала. Они тоже катаются, как сыр в масле. Ноди и Дано провели несколько приятных, спокойных месяцев на вилле Виареджио, на берегу моря. Возвращаясь с очередного дела к своим подругам, они весело выворачивают свои карманы, выкладывая пачки денег, ездят на пирушки, играют в шары, посещают лучшие рестораны. Итальянцы с умилением смотрят на счастливых французов, не зная, что тоска по родине не оставляет их.

Однажды вечером в одном из миланских клубов, устремив взгляд в пустоту, Абель неожиданно говорит:

— Пьер разработал план налета на банк благородных металлов.

— Прекрасная идея, — подтверждает Ноди. — Поехали!

— Поехали! — восклицает Дано.

Импульсивным натурам свойственно принимать решения, не задумываясь, меняя свою судьбу в одночасье. На следующее утро Ноди отправляется на Сицилию, чтобы сообщить Кармеле о своем выходе из игры. Рэймон делает это с легким сердцем, не испытывая никаких угрызений. С начала их совместной работы, после того как их свели марсельские друзья, он добросовестно и профессионально выполнял все ее поручения, никогда не задавая лишних вопросов. И несмотря на то что молодой француз получал повышенные ставки и премии от Кармелы, не оставшейся равнодушной к его обаянию, он чувствует, что они квиты: он убивал, она платила. Дела есть дела. Теперь он хочет вернуться на родину, восстановить команду из своих парижских друзей, ожидать рождения наследника. Перспектива рождения дочери не привлекает его, он даже не хочет слышать об этом. Затем будет видно: Америка или Африка тоже недалеко.

— Прощай, Рэймон, — говорит Кармела, вставая и глядя на Ноди грустными глазами. — Будь осторожен.

— Прощай, Кармела. Ты тоже будь осторожна.

Он подходит к ней, протягивает ей руку. Кармела обхватывает его за шею, привлекает к себе и долго целует в губы. Сам того не желая, Ноди испытывает волнение от прикосновения к хрупкому, дрожащему телу молодой женщины. Он мягко отстраняет ее и, не говоря больше ни слова и не оборачиваясь, выходит из комнаты.

Само собой разумеется, что когда такие персонажи, как Ноди, Дано или Лутрель, пересекают границу, они не бывают снабжены паспортами, даже прекрасно подделанными итальянскими мастерами этого дела. В этот день, тридцатого октября тысяча девятьсот сорок восьмого года, итальянская полиция особенно бдительна. Только что арестованные Эрнесто Бальзаретто и Фульвио Симуэла, наемные убийцы Кармелы, сообщили под пытками о присутствии в стране французских убийц. Вскоре после этого был обнаружен серый «ситроен», украденный у семьи короля Фарука, оставленный бандой с обильным арсеналом и экипировкой в багажнике. Поэтому на границе поставлены заграждения, полицейские тщательно проверяют документы и прочесывают местность. Кармела, имеющая в полиции своих осведомителей, предупредила Рэймона об аресте одних и бдительности других.

— Все будет в порядке, можешь не волноваться, — успокоил ее Ноди. — Мы кое-что придумали. Спасибо, Кармела.

Их план очень прост. Они с семьями, оружием и багажом доедут на автобусе до Винтимилля как обыкновенные туристы. В баре на рыночной площади, окруженной с севера Альпами, а с юга — Средиземным морем, их будут ждать два матроса-рыбака, друзья друзей. Пока женщины и дети будут прогуливаться по покрытому серой галькой пляжу, Рэймон и Абель договорятся о цене за нелегальный переход морской границы.

Четверо мужчин договариваются очень быстро: высадка в Мантоне, в двадцать три часа. Ноди, верный ученик Лутреля, обдумывает все детали операции. Путешествие в барке с багажом замедлит высадку, которая должна осуществляться быстро. К счастью, один из итальянских рыбаков знает в Мантоне таксиста, Шарля Арриго, который тоже находится в зале. Шарль привез в Бордигера английских туристов и перед обратной дорогой заглянул в бар. Его подзывают, он подходит, и Ноди доверяет ему свои чемоданы.

— А в них нет контрабанды? — подозрительно спрашивает Арриго. — На таможне не шутят…

— Что ты! Там только одежда, — заверяет его Ноди с ангельской улыбкой на устах, являющейся его специальностью. — Жди нас в полночь в Мантоне, перед отелем «Адмиралтейство».

Шофер получает за доставку багажа шесть тысяч франков. Рэймон и Абель помогают ему загрузить вещи в багажник, после чего мужчины прощаются и пожимают друг другу руки.

— В полночь, не забудь, — напоминает Ноди.

— Не беспокойтесь, я буду ровно в полночь, — заверяет его Арриго.

Рыболовное судно подходит к французскому берегу с получасовым опозданием. Съежившиеся на узкой палубе пассажиры дрожат от холода: Элен, подруга Абеля, и их двое детей, закутанных в пальто и непромокаемые плащи; Пьеретта, сложившая руки на огромном животе. Эта ночь особенно холодна, однако никто не жалуется. Море не по сезону спокойно, слышится только легкий плеск воды.

Итальянские рыбаки хорошо знают маршрут.

С выключенным мотором, на инерционном ходу тяжело нагруженная шлюпка причаливает к плавучему доку. Один рыбак ловко спрыгивает на доску, сворачивает перлинь и помогает пассажирам сойти на берег. Перлинь отпускается, мотор включается, и барка уходит в море, вырисовываясь в ночи темным, расплывчатым силуэтом. Рэймон поддерживает Пьеретту, Абель держит за руки детей, Элен замыкает шествие. Они идут по пляжу к набережной, где их поджидает Шарль Арриго. Когда запыхавшаяся группа подходит к каменной лестнице, ведущей к набережной Галлиени, Абель жестом останавливает их, долго всматривается в темноту, наконец замечает такси с включенными фарами.

— Все в порядке, — шепчет он, возобновляя марш. Процессия снова трогается с места.

Абель ошибся. Он не заметил Германа Либессара и Поля Массона, двух полицейских, совершающих рутинный обход. Зато полицейские заметили причалившую шлюпку, высадившую пассажиров в столь подозрительное время и вернувшуюся в море. Либессар и Массон уверены, что это контрабандисты. Затаившись за пальмами, они наблюдают за продвижением группы, которая выходит на набережную и садится в такси. В тот момент, когда машина трогается, полицейские выскакивают из-за своего укрытия на шоссе. Шарль Арриго останавливается.

— Ваши документы, — говорит Массон.

Арриго протягивает их полицейскому, зная, что его документы в порядке. Однако полицейского это не устраивает. Ночная высадка пассажиров на берег кажется ему подозрительной. Массон мог бы их задержать, но что-то останавливает его, какое-то неясное предчувствие, что эти люди, преувеличенно спокойные, но не упускающие из вида ни одного его жеста, могут оказаться опасными бандитами. Внезапно его охватывает тревога. Пересохшим горлом он сглатывает слюну и приказывает Арриго голосом, которому тщетно пытается придать твердость:

— Следуйте в комиссариат.

Сам он кое-как устраивается на подножке такси. Либессар оккупирует вторую подножку. Арриго включает мотор, но тронуться с места не успевает. Переглянувшись, Ноди и Дано синхронно вынимают из карманов правые руки. Оба кольта стреляют одновременно. Либессар широко открывает округлившиеся глаза и рот. Посредине его лба зияет черное отверстие величиной с монету в сто су, из которого течет тонкая струйка крови. Верхняя часть черепа снесена пулей Абеля. Либессар отскакивает на шоссе, но почему-то не падает, а раскачиваясь, пробегает пятьдесят метров, оставляя за собой волнистую кровавую полосу. Затем он валится замертво.

Массону повезло больше. Пуля Рэймона, попавшая ему в живот, вышла через задне-боковую часть ляжки. Странный рефлекс заставляет его нагнуться, чтобы осмотреть свою рану; над его ухом свистит вторая пуля, пущенная Ноди и направленная в его лоб. Массон падает на землю, но, несмотря на страшную боль, разрывающую его кишки, он вынимает оружие и разряжает обойму в своего обидчика.

Тело Ноди пять раз подбрасывает вверх: первая пуля пробивает его легкое, вторая попадает в плечо, третья — в ляжку, четвертая — в живот, пятая добивает его. Рэймон падает на землю с усмешкой на губах. Раздается шестой выстрел: в такси пронзительно вскрикивает женщина, раненная в левое легкое, чуть выше сердца.

Как только началась перестрелка, Шарль Арриго оставил руль, открыл дверцу и, согнувшись пополам, выскользнул из машины. Он помчался в комиссариат.

Впервые за свою бурную жизнь Мамонт теряет голову. Он перешагивает через спинку кресла, садится за руль. В то время как его старший сын плачет, обхватив за шею Элен, в то время как Пьеретта стонет, схватившись за живот, Абель дрожащими неловкими руками ищет сцепление. Наконец он его находит. Он запускает мотор, ошибается в скорости, дает задний ход, резко тормозит, чувствуя боль в плече от запущенного в него пистолета. Массон, придя в бешенство и отчаяние от страданий, бросил в него разряженный пистолет. Абель находит наконец первую скорость, машина резко срывается с места, ревет мотор.

В течение четверти часа Абель колесит со своим жалким экипажем по безлюдным улицам спящего города. У него стучат зубы, он бормочет нечленораздельные слова. В конечном счете он останавливается в привокзальном переулке, с жадностью г отая воздух через дверцу. Элен нежным голосом пытается успокоить рыдающих детей. Постепенно Абель овладевает собой, открывает дверцу, выходит из машины и тихо говорит Элен:

— Выходи! Бежим!

— Как, а Пьеретта? — спрашивает она.

Абель смотрит на подругу своего мертвого друга. Она лежит, согнувшись и слабо постанывая. Абель наклоняется над ней, приподнимает ее пальто. Пьеретта смотрит на него остекленевшими глазами умирающей. Он захлопывает дверцу.

— Она долго не протянет. Идем, Элен.

Взяв в каждую руку по ребенку, он пытается тащить еще и обессиленную Элен, успокаивая ее:

— Не беспокойся. У меня есть друг санитар, он отвезет нас в Париж в своей «скорой помощи».

Но Пьеретта не умерла. В то время как Дано и его семья идут к своему спасению, молодая женщина не может сдержать от боли нечеловеческий крик: к боли в горящей огнем груди прибавляются схватки, разрывающие ее живот. Несмотря на слабость и затуманенное сознание, ее охватывает страх, во много раз превосходящий страх за собственную жизнь. Сейчас она боится, что может умереть ее сын, последняя ниточка, связывающая ее с Рэймоном. Отчаянное желание спасти своего ребенка придает ей энергию. Она совершает неслыханное усилие, чтобы выйти из машины. В ста метрах от себя, которые кажутся ей непреодолимыми, она видит свет в одном окне, но, побежденная болью и усталостью, падает на землю. Силы оставляют ее, но Пьеретта начинает ползти на правом боку, с каждым метром приближаясь к освещенному прямоугольнику. Ей часто приходится останавливаться, пережидая новый приступ схваток. Когда ей остается проползти только десяток метров, отделяющих ее от светящегося окна, силы окончательно оставляют ее. Последним усилием воли она приподнимается на локтях и зовет на помощь. Ее голос очень слаб, однако в тишине улицы его слышат. Окно открывается.

Сначала показывается голова мужчины, затем женщины. Они замечают ее. Пьеретта слышит слова мужчины:

— Не выходи, вызови жандармов.

После этого она теряет сознание. Несколько минут спустя она освобождается от мертворожденного ребенка — девочки, которую полицейские с нежностью положат на тот же мраморный стол в морге, на котором уже лежит ее отец.

30

Белый кит вынырнул на поверхность.

После смерти Ноди Абель Дано без средств к существованию, затравленный, был захвачен пожарным пятого ноября тысяча девятьсот сорок восьмого года при попытке ограбления комнаты горничной: он присоединился во «Фресне» к своим друзьям Аттия и Бухезайхе. Из всей гангстерской банды на свободе остается только ее глава, неуловимый Пьер Лутрель, бесследно исчезнувший со своей женой и собакой. Вдобавок ко всему в полицейских кругах распространяется слух, что он сделал хирургическую операцию лица, в результате которой стал неузнаваем.

Проходят месяцы, в течение которых я терплю выговоры дивизионного комиссара Жилле, сарказмы комиссара Баньеля, назначенного метром Ложи, и насмешки инспекторов Дюрье и Гелтеля, прозвавших меня суперполицейским. Единственным моим утешением остается Марлиза.

Я наивно рассчитываю на признательность Жо Аттия. Благодаря мне было прекращено за отсутствием состава преступления уголовное дело, возбужденное против него прокуратурой после событий в Шампини: попытка убийства представителей сил общественного порядка. Следователь вручил мне поручение о производстве следственных действий с нуля и допросе моего противника Эмиля Нузея! Таким образом, я смог взять реванш над человеком, унизившим меня одним осенним вечером. Надвинув на лоб баскский берет, Нузей признал, что пистолет Аттия, найденный в брошенной «делайе», был использован для оправдания стрельбы полицейских, результатом которой было двое убитых.

— Поймите, — нервно объяснял он, — мои парни потеряли голову и подстрелили двух невиновных. Мы должны были дать объяснение нашему вмешательству. Мы выстрелили дважды из кольта Аттия. Судебная экспертиза установила, что найденные возле «Таверны» гильзы относятся к кольту Большого Жо, следовательно, он стрелял в нас.

Аттия воспринял эту новость с нескрываемой радостью.

— Снимаю шляпу! — сказал он.

— А как насчет Пьера Лутреля?

— Как только я что-нибудь узнаю, сразу сообщу тебе.

Мы обменялись рукопожатием. Жо поднялся со стула и расхлябанной походкой вышел из кабинета.

Моя профессиональная жизнь отмечена безысходным однообразием: я ищу испарившегося Эмиля Люиссона, в очередной раз сбежавшего из тюрьмы Рене Жирье, не подающего признаков жизни Пьера Лутреля. Я похож на щенка, перед носом которого разбрасывают кости в разные стороны, и он бегает от одной к другой, но тем не менее я продолжаю верить в чудеса, в случай, в удачу, в награду за труд.

Однажды, понюхав по сторонам, я кидаюсь на кость у входа на станцию метро «Площадь Согласия». Кость зовут Марсель де Резидю. Это невысокий мужчина с бесцветными усами. Он был водителем и однажды работал в качестве шофера на Жо Аттия во время ограбления. В составленном мной по этому делу донесении я умышленно пощадил его, чтобы он получил более мягкое наказание. Иногда стоит протянуть соломинку утопающему, чтобы вернуть его на путь добродетели. Марсель де Резидю подходит ко мне.

— Господин Борниш, вы позволите угостить вас?

Мы направляемся в бистро неподалеку от «Максима», где дегустируем пиво. Марсель изливает мне свою душу: после его заключения жена ушла к одному полицейскому. Работы у него нет, зато есть ревматизм. Одним словом, одни неприятности.

— Но вы, господин Борниш, вы — человек.

— Однако во время допросов ты был не очень сговорчив. Бог с тобой, я не сержусь на тебя. Я понимаю, что ты боялся Аттия.

— Еще бы! Вы ведь знаете, что стало с Анри Старком. Любой на моем месте наложил бы в штаны.

— Разумеется, Марсель. Но между нами, дело ведь прошлое, куда вы все-таки дели украденные тогда шины?

Марсель опускает голову, борясь со своей совестью: должен ли он помочь полицейскому, оказавшему ему услугу? Благодарность одерживает верх.

— Отвезли к Корнелиусу, в Шампини. Между прочим, через Корнелиуса вы можете выйти на Жо Аттия. Только не говорите, что это я дал вам информацию, а то мне все равно придется это опровергать.

Счастливое совпадение: Корнелиус — это последнее имя в списке, составленном на основании черной записной книжки Лутреля.

Корнелиуса приводят в мой кабинет в наручниках, для устрашения. Он смотрит на меня с той напряженностью, с которой, вероятно, смотрел когда-то на ринге на своего противника. Боксер настороже, но он не боится боя, готов ко всем выпадам, ко всем запрещенным приемам. Его заслуженно прозвали Мастером по отсутствию состава преступления. На этот раз, обвиняемый в укрытии краденого, он рискует оказаться за решеткой, расстаться со своей комфортной жизнью и с Сесиль, но это не слишком пугает его. В который раз я спрашиваю его:

— Итак, как попали к вам шины, похищенные Жо Аттия?

Корнелиус разводит руками, заявляет о своей невиновности, объясняет, что пал жертвой несправедливой мести.

Я с ним не церемонюсь в средствах, приобретя горький опыт общения с Аттия и Бухезайхе. Прибыв в «Кислицу» с коллегами, я предъявил ему ордер на обыск. Облазив погреб и пристройки, мы обнаружили несколько новых шин, после чего, не теряя времени, совершили десант в роскошную квартиру Сесиль на Токийской набережной, предъявив ей тоже ордер на обыск.

Я повторяю лейтмотив, который начинает нервировать его, заставляет дергаться, словно я укалываю его булавкой, вздыхать с патетическим видом, как хорошего комедианта.

— Итак, вернемся к шинам. Молчание и запирательство тебе не помогут. Твой друг Аттия уже во всем признался. В том, что ты их укрывал, сомнений нет. Остается решить, хочешь ли ты один за них расплачиваться, потому что остальные не кредитоспособны. Кроме того, дело осложняется донесением комиссариата Ножана, а именно инспектора Ашиля, представляющего тебя опасным индивидуумом.

— Почему опасным? — спрашивает Корнелиус, не моргнув глазом.

— Из-за твоей клиентуры. Среди твоих посетителей были Аттия, Бухезайхе, Ноди и даже Лутрель. Попробуй теперь отвертеться и объяснить кассационному суду, что ты честный гражданин.

Другой на месте Корнелиуса уже бы дрогнул, представив все ожидающие его неприятности. Но Корнелиус спокойно переносит сыплющиеся на него удары и даже переходит в контратаку:

— Я коммерсант, инспектор, и я люблю делать дела. Не надо смешивать сосиски с локомотивом, а у вас все в одной куче: укрытие, убийцы, шины, кассационный суд. Голова начинает кружиться, — говорит он со сладострастной наглостью.

Его дерзость и спокойствие приводят меня в бешенство. Я показываю ему черную записную книжку.

— Ты видишь эту книжку? — спрашиваю я резким тоном. — Она принадлежит Лутрелю. Здесь все про тебя сказано: имя, адрес и указан даже адрес квартиры Герини в Марселе, которую он тебе одалживал. Токийская набережная здесь тоже упомянута. Итак, выбирай: либо ты мне помогаешь, либо вы оба, ты и Сесиль в придачу, отправитесь в тюрьму.

Он снова безмятежно смотрит на меня. Если даже моя угроза и задела его, то он не показывает виду.

— Чем я могу вам помочь?

— Ты коммерсант, и я предлагаю тебе сделку. Ты говоришь мне, где находится Лутрель, и я прощаю тебе твое участие в этом деле с шинами.

— Вы прощаете, а судья? Ведь если на меня указывают другие, то это ничего мне не даст, — логично говорит Корнелиус, не теряя самообладания.

— Не скажи-ка. Я хорошо знаю судью, и он прислушивается к моим словам. Я могу за тебя заступиться. Ты можешь рассчитывать на его милосердие, ибо он тоже очень интересуется Лутрелем.

— И вы меня сразу выпустите?

— Сразу.

По лицу Корнелиуса пробегает хитрая усмешка. Как прочитать его мысли? Хозяин «Кислицы» задумывается. Аттия, Бухезайхе, Дано находятся под стражей, Ноди мертв, а где Лутрель — известно одному Господу Богу. Корнелиус взвешивает все «за» и «против». Если он скажет лишь частицу того, что знает, без ущерба для друзей, он не будет доносчиком. С просветленной душой он говорит:

— Я ничего не знаю, но вы можете наведаться к Эдуарду Буржуа, он живет на вилле «Титун» в Поршевилле. Возможно, он кое-что знает о Лутреле, они вместе были в Африканском батальоне.

— Чем занимается этот Буржуа?

— Собаками, он кинолог. Но он очень серьезно болен: если вы не поторопитесь, то можете опоздать.

Эдуард Буржуа, с длинными желтыми волосами, спадающими ему на плечи, сросшимися бровями, отвислыми щеками и глазами с поволокой, похож на плакучую иву. Собаковод дрожит, наподобие дерева, раскачиваемого непрерывным ветром. Раньше он был, видимо, сильным и крепким, но сегодня землистый цвет лица, дрожащие руки, угасший и одновременно беспокойный взгляд свидетельствуют о том, что его гложут и страх, и неизлечимая болезнь.

Мы с Идуаном, сопровождающим меня в этой прогулке на берега Сены, внимательно смотрим на него, не в силах понять, в какой степени Эдуарда Буржуа можно считать мошенником. На первый взгляд он производит впечатление бедолаги, совращенного с пути истинного.

— Простите, — произносит Буржуа дрожащим голосом, тяжело рухнув на обитый велюром диван, — но меня лихорадит, у меня температура, вы подняли меня с постели. Вы по поводу Лутреля?

— Да, именно, — говорю я, спрашивая себя, не преувеличивает ли он свое недомогание.

— К сожалению, я его не знаю, — вздыхает он, вытряхнув из тюбика две таблетки и глотая их. — Это хинин, у меня малярия, я подцепил ее на юге.

Бывают моменты, когда я ненавижу свою профессию. Сидящий передо мной человек, кто бы он ни был, вызывает жалость. Однако в силу профессии мне придется действовать вопреки моим чувствам (я это говорю не для лицемерного самооправдания). Он выбился из сил, а мне придется нанести ему укол, как в фехтовании.

Несмотря на принятые таблетки, на его лбу выступают капли пота, и он жутко стучит зубами. Все его тело сотрясает сильная дрожь, и он умоляет меня:

— Позвольте мне лечь, это новый приступ.

— Нет!

Идуан укоризненно смотрит на меня. Он встает, подходит к больному и укутывает его плечи старым покрывалом, пропахшим собакой. Поскольку я начал играть роль свирепого полицейского, я продолжаю:

— Буржуа, — говорю я сухим тоном, — мне плевать на вашу малярию. Либо вы мне говорите все, абсолютно все, что вам известно о Лутреле, либо вы поедете с нами и вас будут лечить в тюремном госпитале. Выбирайте.

Кинолог яростно сжимает челюсти, чтобы унять дрожь, и скрипит зубами. Пот уже течет по его лицу. Он с трудом подносит к губам третью таблетку хинина, смотрит на меня затравленным взглядом, затем переводит глаза на Идуана.

В питомнике сзади дома, в парке, лают собаки. В салоне появляется маленький черный коккер. Эдуард Буржуа еле слышно шепчет:

— Я все расскажу.

31

Вечер десятого ноября тысяча девятьсот сорок шестого года.

Переполненный зал гудит от голосов десятков тысяч зрителей, едва объявляют о премии в тысячу франков победителю спринта. В зале ресторана Зимнего велодрома нет свободных мест. Устроившись за столиком рядом с дорожкой, по соседству с домиком бегунов, Аттия, Бухезайхе и Дано потягивают шампанское. При взгляде на этих элегантных молодых мужчин никому бы не пришло в голову, что это опасные бандиты.

— Зачем ты нас сюда привел? — спрашивает Аттия, которого раздражает толпа.

В этот момент раздается звонок, и Дано нетерпеливо отмахивается.

— Подожди, Жо, — говорит он, — мой приятель Деде должен выиграть.

Он вытягивает к дорожке свою бычью шею, смотрит на Андре Пусса, ведущего спринт. Мимо него мчится пестрая команда. Дано нервно сжимает огромные кулаки, вскакивая с места.

— Не подкачай, Деде! Покажи этому итальяшке! — кричит он на своем беррийском диалекте.

Неожиданно он застывает, как парализованный. Он видит, как черноволосый Ванни хитроумно огибает веревку, касается его друга Деде. Андре Пусс удивлен не меньше Дано акробатическим маневром своего соперника.

Сжав челюсти, выгнув педали, Пусс делает рывок, чтобы нагнать конкурента и отвоевать захваченную территорию. Его энергия удваивается за счет двух граммов стрихнина, проглоченных с кусочком сахара. Ценой невероятного усилия он настигает итальянца, наступает ему на пятки. Двадцать тысяч болельщиков, затаив дыхание, следят за поединком, затем начинают улюлюкать, подбадривая двух велосипедистов, едущих бок о бок.

— Бей итальяшку, Деде! — кричит Абель, сложив руки рупором.

До финиша остается не более тридцати метров. Раздается оглушительный рев толпы. Еще один сильный рывок, и Пусс выходит вперед, оставляя итальянца Ванни позади. Раздаются аплодисменты. Дано с облегчением вздыхает, вытирает лоб носовым платком и садится на свое место, растянув лицо в улыбке.

— Нет прекраснее зрелища, чем велогонки, — говорит он.

Мамонт с детства обожает велосипед, который был его первой страстью. Прежде чем стать преступником и убийцей, он участвовал во многих любительских соревнованиях, часто выходя победителем.

— Не говори глупостей, — возражает Аттия. — Бокс — вот что такое настоящий спорт.

Большой Жо в юности тоже посвятил много времени спорту. Его рост, подвижность, хорошая реакция и сильный удар делали его непобедимым среди любителей среднего веса.

— Мы что, пришли сюда, чтобы сравнивать ваши подвиги? — перебивает их Бухезайхе.

Дано смотрит на дорожку. Эстафета была передана вовремя: команда впереди, и Пусс может расслабиться, сложив руки поверх руля. Дано нехотя покидает велодром, положив банкнот под ведерко с шампанским. Аттия и Бухезайхе следуют его примеру.

— Куда мы идем? — спрашивает Аттия.

— В мою колымагу. Я оставил ее под мостом. Надо поговорить.

Трое мужчин в элегантных пальто садятся в машину, Дано и Аттия впереди, Бухезайхе сзади, облокотившись на спинки передних сидений. Мимо них, нарушая тишину ночи, с грохотом мчится поезд наземного метро, затем снов? воцаряется тишина.

— Итак? — спрашивает Аттия.

Абель, уже забыв о Зимнем велодроме, о своем приятеле Пуссе и о бегунах, с тревогой в голосе говорит:

— Это по поводу Пьера.

Бухезайхе хмурит брови.

— Тебя что-то мучает? После провала с Саррафьяном он отдыхает в клинике. Мы с Жо часто навещаем его. Врач говорит, что еще не все потеряно.

— Вот именно! — восклицает Мамонт.

— Что именно? — раздражается Аттия.

— Меня удивляет, что такие мудрецы, как вы, не подумали о том, какой опасности он подвергается.

Бухезайхе в свою очередь начинает терять терпение.

— Тебе что, не понятно? Эта клиника надежная.

— А я вас уверяю, что он в опасности! — возражает Дано. — В один прекрасный день какой-нибудь врач, санитар или сиделка узнают его и спровадят к полицейским, и вас в придачу.

Аттия и Бухезайхе переглядываются. Мамонт прав: безопасность Лутреля не гарантирована.

— Вам не приходило это в голову? — спрашивает Дано, недоумевая, как эти два профессионала могли допустить подобную оплошность.

Аттия пытается оправдываться:

— Ну, когда Пьер пустил себе пулю в живот, то нам, откровенно говоря, было не до рассуждений.

— Но с тех пор прошло уже четыре дня, — настаивает Дано со свойственным ему упрямством. — Вы могли бы уже придумать что-нибудь более надежное.

Бухезайхе одобрительно кивает.

— Твоя правда, — соглашается он, — мы сделали глупость, но теперь уже ничего не изменишь. Мы хотели перевезти его, но врач не разрешает. Он считает, что Пьер может умереть по дороге.

Дано задумывается; на его лбу выступает вена. Он говорит расстроенным голосом, как бы обращаясь к себе самому:

— Если мы увезем его из клиники, вот тогда у него будет шанс выжить. Если же его обнаружат полицейские, то ему не снести головы.

— Смотри, накаркаешь! — предостерегает Бухезайхе.

Дано сухо отвечает ему:

— Кто мы такие? Мы все приговорены к смерти за наши грабежи, убийства и работу в гестапо. Что касается Жо, возможно, ему и заменят смертный приговор пожизненным заключением, принимая во внимание его прошлое. А о Пьере уж и говорить нечего! Думайте, что хотите, но я не отдам друга в руки полицейских. Даже если это будет его последним путешествием, я предпочитаю сопровождать его туда, чем видеть в окружении надзирателей, с разорванным воротом рубашки.

— Ты прав, — примирительно говорит Аттия. — Что ты предлагаешь, Абель?

— Срочно перевезти Пьера.

— Хорошо, мы с тобой, — одобряет Аттия.

Час ночи, мрачной и холодной ночи одиннадцатого ноября, когда Париж кажется покинутым городом. На пустынную авеню Домени медленно сворачивает машина «скорой помощи», останавливаясь перед квадратным низким зданием из тесаного камня. Из окон первого этажа просачивается свет. Из машины выходят трое мужчин в белых халатах, переодетые санитарами: это Аттия, Бухезайхе и Дано. В то время как Абель и Жорж направляются с носилками к палате Лутреля, Жо справляется у ночного сторожа, как пройти в администрацию. Он входит без стука в плохо освещенную комнату со стенами, покрытыми эмалевой краской, и обращается к полусонной служащей.

— Мы приехали за мосье Шапленом из девятнадцатой палаты, — спокойно сообщает он, словно перевозить больного в час ночи — дело совершенно естественное.

Молодая женщина, ко всему привыкшая в эти необычные годы, для очистки совести заглядывает в регистрационную карточку.

— Они могли бы по крайней мере предупредить меня, — ворчит она.

— Мы здесь ни при чем, — говорит Аттия. — Мы только исполнители. Доктор Бурели предупредил меня, а семья оплатила расходы за транспортировку и госпитализацию. Приготовьте мне квитанцию.

— Хорошо, — устало соглашается служащая.

Жо ждет стоя. Он слышит осторожные шаги своих друзей, переносящих Лутреля. Женщина запускает свою машинку и протягивает ему счет: сорок семь тысяч пятьсот франков.

Аттия вынимает из кармана пачку банкнот, рассчитывается, выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.

Начал моросить мокрый дождь со снегом.

Лутрель лежит на носилках в небесно-голубой пижаме, укутанный в покрывало. Его лицо мертвенно-бледно. Аттия садится за руль, включает сцепление и «дворники» и осторожно трогается с места. По внешним бульварам «скорая помощь» направляется к мосту Сен-Клу. Друзья решили отвезти Пьера в Поршевилль, на виллу «Титун» к Эдуарду Буржуа. Пьеру очень плохо, он слабо постанывает. В машине нет обогрева, и он весь дрожит от холода.

— Осторожно, не тряси! — рекомендует Дано.

Аттия не отвечает, он едет на малой скорости, не превышая шестидесяти километров в час. Он старается объезжать все выбоины в асфальте, а когда это ему не удается, он громко ругается с досады. В Манте видимость ухудшается из-за спустившегося тумана. Иногда Жо приходится довольно резко тормозить, и тогда Лутрель начинает снова стонать. Все молчат. Время от времени Дано вытирает носовым платком слезы, текущие по щекам Пьера. Он нежно говорит своим громовым голосом:

— Потерпи, Пьер. Еще немного. Мы уже близко.

Внезапно Аттия резко тормозит, чтобы не столкнуться с тяжелым грузовиком, вынырнувшим из тумана. Лутрель издает душераздирающий крик. Его глаза вытаращены, рот раскрыт и судорожно ищет воздух. Лутрель задыхается от острой боли в животе. Его веки закрываются, дыхание становится аритмичным.

— Ты думаешь, он доедет? — тихо спрашивает Жо.

Бухезайхе с озабоченным видом пожимает плечами. Дано сопит, смахивая рукой слезы. Через несколько километров после Манта машина сворачивает с автострады на департаментскую дорогу, проезжает мимо дорожного указателя: «До Поршевилля четыре километра». По кузову хлещет косой мелкий дождь; юго-западный ветер раскачивает деревья с голыми ветвями. Аттия замедляет скорость: выбоин и трещин на дороге становится все больше. На лбу Лутреля выступают капли пота; он приоткрывает глаза. У него начинается бред. Раздирающая внутренности боль затуманивает его рассудок. Неожиданно его крики становятся пронзительными, глаза вылезают из орбит, раненый корчится на носилках, из его горла вырывается хрип. Он пытается вывернуться из рук Дано, удерживающего его на носилках в неподвижном состоянии. Потрясенный до глубины души, Дано непрерывно повторяет:

— Господи, не дай ему умереть.

«Дворники» скрипят по лобовому стеклу, не успевая счищать с него снег с дождем, обрушивающийся с новой яростью.

— Подъезжаем, — вздыхает Жо.

В эти слова, произнесенные разбитым голосом, он вкладывает все свое отчаяние. Автомобильные фары освещают грязные улицы, низкие враждебные домики, площадь перед мэрией, каменную лестницу, ведущую к церкви. Снова начинаются загородные места. Наконец на берегу вырисовывается приземистый силуэт домика Буржуа. Выключив мотор, Аттия открывает дверцу и выпрыгивает из машины. Его ноги хлюпают по огромной луже.

— Я предупрежу Эдуарда! — громко кричит он Бухезайхе, стараясь перекричать завывание ветра. В темноте по колено в грязи он подходит к решетчатым воротам и нажимает на кнопку звонка. Волосы его прилипли ко лбу, одежда намокла от дождя. Дрожащей рукой Жо снова нажимает на звонок. На втором этаже дома загорается свет, затем освещаются лестница и крыльцо дома. Наконец дверь открывается, и Жо узнает фигуру Буржуа, пристально всматривающегося в темноту. Аттия кричит ему, но ветер относит его слова в сторону. Буржуа спускается с крыльца, и в тот же миг его поглощает мгла. Втянув голову в плечи и скрестив руки на груди, Жо терпеливо ждет. Буржуа, закутанный в военный плащ, недоверчиво спрашивает:

— Кто там?

— Это я, Жо Аттия! Открывай.

Буржуа подходит еще на несколько шагов, и Жо видит в его руке револьвер, наведенный на него. Буржуа узнает наконец своего друга и убирает оружие. Когда он открывает ворота, он замечает машину «скорой помощи».

— Кто в машине? — удивленно спрашивает он.

— Лутрель. Быстро приготовь комнату и позвони Бурели. Пусть срочно выезжает.

Они вносят Пьера.

Проходит час. На улице ветер соперничает в ярости с дождем, затопляющим окрестности. В салоне первого этажа, обставленном старой дешевой мебелью, Лутрель лежит на диване, прикрытый безобразным покрывалом в красно-розовых цветочках.

Воздух пропитан запахом псины. Буржуа растопил углем печурку, которая слабо дымит. Лутрель хрипит. Аттия кусает губы, с нетерпением ожидая прибытия врача. Дано, стоящий на коленях перед Лутрелем, промокает салфеткой бледное, вспотевшее лицо Пьера. Бухезайхе неподвижно сидит в стороне, повернувшись спиной к окну.

Наконец входная дверь открывается, впуская ветер с дождем, затем с силой захлопывается. На пороге стоит доктор Бурели, отряхивает свою намокшую шляпу, вытирает о коврик подошвы и входит в комнату. Его взгляд останавливается на Лутреле. Доктор некоторое время стоит потрясенный, не в силах вымолвить ни слова. Когда дар речи возвращается к нему, он с трудом произносит:

— Что вы наделали!

Дано говорит Бурели:

— Мы хотели вырвать его из рук полицейских!

Возмущенный врач мрачно смотрит на Дано, подходит к Лутрелю и склоняется над ним. Точным движением он ощупывает синеватый живот больного. Доктор берет в руки концы обоих выступающих зондов, затем выпрямляется.

— Доктор, что с ним? — спрашивает Аттия.

Бурели отвечает не сразу. Он снова опускает глаза на вздутый живот, накрывает его полами пижамы, потом покрывалом и говорит:

— Он умрет, Жо.

Немногие люди верят в окончательный приговор, но Жо относится к этому меньшинству.

— Ничто не может его спасти?

— Нет. При транспортировке сместились зонды, которые мы вставили, чтобы обеспечить функционирование мочевого пузыря и кишечника. Теперь у него непроходимость кишечника.

Бурели молча смотрит на больного и добавляет:

— Чтобы его спасти, нужна новая операция. Необходимо срочно везти его в Мант и оперировать.

— Об этом не может быть и речи! — обрывает его Дано.

— В таком случае он умрет.

— В таком случае, доктор, мы больше в вас не нуждаемся.

— Позвольте! — Бурели возмущается поведением Абеля. — Вы что, дадите ему спокойно умереть? — обращается он за поддержкой к Аттия и Бухезайхе. — Он умрет в страшных муках. Жо, скажи же что-нибудь.

— Уезжайте, доктор, — решительно говорит Аттия. — Мы сами разберемся.

32

В Маутхаузене Аттия видел смерть каждый день и каждую ночь. Часто люди падали и больше не поднимались. Он видел остекленевшие глаза, устремленные в небытие или на Бога своих надежд.

Бухезайхе тоже часто видел смерть, но зачастую он же ее и провоцировал. Он видел, как пытали кричащих, харкающих кровью людей. Он видел, как вылезшие из орбит от невыносимых страданий глаза неожиданно застывали, а по телу проходила предсмертная судорога, после чего пленник испускал последний вздох.

Дано тоже часто видел смерть и был ее виновником, просто нажимая пальцем на курок…

Но ни один из них еще не видел смерти друга, поэтому они чувствуют себя растерянными, подавленными своей беспомощностью. Пьер бредит, он произносит отрывистые, бессмысленные фразы, в которых все чаще звучат два слова: «Мне плохо». Они молча ждут, порой мысленно предаваясь воспоминаниям, от которых их отвлекают стоны и судороги умирающего. Лутрель начинает хрипеть. Он дышит прерывисто, его глаза полузакрыты голубоватыми веками. Приближается конец. Рот Пьера открыт, ему не хватает воздуха. Его пальцы судорожно впиваются в обивку дивана. Лутрель испускает последний крик, последний хрип. Последние различимые слова, которые он произносит: «Мне страшно».

Друзья переглядываются. Пьер умер.

Ветер неожиданно стихает, а туман почти рассеивается. Четыре часа утра, но за окном темная ночь. Мамонт крестится, не сдерживая рыданий. Бухезайхе складывает руки умершего на груди. Аттия закрывает ему глаза. Он снимает свой галстук с цветами французского флага и повязывает его на шею Лутрелю. Стоящий в дверях Эдуард Буржуа спрашивает:

— А что теперь?

Первым из замешательства выходит Бухезайхе, вероятно, как наименее привязанный к Лутрелю. Он советует:

— Остается только привязать какую-нибудь тяжесть к его ногам и погрузить в Сену.

— Никогда! — возмущается Аттия. — Пьер будет похоронен по-христиански.

— Я полностью согласен с Жо, — говорит Дано, с трудом превозмогая отчаяние. — Но где? Эдуард, посоветуй, где выкопать ему могилу?

Буржуа достает из буфета бутылку коньяка и четыре рюмки. Разливая коньяк, он предлагает:

— Можно похоронить его на острове Жиллье, в ста метрах отсюда. Мы перевезем его в моей барке.

Все кивают, затем выпивают коньяк.

— Пойдемте, — говорит Бухезайхе. — Мы должны покончить с этим до рассвета.

Буржуа удаляется в сад за лопатами и заступами. Затем в сопровождении Абеля он направляется к берегу, к деревянному настилу. Жо и Жорж заворачивают труп в покрывало и несут к плавучему доку.

Тело Пьера кладут на заднюю скамью барки, между Дано и Аттия, поддерживающими его. Бухезайхе с лопатами и мотыгами сидит впереди. Буржуа садится за весла.

— Отдавай швартовы, Жорж, — командует Буржуа.

Эдуард налегает на весла, барка быстро удаляется от дока. Слышатся только плеск воды о корму и поскрипывание весел в уключинах. Вдали вырисовывается темный силуэт острова. Борясь с кильватерной струей, Эдуард причаливает в маленькой бухточке. Бухезайхе берет шест и медленно выводит барку на берег.

Четверо мужчин высаживаются, погружаясь по лодыжки в мокрую землю, взбираются на покрытый кустарником холм. Мамонт несет на плече тело Пьера. Буржуа освещает темноту лучом фонаря в поисках подходящего для захоронения места. Он останавливает свой выбор на дереве с голыми ветвями, раскинувшимися в виде креста. Дано кладет тело Пьера у подножия ствола. Буржуа подвешивает фонарь на ветку. Все молча принимаются за работу. Абель неистово долбит землю заступом, словно хочет отомстить ей за то, что она отнимает у него лучшего друга. Мужчины, не давая себе ни секунды передышки, методично отбрасывают лопаты жирной земли.

— Годится! — говорит Аттия.

Выкопанная яма имеет два метра в длину и метр в глубину. Они оставляют инструменты, потирая затекшие ладони. Абель подходит к трупу, поднимает его и несет к яме. Бухезайхе подхватывает ноги Лутреля, помогает уложить его в могилу. Аттия поправляет покрывающий тело саван, выпрямляется и скрещивает на груди руки.

— Прочитаем «Меа Кульпа», — говорит Дано.

Буржуа и Бухезайхе присоединяются к нему. Оба уже давно забыли слова молитвы, поэтому повторяют их за Абелем. Аттия стоит на коленях, касаясь лбом травы. Наконец они умолкают.

— Пора заканчивать, — решает Бухезайхе.

Они снова принимаются за работу. Большой Жо бросает первую горсть земли. Спустя час, грязные и изнуренные, они возвращаются на виллу Буржуа. Шесть часов утра. По небу ветер гонит тяжелые облака. Не перестает дождь. Ветер снова усиливается. Сидя за круглым столом, они пьют обжигающий черный кофе, сваренный Буржуа.

Неожиданно Аттия нарушает молчание.

— Полицейские никогда не должны узнать о том, что Пьер умер! — постановляет он.

Остальные заинтересованно поднимают на него глаза. Твердым голосом Аттия добавляет:

— Для полиции он должен оставаться неуловимым!

Было решено, что Аттия и Бухезайхе останутся на вилле, а Дано отгонит машину в Париж, к своему приятелю, у которого он ее одолжил. Было также решено, что Абель позвонит Маринэтте, ничего ей не говоря о смерти Лутреля. Он лишь скажет ей, что состояние Пьера ухудшилось, и попросит ее приехать в Поршевилль. Мужчины опасаются, что Маринэтта, слишком привязанная к Лутрелю, зная о его ранении, может в отчаянии сообщить об этом полиции. Поэтому лучше иметь ее под рукой, подальше от Парижа, чтобы присматривать за ней.

Дано уезжает до восхода солнца. Он звонит в час дня. Трубку снимает Буржуа.

— Привет. Она едет, я высадил ее у Орлеанских ворот. Она взяла такси.

— А ты? Ты вернешься?

— Я отвезу в провинцию жену и детей. А вернусь через два-три дня.

Дано вешает трубку. Буржуа передает сообщение двум приятелям, занятым чисткой оружия.

По небу плывут тяжелые черные тучи, дует порывистый ветер. Пейзаж вокруг серый и унылый. Буржуа, накормив свой питомник, возвращается, замерзший, в салон. В тот момент, когда он наливает себе рюмку водки, до него доносится гул мотора.

«Вероятно, это Маринэтта», — думает он.

Это дейс твительно Маринэтта. Она, как обычно, в своем песце, расплачивается с шофером, берет на руки черного коккера и осторожно выходит из такси, избегая грязных луж. Эдуард бежит по саду ей навстречу, открывает ворота. В питомнике лают собаки. Аттия отходит от окна и спрашивает Бухезайхе:

— Кто будет с ней говорить, ты или я?

— Лучше ты, Жо, ты — дипломат, — уклоняется Бухезайхе.

Слышится скрип двери, затем дверь закрывается, входит Маринэтта. Встревоженная, напряженная, она окидывает взглядом комнату и дрожащим голосом спрашивает:

— Где Пьер?

Трое мужчин молча смотрят на нее с непроницаемыми лицами.

— Где Пьер? — повторяет она пронзительным голосом.

Большой Жо смущен, он не знает, как сообщить ей ужасную новость. Он широко расставляет руки, желая успокоить ее этим жестом.

— Садись, Маринэтта. Я тебе все объясню.

Его слова увеличивают тревогу молодой женщины. Она бросается к Большому Жо, хватает его за рубашку, трясет, требуя от него правды, предчувствуя, что случилось непоправимое. Нервы Маринэтты на пределе. После убийства на улице Буассьер, после попытки Пьера убить себя, она живет в постоянном страхе потерять его. Узнав о его исчезновении ночью из клиники, она потеряла голову. Только утром Абель сообщил ей, где Пьер. По его тону она поняла, что жизнь Пьера в опасности. Теперь она страшится самого худшего.

Аттия с трудом освобождается от цепких рук Маринэтты. Взяв ее запястья широкими пальцами, он увлекает ее к дивану, на который она наконец усаживается. В поле зрения Маринэтты попадает одеяло в красно-розовый цветочек, и она замечает на нем коричневое пятно. Некоторое время она пристально смотрит на него, затем, не в силах больше сдерживаться, вскрикивает:

— Это кровь Пьера! Где он? Я хочу его видеть.

Ее плечи сотрясаются от рыданий. Она в истерике кричит:

— Вы убили его! Вы грязные убийцы!

Аттия тщетно пытается ее успокоить, повторяя:

— Послушай меня, Маринэтта, послушай меня.

Ничего не помогает. По ее лицу текут крупные слезы, она заламывает руки, кусает пальцы. Постепенно кризис проходит, Маринэтта неподвижно лежит на диване, потом медленно приподнимается с искаженным от ненависти лицом. Срывающимся от ярости, хотя и слабым голосом она говорит, не рассчитывая получить ответ:

— Он умер, скажите, он умер?

— Да, — вздыхает Аттия. — Он умер.

— Я хочу знать, как он умер!

У Большого Жо начинают дрожать челюсти. Он смотрит на Бухезайхе. Лицо Толстого Жоржа непроницаемо, но Жо слишком хорошо знает своего друга, чтобы понять; что за этой внешней холодностью скрывается безжалостная решимость.

Аттия делает глубокий вдох, затем ровным голосом, не упуская ни одной детали, рассказывает о транспортировке Пьера из клиники, о приезде в Поршевилль, о смерти.

— Теперь тебе все известно.

Маринэтта долго молчит, слышится только ее тяжелое дыхание. Наконец она открывает рот:

— Он был пьян, а вы все-таки позволили ему напасть на ювелирную лавку!

— Послушай! — примирительно говорит Аттия. — Ты хорошо знала Пьера. Когда он был пьян, он никого не слушал.

— Но ведь Ноди не поехал с вами и нашел в себе смелость сказать ему это!

— Но мы не могли его остановить и отпустить его одного тоже не могли. Кроме того, никто не мог знать, чем все кончится. Ты ведь знаешь, он не первый раз шел на дело под парами.

Маринэтта упрямо отказывается понять. Она не сдается, не допускает никакого снисхождения.

— Вы убили его!

Обезоруженный ее упрямством, Аттия возводит глаза к небу, сжимает кулаки.

— Я же объяснил тебе, что мы не хотели, чтобы он попал в руки полицейских. И я продолжаю считать, что для Пьера так лучше, лучше умереть здесь, чем на эшафоте.

— Вы убили его! — упрямо повторяет Маринэтта. — И вы расплатитесь за это, поверьте мне!

Бухезайхе от угрозы суживает глаза. Буржуа, охваченный паникой, наоборот, широко раскрывает свои. Аттия, подскочив, мрачно смотрит на Маринэтту.

— Что ты имеешь в виду?

Она злобно оглядывает мужчин. На ее лице играет ироничная улыбка. Она замечает эффект от произнесенных слов и уточняет:

— Я донесу на вас в полицию!

Жо взглядом останавливает готового прыгнуть на нее Бухезайхе. «Это горе делает ее врагом», — думает он. В таком состоянии она действительно может исполнить свою угрозу. Надо выиграть время, всеми средствами задержать ее здесь, помешать вернуться в Париж.

— Маринэтта, ты никогда не предашь нас, — говорит Аттия спокойным тоном.

— Вы негодяи, и Пьер будет отомщен. Вызовите мне такси.

Аттия неожиданно предлагает:

— Ты не хочешь перед отъездом посетить могилу Пьера?

Маринэтта снова рыдает, ее гнев улетучивается. Она печально смотрит на Аттия, колеблется, затем решается:

— Да. Очень хочу.

— Но днем туда идти нельзя, — объясняет Аттия. — Я предлагаю тебе подняться на второй этаж, отдохнуть, а когда стемнеет, мы проводим тебя.

Маринэтта отрицательно качает головой.

— Я останусь здесь, где умер Пьер. Уходите.

Наступает новая ночь. Ветер и Дождь утихли, но звезд по-прежнему не видно. Маринэтта, накинув голубого песца, следует за Аттия. Она в резиновых сапогах, которые ей дал Буржуа. Замыкает шествие Бухезайхе.

Группа медленно идет вдоль берега, доходит до плавучего дока, отплывает. Жо работает веслами, а Бухезайхе устраивается на форштевне. Молодая женщина сидит напротив Жо, и он различает в темноте враждебное выражение ее лица. Аттия гребет быстро, и четверть часа спустя они достигают берега, на котором высаживались всего несколько часов назад. Толстый Жорж первым сходит на берег и вытягивает барку на мягкую землю. Следом за ним высаживается Жо и протягивает руку Маринэтте, помогая ей выйти из барки.

Аттия зажигает фонарь, полученный от Эдуарда, и начинает шествие. Кричит сова. Они подходят к дереву, возвышающемуся над могилой Лутреля. Пучок света освещает прямоугольник вскопанной земли.

— Это здесь, — просто говорит Большой Жо.

Маринэтта в глубокой печали опускается на колени. Она плачет с причитаниями, напоминающими причитания мавританских вдов. Сначала шепотом, затем все громче молодая женщина читает молитву по умершему.

Жо тоже не может сдержать своего волнения и присоединяется к чтению молитвы.

Стоящий сзади них Бухезайхе вынимает руку из кармана своего пиджака и подносит ее к затылку Маринэтты. Дуло маузера находится лишь в нескольких сантиметрах от волос женщины. Толстый Жорж спускает курок. Маринэтта, раскинув руки, распластывается на могиле Пьера. Выстрел отдается в ночи долгим эхом. Когда воцаряется тишина, Жо говорит дрожащим голосом:

— Зачем ты это сделал?

— Так надо было, — отрезает Бухезайхе.

Оба смотрят на безжизненное тело женщины.

— А что будем делать теперь? — спрашивает Аттия.

Бухезайхе отвечает глухим голосом:

— Я все предусмотрел. В носовой части барки лежат две лопаты и два заступа. Там есть также негашеная известь. Полицейские никогда не найдут Маринэтту. Она будет лежать рядом с Пьером. Аллее капут.

Лицо магараджи побледнело. Ее золотистые глаза, вероятно, такого же цвета, как и у ее брата, напряженно смотрят на меня. Несколько минут мы оба молчим. Из коридора до нас доносятся хлопанье дверей, шарканье ног и голоса людей. Кабинет постепенно погружается в темноту. Я мысленно переношусь в те далекие дни, я вспоминаю о нашем возвращении (моего и Идуана) в резиденцию бригады и о реакции Баньеля, которому мы сообщаем об ошеломляющем признании Эдуарда Буржуа. Терпеливо выслушав наш рапорт, патрон говорит:

— Болтовня. Буржуа навесил вам на уши лапшу.

Не он один сомневается в смерти Лутреля. Дивизионный комиссар Жилле и мои коллеги убеждены, что Лутрель распространяет слухи о своей смерти, чтобы полиция закрыла его дело.

Почти шепотом я снова обращаюсь к магарадже:

— Мадам, через пять дней после моего визита к Эдуарду, то есть в мае тысяча девятьсот сорок девятого года, судья Даньо и его секретарь, комиссары Дюрен из Манта и Турн из префектуры полиции, офицер полиции Барра, инспектора Нузей, Рикордо, Пасто, Вьяль, Лезинь и их коллеги из судебной экспертизы отправились в Поршевилль. Инспектор Пасто получил ту же информацию от одной проститутки, снабжавшей его сведениями. Буржуа повторил им свой рассказ, и они поверили ему. Они отправились на остров Жиллье и раскопали могилу. Франсуа Эрве, землекоп, обнаружил сначала череп, затем останки тела.

Задыхаясь от волнения, магараджа перебивает меня:

— Но ведь это могли быть и не его останки!

— Да, мадам. Сначала префектура полиции утверждала, что речь идет именно о Пьере Лутреле. Среди останков были обнаружены оба зонда, имплантированные хирургами после его ранения. Их опознали. Кроме того, там был обнаружен знаменитый галстук, сине-бело-красный, с которым почти никогда не расставался Аттия. Все эти вещественные улики плюс признания Буржуа доказывали, что речь идет о трупе Пьера Лутреля.

— Но как вы объясните почтовую открытку, посланную из Гвинеи? — спрашивает меня Вивиан Лутрель.

— Я допросил Андре Темано вторично, но на этот раз гораздо более жестким методом. Он признался, что ваш брат вручил ему эту открытку в Париже, написав своей рукой адрес и текст и попросив его отправить ее из Африки. Его признание подтвердило наши подозрения: Пьер Лутрель, выдавая себя за мертвого или делая вид, что уехал в Африку, чертовски запутал следствие. В настоящее время не только мои коллеги из судебной полиции, но даже судья отказывается подписать решение о прекращении дела за отсутствием улик, так как нет твердой уверенности в том, чей именно труп был эксгумирован на острове Жиллье.

— Но, инспектор, я должна знать, жив мой брат или скончался.

— Ответ можете дать только вы.

— Я?

Магараджа так потрясена, что почти вскрикивает. Атмосфера в комнате становится напряженной. Благодаря этой женщине я надеюсь, наконец, узнать правду. Из ящика стола я достаю фотографию с изображением челюсти. Один из зубов, резец, имеет скошенный край. Я протягиваю снимок магарадже. Она долго смотрит на него, затем обращается ко мне:

— Это челюсть Пьера, не так ли?

— Почему вы так считаете, мадам?

— Из-за этого резца. В детстве мы любили лазить по деревьям. Однажды Пьер упал с дерева и, плача, показал мне обломок зуба. Я успокоила его. Это одно из редких приятных воспоминаний о нашем детстве. Позднее жизнь разлучила нас.

Вивиан Лутрель, магараджа Раджпутана, выходит из моего кабинета. Я вижу в окно, как она садится в «кадиллак» и уезжает. Я возвращаюсь к столу и закрываю дело Пьера Лутреля, на этот раз окончательно. Благодаря показаниям его сестры отныне убийца считается умершим.

В течение трех лет я, точно так же, как Нузей, Рикордо, Пино, Баньель, Маттеи и многие другие полицейские, преследовал мертвеца.

Дорогие любители детективной, шпионской и криминально-приключенческой литературы,

Уважаемые читатели!

Издательские фирмы «Канон» и «Гранд-Пресс» объединили свои усилия с целью создания для Вас БОЛЬШОЙ БИБЛИОТЕКИ КРИМИНАЛЬНОГО РОМАНА. Это гигантская, единообразно оформленная книжная серия предполагает вобрать в себя собрания сочинений выдающихся, авторские сборники хорошо известных и антологии менее популярных авторов боевиков, классических детективов и триллеров. Уже вышли в свет первые четыре тома десятитомного собрания сочинений англичанина Джона Кризи и два тома тоже десятитомного собрания сочинений француза Шарля Эксбрайя. В ближайшее время выйдут в свет восьмитомное собрание сочинений Дика Френсиса, двухтомное — Поля Кенни, трехтомное — Жана Брюса (первые два тома) и Жозетт Брюс (третий том), десятитомное — Эллери Куина, четырехтомное — Дэя Кина и так далее.

Указанное количество томов собрания сочинений того или иного писателя вовсе не означает, что по завершении их публикации мы перестанем обращаться к творчеству этого автора. При благоприятном и заинтересованном отношении читателей к издаваемым нами книгам Джона Кризи, например, мы готовы впоследствии подготовить и опубликовать и следующие десять томов сочинений этого автора, превратив, тем самым, десятитомник в двадцатитомник. Это же касается и всех других писателей.

Мы надеемся, что этот проект доставит удовольствие как нам, издателям, так и вам, читателям!

БИБЛИОТЕКУ… открывает авторский сборник замечательного французского писателя Роже Борнита, составленный из его первых художественных произведений — романов «Гангстеры» и «Полицейская история».

Роже Борниш родился в 1919 г. в Уазе.

Он начал свой трудовой путь как эстрадный певец, затем служил сыщиком в супермаркете.

После войны, выдержав конкурс, Борниш становится инспектором полиции и с 1944 по 1956 г. работает старшим инспектором в судебной полиции.

«Борниш — полицейский высокого класса, которому удалось распутать самые нашумевшие уголовные дела в послевоенные годы. Его отличает от других полицейских не только высокий профессионализм, но и врожденный аристократизм» — так писал о Роже Борнише директор Судебной полиции Франции.

Он был награжден двумя медалями: «За полицейскую честь» и «За отвагу».

Роже Борнши — автор многочисленных детективных романов, таких, как «Полицейская история», «Гангстеры», «Плейбой», «Осведомитель», «Архангел», «Американец», «Мальтиец», «Тигр», «Похищение ювелирной коллекции», «Дело мадам Муано», «Кореец» и другие.

ББК 84.4 Фр.

Б84

Борниш Роже

Б84

Полицейская история. Сборник: Романы. / Пер. с франц. — М.: «Канон», «Аналм», 1994.— 416 с. 416 с.

Б

4703010100—005

4У5(03)—93

Без объявления

ББК 84.4 Фр.

ISBN 5-86999-018-1 (вып. 1)

ISBN 5-86999-005-7

© Составление, оформление: издательство «КАНОН», 1994.

БОЛЬШАЯ БИБЛИОТЕКА КРИМИНАЛЬНОГО РОМАНА

По заказу объединения инвалидов «Реабилитация»

Редактор П. А. Свиридов

Технический редактор П. Ф. Чашников

Художественный редактор И. Г. Левченко

Художник И. А. Воронин

Корректор О. А. Федорова

Компьютерная верстка В. М. Родин

Издательство «КАНОН», 117049, Москва, Крымский вал, д. 8.

Подписано в печать с оригинал-макета 27.10.93. Формат 84Х108^1/32. Бумага офсетная. Гарнитура тип Таймс. Усл. — печ. л. 21,84. Тираж 40 000 экз. Заказ 994.

Отпечатано в типографии издательства «Белорусский Дом печати». 220013, Минск, пр. Ф. Скорины, 79.

Примечания

1

Краткие сведения о жизни (лат.) (Примеч. перев.).

Content

Роже Борниш
Гангстеры

КНИГА ПЕРВАЯ Каналья весна

1

2

3

4

5

6

7

8

КНИГА ВТОРАЯ Полицейское лето

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

КНИГА ТРЕТЬЯ Опавшие листья

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Примечания