Фреда Брайт

Маски

Незримые узы

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ

«Маривал»

У кромки воды сидит одинокая женщина. Молча. Печально. Ее лицо скрыто под маской марлевых бинтов.

Перегнувшись через раскаленные жарким солнцем перила беседки, Аликс Брайден любовалась раскинувшейся перед ней панорамой. Тропинку, ведущую вниз, к озеру Леман (Женевскому озеру), обрамляли пышные гирлянды «золотых шаров». Трава выглядела неправдоподобно зеленой, настолько же немыслимо синим было небо. По зеркальной поверхности озера там и сям скользили белоснежно сверкающие паруса яхт, напоминающие своей чистотой и непорочностью крахмальные апостольники на головах монахинь. На горизонте поблескивал в лучах солнца заснеженный пик Монблана. Окружающий мир ошеломлял и ослеплял, и, заслонившись рукой от яркого света, Аликс восхищалась этим миром. Своим совершенством он напоминал какую-то сказку — от словно нарисованных облачков до заколдованного замка, прильнувшего к склону холма. А себя Аликс воображала принцессой, хозяйкой этого замка — прекрасной, загадочной, нежной.

Тишину нарушил донесшийся с берега трубный крик величественного лебедя, будто возвестившего появление ее героя.

Аликс почувствовала, как кровь быстрее побежала по жилам, а в голове зазвучала музыка Вагнера — сильная, будоражащая, доводящая экстаз до апогея. Хор скрипок возвещал, что…

Лоэнгрин! Да, это был он! Белый витязь в сверкающих доспехах. Ее chevalier sans peur et sans reproche[1] прибыл, чтобы вызволить Аликс из мира теней, чтобы жениться на ней, подарить ей рай на земле… Чуть дыша, прекрасная дева откинула с лица вуаль и потянулась к нему в ожидании восхитительного поцелуя. Он спешился и произнес ее имя: Эльза… Нет, не Эльза — Аликс!

В восторженном забытьи девушка высоко запрокинула голову, позволив солнечным лучам ласкать ее лицо, чувствуя на щеке жаркое дыхание своего вечного возлюбленного. От музыки, гремевшей в ушах, у нее перехватило горло, и вдруг…

— Идиотка! — обругала она себя вслух.

Круглая дура. Что за чушь взбрела ей в голову? Принцессы, замки, волшебные лебеди — и Аликс со своим жалким контральто, почти готовая запеть… «Лоэнгрин»! Боже правый, глупейшая опера из всех существующих! Еще хуже то, что она вообще равнодушна к музыке Вагнера…

Аликс покраснела от смущения, хотя поблизости никого не было. Она скорее предпочла бы быть распятой, чем застигнутой в этом состоянии романтического бреда. Аликс терпеть не могла попадать в глупое положение.

Кроме того, «Маривал» был вовсе не замком, а обычным загородным поместьем в Швейцарии — с большим домом, называемым на французский манер «шато» (замок), слишком солнечным для того, чтобы в нем обитали призраки. Да и она не принцесса, если уж быть совсем точной, а просто мисс Аликс Спенсер-Брайден, Прайдс-Кроссинг, штат Массачусетс, выпускница колледжа Вэлсли. Умная (самые высокие оценки по всем предметам), скромная (блузки классического покроя, туфли на низких каблуках), долговязая («каланча», по определению ее отца) девица, не имеющая ничего общего с образами книжных героинь. Что же касается лебедей (которые, кстати, загадили весь берег), то и они совсем не походили на волшебные создания, а напротив, как утверждала мадемуазель Мерсье из приемного отделения, это были противные, злобные птицы, не упускавшие возможности клюнуть руку, протягивающую им корм. К тому же еще и разносчики заразы.

Так что с принцессами, рыцарями, лебедями и сказками покончено.

И все же…

Аликс осторожно провела подушечками пальцев по щеке. Кожа была нежной и гладкой как у новорожденного. Вот в этом-то и заключалось настоящее волшебство, самая настоящая сказка. Потому что именно здесь, в этом необыкновенном «Маривале», где было много удивительного, Аликс Брайден родилась заново… В свои восемнадцать лет пережила чудо второго рождения, получила от жизни еще один шанс.

«Я навсегда запомню это лето, — поклялась она себе, — как самое счастливое время всей моей жизни». И тут же поправилась с удовлетворенной улыбкой: «Пока — самое счастливое!» Ведь несомненно, что настоящее счастье еще впереди, потому что должен настать день, когда ОН — пока еще неизвестный ОН, ее пока безымянный Лоэнгрин — признается ей в своей любви и заключит в объятья…

Да-да! Почему бы не пофантазировать? Почему не дать волю романтическим мечтам? Впервые она почувствовала, что имеет на это право. Может, это были вовсе не фантазии, а предзнаменования? Она родилась заново. И все было возможно.

Перестав ощущать неловкость, Аликс закрыла глаза и снова окунулась в свои грезы. Знакомые образы чередой проплывали перед ней, сменяя и вытесняя друг друга. Она была и Спящей Красавицей, и Рапунцель, и Изольдой. Она воображала себя и утонченной Анной Карениной, в бархате и бриллиантах, готовой обольстить Вронского, и Скарлетт, и Элен, и Миледи, и Шехерезадой. Затем она становилась парижской куртизанкой… принцессой Борджиа… звездой Голливуда с развевающимися по ветру волосами. Она скакала на лошади рядом со Стивом Мак-Куином, танцевала на выпускном балу с Марчелло Мастроянни. Ни одно из всех этих видений не казалось чем-то невероятным или несбыточным. Аликс буквально упивалась ими с обращенным к солнцу лицом с закрытыми глазами.

— Ау! — раздался голос, вонзившийся в ее мозг как бормашина в больной зуб. Аликс решила не обращать на него внимания.

«Не откажите мне в чести пригласить вас на следующий танец!»

Юл Бриннер намеревался отбить ее у Марчелло! Удивительно, как только совершенно лысый мужчина может быть таким сексапильным…

— Ау, Аликс! Идите сюда, детка. Мы ждем!

Образ Юла начал тускнеть и таять, вместо него на террасе дома, отделенного от беседки полосой газона, материализовалась яростно жестикулирующая Бетт Вест. Даже на таком расстоянии не могло возникнуть ни малейшего сомнения, что это именно она, в ярко-красном синтетическом брючном костюме. Во всем мире не могло существовать двух таких костюмов, уж не говоря о «Маривале».

— Прошу прощения, Юл, — пробормотала Аликс исчезающей кинозвезде, — но у меня уже была назначена встреча.

И, отложив мечтания до лучших времен, она направилась по пружинящей траве к террасе, на которой за плетеным столиком под раскрытым тентом расположились Весты — мать и дочь.

Что за парочку они собой являли! Бетт, тасующая карты и нервно притопывающая ногой, и ее дочь Ким, невозмутимая как Будда, с отсутствующей улыбкой уставившаяся куда-то в пространство.

— Извините меня! — сказала Аликс, подставляя к столику стул.

— Да уж, есть за что… — проворчала Бетт. — Мы договорились ровно на два часа, а сейчас уже почти четверть третьего. И кроме того, вам следовало бы хорошенько подумать, прежде чем стоять на самом солнцепеке. Доктор Фрэнкл очень рассердился бы. Вспомните, что он говорил: избегать солнечных лучей, не курить, не делать резких движений. Хорошо еще, что я вас заметила. Что это вы там застыли словно лунатик?

Аликс удивилась про себя, как это можно застыть словно лунатик — под солнцем?

— Я любовалась пейзажем. Сегодня такой чудесный день.

— И вправду. — Бетт мельком взглянула в сторону озера, удостоив своим небрежным вниманием открывавшийся вид. — Чудесный день. Чудесный пейзаж. Кстати, о чудесном: я попросила официанта принести нам… ну, знаете, такие разноцветные пирожные, покрытые глазурью… Они божественны!

— Птифуры.

— Да-да, именно так! И еще капустный пирог и графин лимонада.

Аликс рассмеялась.

— Не могу понять, Бетт, как в вас все это помещается! Ведь только полчаса назад у нас был такой обильный ланч!

— Я ем впрок, — последовал невозмутимый ответ. — Как верблюд. Издержки нищего детства. И потом, еда ведь здесь бесплатная. Ну, не совсем уж, но все-таки они не берут дополнительно за добавочную порцию: не хватает наглости — при таких-то ценах! Господи, в Оклахоме мы с Кимми могли бы продержаться целый год на те деньги, которые мне пришлось выложить за три недели пребывания здесь! Так что мы без всякого стеснения можем требовать все, что нам полагается. Я даже всерьез подумываю попросить у них перед нашим отъездом в субботу «презент собаке». Может, кусок ветчины и пару сыров… — посмотрев на Аликс, она хихикнула: — Бьюсь об заклад, вы даже не знаете, что «презент собаке» — это просто объедки со стола. Невозможно представить, что дочь Льюиса Брайдена когда-нибудь могла бы заикнуться об этом! Ну а я, может, даже позволю себе прихватить парочку этих прекрасных больших полотенец и купальный халат. Тут никогда их не хватятся.

У Ким, до этого хранившей спокойное молчание, вырвался возмущенно-растерянный возглас:

— Ну мамочка!

По всей видимости, более открыто выразить свое неодобрение она не осмеливалась.

— «Ну мамочка!» — передразнила ее Бетт. — Быть бедной, но честной — прямо-таки девиз моей доченьки. Ну ладно, девочки, не будем попусту тратить время. Итак, чем займемся? Картами? Сыграем, что ли, в «красное — черное» или в «пятьсот одно»? Просто ужасно, что здесь нет еще какой-нибудь американки, чтобы у нас был четвертый партнер для бриджа!

— А как насчет скрэббла, игры в угадывание слов? — предложила Аликс.

— А… да, конечно. Расширяет кругозор. Ким, душечка, сходи и принеси, что требуется, из комнаты отдыха. И раз уж ты пойдешь, выясни заодно, что там приключилось с нашим официантом я пирожными.

Бетт проводила дочь удовлетворенным взглядом и, наклонившись к Аликс, доверительно зашептала ей на ухо, но так, что ее можно было расслышать на расстоянии шести метров:

— Вы знаете, кто сидел рядом с нами за ланчем? Та девица в огромных авиаторских очках?

Аликс кивнула: приезд королевы итальянского кинематографа стал последней сенсацией недели.

— Говорят, — голос Бетт зазвенел от возбуждения, — что она лично повинна в истреблении редкой породы сибирских тигров.

— Она на них охотится?

— Она покупает их шкуры! — Бетт закурила тоненькую сигариллу. — У нее, у нашей маленькой леди, самая большая в мире коллекция меховых шуб — из леопардов, тигров — причем чем редкостнее животное, тем лучше. Этот гардеробчик застрахован более чем на три миллиона баксов. Я вычитала это в колонке Леонарда Лайонса. — Бетт обвела взглядом веранду, рассматривая сидящих за другими столиками. — А видите вон там маленькую китаезку, которая пьет чай со своим так называемым секретарем? Ничего себе секретарь! Самый настоящий телохранитель! У него при себе пистолет.

Аликс посмотрела в указанном Бетт направлении.

— Вы имеете в виду миссис Смит?

— Никакая не миссис Смит, а мадам Чан Кай-Ши. Она посещала колледж Смита, — подчеркнула ее собеседница, — отсюда и псевдоним.

— Мадам Чан, между прочим, обучалась в Вэлсли, — заметила Аликс не без гордости. — И я не думаю, что…

— Она изменила разрез глаз на европеизированный и тем не менее осталась мадам Чан. Я видела вблизи ее багаж: она разъезжает повсюду со своими собственными шелковыми простынями и даже изготовленной на заказ туалетной бумагой! Классно, да? А теперь посмотрите на того старикана злодейского вида, играющего в крокет. Держу пари, что…

И Бетт пустилась в сплетни о богатых и знаменитых личностях, что было ее любимым занятием.

Богатые и знаменитые… Для Бетт Вест эти два слова являлись самыми притягательными. Всю свою жизнь она страстно увлекалась чтением захватывающих иллюстрированных журналов и колонок светской хроники, с упоением роясь в грязном белье разных известных персон: экстравагантные выходки, любовники, скандалы, секреты самого интимного свойства — эти пикантные подробности скрашивали ее собственные скучные и однообразные дни и ночи. Но до сих пор ей не представлялась возможность лично наблюдать за сильными мира сего, здесь же она сталкивалась с ними на каждом шагу — с теми, чьи имена не сходили со страниц массовых печатных изданий. И Бетт оставалось лишь сдерживать свой экстаз.

Да, попасть сюда стоило. Стоило денег, экономии на всем, жестких ограничений и жертв. И даже той боли и страданий, которые пришлось здесь перенести за эти две недели.

Хотя, по правде говоря, боль и страдания переживала не она.

«Поменьше дворца, но побольше шкатулки для драгоценностей», — говорилось в «Справочнике Мишлина» о «Маривале», где он был помечен тремя звездочками и охарактеризован как «типичный образец архитектуры эпохи феодализма».

Построенный в 1760 г. по заказу банкира Андрэ Буше и названный в честь его детей — Марианны и Валентина, шато ко всему прочему стал своеобразным символом финансовой и политической предусмотрительности и расчетливости.

Предприимчивый парижанин Буше сколотил состояние, субсидируя военные расходы и прихоти Людовика XV. Но даже поощряя своего монарха в дорогостоящих безрассудствах, хитрый банкир никогда не забывал о собственных интересах. Когда Людовик провозгласил свое знаменитое кредо «после нас хоть потоп»,[2] Буше молча кивнул с одобрением.

Всему хорошему рано или поздно приходит конец. Настало время подыскать для проживания что-нибудь подходящее за пределами страны — какое-нибудь тихое, мирное местечко, где в случае революции во Франции банкир со своим состоянием чувствовал бы себя в безопасности.

Буше остановил выбор на Швейцарии, положив своими действиями начало политики вывоза капитала и подав пример будущим поколениям миллионеров.

На создание «Маривала» средств не жалели — в него должна была быть вложена большая часть состояния Буше. Чтобы на каждой из сорока пяти комнат лежал отпечаток особенной роскоши, были приглашены лучшие европейские художники и мастера. Талант Брауна был привлечен к разведению садов, которые могли бы соперничать с прекраснейшими садами Англии. Ватто поручили разукрасить стены салона «Времена года» (теперь он стал столовой) изображениями прозрачноглазых нимф и юных пастушек. Полы из редких и ценных пород дерева, доставленных со всех шести континентов, были выложены сложным мозаичным узором.

Вскоре «Маривал» стал излюбленным местом отдыха художников и других представителей творческих профессий — словом, богемы. Частыми гостями шато были Вольтер, мадам де Сталь, Эдвард Гиббон. Бенджамен Франклин упомянул поместье в своем дневнике («отличное вино, хорошенькие женщины»), и с тех пор в апартаментах, в которых он когда-то останавливался, размещали самых почетных посетителей. Шато «Маривал» переживал свой золотой век.

Однако к середине девятнадцатого столетия семья Буше разорилась: его потомки отличались умением тратить деньги, а не зарабатывать их. Постепенно была распродана уникальная мебель; прекрасная коллекция произведений искусства разошлась по музеям, частным собраниям, ростовщикам. Там, где цвели розы, густо разрослись сорняки. От былого великолепия к 1900 году сохранились только пасторали на стенах салона. Единственными обитателями заброшенного «Маривала», с окнами, забитыми ставнями, остались лишь мыши и пауки.

Так продолжалось до 1934 года, когда один из Ротшильдов, принадлежащий английской ветви славной фамилии, приобрел поместье. Он питал страсть к Ватто и званым вечерам. С решительностью, которой отличалось его семейство, новый владелец принялся за реставрацию всего, что еще можно было спасти, не забыв и о новых удобствах, предлагаемых современным миром: он провел центральное отопление, оборудовал крытые теннисные корты и внутренние плавательные бассейны, годные для использования в любую погоду. Спальни обставлялись со всевозможной роскошью, танцзал был полностью реконструирован Сержем Шермаевым, приверженцем кубизма. Сады разбивались по новой планировке, в английском стиле, даже дерн завезли из Сомерсетского графства.

В течение нескольких последующих лет «Мари-вал» вновь пережил период головокружительного расцвета. Опять через его массивные железные ворота проходил поток богатых, знаменитых и просто известных личностей, единственным серьезным намерением которых было желание хорошенько развлечься. На протяжении тридцатых годов званые вечера в «Маривале» являлись едва ли не единственным предметом обсуждения в Шампани, северовосточном французском округе. Теперь у дома на побережье припарковывались сверкающие «логонды», «даймлеры» и «бугатти». В танцзале миллионеры отплясывали фокстроты с кинозвездами под последние мелодии Кола Портера, в то время как Жан Кокто и Хемингуэй протирали локти (а может, и не только локти) за столиком с крепкими напитками, а Грета Гарбо пребывала в мрачном расположении духа. На веранде же, в укромном уголке, зоркий глаз стороннего наблюдателя мог мельком увидеть поцелуй украдкой принца Уэльсского и Уоллис Симпсон. Став королем Англии, принц отрекся от престола ради этой американки… Сильные, истинно королевские страсти и по сей день колеблют английскую монархическую твердыню.

Но затем Гитлер вторгся в Польшу, и вскоре «Маривал» вновь наглухо закрыл свои ворота.

По окончании мировой войны дочь Ротшильда Эмми пожертвовала поместье Международной лиге спасения с условием, что там будет размещен Центр реабилитации жертв нацистских «медицинских исследований».

Истории уже известно об экспериментах, проводившихся над узниками Равенсбрюка и другими «подопытными кроликами» в человеческом обличье; они слишком чудовищны и отвратительны, чтобы снова их описывать. Для персонала «Маривала» пришла пора повернуть время вспять, насколько это было возможно: вылечить искалеченных, изуродованных людей, вернуть им прежний или хотя бы близкий к прежнему облик.

К тому времени подобралась команда первоклассных медиков — хирургов, дантистов, дерматологов, психиатров, физиотерапевтов. Северное крыло здания было переоборудовано в клинику пластической и восстановительной хирургии, южное — перестроено под жилые помещения, где бы ничто, по возможности, не напоминало больницу, потому что мисс Ротшильд надеялась как раз на то, что красота окружающего мира поможет людям забыть о пережитых страданиях.

— Душа нуждается в лечении не меньше, чем тело, — частенько повторяла она.

Поэтому комнаты были обставлены с довоенной роскошью и элегантностью, заново оборудованы сауны, теннисные корты и бассейн. Стены украшали чудесные картины, на кухне колдовали швейцарские повара, которые вместе с диетологами изобретали блюда, полезные для здоровья и изысканные одновременно. Каждый вечер из Лозанны приезжало струнное трио, чтобы развлекать обитателей «Маривала» за ужином; в большом зале показывали кинофильмы (преимущественно комедии). Иногда там же выступали всемирно известные таланты с благотворительными целями (например, Артур Рубинштейн и Марсель Марсо). Нигде, ни в одном медицинском учреждении мира пациенты не были окружены таким вниманием и такой роскошью.

И все-таки «Маривал» прославился прежде всего в области операционной деятельности. К 1950 году это название стало синонимом по отношению к самым передовым методам современной хирургии. Здесь творились чудеса, писалась новейшая история медицины — и все главным образом благодаря достижениям молодого швейцарского врача.

Доктор Рене Фрэнкл и сам был (впрочем, остается и по сей день) воистину чудом. Молодой, крепко сбитый уроженец Цюриха одним из первых занялся изучением возможностей микрохирургии, применением лазерной технологии при исправлении всевозможных дефектов кожи, расширением использования синтетических материалов в операциях разного рода. А кроме того, Фрэнкл был даже больше художником, чем просто хирургом, — своего рода Микеланджело. Коллеги постоянно подтрунивали над его мастерством, называя его «доктором Франкенштейном». Тот факт, что вымышленный персонаж проводил эксперименты в предместье Женевы, только усиливал сходство, но Фрэнкл относился к подобным остротам со спокойным достоинством.

— Франкенштейн творил чудовищ, — мягко отвечал он. — Я же создаю красоту.

В 1954 году выписался последний равенсбрюкский «подопытный кролик», убежденный: все, что можно было сделать, чтобы помочь ему, сделано. Так как миссия «Маривала» этим исчерпала себя, было объявлено о его продаже, и он перешел в руки концерна европейских предпринимателей. С этого момента он начал функционировать как платный Центр пластической хирургии, приносящий доход своим акционерам. Во главе Центра был поставлен доктор Фрэнкл.

— В конце концов, — саркастически заметил один из инвесторов, — знания и талант опытных специалистов, которыми так долго пользовались бедные и неимущие, должны быть в равной степени доступны и состоятельным людям. В этом и заключается демократия!

Одним из первых частных клиентов клиники и самым ярым ее пропагандистом стал Ванни Моретти: знаменитый спортсмен получил сильнейшие ожоги, когда во время соревнований взорвался его «фиат». Запах обгорелого мяса ощущался даже на трибунах. Но не прошло и года, как Ванни опять появился в обществе, одерживая новые победы на любовном фронте, красивый как и прежде (некоторые считали, что он стал даже красивее), воплощение здоровья и мужской привлекательности.

— Чудеса! — с завистью восклицали его друзья.

— Чудеса «Маривала», — уточнял Ванни, каждый раз обеспечивая этим нового клиента клинике.

К концу десятилетия Центр вышел на международный уровень. Со всего света туда обращались люди как попросту тщеславные и скучающие, так и по-настоящему страдающие и отчаявшиеся. Единственное, что роднило их всех, — большие деньги. Будучи уверенным в своих успехах, персонал «Маривала» никогда не занимался открытой саморекламой: сдержанность и осторожность были его тактикой. Кстати брошенное словечко, ненавязчивое упоминание в колонке светской хроники — этого было достаточно, чтобы восемнадцать номеров никогда не пустовали.

Большинство клиентов оберегали свое инкогнито пуще зеницы ока, так как поначалу разговоры на тему пластической хирургии считались такими же неприличными, как, например, разорение или инцест. Поэтому в списках пациентов «Маривала» постоянно мелькали фамилии «миссис Смит» или «мсье Дюпон», но посвященные знали: в определенных кругах заявления типа «я собираюсь провести несколько недель на курорте в Швейцарии» воспринимались довольно скептически.

Потому что, как заметила принцесса фон Штюрм (она же миссис Джонс), «никогда не знаешь, с кем там столкнешься».

А никто и не знал. В «Маривале» существовала масса всевозможных ограничений и правил: места заказывались обычно за несколько месяцев, минимальный срок пребывания — три недели, в более сложных случаях — значительно дольше. Но как только заканчивались трудности и неудобства, связанные с хирургическим вмешательством, можно было совершенно спокойно притвориться, что вы отнюдь не пациент клиники, а желанный гость на роскошном курорте.

Опыт общения с жертвами войны научил доктора Фрэнкла, что процесс исцеления в той же степени зависит от душевного состояния, что и от физического. Термин «пациенты» был исключен из лексикона, вместо него персонал должен был употреблять слово «гости» и соответственно вести себя с ними, постоянно убеждая их не обращать внимания на свои шрамы и бинты, а чувствовать себя отдыхающими на необыкновенном курорте.

Можно было сидеть на диете, а можно — предаваться чревоугодию. Но если уж вы выбираете последнее, то наслаждайтесь специально для вас приготовленными кушаньями первоклассной кухни. Десертные блюда сотворял — по-другому и не скажешь — бывший главный кондитер одного из изысканнейших французских ресторанов. И хотя употребление алкоголя находилось под запретом (он замедлял процесс выздоровления), взамен существовало множество не менее увлекательных занятий. Распорядок дня предусматривал удовлетворение всевозможных желаний и прихотей: можно было отдать свое новое лицо в распоряжение опытных косметологов, новое тело — в золотые руки массажистов; принять ванну из травяных настоев; расслабиться и наслаждаться, ведь ощущение счастья — лучшее лекарство!

Находясь на пути к выздоровлению, можно было покидать на время территорию «Маривала» и вкушать удовольствия, которые в изобилии предлагались за его пределами. Концерты, прогулки на яхте, джазовый оркестр в Монтрё, пикники в Шилоне, рулетка и «двадцать одно» в Дивонн-ле-Бэ… А самое приятное — обход магазинов в Лозанне или Женеве: приобрести милые пустячки от Картье — что еще сможет так улучшить самочувствие женщины? Если есть деньги — скучать не придется!

Однако, возможно, самым уникальным из всего комплекса услуг, предоставляемых «гостям» «Маривала», являлись консультации психиатра — настолько жизненно необходимые, что можно было бы взимать за них отдельную плату.

— Обретение нового лица может травмировать психику человека, — пришел к выводу доктор Фрэнкл. — Поэтому ему нужна соответствующая психологическая подготовка.

Чтобы облегчить процесс перехода от увядания к быстрому омоложению, и существовал доктор Питер Мэйнвэринг (выпускник Кембриджа), всегда готовый успокоить, утешить, дать подходящий совет. В обаятельного англичанина с заразительным смехом и не сходящей с лица улыбкой была влюблена половина пациенток клиники, говорящих на четырех языках мира.

Не все клиенты приезжали в «Маривал» в погоне за молодостью. Некоторые — как, например, Ванни Моретти — стали жертвами несчастных случаев, некоторые, вроде Аликс Брайден, были некрасивы от природы. Но все-таки основным противником, с которым персонал клиники вступал в битву и побеждал, оставался возраст: мешки и «гусиные лапки» под глазами, набрякшие мочки ушей, обвислые груди и рыхлые бедра — вот враг, которого надо было уничтожать.

— Верните мне молодость? — не затихали слезные мольбы. — Сделайте меня молодой и красивой!

Так и стекался людской поток в «Маривал», словно к последнему источнику вечной юности: высохшие от ожидания суженого богатые наследницы, отчаявшиеся гомосексуалисты, латиноамериканские плейбои, увядающие кинозвезды, идущие в гору политические деятели, сорокалетние «первые жены», страшащиеся, что мужья бросят их ради более молодых и хорошеньких, «вторые жены», ставшие уже не такими молодыми и хорошенькими, как когда их брали замуж, и одержимые теми же страхами…

Из всех доступных в «Маривале» развлечений самым захватывающим была игра-угадайка «Кто есть кто?», и никто не мог тягаться в этой игре с Бетт Вест — ее знание знаменитостей носило поистине энциклопедический характер.

— И не только кинозвезд, — постоянно подчеркивала она, — это было бы слишком легко.

Но все же наибольшую слабость питала она к представителям шоу-бизнеса.

Бетт (она писала так свое имя в честь своего кумира — Бетт Дэвис) знала всех — по крайней мере, создавалось такое впечатление — и с упоением перечисляла, какими призами, наградами, титулами, рейтингом был отмечен тот или иной «гость» «Маривала», при этом всех их держала в памяти — ведь неизвестно, когда может пригодиться та или иная информация.

Бетт прицепилась к Аликс с самой первой встречи, хотя девушку вряд ли можно было причислить к высшему свету.

— Брайден? Брайден… — закатила она глаза, вспоминая. — Вы имеете какое-то отношение к Льюису Брайдену? «Брайден Электроникс»? Может, вы его дочь?

Аликс смущенно кивнула, а Бетт с трудом сдержала ликование: Льюис Брайден, восемьдесят второе место среди самых богатых людей страны!

До этого Бетт первой в «Маривале» опознала греческую королеву-мать (впоследствии та скончалась в процессе подтяжки век — оперировал, правда, не доктор Фрэнкл, а другой хирург). Именно Бетт вычислила, какого рода операцию перенес плейбой из Панамы. («Он здесь для того, чтобы увеличить свой… ну, вы понимаете, что я имею в виду, — поделилась она своим открытием с шокированной Аликс. — Ну что ж, этим он зарабатывает себе на жизнь!») Она первой попыталась сблизиться с итальянской кинозвездой, но встретила решительный отпор (к тому времени она уже получила отпор практически от всех «гостей» Центра, кроме Аликс).

К концу своего пребывания в «Маривале» миссис Вест раскрыла инкогнито всех проживающих, кроме одного человека. Заминка вышла с «той самой женщиной», как Бетт называла ее в разговоре, — загадочной женщиной, одиноко сидящей у озера в стороне от всех.

— Наверняка это какая-нибудь по-настоящему важная персона, — решила Бетт. — Суперзнаменитость. Но я ни словечка, ни намека не смогла вытянуть из обслуги. Ко всему прочему она еще и питается только у себя в комнате — такая досада! А что вы думаете по этому поводу, девочки? — приставала она к Аликс и Ким. — Кого мы тут имеем под боком — Марлен Дитрих? Лиз Тейлор? Грету Гарбо? Она явно стремится к уединению…

Гарбо находилась под самым большим подозрением, пока в один прекрасный день Бетт не заявила:

— Сегодня утром я очень внимательно рассмотрела ее руки: слишком молодые. И потом, она грызет ногти. Можно было бы предположить, что это Джекки Онассис, но, как пишет «Трибьюн», она проводит лето на Гавайях, плавает на яхте с Каролиной и Джон-Джоном. Принцесса Анна тоже в турне… Бардо? Видит Бог, ничего нельзя определить из-за ее одежды! Одевается как монахиня. Это наводит меня на мысль, что она от кого-то скрывается. Может, от мафии, а может, она — русская шпионка. Или ее разыскивает полиция…

Аликс засмеялась, не сознаваясь, что тоже заинтригована: женщина у озера поразила ее невыразимой печалью своего облика.

— А возможно, это просто очень скрытная личность, — сказала она. — Не надо ее трогать.

Впрочем, сегодня на террасе, откуда таинственной незнакомки нигде не было видно, Бетт больше интересовала итальянская кинозвезда — которая с тигровыми шубами, — и то, на кого она, по мнению Аликс, больше похожа: на Лорен или Лоллобриджиду?

— Я не знаток в этих вопросах, — ответила девушка. — Они обе очаровательны.

В дальнем углу террасы показалась Ким, направлявшаяся к ним с набором для игры в скрэббл. Она двигалась с неуклюжей грацией подростка, а ее волосы искрились едва ли не ярче солнца. Лицо Бетт озарилось.

— Я вам вот что скажу, Аликс: все эти знаменитые, так сказать, физиономии, мелькающие в нашем заведении, и в подметки не годятся моей девочке! Правда?

Очень возможно, что это была и правда. Весты вообще представляли собой удивительную пару: мать и дочь. Мрак и свет. Соль и сахар.

За исключением золотистого цвета волос (впрочем, Бетт была обязана им скорее красящему шампуню, чем природе), между ними не было ничего общего — ни во внешности, ни в характере.

Мать — невысокая, крепко сбитая, с толстыми запястьями и лодыжками. Когда она вытягивала вперед шею, то напоминала мопса, с жадностью гложущего кость, — нетерпеливого, жадного, цепкого. У нее были серые хитрые глазки и маленький забавный ротик. Она находилась в беспрестанном движения — вертелась и крутилась, шмыгала носом, размахивала сумочкой, притоптывала ногой, сопровождала свою речь похлопываниями собеседника по руке или плечу, попыхивала своими любимыми черными сигариллами, как бы стараясь хоть дымом проникнуть в чужое замкнутое пространство. Разговор она сдабривала пословицами и поговорками, в которых непременно в той или иной форме упоминались деньги, например: «Это платье гроша ломаного не стоит», «бьюсь об заклад», «денежки счет любят» и т. д. Ее любимыми прилагательными были слова «богатый» и «состоятельный», которые она произносила с таким удовольствием, словно смакуя, что Аликс внутренне содрогалась.

Но если Бетт напоминала мопса, то Ким относилась к явно более изысканной породе. Аликс решила, что ее отец должен был быть очень симпатичным, так как уже в четырнадцать лет Ким походила на статуэтку: сильная, хорошо сложенная фигура, правильные черты лица. Все говорило о том, что со временем она превратится в настоящую красавицу. Ее фиалковые глаза отличались необычностью цвета и глубиной. Благодаря стараниям доктора Фрэнкла теперь у нее были высокие скулы, отчего овал лица стал изящнее (как у Сюзи Паркер, пояснила Бетт), тесно прижатые к голове ушки («а то торчали раньше как у Кларка Гейбла») и ямочка на подбородке (как у Эвы Гарднер).

— Моя Ким, — утверждала Бетт, — будет знаменитостью. Кино… Бродвей… Фото на обложках журналов. Вот увидите!

Бетт Вест фабриковала звезду.

Аликс Брайден ужаснулась: Ким Вест не следовало привозить сюда. Ее внешность «до того», т. е. до операции, была тем, на что большинство женщин надеялись «после того». В данном случае попытка «подправить» саму мать-Природу поражала Аликс в казалась не только ненужной, но даже преступной. Тем не менее Ким безропотно согласилась на хирургическое вмешательство. Обладая покладистым, нетребовательным и простодушным характером, она имела обыкновение спокойно сидеть, положив руки на колени, и слушать, как мать перечисляет все ее достоинства.

— Послушайте-ка, — набрасывалась Бетт на любого, кто имел неосторожность просто с ней поздороваться, — вы только полюбуйтесь на это!

И не дожидаясь, пока жертва попытается улизнуть, она извлекала из своей необъятной сумки альбом с газетными вырезками и пускалась по ним в долгое путешествие, в котором сама играла роль гида.

У Бетт была привычка говорить о дочери в первом лице множественного числа, словно она была с ней единым целым: «наши призы… наши газетные вырезки… наша возрастная категория…»

— Это конкурс «Крошечная мисс» в Санта-Крузе… а это — когда мы заняли второе место на конкурсе «Прелестная малышка» в Орегоне. Кимми спела там «Песенку о карамельном кораблике». Да, конечно, она поет: берет уроки с четырех лет. И танцует тоже, еще бы! Бальные и современные танцы. И даже бьет чечетку! А вот посмотрите сюда… Не правда ли, мило? Конкурс «Маленькая русалочка» в Пасадене… Плавает как рыбка!

И так далее до бесконечности, пока ее жертва не улучала момент и не сбегала, чтобы уже никогда не вернуться.

Как Весты, люди весьма скромного достатка, смогли позволить себе воспользоваться услугами доктора Фрэнкла — оставалось загадкой. Но отношение к ним со стороны окружающих определялось вовсе не наличием денег.

В своих брючных костюмах из синтетики, раскуривавшая десятицентовые сигариллы, Бетт производила худшее впечатление, чем просто стесненная в средствах женщина: она имела провинциальный и вульгарный вид. Гости «Маривала» частенько прохаживались на ее счет.

Если кто-нибудь спрашивал: «Кто может назвать своего ребенка в честь алмазных копей?»,[3] — то ответ следовал незамедлительно: «Тот, кто хочет превратить этого ребенка в такой же источник доходов».

Близость и неразлучность матери с дочерью не оставляла никакой возможности подружиться с Ким, игнорируя при этом Бетт. Аликс была единственной, кто общался с обеими, — отчасти потому, что других американцев в «Маривале» не было. Но что еще важнее: Аликс как никто другой знала, что это такое — быть парией.

В сущности, ей ужасно нравилась Ким, с которой было очень весело проводить время, когда ее мать не находилась рядом.

Иногда, когда Бетт отправлялась днем к себе, чтобы вздремнуть, они взбирались на холм, в маленькую беседку, откуда хорошо было любоваться окрестностями и где можно было посекретничать, не боясь, что их подслушают. Ким, которая в присутствии матери неизменно вела себя скромно и сдержанно, наедине с Аликс становилась такой же бесхитростной болтушкой, сгорающей от желания поделиться своими мечтами или просто посплетничать, как любая нормальная девочка ее возраста.

— Ты действительно хочешь стать кинозвездой? — как-то поинтересовалась Аликс.

— Да… Наверное, — последовал уклончивый ответ. — Это наверняка сделает мамочку очень счастливой. Но по-настоящему мне хочется, чтобы в меня кто-нибудь влюбился. Похожий на доктора Мэйнвэринга, только не такой старый.

Доктору Питеру Мэйнвэрингу было около тридцати.

— И чтобы я тоже влюбилась в него без памяти! — Ким осеклась и покраснела. — А ты веришь, что каждая девушка обязательно встретит своего прекрасного принца?

— Не очень, — солгала Аликс.

— Ну а я верю! Во что-то в этом роде — определенно верю. И однажды мы встретимся — прямо как в кино! — и поженимся… и поселимся на большом ранчо в Колорадо… Мне нравится Колорадо, мы как-то прожили там пару недель, когда я выступала на конкурсе «Маленькая мисс Запада». Такая глупость! Парни все напились, приставали к нам… Вели себя как свиньи. Но сама по себе местность такая красивая! Как бы там ни было, у нас с ним, моим мистером Великолепным, будет там замечательный дом, собаки, пони и не меньше трех очаровательных детишек. Знаешь, я ведь единственный ребенок, а мне очень хотелось бы иметь братьев и сестер… А еще я перестала бы брать уроки — и танцев, и дикторского мастерства, и пения. Перестала бы ходить в драматический кружок. Потому что мой прекрасный принц будет считать меня потрясающей и без всего этого.

Ким потянулась носом к цветущим зарослям, окружавшим беседку.

— М-м-мх… жасмин, — вздохнула она. — Когда я была маленькой и мы жили в Санта-Крузе, у нас перед домом рос куст жасмина. Он был такой роскошный! А потом мы переехали в Бейкерсфилд… Или в Окленд?.. Нет, все-таки в Бейкерсфилд, потому что там я перешла в первую категорию.

— Ты действительно много путешествовала, — заметила Аликс, не зная, то ли пожалеть ее, то ли позавидовать ей.

— Где мы только не жили! — продолжала Ким. — Разве что на Восточном побережье не бывали. Думаю, теперь отправимся и туда. Моя мамуля называет нас цыганами. Говорит, что под лежачий камень вода не течет. Хотя я не понимаю, что в этом такого ужасного — жить на одном месте. Ну вот, после Калифорнии мы поехали в Канзас-Сити. Там я заняла второе место на конкурсе «Мисс Маисовый Стебель». Потом — в Техас, где я научилась ездить верхом…

Аликс поразило, что каждый переезд матери с дочерью преследовал определенную и вполне конкретную цель в осуществлении разработанного Бетт плана: конкурс красоты, состязание вокалистов, возможность научиться бить чечетку у одного из известных мастеров этого танца… Слушая болтовню Ким, Аликс представляла себе грязные салоны и неприятный запах пергидроля, и то, как в свободное время Бетт копалась в старых замусоленных журналах мод или подшивках газет столетней давности и по ним познавала жизнь высшего света.

Случайно Вестов занесло в Талсу, и там Бетт приглянулась одному пожилому вдовцу.

— Мой настоящий отец погиб в Корее, — рассказывала Ким, и Аликс уловила печальную и неуверенную нотку в ее голосе. — Так мамуля и вышла замуж за дядю Эда. Мы прожили в Талсе почти три года — дольше, чем везде, но вряд ли мы туда вернемся…

Аликс пришла к выводу, что этой девочке все-таки надо сочувствовать, а не завидовать, и вознегодовала на Бетт за ее поведение.

— Если тебе не нравится кочевой образ жизни, Ким, почему ты не поговоришь об этом с мамой? Скажи ей, что ты не слишком стремишься стать звездой. В конце концов, у тебя тоже есть свои права!

Зрачки Ким сузились, будто ее ужалили:

— О нет, я не смогу… Она так старается, стольким жертвует. Я имею в виду, ради меня.

У Аликс даже сердце замерло, так ей стало жаль бедняжку. Хотя вроде бы неестественно, принимая во внимание ее собственную историю, жалеть такую красавицу…

Несколько раз Аликс уже собиралась поговорить с Бетт, даже предложить ей денег для Ким, но в самый последний момент подавляла свой порыв: в конце концов, какое ей до всего этого дело? Да и сама Ким вовсе не чувствовала себя несчастной.

И Аликс продолжала следовать привычному распорядку дня: встречалась с Вестами в столовой, коротала с ними свободное время за игрой в карты или, как сегодня, в скрэббл.

Подошел официант с чаем и сладостями. Карточки были перемешаны и розданы. Аликс, которая была близорукой, надела очки…

Они были целиком поглощены игрой, наслаждаясь теплым днем, когда неожиданно чья-то тень закрыла от них солнце.

— Это она… — прошептала Бетт, подняв голову и увидев проплывающую мимо их столика словно бесплотную женскую фигуру в длинном черном одеянии. Забыв об игре, вся троица провожала незнакомку взглядами, пока она спускалась по мраморным ступенькам, ведущим к берегу озера.

— Наша таинственная дама. «Леди Икс». Она идет к озеру. — Бетт вскочила со своего места. — Ну, детки, я собираюсь пойти и спросить у нее, не играет ли она в бридж! Какого дьявола, нам нужен четвертый партнер, и это хороший повод! Все, что она сможет ответить, — это «нет», а я по крайней мере выясню, на каком языке она говорит.

Бетт вернулась через десять минут — одна, готовая взорваться от досады.

— Ну, то, что она англичанка или американка — это точно. Раз читает Шекспира, верно? И если уж она читает эту муру, должна была бы понять, о чем я ей говорю. Я спросила, не хочет ли она сыграть с нами партию в бридж. Поначалу она даже не оторвала взгляда от книги — будто глухая. Тогда я повторила вопрос, громко и отчетливо: «Вы — играете — в бридж?» Меня, наверное, услышали аж в Лондоне, и было ясно, что я не уйду, пока не получу ответа. Тогда она наконец соизволила поднять голову, и я увидела ее голубые глаза, пронизывающие таким холодом, что у меня мурашки побежали по спине. Только глаза и видны через эти повязки. На мгновение мне показалось, что она хочет сказать что-то типа: «Убирайтесь вон!»… Но она только моргнула ресницами и снова уткнулась в книгу. Знаете, что я думаю, девочки? Я думаю, что она не может говорить. То есть ей мешают бинты. Может, у нее была операция на горле или что-нибудь в этом роде.

— Или она просто хочет, чтобы ее оставили в покое, — заметила Аликс.

— Да, может быть. Ну ладно, хватит о бридже и об этой чудачке…

Бетт уселась на место и уткнулась в свои карточки.

Прайдс-Кроссинг

Аликс Брайден родилась убийцей.

Прощения ей быть не могло: сам факт ее существования служил доказательством ее вины. И не только в убийстве, но и в других преступлениях: появившись на свет, она одним махом лишила свою мать жизни, отца — обожаемой молодой жены, светское общество Бостона — лучшего украшения.

Справедливости ради надо заметить, что Льюис Брайден никогда не обвинял в этом дочь. Словами. Но в его глазах Аликс читала свой окончательный и бесповоротный приговор: убийца, разрушительница домашнего очага, грабительница. Его отвращение к ней инстинктивно и с беспощадной очевидностью проявлялось в каждом жесте.

Если он натыкался на нее в каком-нибудь непривычном месте или, зайдя в темную комнату и включив свет, неожиданно заставал ее там, его непроизвольно передергивало.

— Ах, Аликс! — говорил он, безуспешно пытаясь скрыть свою неприязнь. — Я и не знал, что ты здесь.

Он никогда не дотрагивался до нее — даже ненароком. И Аликс старалась никогда не заставать его врасплох.

Иногда, во время игры в шахматы в библиотеке, Льюис взглядывал на портрет кисти Буше, висящий над камином. На нем была изображена мать Аликс — лучезарная красавица в воздушном розовом бальном платье, с двумя рядами бус из розового жемчуга на хрупкой шее. Бусы были свадебным подарком Льюиса.

Потом Брайден, прикусив губу, переводил взгляд с портрета на Аликс, безмолвно сравнивая мать и дочь, и продолжал игру без каких-либо замечаний. Однако чаще он вообще не отвлекался от шахматной доски.

Впрочем, Аликс и не нуждалась в лишних напоминаниях о дефектах своей внешности: ей достаточно было просто посмотреться в зеркало. Вот она, печать Каина: ярко-красное родимое пятно, свидетельство ее вины, открытое для всеобщего обозрения… Клеймо не только на лице — на всей жизни.

Безобразный след, будто от чьей-то жестокой пощечины, начинался прямо от корней волос, проходил через правую щеку и шею и заканчивался чуть повыше ключицы. Левая половина лица была чистой.

Несмотря на уродство, родимое пятно как-то странно завораживало. Когда Аликс была маленькой, она могла часами изучать его очертания, сидя перед зеркалом. Так антиквар разглядывает сложный узор на старинном ковре ручной работы… В контурах и форме пятна девочке виделись то географическая карта Китая, то рубиновый кубок, то лопнувший от спелости плод граната, то какая-то фантастическая птица, пожирающая змею.

Когда Аликс исполнилось десять лет, она изобрела новую, более сложную игру под условным названием «Притворимся, что…» В тускло освещенной комнате она садилась перед зеркалом, распускала свои густые каштановые волосы так, чтобы правая, обезображенная, щека была закрыта ими, и вертела головой до тех пор, пока не находила нужный ракурс, при котором в зеркале отражался ее профиль только с «хорошей», чистой стороны.

И тогда она видела вполне приличное лицо, пусть и не с такими классическими чертами, как у матери, а похожее, скорее, на лицо отца: выразительное, с высоким лбом, широко расставленными карими глазами и орлиным носом. Приятное, доброе, обычное лицо, вполне подходящее нормальному человеку. Незнакомые люди не задержат на нем взгляд надолго, но и не отшатнутся в ужасе. А дальше в ход шло воображение.

— Притворимся, что… — шептала Аликс и начинала фантазировать. Она представляла себя в окружении своих одноклассниц, подружек, а становясь старше, — и мальчиков. Но чаще всего она мечтала о том, как завоюет расположение отца.

— Как прекрасно ты выглядишь, Аликс! — будто слышала она его слова и видела, как он улыбается ей при этом. А потом берет ее под руку, и они вместе отправляются в его офис, или ресторан, или в деловую поездку в Вашингтон… Они уютно устраиваются на заднем сиденье его роллс-ройса, смеются и болтают как близкие друзья! «Притворимся, что…» Когда Аликс вот так грезила наяву, реальный мир исчезал. Но все кончалось слишком быстро: достаточно было легкого поворота головы — и отражение в зеркале возвращало юную мечтательницу к жестокой действительности.

Если бы! Если бы можно было прожить жизнь так, чтобы одна половина лица всегда оставалась в тени! Если бы она могла вообще избавиться от своего уродства! Но это не в ее силах… Игра приелась, надоела, и Аликс велела слугам убрать из своей комнаты все зеркала.

С раннего детства у нее развилась привычка прятать лицо в ладонях. Общественные места и ярко освещенные помещения она по возможности избегала, в школе всегда садилась на последний ряд. Если урок был ей интересен, она страдала от собственной нерешительности, разрываясь между желанием продемонстрировать знания, поделиться своими соображениями и стремлением не привлекать к себе внимание.

В подростковом возрасте самое большое утешение Аликс находила в музыке и была по-настоящему счастлива, упиваясь в одиночестве произведениями Баха, Малера, Брамса в своей комнате, словно отгораживаясь от реальности.

На втором году обучения в «Розмари Холл», закрытом пансионе для девочек, Аликс решила стать монахиней и даже обращалась за наставлениями к архиепископу Нью-Хейвена. С отцом она своими намерениями не делилась, так как он питал глубокую неприязнь к католическим ритуалам, в то время как ей собственное решение казалось вполне разумным: она укроется под монашеским одеянием и в прямом, и в переносном смысле слова и проведет свою жизнь в уединении. Однако план провалился из-за полнейшего отсутствия у Аликс какого бы то ни было религиозного чувства. Она была слишком скептична и независима в суждениях, чтобы подавлять свою волю, слепо верить и беспрекословно подчиняться, и потому постоянно вступала в пререкания со своим святым наставником, частенько прибегая к доводам отца в качестве подкрепления своего мнения.

— Ты должна найти свое прибежище в вере, — убеждал ее священник. Но он настаивал на невозможном: разве еще девочкой не обращалась она к Небу, повторяя всяческие заклинания, моля о чуде? Но каждый раз вера подводила ее: чуда не происходило. И она уверилась, что Бога нет, приняла это как факт.

Архиепископ с сожалением отступился от Аликс: неповиновение так же глубоко вкоренилось в ее душу, как родимое пятно — в лицо.

И в этом отношении Аликс походила на своего отца. Она унаследовала от него не только внешние черты, но и тип мышления, энергичность. Оба обладали незаурядным, цепким умом, оба были не прочь принять участие в схватке интеллектов и неохотно общались с недалекими людьми. Так что независимо от того, нравилось это Льюису или нет (а ему это, разумеется, не нравилось), Аликс была истинной дочерью своего отца.

Принадлежа к семье потомственной бостонской аристократии, Льюис Брайден по натуре относился к категории людей, от рождения самостоятельных, был, как говорится, «вещью в себе». Еще мальчиком он собирал детекторные радиоприемники собственной конструкции, выращивал жидкие кристаллы, оборудовал в гараже целую техническую лабораторию. В учебе всегда был впереди всех, от традиционного для семьи образования в Гарварде отказался, после колледжа переехал в Беркли, где изучал физику под руководством самого Е. О. Лоуренса. Чтобы расслабиться, принимал участие в шахматных турнирах.

Обучение Брайдена прервала вторая мировая война. Он служил шифровальщиком в службе разведсвязи и дослужился до звания майора. После войны Льюис вернулся в Калифорнию и подоспел как раз вовремя, чтобы отхватить в невесты самую популярную в Сан-Франциско дебютантку сезона (и единственную девушку, которая смогла заставить его рассмеяться).

Персис Спенсер была по-настоящему хороша собой: стройная, спортивная, искрящаяся чувством юмора, превосходная наездница, владеющая конюшней великолепных скаковых лошадей, которой мог позавидовать любой знаток. По всем параметрам она могла составить достойную партию самому взыскательному претенденту.

Проведя медовый месяц в Швейцарии, молодожены обосновались в пригороде Бостона, и Льюис Брайден направил свои таланты на то, чтобы делать большие деньги. Он вообще-то был вполне прилично обеспечен, но средств все же не хватало на туалеты жены «от кутюр», розовый жемчуг, содержание огромного особняка в Прайдс-Кроссинге и конюшни для двух любимых скакунов Персис — Кастора и Поллукса.

Во время службы в армии молодой инженер преисполнился непоколебимой веры в компьютерное будущее. Он не сомневался, что машины нового поколения станут компактнее, умнее, быстрее и проще в эксплуатации — настоящим благом и в бизнесе, и в управленческой деятельности.

Однако для таких рационализированных компьютеров потребуются и новые, более сложные программы — как, например, для того, чтобы Кастор и Поллукс бегали быстрее, их нужно лучше кормить.

Льюис приобрел заброшенный пустой склад на окраине Бостона, взял на работу двенадцать человек из числа лучших выпускников колледжа, в котором когда-то учился сам, и тем положил начало империи «Брайден Электроникс Интернэшенл».

Дела пошли прекрасно: месяца не проходило, чтобы коллектив талантливых ученых не запатентовал что-нибудь новенькое. Ими заинтересовались в Пентагоне, на Уолл-Стрит, что сулило радужные перспективы. В довершение всего Персис ждала ребенка.

Молодая чета подбирала имя для будущего первенца, обставила детскую, было заказано шикарное приданое для малыша. Но к восьмому месяцу беременности Персис стала частенько раздражаться по поводу того, что отстранена от активного времяпрепровождения.

— Как и мои лошади, — жаловалась она.

Каждое утро по нескольку часов она проводила в конюшне, убирая за своими любимцами Кастором и Поллуксом, вычищая их и пренебрегая наставлениями «этой зануды» акушерки.

Что в точности произошло в то роковое утро, так никогда и не было установлено. Попыталась ли Персис, повинуясь импульсивному желанию, сесть на одного из коней, и тот ее сбросил? Или лягнул? Или все произошло по какой-то совершенно другой, сугубо медицинской причине? Как бы там ни было, она без чувств пролежала в конюшне несколько часов, прежде чем ее обнаружил младший конюх. В коматозном состоянии ее спешно отвезли в клинику Св. Елизаветы.

По словам врача, оставались только два исхода: сохранить жизнь матери или спасти ребенка.

— Спасите жену! — умолял Брайден хриплым от горя голосом, но выбор остался не за ним. Массачусетс был католическим штатом, клиника Св. Елизаветы — католической клиникой, а врачебная этика в то время отличалась определенным своеобразием: на первом месте стояли интересы ребенка. Персис Брайден умерла, так и не придя в сознание.

В ту ночь Льюис пошел в конюшню и пристрелил лошадей на месте. Если б было возможно, он бы пристрелил и Аликс.

Но вместо этого он перестал замечать ее существование и целиком и полностью передоверил ребенка нянькам и репетиторам. Отец и дочь видели друг друга только мельком. Аликс принимала все это как должное.

Утверждать, что Льюис Брайден был совершенно убит горем после потери жены, было бы преувеличением: только в кино люди умирают от разбитого сердца. И все-таки это был уже не прежний милый, обаятельный человек.

Он всегда отличался целеустремленностью и работоспособностью, а теперь эти качества стали проявляться с еще большей силой. Тем не менее он был еще не стар, возглавлял успешно развивающуюся компанию и далеко не одной привлекательной женщиной рассматривался как заманчивая добыча.

Когда Аликс исполнилось шесть лет, Льюис женился вторично. Брак оказался удачным, хотя и был заключен не по сумасшедшей любви, а следствием его стало появление на свет двух здоровеньких мальчуганов.

Дорис Брайден воспитывалась в духе подготовки к жизни в качестве жены богатого человека. Занимая видное положение в бостонском светском обществе, мягкая и приветливая, всегда безупречно одетая, она оказалась добросовестной мачехой. Равнодушие Льюиса к собственной дочери не укладывалось в рамки ее понимания приличий: в конце концов, девочка принадлежала к клану Брайденов и должна была занимать достойное место в семье.

Таким образом, затворничество Аликс в стенах детской кончилось, но и за общим обеденным столом отец игнорировал ее присутствие. Однако Дорис продолжала гнуть свою линию, и хотя собственные дети занимали в ее сердце первое место, она внимательно следила за тем, чтобы Аликс всегда была хорошо одета и получала надлежащее воспитание. Дорис хотела сделать ребенка Счастливым, научить его радоваться солнечному свету, а не сидеть в полумраке и одиночестве.

— Для своих девяти лет Аликс очень смышленая девочка, — как-то вечером сказала она мужу. — И ей ужасно хочется научиться играть в шахматы. Она уже самостоятельно выучила названия фигур и их ходы. Я была бы рада ей помочь, но ведь ты знаешь меня, дорогой: я просто безнадежна в этом отношении. А ты… Не мог бы ты ею заняться? — подольщалась она к Льюису. — И тебе самому было бы приятно, что есть с кем сыграть партию…

Через несколько недель ненавязчивого, но настойчивого обхаживания он наконец согласился.

— Ну ладно. Скажи ей, пусть приходит в библиотеку в восемь вечера в среду.

Когда Аликс вошла в комнату в назначенное время, там царил мягкий полумрак: зажжена была только одна лампа. Она освещала столик с разложенной на нем шахматной доской.

— Добрый вечер, папа. — Ее голос дрожал от благоговейного трепета.

Льюис промычал в ответ нечто нечленораздельное и сделал ход королевской пешкой.

— Начало Лопеца! — провозгласил он.

Через два часа урок был закончен. Девочка действительно оказалась умненькой, Дорис не ошиблась. И необыкновенно способной ученицей к тому же.

— В следующую среду, в это же время, — Льюис поднялся, — я покажу тебе сицилианскую защиту.

Так эти еженедельные матчи стали самой продолжительной формой их общения. Причем, разговоры во время их встреч выходили далеко за рамки шахматной игры. Сидя в полутемной библиотеке, Льюис мог начать натаскивать дочь по латинским глаголам, обсуждать русские романсы, пьесы эпохи Возрождения, политику холодной войны или пускаться в пространные объяснения современных теорий создания искусственного интеллекта. Ему нравилось, как дотошно она влезает в мельчайшие подробности интересующего ее предмета разговора и как быстро все схватывает.

«Если бы она была мальчиком…» — думал тогда Льюис. Черт побери, если бы не ее внешность, он мог бы подготовить ее к работе в фирме! А потом, вспомнив Персис, он тяжело вздыхал.

Да, этому ребенку только и остается, что быть просто умницей. Ведь деловые сделки, к сожалению, не заключаются в темноте…

Аликс готовилась к этим встречам с отцом как студент к последнему экзамену в колледже, напичкивая себя всевозможными сведениями из области философии, логики, текущей политики — словом, всем, что могло бы, по ее мнению, произвести на него впечатление. Она проштудировала всю имеющуюся в домашней библиотеке шахматную литературу.

Когда Аликс исполнилось двенадцать, она впервые выиграла у Льюиса, применив один из вариантов атаки Немцовича — Ларсена. От радости она чуть не задохнулась.

— Я вижу, ты очень довольна собой, — заметил Льюис.

— Люблю выигрывать.

Он задумчиво кивнул:

— А кто же не любит!

Осуществляя свой план сделать жизнь Аликс нормальной и полноценной, Дорис поместила ее в закрытый пансион для девочек «Розмари Холл». Аликс училась хорошо, а в шестнадцать лет уже поступила в колледж Вэлсли. Ей там понравилось, и у нее даже появилось несколько друзей.

Все дни были расписаны по часам, и у Аликс просто не оставалось времени предаваться унынию. Но во время поздних девчоночьих посиделок, когда они усаживались, скрестив ноги, на своих кроватях и начинали сплетничать о свиданиях, танцах, «зажимухах», о том, стоит или нет «идти до самого конца», — Аликс, извинившись, утыкалась носом в какую-нибудь книгу. Ей не нужно было лишний раз напоминать о том факте, что если среди представительниц своего пола она еще может чувствовать себя нормальным человеком, то в мире взаимоотношений между мужчиной и женщиной ей нет места. «Ну и пусть! — частенько мрачно размышляла она в первый год обучения. — В конце концов, я всегда смогу уйти в монастырь. Могло быть и хуже…»

Но это было наяву. А сны, как известно, не поддаются логике, не контролируются рассудком. Сны Аликс были полны страсти, эротики, неистовства… Она не видела лиц — только тела. Горячечно мечущиеся тела, обнаженные и жаждущие друг друга. Видела себя — открытой, незащищенной — и Его — сильного, мужественного. Он обнимает ее, этот демонический любовник, вбирает в себя каждую клеточку ее существа… «Дорогая, любимая…» — шепчет Он ей на ухо сладкие слова, и она тает от наслаждения.

А потом Аликс просыпалась и обнаруживала, что рукой совершает под ночной сорочкой недозволенные движения, и рука становится влажной. В такие моменты она чувствовала отвращение к самой себе.

— Прошлой ночью ты вся извертелась, — как-то заметила ей соседка по комнате Пэтси.

— Да-а… Мне снился экзамен по французской литературе. Кошмар, eh, mon amie (да, мой друг)?

Аликс поклялась, что ни перед кем и ни за что не будет раскрывать душу. Незачем становиться объектом пересудов, а то и унизительной жалости…

Однажды, когда Аликс находилась в Вэлсли уже второй год, Дорис вернулась домой из загородного клуба, вся кипя от возбуждения. Невероятная новость! Она бросилась к мужу. Нет, это просто невероятно! Оказывается, в Швейцарии есть клиника… Марион Кабо только что вернулась оттуда… не нахвалится… настоящий специалист по пластической хирургии творит чудеса с помощью лазеров или чего-то в этом роде… истинный скульптор…

— Кто знает! — Дорис сцепила пальцы. — Может, в его силах превратить нашу Аликс в очередного Пигмалиона!

— Галатею, — поправил жену Льюис. — Пигмалион был скульптором. Тебе просто необходимо освежить в памяти мифологию.

Но обещал подумать.

Накануне отъезда Аликс с отцом играли в шахматы.

— Когда ты увидишь меня в следующий раз, то не узнаешь! — сказала она. Довольно неуместное замечание, поскольку вряд ли он по-настоящему видел дочь за все эти восемнадцать лет…

Льюис поднял глаза на портрет Персис работы Буше.

— Мы с твоей мамой проводили в Швейцарии свой медовый месяц и там ходили в замечательный ресторан. Он находится в Гловере, недалеко от того места, где ты будешь жить. Таких фазанов, каких подавали там, мне не доводилось есть ни до, ни после. Будет возможность — побывай в нем.

— О папа! — Сердце Аликс переполнилось любовью. Инстинктивно она потянулась через стол, чтобы поцеловать его. И так же инстинктивно он отпрянул от нее. На секунду руки их соприкоснулись, и Льюис вскочил.

— Желаю приятного путешествия, — сдержанно сказал он.

У озера

Накануне возвращения Ким и Бетт в Штаты Аликс пригласила их на прощальный ужин.

— Отец рекомендовал мне какой-то сногсшибательный ресторан в часе езды отсюда. Не знаю, как у вас, — заметила она тактично, на самом деле зная, что Весты с самого приезда ни разу не выходили за пределы территории клиники, — а у меня уже развивается нечто вроде клаустрофобии. Поэтому вы окажете любезность, если согласитесь составить мне компанию в посещении этого знаменитого ресторана.

И пусть пребывание в «Маривале» самой Аликс тоже подходило к концу, ей было жаль, что Весты уезжают. Она чувствовала, что ей будет не хватать интимных бесед с Ким в их любимой беседке… Не хватать даже шуточек Бетт. Ни с кем из близких Аликс не чувствовала себя так легко и непринужденно.

Аликс продумала вечер во всех деталях, от мерседеса с шофером до обсуждения по телефону меню ужина с шеф-поваром в Гловере. И хотя роль хозяйки вечера была для нее непривычной, она твердо решила организовать все по высшему разряду, как бы провести генеральную репетицию перед началом новой жизни — перед тем, как навсегда покончить с затворничеством и стать новой мисс Аликс Спенсер-Брайден — светской дамой.

— Что за обивка у этих сидений! — воскликнула Бетт, усаживаясь в шикарный лимузин. — Чувствуется настоящий класс, Аликс, как и в вас самой. Что-то подсказывает мне, что сегодняшний вечер надолго запомнится нам.

Навешанные на Бетт побрякушки делали ее похожей на рождественскую елку в уборе. Ким выглядела очаровательно в своем цветастом хлопчатобумажном платье. Что же касается Аликс, она остановила свой выбор на искусно сделанном «маленьком черном платье» от Дональда Брукса, в котором чувствовала себя элегантной и уверенной в себе.

Обед начался с паштета из трюфелей и крошечных равиолей[4] с начинкой из лесных грибов. Затем последовал нежнейший раковый суп кораллового цвета, с кусочками окуня. Аликс немного ослабила пояс. Она чувствовала себя необыкновенно счастливой.

Официант убрал рыбные тарелки и принес лимонный шербет с мятой.

У Бетт вытянулось лицо:

— Уже десерт?

Аликс поспешила успокоить ее, заверив, что это лишь передышка перед следующим блюдом.

И вот наконец прозвучали фанфары: подали фазанов. Три птицы, покрытые хрустящей поджаристой корочкой, украшенные перьями, со всевозможными соусами… Даже Аликс, старавшаяся казаться искушенной особой, восторженно, совсем по-девчоночьи ойкнула.

Бетт рассмеялась:

— По-другому и не выразишься! — Перегнувшись через стол, покрытый белоснежной скатертью, она легонько постучала по фужеру девушки вилкой. — По такому случаю полагается тост, милочка! Что-нибудь необычное. Интересно, можем ли мы заказать здесь шампанское?

— Разумеется! — воскликнула Аликс, смущенная тем, что сама об этом не подумала.

После краткого совещания с метрдотелем выбор был остановлен на «Буллингер'52», и официант торжественно откупорил бутылку.

Ким захлопала в ладоши от радости.

— Un petit souvenir de cette soirée charmante, monsieur?[5] — спросила она с безупречным произношением.

— Разумеется, мадам. — Он протянул девочке пробку от шампанского.

Ким хихикнула: еще никто не называл ее «мадам».

— А мне можно шампанского, мамочка?

— Пожалуй, тебе еще рановато, но ради такого случая…

И вот бокалы наполнены, и Бетт с удовлетворением огляделась: белоснежные скатерти, цветы в вазах, внимание обслуживающего персонала…

— Настоящее торжество! — заключила она. — Мне бы никогда не надоела такая жизнь! Ах, быть богатой… Ну, Аликс, раз уж вы заказываете музыку, то вы должны и предложить тост.

Аликс вспыхнула. Что же сказать? Ведь она совсем не привыкла к публичным выступлениям… Однако времени на раздумья не было. Ведь то, что сейчас происходило, — действительно событие, одно из тех, что пробуждает самые сильные и возвышенные чувства: упоение юностью… чудо преображения… радость дружбы. Если бы только Аликс могла голосом выразить обуревавшее ее счастье! Видя свое отражение в серебряном ведерке со льдом, она подняла свой фужер. Слова полились сами собой.

— Ну что ж… Тогда тост благодарности. Мастерам и волшебникам «Маривала», особенно нашему кудеснику Мерлину, известному под именем доктора Фрэнкла, осуществившему самое заветное желание каждого из нас: подарившему Ким внешность, которой мог бы позавидовать и ангел, открывшему Бетт врата в мир славы и богатства. А мне… — она запнулась, готовая разрыдаться, — мне давшему второй шанс в жизни, на который я и не рассчитывала. Для всех нас эти последние недели были поворотным пунктом, лучшим подарком…

— Чертовски дорогим подарком… — пробормотала Бетт, но Аликс, уносимая вдаль на волнах своих чувств, вряд ли расслышала это бормотанье.

— Мы получили в подарок будущее. Неограниченные возможности. Сбывающиеся мечты… — Аликс остановилась, ужаснувшись собственной выспренности. Потому что если Аликс и ненавидела что-нибудь на свете, так это выставление себя на посмешище. Надо бы хоть закончить попроще… — В общем, я предлагаю тост за нас троих. То есть, за нашу новую жизнь.

— Лучшую жизнь… — прошептала Ким.

— Жизнь в славе и знатности! — последнее слово осталось, разумеется, за Бетт.

Наступила минута благоговейного молчания: каждая была погружена в собственные грезы. Затем Бетт нарушила тишину:

— За здоровье, удачу, исполнение желаний! — И она одним глотком осушила бокал. Официант тут же наполнил его снова. — Господи, какой дивный напиток! Пузырьки ударяют прямо в нос. Как насчет следующего тоста? За Швейцарию? Я считаю, она этого заслуживает — великолепные пейзажи, великолепные продукты… Но я вам вот что скажу: я буду счастлива вернуться в добрую старую Америку. — Она откашлялась. — А теперь прослушайте важное сообщение, как говорят по радио. Мы с Кимми направляемся в Майами. Завтра мы уже будем там, как раз успеем к полуночному купанию. Тебе там понравится, голубка моя: солнце, море и пальмы. Кроме того, у меня грандиозные планы.

— А как же Талса? — поинтересовалась Ким. — И дядя Эд?

— А что дядя Эд? — Бетт предостерегающе посмотрела на дочь и снова повернулась к Аликс: — Мы будем участвовать в конкурсе штата на звание «Юная мисс Америка». Знаете ли, это самый представительный конкурс в нашей возрастной категории! Иногда они даже показывают его по телевидению. Стоит нам выиграть — и мы на коне! Выше только небеса. Нью-Йорк… Голливуд… Впрочем, возможно, нам придется проделать еще кой-какую работу, чтобы усовершенствовать овал лица. Но конкурс «Юная мисс» — решающий этап. Решающий! Послушайте, я не рассказывала вам, что когда мы участвовали в конкурсе «Маленькая русалочка»…

Аликс подмигнула Ким и принялась за еду.

Фазанье жаркое было бесподобным. За ним последовали шоколадные пирожные, и когда, наконец, подали кофе, троица гурманов уже явно перебрала шампанского и калорий.

Аликс заплатила по счету кредитной карточкой отца и напоследок, достав из сумочки двадцать франков, положила их под тарелку.

— А я думала, что чаевые во французских ресторанах включаются в счет, — заметила Бетт.

— Да, но за хорошее обслуживание принято оставлять некоторую дополнительную сумму. Ну что, уходим?

Они уже дошли до выхода, как вдруг Бетт остановилась.

— Черт побери! — воскликнула она. — Я забыла зажигалку! Подождите меня в машине, детки, я сейчас вернусь.

Она поспешила назад к столику, осмотрелась по сторонам и сунула в карман двадцатифранковую купюру — так быстро, что официант не успел ничего заметить. «Какого черта! — подумала она. — Все равно мы никогда больше сюда не попадем».

Девушки все еще хихикали, когда шофер остановил машину у парадного входа.

— Я слишком возбуждена, чтобы уснуть! — заявила Ким. — Такая великолепная ночь, да еще полнолуние… Кто-нибудь хочет прогуляться?

— Вы, детки, идите, — ответила Бетт. — А я начну потихоньку упаковывать вещи. Только недолго, Кимми, ладно? Чтобы хорошо выглядеть, надо выспаться.

Лунный свет заливал все вокруг холодным серебром — макушки кипарисов, черепичную крышу веранды, мраморные ступени, ведущие к озеру. Каждая линия, каждый контур были четко очерчены, но лишены какого-то определенного цвета, словно черно-белые фотографии в альбоме.

Пройдя через сад, девушки устроились на своей любимой скамейке в беседке.

— Да-а… — вздохнула Ким, подбирая под себя ноги, — похоже, Талсу я больше не увижу… Я это предчувствовала. Мамочка просто не может подолгу оставаться на одном месте! Печально… Мне там нравилось, да и дядя Эд славный… Видит Бог, он всегда ко мне хорошо относился, а мамочку просто обожал. Он прозвал ее «Мисс Индивидуальность». Ей это нравилось. Знаешь, она всегда хотела вращаться в мире шоу-бизнеса, хотя дядя Эд считал, что все это глупая суета и ничего больше. Сам-то он стоматолог. — Ким задумалась. — Он говорил, что у меня великолепные десны, научил, как правильно чистить зубы, и все такое. Представляю, как бы он отнесся к удалению моих верхних коренных зубов… Вообще-то я об этом случайно узнала… потому что мамуля как-то попросила его сделать это — ну, ты знаешь: для улучшения овала лица. Многие модели к этому прибегают. Так он просто на стенку полез, и у них произошла та жуткая ссора. Их можно было слышать за целый квартал. Моя мамочка хоть и маленького роста, но легкие у нее дай Боже! А потом… Потом, после этой стычки, — ничего: мир и согласие несколько месяцев. До тех пор, пока шесть недель назад мамуля не забрала меня из школы прямо с середины урока английского языка. У нее уже были наготове чемоданы, и я узнала, что мы едем в «Маривал».

— Значит, ты даже не попрощалась с дядей Эдом?

— Не-а. — Ким покачала головой. — Не правда ли, странно?

Но Аликс не удивилась: она уже разгадала причину внезапного возвращения Бетт за якобы забытой зажигалкой в ресторане. Женщина была не только лгуньей, но и воришкой, и в этом свете неожиданное бегство из Талсы тоже обретало свой смысл: видимо, Бетт выжидала, пока будет достигнута твердая договоренность относительно пребывания в «Мари-вале», а потом сняла деньги с банковского счета своего мужа и дала тягу.

Аликс изучала лицо Ким, омываемое лунным светом, и пыталась отыскать на нем хоть малейший след возмущения или недовольства, но не нашла. Только озадаченность. Ким и в голову не приходило спрашивать мать о мотивах ее поступков — они, как и пути Господни, были для нее неисповедимы.

— Значит, теперь Майами… — размышляла вслух Ким. — Но кто знает, куда нас занесет на самом деле. Может, мы как-нибудь приедем в Новую Англию и навестим тебя, если ты там будешь… А как ты думаешь, будешь?

— М-м-м, — промычала Аликс, замявшись, но быстро нашлась: — Я решила изучать право, а теперь, когда в Гарвардский университет принимают девушек, это будет намного проще. И потом, я бы хотела работать в фирме моего отца. У него уже есть юридический отдел, но мне кажется, что ему будет приятно, если и я войду в его состав.

— Участвовать в семейном бизнесе! — воскликнула Ким. — Ой, я просто потрясена! Ты станешь промышленной магнаткой! Бьюсь об заклад, так и будет! — Ким сжала руку Аликс. — Ты такая замечательная!

Некоторое время девушки сидели, погрузившись в блаженное молчание и слушая пение соловья. Внезапно Ким вздрогнула.

— Ты слышала? — спросила она.

— Что?

— Какой-то всплеск… — Она вскочила. — Смотри, Аликс! Туда, на озеро! Сразу за пристанью.

Аликс уставилась на смутные очертания какого-то предмета, раскачивающегося на поверхности воды. Темный предмет с белым пятном.

— Лодка, кажется. Или лебедь. Я не вижу без очков.

— Черный лебедь? — Ким покачала головой. — Об этом не может быть и речи. Мне кажется, это похоже на…

— О нет! Не может быть… — Аликс напрягала зрение, всматриваясь и стараясь отогнать возникшую вдруг догадку. — Ты же не думаешь, что…

Но ее подружка уже мчалась прочь.

— Матерь Божия! — кричала Ким на бегу, продираясь сквозь кусты и перепрыгивая через клумбы. Она заскакала по ступенькам мраморной лестницы, ведущей к пристани, и задержалась лишь для того, чтобы скинуть туфли у кромки воды. Аликс, задохнувшись, намного отстала от Ким.

«Не может быть! Не может быть!» — стучало в ее голове. Ким видела лишь игру теней в лунном свете… Обман зрения… Когда с бешено колотящимся сердцем — «не может быть, не может быть!» — Аликс добежала до воды, Ким уже нырнула с края пристани и исчезла в темноте.

— Ким! — вскрикнула Аликс. — Вернись!

Луна скрылась за облаком, и несколько секунд, показавшихся Аликс вечностью, она ничего не видела — ни темного предмета, привлекшего их внимание, ни малейшего следа Ким. Такое приветливое, сверкающее при дневном свете озеро превратилось в зловещую черную гладь, таящую в своей глубине водовороты и встречные течения.

Ловушки смерти.

Но тут вновь выплывшая из-за облака луна высветила на поверхности воды прелестную головку Ким. Девушка удалялась от берега, рассекая озерную гладь мощными взмахами рук, уверенная в правильности выбранного направления. И Аликс похолодела.

Прыгнув в воду, Ким испытала легкий шок — такой она была ледяной. Куда холоднее, чем казалось в солнечный полдень… Да еще луна играла в прятки с облаками… Но Ким, которая бесстрашно вступала в борьбу с прибоем в Монтерее, которая заняла второе место на конкурсе «Маленькая русалочка» в Пасадене, не паниковала.

Пока ее глаза не привыкли к неровному свету, она плыла наугад. Потом стала напряженно осматриваться.

Вот оно! Наверное, метрах в двадцати от нее, точнее определить расстояние было трудно: вода пенилась и бурлила.

Вперед! Ким набрала полные легкие воздуха и поплыла. Она слышала доносившиеся издалека крики Аликс, но заставила себя не обращать на них внимания: ничто не должно отвлекать ее от цели.

Сильными и равномерными движениями Ким доплыла до мысленно зафиксированной точки на воде, но там ничего не оказалось. Она не слышала ни единого звука, кроме собственного прерывистого дыхания. Поздно, слишком поздно! Озеро сыграло с ней злую шутку.

— Боже милостивый, — взмолилась Ким, — не оставь меня!

И тут она увидела. Какое-то белое пятно, плавающее на поверхности. Рука? Платок? Ким рванулась к непонятному предмету, дотянулась до него… Схватила. Это был конец бинта.

— Господи, дай мне силы! — вскричала она и, как лезвие ножа рассекая водную гладь, нырнула, уходя все глубже и глубже, пока не заложило уши. В следующую минуту ей уже пришлось бороться за свою жизнь.

Женщина была меньше, легче, чем Ким, но сильна яростью отчаяния. Она цеплялась за Ким руками и ногами словно осьминог щупальцами и тянула свою спасительницу в глубину. Казалось, Ким целую вечность старается ослабить смертельную хватку…

«Если я сейчас утону, — мелькнуло у нее в голове, — мамочка меня убьет». Эта мысль придала ей силы. Мощным рывком она взлетела вверх, увлекая за собой свою противницу.

— Ну ладно… — наконец выдохнула Ким, — вы сами напросились!

Высвободив правую руку, она размахнулась и с силой ударила женщину кулаком. «Щупальца» разжались, и Ким, приподняв несчастную за Подбородок другой рукой, потащила ее к берегу.

К тому времени, когда они выбрались на землю, Аликс куда-то исчезла — видимо, побежала за подмогой, решила Ким. Впрочем, на долгие размышления у нее времени не было, ей еще предстояло довести дело до конца.

Из последних сил дотащив «леди Икс» — а это, разумеется, была она, — до травы и уложив на нее безжизненное тело, Ким наклонилась над ним, чтобы сделать искусственное дыхание.

Но это было невозможно: мешали намокшие повязки, которыми было обмотано ее лицо. Под ними нельзя было найти губы, чтобы вдохнуть в них жизнь.

Ким перевела дух и принялась разматывать бинты.

Что же делать?

Аликс стояла на пристани, всматриваясь туда, где исчезла Ким. Она хотела прыгнуть в воду следом за ней, проявить себя благородной, смелой, сильной… Но вместо этого стояла как вкопанная и кляла себя за то, что никогда не училась плавать.

Позвать на помощь!

Позади высился особняк «Маривала» — темный и безмолвный. Вне пределов слышимости. Сколько времени потребуется, чтобы добежать туда и обратно? Сто ступеней… Может ли она оставить Ким и броситься за подмогой? А вдруг Ким уже утонула? Аликс чувствовала себя слабой и беспомощной…

Внезапно Аликс развернулась и как подстегнутая помчалась к дому, вопя во всю мочь.

Когда она вместе с ночным швейцаром и растерянным, ошеломленным доктором Мэйнвэрингом вернулась на берег, Ким уже полностью контролировала ситуацию.

— Все в порядке! — помахала она им рукой и снова склонилась над распростертым на земле телом. — Что вы сказали? — спросила она, подставив ухо к губам «леди Икс». — Я ничего не поняла!

Аликс, стоящей поодаль, гортанные звуки, которые издавала спасенная, меньше всего казались похожими на человеческую речь. Однако Ким, видимо, все-таки разобрала произнесенные слова, потому что энергично замотала головой:

— О нет, нет! Вы не должны говорить такие вещи! Пожалуйста! У вас все будет хорошо. Доктор уже здесь.

Питер Мэйнвэринг мягко отстранил Ким и нащупал пульс на руке «леди Икс».

— Теперь мы сами займемся этим, — сказал он, усилием воли возвращая себе профессиональное самообладание, — а вы, девушки, возвращайтесь в свои комнаты. Сейчас подойдут санитары с носилками.

Но Ким и Аликс медлили, слишком взволнованные, чтобы удалиться.

— Что она сказала? — прошептала Аликс. — Когда ты над ней наклонилась, что она сказала? Похоже, у нее шок.

— Она сказала: «Вы должны были дать мне умереть».

У Аликс закружилась голова.

— Когда я спускалась по ступенькам и увидела тебя рядом с ней… я подумала, что она мертва. Цветы на твоем платье, она в черном одеянии — как будто цветы на могиле. — Аликс потерла глаза, чтобы прогнать возникшее видение. — Это ведь «леди Икс», да?

Ким кивнула.

— Ты видела ее лицо?

Ким снова кивнула — чуть заметно.

— И…? — выдохнула Аликс.

— О Боже! — Ким расплакалась. — Это было ужасно! Чудовищно! Я никогда не видела ничего похожего, даже в фильмах ужасов… Ее лицо напоминает кусок сырого мяса. Котлету. Если бы что-нибудь подобное случилось со мной, мне бы тоже захотелось умереть.

Они наблюдали с лестницы, как Питер, нежно полуобняв женщину, что-то говорит ей, успокаивая, утешая, точно убаюкивает ребенка. Потом появились санитары и уложили ее на носилки.

— Нам пора идти, — сказала Аликс.

Ким, с платья которой все еще стекали капли воды, подобрала свои туфли, и обе девушки стали подниматься по ступенькам. Через несколько мгновений их догнал уже спокойный, как обычно, доктор Мэйнвэринг.

— Вы очень смелая девушка, — сказал он Ким. — А вы, Аликс, поступили правильно, быстро прибежав за помощью.

— Мне нужно было бы сделать больше, — ответила Аликс. — Мне нужно было прыгнуть вслед за Ким и помочь ей. Но дело в том, что… о Боже! Я чувствую себя такой идиоткой! Видите ли, я не умею плавать…

— И поэтому вы послушались голоса разума, а не эмоций, — улыбнулся Питер. — Это тоже неплохо. Вы обе можете гордиться собой. А теперь я хотел бы попросить вас кое о чем, что может оказаться потруднее спасения чьей-то жизни. Я хочу попросить вас не говорить никому ни слова о том, что произошло сегодня вечером. Даже вашей матушке, Ким. Бедняжка, которую вы только что спасли, и так уже достаточно настрадалась. Будет милосердно не подвергать ее еще одному унижению. Могу я положиться на вашу сдержанность? — голос его предательски дрогнул.

— Разумеется, — ответила Аликс.

— Клянусь! — Ким подняла вверх два прижатых друг к другу пальца.

Через полчаса они сидели, уютно устроившись, в спальне Аликс. Ким приняла душ, и теперь на ней был купальный халат подруги, волосы замотаны полотенцем, а ее платье сушилось на балконе. Доктор Мэйнвэринг позаботился о том, чтобы им принесли горячее какао.

— Черт знает что! — проговорила Ким в промежутке между глотками обжигающего напитка. — Трижды черт знает что! Когда моя мамуля заявила, что это будет запоминающийся вечер, она даже не подозревала, насколько права окажется!

Аликс невольно рассмеялась:

— Великолепный финал твоего пребывания здесь, мисс Маленькая русалочка! — И снова к ней вернулось грустное настроение. — Знаешь, Ким, говорят, что если спасешь кому-нибудь жизнь, будешь связана с ним навсегда. Незримыми узами.

— Навсегда… — Ким поежилась. — Нет, все это глупость! Безумие. Как я могу быть навсегда связана с той, чьего имени даже не знаю?

Бостон

Октябрьским днем, на втором году обучения на юридическом факультете, произошло событие, которое разрушило прежний уклад жизни Аликс Брайден.

Проведя этот день в суде, знакомясь с процедурой судебных заседаний, она вышла на Гавернмент-сквер и оказалась в гуще антивоенного митинга.

У подножия здания было наспех сооружено подобие трибуны. На ней возвышался мускулистый молодой человек, назвавшийся Сэмом-Хьюстоном Мэттьюзом и сообщивший, что именно здесь развернулся «театр военных действий второй американской революции».

Несмотря на осеннюю прохладу, он был одет только в простую легкую хлопчатобумажную рубашку и джинсы, как бы демонстрируя, что его согревает внутренняя энергия.

В другой ситуации Аликс просто прошла бы мимо — подобные митинги были обычным явлением, но сама постановка действа заинтриговала ее: организовав акцию протеста на ступенях здания суда, парень замахнулся на общественные устои.

Он обладал полемическим даром, которому могли бы позавидовать адвокаты высшего класса, и густым баритоном, становящимся поочередно язвительным, уничтожающим, вкрадчивым, возбуждающим.

— Остановите войну во Вьетнаме! — призывал он. — Перенесите ее туда, где ей настоящее место, — на улицы, в суды, в ваши сердца!

Аликс протиснулась поближе, движимая противоречивыми чувствами, потому что оратор говорил вещи, в которых она не решалась признаться самой себе: эта война была жестокой и бессмысленной. Для дочери Льюиса Брайдена подобные мысли посчитались бы ересью, и лучше было бы на них не зацикливаться.

И все же выступающий приковывал к себе внимание. Очень быстро и доходчиво он обрисовал суть американской политики, подверг ее осмеянию и доказал, что ей самое место на свалке истории. К тому моменту и Аликс, и вся толпа уже смотрели ему в рот как зачарованные.

Внезапно он остановился, улыбнулся победоносной, обращенной ко всем улыбкой и принялся ритмично скандировать:

— «К черту, нет!» — наш ответ!

Широко размахивая в такт руками, он словно дирижировал присоединяющимися к нему голосами.

Как загипнотизированная, Аликс тоже произносила за ним, видимо, только что родившийся лозунг.

— Пусть они услышат вас! — засмеялся он, кивая головой в сторону здания суда. — «К черту, нет!» — наш ответ!

Подняв кверху руки, он начал размеренно и негромко, но постепенно голос его креп, словно он черпал силы в криках толпы, пока, как показалось, не завибрировали даже булыжники, которыми была вымощена площадь.

Позже Аликс узнала, что этот эффект достигается автоматически. Но тогда, выкрикивая вместе со всеми хриплым голосом так понравившийся лозунг, она полностью относила магию происходившего на счет заводилы на трибуне. Она была им совершенно очарована.

Сэм Мэттьюз буквально излучал сексуальную энергию. Его тело словно рвалось на свободу из оков одежды: крепкие бедра, мускулистые икры, мужское естество — все подчеркивалось тесно облегающими джинсами. А сжатый кулак мог бы быть вылеплен самим Роденом.

В своих мечтах и снах Аликс уже знала это тело. Оно сливалось с ее собственным бессчетное число раз, овладевало им сотней способов… Только тогда Он не имел лица. Она осторожно продвинулась в первые ряды. Ее плоть буквально пела от восторга.

Вблизи внешняя привлекательность трибуна куда-то испарилась. Ничего общего с кинозвездой, героем ее девичьих грез: грубо высеченные черты лица, широкие скулы, неухоженная кожа в оспинах… Высокий лоб полузакрыт густыми прядями черных кудрявых волос. Что касается волос, то впоследствии он утверждал, что это, якобы, наследство бабушки-индеанки, но Аликс так никогда и не узнала, правду ли он говорил, потому что Сэм был по необходимости фантазером, и легенда об «индейской крови» могла возникнуть для отражения возможных нападок. Например, когда Мэттьюзу язвительно замечали, что если уж ему так не нравится Америка, то пусть убирается туда, откуда пришел, он мог ответить: «Я коренной американец, парень. Это ты пришел на мою землю!»

Но вся информация поступит к ней позже, а в тот ясный осенний день Аликс рассматривала Сэма с благоговейным трепетом, без тени скептицизма.

Он стоял расставив ноги и наблюдал, каких демонов выпустил на волю. Потом, точно уловив момент, когда крики стали постепенно стихать, а напряжение — ослабевать, снова воздел руки к небу.

— Молодцы! — воскликнул он. — Просто здорово! Но одних лозунгов мало. — Он слегка наклонился вперед и понизил голос: — Может кто-нибудь помочь мне и притащить сюда мусорную корзину? Любую, какая попадется где-нибудь здесь рядом.

Двое студентов-старшекурсников оказали ему эту услугу, притащив железный бачок, битком набитый банками из-под кока-колы и старыми газетами.

— Прекрасно! — произнес Сэм Мэттьюз. — Большая любезность со стороны славного города Бостона. Спасибо мэру Уайту.

Кто-то в толпе захихикал. Сэм присел на корточки и поковырялся в бачке.

— Ну вот, друзья, готово загореться! Великолепный мусор, осталось только его поджечь. Кто-нибудь из вас знает, что такое аутодафе? В Испании времен инквизиции существовал такой «акт веры» — аутодафе — публичное осуждение и сожжение на костре грешников. — Он полез в карман своей рубашки и достал оттуда кусочек бумаги.

— Это моя повестка. Она олицетворяет собой циничность, оскорбление всех идеалов, за которые раньше боролась эта страна. — Из другого кармана Сэм вытащил оранжевую зажигалку «Крикет». — А это, друзья, факел свободы. И теперь я хочу, чтобы каждый присутствующий здесь мужчина внес свою лепту в костер справедливости. Передайте мне свои повестки! Час пробил, братья! Сегодня или никогда! Не упустите момент, разожгите это пламя! Пусть его жар почувствуют в Белом Доме! Пришло время, когда настоящие мужчины делают свой выбор… Что такое? Я слышу, как кто-то бормочет о нарушении закона? Ничего подобного! Просто скажите себе, что настоящее преступление — только трусость!

На площади воцарилась мертвая тишина. Слово «преступление» обрушилось на толпу как ушат ледяной воды. И в самом деле наступило время принятия решения — когда каждый находящийся здесь молодой человек должен был спросить себя, хватит ли у него духу совершить то, что предлагает Сэм, и решимости нести за это ответственность.

Сожжение повестки расценивалось как прямое оскорбление власти. Мало кто не понимал, что за этим может последовать: в худшем случае — арест, суд, штраф в десять тысяч долларов и пять лет тюрьмы.

Все продолжали молчать. Всеобщее радостное возбуждение превратилось в кошмар неопределенности.

Серьезность создавшегося положения усугублялась еще и тем, что вдоль тротуара вытянулись в линию две дюжины полицейских с дубинками. Так что даже если правонарушителю удалось бы избежать ареста, остаться незамеченным он не мог. К тому же здравый смысл подсказывал людям, что в толпу наверняка затесались агенты ФБР, которые берут себе что-то на заметку, запоминают имена, лица… Вся эта суета могла заставить дрогнуть даже самого отчаянного смельчака.

Первой нарушила тишину Аликс, которая так и стояла у помоста, прямо напротив оратора.

— Я бы хотела… — вырвалось у нее, — я бы хотела сейчас быть мужчиной с повесткой, которую могла бы сжечь… чтобы подать пример другим!

Сэм Мэттьюз, находящийся всего в нескольких футах от нее, прорычал в знак одобрения:

— По крайней мере, нашелся хоть один человек, способный на активный протест! — Он наклонился и протянул Аликс руку, чтобы помочь ей взобраться на помост. Она вцепилась в свою юбку, стараясь одернуть ее пониже.

— Ну же, малышка! Иди сюда, и пусть все увидят, как выглядят по-настоящему мужественные леди!

Даже не успев запротестовать, Аликс оказалась рядом с ним, взметнув подолом, приоткрывшим на мгновение ее ноги. Но ей уже было все равно: она находилась в возбуждении, почти в опьянении открывшейся перспективой впервые в жизни оказаться в центре внимания — словно выйти на свет Божий из сумрачной атмосферы библиотеки отцовского дома. Ее приводила в экстаз одна лишь возможность угодить этому некрасивому, но симпатичному парню с черной львиной гривой, белоснежными зубами и вибрирующим баритоном.

Она инстинктивно выбрала наиболее подходящий ей стиль поведения.

— Как я уже сказала, — голос ее зазвучал громче, — мы — просто женщины, и нас не могут призвать в армию, но у нас есть и свое оружие! Наверное, кто-нибудь из вас помнит историю Лизистраты… В преддверии войны греческие женщины предъявили мужчинам ультиматум: они примут в свои объятия только тех, кто сложит оружие. Другими словами — занимайтесь любовью, а не войной. Вот это были настоящие женщины! А мы чем хуже? У нас тоже есть сердце, тело, свои привязанности! И мы, настоящие женщины, спим только с настоящими мужчинами! Поэтому я призываю здесь всех девушек — давайте поставим условие своим парням: если вы не сожжете это, — она указала на мусорный бачок, — мы не станем зажигать огонь в вас!

Волна смеха прокатилась по площади. Сэм Мэттьюз дружески обнял ее за плечи.

— Парни, вы слышали? — спросил он, сияя. — Поняли, на что намекает наша… наша американская Лизистрата? Кстати, как тебя зовут? Представься нашим друзьям!

— Меня зовут Аликс Бр… — начала было она и вдруг похолодела. Время будто остановилось. Чудовищность того, кто она и что себе позволяет, обрушилась на нее.

Аликс Брайден? Назвать свое имя перед этими людьми — безумие! Брайден, имеющая отношение к «Брайден Электроникс»…

Имя, перед которым раньше открывались все двери, которое пользовалось всеобщим уважением и было предметом ее собственной гордости, теперь бесспорно ассоциировалось с войной во Вьетнаме: Льюис Брайден теперь не какая-то там шишка на ровном месте — Льюис Брайден обслуживает Пентагон. Для него вьетнамская война была настоящим подарком судьбы, так как с каждым витком ее эскалации рос и курс акций «Брайден Электроникс Интернэшнл». Каждый воздушный налет приносил доход, потому что каждый бомбардировщик В-52 был оборудован системой управления, разработанной компанией. Она же обеспечивала связь Генерального штаба в Вашингтоне с любым самым отдаленным форпостом во вьетнамских джунглях. Всего только месяц назад «Ромпартс Мэгэзин» назвал Льюиса Брайдена военным преступником! И теперь он ездил только в бронированном автомобиле.

Персональная точка зрения Аликс не имела значения: этот человек был ее отцом, а она — его плотью и кровью.

Она уже представила себе газетный заголовок в «Бостон Глоб»: «Дочь Брайдена арестована во время антивоенного митинга». Ее рука непроизвольно дернулась к лицу — как бы для того, чтобы прикрыть его. Но не угроза ареста парализовала ее страхом — она страшилась ярости отца.

Внутренние часы Аликс снова затикали, и она осознала, что Сэм Мэттьюз удивленно смотрит на нее. Что он должен думать сейчас?! Что после всех своих распрекрасных речей она оказалась трусихой? Лицемеркой? Аликс облизнула губы.

— Аликс Браун, — проговорила она наконец тихо, но отчетливо.

В тот же момент она ощутила нечто вроде шока от внезапно нахлынувших воспоминаний: Браун… Смит… Джонс… Безликое имя. По иронии судьбы она спряталась за одним из тех псевдонимов, которыми обычно пользовались в «Маривале». Однако Сэм Мэттьюз, похоже, был удовлетворен.

— Прекрасно, Аликс Браун! — Он улыбнулся и протянул ей оранжевую зажигалку. — Как насчет того, чтобы разжечь костер?

Аликс нагнулась и поднесла огонь к куче мусора под звуки аплодисментов, затем, когда участники митинга окружили помост, спрыгнула вниз и, затерявшись в толпе, стала наблюдать за происходящим.

Что касается Сэма Мэттьюза, его атаковали поклонники и поклонницы, причем последних было значительно больше. Когда костер разгорелся, он, выбрав двух самых хорошеньких, подхватил их под руки и направился в подземку.

«Ну вот и все…» — подумала Аликс. Она взяла такси и поехала обратно в Кеймбридж, чувствуя себя в безопасности, так как была уверена, что их пути больше никогда не пересекутся.

Позже, уже заваривая чай у себя на кухне, она сообразила, что его «Крикет» так и остался у нее. Это была дешевая зажигалка — из тех, что продаются по две штуки за доллар. Она положила ее на стол, налила чаю и внимательно рассмотрела свое нечаянное приобретение. Пластмассовая дешевка кричащего оранжевого цвета рядом с лиможским фарфоровым сервизом, разрисованным бутонами роз… Контраст говорил сам за себя.

Аликс почувствовала себя неловко.

Она всегда гордилась своей честностью и прямотой, а сегодня лгала и изворачивалась, оказалась слишком бесхарактерной, чтобы сказать правду. Ей было стыдно вспоминать об этом. Неужели она обречена всю жизнь нести бремя принадлежности Льюису Брайдену? Находиться у него под башмаком?

Она допила чай, вымыла посуду и, сама не зная почему, спрятала зажигалку на самое дно ящика с бельем.

Чтобы вызвать у Аликс встревоженность по поводу вьетнамской трагедии, вовсе не требовалось красноречия молодого человека с сексапильной внешностью, но раньше она никогда не занимала столь откровенно выраженную позицию — ни по проблемам войны, ни по каким-либо другим политическим вопросам. Она привыкла жить, оставаясь незамеченной, — жить в тени.

Ребенком она имела четкое представление только о двух вещах: о своем обезображенном лице и о презрении отца. Причем, в ее сознании эти две вещи были тесно взаимосвязаны, от них зависело все в ее жизни. Так зачем поднимать из-за чего-то шум? Пытаться бороться с судьбой?

Даже после «Маривала», хотя внешне Аликс уже присоединилась к касте нормальных людей, душевные муки все еще не оставили ее. Она оставалась застенчивой и неловкой. Разница состояла только в том, что теперь у нее появилась смутная надежда.

Доктор Мэйнвэринг предостерегал ее от постановки перед собой нереальных, фантастических целей. «Не ждите чуда, — говорил он. — По крайней мере, сразу. Жизнь полна неприятностей и разочарований даже у самых удачливых людей».

Но в восемнадцать лет Аликс казалось, что она-то знает лучше! Разве может теперь счастье обойти ее стороной? Или популярность? Или любовь? Она их заслужила, заплатила за них восемнадцатью годами страданий! Сходя с трапа самолета, она готова была поверить, что чуть ли не все привлекательные молодые люди Америки, затаив дыхание, ждут встречи с ней, сняв шляпы и держа букеты цветов… На самом же деле ее встречала только мачеха.

— Ну разве не чудесно ты выглядишь! — искренне радовалась Дорис. Она не сказала «прекрасно» или «великолепно»… Впрочем, «чудесно» тоже прозвучало неплохо. — Твой отец не мог приехать, дорогая, — он сейчас по делам в Вашингтоне. Но я уверена, что он будет так же потрясен, как и я. Он обещал быть дома точно к обеду.

Был ли Льюис потрясен или нет, Аликс не смогла понять. Однако было похоже, что он по крайней мере удовлетворен.

— Да, намного лучше, чем было… — признал он. Но тут же его тон стал раздраженным: — Теперь ты наверняка будешь каждый вечер уходить из дома и шляться по городу, разъезжать с мальчиками в автомобилях…

— О, папа! — Аликс покраснела: он разбил все ее радужные надежды.

— А когда вернешься в колледж, наверняка не станешь утруждать себя приездами сюда на выходные.

На мгновение Аликс показалось, что он предпочел бы оставить все по-прежнему: чтобы она была изолирована от внешнего мира, спрятана от посторонних глаз. Но она тут же отмела эту мысль как абсурдную.

— Разумеется, я буду приезжать! Каждую субботу. Обещаю.

— А ты еще не разучилась играть в шахматы?

— Я не прикасалась к ним целый месяц, но уверена, что…

— Очень хорошо. В восемь вечера в пятницу.

— Теперь, Льюис, — с улыбкой вмешалась Дорри, — у Аликс будут занятия и поинтереснее шахмат! Я думаю, в пятницу нам стоит поехать в загородный клуб развлечься. Честно говоря, эта потрясающая идея у меня возникла сразу же, как только ты вышла из самолета, Аликс. А на следующий год, в июне, тебе следует начать выезжать.

— Выезжать? — Аликс прижала руки к щекам.

— Выезжать? — уставился на жену Льюис.

— Что это с вами случилось? Я же говорю не о какой-то недостойной показухе! Я имею в виду, выезжать на молодежные балы. Почему бы Аликс не выступить в роли дебютантки? Я в свое время через это прошла. Персис тоже. И разве ты не встретил ее именно на таком балу? Да и потом, это будет так весело! Покупка нарядов… все эти завтраки, званые вечера, танцы… Разумеется, мы тоже не останемся в долгу и закатим такой прием! Вот только если мы захотим пригласить оркестр Питера Дачина, надо будет не упустить момент.

— Я просто не смогу! — у Аликс даже голова закружилась.

— Я знаю, о чем ты думаешь! — прощебетала Доррис. — Что на следующий год тебе будет уже девятнадцать, а молодым людям — по восемнадцать, но я полагаю, определенный возрастной разброс в молодежном обществе все-таки существует. И именно там можно познакомиться с достойными людьми.

— Дорри! — загремел Льюис. — Хватит этих глупостей! Я не позволю, чтобы на мою дочь глазели как на экземпляр из кунсткамеры! Всем сразу захочется выяснить, где она скрывалась все эти годы… Я буду выглядеть людоедом. Никаких дебютов! Никаких званых вечеров! И кончим на этом.

Аликс не знала, радоваться ей или возмущаться по поводу такого приговора.

И все-таки она ездила на танцы в загородный клуб тем летом… И — несомненно, благодаря ухищрениям Дорри, — ее даже несколько раз приглашали потанцевать. Но она никак не могла отделаться от ощущения собственной неприкаянности, так как была совершенно не подготовлена к светской жизни.

За исключением двух своих сводных братьев (а они по причине юного возраста в счет не шли), ей никогда не приходилось нормально разговаривать с мальчиками. Флирт, ухаживание, назначение свиданий, танцы на вечеринках в колледже — язык такого рода общения был ей так же чужд, как, скажем, древний арамейский. У нее не было возможности просто поболтать с каким-нибудь лицом противоположного пола.

— У тебя классные ножки, — заметил как-то один молодой человек, когда она сидела развалясь у плавательного бассейна в клубе. И Аликс не знала, как отреагировать на этот комплимент. Поблагодарить? Притвориться, что не слышала? Однако парень разрешил ее сомнения, продолжив фразу:

— Но какого черта тебе надо быть все время такой серьезной?

Аликс, которая постепенно училась улыбаться после болезненных операций, была раздавлена этими словами.

Осенью она вернулась в Вэлсли с твердым намерением расстаться со своей девственностью. Она надеялась, что вслед за занятиями сексом может придти и настоящая любовь. А тогда — помолвка, свадьба и все такое прочее.

С технической стороной дела все обстояло просто, но земля не уходила из-под ног Аликс, и после нескольких случайных связей она умерила свой пыл: страсть, романтику, настоящую и вечную любовь можно было скорее обнаружить под обложкой какого-нибудь романа, чем между смятых простыней…

Но если непросто было найти большое, всепоглощающее чувство, то обрести популярность оказалось еще сложнее. С парнями она вела себя просто по-дурацки.

Подходя к телефону (причем, ей почти никогда не звонили), она прибегала к какому-то самоуничижительному юмору: «Замок Дракулы», — отвечала она. Или: — «Клуб Одиноких Сердец». — Или: — «Отдел полиции нравов. Могу я чем-нибудь помочь вам?»

После Вэлсли она переехала в квартиру, расположенную на тихой улочке Кеймбриджа, в нескольких минутах ходьбы от юридического факультета. Выбрала она ее сама, но обустройством целиком и полностью занялась Дорри, и Аликс ничего не могла с ней поделать.

— Я не хочу жить как дочка богача! — ворчала Аликс, пока мачеха распаковывала коробки с дорогой домашней утварью.

— Но ты ею являешься! — возражала та, доставая турецкое постельное белье. — Так что не прикидывайся одной из бедненьких, вечно нуждающихся студенточек. Ты — член семьи Брайденов, принадлежащей к высшему обществу, а стало быть, должна иметь приличествующий этому статус… ох, ну разве они не миленькие!… и я знаю, что твоему отцу не понравится, если его дочь будет спать на простынях, которыми до нее уже кто-то пользовался.

Аликс вздохнула и сдалась. А она-то хотела, чтобы это было только ее домом, больше ничьим!

— Ну ладно… Но еще я вижу и много всякой столовой посуды…

— И совсем даже немного! На случай, если к тебе придут гости. И приличный чайный фарфоровый сервиз. Кстати, это безопасный район? А то твой отец беспокоится.

— Пожалуйста, Дорри! В доме есть привратник. Чего отец боится? Того, что какой-нибудь парень ворвется сюда и меня изнасилует? Черт побери! — выпалила она. — Да мне и свиданий-то никто не назначает!

Но несмотря на весь этот кислый юмор, Аликс продолжала тосковать по романтической любви так же остро, как и в тот день, когда стояла в беседке в «Маривале»…

Аликс никогда не думала о своем богатстве; слово «наследница» заставляло ее вздрагивать. А вот если говорить о родительской любви, простом человеческом тепле, чувстве собственного достоинства, то есть о том, что на самом деле было для нее куда важнее наследства, ее можно было назвать почти нищенкой.

В действительности Брайдены никогда не кичились своим состоянием: Льюис всегда вел достаточно скромный образ жизни, особенно сейчас. Основным его стимулом было стремление к власти, а не к славе и, уж конечно, не к роскоши, потому что его личные запросы были невелики. Что же касается Дорри, которая все покупки делала только в первоклассных магазинах и собрала бесценную коллекцию французского фарфора, то она придерживалась того принципа, что нельзя жить только ради удовлетворения собственных потребностей. Основной капитал, по ее разумению, должен накапливаться и передаваться следующему поколению — детям.

Сама Аликс не задумывалась о материальных аспектах своего существования, пока ей не исполнился двадцать один год. По этому случаю Льюис подарил дочери жемчуга ее матери.

Аликс почувствовала прилив гордости и еле сдержала слезы.

— Они довольно дорогие, — предупредил он. — Так что обязательно застрахуй их по рыночной стоимости.

Она оценила их в девяносто пять тысяч долларов, что было весьма крупной суммой. Но для нее они имели совсем другую ценность — моральную.

Она надевала их с любым видом одежды, куда бы ни отправлялась — в колледж, на футбольные матчи, на экзамены, просто на прогулки по набережной…

— Они ведь фальшивые, правда? — как-то спросила ее сокурсница, когда они баловались пивком в гриль-баре.

— Разумеется, Дженни, — ответила Аликс.

— Я так и думала.

Аликс снимала их, только ложась спать.

Подарок мачехи оказался одновременно и эффектнее, и забавнее: «ягуар» угольно-черного цвета.

— Чтобы не забывала приезжать домой на выходные, — пояснила она.

Аликс любила свою машину — быструю, легкую и послушную. Устав от занятий, она садилась в своего черного блестящего зверя, выводила его на главную автостраду и на полной скорости неслась до самого Ньюберипорта, чтобы выпить там чашечку кофе и так же стремительно примчаться обратно. Это было лучшей разрядкой для нее: за рулем она чувствовала себя спокойно и уверенно.

Но после митинга на Гавернмент-сквер она посмотрела на своего любимца уже другими, неприязненными глазами. Для обычной студентки иметь такую игрушку было просто неприлично: от нее так и разило большими деньгами и привилегированностью. С того самого дня автомобиль простаивал в гараже, за исключением еженедельных поездок в Прайдс-Кроссинг.

Впервые Аликс ощутила бремя своего положения. Нравилось ей это или нет, она была богачкой в мире, где люди прозябали в нищете. Благополучной и защищенной в мире, раздираемом войной…

Годами Аликс не позволяла себе критиковать существующее положение, а ее друзья были слишком тактичны, чтобы касаться скользких тем. Война во Вьетнаме была самой болезненной из них. Могла ли она считаться злом, если была выгодна семейству Брайденов?

Однако пылкая речь Сэма Мэттьюза выпустила на свободу запретные мысли — как джинна из бутылки. Аликс ненавидела эту войну. Она ненавидела войну вообще. Ненавидела бедность, смерть, разрушение… Ненавидела обожженные лица и израненные тела — точно так же, как раньше ненавидела свое обезображенное лицо.

Движение против войны во Вьетнаме не затихало. Митингующие скандировали: «Эй, эй, Джонсон[6] — злодей, сколько сегодня убил ты детей?» А сколько детей убил отец Аликс? Сотни? Тысячи? Ведь они погибали и от бомб, сбрасываемых с самолетов, напичканных электроникой его компании!

Неважно, как сам Льюис Брайден расценивал свою роль в происходящем, ведь Аликс-то прекрасно понимала, как на это смотрят люди, подобные Сэму Мэттьюзу.

Той осенью она несколько раз пыталась завести с отцом разговор на эту тему в надежде, что тот приведет хоть какие-то веские причины в оправдание своих действий — помимо квасного патриотизма и возможности заработать большие деньги. Но Льюис упорно не принимал вызова.

— Занимайся своей юриспруденцией, Аликс. Мне кажется, дел у тебя хватает, — бесцеремонно обрывал он дочь. Тут же вмешивалась Дорри, мягко и тактично переводя беседу в другое, более приятное русло.

И Аликс возвращалась в Кеймбридж, чувствуя, что ее снова обвели вокруг пальца.

Будь проклят Сэм Мэттьюз! Он нарушил ее душевный покой и привел ее мысли в полный сумбур!

В День Благодарения Аликс приехала в Прайдс-Кроссинг на традиционный семейный обед. По этому случаю она очень старалась, выбирая наряд, и наконец остановила свой выбор на бежевом кашемировом платье — элегантном и строгом. Из украшений она надела только свой жемчуг и маленький нагрудный значок, на котором розовыми буквами было начертано: «Америка, руки прочь от Вьетнама!»

Во время коктейля Льюис подчеркнуто не обращал на значок внимания: на обеде было человек двенадцать приглашенных, и он играл роль гостеприимного хозяина. Не последовало никаких комментариев и тогда, когда все уже расселись за столом и Бриджит подала консоме. Наконец наступил кульминационный момент: Джереми — шеф-повар, выписанный Дорри с Ямайки, — вкатил в залу сервировочный столик с блюдом, на котором красовалась фаршированная индейка. Проделано это было с такой торжественностью, что не хватало лишь фанфар. Помедлив немного, чтобы все могли полюбоваться его шедевром, он поставил блюдо перед Льюисом. Дорри подала остальным пример, зааплодировав первой.

— Начинка состоит из ста ингредиентов! — с гордостью сообщила она гостям. — Это коронное блюдо Джереми.

В соответствии с семейным ритуалом Льюис наточил разделочные ножи и начал резать индейку на куски ловкими, уверенными движениями. Первым куском он наделил жену, потом ее родню, своих сыновей, остальных гостей, себя, затем наполнил большую тарелку мясом для кухонной челяди. Аликс в остолбенении наблюдала за происходящим. «Он не собирается обращать на меня внимания. Я для него больше не существую», — мелькнуло у нее в голове.

Наконец, когда практически вся птица была разделана, Брайден повернулся к дочери.

— Ну, Аликс, — произнес он, — тебе белого или розового мяса? Или, может, ты предпочитаешь коммунистический красный цвет?

Аликс встретила его взгляд.

— Белого, пожалуйста, и без кожицы.

— Ну разумеется! — Льюис глубоко вонзил нож в то, что осталось от индюшачьей грудки. — На тебе самой достаточно много надето. Я бы даже сказал, более чем достаточно.

— Но, папа, — вмешался сводный брат Том, — в нашей школе все носят такие значки и прочую дребедень!

— Здесь не ваша школа, — холодно заметил Льюис. — И не Гарвард, и не Гринвич-Вилледж, и не Ханой. Как тебе пришло в голову заявиться в мой дом с этим пропагандистским вздором? Да еще надев жемчуг матери! Сними этот значок.

Аликс почувствовала страх. Потом смятение. Следует ли ей отстаивать свою позицию? Или подняться и уйти? Или убрать значок, чтобы сохранить мир в доме? Но она не могла снова идти на уступки! Если Сэму Мэттьюзу хватило смелости выступить с протестом на ступенях здания суда, неужели она, черт побери, не может подать голос за обеденным столом?!

— Твои друзья в Вашингтоне постоянно твердят о том, что Америка — лидер свободного мира. — Аликс встала со стула. — Тогда почему мне запрещают отстаивать свои убеждения? Я пользуюсь своим правом на свободу слова. Значок остается на месте: он защищен первой поправкой к Конституции.

Льюис сжал в руке разделочный нож. Его глаза метали молнии, но голос был ледяным:

— Действие первой поправки кончается на пороге этого дома. Это мой дом, и ты ешь мой хлеб, и я не собираюсь сносить такое своеволие в собственных стенах! Кем ты себя воображаешь, черт возьми… — голос его постепенно накалялся. — Джейн Фондой?!

Наступила гробовая тишина, и тут защебетала Дорри, вечная миротворица:

— Ну Льюис, дорогой… и ты тоже, Аликс… Перед нами великолепный обед, над которым столько трудился Джереми… Я не позволю испортить его пустыми пререканиями! Вы все равно ни до чего не договоритесь, а Джереми будет смертельно оскорблен: он только на приготовление фарша потратил два дня! Я не собираюсь лишаться лучшего повара, какой только у меня был, из-за банального несходства мнений! Простите друг друга и забудьте. И ешьте индейку, пока она окончательно не остыла! В конце концов, сегодня праздник, День Благодарения. Господи! — вдруг воскликнула Дорри. — У нас почти не осталось вина! Бриджит, принеси-ка нам «Нью Сент-Джордж».

Остаток дня прошел без инцидентов. В восемь вечера, извинившись, Аликс собралась уезжать. Нет, она не может остаться, как планировала: ей еще нужно много заниматься. Ей очень жаль.

Она почувствовала облегчение, когда добралась до своей квартирки в Кеймбридже и уткнулась в книги. Все выходные она никуда не отлучалась — даже чтобы поесть: просто заказывала на дом пиццу или какое-нибудь блюдо из китайского ресторанчика. И работала на всю катушку.

В воскресенье после полудня в дверь постучали. Аликс только что кончила мыть голову. Она наморщила лоб: может, еще что-нибудь заказала поесть и забыла об этом? Наверняка. Но все же тогда привратник должен был позвонить…

Замотав голову полотенцем, она пошла открывать. За дверью стоял Он. Большой как сама жизнь. И невероятно самонадеянный. Прислонившись к дверному косяку, Он ухмылялся, будто играл в кошки-мышки.

— Привет, Брайден, — сказал Сэм Мэттьюз. — Я пришел за своей зажигалкой.

Бродвей

— Не умеет петь, не умеет танцевать… — передразнила Бетт. — Что он вообще понимает! То же говорили и о Фреде Астере. Теперь надо все-таки посмотреть, что мы не так сделали…

Но Ким не желала ничего переделывать — она хотела просто забыть о происшедшем. В ее жизни, и так полной унижений, утренний просмотр был из ряда вон выходящим позором.

«Требуются молоденькие девушки, умеющие бить чечетку и громко петь», — прочитали они объявление. И Весты приняли вызов.

Бетт решила использовать музыкальный номер, исполняемый Этель Мермэн в «Цыганке», слегка видоизменив его так, чтобы Ким могла и станцевать, и спеть романс о розе на длинном стебле.

Просмотр был открытым, доступным для всех желающих. Каждая претендентка имела право показать небольшую сценку. Когда подошла очередь Ким, она выпорхнула на подмостки с цветком в руке, одетая в шортики и красно-бело-голубой лифчик от купальника, расшитый блестками, едва скрывающий ее напичканную силиконом грудь. Она выглядела чересчур слащаво.

— «Вокруг расцветают розы»! — объявила Ким и кивнула пианисту. Но когда она снова открыла рот, из него не вылетело ни звука, и уж во всяком случае, никаких роз. Она откашлялась и попробовала еще раз, но тщетно, стихи улетучились у нее из головы, в которой вертелось только одно: «Что я здесь делаю?» Все это было безумием: она ведь не Мермэн! Краем глаза она видела, как рядом со сценой мечется ее мать, пытаясь губами подсказать слова. «Я забыла!» — хотела она выкрикнуть, но и тут ничего не вышло: Ким абсолютно онемела.

Бунт голосовых связок не поддавался объяснению. Разве что это был своеобразный способ самого организма Ким доказать, что ей нечего делать в жанре музыкальной комедии. Словно предыдущие провалы на прослушиваниях и так не служили тому доказательством…

Пианист продолжал наигрывать, Бетт оставила, наконец, свои попытки подсказать дочери слова песенки и громко прошипела:

— Танцуй, ради всего святого!

Как загнанная в свете прожекторов лань, Ким, спотыкаясь, начала медленно передвигать ногами. Это привело лишь к тому, что она упала, зацепившись за микрофонный провод. Поднявшись, она повернулась к руководителю просмотра.

— Извините, — с трудом выговорила она и пошла прочь со сцены.

В практике Ким подобные мероприятия обычно заканчивались стандартно:

— Благодарим, мисс. Мы свяжемся с вами позднее. Следующая!

Но они никогда этого не делали. На сей раз распорядитель отступил от обычной процедуры.

— Радость моя, — сказал он, — вы хорошенькая девушка, но совершенно не умеете ни танцевать, ни петь. Почему бы вам не бросить все это и не выйти замуж? Следующая!

Ким и Бетт хранили гробовое молчание, пока не вышли из просмотрового зала на улицу. И тогда Бетт взорвалась:

— Этот парень имел наглость!..

Но Ким прервала ее, пожав плечами:

— Он прав, мама. У меня никогда ничего не получится в шоу-бизнесе — у меня нет для этого данных. Сегодня я сделала последнюю попытку.

— Как ты можешь так говорить, крошка?! — взмолилась было Бетт, но Ким твердо стояла на своем. Она сделала все, что могла, и из этого ничего не вышло: она испытывала страх перед сценой и была на грани нервного истощения. Лучше уж подметать улицы, чем согласиться опозориться еще хоть раз!

— Стать официанткой — еще куда ни шло, — ответила мать. — Множество актрис этим занимается, когда находятся в простое. Особенно в таких местах, где развлекается высший свет. Но подметать улицы?! Только через мой труп! Не теряй веры, сладкая моя… Что-нибудь да подвернется.

— Волшебник? — беспечно поинтересовалась Ким.

— Не остри.

Несмотря на радужные предчувствия Бетт в новогоднюю ночь, ничего хорошего так и не произошло. Прошел почти год, а они по-прежнему ютились в унылых меблирашках, считая гроши, рыская по третьесортным магазинчикам на Второй авеню в поисках дешевых нарядов.

Все делалось по правилам: было оплачено занесение имени Ким в «списки талантов»; глянцевые фотографии с ее изображением, на оборотной стороне которых были отпечатаны краткие сведения о ней (расписывающие, хоть и сдержанно, ее достоинства), имелись чуть ли не во всех рекламных агентствах.

Бетт просматривала объявления в газетах «За кулисами», «Шоу-бизнес», не оставляла без внимания и журналы «Век рекламы» и «Бродкастинг». Она пока никак не могла решить окончательно, где начнется «большой прорыв» Ким, — на Бродвее, в рекламе или в качестве модели. Больше же всего она рассчитывала попасться на глаза нужному человеку.

Из этого вытекало, что Ким всегда надо было выглядеть «должным образом». Она никогда не выходила из дому — даже просто вынести мусор — без того, чтобы не быть тщательно одетой, причесанной и наманикюренной. В эпоху моды на очки «времен моей бабушки», растрепанных волос и линялых джинсов, в обществе, взбаламученном сексуальным взрывом, наркотиками и рок-н-роллом, Ким выглядела анахронизмом: юная леди в белых перчатках, будто сошедшая с экрана из фильма пятидесятых годов с участием Дорис Дэй.

Деньги были для Вестов постоянной проблемой. Им с трудом удавалось сводить концы с концами: они становились приходящими няньками и вообще брались за любую временную работу, даже с неполным рабочим днем. Как-то Ким посчастливилось сняться в телевизионном рекламном ролике, заказанном продавцом автомобилей для сельской местности, — она открывает дверцу подержанного «бьюика» и улыбается. Но на этом ее карьера модели и застопорилась.

— У нее слишком большой бюст, — сказали Бетт в одном из главных рекламных агентств. — Журналы мод «Мадемуазель» и «Очарование» предпочитают в качестве моделей девушек с менее пышными формами. Вообще-то сейчас делают операции по уменьшению груди… Вы на это не согласны? Что ж, тогда вам следует обратиться в журналы для мужчин.

Бетт пришла в ярость: «Гастлер»?! «Пентхаус»?! Ее Ким в роли «Подружки Месяца»? Можно ли представить себе менее подходящее занятие для невинной и неиспорченной девушки?!

Искусство — другое дело. Особенно настоящее искусство. Поэтому Бетт заинтересовалась предложением одного издателя принять участие в выпуске серий рекламных плакатов по этой тематике. То, что серия называлась «Экзотическая пресса», не имело значения, ведь цель ее носила чисто эстетический характер.

— Никакой обнаженной женской натуры, это богопротивно! — воздевал руки к небу мистер Будериан. — Мы используем классические сюжеты.

Каждая фотография будет представлять собой как бы новое прочтение шедевров живописи, уверял он Бетт, только центром их будут женские образы на фоне какой-нибудь американской достопримечательности. Мона Лиза в черном шифоновом платье на фоне Манхэттена. Боттичеллиевская Венера, выходящая из фонтана в Центральном парке, чья нагота целомудренно скрыта под великолепными волосами. Ким же видится ему «Спящей цыганкой» Руссо.

— Красота вашей девочки такого же призрачного, сказочного плана.

Вся серия направлена на общеобразовательные и воспитательные с точки зрения художественного вкуса цели. Он уже нанял фотографа-венгра, специалиста высшего класса; они ожидают широкого спроса на свою продукцию. И хотя гонорар Ким довольно скромен, отдача, «я имею в виду отдачу в лучшем смысле этого слова», от ее участия в проекте будет потрясающей.

По совету мистера Будериана Ким отправилась на следующий день в Музей современной живописи, чтобы посмотреть на картину Руссо. Она долго сидела перед ней, очарованная. Картина и вправду была какой-то призрачной, нереальной: смуглая женщина спит на земле, рядом с ней гитара. Одежда спящей приглушенных, размытых тонов. Пустынный пейзаж, озаренный холодным лунным светом… Над женщиной стоит лев с поднятым хвостом и опущенной головой.

Ким была озадачена. Что лев собирается делать: изнасиловать цыганку? Съесть ее? Да и существует ли он вообще — может, только в сновидении женщины? Кто ответит? Картина отвечала молчанием. Ким самой захотелось спать и видеть сны…

— Скажи мистеру Будериану, что я буду счастлива принять его предложение, — медленно сказала она матери, вернувшись вечером домой и все еще находясь под впечатлением от увиденного. Интересно, размышляла Ким, будет ли она фотографироваться с живым львом? И почему не выбрали для плаката темноволосую девушку? Ведь сама она настолько ярко выраженная блондинка! Впрочем, по сути своей они с матерью цыганки…

Дорога к славе, как позже отметила Ким, вымощена не только благими намерениями, но и обманом, глупой рекламой, надувательством, дешевым фарсом. Час в музее и полдня в студии на Десятой Западной улице привели к тому, что лицо Ким (уж не говоря об остальных частях тела) на выпущенных массовым тиражом плакатах появилось в клубах, барах, танцевальных залах чуть ли не по всей стране.

Все началось со льва.

— Льва арендовать невозможно, — объяснял ей Ласло Береш, пока она накладывала макияж. Это был добродушный венгр средних лет, говоривший на ломаном английском. — Или пантеру. Слишком дорого просят. А чучело — подделка, фальшивка! — он презрительно махнул рукой.

Вскоре его ассистент, молодой парень, который называл себя «Джимми-рулевой», притащил в студию большую картонную коробку. Ким заглянула внутрь.

— А он живой?

— Накачан снотворным, — заверил ее Джимми, — зовут Борисом.

— Не слишком ли мы отвлеклись от сюжета Руссо? — заметила Ким, обращаясь к Ласло.

— Свобода творчества, дорогая, — возразил тот с улыбкой.

Затем возникла проблема с костюмом. Назвать его прозрачным значило бы сильно преуменьшить эту его характеристику.

— Сквозь него же все видно! — воскликнула Ким.

— Не волнуйся, дорогая, мы задрапируем тебя Борисом… вот здесь… и там… это будет с таким вкусом! Ничего неприличного.

Ким осторожно дотронулась до Бориса. Он оказался на удивление теплым. Красивым. И определенно находился в летаргии.

— Мистер Ласло… сэр… Это… м-м-м, питон или удав?

— Откуда мне знать? — последовал ответ. — Разве я похож на специалиста по дамским сумочкам?

Ким рассмеялась и поблагодарила Всевышнего, что здесь нет ее матери: Ласло запретил ей присутствовать при съемках, заявив, что это помешает творческому процессу. О процессе можно было легко составить представление по снимкам, развешанным на стенах: это были исключительно фотографии женщин, в основном обнаженных, сделанных с налетом идеализирования. Когда доходило до восхваления красоты женского тела, Ласло Береш превращался в истинного художника.

Однако если бы Бетт бросила хоть один взгляд на эти шедевры, от которых Ким пришла в восторг, она бы схватила дочь в охапку и со скоростью, близкой к скорости света, поволокла бы ее прочь из мастерской с криком: «Мама знает лучше!» Но на сей раз лучше матери знала дочь. А Ласло вообще знал лучше, чем кто бы то ни было, она преклонялась перед его вкусом.

Через несколько минут Ким уже лежала на голубом шелковом покрывале, а Ласло суетился вокруг, выбирая для нее подходящую позу, делая пробные моментальные снимки, решая, как подправить ей прическу, как разместить змею и разные другие мелкие технические проблемы. Когда, наконец, все было готово, он попросил Ким снять платье.

— Без него лучше. Получатся просто великолепные фотографии!

Интуитивно Ким поняла, что он прав. Она подчинилась его просьбе, потом закрыла глаза и, ощутив какое-то странное томление, отдалась на волю его фотокамеры. Змея согревала ее своим теплом.

Когда сеанс закончился, ассистент помог Джимми упаковать Бориса, который уже начал подавать признаки жизни, обратно в коробку, и Ким оделась. В воздухе студии витало предчувствие триумфа.

Плакат с питоном был — даже трудно подобрать точное определение — возмутительным, смешным, сексуальным, остроумным, неприличным, бесстыдным, великолепным. Контраст между невинным, безмятежным, доверчивым как у самой Мадонны лицом Ким и пышными формами ее прекрасного тела, словно дышащего чувственностью, поражал воображение. Плакат получил название «Сон девственницы» и произвел впечатление столь же двойственное, что и картина-прототип. Ким хотелось думать, что Дуаньер Руссо отнесся бы к нему с одобрением.

— То ли красотка трахает змею, то ли наоборот, — заметил один оптовик, оформляя заказ на плакат. — Я возьму три тысячи и, может, даже оставлю парочку для себя.

В масштабах страны было продано несколько сотен тысяч экземпляров «Сна девственницы», но Ким с этого ничего не имела, так как подписала документ об отказе от получения процентов с продажи, и ей был заплачен лишь единовременный гонорар. Зато Ким получила нечто, может, даже более ценное — известность.

О ней написали в «Пиплз Мэгэзин», напечатали пасквиль в «Гарвардской сатире», ее пригласили на передачу «С добрым утром, Америка!», иногда узнавали на улице. Она появлялась на открытиях новых торговых центров, автошоу и съездах виноторговцев. Для одних она была объектом шуток, для других — секс-символом. Казалось, до настоящей славы осталось лишь руку протянуть…

Иногда ей платили за то, что она делала, но чаще Ким получала в награду все более широкую известность. К чему это ее приведет, Ким не представляла. Продолжать болтаться по городу на всякие презентации и торжественные и неторжественные мероприятия? Подцепить богатого мужа? Хорошо хоть Бетт пока казалась умиротворенной: ее дочь наконец-то стала настоящей мини-знаменитостью.

Ее благодушие способствовало тому, что Ким стала чаще выезжать в свет, умело разыгрывая роль классической «загадочной блондинки». Не будучи актрисой в полном смысле этого слова, который вкладывают в него представители актерской гильдии, она не знала себе равных в искусстве лицедейства. Живя бок о бок с Бетт, она научилась склонять голову в случае необходимости, располагать людей в свою пользу, сглаживать конфликтные ситуации, выглядеть счастливой по заказу. Имея дело с незнакомыми людьми, могла быстро подстраиваться под их настроение и мимикой и жестами показывать, что разделяет его: если она выслушивала грустную историю, ее глаза увлажнялись, если веселую — она с удовольствием смеялась; ее обычная улыбка как бы говорила: «Какой вы замечательный человек!», и улыбка эта была полна обещания. Репортеры обожали Ким.

Да, она не умела ни петь, ни танцевать. Но она умела делать приятное людям — это было ее профессией.

У Ким появился даже официальный «личный эскорт» — всем известный холостяк, тоже своего рода мини-знаменитость ее уровня. Они познакомились на открытии нового стадиона.

Его звали Пьер Воксмэн, его отец владел сетью розничных магазинов, и Пьер обладал приличным состоянием. Это был толстенький коротышка с пухлой нижней губой, несколько отставший в половом развитии и потому безобидный как муха. По-настоящему он увлекался лишь спортом (его коллекция бейсбольных мячей оценивалась знатоками довольно высоко) и хотел только, чтобы его считали настоящим мужчиной.

— Ты будешь вроде Мэрилин Монро, а я — вроде Джо Димаджио, — предлагал Пьер, когда они с Ким отправлялись куда-нибудь вместе. Стало быть, ей полагалось надеть свое самое сногсшибательное и сексуальное платье и виснуть на Пьере на глазах у публики в течение всего вечера.

Рядом с такой секс-бомбочкой, как Ким, выказывающей ему обожание и любовь, он чувствовал зависть остальных лиц мужского пола, и этого ему было вполне достаточно. Счастливчик Пьер! Он представлял Ким как свою невесту. На самом деле они даже ни разу не поцеловались наедине. Ким жалела его…

Пьер водил ее по шикарным ресторанам, где она удовлетворяла свое пристрастие к изысканным блюдам. Ким сопровождала его на спортивные мероприятия (которые были в высшей степени скучны) и на представления, которые давались на Бродвее и были одним удовольствием. Их имена часто появлялись в газетных колонках светских новостей. В качестве благодарности за эти услуги Пьер выдавал Бетт ежемесячно деньги на туалеты для Ким, а когда они перебрались в небольшую, но миленькую квартирку в верхней части Ист-Сайда, помогал с платой за ее аренду.

При сложившейся ситуации ходить в «невестах» Пьера было совсем необременительно. Если же Ким хотелось чего-нибудь романтического, она читала Барбару Картлэнд. Ничего страшного, ее время еще обязательно придет!

Кеймбридж

— …я пришел за своей зажигалкой.

С этими словами он вошел в жизнь Аликс и круто изменил ее.

Но Аликс, еще не подозревая об этом, просто постаралась скрыть свое изумление.

— Входи, пожалуйста, — пригласила она молодого человека в линялых джинсах и поношенной кожаной куртке.

Сэм-Хьюстон Мэттьюз переступил порог и прошествовал мимо нее прямо в гостиную. День стоял чудесный, и комната была залита лучами полуденного солнца. Солнечные блики отражались в стекле, скользили по китайскому фарфору, ласкали стол из вишневого дерева, что придавало обстановке комнаты еще большую изысканность.

— Как у тебя красиво! — такого возгласа ждала от неожиданного гостя Аликс. Обычно все, кто приходил к ней в дом, не могли от него удержаться, прежде чем усесться в ожидании, пока хозяйка предложит им что-нибудь выпить.

Но вместо этого, игнорируя присутствие хозяйки, Сэм будто совершал инспекционный осмотр. Аликс наблюдала за ним, ошеломленная его бесцеремонностью, пока он по очереди рассматривал каждый находящийся в комнате предмет, будто иностранный турист на местном базаре. Он прочитал названия книг, просмотрел печатные издания, повертел на свету антикварное пресс-папье, погладил висящие на стене английские часы-ходики, окинул себя взглядом в зеркале, оправленном в серебряную раму с позолотой… Слон в посудной лавке, подумала Аликс, ожидая, что в любой момент ее сокровища могут быть разбиты или поломаны. Но она зря волновалась, потому что передвигался он с кошачьей грацией. И глаза у него были кошачьи — миндалевидные, серо-зеленые с желтыми искорками. Каждую фарфоровую вещицу он брал своими здоровенными лапищами с величайшей осторожностью.

— А это для чего? — поинтересовался он, взяв в руки какой-то предмет.

Аликс взглянула.

— Это декоративные ножны из слоновой кости. Девятнадцатый век, Япония.

— Понятно. — Сэм бросил свою куртку на пол и плюхнулся на плюшевый диван, скорее позабавленный, чем заинтересованный. — Значит, вот как живут богачи… Славно, Брайден. Очень славно.

До этой минуты Аликс с трудом удерживала себя от звонка швейцару, чтобы тот выставил этого наглеца, — насколько она уже знала Сэма, он мог взбунтоваться, если бы она сама попробовала это сделать. Теперь в ней боролись любопытство и негодование. Победило любопытство:

— Как тебе удалось пройти мимо швейцара? Это здание строго охраняется.

— А я мастак проходить всюду незамеченным.

— Другими словами, ты прокрался тайком. Ладно, еще вопрос: откуда ты узнал, где меня найти? Я ведь тогда назвала ненастоящее имя.

— Ты как Румпельстилцкин.[7] — Он самодовольно усмехнулся и зажег сигарету. — Тоже мне, большой секрет! Тебя засекла на митинге Марси Хендрикс. Кстати, она была крайне удивлена. Ее буквальные слова: «Нет конца чудесам!»

— А, старина Марси! — Аликс помнила ее по Вэлсли: сексапильная, вычурно одевающаяся блондинка, ничего больше. — И что еще она сказала?

— Что ты была жутко самоуверенной. Прямо-таки нахалкой. Это меня и заинтриговало. Лично для меня нет ничего сексуальнее нахальной женщины… разве что нахальная женщина с потрясающими ножками.

Но Аликс была настроена весьма скептически: если уж она его настолько заинтриговала, почему он так долго выжидал, прежде чем связаться с ней? И решила вытянуть из него побольше.

— Марси такая привлекательная девушка… — покатила она пробный шар. — Очень миленькая. Ты ее хорошо знаешь?

Сэм скрестил на груди руки и ухмыльнулся:

— Она хорошо делает минет.

Аликс вспыхнула:

— Хочешь меня шокировать?

— А что, удалось?

— Нет… да… немного. Это было не слишком галантное замечание.

Сэм фыркнул:

— Галантность! Что за допотопное слово! Оно древнее твоих ходиков. Я не из галантных мужчин, Брайден. Привыкай к этому. Кроме того, мы и живем в совсем не галантное время. Впрочем, если разговор на тему секса тебе неприятен, почему бы тебе не сыграть роль галантной хозяйки и не сварить мне кофе? Черный. Без сахара.

Внезапно Аликс почувствовала себя неловко, стоя перед ним в небрежно накинутом халате и с закрученными в полотенце волосами.

— Конечно, если только ты подождешь, пока я надену что-нибудь…

— Менее удобное?

— …Что-нибудь другое.

Не имело смысла говорить ему нечто вроде «чувствуй себя как дома», потому что гость уже скинул кроссовки и положил ноги на журнальный столик. Она повесила на вешалку его куртку. От нее пахло терпким мужским запахом. Аликс вышла переодеться.

Когда она вернулась — уже в блузке и слаксах, с кофе и бисквитами, — Сэм сидел на полу и перебирал пластинки.

— Что конкретно ты ищешь?

— Ключ к душе Аликс Брайден.

Он рылся в стопке, иногда одобрительно хмыкая, то и дело комментируя свои впечатления:

— Прекрасно!.. Безвкусица!.. Неплохо, но в исполнении Гленна Голда лучше… — Он поднялся с пола, снова плюхнулся на диван и глубоко вздохнул: — Если я правильно понял, ты тяготеешь к Баху и Малеру.

— Это мои любимые композиторы.

— Бах и Малер… — Он скрестил руки. — Склонность к сублимации[8] и обостренная чувствительность.

— Это следует воспринимать как диагноз?

— Это только наблюдение.

— Мне бы надо возбудить дело о вторжении в частную жизнь…

Он улыбнулся. Несмотря на наглый вид, у него была милая мальчишеская улыбка. «Видишь? — говорила она. — На самом деле я совсем ручной».

Аликс тоже улыбнулась и разлила кофе по чашкам.

Если вначале она и была настороже, ожидая, что он немедленно набросится на нее, то теперь успокоилась, а потом даже почувствовала некоторое разочарование. Потому что в течение последующего часа похоже было, что Сэму-Хьюстону Мэттьюзу куда интереснее разглагольствовать о Жизни с большой буквы, чем пытаться сравнить Аликс с Марси Хендрикс с точки зрения орального секса.

Он перескакивал с одной темы на другую: Никсон, Малер, мексиканская кухня, достоинства и недостатки симфонических оркестров Америки… У него было собственное мнение по любому вопросу, по большей части абсурдное, но всегда интригующее. Ему нравилось рассматривать мир с позиции стороннего наблюдателя, чтобы иметь возможность судить о нем с новой, выгодной для себя точки зрения. И ни разу в его голосе не прозвучала хотя бы нотка сомнения в собственной правоте.

— Ты, разумеется, шутишь! — пыталась смеяться Аликс, когда он лепил нечто совсем уж несусветное: например, утверждал, что кардинал Кашинг занимался растлением малолетних, или пророчествовал, что третья мировая война разыграется между Россией и Китаем.

— Держу пари, твой старик — большой фан Джона Вэйна. Особенно в «Зеленых беретах»! — И Сэм разразился громким клокочущим смехом, идущим из самой глубины его могучей груди.

— Мой отец вообще никогда не ходит в кино, — возразила Аликс.

Она уже начинала подозревать, что эту словесную перепалку Сэм затеял с целью выудить из нее побольше, и это доставляло ей беспокойство: ей было неприятно выворачивать душу наизнанку. Никогда не знаешь, как люди могут воспользоваться твоей откровенностью. Но Сэм не отлипал.

Какой бы темы они ни касались, будь то политика, искусство или положение женщины в обществе, он отстаивал свою точку зрения с упорством, в котором было мало логики, а уж элементарного здравого смысла — и того меньше.

— Я прав! — твердил он. — И ты сама знаешь, что я прав!

Половина из того, что он говорил, была достаточно убедительной, зато другая — полным бредом. И все-таки его даже самые эпатажные умозаключения возбуждали ее своей страстностью. Новизной. И хотя она поеживалась, выслушивая их, ей ужасно нравилось смотреть, как двигаются его губы, глаза, когда он говорит. В нем чувствовались сильное мужское начало и сексуальность.

«Если он сделает первый шаг, — решила Аликс, — я с ним пересплю». Скорее всего, это будет любовник на одну ночь — непохоже, чтобы он отличался постоянством, — но даже в этом случае терять ей нечего.

Она незаметно придвинулась к нему поближе. Ей хотелось, чтобы он дотронулся до нее, обнял за плечи, как тогда, на Гавернмент-сквер… Но ему, казалось, было вполне достаточно простой болтовни. За исключением какого-то одного случайного, чисто театрального жеста, он держал свои замечательные руки при себе.

За разговором Аликс выяснила, что ему двадцать восемь лет, что он сын скорняка и бывший студент Джуллиардской школы в Нью-Йорке, где, по его словам, он был протеже самого Леонарда Бернстайна. Несмотря на свой талант, он решил бросить музыкальную карьеру.

— Слишком много надо было бы выпендриваться, — сказал он. — А мне не хватает хороших манер.

Сэм закурил сигарету с «травкой».

— А ты употребляешь? — спросил он.

— Иногда, — ответила она. — Нечасто. Я ведь учусь на юриста. Мне надо быть осторожной со всем этим.

— Почему? Чтобы не потерять шанс получить место штатного юриста в какой-нибудь корпорации? Ладно, вперед с песнями! Я никому не скажу. — Он протянул ей сигарету. На какое-то мгновение их пальцы соприкоснулись. — Знаешь, Брай…

— Меня зовут Аликс.

— Это мальчишеское имя, и я не собираюсь тебя так называть. Я хотел объяснить, что в тот день, когда мы встретились, заинтересовало меня в тебе: этакая доля безрассудства. Страстность. Способность поддаться настроению типа «будь я проклята, если этого не сделаю!» Думаю, ты и в сексе такая же: дикарка — у меня на таких слюнки текут… И вдруг выясняется, что не такая уж ты и безрассудная в итоге… Не настолько, чтобы назваться своим настоящим именем… — Его кошачьи глаза сузились. — Я много думал о тебе эти несколько недель. Ты бы даже удивилась, как много.

— В каком смысле? — Аликс залихорадило.

— Я пытался представить себе, какая ты в постели, хотя это далеко не все: насчет этого-то я думаю применительно к любой женщине. А вот применительно только к тебе… — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я пытался представить, насколько изобретательной ты можешь быть в любви. Насколько пылкой… Как будут изгибаться твои брови в момент возбуждения — как крылья чайки… Но больше всего я думал о том, кто ты: революционерка или дочка богача? Я не понимал, как ты можешь так раздваиваться. И до сих пор не понимаю. У тебя так во всем, да, Брайден? Малер и Бах. Американские горки и маятник ходиков. — Он опять скрестил руки на груди, словно ожидая чего-то. От нее?

В наступившей тишине она слышала только биение своего сердца и чувствовала, как пульсирует кровь в жилах. Последние лучи заходящего солнца просачивались сквозь жалюзи широкими золотыми пластами. Внезапно Аликс поднялась, провела рукой по альбомам с пластинками и, выбрав одну из них, поставила на стереопроигрыватель.

Малер. И не надо ничего объяснять. Сэм узнает музыку — и все поймет. Из динамиков медленно полились звуки Четвертой симфонии — резкие, чувственные, сладострастные… С восхищенной улыбкой Сэм зовуще протянул к Аликс руки.

Она молча скинула кофточку и, присев на пол, положила голову ему на колени, почувствовав щекой его восставшую мужскую плоть.

Сэм запустил пальцы в ее еще влажные волосы.

— Чудесно… — пробормотал он и, приподняв ее голову, впился ей в губы долгим поцелуем. — Чудесно…

От него пахло медом, корицей, абрикосами, ванилью — всеми самыми дивными ароматами на свете, такими же насыщенными, как и звуки музыки, обволакивавшие их. Они медленно раздели друг друга и легли на диван, купаясь в сгущающихся сумерках, переплетясь в бесконечном объятии, познавая друг друга губами и руками.

— К черту эти жемчуга! — сказал он, пытаясь расстегнуть замочек.

— Они остались от моей матери…

— Сними их! Там, куда мы отправляемся, я хочу быть только с тобой. Ты и я, Брайден. Ты и я.

Музыка давно кончилась, и только откуда-то издалека, за пределами обозримого и разумного, доносились вскрики женщины, уносящейся ввысь на волнах блаженства. Аликс никогда раньше не слышала ничего подобного.

А потом она начала смутно осознавать, что это ведь ее собственный голос, это из глубины ее естества рвется наружу ее наслаждение… Она любила его. Любила его тело, его запах, его вкус. Ей нравились слова, которые он шептал ей на ухо, — ласковые ругательства, нежности, непристойности. Для нее все это было непривычно — абсолютно новый любовный лексикон! Никто никогда с ней так не разговаривал. И не любил ее так — неистово, до полного самозабвения.

В объятиях Сэма Мэттьюза она теряла и вновь обретала себя. «Если даже я умру сегодня ночью, — подумала Аликс, закрывая глаза, — это уже не будет иметь значения, потому что я познала рай на земле».

Да, это был рай. И это был ад. Это была любовь, которую Аликс даже не могла себе представить в своих розовых фантазиях о белых рыцарях, принцах, лебедях и так далее, потому что Сэм-Хьюстон Мэттьюз ни в малейшей степени не был Лоэнгрином. Мир должен был перевернуться, прежде чем он подчинился бы основным правилам хорошего тона — например, открыть перед Аликс дверь или подать ей пальто, не говоря уж о более широких жестах.

Если он опаздывал, ему и в голову не приходило позвонить и предупредить об этом. Если она обвиняла его в невнимании, он тут же уличал ее в чрезмерно развитом инстинкте собственника. Они часто спорили, иногда довольно резко, но Сэм всегда все улаживал в постели.

— Ну что, — говорил он, доведя ее до полного изнеможения, — разве это не лучше, чем какие-то слюнявые словесные извинения?

Короче говоря, в его власти было сделать Аликс счастливой, озлобленной, сердитой, ревнивой, оскорбленной… Но самое главное — он давал ей ощущение того, что она любима.

«Брай» — называл он ее, и у него это звучало эротично. Иногда — «Брайди», и невольный брачный[9] подтекст наводил Аликс на глупые мысли.

И все же, несмотря на потрясающие сексуальные отношения, на то, что они могли говорить друг с другом бесконечно, ей никак не удавалось прибрать его к рукам.

Сэм был непредсказуем, вторгаясь в ее жизнь на несколько часов или дней — в зависимости от настроения — и исчезая, ломая все ее планы. Он врывался как порыв ветра, хлопая дверью, обрушиваясь на Аликс с любовью, поцелуями, страстью, энергией. А затем в мгновение ока уносился на какой-нибудь митинг, оставляя после себя хаос скомканных простыней, переполненных пепельниц, разбросанных журналов, книг и разрозненных носков. Он мог заскочить буквально на минутку или, наоборот, исчезнуть надолго. У него не было телефона, он не считал необходимым отчитываться перед Аликс в том, как проводил время без нее. Разве только мог сообщить, что был ужасно занят «важными делами, малышка, насущными проблемами». У Аликс хватало ума не пытаться обуздать его.

Вначале, когда он буквально закружил ей голову своим бешеным любовным напором, она предполагала, что его сумасбродное поведение объясняется статусом дезертира: после сожжения повестки он находился в бегах. Но однажды ночью он проговорился, что его уже призывали на службу несколько лет назад и медкомиссия дала ему освобождение из-за шумов в сердце.

Аликс и обрадовалась тому, что он не преступник, и почувствовала себя обманутой.

— Значит, то аутодафе на Гавернмент-сквер было просто-напросто представлением? Розыгрышем?

— Это была символическая акция, Брай. А символ всегда может обернуться самой настоящей реальностью.

Но больше всего ее беспокоила убежденность Сэма в том, что сексуальная верность — буржуазный пережиток.

Она восприняла это в том смысле, что он по-прежнему спит с Марси Хендрикс или, по крайней мере, пользуется ее услугами. Эти подозрения перешли в уверенность, когда через месяц после начала их романа она столкнулась с Марси в магазине Бонвита, где та покупала нижнее белье.

— Я слышала, ты встречаешься с Хьюстоном… — сказала Марси, рассматривая на свет нечто воздушное.

— Хьюстоном? — Аликс понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, кого та имеет в виду, и вспомнить, что Сэм пользовался разными именами в общении с разными людьми. У него была как минимум дюжина фальшивых удостоверений. Прежде чем Аликс успела ответить, Марси рассмеялась и положила свою покупку на прилавок — это были персиковые шелковые трусики, обильно украшенные оборочками и кружевом.

— И такие же, только черного цвета! — распорядилась Марси, обращаясь к продавцу, а потом с удовлетворенной ухмылкой повернулась к Аликс:

— Полный разврат… Но Хьюстон буквально тащится, когда я надеваю сексуальное нижнее белье! Он говорит, что в них я выгляжу как голливудский вариант первоклассной французской шлюхи.

— Не знала… — сухо отреагировала Аликс.

Когда Сэм заявился к ней в следующий раз, она была в ярости.

— Как ты можешь заниматься любовью и с этой идиоткой, и со мной?! И со сколькими еще, хотела бы я знать?

Сэм рассмеялся:

— Уверяю тебя, ты этого вовсе не хочешь!

Но тем не менее он весь вечер был необыкновенно нежен, почти полон раскаяния. Он признался ей в любви и принялся рассказывать об отношениях Жана-Поля Сартра и Симоны де Бовуар.

— Два совершенных мозга, — разглагольствовал он, — мужчина и женщина, которые наслаждались полной близостью и полной свободой!

Он объяснил Аликс разницу между «необходимой» и «случайной» любовью. Так, несмотря на то, что Аликс ему необходима, он имеет право и на случайные, мимолетные связи.

То, что для мужчин давно уже истина, для женщин не менее важно: люди не могут быть предметом собственности, а личная свобода предполагает, кроме всего прочего, и свободу в обретении разностороннего сексуального опыта.

— Только и всего!

— Чушь собачья! — воскликнула Аликс, заливаясь слезами. — Довольно затейливый способ дать мне понять, что я всего лишь одна из толпы!

— Ну почему женщины субъективны до такой тупости! — застонал он в ответ, на что Аликс с жаром возразила:

— Нет!

Но, как всегда, последнее слово осталось за Сэмом: он заключил ее в свои объятия.

— Не ревнуй, Брай… Я с ума по тебе схожу. Давай лучше определим ситуацию так: с Марси я трахаюсь, а с тобой — занимаюсь любовью. — После чего они трахались — или занимались любовью? — до самого рассвета.

И хотя он и не помышлял пересмотреть свою точку зрения насчет несовместимости радикальных политических взглядов и моногамии, впоследствии он стал чаще оставаться ночевать у Аликс, как бы убеждая ее в том, что Марси в трусиках персикового цвета потерпела полное фиаско.

Однажды он привел Аликс к себе «на хату» — в нелегальную квартиру в старом районе улицы Норт-Энд.

Она пришла в ужас: как он мог так жить?! Закопченные окна, всюду тараканы, вонь от протекающих канализационных труб и остатков протухшей пиццы… В квартире обретались также: страшенного вида «полковник» Армии освобождения Анголы, два студента-недоучки, исключенные из колледжа, метеоролог из Чикаго, несовершеннолетняя беглянка из дому по имени Кэти, которая обычно слонялась по жилью в одной мужской рубашке не по размеру и, по признанию Сэма, могла завалиться в постель с самым распоследним солдатом.

Сэм спал в углу комнаты на брошенном на пол матрасе. В одиночестве, как надеялась Аликс, хотя и не могла уже за это поручиться. Больше она туда не приходила.

На следующий же день она вручила Сэму ключ от своих апартаментов и сказала, что он может приходить и уходить когда пожелает. Что он и делал.

«Отель „Брайден"» — так называл он ее хоромы. Появившись, он тут же отправлялся в ванную и долго блаженствовал под горячим душем, после чего растирался ее пушистыми махровыми полотенцами, которые затем бросал на пол. Для человека радикальных взглядов у него оказались вполне буржуазные замашки…

Аликс предложила ему переехать к ней.

— Все чистые полотенца в твоем распоряжении, — не преминула она поддеть его. Но Сэм, как обычно, перевернул все с ног на голову:

— А почему бы тебе не переехать жить ко мне, Брай? Много комнат… Всегда можно бросить на пол еще один матрас.

Аликс вздохнула:

— С тобой невозможно говорить серьезно.

— Почему же, возможно.

— Но… но… — залепетала она.

— Что «но»? Чем ты боишься там заразиться? Нищетой?

— А что хорошего в нищете? — парировала она. — Ее узнаешь по запаху и в прямом, и в переносном смысле слова! Зачем, объясни мне, жить в дыре, когда можно пользоваться некоторыми удобствами цивилизации — такими, например, как горячая вода и центральное отопление? Я заметила, что это и тебе самому нравится! И ведь ты сам вырос не в трущобах! Речь тут идет о здравом смысле. Если мы с тобой будем жить как бродяги, общество не станет ни на йоту счастливее, а мы только попусту растратим силы. Дорогой, переезжай ко мне! А если это задевает твою гордость, и ты не хочешь жить за счет женщины, что ж — за квартиру уже заплачено!

— Меньше всего меня волнует жизнь за счет женщины.

— Тогда в чем же дело? Ты же не отнимаешь у бедняков последний кусок хлеба!

Сэм фыркнул:

— По-моему, довольно странное замечание, принимая во внимание, откуда взялось все это, — он обвел рукой комнату. — Шелковые простыни, китайский фарфор…

— У меня нет шелковых простыней, — вмешалась было Аликс, но он не обратил на нее внимания.

— … и серебряный чайный поднос — все это подарки Брайдена-бомбардировщика. И каждый милый пустячок оплачен кровью ни в чем не повинных вьетнамцев. Не то чтобы твой отец был хуже любого другого чертова империалиста… Все они одинаковы. Нет такого понятия — чистые деньги.

Когда Аликс возразила, что компания отца производит не только аппаратуру для бомбардировщиков, но и много других полезных вещей, Сэм попросту наорал на нее:

— Знаешь, в чем твоя проблема, Брай? Ты занимаешь позицию стороннего наблюдателя, а не действующего лица! Тебе так легче: ты хочешь произносить правильные речи, придерживаться благородных взглядов, а возвращаться сюда, в дом с привратником, нырять в свою уютную постельку, натянув на себя простыню — шелковую или какую другую — и при этом прекрасно себя чувствовать! Ни в чем себе не отказывать, уж не говоря о том, чтобы познать страдания или бедность… Я не говорю, что в тараканах или испорченном сортире есть что-то возвышенное — все это действительно неэстетично и антисанитарно… Но я, по крайней мере, не веду себя как страус, засунувший голову в песок!

— Лицемер! — Аликс была уязвлена. — Все это туфта, особенно когда об этом говорит тот, кто привык трахаться с девушками из обеспеченных семей: со мной, с Марси Хендрикс в ее импортном нижнем белье…

Они кричали друг на друга до тех пор, пока сосед снизу не начал стучать в потолок, после чего Сэм, схватив пиджак, вылетел из квартиры, хлопнув дверью и бросив ей зловещее: «Увидимся…»

Несколько дней Аликс агонизировала. Она ненавидела Сэма. Тосковала по нему. Желала, чтобы он навсегда убрался к черту… И готова была продать душу тому же черту, чтобы снова почувствовать родные прикосновения. Хотя бы еще разочек! Доходя до абсурда, она представляла, как переезжает к нему, в его дыру: нанимает уборщицу, приглашает водопроводчика, бригаду по уничтожению тараканов — словом, делает его берлогу пригодной для жилья. И только вспоминая во всех деталях свой визит туда, людей, там обитающих, могла подавить в себе этот порыв.

Она никогда не сможет жить в таких условиях! Спать на полу на матрасе! И почему она должна это делать? В конце концов, она Аликс Брайден из Прайдс-Кроссинга!

Прошла неделя. От Сэма не было никаких вестей. Она переживала ужасно. Наконец, отбросив всякую гордость, Аликс подкараулила его на одном из митингов. Уже через час они были у нее в квартире и набросились друг на друга как изголодавшиеся по сексу дикие кошки. Она не спрашивала его, где он был и с кем — важно было лишь то, что они снова вместе. Аликс дала себе слово, что больше они не расстанутся, и она всеми мерами будет удерживать его при себе.

В ту зиму, чтобы доказать, что она не «сторонний наблюдатель», а отзывчивая и страстная женщина, Аликс развила бурную деятельность: распространяла листовки, участвовала в демонстрациях протеста. В начале каждого месяца она жертвовала большую часть своих денежных поступлений на нужды движения за гражданские права. Чего еще мог требовать от нее Сэм?

Но Аликс беспокоило, что ее жизнь стала походить на лоскутное одеяло.

В Гарварде она была хорошей студенткой, членом редколлегии журнала «Юридический обзор». В Прайдс-Кроссинге — почтительной дочерью, раз в неделю наведываясь туда на ужин и партию в шахматы. С Сэмом — любовницей, помощницей, мятежницей.

Ах, если бы! — мрачно размышляла Аликс. Если бы она могла слить все эти образы в один! В одно гармоничное целое…

Но для того, чтобы это произошло, необходима была встреча отца с Сэмом. Аликс с трудом представляла себе эту сцену: оба мужчины придерживались диаметрально противоположных взглядов, они были разными во всем. И так как отца изменить было невозможно, «сдаться» должен был Сэм.

Поначалу она была настроена оптимистично. Почему бы и нет? Сэм умница, легко ориентируется в различных ситуациях и, как хотелось думать Аликс, его можно «укротить». И потом, он обожает ее. Она надеялась, что под ее влиянием он постепенно освободится от наиболее безумных своих идей, будет носить нормальный костюм с галстуком, следить за своей речью, вернется к образу жизни среднего класса, к которому принадлежал по происхождению, и проявит себя достаточно презентабельным для будущего зятя.

Но с течением времени его настрой становился все мрачнее, страннее, а их отношения начали приобретать некий налет клаустрофобии: они редко выходили куда-нибудь вместе, а чаще оставались в постели и либо разговаривали, либо читали, либо занимались любовью.

Если он был в хорошем расположении духа, то становился необыкновенно внимательным к ней. Несмотря на все свои благие намерения «вогнать Сэма в рамки», Аликс буквально таяла от его ласки. Он мог заставить ее почувствовать себя не просто любимой, но и красивой.

Положив голову ей на колени, он читал стихи, а она чувствовала, как мурашки бегут по коже от возвышенности момента. Никто и никогда так не любил ее!

И все-таки уже через несколько часов он мог исчезнуть, не сказав ни слова…

Скрытному по натуре Сэму и в голову не приходило ввести Аликс в свой круг. Впрочем, она тоже испытывала сомнения относительно того, как этот необузданный человек вписался бы в компанию ее гарвардских друзей. О том, что он вел запутанную, отличную от нее жизнь, свидетельствовали его телефонные счета. Он звонил только тогда, когда Аликс спала или занималась, причем его голос становился тихим и невнятным. Она никогда ни о чем его не расспрашивала: бесполезно — он бы все равно ответил что-нибудь типа «на самом-то деле тебе это безразлично». И, наверное, был бы прав.

Так что пакт под кодовым названием «Сартр — де Бовуар» действовал.

Аликс винила себя в пассивности. Потому что, как бы ни сходила она по нему с ума, она была уже не в состоянии воспринимать мир «по Сэму Мэттьюзу», так же, как не могла с прежним благоговением относиться, скажем, к заповедям католицизма.

К весне она оставила всякую надежду сделать из Сэма представительного жениха — по крайней мере, с точки зрения своего отца: она не сомневалась, что оба мужчины возненавидят друг друга с первого взгляда и навсегда. А потому продолжала вести тройную жизнь: Гарвард, Сэм, Прайдс-Кроссинг.

С наступлением лета вместо того, чтобы начать практику в филиале семейной юридической фирмы, Аликс вступила в Кеймбриджский союз адвокатов. Его коллектив состоял в основном из юристов-энтузиастов и студентов юрфака, которые оказывали бесплатные услуги нуждающимся неимущим людям: женам, избиваемым мужьями, преступникам мелкого калибра, жильцам, которым грозило выселение из своих домов… Работать приходилось по семь дней в неделю, и Аликс головой окунулась в эту деятельность. Ей нравилось думать, что она продолжает своего рода традицию: один из ее предков был священником-аболиционистом, другая — суфражисткой,[10] приковавшей себя к перилам мэрии в борьбе за свои гражданские права.

Таким образом, деятельность в созданном союзе была для нее как бы компромиссом между принадлежностью к миру отца и миру Сэма.

— Это добровольная работа, — говорила она по телефону мачехе, объясняя свои все более частые отсутствия за традиционными семейными обедами по субботам, — и весьма достойная.

Однажды, вернувшись днем с работы, Аликс обнаружила отцовский роллс-ройс перед своим домом и шофера, стоящего на страже у дверей.

— Добрый вечер, мисс Аликс. — Биллингз прикоснулся рукой к козырьку форменной фуражки. — Мистер Брайден ждет вас к обеду в семь часов.

Вздохнув, с одной стороны, с облегчением, что Сэма не было дома (можно представить, в какой фарс он превратил бы появление машины и шофера!), а с другой — с сожалением о потерянном вечере, Аликс поднялась к себе. Она понимала, что сопротивляться бесполезно, и все-таки была разгневана: какое право имел Льюис Брайден «похищать» ее таким образом? Времена изменились, и Аликс тоже.

Игра в шахматы и болтовня у камина, которые когда-то были самым главным в ее жизни, теперь превратились в тяжкое испытание. Имея дело с отцом, она могла либо спорить с ним, либо лгать. Что же из этого скудного арсенала будет использовано сегодня вечером?

Усаживаясь на скрипучее кожаное сиденье, Аликс размышляла, как долго все это может продолжаться. Как долго сможет она сдерживаться и не показывать своего критического отношения — которое все ширилось и крепло, особенно под влиянием Сэма, — к происходившему вокруг?

Взгляды отца, бывшие когда-то для нее незыблемыми, теперь казались ей ограниченными, эгоистичными. Но он никогда не признавал своих ошибок. По мнению Льюиса, деньги автоматически придавали законную силу всем его действиям: для него быть богатым значило быть правым Идеи, исходящие от бедняка, еще могли быть истолкованы как невежество или предрассудки, но в устах миллионера они же звучали всегда как само Евангелие. Однако Аликс, работая со своими неимущими клиентами, начинала относиться ко всему этому иначе.

Осознание того, что мнение Льюиса Брайдена по любому поводу — начиная с глобальной политики и кончая мини-юбками — не является истиной в последней инстанции, происходило для Аликс болезненно. Возможно, Сэм был и прав: с властью можно общаться только с позиции силы — к такому выводу она пришла в результате размышлений.

И все-таки Брайден был ее отцом, и она надеялась, что предстоящий вечер пройдет более или менее гладко…

После памятной стычки в День Благодарения вьетнамская тема считалась табу. Но с каждым разом список запретных тем расширялся: гражданские права, профсоюзы, налоговая реформа, государственное устройство… И пусть Аликс не хотелось постоянно спорить с отцом, у нее все же нельзя было отнять право на то, чтобы с ней обращались как со взрослым, мыслящим человеком.

После ужина они с Льюисом отправились в библиотеку на очередную партию в шахматы. Во время игры — а отец был в особенно хорошей форме — ее обида все же выплеснулась наружу.

— Я бы предпочла, чтобы ты не посылал за мной машину! — выпалила она.

— Почему? — Льюис обдумывал следующий ход.

— Во-первых, она заняла много места — перекрыла чуть ли не половину улицы, а во-вторых, она уж слишком бросается в глаза. Большинство моих друзей — студенты, у которых нет много денег. Сомневаюсь, что они могут позволить себе иметь хотя бы фольксваген. Я лично чаще всего пользуюсь велосипедом — как все. Если бы меня увидели в этом шикарном автомобиле с шофером… — она всплеснула руками.

Он поднял голову от шахматной доски.

— Ты хочешь сказать, что стыдишься быть дочерью Льюиса Брайдена? — Он передвинул слона. — Шах.

— О Боже, папа! — Интересно, с каких это пор он начал говорить о себе в третьем лице? — Я просто говорю, что хочу жить как обычная, нормальная студентка.

— И что делать? Курить «травку»? Бросать бутылки с «коктейлем Молотова»? Валяться в постели с последним отребьем? Твой ход, Аликс.

Аликс охватило смятение: как можно в чем-то убедить человека, который считает, что никогда не ошибается!

— Мне двадцать три года, папа, и я считаюсь разумным человеком. Предоставь мне хоть маленькую возможность иметь собственную точку зрения! Я надеюсь, что ко мне будут относиться не только как к дочери Льюиса Брайдена. А у тебя выходит, что это чуть ли не профессия. Кроме того, я не согласна с твоим замечанием по поводу «последнего отребья». То, что я не каждую неделю приезжаю домой, вовсе не означает, что… — она рывком передвинула своего короля, — … я лечу в тартарары.

— А вот сейчас, моя дорогая, ты сделала неверный ход. — Он опять оторвался от доски и уставился ей прямо в глаза: — Не заблуждайся, Аликс, и не думай, что можешь ввести в заблуждение меня. Меня вообще трудно провести, что легко могут подтвердить мои конкуренты. Я точно знаю, что происходит в твоей жизни в каждый конкретный момент: знаю, кто, что, когда. Я знаю того негодяя, с которым ты связалась, — из числа недовольных, которые пытаются подорвать устои нашего общественного строя своими прожектами и тунеядством. Неудачники, неспособные удержаться ни на одной работе. Как ты думаешь, что привлекает к тебе таких людей? Твоя красота? Твое обаяние? Что, кроме того обстоятельства, что ты — моя дочь, молодая женщина с большими перспективами? Ладья берет слона, — он передвинул фигуру, — и мат.

Аликс встала и направилась к выходу, но столкнулась с мачехой, которая и понятия не имела о том, что сейчас произошло в библиотеке.

— Аликс, дорогая! — защебетала Дорри. — Я бы хотела поговорить с тобой. В последнее время ты совсем не следишь за собой! Волосы в беспорядке… А когда ты в последний раз делала маникюр? Вот что я тебе скажу: мы устроим День красоты в салоне Элизабет Арден, я приглашаю тебя и уже обо всем договорилась, а потом мы можем…

Но Аликс, не дослушав, перебила ее:

— Как ты можешь жить с ним, Дорри? Как вообще кто-то может жить с ним? — Она уже собиралась хлопнуть дверью, ознаменовав этим драматическим жестом свой уход, но тут вспомнила, что ей не на чем вернуться в Кеймбридж, и с глупым видом спросила: — Не мог бы Биллингз отвезти меня домой?

Позднее, вечером, пересказывая Сэму все, что произошло, она разрыдалась:

— Как я поняла, он установил за мной слежку!

Лицо Сэма потемнело от ярости:

— Подонок! Мне бы надо съездить набить ему морду.

— О, Сэм! — Аликс заслонила лицо рукой. — Давай больше не будем говорить об этом!

— Он обращается с тобой как с ничтожеством! Это меня бесит. — Сэм пристально смотрел на нее: — Между прочим, ты опять делаешь это.

— Что?

— Прикрываешь щеку как прокаженная… Ты знаешь, что ты всегда так делаешь, как только речь заходит о твоем отце? Отвратительная привычка! И наводит на размышления… Скажи честно, Брай, в детстве отец не подвергал тебя сексуальному насилию?

— Разумеется нет! Боже, Сэм, что за мысли у тебя в голове! Мой отец вообще долгие годы не признавал меня.

— Ну, это тоже своего рода оскорбление… Мой старик меня унижал. Не сексуально, а вообще… Он был пьяницей и ублюдком. Ладно, черт с ним! И с твоим отцом тоже! — Сэм сделал классическое непристойное движение средним пальцем руки: — Вот им всем! Они свое получат.

Когда именно произошел поворот в душе Сэма от простого возмутителя общественного спокойствия к чему-то более мрачному, опасному, Аликс не могла сказать точно. Оглядываясь назад, она поняла, что это был постепенный, но непрерывный процесс. Вначале перемены носили чисто внешний характер. В частности, шаг за шагом менялся стиль его одежды: вместо студенческой униформы (голубые джинсы и рубашки с квадратным вырезом) — черные свитера с глухим воротом, маскировочные флотские брюки, широкий кожаный ремень, похожий на патронташ… Его новое обличье испугало Аликс.

— С чего это ты теперь носишь походные ботинки? — спросила она его в один жаркий августовский день. — На улице тридцать градусов!

— В них удобно, — последовал ответ. — И еще это как бы определенная заявка.

— На что?.. — она почти боялась спрашивать, но вместо прямого ответа он начал разглагольствовать о том, что, на его взгляд, является неправильным в студенческом движении.

— Словеса, одни словеса! — говорил он, яростно жестикулируя. — Думаешь, мы решим мировые проблемы одной болтовней? Господи! Я устал от болтовни, Брай! Только пустое воздухотрясение! Одна приличная бомбочка со слезоточивым газом произведет больший эффект, чем эти бесконечные дурацкие сборища старшекурсников!

Аликс поморщилась, но успокоила себя мыслью о том, что эта тирада — тоже «пустое воздухотрясение».

— Слава Богу, что пока только со слезоточивым газом… — тихо заметила она.

Однажды он вернулся домой в берете а-ля Фидель Кастро, который придавал ему какой-то лихой и драчливый вид. Аликс возненавидела его, этот берет, с первого взгляда, но побоялась слишком нажимать на Сэма.

— Следующим шагом, я думаю, будет борода. — Она провела пальцами по его подбородку. — Или ты уже начал ее отращивать? В таком случае столь желанная тебе революция действительно начнется! И начну ее я.

Он пропустил эту невеселую шутку мимо ушей.

— А знаешь ли ты, — задумчиво протянул Сэм, — что Кастро начинал всего с тринадцатью единомышленниками? А у Христа их было еще на одного человека меньше…

Интересно, кто теперь шутит, подумалось ей.

Но вскоре после этого эпизода, когда уже начались занятия в колледже, случилось нечто, заставившее ее испугаться куда сильнее.

Аликс и Сэм прогуливались по Мемориэл-драйв, споря по поводу предвыборной кампании одного из претендентов на пост мэра Нью-Йорка.

Внезапно он остановился и приник к окну припаркованного к тротуару большого шевроле с багажником.

— Посмотри-ка сюда, — он, ухмыляясь, повернулся к Аликс. — Какой-то идиот оставил в машине ключи зажигания. Залезай, Брай, и поедем кататься!

— Ты шутишь!

— Давай, давай, малышка! Как будто нас пригласили…

— Сэм! — Ее сердце колотилось как сумасшедшее. — Это безумие! Послушай, если ты хочешь прокатиться, пойдем в гараж и возьмем мою машину. Но это… Ты говоришь как разбойник с большой дороги!

— Мы слышим речь адвоката? — поддразнил он. — Надо же, разбойник с большой дороги… Господи, Брай, неужели ты собираешься провести всю жизнь вот так — защищая эту чертову частную собственность?! Разве ты не знаешь, что эта собственность уже краденая? Или боишься, что шпики твоего отца следят сейчас за нами? Ладно, как хочешь, а я еду! — И он взялся за ручку автомобиля.

У Аликс закружилась голова: на улице было полно людей.

— Едешь или нет, Брай? Решай! Прямо сию минуту!

Она повернулась и пошла прочь так быстро, как только могла, уверенная, что он последует за ней, молясь, чтобы вся эта бессмыслица оказалась простой бравадой. Через несколько секунд взревел мотор, и шевроле промчался мимо нее, просигналив три раза. Сэм высунул голову из окна и захохотал во все горло, как будто все происходящее было невероятно смешно.

Она провела ужасную ночь, ожидая звонка из полицейского участка с сообщением, что Сэм арестован и требуется залог для его вызволения. Но звонка так и не последовало. А когда Сэм на следующий вечер вернулся домой, он вел себя так, будто ничего не произошло…

Шоссе 128

Какой бы редкостью ни был такой великолепный автомобиль для столь малозначительной улочки, как Норт-Энд, он двигался именно за Сэмом Мэттьюзом. Сэм предчувствовал, что «вызов» последует в один из этих дней.

— Мистер Мэттьюз? — шофер дотронулся до козырька фуражки. — Не сядете ли в машину? Мистер Брайден хотел бы встретиться с вами.

— Я бы тоже хотел с ним встретиться.

В молчании ехали они сквозь сырую октябрьскую ночь, и через полчаса подкатили к высоким чугунным воротам. Шофер набрал цифровой код на приборной доске, и ворота медленно разошлись в стороны, открыв широкую подъездную аллею, обсаженную дубами. Сэм похлопал водителя по плечу.

— Да, сэр? — обернулся тот.

— Как вас зовут?

— Биллингз, сэр.

— Биллингз-Сэр… Прекрасное имя. Скажите-ка, Биллингз-Сэр, как действуют эти ворота? С помощью какого-то электронного приспособления?

— Обслуживающему персоналу не разрешается говорить о системе безопасности с посторонними.

Сэм не мог удержаться от насмешки:

— Возможно, вскоре я стану одним из вас. Или наемным рабочим, или членом семьи, в чем, собственно, разница невелика.

Аликс описывала свой дом как «комфортабельный», но она всегда отличалась излишней сдержанностью: дом оказался огромным особняком в стиле эпохи Возрождения, и его архитектор был явным последователем Монтичелло.

Дверь открыла горничная-филиппинка.

— Могу я взять ваш пиджак, сэр? — с легким акцентом спросила она.

— Не стоит, — ответил Сэм, — я не думаю, что задержусь надолго.

Она провела его через холл к комнате с двойными дверями.

— Туда, сэр, — показала она на них. — Мистер Брайден ждет вас.

Это была красивая комната, обставленная старинной английской мебелью, — с высоким белым потолком, лежащими на полу восточными коврами и с картинами американских примитивистов по стенам. У окна в чиппендейльском крутящемся кресле сидел Льюис Брайден — прямой и подтянутый, в темном деловом костюме, со сложенными на коленях руками. Бросались в глаза его длинные пальцы и ухоженные ногти.

Сэм пересек комнату, каждым шагом выражая презрение: его ботинки оставляли на ковре грязные следы. Брайден не шелохнулся и не удостоил его приветствием, а только указал кивком головы на кресло напротив себя. Сэм уселся, положил ногу на ногу и вытащил из кармана пачку сигарет.

Заняв исходные позиции, мужчины молча изучали друг друга — как в детской игре, проверяя, у кого сила воли крепче: кто первым нарушит молчание?

Сэм ухмыльнулся и закурил свой «Галуаз». Брайден поморщился, но ничего не сказал. Что до Сэма, они могли сидеть так хоть целую вечность: будь он проклят, если начнет разговор первым!

Наконец Льюис Брайден не выдержал.

— Сэм Мэттьюз, — произнес он скорее утвердительно, чем вопросительно. Сэм затянулся сигаретой и стряхнул пепел на пол.

Они еще какое-то время смотрели в упор друг на друга, а потом, скрестив на груди руки, Брайден заговорил:

— Сколько?

Слова, срываясь с его губ, будто падали на ковер мертвым грузом. Интересно, подумалось Сэму, это у комнаты звуконепроницаемые стены или просто за городом такая обволакивающая тишина? Сам-то он был сугубо городским жителем.

С задумчивым видом покурив еще некоторое время, он затушил сигарету в вазе из непрозрачного кварца.

— О, мне это нравится, мистер Брайден! Вы немногословный человек. Непосредственный. Прямой. «Сколько»? Прямо как барон Скарпиа из «Тоски»: «Кванто?» «Сколько»? Очень по-оперному! Я, знаете ли, учился музыке… Мне вообще нравятся театральные жесты. Но вернемся к вашему вопросу. Я так полагаю, что речь идет о моем прейскуранте. Ну, как и при любой сделке, цена зависит от характера оказываемых — или не оказываемых, в зависимости от ситуации — услуг. Думаю, в данном случае мы говорим о приданом. — Он нахально улыбнулся. — Или, может, нам следует называть это приданым наоборот. То есть сколько я запрошу за то, чтобы не жениться на вашей дочери, потому что она готова выйти за меня в любую минуту, и вы это знаете. Конечно, вы можете использовать другую возможность и оставить ее без гроша, но это ровным счетом ничего не значит для Аликс. Она готова жить одной любовью.

Брайден молча переложил ногу на ногу.

— Что ж, — продолжал Сэм, — может, и я на это способен, а может, и нет. Как бы там ни было, могу поспорить, что со временем она так или иначе получит свои деньги: такой человек, как вы, наверняка учредил для своей дочери специальный фонд, которым она сможет распоряжаться с наступлением определенного срока — стандартная уловка для уклонения от налогов. Так что мне остается только подождать… Впрочем, — он зажег новую сигарету, — я могу оказаться не слишком терпеливым, и в этом случае мы могли бы договориться.

— Я хочу дать вам пятьдесят тысяч долларов, — процедил Брайден сквозь зубы, еле шевеля тонкими губами, — при условии, что вы подпишете обещание уехать подальше от Бостона и никогда больше не встречаться с моей дочерью. Мои адвокаты подготовили соответствующие бумаги.

— Вы имеете в виду, что моему слову джентльмена вы не доверяете? — с издевкой поинтересовался Сэм. — Вообще-то вы предлагаете сущую ерунду за такую прекрасную молодую леди, ну да ладно! К счастью для вас, я совершенно на нулях. Но деньги нужны мне прямо сейчас!

Брайден кивнул в знак согласия.

— И наличными, — добавил Сэм.

— Не будьте дураком, Мэттьюз. Я не держу такие суммы дома. Я выпишу вам чек.

— Сами не будьте дураком, Брайден! Вы знаете мое положение. Где, к черту, я смогу обналичить чек на пятьдесят тысяч долларов? Чтобы это проделать, мне понадобится не меньше недели, а за это время вы покажете Аликс клочок бумаги, который убедит ее в моей низости. А что потом? Вы отдадите распоряжение прекратить выплаты по чеку, и я останусь ни с чем. Она всегда говорила мне, что вы хитрая бестия. Нет уж! Мне нужны наличные или аккредитив с надежным обеспечением.

В течение нескольких последующих минут мужчины еще немного попрепирались относительно способа расчета, затем Льюис Брайден подошел к своему столу. Он вытащил из него пачку аккредитивов «Америкэн Экспресс» и три копии контракта и позвонил в колокольчик.

Сэм подписал все копии, бросив на них лишь беглый взгляд. Горничная и повар-ямаец тоже поставили свои подписи в качестве свидетелей, после чего произошел обмен бумагами.

— Думаю, с этим мы покончили, — произнес Брайден.

— К общему удовлетворению. А теперь если бы вы одолжили мне двадцать баксов, я бы мог взять такси и вернуться в город.

Аликс уже легла, когда Сэм ворвался в комнату, переполненный эмоциями. Он швырнул на ночной столик пачку чеков и вытянулся на постели рядом с ней.

— Ты не поверишь, когда услышишь, что я тебе расскажу… — он говорил очень быстро, глотая слова, время от времени принимаясь хохотать, а Аликс слушала, объятая ужасом.

— … вот так я его и нагрел. Конец истории. Все дело заняло меньше получаса. После чего я отправился в китайский ресторан и наелся до отвала.

Он остановился, чтобы вытереть выступившие от смеха слезы, и завелся снова:

— Задница! Он вел себя так, будто эта бумажка к чему-то обязывает! Что он может сделать? Привлечь меня к суду за нарушение условий контракта? Смех, да и только! В любом случае ему сначала придется найти меня… Но теперь у меня есть и ты, и кусок хлеба на пропитание. Святой Иисус, все-таки жизнь — хорошая штука! Ты бы не сварила мне кофе, любимая?

— О, Сэм, как ты мог?! — Аликс разрыдалась.

— Что я мог? Ограбить его? Брось, Брай! Он сам напросился. Сукин сын! Пытаться купить меня за несколько тысяч баксов! Ненавижу его за это! И тебе бы следовало чувствовать то же самое… Ну, пожалуйста, малышка, перестань плакать! Он не стоит и слезинки твоей!

Но Аликс была раздавлена: встававшая перед ней картина того, как двое дорогих ей мужчин заключают сделку, торгуются, распоряжаются ее будущим, была невыносима.

— Как ты мог подписать такую бумагу? — плакала она. — Где же твое достоинство, почему ты не сказал ему, чтобы он засунул эти деньги себе в одно место? Ты должен был постоять за меня! — Повернувшись к нему спиной, она зарылась головой в подушку.

Не обнаруживая и признаков раскаяния, Сэм обнял ее и, притянув к себе, стал гладить по волосам. Аликс почувствовала, как начинает таять от его ласки.

— Ведь я же соврал ему, малышка… — шептал он ей на ухо. — Все это ровным счетом ничего не значит. Я все время вру, Брай… Мне приходится делать это, чтобы выжить. Но я никогда не обманывал, говоря, что люблю тебя, клянусь! Господи, да если бы не ты, я бы давно уже слинял отсюда! А что касается денег, мне на них глубоко наплевать: просто подвернулся случай отомстить твоему отцу. Смотри сюда! Тебе нужны эти деньги? Они твои. В принципе это была бы сладкая месть: взять чеки и пожертвовать их вашему юридическому сообществу. Разве твой отец не придет от этого в ярость?.. Не возьмешь? Ну и хорошо, а то мне всегда хотелось знать, что чувствуешь, когда сжигаешь деньги.

С этими словами он достал свою зажигалку и начал поджигать чек за чеком. Быстро вспыхивающие листки бумаги он бросал догорать в мусорную корзину. Аликс наблюдала за происходящим в немом оцепенении. Но тут зажужжал зуммер противопожарной безопасности — слишком дымно стало в комнате, — и этот звук заставил ее очнуться.

Она схватила уцелевшие чеки и запихнула их в карман его рубашки.

— Оставь их у себя, купи еды, что-нибудь приличное из одежды… Зима на носу, а у тебя нет теплого пальто. Ох, Сэм… Сэм! Что будет, когда отец поймет, что ты его надул? Так или иначе, но расплачиваться придется. Я, должно быть, сумасшедшая, раз связалась с тобой!

Неожиданно они уже были в объятиях друг друга и занимались любовью со страстностью первых дней. Только позже, когда они, обессиленные, лежали, переплетясь телами, Сэм впал в беспокойство:

— Как ты думаешь, он разделается со мной, а, Брай?

— Разделается! — Аликс собралась с мыслями. — Как в гангстерском фильме? Мой отец не мафиози! Но можешь быть уверен, проблемы он тебе создаст. Ты не являешься образцом законопослушного гражданина, а у него полно связей. В полиции… В ФБР. Притом он знает, где ты живешь. Возможно, тебе не стоит больше туда возвращаться.

Сэм переварил сказанное.

— Может, и не стоит. Может, мне даже надо перестать быть Сэмом Мэттьюзом на какое-то время… — Он фыркнул. — Что ж, если твой отец хочет поиграть в эти игры — поиграем!

Он ушел перед самым рассветом, насвистывая мелодию из «Тоски». Он был в отличном настроении.

Сэм позвонил на следующий вечер и оставил на автоответчике признание: «Я люблю тебя, малышка». В последующие два дня никаких известий от него не поступало, но Аликс решила не волноваться: Сэм всегда возвращался.

В пятницу днем она была в редакции «Юридического обзора», когда ее позвали к телефону.

— Слушай и молчи. — Сэм говорил быстрым шепотом на фоне шума большой автострады. — Кое-что все-таки произошло. Никаких вопросов. Просто сделай так, как я говорю.

Он попросил ее приехать на своей машине к Уолтхэмскому съезду с Шоссе 128, припарковаться в двадцати метрах от бензозаправки, под деревьями. Поездка займет меньше часа.

— И ради Бога, Брай, будь осторожна! Я не хочу, чтобы тебя остановили за превышение скорости!

Была половина шестого, и уже темнело, когда она доехала до условленного места. Выключив мотор и заперев дверцу машины, она принялась ждать. Прошло десять минут, двадцать… Она наблюдала за автомобилями, спускающимися по склону.

Какой-то человек привалился к дверце с внешней стороны. Сначала она даже не узнала Сэма: без пальто, но в костюме-тройке и белой рубашке, волосы подстрижены, на шее — отутюженный галстук… Она никогда еще не видела его в галстуке. Ей показалось, что все происходит во сне.

— Открой… — проговорил он, прижавшись губами к стеклу.

Она открыла дверцу и передвинулась с водительского сиденья на соседнее. Он сел и включил мотор. Руки его посинели от мороза, а глаза сверкали каким-то неестественным блеском.

— Ты случайно не захватила термос с горячим кофе, Брай?

Она покачала головой.

— Черт! — Он поцеловал Аликс, а потом приложил палец к губам. — Слушай, любимая. У меня мало времени. Жизнь становится опасной. Как я уже сказал, кое-что произошло, и я должен на некоторое время уйти в подполье. Иначе — тюрьма. Копы начнут за мной охоту в любую минуту, если уже не начали. В любом случае чем меньше ты будешь знать, тем лучше будет для нас обоих, поверь мне!

— Что случилось?! — воскликнула она. — Сэм, в какие игры ты играешь?

— В военные, — ответил он. Его волнение было очевидным: некая смесь возбуждения и страха. Несомненно, он был на взводе, но ни наркотики, ни алкоголь тут были ни при чем — просто повышенное содержание адреналина в крови. Слова вылетали из него как ядра из пушки.

— Только активные действия, малышка! Их ничем нельзя заменить. Сначала, конечно, можно просто рассиживать на собраниях и заниматься трепотней, но потом надо начинать действовать! Понимаешь, я ни о чем не жалею. Но, видишь ли, возникли проблемы. Технического порядка. Поэтому самое безопасное для меня сейчас — исчезнуть. Может, в Канаду. По крайней мере, пока все затихнет. Брай, если ты меня любишь…

— О Боже! — вырвалось у нее.

— Если ты меня любишь, то поможешь мне. Я без гроша. Я в бегах, а колес не имею. Как у тебя дела с наличными?

— Несколько долларов. Ты же знаешь, я никогда не ношу с собой много денег. Вот, возьми все, что есть. — Она протянула ему свою сумочку, борясь с нарастающей паникой и стараясь изо всех сил рассуждать как профессиональный юрист. Возможно, Сэм чересчур драматизировал ситуацию, преувеличивал значение своих подвигов… Так было уже не раз. — Насколько это серьезно, Сэм? Скажи мне! Я должна знать.

Он открыл ее бумажник, достал оттуда две десятки и пятерку, не тронув мелочь и кредитную карточку.

— Насколько серьезно? — повторила она.

Сэм посмотрел ей прямо в глаза:

— Чертовски серьезно.

У Аликс перехватило дыхание. «Уголовное преступление», — мелькнуло у нее в голове. Возможно, она помогает убийце…

Сэм вернул ей сумочку.

— Поверь, я не хотел никому причинить вреда, Брай, — только встряхнуть людей, посеять семя раздора. Это проклятое устройство не должно было сработать раньше полуночи.

— Замолчи!! — Она зажала уши руками. Она не могла больше этого вынести.

— Ты права… — пробормотал он. — Чем меньше ты будешь знать, тем лучше для нас обоих… Но мне нужно скрыться.

— На двадцать пять долларов далеко не убежишь, — заметила она.

— Мне нужна еще и твоя машина. Только ради всего святого не заявляй в полицию, что ее угнали! Мне нужно время. — Он взял ее руки в свои. — Отвратительно, как все получилось, но жизнь есть жизнь. Единственное, о чем я сожалею, так это о тебе. Я люблю тебя, Брай.

Она молча кивнула, слишком подавленная, чтобы говорить. Он нажал на стартер и поехал по боковым улочкам Уолтхэма в Уотертаун, пока не остановился под крышей автобусной станции, не выключая мотора.

— Ты ведь сможешь добраться отсюда до дома, правда, малышка? Я не смогу связаться с тобой в течение некоторого времени, ты сама понимаешь. Мне нужно сохранять хладнокровие. Ни к чему портить жизнь нам обоим.

— Но, Сэм, — заплакала она, — что с нами будет? Я умру, если больше не увижу тебя!

И они застыли в долгом отчаянном объятии. Первым отстранился Сэм.

— Я вернусь за тобой, Брай, когда все уляжется. Обещаю! Мы еще когда-нибудь вместе посмеемся над этим. Но пока я должен уехать. Береги себя, не волнуйся и помни: чтобы ни случилось, я люблю тебя.

Сэм перегнулся через нее, чтобы открыть ей дверцу. Она медленно вышла из машины, давясь слезами. Затем подняла руки и расстегнула свое ожерелье.

— Этот жемчуг — самое дорогое, что у меня есть, Сэм. Продай его. Это поможет тебе в дороге.

— На «Брайден Электроникс» взорвалась бомба, — сообщил обозреватель десятичасовых новостей, — нанеся огромный материальный ущерб и ранив одного человека из технического персонала. Майкл Мэйсон в критическом состоянии находится сейчас в больнице Уолтхэма. По данным, полученным из полиции…

На экране телевизора появилась картинка, запечатленная внутренними мониторами, установленными при входе на территорию компании и контролирующими всех посетителей. Она показывала высокого мужчину в темном костюме и белой рубашке, с кейсом в руке. Несмотря на плохое качество изображения, узнать на ней Сэма не составляло труда. Отец наверняка уже «срисовал» его.

Аликс сопоставила факты.

В три часа дня Сэм под чужим именем подъехал к «Брайден Электронике», как потом оказалось, в краденой машине. Он предъявил удостоверение, сказал, что ему назначена личная встреча на предмет устройства на работу, и был незамедлительно принят, так как эта договоренность действительно была достигнута накануне.

По свидетельству сотрудника, его принявшего, мнимый Артур Дж. Вассерман представил «безупречные рекомендации». Попав внутрь здания, «выпускник Стэнфордского университета, специалист в области компьютерного проектирования» во время беглой экскурсии ухитрился оставить свой кейс в помещении компьютерного банка данных. Затем, извинившись, сделал вид, что направляется в туалет, и исчез.

Взрыв произошел чуть позже четырех. В зале вылетели стекла, были уничтожены двенадцать компьютеров и выведены из строя остальные, а у одного из сотрудников оторвало конечности.

В эту ночь Аликс так и не ложилась. Она ужасно боялась за Сэма. Почему она сидит здесь, в тепле и безопасности? Ей надо быть сейчас рядом с ним, разделить его беды, его судьбу! Ситуация была похожа на ту, давнюю ночную историю, происшедшую на озере в «Маривале». Тогда она тоже оказалась слишком робкой, чтобы прыгнуть в воду вслед за Ким…

Аликс снова обвиняла себя в трусости, в отсутствии героического начала… Зачем еще нужна истинная любовь, если не для того, чтобы жертвовать всем для любимого, даже жизнью?

Тем не менее ее возбуждение носило двойственный характер: чувство вины, смешанное со стыдом. Она не могла избавиться от подозрения, что Сэм попросту использовал ее.

То, что объектом своей акции он выбрал именно фирму Льюиса Брайдена, не было случайным стечением обстоятельств. И то, что осуществлена она была фактически на средства самого хозяина — тоже. Неужели ее отец был прав, и Сэма привлекли к ней чисто эгоистические соображения? Если это так, то вся их «любовь» — сплошная ложь!

Нет! Она отказывалась верить в такое святотатство. Ведь последнее, что сказал ей Сэм, — «Я люблю тебя». Если она потеряет веру в эти слова, то просто умрет.

Она провела бессонную ночь: только пила чай и слушала Малера. И каждый час включала радио, чтобы узнать новости.

События развивались быстро. К пяти часам утра ФБР отыскало настоящего Артура Вассермана, который действительно окончил университет в Стэнфорде и работал в Техасе на компанию «Вестингхауз». К семи стало известно имя преступника — Сэмюэл-Гарольд Мэттьюз. (Значит, даже его второе имя, Хьюстон, было фиктивным, — ничуть не удивившись, отметила для себя Аликс.) Чуть позднее девяти поступило сообщение, что Майкл Мэйсон скончался от ран. Сэм Мэттьюз был объявлен в национальный розыск как убийца.

«Черт бы его побрал!» — рыдала Аликс. «Господи, помоги ему!» — уже через пять минут взывала она к небесам.

Незадолго до десяти в дверь постучали. На пороге стоял Льюис Брайден.

— Ты очень везучая девица! — сообщил он, сверкая глазами.

— Везучая… — Аликс показалось, что она сейчас грохнется в обморок.

— В высшей степени! Последние три часа я провел со своими адвокатами, пытаясь спасти тебя от тюрьмы. И небезуспешно, могу добавить. Думаю, ты в курсе, что состоишь на учете в ФБР уже больше года. Если бы не мои связи в Вашингтоне, тебе было бы предъявлено много обвинений: заговор с целью совершения уголовного преступления: укрывательство и оказание помощи террористу, нанесение ущерба государственному имуществу. Уничтожен огромный информационный банк…

Он принялся перечислять убытки постатейно, не забывая указывать их стоимость. Сумма исчислялась миллионами.

Аликс слушала, онемев от внутренней боли, но не могла не отметить, что в перечне преступлений не упоминалась смерть человека. Причем, его собственного служащего. Но что такое жизнь и смерть для Льюиса Брайдена? Он сидел на диване, разглаживая и без того острые, как бритва, складки на брюках. Аликс ждала конца речи.

— Я ничего не знала до того, как все произошло, — просто сказала она.

Льюис сложил тонкие губы в кривую улыбку.

— Это ты так говоришь. — Он с отвращением поморщился. — Этот кусок дерьма был здесь в прошлый понедельник. Он приехал к тебе всего через несколько часов после того, как обманом получил от меня деньги. Твой швейцар меня исправно информирует. Вы занимались любовью. Твоя прачка тоже держит меня в курсе происходящего. Скажи, Аликс, вы вдвоем планировали это преступление? Или это целиком была твоя идея?

Волна ярости начала подниматься внутри нее.

— Это ужасный вопрос.

— Не ужаснее самой акции. — Он помолчал, стараясь скрыть презрение. — Однако я бы предпочел верить, что этот парень попросту использовал тебя — глупую девчонку Брайден. растрачивающую свои эмоции на человека, единственным стремлением которого было опозорить семью Брайденов. По крайней мере, именно этот довод я привел своим друзьям в ФБР. Я убедил их не упоминать твое имя в материалах следствия. Так что ты должна благодарить меня за свою свободу и сохранение положения в Гарварде. Но я требую услугу за услугу.

— Услугу за услугу? — Она старалась погасить внутреннюю ярость и, к своему удивлению, обнаружила, что это ей легко удалось: годы, проведенные в обстановке одиночества, холодности и изоляции от окружающего мира, научили ее прекрасно маскировать свои чувства. — Чего же ты хочешь? Моей благодарности? Я счастлива, что не попала за решетку. Этого достаточно?

— Нет, Аликс. За такое поведение, как твое — нет. Ты натворила много бед, и свою вину нужно искупать. У меня есть три предложения: во-первых, ты должна сказать мне, где сейчас находится Мэттьюз. Если ты этого не знаешь, то должна пообещать немедленно сообщить в полицию, если он с тобой свяжется.

За те двенадцать часов, которые прошли с момента их расставания, Сэм должен был уже пересечь канадскую границу. Во всяком случае, она очень на это надеялась. Но лицо ее осталось бесстрастным как маска.

— Во-вторых, — продолжал Льюис, — я хочу, чтобы ты торжественно поклялась, что больше никогда его не увидишь.

— А в-третьих? — поинтересовалась она.

— В-третьих, я жду, что ты будешь умолять меня о прощении.

У Аликс замерло сердце.

— А если я откажусь принять твои условия, что тогда?

— Этим ты только продемонстрируешь свою испорченность и неблагодарность. Если ты откажешься — а я не думаю, что ты настолько безрассудна, — тогда больше ничего от меня не жди: ни платы за обучение, ни платы за аренду квартиры, ни ежемесячных выплат на мелкие расходы. Ни денег на еду и одежду. Ты останешься без гроша в кармане, без дома, без перспектив на будущее, потому что я вычеркну тебя из своего завещания и из своей жизни! Но если ты согласишься, все останется по-прежнему, так, будто этой мрачной истории вообще не было. Ты станешь вести достойный образ жизни, закончишь колледж, перед тобой будут открыты все двери, и с наследством все останется в силе. Я ясно выражаюсь?

— Абсолютно.

— Так что подумай, Аликс. Подумай, что ты можешь получить и что потерять. У тебя будет или все, или ничего.

— Мне нечего думать, папа. Ты не оставил мне выбора.

Она низко наклонила голову, как бы выражая дочернюю покорность. Сквозь полуопущенные ресницы она увидела вспышку торжества в его глазах — и этого оказалось для нее достаточно. Капля переполнила чашу. Она встала. Сдерживать дольше поток чувств она уже не могла, и слова полились из нее обжигающим кипятком, раскаленной лавой, ранящие как острый нож — за нее говорили годами копившиеся гнев и обида.

— Ничего? — рявкнула она. — Стало быть, Льюис Брайден не даст мне ничего? Да я и так ничего от тебя не получила со дня своего рождения! Ни любви, ни тепла! За двадцать три года ты хоть раз обнял меня? Приласкал? Показал когда-нибудь, что рад мне? Двадцать три года ты брезговал мной, обращался со мной как с прокаженной! За это я должна быть тебе благодарна? За это я должна валяться у тебя в ногах? Что же касается «куска дерьма», как ты элегантно выразился, так вот, от Сэма я, по крайней мере, видела и любовь, и заботу. Сомневаюсь, что ты знаешь значение этих слов! Но, возвращаясь к твоим требованиям, позволь мне дать официальный ответ, потому что я знаю, как ты ведешь дела: ты предпочитаешь, чтобы все было предельно четко и ясно. Мои ответы на три твоих условия: нет, нет и еще раз нет! Я никогда не предам Сэма Мэттьюза. Нет! Я никогда не отрекусь от его любви. Нет! Я никогда ни о чем не буду умолять тебя! Прощение! Это тебе следовало бы просить у меня прощения! Но я никогда не прощу и не забуду! Пока жива, не забуду, что ты пытался откупить меня у Сэма! К твоему сведению, он сжег твои деньги — вот что он обо всем этом думал! Прощение! — Она поперхнулась, произнося это слово. — Держи свои деньги при себе, мне ничего от тебя не надо. Ничего! Вот как я ценю твое наследство!

Она схватила со стола красивый фарфоровый чайник и швырнула его через всю комнату. Он разбился вдребезги о зеркало в серебряной раме. Потом она потянулась за старинной хрустальной чернильницей.

— Вот так! — выкрикнула она, превращая ее в груду сверкающих осколков. — И вот так! — Следующей жертвой стал китайский кувшин цвета имбиря.

Она чувствовала небывалый подъем аффекта. Силу. Кто бы мог подумать, что дав выход ярости, можно получить такое удовлетворение? Наверное, то же самое накануне испытывал Сэм — исступленную радость разрушения. Разрушение! Английские ходики. Ваза для фруктов цвета морской волны. Ваза для цветов.

Это была настоящая оргия, продолжавшаяся до тех пор, пока Аликс не выбилась из сил. К этому моменту все, что можно было сломать или разбить, было превращено в груду черепков и обломков.

Но Льюис Брайден уже давно ушел.

Аликс рухнула в кресло и зажгла сигарету из пачки «Галуаза», которую забыл Сэм. Ее резкий запах создавал иллюзию присутствия Сэма, но в то же время напоминал, что он далеко. Аликс огляделась в надежде, что какая-нибудь пепельница по случайности осталась цела, но надежда оказалась тщетной. Тогда она стала стряхивать пепел прямо на пол.

Она не сомневалась, что отец выполнит свою угрозу. Наверное, сейчас он уже проводит совещание со своими адвокатами, составляя новое завещание, разрабатывая меры по лишению ее кредита. Превращая Аликс в ничто.

«Забавно, — думала она, сидя в сигаретном дыму посреди разгромленной комнаты. — За двадцать четыре часа я потеряла любовника, отца и состояние».

Новый год

Она продала все, что только можно было продать: китайский фарфор — вернее, то, что от него осталось; картины — в галерею на улице Маунт-Вернон; ковер — торговцу-армянину. Но продавать предметы постепенно, по одному, у нее, студентки-третьекурсницы, просто не было времени. Пробегав так целую неделю от одного скупщика к другому, Аликс вызвала к себе на дом оценщика.

— Вы желаете продать все? — уточнил он.

— До последней нитки, — ответила она, исключив из общего списка лишь кухонный стол, два стула, кое-что из постельного белья, несколько личных вещей и велосипед.

Оценщик кружил по квартире минут двадцать, делая пометки у себя в блокноте, а затем ознакомил ее со своим предложением. Аликс кивнула в знак согласия. Ей и в голову не пришло торговаться, хоть по блеску в его глазах она и не могла не понять, что ее обдирают как липку. Но это теперь уже не имело значения. Главное — названной суммы было достаточно для оплаты последнего года обучения и необходимых текущих расходов. Она должна закончить университет и получить право на адвокатскую практику, это первостепенно. Что же до всего остального, она стремилась к более скромному, спартанскому образу жизни. Аликс получала какое-то извращенное удовольствие от своего нового положения аскета: так бывает, когда трогаешь языком дырку от удаленного зуба…

Проблема состояла только в том, что она ничего не смыслила в экономических вопросах: она никогда не интересовалась, что сколько стоит. Ежемесячно ей выделялись деньги на карманные расходы, у нее всегда была куча расходных счетов и кредитных карточек. Все счета отправлялись непосредственно отцу: Льюис оплачивал квартиру, гараж, счета от бакалейщика, уборщицы и даже парикмахера. Она понятия не имела, сколько тратит!

То, что она оказалась женщиной относительно скромных запросов, было, конечно, неплохо (а вообще-то ее костюмы в стиле Шанель и те самые «маленькие черные платьица» стоили целое состояние), но гораздо лучше было то, что ее расходы никогда не лимитировались…

До настоящего времени. Внезапно Аликс обнаружила, что не имеет ни малейшего понятия о том, как жить дальше. Где учатся быть бедным? Преподают ли на каких-нибудь курсах эту науку? Существуют ли учебники «Для только что разорившихся»?

Первое столкновение с реальностью произошло, когда она поинтересовалась у домовладелицы размером платы за свою квартиру.

— За месяц?! — переспросила та, потрясенная до основания.

Здравый смысл говорил Аликс о необходимости подыскать жилье подешевле, но она ему сопротивлялась. Эта квартира будет последним излишеством в ее жизни. Как может она покинуть дом, где они с Сэмом проводили такие упоительные ночи и так блаженствовали по утрам? Здесь даже стены хранили воспоминания! И кроме того, где Сэм сможет найти ее, если не здесь? Хотя со дня взрыва прошли уже недели, от него так и не пришло никаких известий.

Ежедневно Аликс кидалась к почтовому ящику в надежде получить хотя бы открытку. С канадским горным пейзажем, например… или с изображением Биг-Бена… или улицы в Стокгольме. Без подписи. Только «Привет!» или «Хорошо бы ты была здесь» — этого ей хватило бы: Аликс прочла бы между строк и успокоилась.

Но Сэм был сверхосторожен. Ее телефон мог прослушиваться, почта — просматриваться. Все эти предположения были вполне резонны. И все же раньше или позже он даст о себе знать! Он ведь обещал. Может, он даже лично объявится, проскользнув тайком мимо швейцара… У него по-прежнему есть ее ключи.

В канун Нового года Аликс отказалась от всех предложений встретить его в студенческих компаниях. У нее не было настроения что-то праздновать, а одна лишь мысль об яичном коктейле вызывала дурноту. (Интересно, может ли по вечерам тошнить так же, как по утрам?) Кроме того, она была уверена, что именно этой ночью Сэм подаст о себе весточку. У нее было предчувствие. Он всегда так чутко улавливал ситуацию… А какая ситуация может быть символичнее завершения целого десятилетия и наступления следующего?

Аликс приготовилась ждать, усевшись с томом «Гражданские правонарушения», бутылкой диетической «Пепси» и банкой консервов. (Одно из последних открытий: гамбургер, оказывается, дешевле, чем филе-миньон, а консервированные спагетти — чем что бы то ни было вообще.)

Она занималась до полуночи, прослушала бой часов с Таймс-сквер и наконец вынуждена была признаться себе, что и сегодня ничего не услышит от Сэма. Но она была уверена, что где бы он ни был, сейчас он думает о ней. Так же, как и она о нем.

— С Новым Годом, дорогой! — Она послала ему воздушный поцелуй, разделась и легла в постель. Точнее, на матрас, положенный на пол. Забавно, подумалось ей, что не так давно спать на полу казалось ей пределом социального падения… Смешно, как быстро могут меняться обстоятельства! И как резко. О эта великая человеческая приспособляемость!

Лежа в темноте и прислушиваясь к праздничным голосам с улицы, она подумала, что интересно было бы узнать, что произойдет раньше получение ею права на юридическую практику или рождение их с Сэмом ребенка…

СЕМИДЕСЯТЫЕ

Четырнадцатая улица

Если Сорок четвертую улицу называли сердцем Манхэттена, то, следуя этой анатомической терминологии, Четырнадцатую улицу можно было отнести к органам, расположенным пониже, — например, к пищеварительным.

Когда-то этот район считался центром нижней части Ист-Сайда, куда стекались обитатели квартир, сдаваемых внаем, — чтобы развлечься, посмеяться и забыть о своих житейских проблемах в еврейских театрах, украинских клубах, турецких банях и дешевых ресторанчиках, где официанты в черных костюмах разносили посетителям бутерброды и доброе старое немецкое пиво.

Однако к началу семидесятых европейцы, заселявшие район, либо вымерли, либо переехали куда-то, и на смену им появились новые, многонациональные и разноязычные жители, у которых не было ничего общего, кроме нищеты. Четырнадцатая улица переживала тяжелые времена. Первые этажи домов, которые еще не были заколочены, превратились в винные погребки, шляпные мастерские, лавчонки уцененных товаров, пиццерии, а в нескольких шагах, на Третьей авеню, расположилась скромная юридическая контора «Аронов, Мартинец энд Брайден».

Перебравшейся в Нью-Йорк Аликс здесь нравилось, хотя все теперь было настолько по-другому, как если бы она перенеслась на другую планету.

Сэм исчез. Возможно, она больше никогда не увидит его. Пока же ей никак не удавалось наладить свою жизнь.

Когда Аликс закончила университет, перед ней открывались большие перспективы с точки зрения устройства на работу. Барьеры, ставившиеся раньше перед женщинами в профессиональном плане, постепенно рушились, особенно для выпускниц Гарварда. Аликс могла поступить в одну из солидных юридических фирм и помахать ручкой своим финансовым проблемам. Но после всего пережитого она просто не могла так поступить: Сэм запрезирал бы ее. Да она и сама себя запрезирала бы…

Ей казалось неприличным, что лучшие специалисты в области юриспруденции занимаются таким неблагородным делом, как увеличение капиталов и без того состоятельных людей. Именно неимущие в большей степени нуждаются в защите своих прав. Им приходилось туго в этой жизни, им грозили всевозможные неприятности: потеря имущества, депортация, тюрьма… Помощь юристов высокого класса зачастую была для них вопросом жизни и смерти. Трудно было получить большее моральное удовлетворение, чем оказывая им эту помощь.

Коллеги Аликс разделяли ее чувства.

Как и она, Джефф Аронов и Эдди Мартинец были детьми шестидесятых годов: светлые головы, энтузиасты, преданные идее социальной справедливости. Не будучи партнерами в полном смысле этого слова, они делили между собой текущие расходы и обменивались знаниями и опытом.

Понимая, что в этом мире понятия «делать добро» и «процветать» вовсе не идут рука об руку, они отдавали предпочтение первому.

Работу свою ребята выполняли просто и буднично, без всякого важничанья. Официальная униформа их состояла из голубых джинсов и безрукавок с треугольным вырезом. Причем, Джефф вообще утверждал, что трудится наиболее плодотворно, если у него на голове задом наперед надета спортивная кепка. Теоретически каждый их них выполнял в конторе любые обязанности (включая вытряхивание пепельниц), но наряду с этим существовала и определенная специализация: Джефф Аронов считался экспертом по вопросам гражданских правонарушений, Эдди Мартинец, бегло говорящий по-испански, занимался проблемами иммигрантов, а Аликс вела уголовные дела.

Из них троих она единственная не гнушалась общением с уголовниками. Она понимала, что те и сами являются в определенном смысле жертвами — расизма, злоупотребления наркотиками, жестокого обращения в детском возрасте… Аликс никогда не проявляла излишнюю щепетильность при выборе клиентов: как говорится, поручи ей совет присяжных защищать бутерброд с ветчиной, она бы и его защищала.

То, что дела в их конторе шли бойко, но особенно большой прибыли не приносили, становилось ясно с первого взгляда на ярко освещенную приемную. В рабочее время в ней обычно находилось человек шесть посетителей, ожидающих своей очереди на пластмассовых стульях. Они перелистывали старые номера «Ньюсуика» и «Спорте Иллюстрейтед», беспокойно елозя ногами по протертому линолеуму. Общая картина напоминала парикмахерскую. Остальная часть помещения конторы состояла из трех маленьких кабинетиков, разделенных между собой деревянными перегородками, в каждом из которых стояло по обшарпанному письменному столу и шкафу с выдвижными ящиками для папок с документами. Хозяйкой приемной была секретарша Тери Чикарелли — маленькая толстушка с бронксовским акцентом и незаурядными организаторскими способностями, у которой всегда можно было стрельнуть жетон на метро, опаздывая на судебное заседание.

— Один выпускник Колумбийского университета, один Нью-Йоркского и одна из Гарварда, — ворчала в таких случаях Тери, — и все бы померли с голоду, если б не я…

— Как ты могла допустить, чтобы эта мразь снова оказалась на свободе? — допытывался Джефф Аронов у Аликс после того, как она добилась освобождения грабителя Мачете на том основании, что в ходе следствия был допущен ряд нарушений формального характера. — Разумеется, презумпция невиновности… каждый человек, даже если он подонок, имеет право на защиту… и прочая муть, которой нас учили. Возможно, я и не должен задавать тебе такой вопрос, но все-таки… Долг человека прежде всего.

— Конечно, конечно, — откликнулась Аликс, — ты прав! А теперь поставь себя на мое место. В этом… в этом несимпатичном деле я тоже выполнила свой долг. Долг адвоката — и долг человека: я не имею права судить. Именно ты должен понять меня лучше других! В нашей профессии, Джефф, нет парий — только клиенты, нуждающиеся в помощи.

Аликс усмехнулась. Впервые дело, которое она вела, попало на страницы газет, хотя тон их был оскорбителен. Однако она ни на секунду не усомнилась в собственной правоте. Полицейский превысил свои полномочия, она уличила его в этом, допрашивая как свидетеля, и это было ее правом и обязанностью. Виновность или невиновность подсудимого ничего общего с этим не имела.

Аликс представляла себя «одним в поле воином» в неравной схватке с многочисленными врагами. С одной стороны, аппарат окружного прокурора, да и вся система правосудия в целом, а с другой — она и ее клиент. Вполне вероятно, грабитель Мачете и был мразью… Но он имел статус человеческого существа, и только Аликс стояла между ним и неотвратимостью сесть в тюрьму. Каждый раз, когда она побеждала в таких битвах, она ощущала удовлетворение, которое можно было сравнить лишь с гордостью Давида, одолевшего Голиафа.

Как и все адвокаты, занимающиеся уголовными делами, Аликс обычно вступала в переговоры с обвинителем (который, как правило, был примерно одного с ней возраста) еще до суда. Они усаживались друг против друга, и начинался торг по поводу определения срока заключения.

Он напоминал процесс покупки какой-нибудь тряпки у продавца-сенегальца, разложившего свой товар на открытых лотках вдоль Четырнадцатой улицы, — например, вязаного пуловера. В результате торга первоначальная цена в 6,95 доллара снижалась до 3,98, или покупались два свитера, но всего за 7,5. Только на Сто десятой улице валютой были не доллары, а годы тюрьмы.

— Предлагаю часть «Б» данной статьи уголовного кодекса, от шести до девяти лет, — заявлял обвинитель.

— Считаю, что нужно применить часть «В», от трех до шести.

— Согласен, но не меньше пяти.

— Три, или будем решать этот вопрос в суде.

— Три с половиной за вычетом времени нахождения под следствием, — била в одну точку Аликс. — Какого черта, ведь он уже восемь месяцев сидит за решеткой!

— Тогда возвращаемся к четырем годам.

— Договорились.

Чаще всего сделка бывала обоюдовыгодной, но сама процедура ее заключения вызывала у Аликс отвращение: ведь в результате человек все равно оказывался в тюрьме.

Аликс страстно ненавидела тюрьмы. Первое же посещение «Райкерз Айленд» показало ей со всей очевидностью, что ни один человек, какое бы преступление он ни совершил, не заслуживает подобной участи: грязь, вонь, шум — невыносимо! В зоопарке и то лучше обращаются со своими обитателями. Кроме того, она никак не могла отделаться от мысли, что на месте любого заключенного мог оказаться Сэм Мэттьюз…

В результате Аликс чаще других адвокатов продолжала бороться за своих подопечных непосредственно на суде и, ко всеобщему удивлению, выигрывала многие весьма сомнительные дела, приобретя вскоре репутацию смелого и результативного защитника — как среди судей, так и среди нарушителей закона.

— Не журись, я теперь буду валить к тебе всех своих корешей, — с ухмылкой сообщил ей грабитель Мачете, когда они покидали здание суда.

— Крайне признательна! — возмутилась Аликс. — Только этого мне не хватает для полного счастья! Не забудь, кстати, о моем гонораре.

Не то чтобы она собиралась до конца своих дней защищать подобных личностей… Она мечтала о громких судебных процессах в лучших традициях профессии, на которых произносила бы пламенные речи, становящиеся чуть ли не историческими и заставляющие поеживаться в своих креслах чопорную знать. Однако пока подобные дела не ложились на ее рабочий стол, и она продолжала возиться с карманниками, грабителями, хиппи-наркоманами и тому подобными субъектами. Однажды ей даже поручили выступить в качестве общественного защитника человека, совершившего непреднамеренное убийство.

Если бы понадобилось, она бы сумела вызвать в себе расположение и к самому Дракуле…

Аликс никогда не жалела о сделанном ей выборе профессии, как не жалела и об утрате состояния. Все к лучшему!

Чего такого особо ценного она лишилась? Нарядов? Чтобы они пыль в шкафу собирали? Ей вполне хватало приличного костюма для выступления в суде. Подозрительности? Опасений, что окружающих привлекает к ней только ее богатство? По крайней мере, теперь она если и вызывала у людей симпатию или антипатию, то лишь благодаря своим личным качествам, а не туго набитому кошельку!

«Я бывала бедна, бывала и богата, — вспоминала она слова писательницы Фанни Брайс. — И хотя я никого ни к чему не призываю, лучше все-таки быть бедным, поверьте!»

Когда Аликс только приступила к работе, она хотела переменить фамилию, чтобы установить как можно большую дистанцию между собой и отцом, но потом передумала: она родилась Брайден, ею и останется. И если дела с ее участием освещались в каких-нибудь бульварных газетенках, если ее клиенты были «последним отребьем», вызывающим у Льюиса Брайдена отвращение, — тем лучше! Перспектива досадить ему была даже заманчивой.

— Мои подзащитные — обычные бесхитростные, откровенные преступники, — любила она повторять, — не то, что эти змеи подколодные — негодяи из Уотергейта!

За неделю до своего двадцатипятилетия Аликс получила заказное письмо из некой конторы с очень длинным названием на Парк-авеню.

— Это одна из древних юридических фирм, — сказала Тери, протягивая ей послание. — Они хотят с вами встретиться.

Заинтригованная, Аликс пошла по указанному адресу, и главный из компаньонов фирмы поведал ей, что она вступает в права владения фондом, учрежденным, когда ей исполнился год.

— Мне не нужны деньги моего отца! — запротестовала Аликс. — Кроме того, я уверена, что он больше не хочет, чтобы они перешли ко мне.

— Условия перехода фонда в ваши руки не подлежат изменениям, — заметил мистер Хэвершем, — и ни вы, ни ваш отец здесь ничего поделать не можете.

— Но я могу раздать его, — сказала Аликс, уже прикидывая в уме, как это лучше осуществить. — Я создам свой собственный фонд. Скажем, Фонд защиты гражданских прав или Фонд помощи амнистированным…

— Не торопитесь, — посоветовал ей старый законник. — Вы можете получать с него вполне приличный годовой доход. Придет время, когда у вас появятся свои дети… — И он начал быстро говорить о материнском долге, о расходах, неизбежных, когда в семье растут дети, о том, что нельзя оставлять своих наследников без средств к существованию. Аликс выслушала его из вежливости и улыбнулась.

— У меня уже есть ребенок, — сообщила она. — И я не хочу, чтобы она росла так, как выросла я — слишком много денег и слишком мало всего остального.

Она приняла решение, и оно, как и фонд, не подлежало пересмотру. Аликс поспешила на метро, чтобы успеть вовремя покормить Саманту ужином.

Саманту — свет ее очей.

Если послушать маму Саманты, то есть Аликс, выходило, что ее дочь — самый красивый, самый удивительный, самый смышленый и самый чудесный ребенок на свете со дня сотворения мира.

— Другими словами, — неизменно заключал Эдди Мартинец, сам имеющий двоих детей, — абсолютно нормальная девочка.

— Ага, — соглашалась Аликс. — И это тоже.

Долгие месяцы беременности были наихудшим периодом ее жизни. Снова и снова Аликс терзалась мыслью, что приняла неверное решение. Что было эгоистичнее: оставить ребенка Сэма или избавиться от него? Хватит ли у нее денег, чтобы оплатить пребывание в больнице? Не родится ли малыш обезображенным, как когда-то случилось с ней? Этого она не перенесет!

За несколько недель до родов ее гарвардские друзья рьяно взялись за подготовку приданого будущему младенцу, чем растрогали Аликс до слез. Если бы все обстояло так же просто с питанием и жильем! Ей пришлось переехать из квартиры в Кеймбридже, и она выбивалась из сил, стараясь удержаться на плаву: занималась репетиторством, корректорской работой, спала по четыре часа в сутки и питалась исключительно консервированными спагетти. Рос живот, она становилась неуклюжей и неповоротливой, быстро уставала.

Может, жизнь стала бы лучше, сделай она аборт… А уж легче — это наверняка. Но Аликс казалось, что она несет ответственность перед Сэмом.

Если бы только, мучала она себя, если бы только он оказался сейчас рядом и, держа ее за руку, помог принять трудное решение! Аликс была беспросветно одинока. Случались дни, когда ей буквально выть хотелось в отчаянии, и ночи, когда от нескончаемых рыданий начинало ныть все тело. Она любила Сэма, тосковала по нему, желала его, пыталась представить, как бы все обернулось, если бы она поехала вместе с ним…

Резонанс, вызванный организованным им взрывом, постепенно стихал, бледнел перед лицом новых, более кровавых историй: в Гринвич-Вилледже трое молодых террористов из вполне приличных семей подняли на воздух дом, после чего по всей округе находили куски человеческих тел; в Калифорнии религиозный маньяк вырезал семью из пяти человек, утверждая впоследствии, что так повелели ему карты Таро; в штате Кент четверо студентов были избиты солдатами Национальной гвардии. Страна застыла в горе и отчаянии.

Так что хоть имя Сэма и оставалось на одном из первых мест в списке лиц, объявленных в розыск ФБР, из периодической печати оно исчезло.

Даже когда Аликс поступила в родильное отделение Кеймбриджской больницы, ей казалось, что он вот-вот должен объявиться рядом с ней, перенесшись откуда-то самым чудесным образом еще до рождения их ребенка.

— Имя отца? — спросила дежурная сестра.

Аликс назвала.

Женщина и глазом не моргнула: имя не вызвало у нее никаких ассоциаций.

— Могу ли я связаться с ним для вас?

Аликс поморщилась — как от анекдотичности ситуации, так и от боли, причиняемой схватками.

— Если бы! — ответила она.

Но когда новорожденная инфанта была поднесена к Аликс перед тем, как перерезать связывающую их пуповину, все ее сомнения улетучились. Были забыты и родовые муки, и сложность ее положения. Исчезли даже мысли о Сэме!

Аликс была охвачена благоговением.

Она пересчитала у малышки пальчики на ручках и ножках, полюбовалась густыми темными волосенками на головке… Это крошечное сморщенное, тихонько поскуливающее создание с красным, но чистеньким, ничем не испорченным личиком было чудом, превосходящим всякое воображение.

«И это я сотворила его! — думала Аликс. — Я сотворила это чудо!» Ее переполняла гордость.

— Она красавица, правда? — выдохнула счастливая мать.

— Нормальный здоровый ребенок, — ответил доктор, улыбаясь.

— И целиком и полностью мой!

Ей хотелось кинуться акушерке на шею, расцеловать всех медсестер, щедро отблагодарить тех, кто помог произвести на свет этого необыкновенного, удивительного младенца. Будь Аликс богата, она пожертвовала бы больнице миллионы долларов! Десятки миллионов… Но вместо этого ей приходилось просто лежать, купаясь в волнах счастья.

— Все правильно, — подтвердил доктор, — а теперь перережем пуповину и наложим вам несколько швов… — Но Аликс почти не слушала его, наслаждаясь последними мгновениями такой тесной взаимосвязи со своей дочерью.

Пока врач занимался своим делом, она улыбалась, прикрыв глаза. «Я никогда больше не буду одинокой…» — неожиданно осенило ее.

Спустя три года она уже произносила эту фразу по-другому, с притворным сожалением: «Я ни минутки не могу побыть в одиночестве!»

Ее контора походила на сумасшедший дом, в квартире все было перевернуто вверх дном, дни загружены сверх всякой меры. Аликс вечно куда-то неслась — как правило, опаздывая: с развевающимися по ветру волосами, в хлопчатобумажной кофточке и голубых джинсах или деловом костюме — так обычно она выглядела. Держа на одной руке малышку, еще нетвердо стоящую на ножках, другой рукой пролистывая материалы дела, Аликс ухитрялась вести одновременно три параллельные беседы. Не жизнь, а сплошная тропическая лихорадка! Но если не слишком задумываться на эту тему, — вполне нормальная, интересная жизнь.

Аликс сменила свое амплуа «одинокой женщины» на амплуа «женщины нарасхват». Теперь она была знакома с огромным количеством людей: художниками, писателями, студентами, адвокатами, родителями детей, с которыми Саманта гуляла и играла на детской площадке; не говоря уж о беспутных клиентах, обрывавших ее телефон днем и ночью. В нижней части Ист-Сайда (правда, жители стали называть его Ист-Вилледж) жизнь била ключом, хотя, казалось, ни у кого не было и гроша за душой. У Аликс даже случилось несколько мимолетных любовных приключений, не имевших, впрочем, продолжения и не укравших ни минуты у Саманты. Просто Аликс не видела смысла строить из себя монашку…

Какое-то время с ней флиртовал Джефф Аронов, утверждая, что почувствует себя счастливейшим человеком, обнаружив однажды утром рядом со своей кроватью домашние тапочки Аликс.

— Я не завожу романов с бейсболистами и юристами, — парировала она. — Первые вообще не умеют разговаривать, а вторые не умеют вовремя заткнуться.

Джефф оказался настолько бесстрашным, что даже намекнул о женитьбе.

— Вы с Самантой сможете сделать из меня порядочного мужчину.

Аликс была тронута. Он обладал всеми качествами, которые необходимы мужу или, по крайней мере, любовнику: был умным, трудолюбивым, с хорошим характером, по-своему привлекательным внешне, в очках, делающих его похожим на Кларка Кента, и с улыбкой добродушного медвежонка.

Время от времени, когда Аликс совсем уж начинала «зашиваться», ей становилось жалко себя, и она принималась фантазировать о замужестве как о Великом Спасении, живописуя себе идиллическую жизнь в пригороде в окружении детей и лохматых собак, заполненную ковырянием в грядках и приготовлением гастрономических изысков для своего Избранника, возвращающегося со службы вечерним поездом на 5.33.

Картинка получалась миленькой, и Джефф, возможно, вполне годился на роль Избранника. Разумеется, она относилась к нему достаточно хорошо для того, чтобы подумать над его предложением, однако мечтательное настроение никогда не длилось дольше получаса, после чего Аликс возвращалась на грешную землю к текущим делам и заботам.

Потому что вопреки всякой логике она по-прежнему ждала возвращения Сэма: ее ухо было чутко настроено на поздние телефонные звонки, глаза внимательно всматривались во всех прохожих сильного пола. Иногда ей казалось, что она видит что-то знакомое в фигуре человека, быстро идущего впереди нее по улице, и, охваченная надеждой, с готовым выпрыгнуть из груди сердцем, спотыкаясь, она бросалась его догонять. «Подожди меня, Сэм! Подожди меня!» — стучало у нее в мозгу. Но каждый раз оказывалось, что она принимала за Сэма совершенно незнакомую личность, и тогда приходилось резко сворачивать за первый же угол, сгорая от стыда.

Принимая все это во внимание, как могла она связать свою судьбу с Джеффом? Может быть, позже, когда ее сердце станет свободно…

— Я слишком хорошо к тебе отношусь, чтобы согласиться жить с тобой, — честно призналась она. — Оставайся-ка пока лучшим другом.

Ее семья — Саманта, и ей этого вполне достаточно. Кроме того, существовал еще и мистер Рабинович.

Он был одним из ее первых клиентов — слабый пожилой человечек, пришедший в их контору наугад, в поисках любого незанятого адвоката, готового взяться за его дело. По воле случая этим адвокатом оказалась Аликс.

Его история, рассказанная на смеси иврита, испанского и английского, была исполнена пафоса.

Дважды в жизни его изгоняли из собственного дома! Сначала Гитлер. Потом Кастро. Он потерял жену, дочь уехала в Австралию. И вот сейчас над ним снова нависла угроза лишиться крыши над головой. Он протянул Аликс извещение о выселении.

— Боже, я умру под забором, сеньора… И ради этого я приехал в Америку?!

Аликс пообещала быстро во всем разобраться.

Дело неожиданно оказалось довольно сложным: бесконечные переносы судебных заседаний, отнимающие массу времени; хозяин жилья, заслуживающий того, чтобы его утопили и четвертовали; ничтожество, занимающее место судьи на данном процессе… Тем не менее ей удалось отстоять для Рабиновича квартиру, хоть она и не понимала, как этот милый человек может жить в таких кошмарных условиях. Она даже добилась снижения арендной платы!

Его признательность не знала границ, чего нельзя было сказать о финансовых возможностях: уплатить гонорар ему было не по силам. Он спросил, не согласится ли Аликс, чтобы он сшил для нее пальто? Хорошее зимнее пальто? Ведь он превосходный портной!

Аликс была заинтригована. Как случилось, что маленький польский портной впал в немилость у Кастро? Она, правда, выразилась более тактично.

Глаза мистера Рабиновича повлажнели. Его преступление заключалось в том, что ему как-то раз привелось сшить выходной костюм предшественнику Кастро — пользующемуся дурной славой генералу Батисте.

— Длина брючины у него составляла восемьдесят пять сантиметров! — вспоминал старик. — Такая сложная фигура!

— Почему? Из-за длины брючины?

Рабинович поморщился, как будто понюхал что-то дурно пахнущее.

— Диктаторы! Никогда не имейте дела с диктаторами, деточка.

Аликс рассмеялась и пообещала следовать его совету.

Настала очередь мистера Рабиновича задать вопрос. Почему она берет с собой в контору дочурку?

Аликс почти уже решила оставить вопрос без ответа, но все-таки не выдержала.

— Потому что мне не с кем ее оставить, — спокойно сказала она. — Хотите отработать мой гонорар?

Так все это и началось.

Меньше чем через год, когда дела Аликс пошли в гору, она переехала в меблированную квартиру на первом этаже на площади Св. Марка. Там имелась и лишняя спальня. Ничего особенного, но все же лучше, чем та крысиная нора, за которую мистер Рабинович так отчаянно сражался.

— Что скажете, мистер Рабинович? Комната и полный пансион плюс зарплата, какую я буду в состоянии выплачивать.

Он ответил согласием, и они стали жить одной семьей.

Саманта его обожала. Аликс тоже.

— Это ваша нянька? — иногда спрашивали ее.

— Нет. — Она старалась продемонстрировать свое уважение к нему, которого он несомненно заслуживал. — Скорее, член семьи.

Как-то раз летним днем, вскоре после оправдания грабителя Мачете, Аликс вышла из полицейского участка Гринвич-Вилледжа, направляясь к себе в контору. В ожидании зеленого сигнала светофора она обратила внимание на потрясающую женщину на противоположном углу перекрестка, облаченную, несмотря на жару, в безукоризненного покроя льняной костюм розового цвета, плотно облегающий ее фигуру, розовые же лакированные туфли и увешанную гроздьями ювелирных украшений. Платиновые волосы красавицы были высоко зачесаны и уложены в замысловатую прическу.

Было похоже, что и она неотрывно смотрела на Аликс, и та инстинктивно заправила фалды рубашки поглубже в джинсы. Встречая элегантных женщин, она всегда чувствовала себя безвкусной и жалкой.

Светофор переменился. Женщина бросилась навстречу Аликс, и по мере приближения ее улыбка становилась все шире.

— Аликс! — закричала она. — Это же я!

Аликс прищурилась. Вгляделась пристальнее.

— Боже мой! Кимберли Вест!

Это действительно была она, хотя и очень изменившаяся по сравнению с той четырнадцатилетней девочкой, которую Аликс помнила: волосы Ким стали еще светлее, носик — еще вздернутее, тело приобрело более пышные формы, от которых так и веяло чувственностью… Аликс подумала, уж не побывала ли ее бывшая подружка в клинике пластической хирургии еще раз. Или два, а то и все три…

Через несколько минут они нырнули в спасительную прохладу кафе «Павлин» и теперь сидели, попивая ледяной кофе со взбитыми сливками — «капуцин», — лакомясь пирожными канноли, начиненными потрясающе вкусным взбитым кремом, и делясь новостями, накопившимися у каждой из них за прошедшие с последней встречи восемь лет.

— Ребенок! — восхищенно выдохнула Ким. — Счастливая! Значит, ты нашла своего прекрасного принца?

— Не совсем так, — ответила Аликс. — Мы никогда не были женаты с отцом Саманты. Его здесь нет, и одному Богу известно, где он сейчас находится.

— Что же ты скажешь ей, когда она подрастет и начнет задавать вопросы? — Фиалковые глаза Ким засветились сочувствием.

«Ну конечно же… — догадалась Аликс. — Ведь Ким сама прошла через это».

— Понятия не имею, — состроила она в ответ гримаску. — Скажу, что любила, а потом потеряла свою любовь.

— Ты всегда можешь наврать, что ее папа погиб во Вьетнаме, — заметила собеседница. — Погиб как герой. Моя мама так и сделала. — Заметив, как хмуро Аликс встретила ее предложение, она продолжила ободряющим тоном: — Бьюсь об заклад, что в один прекрасный день он вернется, и все будет хорошо! А пока съем-ка я еще канноли — они великолепны! Беда всей моей жизни — любовь к сладкому!

Аликс завороженно наблюдала, как Ким уплетает пирожные с толстым слоем кремовой начинки, деликатно держа их пальчиками с накрашенными коралловым лаком ногтями. Покончив с тремя и облизав последние сладкие капли с пальцев, она извинилась и поспешила в дамскую комнату. Не было ее довольно долго. Когда она наконец вернулась, на лице ее светилась улыбка, а на губах был наложен свежий слой помады. Аликс подозрительно взглянула на нее:

— С тобой все в порядке?

— Разумеется. А что?

— Ну, знаешь, если бы я ела столько, сколько ты, то либо уже в дверь не пролезала, либо просто заболела.

Ким рассмеялась:

— Со мной было бы то же самое! Поэтому я сразу же выдаю все обратно. Не смотри на меня так! Это обычный трюк всех манекенщиц.

Дальнейший разговор касался уже более приятных тем, в особенности успехов, достигнутых ими по линии карьеры. Нет, Ким ничего не слышала о деле грабителя Мачете и вообще не интересовалась криминальной хроникой. Аликс, в свою очередь, никогда не видела знаменитый плакат с изображением Ким.

— «Сон девственницы», говоришь? Звучит потрясающе. Могу я где-нибудь приобрести экземплярчик?

— Да, но… — Ким почувствовала себя слегка смущенной. — Мама называет это искусством, но на самом-то деле плакат здорово отдает пошлостью. Однако именно благодаря ему моя фотография, где я в купальнике, красуется на обложке «Спорте Иллюстрейтед»! Весь номер посвящен купальникам, новому направлению в их моде. Убеждена, что уж его-то ты видела!

Это была правда: Эдди Мартинец всегда приносил в контору уже прочитанные им журналы.

За второй порцией охлажденного кофе подруги продолжали обмениваться историями из своей жизни. Ким так и сыпала именами известных модельеров, названиями шикарных ресторанов, жаловалась на гадкие выходки некоторых продюсеров, с которыми ей приходилось иметь дело. Аликс же рассказывала о жизни «Райкерз Айленда» и Сентрал-стрит, о мистере Рабиновиче. Ким находила все эти байки «клевыми». И обе несколько приукрашивали свои истории…

Наконец Аликс посмотрела на часы и обнаружила, что опаздывает на деловое свидание. Девушки обменялись телефонами и договорились поужинать вместе на следующей неделе. Разумеется, с Бетт.

— Странно, правда? — задумчиво протянула Ким. — Мы обе все это время живем в Нью-Йорке, но ни разу не встретились — до сегодняшнего дня.

Аликс улыбнулась.

— Не так уж это и странно. В конце концов, мы ведь вращаемся в разных кругах.

Официант принес счет и положил его перед Ким.

— Это потому, что я одна слопала почти все пирожные!

Аликс рассмеялась.

— Это потому, что ты выглядишь как дочь миллионера, а я похожа на бродяжку! Давай заплатим пополам.

Они расплатились и собрались уходить. Но в дверях ресторана Ким внезапно остановилась и схватила Аликс за руку.

— Если бы то, что ты сказала насчет нашей принадлежности к разным мирам, было правдой, мы бы не встретились и сегодня.

— Простая случайность, — улыбнулась Аликс и уточнила: — Счастливая случайность.

— Нет-нет! Не случайность! Это судьба. Рок. Словно наши жизни связаны. Твоя, моя и… — Взгляд ее стал отсутствующим. — Помнишь «леди Икс» и ту ночь в «Маривале»?

— Что за вопрос! Конечно, помню, хотя нельзя сказать, что часто о ней думаю.

— А я часто. Гадаю, где она сейчас может быть, благодарит или проклинает меня за то, что я сделала.

— Но почему, Ким? — Аликс была озадачена. — Ведь все это было сто лет назад!

— Наши судьбы взаимосвязаны, ты ведь сама так говорила.

— Мы тогда были детьми, Ким, а дети часто болтают всякую ерунду.

— Судьба… Предназначение… — Ким застенчиво засмеялась, но глаза ее заблестели. — Знаешь, я во все это верю. Честное слово! Вот однажды сверну за угол, а там — она. Из ниоткуда. Совсем так, как случилось сегодня с нами. Только это тоже не будет случайностью. Но самое таинственное в том, что когда это произойдет, я ее не узнаю. — Ким толкнула дверь, и они вышли на улицу. — А она меня узнает.

Не смотря на палящую жару, Аликс почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Манхэттен

— По-моему, она просто круглая дура.

Вернувшись от Аликс, пригласившей их к себе домой на площадь Св. Марка поужинать, и потрясенная превратностями ее судьбы, Бетт Вест делилась впечатлениями с дочерью.

— Убожество! Только так можно определить ее образ жизни. Улица! Окружение! Фу! Мебель такая, будто ее доставила Армия спасения. Плюс ко всему она абсолютно не следит за собой. Мне так и хотелось расчесать ее своей расческой. По крайней мере, она хоть одеваться привыкла прилично, хотя, должна признаться, этот классически-аристократический стиль не в моем вкусе. Подумать только, и я еще ей завидовала в «Маривале»! Благодаря отцу у нее было все, что ни пожелаешь, — наряды, лимузины, шикарные рестораны! Помнишь того великолепного фазана в Гловере? И с таких высот свалиться до запеченного одним куском мяса и картофельного пюре! А этот Рабинович, который присматривает за ребенком… он даже неправильно говорит по-английски! Честное слово, я была шокирована!

— Однако она выглядит счастливой, — вставила Ким.

— Счастливой! Скорее, ненормальной! Подумать только: отказаться от состояния ради любви! — Бетт и не старалась скрыть презрения. — У парня даже не хватило совести жениться на ней! А ты заметила, как она замкнулась, когда я стала вдаваться в подробности? Бьюсь об заклад, ей стыдно! Некоторым людям не мешало бы проверить свои мозги, — заключила она тоном, не терпящим возражений.

Но Ким была в восторге: отказаться от всего ради любви — разве это не замечательно?

Ким верила в настоящую любовь, как и ее астролог. В тот день, когда они с Аликс столкнулись на Десятой улице, она как раз возвращалась от своей вещуньи, которая предсказала ей, что в следующий период совпадения фаз Венеры, Марса и Луны Ким захлестнет волна великой страсти.

— Вам уготована удивительная судьба, — поведала ей мадам Аллегра.

То, что Ким пребывала в ожидании больших перемен в собственной жизни, способствовало еще большему ее уважению к Аликс. Какое мужество! Какое самопожертвование! Как Аликс, должно быть, страдала!

Правда, сейчас Аликс вовсе не походила на страдалицу. Когда Ким спросила, счастлива ли она, вопрос застал подругу врасплох.

— Не знаю, — призналась Аликс. — Наверно, у меня просто не хватает времени задуматься над этим.

Ким перевела это для себя как «да», если считать счастье противоположностью скуке. И хотя Бетт разочаровалась в Аликс, с Ким этого не произошло: она была в восторге от энергичности своей подруги, от стиля ее жизни, от ее малышки!

Позднее в Ким начало расти недовольство своей участью. Дни сгорали в беготне по магазинам и заботах о поддержании достойного внешнего вида; свободные вечера она проводила с Пьером. Плакат «Сон девственницы» потерял свою сенсационность, появились новые, более экстравагантные экспозиции. У Ким все реже брали интервью, все реже снималась она для рекламы, да и после того, как подобные мероприятия заканчивались, Бетт моментально перехватывала ее и увозила домой. Так что по большей части они сидели вечерами перед телевизором или играли в бридж. Никто и представить себе не мог, что жизнь «шикарной девушки» бывает такой скучной!

Больше всего Ким завидовала беспорядочности образа жизни Аликс. Сама она была, как постоянно напоминала ей Бетт, «фигурой на виду» и поэтому не могла себе позволить, скажем, пройтись босиком или ругнуться… да и вообще сделать что-нибудь свойственное обычному человеку. Это привело к тому, что близких друзей у нее совсем не было, а приятелей было очень мало. Иногда она казалась себе древней старухой…

А Аликс! Аликс смогла пренебречь отцовским богатством и при этом — Ким чувствовала нутром — приобрела больше, чем потеряла, хотя мать Ким вряд ли бы с ней согласилась.

— Она не настоящая леди в истинном смысле этого слова! — фыркала Бетт. — Не удивлюсь, если узнаю, что она курит марихуану! Не хочешь же ты попусту тратить время в этом сумасшедшем доме!

— Все, чего я хочу, — это общаться с людьми моего возраста.

Аликс ее понимала и сочувствовала ей.

— Заходи вечерком, — звонила она Ким. — Ничего особенного не обещаю, но познакомлю с интересными людьми.

По дороге в гости Ким чувствовала себя школьницей, сбежавшей с уроков, — юной и свободной. Это ей и было нужно: расслабиться и вести себя непринужденно.

Но как только она переступала порог шумной гостиной Аликс, у нее словно отнимался язык. Конечно, было здорово сидеть на полу, скрестив ноги, попивать легкое немецкое пиво и не беспокоиться, в каком состоянии у тебя прическа, но дальше этого раскрепощение не шло. Что интересного могла она сказать этим остроумным молодым художникам, журналистам и юристам? Их беседа напоминала какое-то популярное телевизионное ток-шоу. Один написал роман, другой вернулся из командировки с Ближнего Востока… А чем могла похвастаться она? Что позировала обнаженной в обнимку со змеей?

Поэтому чаще всего она просто сидела молча и улыбалась.

— Весьма прискорбно! — сказала Ким в конце одной такой вечеринки. Она задержалась после ухода остальных гостей, чтобы помочь привести все в порядок. — Я все время чувствовала себя каким-то манекеном. Я имею в виду, что у каждого есть свое собственное мнение по любому вопросу, а я даже не знаю, как отношусь к Никсону, не говоря уж о Сэмюэле Бекетте или положении в Чаде.

Но Аликс, вместо того чтобы рассмеяться и успокоить Ким, сказав, что вполне достаточно быть приветливой и хорошо выглядеть, нахмурилась.

— Тебе надо бы изменить свою жизнь, — заметила она. — Заняться чем-нибудь полезным. Узнать, что творится на белом свете. Лиха беда начало, как говорят. Например, почему бы не пройти парочку курсов, почитать для разнообразия хорошие книги — вместо этой мути, Барбары Картлэнд. Я тебе составлю список.

— У меня не такие уж светлые мозги… — начала было Ким.

— Это все отговорки! — перебила ее Аликс. Она взяла руки Ким в свои. — А теперь послушай меня, Кимберли Вест. Не пытайся спрятаться под маской маленькой девочки. Я тебя лучше знаю, и уверяю тебя: в тебе столько же природного интеллекта, сколько во всех тех, кто был здесь сегодня. Это чистая правда! Ты сообразительна, у тебя развита интуиция, есть способности к языкам — я помню, как быстро ты научилась говорить по-французски в «Маривале». Ты умеешь слушать. Зачем же зарывать в землю свои таланты? И в этой связи: зачем тратить время на такого пустого парня, как Пьер Воксмэн? Конечно, если только ты его не любишь.

— Пьер — рохля.

— Тогда в чем же дело? Еще один повод заявить о своей независимости! Ты — двадцатидвухлетняя женщина, перед тобой открыты все пути, а ты все чего-то ждешь. Чего?

— Не «чего», а «кого». Прекрасного Принца… — пустила пробный шар Ким, сделав вид, что шутит.

Аликс в отчаянии закатила глаза:

— На свете нет такого зверя, поверь мне!

— Но по моему гороскопу…

— Пошли к черту свой гороскоп, Ким! Мы сами должны творить свое счастье, и мы способны на это, только если реально смотрим на вещи! Иначе я бы все еще прозябала в Кеймбридже, ожидая Сэма… Боже, не могу видеть, как ты проводишь свою жизнь в бесплодных мечтах!

Ким смахнула непрошеную слезинку.

— Ты права…

Аликс вышла в спальню и вернулась с несколькими книгами.

— Вот… «Гроздья гнева»… «Счастливый Джим»… последние вещи Меламеда… и подумай о том, что я сказала.

Ким кивнула. Она обязательно прочтет книги, предложенные ей Аликс! И определенно задумается о поступлении в колледж. Изучать историю, литературу… Кроме того, ее всегда интересовали живопись и искусство дизайна.

В самом деле, наверное, ей и вправду пора на что-то решиться! На следующей же неделе. Если не на следующей, то немного позже…

Однако возвращаясь домой на такси, она почувствовала, что ее решимость слабеет.

Возможно, она вообще провалится на экзаменах… Кроме того, ей надо обсудить новую идею с Бетт.

Она уже слышала комментарии матери: «Образование — это великолепно, но как же твой режим, твои занятия аэробикой, послеобеденный сон? Дорогуша, ты же не можешь тратить свое время понапрасну!»

Однажды утром Ким отправилась в Манхэттенский уголовный суд посмотреть на Аликс за работой.

— Ты занята в шоу-бизнесе, — сказала Аликс, — посмотри же и на мое выступление «на подиуме».

Слушавшееся дело было сенсационным даже для Нью-Йорка: проститутка, некая Нэнси Грэйвс, обвинялась в убийстве своего клиента в припадке ярости. Она нанесла ему сорок семь ударов острым ножом для колки льда. Пресса уделяла этой криминальной истории живейшее внимание и даже окрестила ее «делом о швейцарском сыре» — видимо, исходя из характера нанесенных жертве повреждений, — а теперь с нетерпением ждала, чем закончится судебный процесс.

Суд присяжных вынес вердикт о непредумышленном убийстве.

— Неплохо! — заявила потом Аликс, жуя на ходу бутерброд с салями, так как уже опаздывала на очередную деловую встречу. — Хотя я надеялась на оправдательный приговор.

— Ну, так или иначе, а ты была великолепна! — искренне сказала Ким. — И так красноречива! Мне очень понравилось, как ты стучала кулаком по столу.

Аликс ухмыльнулась:

— Знаешь, как у нас, юристов, принято говорить: если на твоей стороне закон — опирайся на закон, если факты — опирайся на факты, если ни то, ни другое — бей по столу. Господи, терпеть не могу проигрывать!

На самом же деле Аликс была довольна собой.

С того дня, когда она вскочила на импровизированную трибуну рядом с Сэмом Мэттьюзом в Бостоне и обнаружила в себе ораторские способности, она продолжала совершенствовать свое «актерское мастерство». И хотя Аликс радовалась, выиграв дело, используя формальные погрешности обвинения, все же настоящим блаженством для нее было покорить судебных заседателей своим красноречием.

В зависимости от ситуации она могла быть ироничной, злой, страстной, жалобной, но, как и у большинства хороших актеров, у нее были свои излюбленные приемы. Один из них заключался в ее появлении в зале суда в самый последний момент — запыхавшейся, как от быстрого бега.

— Простите, — с трудом выговаривала она, — моя няня по вызову опоздала. — Иногда, когда что-то не ладилось так, как ей хотелось, она «случайно» роняла раскрытый портфель, из него разлетались бумаги, и она со смущенным видом начинала неловко их собирать. Она старалась одеваться так, чтобы между нею и присяжными не чувствовалось особой дистанции, чтобы выглядеть скромной и даже беззащитной. Как же могли судьи не проникнуться сочувствием к этой отважной молодой женщине? А через нее и к ее клиенту…

Но настоящим ключом к успеху была способность Аликс влезть в шкуру своего подзащитного. Прежде всего она спрашивала себя, «почему» и «как»: как я бы поступила на их месте, почему я могла бы почувствовать то же, что и они? Отталкиваясь не от обстоятельств преступления, а от личности человека, его совершившего, она бросалась на его защиту от чистого сердца. Аликс ни на минуту не забывала, что повернись судьба иначе, она сама могла бы оказаться в его положении. Или Сэм!

Однажды Аликс привела Ким в свою контору и познакомила с коллегами. У Джеффа Аронова чуть глаза из орбит не выскочили.

— Вы та самая девушка с удавом! — выдохнул он.

— Вообще-то это был питон…

— Боже, Аликс! Ты никогда не говорила, что знакома со знаменитостями!

Они немного поболтали, а потом Джеффу надо было уходить. Сделал он это с явной неохотой.

То, что Ким Вест совершенно очаровала Джеффа, было неудивительно: Ким была «девушкой мечты» каждого мужчины. Но ему удалось встретиться с ней только раз. Опыт оказался не из приятных.

— Поначалу она вела себя очень любезно, — рассказывал потом Джефф Аликс, — хотя сейчас мне уже непонятно, откуда что взялось. Я имею в виду мать Ким. Она прибыла на встречу вместе с ней в роли дуэньи под маской матери Терезы — наверное, чтобы учинить мне допрос с пристрастием. Как бы там ни было, я повез их ужинать в «Кво вадис».[11] Боже, эти двое умеют поесть! Хотя миссис Вест только и делала, что выражала недовольство и кушаньями, и обслуживанием — то есть тем, что все было не на должном уровне, включая, видимо, и меня самого: она все время твердила, что мечтает о блестящем будущем для Ким, и дала понять, что я никак не вписываюсь в эту картину. Бедняжка Ким… Она сидела там как какая-нибудь кукла, пока старая кошелка подтирала мною пол… А после ужина у мамаши хватило наглости попросить «презент собаке»! Представляешь?

Аликс кивнула:

— По крайней мере, не прикарманила чаевые.

— Я отдал за ужин половину месячной квартплаты! О Господи! — Он поежился. — Представить Бетт Вест своей тещей!.. Вот такая вышла история. Похоже, я дешево отделался.

«Тещей»? Аликс была поражена, что Джефф мог даже просто думать в этом направлении.

— Стало быть, Бетт дала тебе отставку.

— Она даже не подзывает Ким к телефону!

Аликс была задета. Ей нравилось тешить себя мыслью, что высокие чувства Джефф приберегает для нее. В глубине души она по-прежнему считала его человеком, за которого могла бы выйти замуж, если во всем остальном потерпит крах… Своей надеждой и опорой.

А он вместо этого неделями ходил как лунатик, став жертвой пылкого увлечения… Снова и снова пережевывал свои впечатления от единственного вечера, проведенного в обществе Ким Вест.

— Знаешь, она ведь совсем не глупа! Люди считают ее такой из-за ее красоты. Думаю, можно скорее назвать ее неопытной. Кстати, Аликс, ты видела ее фотографию в «Спорте Иллюстрейтед» за этот месяц?

— Чуть ли не на каждом газетном стенде.

— А-а… — Джефф вздохнул и уселся на край письменного стола Аликс, далекий от реальной действительности. — В этом потрясающем белом купальнике… Какая прекрасная девушка…

— Ты сидишь на моей корреспонденции, — резко сказала Аликс.

— Ох, прости! — Он соскочил со стола и принялся поправлять бумаги. И вдруг увидел нечто, от чего у него отвисла челюсть.

— Господи, Аликс! Что это за чертовщина?!

— Как она выглядит?

— Как письмо от Винса Мазетти с просьбой выступить в качестве его адвоката! От Большого Винса, как его прозвали торговцы цементом, насколько я знаю. С каких это пор ты связалась с мафией?

— С тех пор, как потратила кругленькую сумму на дело этой шлюхи Грэйвс: независимое расследование, проверка свидетельских показаний, разные другие мелочи. Все это даром не дается. Я выложила из собственного кармана семь тысяч долларов! Послушай, парень, если бы я строила защиту только исходя из платежеспособности своих клиентов, мне пришлось бы просить признать их всех виновными! — Внезапно Аликс рассмеялась: — Боже, да в этом «деле о швейцарском сыре» дырок было больше, чем в самом покойнике! Однако оно несомненно пошло на пользу моему бизнесу. Не только с Мазетти: я защищаю еще и интересы Майка Роумэнса.

— Этого мошенника с Уолл-Стрит?

— Подозреваемого в мошенничестве, — поправила Аликс.

— Какой ужас! — воскликнул Джефф. — Как я понимаю, эти отвратительные типы тоже просто-напросто неправильно понятые ребятишки?

Аликс засмеялась и откинулась на спинку кресла, довольная собой.

— Ты смешной, Джефф! Ты хочешь совместить несовместимое: хочешь защищать маленького человека и при этом самому остаться чистеньким, да еще и не внакладе. Роумэнс дает мне за защиту тридцать тысяч баксов вперед, Мазетти согласился на двадцать. Что ж, за пятьдесят тысяч можно и побороться.

— Мисс Робин Гуд, — с жаром возразил Джефф, — вы же знаете, что клиенты такого сорта не пойдут на пользу вашей популярности!

— Конечно нет. Но они привлекут ко мне еще более богатых клиентов. И Робин Гуд здесь ни при чем. Так случилось, что мне надо содержать семью. Ты знаешь, что Эдди Мартинец перебирается в Бронкс и ко мне переходят его дела. Потом еще я собираюсь взять в помощники какого-нибудь приятного и смышленого выпускника юридического колледжа.

Джефф улыбнулся.

— Если ты не шутишь, то быстро разбогатеешь и станешь знаменитой. Совсем как твой старик.

— Богатой я уже была, — ответила Аликс, — теперь я хочу прославиться.

Однажды утром в понедельник, вернувшись домой после аэробики, Ким застала Бетт в состоянии крайнего возбуждения.

— Смотри! — скомандовала мать.

Как же Ким было не смотреть! Вся квартира буквально утопала в орхидеях: они стояли в вазах, кувшинах, свисали из настенных горшков и источали волшебный аромат.

Ким робко переходила от цветка к цветку, не веря своим глазам и своему обонянию. Комната походила на тропические джунгли, сверкающие всеми цветами радуги: бледно-лиловым, изумрудным, ярко-желтым, светло-розовым… Орхидеи были самых разных форм — от элегантных до экстравагантных. Некоторые нежны, словно чайные розы… Другие похожи на праздничные новогодние гирлянды… У нескольких цветков был прямо-таки вызывающий вид. Зрелище это создавало впечатление неописуемой красоты.

— Невероятно!

У нее голова пошла кругом. Кто мог их прислать? Не Пьер — у него сенная лихорадка, у этого несчастного слюнтяя. Джефф? Он для нее как будто умер.

— А визитная карточка есть? — спросила она Бетт дрожащим голосом.

Мать протянула ей записку на кремовой бумаге. На ней ровным твердым почерком было начертано: «Самой красивой на свете женщине — несколько самых красивых цветов из моего сада». Подпись отсутствовала.

Сюрприз доставили на машине. Шоферу пришлось сделать три ходки, чтобы перенести все цветы.

— Таинственный поклонник! — глаза Бетт неистово сверкали.

Остаток утра они провели, гадая, кто бы это мог быть — круг «подозреваемых» получился довольно широким: от Говарда Хьюза до Элвиса Пресли. Ясно только, что это человек очень состоятельный. Возможно, его сразила фотография в «Спортс Иллюстрейтед»…

Этот специальный выпуск журнала мгновенно вызвал целый шквал писем от фанатов, которые редакция аккуратно пересылала Вестам. Они изобиловали самыми невероятными предложениями, попадались даже предложения руки и сердца. Ким смеялась и выбрасывала письма пачками.

Но такое… Настоящая романтика!

— Наверное, какой-нибудь столетний старик, — заметила Ким, стараясь не обольщаться понапрасну, — и мы больше никогда о нем не услышим.

— Старость — понятие относительное, — тоном наставницы возразила Бетт. — У тебя не должно быть предубеждений заранее!

Если бы Ким в этот момент заглянула ей в глаза, то наверняка увидела бы отражение долларового знака…

Во вторник был доставлен ящик с кондитерскими изделиями: засахаренные фрукты, трюфеля из Бельгии, пралине из Нового Орлеана, миндальное драже из Франции, нуга из Монтелимара, шоколад, ароматные турецкие лакомства… Таинственный обожатель, видимо, обшарил кондитерские магазины всего мира.

«Сладости — сладкой женщине», — говорилось в приложенной записке.

Ким кинулась к телефону и позвонила мадам Аллегре.

— Я должна знать, на этой неделе Венера в одной фазе с Марсом и Луной?

— Возможно, — мудро и уклончиво ответила гадалка.

Напряжение росло.

В среду прибыл ларец, обтянутый крокодиловой кожей, — с набором духов: «Шалимар», «Арпедж», «Л'Ор Блю», «Белуджиа», «Шанель», «Диор» — все в изящных подарочных флакончиках вместимостью не менее унции. Ароматов должно было хватить на всю жизнь.

Записка гласила: «Скоро!» И больше ничего.

Ким не могла заснуть всю ночь. Она поднялась на рассвете в ожидании очередного подношения. «Если оно, конечно, будет; надо постучать по дереву, чтобы не сглазить», — суеверно подумала Ким.

Около десяти прибыл посыльный с коробкой от «Ревлона». Ким зарылась лицом в мягкий мех цвета пчелиного меда. Никогда еще не доводилось ей видеть столь бьющей в глаза роскоши.

— Это норка? — спросила Бетт. — Похоже, да! Ну же, детка, дай мне получше рассмотреть!

Но Ким рылась в тонкой упаковочной бумаге, ища записку.

— А, наконец-то! Вот, мама, прочти, что там написано!

«Чтобы Вы не замерзли до нашей встречи. Завтра в девять вечера».

— Ого! — воскликнула Бетт, которая уже успела нацепить шубку на себя. — Это русский соболь! Интересно, что еще он придумает?

Рано утром в пятницу очередную посылку принесли в подарочной коробке от «Тиффани». Торопливо открыв ее, Ким обнаружила картонный футляр, очень похожий на упаковку для яиц, при виде которого у нее и Бетт одновременно вырвался возглас удивления.

Наконец Ким решилась заглянуть внутрь, боясь, что там и вправду обыкновенные куриные яйца, а сама она стала объектом грандиозного розыгрыша. От того, что она увидела, у нее перехватило дыхание.

В каждой ячейке покоилось по одному драгоценному камню. Все разные, но каждый первоклассного качества. Двенадцать сверкающих и прекрасных ювелирных изделий…

— Я не приму этого! — начала было она, но Бетт продолжала внимательно разглядывать подарок с поджатыми губами.

— Это гранат, это аметист, тот желтый, наверное, топаз. Бриллиант… Надеюсь, настоящий. А посмотри, как играет на свету опал! Слушай, это ведь твой камень, Кимми! Так вот оно что, здесь все камни подобраны по месяцам рождения! Что там в записке? Посмотри скорее!

Она передала бумажку Ким.

«Я не знал, какой камень соответствует Вашему дню рождения, а поэтому купил их все. Я заеду за Вами сегодня в девять вечера».

Не прошло и часа, как Ким развила бурную деятельность. Сегодня вечером она должна выглядеть безупречно! Красивее, чем всегда, настоящей богиней любви, достойной мечты всесильного магната…

Утро прошло в салоне Жоржетт Клингер, где с Ким провели целый сеанс разнообразных косметических процедур. Затем последовал визит в парикмахерскую Мишеля Казана — подровнять и уложить волосы, выщипать брови, сделать маникюр. Когда Ким вернулась домой, то оказалась перед лицом новой и, пожалуй, самой трудной проблемы: что надеть?

— Ну, соболя-то уж, во всяком случае, обязательно! — заметила Бетт. — Но что под них?

Дискуссия длилась час — длинное или короткое платье? Было решено, что длина платья для коктейля, пожалуй, наиболее подходящая. Но осталось ли у них время быстро съездить в магазин Марты, чтобы купить что-нибудь шикарное?

— Какого черта! — заявила Бетт. — Пусть об этом позаботится Пьер!

— О Боже! — Ким даже побледнела. — Я совсем забыла! Пьер приглашал меня на бейсбольный матч! Что же делать? — Ким стиснула руки. — Я ведь никогда его не подводила…

— Не беспокойся, малышка! Я отменила вашу встречу. Я сказала ему, что ты лежишь дома с маской на лице. Так, а что ты думаешь по поводу зеленого шифона…?

К семи вечера все имеющиеся у Ким наряды были извлечены из гардероба, забракованы, потом рассмотрены снова, опять забракованы, и наконец женщины остановили свой выбор на скромном бледно-желтом платье для коктейля: в нем Ким выглядела и по-девичьи трогательно, и весьма женственно — иначе говоря, на любой вкус.

Пока Бетт его отглаживала, у Ким было достаточно времени, чтобы принять ванну, защитив прическу полиэтиленовой шапочкой. Лежа в душистой пене, она размышляла о своем будущем.

После свидания с Джеффом Ароновым — по сути, первым настоящим свиданием в ее жизни — Бетт вдруг занялась восхвалением достоинств Пьера: Пьер уступчив, нетребователен, удобен.

— Очень удобен! Если он не силен по мужской части, Ким, то считай, что тебе крупно повезло! Значит, тебе не придется каждую ночь уступать его домогательствам, будешь всегда свежей, выспавшейся. И потом, кто еще, кроме тебя, поддержит меня в мои годы? — Произнося эти слова, Бетт выглядела такой печальной, как будто кто-то умер. Сердце Ким затрепыхалось от жалости.

— Ты же знаешь, дорогая, я посвятила тебе всю свою жизнь, каждую минуту. Я экономила на всем, откладывала на черный день, отказывалась от самого необходимого для себя, чтобы у тебя были красивые наряды и хорошие перспективы. Ты же должна как-то отплатить мне за это…

Могла ли возразить ей Ким, не оказавшись неблагодарной? Она опустила глаза, и Бетт приняла это за согласие.

Неделю назад она поместила объявление о помолвке в «Нью-Йорк Таймс». Пьер не возражал, хотя и не выказал, по своему обыкновению, бурного восторга.

Вспоминая об этом, Ким глубже погрузилась во вспененную воду.

Что ж, пришло ей в голову, если уж она вынуждена выйти замуж по расчету, какая разница, за того или за другого? А ее таинственный обожатель должен быть неизмеримо богаче Пьера. Вне всякого сомнения!

Однако логика этих рассуждений все-таки не слишком ее успокаивала. Потому что если Пьер человек среднего достатка и не слишком противный, каким может оказаться этот незнакомый новоявленный Мидас?

Лысым, уродливым горбатым карликом (Ким готовилась к худшему) с желтыми зубами и торчащими из ноздрей пучками волос. Ее даже замутило.

И все же!.. Вряд ли это было страшнее пластической операции. А если лежать, уткнувшись лицом в подушку, можно просто и не смотреть… на мужа.

Без четверти девять она была уже одета и волновалась как невеста. Бетт торчала у окна, выглядывая на улицу.

— Ким! Быстро! Смотри! Только не испорть прическу.

К их подъезду подкатывал черный внушительный кадиллак. Ужасно длинный. Такие машины можно увидеть только перед зданием ООН и в гангстерских фильмах. Издали нельзя было рассмотреть, кто сидит внутри. Ким перекрестилась и начала молиться про себя.

Через минуту раздался звонок в дверь.

Бетт отправилась открывать гостю. Ким изо всех сил сдерживала подступающую тошноту.

— Миссис Вест? — услышала она слова, произнесенные с легким французским акцентом. — А это, должно быть, Кимберли! Да-а… Ваша фотография не идет ни в какое сравнение с оригиналом. Того фотографа следует расстрелять за то, что он так преуменьшил ваши достоинства! Позвольте мне представиться… Я — Тонио Дюмен из Сан-Мигеля.

На мгновение Ким показалось, что она сейчас упадет в обморок.

Потому что в нескольких шагах от нее стоял высокий, стройный, безукоризненно одетый Прекрасный Принц.

Сан-Мигель

В справочнике «Государства сегодня» за 1975 год Республика Сан-Мигель стояла на втором месте по численности населения среди стран Карибского бассейна и на втором же, только уже от конца — по грамотности.

Официальный язык — французский. В высших слоях общества принято говорить по-английски. Практически же население объясняется на сочном местном диалекте — смеси испанского, французского, португальского языков и восточноафриканских племен — еще с эпохи рабовладения. Официальная религия — католицизм, хотя процветают и древние культы — у низших, невежественных слоев.

В Сан-Мигеле можно встретить и негров, и креолов, и метисов (так же как и мелких торговцев из Сирии, владельцев магазинов из Индии и американо-европейский контингент, хлынувший в страну эксплуатировать ее природные ресурсы и выкачивать из населения деньги в выросших как грибы после дождя казино и игорных домах). С этой точки зрения Сан-Мигель можно сравнить с миром в миниатюре. Но основная классификация его жителей была куда проще — богатые и бедные.

Главный остров (Сан-Мигель Мэйджор), напоминающий очертаниями мужскую шляпу, примечателен по многим показателям: горы вулканического происхождения; первобытные лиственные леса (постепенно вытесняемые песками и низкорослыми кустарниками); сахарные плантации, растянувшиеся на много миль вдоль берега, окаймленного, словно бахромой, пальмами; коралловые рифы, равных которым нет в Карибском бассейне. Здесь, на уровне моря, тропическая жара несколько смягчается воздействием встречных ветров, непрерывно дующих девять месяцев в году, хотя в сезон дождей (с июня по август) температура нередко превышает 30 градусов по Цельсию.

Столица, имеющая глубоководный порт, носит название «Бенедикта» — в честь монашеского ордена бенедиктинцев, основавшего здесь монастырь в 1548 году. Хотя сами монахи-основатели поумирали в течение первого же десятилетия, монастырь сохранился, и теперь в нем находится Национальный музей. В настоящее время Бенедикта — метро-полис с более чем миллионным населением.

Сержанту Тито Дюмену по прозвищу Тигр, корсиканцу по происхождению, едва исполнилось тридцать лет, когда он организовал дворцовый переворот и после его успешного претворения в жизнь объявил себя президентом Республики Сан-Мигель. В течение последующих двадцати лет он направлял все усилия на сохранение и укрепление своих позиций, умело действуя и политическими методами, и террором. Образцом политика для него стал Муссолини. Как и дуче, Тигр был уверен, что люди в основной своей массе предпочитают стабильность свободе. Он управлял страной как частным феодальным поместьем.

При новом режиме были запрещены любые забастовки, огромные налоги взимались неукоснительно и безжалостно, пресса полностью оказалась под каблуком у власти. Общественный порядок поддерживали вездесущие лу-лу (lou-lous) — спецподразделение полиции, узнаваемое по черным рубашкам, фуражкам с кокардами и дымчатым очкам. Отличительной чертой этих ребят было то, что они приносили присягу на верность лично Тигру и имели право поддерживать дисциплину с помощью дубинок и ружейных прикладов. Некоторым могло показаться, что новый режим фактически возрождает институт рабовладения, однако очень немногие были настолько недальновидны, чтобы говорить об этом вслух. Диссиденты в Сан-Мигеле обычно попросту исчезали. Ходили слухи о тайных массовых захоронениях.

В 1954 году было открыто прибрежное месторождение нефти. С 1956 года при содействии компании «Хилтон» остров стал пользоваться вниманием иностранных туристов. В 1960 году Тигр объявил себя пожизненным полновластным бенефицием (то есть «благодетелем» в переводе с латыни), а своего сына Тонио — единственным преемником своей власти.

По разным оценкам, приведенным в последнем номере «Форбс», личный капитал семьи Дюменов составлял от двух до шести миллиардов долларов; большая часть этих денег хранилась в надежных сейфах зарубежных банков.

Таковы были результаты частного расследования Бетт Вест, которая провела целый день в публичной библиотеке, по крупицам собирая необходимую информацию. Вышла она оттуда чрезвычайно довольной.

Что же до неравенства между имущими и неимущими, то кто такая Бетт, чтобы судить об этом? Некоторым в этой жизни везет, некоторым — нет. Возможно, Тонио Дюмен, которого так щедро одарила судьба, — последний шанс Ким!

Ведь годы не молодят ее, волновалась Бетт. Скоро уже двадцать пять, и неизвестно, как долго еще возраст будет щадить ее внешность. Но что гораздо хуже — Ким становилась какой-то неуравновешенной. Бетт боялась, что начинает терять влияние на нее, и винила в этом Аликс Брайден и ее компанию.

— Ты начнешь с сидения на полу, — неодобрительно ворчала Бетт, — распивания пива с какими-то хиппи и баловства марихуаной, а кончишь тем, что растолстеешь, а кожа твоя испортится. И что тогда?

В ответ Ким только стонала и призывала мать реально смотреть на вещи. Но с точки зрения Бетт именно Ким теряла чувство реальности: рекламный плакат с питоном давно уже отыграл свою роль, обложка «Спортс Иллюстрейтед» — тоже, а приобрести настоящую известность было, как и раньше, непросто. Бетт пришлось признать, что звезды из Ким не получится: у нее просто красивое тело, которое хорошо смотрится в купальнике, но с годами время неминуемо окажет на него свое разрушительное действие. Оставался единственный выход — замужество.

Помолвка с Пьером была шагом, совершенным от отчаяния. Бетт рассматривала этот брак как «пробу пера», за чем последует скорый развод, из которого можно будет извлечь определенную выгоду. А потом Ким снова может выйти замуж, даже удачнее.

И вдруг, словно манна небесная, — Тонио Дюмен: с привлекательной внешностью, красивым голосом и баснословным состоянием. Бог наконец услышал молитвы Бетт!

Это было даже больше того, на что Ким могла рассчитывать! Грандиознее, чем карьера на Бродвее или в Голливуде… грандиознее даже, чем титул «Мисс Америка»!

Какой великолепный жених получится из Тонио! Какой зять! Если бы только Ким удалось его заарканить!

— Ты должна вести себя приветливо, — поучала Бетт, — и быть красивой. И не забывай улыбаться, глядя ему в глаза! И дай понять, что ты порядочная девушка — из тех, кто бережет себя для будущего мужа.

Ким не нуждалась в этих советах: впервые желание матери совпало с ее собственным.

— Я влюблена! — изливалась Ким Аликс по телефону. — Не могу поверить, что это происходит со мной! Прямо как в сказке… Каждый вечер мне кажется, что лимузин превратится в тыкву, когда часы пробьют полночь… Я уже наделала себе синяков: постоянно щиплю себя, чтобы убедиться, что это не сон. Ох, Аликс, в Тонио соединилось все, о чем я когда-либо мечтала! Красивый, романтичный, образованный… Играет в поло — как принц Чарльз. У него собственная конюшня с пони. Он очень разносторонний спортсмен — даже участвует в охотничьих состязаниях. А еще коллекционирует старинное оружие.

— Звучит неплохо, — заметила Аликс.

— Кроме того, он занимается разведением борзых. Он и сам напоминает мне борзую — такой же элегантный и аристократичный. Ручаюсь, он мог бы стать кинозвездой, если бы захотел… если, конечно, не учитывать, что он — будущий бенефиций Сан-Мигеля! Так там называют президента, хотя по тому, что рассказывает Тонио, это скорее король или император.

— Думаю, определение «диктатор» здесь более уместно… — мрачно изрекла Аликс, но Ким, охваченная счастьем, вряд ли слышала ее.

— Тебе надо с ним познакомиться, Аликс! Мы вместе поужинаем. Я сказала ему, что ты — дочь Льюиса Брайдена.

— Бывшая дочь, — поправила Аликс, хоть и поняла: Ким необходимо было произвести впечатление на своего поклонника, показав, что и у нее есть высокопоставленные друзья. — Но я обещаю вести себя хорошо. А что с твоим прежним женихом? Ведь ты была помолвлена…

На другом конце провода возникла небольшая пауза, и Аликс подумала, что Ким уже забыла, как его зовут.

— Ты имеешь в виду Пьера? О, там все кончено! Мама дала ему от ворот поворот. И мне жаль твоего приятеля, Джеффа, но, значит, не судьба. Потому что сейчас я и в самом деле… — она вздохнула, — и в самом деле влюблена по уши!

Как нечто сверхъестественное могло в то же время быть реальностью, оставалось выше разумения Ким. Даже в своих любимых романах она не встречала ничего подобного по сравнению с тем, как ухаживал за ней Тонио. Они ужинали и танцевали в роскошных ресторанах и, поскольку оба обожали ходить по магазинам, часто проводили время в «Бергдорфе» и «Балгари», скупая все, что привлекало внимание Тонио.

— Мы ведем себя как дети в магазине игрушек, — заметила как-то Ким, вызвав смех Тонио. Они были вместе ежедневно с полудня до позднего вечера.

Он был сногсшибательно красив, ее Тонио, со своей смуглой кожей, темными сверкающими глазами и черной шевелюрой. Стройное телосложение он унаследовал от своей матери, бывшей французской манекенщицы. Во всем остальном он походил на отца, то есть был энергичным, властным и подверженным резким перепадам настроения.

Тонио мог становиться высокомерным, если что-то ему не нравилось. Когда они с Ким ужинали вместе еще только во второй раз, он чуть не добился увольнения официанта, который принес им недостаточно горячее блюдо, — расценив это как преступление. Ким отметила про себя его вспыльчивый нрав, но тут же решила, что для нее это не имеет значения, потому что не могла представить себе ситуацию, при которой стала бы в чем-то ему перечить: Тонио был таким опытным и уверенным в себе мужчиной!

Тридцатитрехлетний Тонио был среднего роста, с подтянутой и мускулистой фигурой бегуна. По утрам он два часа занимался спортивными упражнениями и строго соблюдал диету. В Нью-Йорке он остановился в консульстве Сан-Мигеля, занимавшем особняк из известкового кирпича на Восточной Семидесятой улице, где у него были отдельные апартаменты, обставленные антикварной мебелью времен Французской Империи. Формально он входил в состав дипломатического корпуса.

— Внешний вид значит очень много, — внушал он Ким.

Его собственный внешний вид был безукоризненным — от искусной, по последней моде удлиненной стрижки до итальянских костюмов и обуви из крокодиловой кожи. Он преклонялся перед физической красотой. Именно она в первую очередь привлекла его внимание к Ким.

— Это вовсе не значит, что одной красоты достаточно, мой ангел, — объяснял он ей одним ясным вечером, когда они плыли на зафрахтованной яхте по Ист-Ривер, — потому что у меня было много красивых женщин, могу тебя заверить. Но они очень быстро разонравливались мне: я находил их бездушными, холодными и жадными созданиями. Не надежнее стекла. В них не было… как бы это поточнее выразиться… чистоты, что ли. И вдруг я увидел твою фотографию на обложке журнала… Я был околдован. Твое лицо выглядело таким нежным и целомудренным… И я решил, что должен посмотреть в эти живые фиалковые глаза и убедиться, что ты действительно такая, какой я представил тебя по снимку.

— И?.. — Ким посмотрела на него этими фиалковыми глазами, излучающими любовь. С Тонио ей незачем было сдерживать свои чувства.

— И! — Он нежно поцеловал ее в губы. — Ты оказалась даже лучше.

Больше всего она нравилась ему в одежде белого или мягких пастельных тонов, потому что они как бы подчеркивали ее молодость и невинность. Он называл ее «мой ангел», «моя принцесса», «моя жемчужина».

Однажды они танцевали в музыкальном салоне с зеркальными стенами.

— Взгляни на нас со стороны… — шепнул он ей на ухо.

Она посмотрела. Привлекательный, смуглый, элегантный молодой человек с черными блестящими волосами и нежная златокудрая красавица — они являли собой пару, словно сошедшую с обложки модного журнала или со страниц волшебной сказки.

Больше всего Ким удивляло то уважение, с которым Тонио относился к ее матери. Они прекрасно ладили друг с другом и часто вели долгие беседы, пока Ким переодевалась к выходу, поэтому она даже не знала, о чем они говорят.

— Мне нравится, что вы с матерью так близки, — как-то признался Тонио. — Уважение к старшим, признание их авторитета нечасто теперь встречаются в нашем мире. Слишком много девушек твоего возраста стараются вести мужеподобный образ жизни. Вся эта болтовня о свободе, независимости… Все это ненамного лучше, чем быть обыкновенной шлюхой. — Черные глаза его сердито сверкнули. — Феминистки — так они себя называют… Меня коробит от одного только этого слова! Что может быть женственнее нежности и покорности? Я иногда думал, что мне следует поискать свою суженую в монастыре. Но воспитанницы монастыря слишком провинциальны! И ни одна из них так не хороша, как ты!

Ким покраснела и опустила глаза: впервые он заговорил о браке.

— Что ты думаешь об этом, мама? — В тот вечер она забралась к матери на кровать, трепеща от волнения. — Он собирается сделать мне предложение, да?

Бетт была в этом уверена. Но наряду с предложением, действительно последовавшим через несколько дней, на свет появились и определенные условия.

В то утро Ким отправилась по магазинам, а когда вернулась, то застала Тонио и Бетт, о чем-то совещающихся с заговорщицким видом в гостиной. Лица их были очень серьезны. Ким отослали в ее комнату до специального приглашения. Она попыталась подслушать под дверью, но тщетно. Самый громкий звук, который она слышала, оказался биением ее собственного сердца.

Немного погодя в комнату вошла Бетт, раскрасневшаяся от волнения.

— Тонио уехал, — сообщила она. — Если все пойдет хорошо, он вернется вечером с обручальным кольцом. Он уже разговаривал со своим отцом. Теперь о том, до чего мы с ним договорились.

Тонио потребовал от своей невесты две гарантии. Первая: они будут венчаться в католической церкви.

— О Боже! — простонала Ким.

— Никаких проблем, моя радость. Мы всегда были католиками.

Ким в изумлении уставилась на нее.

— Не слишком ревностными, признаю, — продолжала Бетт, — но уверяю тебя, что в три месяца тебя крестили в… в общем, я забыла название церкви — какого-то святого, — но было это в Сан-Диего, в Калифорнии. Священника звали О'Доннелл, это точно.

— Неужели! — Ким слушала раскрыв рот.

— Положа руку на сердце. Так что вопрос с религией можно считать решенным. Теперь второй пункт. — Бетт сощурилась. — Я могу сказать только одно, дорогая: надеюсь, ты была пай-девочкой, как и должно было быть. Все теперь зависит от этого.

Медицинский осмотр Ким штатным врачом был назначен на этот же день в консульстве Сан-Мигеля. Если подтвердится, что она девственница и способна к деторождению, Тонио женится на ней. Венчание состоится в кафедральном соборе Св. Бенедикта первого мая, в годовщину прихода к власти отца Тонио. Если же с Ким не все будет в порядке, она может оставить у себя сделанные ей подарки с наилучшими пожеланиями, но Тонио больше не увидит.

Ким вытерла лоб, покрывшийся испариной от облегчения. Наконец-то она вознаграждена за годы верности своему идеалу! И все же она была обескуражена. Что это, интересно, за любовь на каких-то условиях? Любовь, которую можно подарить, а потом забрать назад? Она бы вышла замуж за Тонио сию же минуту, вне зависимости от того, что он натворил до встречи с ней! Даже если он переспал с тысячью женщин… Прошлое есть прошлое.

Тонио вернулся вечером того же дня с обручальным кольцом, украшенным бриллиантом в восемнадцать каратов, принадлежавшим когда-то императрице Евгении. Встав перед Ким на колени, он надел ей кольцо на палец, и в тот же момент она почувствовала, что все ее сомнения улетучились как дым.

Пока они целовались, обнимались, обменивались нежными бессмысленными словами, Бетт с головой ушла в составление сообщения для прессы о предстоящей свадьбе.

— В самом деле, он же не может быть свободен в выборе, — вразумляла Ким негодующую по поводу истории с медицинским освидетельствованием Аликс. — В конце концов, он же наследник…

— Трона? — фыркнула Аликс. — Мы имеем дело с мужским шовинизмом, и этим все сказано! Впрочем, ты его любишь, а только это и имеет значение.

— Когда ты с ним познакомишься, — осторожно начала Ким, — ну, в общем, я надеюсь, он тебе понравится. Для меня это очень важно. Я знаю, что ты обо всем этом думаешь — о его отце и так далее. Я помню ту встречу со студентами у тебя дома, когда разговор шел о политической ситуации в Сан-Мигеле, о том, что обстановка там накаляется. Но ведь я выхожу замуж не за всю страну, а за конкретного мужчину! И я хочу, чтобы ты была на моей свадьбе подружкой невесты. Итак, до вечера! Встретимся на ужине. Я знаю, ты будешь чудесно выглядеть!

Аликс рассмеялась, уловив в голосе Ким нотку предостережения.

— То есть ты хочешь, чтобы я надела свои лучшие джинсы? Не беспокойся, Ким! Я не поставлю тебя в неловкое положение.

Как Аликс и предполагала и чего Ким и опасалась, ужин оказался сущей катастрофой: Аликс почувствовала к Тонио резкую антипатию с первого взгляда.

Он начал беседу с сообщения о том, что Министерство обороны Сан-Мигеля поддерживает тесные деловые связи с фирмой отца Аликс. Сам же он беспредельно восхищается Льюисом Брайденом и горит желанием поскорее с ним познакомиться. Аликс холодно улыбнулась:

— Боюсь, тут я ничем не могу быть вам полезна. Мы с отцом не разговариваем уже несколько лет.

— Могу я узнать причину?

— Мой отец фашист и тиран.

Глаза Тонио гневно сверкнули.

Встревоженная Ким перевела беседу на нейтральные темы, и в продолжение всего вечера она проходила под маской показной учтивости. Однако нет-нет, да и проскальзывали прозрачные намеки, колкости, язвительные замечания, а временами все замолкали, и тогда над столиком нависала тяжелая тишина. В конце концов Аликс ушла так быстро, как только позволяли приличия.

— Ничтожная адвокатишка с левацкими взглядами! — взорвался Тонио, едва они остались с Ким одни. — Я не желаю видеть ее на нашей свадьбе! Я хочу, чтобы она вообще исчезла из твоей жизни!

— Но, дорогой! — глаза Ким наполнились слезами. — Я уже пригласила ее.

— Стало быть, ты отменишь это приглашение и распрощаешься с ней навсегда! Это мое последнее слово. Ты займешься этим завтра, прямо с утра.

Когда Ким позвонила Аликс на следующий день в неурочный час, та сразу почуяла неладное и отослала Саманту и мистера Рабиновича на прогулку в парк. Из окна она наблюдала, как шофер мерседеса с трудом втиснул свою машину на стоянку, где могло поместиться три нормальных автомобиля. Длинный черный лимузин напомнил Аликс об отце.

Через минуту в дверь постучали. Мрачная, непохожая на себя, с отекшими глазами, но все-таки это была Ким.

— Кто умер? — спросила Аликс, впуская ее.

— Почему умер?! Что ты городишь?

— Ну, у тебя такой похоронный вид…

— Это не смешно, Аликс! Совсем не смешно.

И, бросившись на диван, Ким разрыдалась. Она провела ужасную ночь, ее мучили угрызения совести.

— Я такая малодушная, Аликс! — проговорила она между всхлипываниями. — Я не знаю, как тебе сказать, но…

И, сжав кулачки, она выпалила то, что велел ей передать Тонио.

— Я чувствую себя больной от всего этого! В конце концов, ты моя самая давняя и любимая подруга… Черт побери! Ты просто единственная моя подруга за исключением мамы! Я умоляла его как могла, но он не уступил ни на йоту… Иногда он бывает таким упрямым! А ты ведь знаешь, как я ненавижу разногласия. И что я вообще могу сделать? Вот я и сдалась… Но, Аликс, ты ведь сама сходила с ума от любви, ты должна понять, что я чувствую!

— Никаких проблем, — успокаивающе сказала Аликс. — Поверь, уж я-то знаю, на что мы бываем способны ради наших прекрасных принцев! И я совсем не удивлена, что все так произошло. Мы не слишком поладили с Тонио, а это ведь и его свадьба. Я не хочу хоть чем-то омрачать ваше счастье.

— Я всю ночь не спала, все думала, как тебе сказать…

— Я тоже не спала, — в тон ей ответила Аликс, — все думала о тебе, о твоем будущем. Послушай, Ким, я хочу сказать тебе кое-что важное.

Она взяла наманикюренную руку девушки и накрыла ее своей ладонью.

— Судьба предоставила тебе не только возможность стать счастливой — а я уверена, что так и будет, — но и нечто большее. У тебя есть шанс сыграть свою роль в истории. Ты выходишь замуж за человека, обладающего неограниченной властью, а это не может не пугать. Но не забывай: у тебя тоже есть власть. Потому что ты любима. Как Тонио влияет на твои поступки, так и ты, в свою очередь, можешь влиять на него. Ты можешь направлять его на хорошие, добрые дела. Отец Тонио — чудовище. Ну и что, у меня такой же. Но из этого не следует, что мы, дети своих родителей, должны быть марионетками в их руках! Мы вольны выбирать свой собственный путь в жизни. Тонио выбрал тебя, и это, несомненно, отличный знак! В один прекрасный день ты, Ким, станешь первой леди Сан-Мигеля…

Ким через силу улыбнулась:

— У них это называется «бенефиция».

Аликс согласно кивнула.

— Бенефиция. Да. Хорошо звучит. И я надеюсь, что ты будешь ею — Благодетельницей! Делающей благо. Сильной, отзывчивой и сердечной женщиной. Как жена Тонио, своим личным примером ты сможешь влиять на формирование нравственных и моральных устоев всей страны, изменить жизнь тысяч людей к лучшему… Вчера ты сказала, что выходишь замуж не за страну, а за мужчину. Но на самом-то деле невозможно разделить эти две вещи! И, думаю, не следует даже пытаться.

— Ох, Аликс, — сдавленным голосом произнесла Ким, — если бы ты только могла быть там рядом со мной и придавать мне мужества!

С улицы донесся автомобильный гудок. Ким вздрогнула.

— Мне нужно идти. Я опаздываю на примерку. Мое свадебное платье… Оно весит, наверное, целую тонну. Слава Богу, семья Тонио платит за все! — Она порывисто обняла Аликс и прижала ее к себе. — Я бы так хотела… так хотела…

— …чтобы я могла придти на свадьбу? Мыслями я буду там! Желаю тебе счастья, Ким, большого счастья.

Ким вытащила из сумочки серебряную пудреницу и провела пуховкой под глазами.

— Я не должна больше плакать — не хочу выглядеть уродиной в глазах Тонио. Прощаться всегда так тяжело… не думаю, что смогу заставить себя произнести это слово… — Она с трудом сглотнула вставший в горле комок. — Поэтому я и не скажу тебе «прощай». Просто буду молиться, чтобы мы еще встретились в этой жизни.

Она повернулась и выбежала за дверь.

Без ума от любви, думала Аликс. Влюбленный человек всегда немного сумасшедший. А если нет, то обязательно станет им. Что еще, кроме любви, может бесповоротно загубить жизнь?

Что ж, Аликс сама однажды сошла с ума от любви — со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Да, она продолжала жить, родила ребенка, сделала карьеру, у нее были кратковременные любовные связи. Правда, ни одна из них не затронула всерьез ее сердца: секс сам по себе не имел для нее большого значения. А любовь — имела. Невероятная, не поддающаяся определению любовь. Самая ненадежная вещь на свете.

Как выяснилось, любовь Аликс была безрассудной и не принесла ей счастья. Но была ли она любима? Она так и не забыла слова отца о том, что Сэм Мэттьюз встречался с ней только из-за ее принадлежности к семейству Брайденов. Если Льюис был прав, значит великая любовь в жизни Аликс — Сэм — рядовой пройдоха.

Она отказывалась в это верить. Само это предположение было унизительным. После всех прошедших лет она все еще тосковала по нему. И несмотря на неприязнь к Тонио Дюмену, завидовала счастью Ким.

Сэм Мэттьюз… К настоящему времени он либо уже умер, либо сидит в тюрьме, либо совершенно «одомашнился». Последний вариант наиболее вероятен. Сейчас когда-то молодой и лихой подрывник приближается к сорокалетнему рубежу — староват для прежних забав.

Аликс попыталась представить себе, как он мог выглядеть в этом возрасте. Поредевшая шевелюра и кругленький животик. Спокойная жизнь в Швеции или где-нибудь еще, жена и дети (тут она почувствовала укол ревности), курительная трубка в зубах. На жизнь зарабатывает аккомпаниаторством…

Аликс вздохнула, переодела туфли и отправилась на работу.

В тот вечер Аликс легла спать в совершенно расстроенных чувствах. Прошло целых семь лет, а этот человек по-прежнему занозой сидит в ее сердце!

«Будь ты проклят, Сэм Мэттьюз! — шептала она в подушку. — Когда же ты окончательно исчезнешь из моей жизни?»

Снова полюбить! Быть захлестнутой волной страсти! Что может сравниться с этим?..

Четырнадцатая улица

В начале июля мир потрясла страшная весть реактивный пассажирский лайнер компании «Транс-Атлантик», следовавший рейсом 106 «Нью-Йорк — Лондон», взорвался над территорией Ирландии. Все пассажиры и весь экипаж самолета погибли. Сведений о технических неисправностях на борту его не поступало, следовательно… Террористический акт?

Только в августе арестовали виновника этой трагедии. Ко всеобщему изумлению, террористом оказался семнадцатилетний подросток Родни Джилкрист из Ривердейла, ученик средней школы, никаких криминальных проступков в прошлом не совершавший: парень просто решил свои личные и финансовые проблемы, подложив самодельную бомбу в портфель отца перед отлетом родителей в Лондон.

То, что должны были погибнуть и другие люди, являлось частью его плана: Джилкрист счел, что вина за взрыв будет возложена на террористов, а он спокойно получит в наследство значительную сумму…

Так бы и случилось, если бы домработница Джилкристов не наткнулась на его дневник и не помчалась с ним прямиком в ФБР. На допросе Родни полностью во всем сознался.

— Они постоянно ко мне придирались, — таково было его объяснение своего преступления.

В течение нескольких недель эта история находилась в эпицентре внимания средств массовой информации. Она вызвала такую бурю негодования, которую можно было сравнить только с реакцией на зверское преступление Чарльза Мэнсона. В день, когда Родни должно было быть предъявлено обвинение, тысячная толпа собралась на площади перед зданием суда на Фоли-сквер, взывая к отмщению. Потому что если бы смертная казнь не была введена снова, это надо было бы сделать из-за Джилкриста: несовершеннолетний Родни Джилкрист отправил на тот свет 271 человека…

По утверждению Аликс, не она добивалась передачи дела в ее руки, а совсем наоборот, ее уговаривали об этом.

— Но ты могла отказаться! — возразил Джефф Аронов.

Он влетел в ее кабинет «попросить об одолжении», но вместо этого завел пустой разговор о предстоящем судебном заседании.

— Нет, не могла. — Аликс покачала головой. — Никто больше не возьмется за его защиту.

— Аликс Брайден, святая с Четырнадцатой улицы…

— Заступница в безнадежных ситуациях? — Аликс рассмеялась.

— Ты прямо предвкушаешь удовольствие, — заметил Джефф.

— Что ж, это действительно великолепная возможность для меня поднять свой престиж. И есть еще одна приятная сторона — я смогу попортить нервы Биллу Кернсу. — Аликс усмехнулась, представив себе эту перспективу. — На случай, если не знаешь, это один из самых безжалостных и наглых прокуроров. Как-то мы крепко сцепились с ним на одном процессе, и он одержал победу, так что теперь я хочу взять реванш. Вот как я думаю построить свою защиту…

Еще несколько минут она продолжала быстро рассказывать, что собирается делать, прежде чем заметила, что Джефф с отсутствующим видом рассматривает свои руки и не слушает ее. Бедный дурачок, он все еще переживает по поводу замужества Ким… Аликс знала только одно противоядие в таких случаях. Она твердо верила — и лучшим доказательством тому была ее собственная жизнь, — что самым надежным лекарством от разбитого сердца являются напряженная работа и время. А что может быть более захватывающим, чем взяться за труднейшее и громкое дело об убийстве!

— Стоит попробовать. Как ты насчет этого?

— Насчет чего «этого»?

— Насчет того, чтобы взяться со мной за это дело.

Джефф провел пальцем по горлу.

— Надо понимать, это означает «нет», — констатировала Аликс. — Что ж, по крайней мере, я предложила… Ладно, ты сказал, что зашел о чем-то попросить.

— Ты не могла бы одолжить мне немного денег до завтра?

Аликс вытащила кошелек.

— Бери сколько надо.

Он отсчитал пятьдесят долларов и отдал кошелек обратно.

— Тебе не интересно узнать, почему я на мели? — спросил он.

— Нам не обязательно отчитываться друг перед другом.

— А я все-таки скажу, почему! Когда я выходил сегодня из зала суда, где бился изо всех сил за своего подзащитного, то обнаружил, что у меня пропал бумажник. Думаю, это дело рук моего клиента, этого маленького негодяя. Господи, тебя грабят люди, защищая которых, ты набиваешь себе синяки и шишки!

— Да, хреново, конечно, но что поделаешь, бывает! — вздохнула Аликс.

— Хреново… — поморщился Джефф. — Что за выражение! Ты не замечала, что мы начинаем походить на тех бездельников, чьи интересы отстаиваем? Может наступить день, когда мы уже ничем не будем отличаться от них. Посмотри на это! — Он брезгливо взял двумя пальцами кусок остывшей пиццы с ее стола, словно это была дохлая крыса, и с возгласом: «Экая мерзость!» — швырнул ее в мусорную корзину.

— Эй! — возмутилась Аликс. — Это был мой завтрак!

Однако Джефф не выказал и тени раскаяния. Уголки его рта были опущены, ноздри презрительно раздувались.

— Все мерзость! — продолжал он. — Едим мерзость! Говорим мерзости! Слушаем мерзости! Одеваем на себя мерзость!

— Может, тебе купить костюм-тройку и пойти работать юрисконсультом в какую-нибудь корпорацию? — спросила Аликс.

— Может быть. — Он наклонился вперед и уставился на нее, как будто видел впервые в жизни. — Ты меня поражаешь, Аликс! Как в тебе уживаются студенческие идеалы с неразборчивостью в тактических методах? Ты словно не замечаешь грязи вокруг себя! Ну а я так не могу… Наверное, я безнадежно буржуазен по своей природе.

— Я тоже, — заметила Аликс, удивленно подняв брови.

— Не-а! — протянул Джефф, покачав головой. — Ты выросла в богатой семье. Все, что отличается от тех условий, в которых ты воспитывалась, кажется тебе ужасно романтичным. Ты не боишься окружающей тебя действительности так, как я. А я ненавижу своих клиентов за то, что они бедны, обсыпаны перхотью, невежественны и сквернословят. Я ненавижу их даже за то, что от них пахнет чесноком! Дело в конце концов дойдет до того, что я утрачу способность к состраданию и сочувствию. Сегодняшнее происшествие было последней каплей. Знаешь, что я особенно ценил в Ким Вест? Просто смотреть на нее уже было удовольствием. Что, звучит не слишком серьезно? Ты выглядишь удивленной.

— Так и есть! — Она могла бы добавить, что и огорченной тоже — ведь Ким обладала не только хорошеньким личиком, но и другими, более важными человеческими достоинствами. Но Джефф продолжал как ни в чем не бывало:

— Наверное, все дело было в разительном контрасте между ней и людьми, с которыми мне приходилось чаще всего общаться, — моими клиентами. Она всегда была такой аккуратной, безукоризненно одетой… Как луч света в царстве тьмы… Вот так все просто объясняется. Ну ладно… — Он поднялся. — Спасибо за пятьдесят баксов! Желаю удачи в деле Джилкриста. Если кто и может вытащить это маленькое ничтожество, то только ты.

Спустя несколько дней Джефф объявил, что переезжает в Бингемптон и будет работать на своего отца в ресторанном бизнесе.

— Хороший город. Работа с девяти до пяти. Может, мне повезет найти девушку, которой я действительно буду нужен. Говорят же — Бог троицу любит. Прости, Аликс, что оставляю тебя в трудном положении, — я имею в виду аренду помещения. Хочешь, найду кого-нибудь вместо себя?

— Нет проблем, Джефф. Я сама займу твою площадь, хотя мне ужасно жаль, что ты уезжаешь… Сначала Эдди Мартинец, теперь ты… Старая банда распадается. — Она проглотила вставший в горле ком. Джефф был важной частью ее жизни. — Знаешь, я не оставляла надежды, что в один прекрасный день мы с тобой…

— Будем ставить зубные щетки в один стакан? — поддразнил он ее.

— Что-то в этом роде. Похоже, я прозевала свой шанс. И что я буду без тебя делать? Ты мне нужен, Джефф! Твоя дружба.

— Тебе никто не нужен, — возразил он с натянутой улыбкой. — В этом и твоя сила, и твоя слабость.

После отъезда Джеффа она наняла на работу под свое начало двух молодых юристов, секретаря-машинистку и стажера и сменила вывеску на дверях конторы.

«Аронов, Мартинец и Брайден» превратились в «Аликс Брайден и партнеры».

«Парадиз»

Задолго до возвращения молодоженов из свадебного путешествия стали прибывать вещи, приобретенные ими в поездке. Редкий день проходил без новых поступлений: коробки, ящики, контейнеры, битком набитые всевозможными сокровищами чуть ли не изо всех стран мира.

Чего тут только не было: наряды от лучших модельеров Парижа и Милана, антиквариат из Англии, богемское стекло, сундуки с отрезами богатейшей материи, рояль марки «Стейнвей» из Гамбурга, обеденный сервиз «Розенталь», окаймленный золотом, парусная яхта с внутренней обивкой из леопардовых шкур, железная птичья клетка с редкими экземплярами пернатого царства из Туниса, монгольская живопись семнадцатого века, маски из Бенина, кукольный театр теней с острова Ява… Из кустарных мастерских азиатских и африканских стран было привезено столько скульптурных и керамических изделий, канделябров, национальных украшений и прочих безделушек, что впору было открывать магазин на Пятой авеню.

На всех приходящих грузах красовалась надпись: «"ПАРАДИЗ". ОБРАТИТЬ ВНИМАНИЕ МИССИС БЕТТ ВЕСТ». Казалось, конца этому потоку не будет!

Бетт надеялась, что молодожены возьмут ее с собой в путешествие. А почему бы и нет? Если уж в состав сопровождающей их свиты входили камердинер, горничная, секретарь и шофер, вряд ли еще один человек был бы в тягость… Но Тонио, обычно такой любезный, в этом вопросе остался непреклонен.

— Взять в свадебное путешествие тещу? Нет, моя дорогая. — Он чмокнул ее в щеку. — Это просто не принято, такое встречается только во французских водевилях.

Он поблагодарил Бетт за то, что она дала Ким великолепное воспитание, затем принялся петь дифирамбы ее организаторским талантам и признался, что хочет доверить ей важную работу непосредственно в Сан-Мигеле.

В качестве свадебного подарка Тигр преподнес Тонио просторную виллу в парковой зоне Бенедикты. Воздушное, выкрашенное в белый цвет здание, получившее название «Парадиз», в самом деле навевало мысли о земном рае.[12] Оно было выстроено в восьмидесятых годах прошлого столетия для любовницы тогдашнего премьер-министра, англичанина. Место отличалось уединенностью, хоть и находилось всего в нескольких минутах езды на машине от резиденции самого Тигра — «Кастл».

То, что вилла была предназначена для амурных увеселений, становилось ясно с первого взгляда: лепные купидоны над парадным входом, зеркальные потолки в спальнях, железные ставни на окнах с изображениями сердец, пронзенных стрелами фаллической формы, — все это превращало «Парадиз» в настоящий храм любви.

Ким он очень понравился таким, как есть, однако у Тонио были другие планы.

— Претензия на викторианский стиль, — подшучивал он над Ким, — хотя зеркальные потолки я, пожалуй, оставлю. Тонио вовсе не был против роскоши как таковой, он просто хотел, чтобы она дополнялась современными техническими удобствами и соответствовала последним веяниям моды. Поэтому его могла удовлетворить лишь ни много ни мало, как капитальная переделка: кондиционирование, солярий, спортзал, джакузи, кинозал, фонтанчик с содовой водой (к своему собственному удивлению, он решил установить скрытые телекамеры в комнатах для гостей, хотя ничего не сказал об этом Ким). И для полноты картины — небольшой личный зоосад с экзотическими птицами и животными. Тогда «Парадиз» до конца оправдает свое название!

Для переделки виллы были приглашены мастера из разных стран: архитектор из Мексики, специализирующийся на обустройстве фешенебельных курортов; художники-декораторы из известной нью-йоркской фирмы; стилисты по интерьеру из Милана — муж и жена Бардини. Все планы по перестройке были согласованы и утверждены.

— А вы, Бетт, будете наблюдать за ходом работ! — заявил Тонио.

— Муа (Я)? — только и смогла вымолвить она одно из немногих известных ей французских слов.

— Туа (Вы)! Разумеется, вам отведено отдельное крыло здания, где вы сможете устроить все по собственному вкусу. Что же касается всего остального дома — просто следите за выполнением моих инструкций.

Бетт предоставлялись большие права: она могла нанимать на работу и увольнять с нее, подгонять нерадивых, и вообще — делать все, что ей заблагорассудится, лишь бы реконструкция виллы была закончена к возвращению молодоженов.

— Прямо дрожь пробирает! — воскликнула Бетт. — Подумать только, вы возлагаете на меня такую ответственность!

— Но вы же член семьи! — возразил Тонио. — Кому еще доверять, как не своим родным?

Бетт давно уже поняла, что Дюмены доверяют только членам своей семьи. Аутсайдеры не допускались к управлению страной.

Если Тонио в настоящее время был министром культуры (ранее он имел титул посла в чине генерала с четырьмя звездами на погонах), то его дядя — министром обороны, мать курировала национальную лотерею, один из его кузенов управлял государственными капиталовложениями в Европе, другой занимался тем же самым в Нью-Йорке. Почти все ключевые посты в правительстве и дипломатическом корпусе находились в руках семейства Дюменов, вплоть до троюродных и четвероюродных братьев и сестер и их дражайших половин.

Бетт восхищалась такой сплоченностью, которая казалась ей чрезвычайно трогательной. Она и сама получила приличествующие ее статусу «первой тещи» привилегии: собственный офис, штат подчиненных, жалованье, машину с личным шофером и даже звание заведующей национальными памятниками.

Это означало, что помимо надзора за перестроечными работами в «Парадизе» в ее обязанности входили также завтраки с дамами из высшего общества Бенедикты дважды в неделю. В этот приятный ритуал включались обязательный обмен последними сплетнями и игра в бридж, из которой Бетт неизменно выходила победительницей.

Праздность, отсутствие недостатка в деньгах, личная горничная — в таких условиях Бетт чувствовала себя как рыба в воде. Впервые в ее жизни люди относились к ней с почтением. Она имела влияние на Тонио Дюмена, и вовсе не собиралась скрывать это от других. Новое положение опьяняло ее.

Бетт была благодарна судьбе и за то, что это положение имело под собой прочную основу, так как брак, заключенный между Тонио и Ким по католическому обряду, исключал возможность развода.

Обязанности Бетт, касающиеся работ, проводимых в «Парадизе», оказались не слишком обременительными. По большей части они заключались в осуществлении контроля над приемкой поступающих грузов и оформлении счетов. На начальной стадии у Бетт вышел конфликт с одним из декораторов — прилизанной молодой девицей по имени Лаура Винсент, которая должна была оформлять ее личные апартаменты. Лауре не понравились обои, которыми Бетт пожелала оклеить свою спальню.

— Золотые узоры на бархате?! — переспросила она, не веря своим ушам.

— Мне так нравится, — ответила Бетт. — Имеете что-нибудь против?

Молодая женщина порозовела.

— Выглядит немного… э-э… аляповато!

Лауре пришлось улететь первым же самолетом на следующее утро, а Бетт получила свои обои без ненужных пререканий.

Пример оказался назидательным для других, и Бетт поняла: ничто так не способствует развитию хорошего вкуса, как туго набитый кошелек.

Еще только раз возникло трение с персоналом по поводу одного груза, доставленного самолетом из Руанды. Маленькое испуганное существо оказалось живым, но умирало от жажды. В транспортной накладной оно фигурировало как шимпанзе.

Когда Симона Бардини увидела его, у нее глаза на лоб полезли:

— Это же горная горилла…

Бетт хихикнула.

— Прелесть, правда?

— Но это очень опасное животное, миссис Вест! — Декораторша выглядела сильно обеспокоенной. — Торговля ими и вывоз их из страны запрещены законом…

— Может, для обычных людей и запрещены, — презрительно фыркнула Бетт, — но только не для моего зятя! У него дипломатический статус. Он может поступать так, как ему заблагорассудится.

Синьора Бардини, видимо, вспомнила участь, постигшую Лауру Винсент, потому что больше не произнесла ни слова.

«Мой зять!»

Как же нравилось Бетт без конца вставлять в разговоре эти слова: «Мой зять Тонио Дюмен»…

Звучит почти так же здорово, как «свекор моей дочери Эль Тигр».

Вот это действительно было имя, по-настоящему внушавшее страх! А она щеголяла им совершенно свободно…

Старик был просто плюгавым замухрышкой — настолько же уродливым, насколько красивым был Тонио. Его внешний вид вполне соответствовал его репутации — репутации убийцы. Бетт старалась держаться от него подальше. Не то чтобы ее так уж часто приглашали в «Кастл», хотя она приходила туда по первому зову, чтобы поиграть в карты с матерью Тонио, Альбертиной… У Бетт хватало сообразительности проигрывать ей, несмотря на то что ставки были неприлично высокими. Фактически грабительскими. Она понимала: ее дурачат, — но что можно было сделать?

Между тем мадам Альбертина всегда проявляла необыкновенную любезность. Элегантная женщина хрупкого телосложения в молодости была манекенщицей, и Тонио именно ей был обязан привлекательной внешностью.

— Должно быть, вы очень скучаете по своей прелестной Ким, — сочувствовала она Бетт.

— Еще бы! — откликалась Бетт. — Мы никогда раньше не разлучались.

— Материнская любовь — такое радостное чувство! Вам ведь не нужна эта восьмерка червей? Да, и я тоже жду не дождусь возвращения наших дорогих детей!

Бетт почти не спала в первую ночь после свадьбы Ким. Как бы ей хотелось быть рядом с ней и вовремя придти на помощь советом!

Бедняжка Ким! Такая невинная и наивная! Как она воспримет этот первый опыт семейных отношений… сексуальных отношений? Сами эти слова вызывали у Бетт неприятный привкус во рту. Оставалось лишь надеяться, что Ким не будет очень больно.

— Не жди, что приятное для него будет приятно и тебе, — предупреждала она дочь. — Мужчины, даже такие чудесные, как Тонио, по натуре — животные. Тем не менее тебе придется сделать его счастливым! Это твоя обязанность.

Она посоветовала Ким закрыть глаза и отнестись ко всему как к неизбежной и необходимой процедуре.

— Как к какой-нибудь хирургической операции, понимаешь?

Но когда Ким позвонила ей с Бермуд, где молодожены проводили начало медового месяца, по ее голосу было похоже, что она находится в состоянии эйфории. Она восторженно заверяла, что Тонио оказался великолепен. Такой сильный! Такой мужественный! Замужество — это блаженство, блаженство и еще раз блаженство! Они не выходили из номера Целых три дня!

Бетт почувствовала одновременно и смутное разочарование, и облегчение. Интересно, они хоть из постели-то вылезают иногда? — размышляла она. Когда же они начнут регулярно питаться, ходить по магазинам, вести нормальный образ жизни?

— Я рада, что он такое совершенство, — мрачно отреагировала Бетт в телефонную трубку.

— Ну, не абсолютное совершенство… — хихикнула Ким. — У него есть один маленький тайный физический дефект…

— Неужели? — забеспокоилась Бетт. — Что-нибудь такое, о чем мне следует знать?

Хихиканье переросло в откровенный громкий смех:

— Не волнуйся, мамочка! Ничего такого, что могло бы плохо повлиять на его… Ну, ты понимаешь, на что! Он на голове, под волосами. А теперь мне надо торопиться: через час наш самолет.

На протяжении всего путешествия Ким и Тонио часто звонили Бетт, чтобы сообщить об отправке очередных своих приобретений и узнать, как продвигается реконструкция виллы. Тонио интересовался даже самыми незначительными, на первый взгляд, деталями. Он был весьма дотошным человеком и хотел, чтобы все его указания выполнялись в точности.

В сентябре новоиспеченные супруги позвонили из Палм-Спрингса и сообщили, что возвращаются через две недели.

— Все уже готово? — требовательно спросил Тонио.

— Мы уже подошли к заключительному этапу. Сейчас декораторы развешивают картины на стенах. Я думаю, вы будете потрясены результатом.

Да и как тут могло что-нибудь не понравиться? На переделку виллы ушло десять миллионов долларов!

В то утро Бетт прошла в свои апартаменты, вытянулась на кресле, обтянутом бледно-желтым бархатом, и приказала принести себе пунш со свежей мятой. Пока она потягивала напиток и грызла миндальные орешки, ее горничная Мария массировала ей ступни, предварительно смазав их душистым кремом.

— Полегче с моими несчастными мозолями, — пробормотала Бетт. На самом же деле она чувствовала себя на верху блаженства, но нельзя портить слуг чересчур снисходительным отношением. Она удовлетворенно и глубоко вздохнула.

Ей понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к тому, что ее ублажают, — к богатой и беспечной жизни, — но теперь она вполне с этим освоилась.

Посмотрев в зеркало на себя и горничную, склонившуюся у ее ног, Бетт подмигнула своему отражению.

«Кончилось время, когда тебе приходилось воровать со стола чужие чаевые, дорогуша. Отныне все должно быть по высшему разряду!»

Бетт приехала в аэропорт встречать молодоженов, когда там уже собралась половина жителей Бенедикты.

Стоял чудесный день, ясный и прохладный — лето подходило к концу. На бетонированной посадочной полосе посверкивал на солнце лайнер «Сан-Мигель-1». Когда сотрудники наземной службы подкатили к реактивному самолету трап, духовой оркестр грянул «Моя цветущая Родина» — национальный гимн Сан-Мигеля. На втором куплете ему начали подпевать зрители. Бетт пела вместе со всеми, охваченная волной патриотизма: «Моя цветущая Родина, мое любимое отечество!»

Затем дверь самолета распахнулась, и в проеме появились они — Тонио и Ким. Два загорелых великолепных человеческих экземпляра — высокие, горделивые, в безукоризненно сшитых белых шелковых костюмах. От них будто исходило свечение…

Тонио держал в руке трость из слоновой кости, шею Ким обнимали бриллианты. Они держались за руки. Оркестр смолк. Толпа затаила дыхание.

Даже Бетт, которая считала, что все уже повидала на своем веку, — даже Бетт застыла в оцепенении. Она, как и все остальные, безмолвно созерцала явление двух божественных существ, спускавшихся к ним с неба.

Фоли-сквер

— Знаете классическую еврейскую притчу, объясняющую смысл понятия chutzpah? — Билл Кернс похлопал Аликс по спине, когда они покидали здание суда. — Мальчик, убивший своих родителей, бросается в ноги судьям, умоляя о прощении на том основании, что он сирота. — Кернс рассмеялся. — Вы приводите в защиту Джилкриста очень странные аргументы. Даже судья Бирнбаум был обескуражен. Нет, вы и правда просто поразительная женщина, Аликс!

Она искоса взглянула на него. «Интересный парень…» — однажды высказал о нем свое мнение мистер Рабинович. «Вы думаете?» — Аликс тогда с сомнением воззрилась на старика.

Что ж, возможно, это и так, если вам нравится кельтский тип: резкие черты лица, бледная веснушчатая кожа, рыжие волосы, которые уже начали редеть на затылке… Билл напоминал ей борзую — невысокую, но гибкую, словно созданную для быстрого бега. Можно поспорить, что он и в самом деле бегает трусцой по утрам.

Спустившись с лестницы, они одновременно остановились. На улице шел легкий снежок, ложась на тротуар мягким пуховым покрывалом. В этот час Фоли-сквер выглядела тихой и безмятежной — именно таким показывали Нью-Йорк в полузабытых довоенных кинофильмах.

— Затишье перед бурей, да, Аликс?

Она кивнула и застегнула пальто.

— Увидимся в суде, — сказал Билл и быстрыми шагами свернул за угол. Всегда торопится. «Живчик», «Неумолимый Билл» — так прозвали его бульварные газетенки. А ее — «Поразительная Аликс».

Она брела домой в густеющих сумерках. Сегодня был день последних приготовлений к предстоящему судебному заседанию. Ей не удалось добиться многого из того, на что она рассчитывала. Она, разумеется, и не собиралась использовать такую линию защиты, как жалость к «несчастному сироте», но надеялась одержать победу по другому пункту. Аликс хотела, чтобы семьям погибших было запрещено присутствовать на процессе.

— Это же раздражающий фактор! — доказывала она. — Каково будет присяжным видеть их ежедневно, да еще если они решат вынести оправдательный приговор?

Но судья Бирнбаум не согласился с ее доводами.

— Если речь идет о том, чтобы запретить людям, потерявшим родных и близких, своими глазами наблюдать за свершением правосудия только на том основании, что члены присяжной комиссии будут неуютно себя чувствовать… — Он вздохнул. — Этот процесс трагичен по своей сути, и присутствие или отсутствие на нем родственников погибших ничего не изменит.

Аликс шла не торопясь, проигрывая в уме возможные сценарии предстоящего процесса. Но перейдя Хьюстон-стрит, она выбросила невеселые раздумья из головы: работа есть работа, а семья есть семья, и если не уметь четко разграничивать эти аспекты жизни, недолго и свихнуться. Процесс Джилкриста можно предать забвению по крайней мере до тех пор, пока Саманта отправится спать.

Аликс заскочила в химчистку забрать вещи, потом в магазинчик Вин Ли. Обычно перед уик-эндом она выбирала какое-нибудь китайское блюдо быстрого приготовления, чтобы облегчить себе жизнь. Мистер Рабинович, наверное, уже накрыл на стол, покончив с последней домашней обязанностью на этот день…

— Вам бы стоило посмотреть, как моя крошка управляется с китайскими палочками! — похвасталась Аликс. Миссис Ли только усмехнулась и положила в бумажный пакет еще несколько печений с предсказанием судьбы.

К тому времени, когда Аликс подходила к дому, настроение у нее уже совсем поднялось.

В свои шесть лет Саманта Брайден представляла собой точную копию отца: такие же черные кудрявые волосы, сверкающие глазенки и высокие скулы. Одна восьмая часть индейской крови, если утверждения Сэма были правдой, сыграла свою роль.

Она унаследовала от своего отца и говорливость, болтая без умолку на протяжении всего обеда, выкладывая все накопившиеся за день новости: противопожарные учения в школе, шалости Берта и Эрни, что говорила учительница о продолжительности жизни грызунов…

Когда обед подошел к концу, они разломили свои печеньица «с секретом» — в них вкладывались бумажки с предсказанием будущего.

— Прочитай мне мое будущее, мамочка! — попросила Саманта.

Аликс взглянула на бумажный клочок. «Бойтесь волка в овечьей шкуре», — прочла она и простонала. Кто сочиняет всю эту ерунду?! Что случилось с добрыми старыми предсказаниями, которые обещали вам долгое путешествие или встречу с симпатичным черноволосым незнакомцем? И, кстати, куда эти незнакомцы потом деваются…

— В предсказании говорится, что уже поздно и тебе пора спать.

— Не пора, ведь правда не пора, дед? — воззвала Саманта к высшей инстанции.

— Твоя мама всегда права, — заверил девочку мистер Рабинович.

— Да-а… — протянула Аликс. — Просто сама себе удивляюсь!

В половине восьмого она уже уложила дочку, прочитала вслух отрывок из «Сильвестра и волшебного камушка» и поцеловала Сэмми, пожелав ей спокойной ночи.

Затем Аликс вымыла голову и, завернувшись в махровый халат, пару часов работала в своей комнате. «Блестящая жизнь преуспевающего адвоката…» — саркастически подумала она, потирая уставшие глаза.

Круглая площадь с радиально расходящимися улицами напоминала арену цирка. Это сходство усиливали установленные на ней прожектора для подсветки и разыгрывающиеся здесь интермедии: публичных выступлений было едва ли не столько же, сколько непосредственно в зале суда.

День за днем на площади собирался народ. Хотя нет, скорее это была толпа… Безжалостная, готовая устроить суд Линча.

Каждое утро к половине девятого она уже была на месте: шумная, разнородная по составу, изменчивая по настроению. Ее составляли друзья и знакомые погибших, члены Союза авиаторов, студенты Корнуэлльского университета (их команда фехтовальщиков в полном составе летела на злополучном самолете), военнослужащие Американского Легиона с базы на Стэйтен-Айленде, авиапилоты, члены Общества обеспечения безопасности полетов, Общества англо-американской дружбы, активисты борьбы за сохранение смертной казни и рядовые зеваки, которые обычно фигурируют в газетных интервью как «некий мистер Джон» или «некая миссис Смит».

Всегда присутствовали и телевизионщики, надеявшиеся поймать интересные кадры для вечерних новостей, а также мелкие кустари-галантерейщики, торгующие майками, на переде которых большими буквами было написано «Смерть Джилкристу», а на спине красовалось изображение электрического стула.

Появление Аликс неизменно сопровождалось презрительными насмешками и оскорбительными выкриками.

— Можно подумать, это я сижу на скамье подсудимых! — жаловалась она.

В самом зале заседаний атмосфера была хоть и поспокойнее, но не менее напряженная: все места забиты близкими погибших.

Итак, ждать сочувствия с этой стороны не приходилось, тем более, что и поведение Родни Джилкриста не способствовало его проявлению: он принадлежал как раз к типу подсудимых, вызывающих отвращение. Тюремный распорядок жизни мало отразился на внешности парня, но он пополнел, а кожа его стала пергаментного цвета. Во время заседаний он сидел как куль с мукой, бессмысленно уставившись куда-то в пространство, то и дело ковыряя в носу.

Обычно, выступая в защиту практически безнадежных обвиняемых, Аликс напоминала себе, что даже самый презренный негодяй — чей-то сын, чья-то дочь. В случае с Родни даже эта тактика не работала…

По большей части Аликс устремляла взгляд на присяжных, свидетелей и обвинителя, а именно — Уильяма Ф. Кернса.

В начале процесса они с Биллом заключили пари: проигравший приглашает победителя на ланч и платит за обоих.

— В ресторане по выбору победителя, — уточнил Билл.

— Тогда я проявлю милосердие: ресторан Ва Ки в Чайнатауне. Я-то уж знаю, как мало вы получаете.

Билл был достойным противником: как и сама Аликс, самолюбивый, жадный до работы, безжалостный к тем, с кем вступал в единоборство. Каждый раз, когда они сталкивались, между ними буквально искрило.

Тактика поведения на процессе включала в себя все вплоть до одежды: если команда обвинителей предпочитала черные костюмы и белые рубашки, Аликс выбирала красивые материалы теплых тонов — «дружелюбную» одежду, которая могла бы произвести благоприятное впечатление на членов судейской коллегии, а оно, может, автоматически перенеслось бы и на Родни Джилкриста…

— Вы великолепно выглядите! — прокомментировал как-то утром Билл персиковое платье Аликс. Она зарделась от удовольствия, хотя и не смогла бы точно сказать, был ли это искренний комплимент или военная хитрость с целью обезоружить ее.

Она все время ворчала: процесс нарушал ход ее семейной жизни, оказываемое на нее давление было убийственным, силы, ей противостоящие, — слишком могущественными. Все так… Но во время процесса она испытывала удивительный, ни с чем не сравнимый подъем. Это была настоящая дуэль умов — с неожиданными выпадами и ответными ударами; дух противоборства в то же время странно объединял противников. В крайнем своем выражении получаемое при этом удовольствие было похоже на сексуальное, а в каком-то смысле даже лучше его. Потому что даже потерпев фиаско в личной жизни, Аликс в суде могла доказать хотя бы самой себе свою состоятельность и выйти из поединка победительницей.

А самое привлекательное во всем этом то, что Биллу Кернсу, скорее всего, придется раскошелиться на обед в китайском ресторане. Она полакомится мясом по-сычуаньски и жареными креветками, а он признает себя побежденным…

Отель «Плаза»

Всю ночь накануне последнего заседания по делу Родни Джилкриста Аликс работала над своей заключительной речью, оттачивая каждое слово. На рассвете она приняла душ, оделась, взглянула на себя в зеркало — и у нее непроизвольно вырвался стон.

Она выглядела ужасно: худющая словно бродячая кошка, словно каждый фунт, набранный за время процесса Джилкристом, был взят у нее. Под глазами красовались черные круги, а голова раскалывалась так, будто она пробоксировала десять раундов с Мохаммедом Али. Аликс не могла припомнить, когда в последний раз она нормально и спокойно поела или посидела у телевизора.

Проклятый процесс! Он перевернул привычный уклад ее жизни. За последние месяцы, что бы она ни делала, мысли ее были заняты этим процессом. Если дела шли хорошо, она пребывала в эйфории, если что-то не ладилось — приходила в отчаяние. Но теперь, когда столько душевных сил было растрачено, она и подумать не могла о возможности поражения!

Будто ей и так не было неимоверно тяжело в ходе процесса, на нее еще и сыпались угрозы расправы над ней. Не то чтобы они представляли собой реальную опасность… но на нервы действовали основательно. Дня не проходило, чтобы не раздавались злобные телефонные звонки или не приходили не менее злобные анонимные письма.

— Не волнуйтесь, — успокаивали ее в полиции. — Все сразу прекратится, как только суд вынесет обвинительный приговор.

С личной жизнью дела обстояли не лучше: сначала дезертировал Джефф, а совсем недавно Аликс бросил любовник.

— Терпеть не могу заниматься любовью на скорую руку! — заявил Боб Джекобе во время их последнего полуденного свидания в загородном отеле.

— Но у нас есть целых сорок пять минут… — заикнулась было Аликс.

— Кроме того, я устал ложиться в постель с Родни Джилкристом!

Аликс была подавлена. Вернее, была бы, если б нашла на это время…

— Я позвоню тебе, когда все кончится, — сказала она.

— Все уже кончилось. — Он поцеловал ее в щеку и удалился.

Но самый серьезный удар ожидал ее совсем рядом с домом.

Бедная Саманта! Известность коснулась даже ее. Но вместо того чтобы гордиться своей знаменитой мамочкой, она чувствовала себя парией. Почему Аликс не может быть «как все нормальные люди?»

Как-то раз, когда заседание в суде закончилось раньше обычного, Аликс рванула в город, чтобы самой забрать дочку из школы. Там-то на нее и накинулись другие матери.

— Как вы можете защищать такое чудовище?! — с горечью воскликнула Филис Лэнгли.

— Это ужасно! — добавила Эви Брукс.

— Прошу вас… — прошептала Аликс, — только не при дочери…

Но Саманта уже разразилась слезами.

Аликс успокоила ее двойной порцией пломбира в «Анжелике» и, пока девочка лакомилась, старалась объяснить ей абстрактные принципы справедливости и правосудия. Но Саманту нимало не интересовали эти тонкости. Единственное, чего ей хотелось, — это того, чтобы подружки перестали ее донимать.

— Скоро, скоро! — обещала Аликс.

Но Саманта не поверила ни единому слову. А Аликс подумала, что в свои шесть ее дочь уже законченный циник.

В девять часов утра Аликс прибыла в суд с решительным настроем, словно финалистка Уимблдонского турнира. Фоли-сквер заполняла обычная стая стервятников, но Аликс и бровью не повела: слишком важный день предстоял впереди.

По коридору она прямиком направилась к комнате 506, но ее перехватил судебный исполнитель.

— Судья Бирнбаум хотел бы немедленно видеть вас.

У Аликс подпрыгнуло сердце. Может, государственный прокурор решил, наконец, пойти на переговоры и сделать последнее заседание закрытым? Она уже почти ощущала во рту вкус ужина в честь ее победы…

Она пригладила волосы и подавила довольную усмешку, входя в совещательную комнату.

Билл Кернс и судья Бирнбаум находились уже там; там же была и незнакомая ей пожилая женщина с копной седых волос. Все выглядели довольно мрачно. Судья не стал дожидаться, пока Аликс усядется.

— Прошлой ночью, — начал он дрожащим голосом, — между тремя и четырьмя часами Родни Джилкрист скончался в своей камере в результате сердечного приступа.

— Не верю! — вскричала Аликс.

Это было невероятно… Ужасно! Какая-то ловушка.

Самоубийство — да, это она могла понять. Или если бы его убил сокамерник… Но сердечный приступ?!

После всего, через что она прошла, — тяжкого труда, самопожертвования… А ее заключительная речь?! Ей хотелось закричать. Как быть с ее речью, в которой она вылизывала каждую фразу, пока та не становилась образцом ораторского искусства? А теперь все это навсегда канет в небытие…

— Это несправедливо! — простонала она. Билл проворчал что-то, соглашаясь.

— Сама жизнь несправедлива, — заметил судья. — Послушайте, вы оба проделали блестящую работу за последние четыре месяца. Никогда не видел ничего лучшего. Но сейчас все кончено. Смиритесь с этим.

Опустив глаза в пол, адвокаты проследовали за Бирнбаумом в битком набитый зал заседаний. Судья сделал короткое сообщение о «естественной смерти» Родни Джилкриста. Никаких деталей, практически две фразы. Он поблагодарил присяжных и стукнул по столу судейским молоточком.

— Дело закрыто.

В следующие мгновения, пока сказанное еще не дошло до сознания присутствующих, Аликс и Билл обменялись быстрыми взглядами и ринулись к выходу словно два смерча. Еще секунду в зале стояла гробовая тишина, а потом начался невообразимый шум.

— Бежим! — скомандовал Билл, и его слова чуть не потонули в общем гаме. Двери зала распахнулись настежь, и толпа повалила наружу: присяжные, зрители, репортеры, размахивающие блокнотами и рвущиеся к телефонам.

— Вот они! — закричала какая-то женщина. — Адвокаты!

Человеческое стадо развернулось и кинулось за ними.

Аликс обуяла паника.

— О Боже! Билл, выведите меня скорей!

— Сюда! — Он схватил ее за руку и побежал, увлекая за собой по коридору, вверх по лестнице, вниз по другой, слыша за собой шум не отстающей погони.

— А теперь сюда! — Он втолкнул Аликс в какую-то дверь, захлопнул ее за собой и закрыл на задвижку. Внутри была тьма кромешная, и только узкая полоска света пробивалась из-под двери. Топот за стеной становился то громче, то тише, но не прекращался.

— Где мы? — задыхаясь, спросила Аликс.

— Понятия не имею! — так же запыхавшись, ответил Билл, но тут же наткнулся на что-то металлическое и чертыхнулся. — Похоже, это кладовка для метел.

Она чувствовала на своей шее его горячее дыхание.

— Кладовка! Вам нужно было выбрать местечко посимпатичнее. Мы можем навсегда тут застрять.

Внезапно ее охватили такая горечь и тоска от пережитого напряжения, что она разрыдалась.

В следующий момент она очутилась в объятиях Билла Кернса и сама не поняла, как это произошло, но они уже обменивались быстрыми жаркими поцелуями.

— Это безумие! — Он сжал ее грудь.

— Ты мне это говоришь! — Ее пальцы нащупывали молнию на его брюках.

— Правда, можно? — Он прижал ее к стене, вибрирующей от все еще продолжающегося топота.

— Нужно! — Она притянула его к себе.

Никогда еще секс не казался ей таким необходимым. Таким логичным. От полного уныния — до кульминации всех чувств! Разрядиться после всех неприятностей можно было только таким способом. И только с Биллом Кернсом.

Минут через десять, тяжело дыша, но утолив свое желание, они выпустили друг друга из объятий и принялись приводить себя в порядок.

— Прислушайся! — прошептал Билл.

Аликс подняла голову.

— Они ушли.

Билл шумно выдохнул и рассмеялся своим заразительным смехом:

— Я думал об этом моменте уже несколько месяцев!

— Не может быть… — Аликс была поражена.

— С того самого дня, когда ты появилась в оранжевом платье с кружевным воротничком.

— В персиковом, — поправила она. — Платье было персикового цвета.

— Боже, ты выглядела так аппетитно, что я готов был наброситься на тебя прямо там же и тогда же! А ты?

Аликс возилась с пуговицами.

— Я — что?

— Ты когда-нибудь думала обо мне в романтическом плане?

— Ты это называешь романтичным?!

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Нет… да… может быть. Но уж, во всяком случае, не в кладовке для метел. Это уж точно.

Он поцеловал ее.

— Да-да… И все-таки это было совсем неплохо. Давай повторим.

— Обязательно. Только не здесь.

— Правильно! Избавимся от запаха этих тюремных стен.

— Да, а то он, кажется, просто въелся в нас.

— Ну, тогда — на волю, в пампасы!

— И на улицу?

— … и в «Плазу». В номер с красивым видом из окна.

— … с ванной на двоих.

— … и шампанским…

— … и бутербродами с копченой лососиной.

— Никакого телевизора…

— Никаких газет…

— Ничего, кроме нас двоих.

— И очень много бутербродов с копченой лососиной!

— Дороговато встанет…

— Копченая лососина?

— Все в целом.

— Расходы пополам?

— А как же!

Аликс скрипнула открываемой дверью. Коридор был пуст. Билл зашнуровал ботинки.

— Теперь вперед!

Точно пара воришек, они прокрались по боковой лестнице вниз, прошли по каким-то коридорам, о существовании которых Аликс даже не подозревала, и вышли через служебный выход на улицу. За углом, на Фоли-сквер, бушевала толпа демонстрантов. То и дело раздавался вой сирен. Аликс догадалась, что это гудят машины «скорой помощи», вызванные для пострадавших в давке.

Билл запихнул ее в такси.

— В «Плазу»! — скомандовал он шоферу. — И как можно скорее.

Оказавшись в безопасном салоне автомобиля, они снова бросились друг к другу в объятия, словно изголодавшиеся.

— Послушай, — сказала Аликс в перерыве между поцелуями, — я кое о чем должна тебя предупредить.

— М-м-м, — невнятно промычал он, покусывая мочку ее уха.

— Я никогда не завожу романов с бейсболистами и юристами.

— Очень разумно… — пробормотал он. Они снова поцеловались. Он провел рукой по ее бедру.

— Господи, — заметил он, — кожа да кости.

— Что за выражения!

— Обожаю такой тип женщин.

— Ты ведь не женат, а, Билл?

— Конечно нет! А почему тебя это интересует?

— Я не завожу романов с бейсболистами, юристами и женатыми мужчинами.

Она запустила пальцы в его волосы, счастливая оттого, что находится в данный момент именно здесь, и нигде больше. Они снова поцеловались.

— А знаешь, я бы все равно выиграла у тебя пари! — произнесла она, оторвавшись от него и отдышавшись.

— Ничего подобного! Ты была у меня в руках.

— Я подготовила такую замечательную речь…

— А моя была просто совершенством…

Аликс выглянула в окно. Уличные часы на здании «ИБМ» на Мэдисон-авеню показывали немногим более десяти утра. Впереди у них был целый чудесный день. Город выглядел чистым и симпатичным.

— В общем-то это неважно. — Она потерлась о его щеку своей.

— Что неважно?

— Кто бы выиграл. Потому что мы этого никогда не узнаем. Правда?

— Правда, милая. Мы никогда этого не узнаем.

ВОСЬМИДЕСЯТЫЕ

Коббл-Хилл

Выйти замуж за Билла Кернса было бы верным и своевременным шагом. Аликс не погнушалась сама внести это предложение.

— Мужчине с политическими амбициями нужны жена и дети… кто-то, способный потереть ему спинку после тяжелого трудового дня, — аргументировала она. — И потом, нам так хорошо вместе!

— Можно рассматривать данную ситуацию и под этим углом, — согласился он. Они лежали в постели и занимались тем, что Билл называл «нежничаньем». — Но ты должна обещать мне не поддаваться комплексу «простой маленькой женщины».

— А в чем конкретно он выражается?

— В том, чтобы колотиться по хозяйству, играть в бридж и вывязывать тамбуром салфеточки.

— Я даже и не представляю себе, что это такое — то, что ты назвал последним.

Они рассмотрели вариант женитьбы со всей дотошностью, как и полагается двум взрослым серьезным людям, обговорили все условия, наметили место бракосочетания (Сити-Холл), дату (через месяц) и решили организовать по этому случаю скромный прием в ресторане «Окна в мир», разделив расходы пополам.

— Хотя это и не совсем справедливо, — задумчиво заметила Аликс. — У тебя столько родственников, а у меня только Саман…

— Ерунда! — перебил ее Билл. — У тебя есть отец, братья, мачеха. Пригласи всех. И в самом деле, было бы красивым жестом с твоей стороны попросить своего старика, чтобы он самолично тебя пристроил — был бы на свадьбе посаженным отцом.

— Мой отец «пристроил» меня давным-давно, — с горечью ответила Аликс.

В конце концов эту почетную обязанность согласился взять на себя мистер Рабинович.

В силу необходимости Аликс выдавала Биллу по кусочкам некоторую информацию о своей жизни: об испорченном детстве, о «Маривале», о разрыве с Льюисом Брайденом, о том, что Саманта — незаконнорожденная. В деталях она была скупа, а имя Сэма Мэттьюза и вообще не стала упоминать: все-таки Билл — прокурор, напомнила она себе, а Сэм по-прежнему значится в розыске…

Сам Билл был родом из большой и дружной семьи.

— Скорее, это даже клан — как, например, у Кеннеди. Только не такой состоятельный.

Как и у членов семейства Кеннеди, у Билла были весьма развиты политические амбиции. Окончив Колумбийский университет, он некоторое время работал клерком в Верховном суде, что помогло ему завязать нужные контакты как в Вашингтоне, так и в Нью-Йорке. Должность, занимаемая им в настоящее время, рассматривалась Биллом как стартовая площадка на пути в законодательные органы штата или Сенат — смотря по тому, где раньше представится возможность. Поэтому-то он и стремился брать только громкие и выигрышные дела, а тем временем выжидал и строил планы.

Его родители были владельцами судоверфи на Сити-Айленд и жили поблизости в большом нескладном каркасном доме, который служил местом встреч многочисленных братьев, сестер, племянниц и племянников Билла, всех его друзей и единомышленников по Демократической партии.

В их домашнем холодильнике всегда находился большой запас пива, в морозильнике — полуфабрикаты, в комнатах повсюду валялись стопки журналов, под ногами постоянно путались одна-две собаки неизвестной породы, на столе в комнате отдыха была разложена состоящая из тысячи фрагментов картинка-загадка, и каждый желающий мог внести свою лепту в ее решение. Аликс подозревала, что в этом беспорядке просматривается своя отлаженная система, — ведь сам Билл был очень организованным человеком. Он организовывал все вокруг себя: порядок в ящиках письменного стола, картотеку судебных дел, баскетбольные команды (был спортивным фанатом), посещение театральных премьер. «Организовывал» он и саму Аликс.

Зайдя впервые в ее контору на Четырнадцатой улице, Билл в притворном ужасе воздел руки. Местечко напомнило ему клетку с кроликами, сообщил он ей о своих впечатлениях, — такое же грязное и переполненное. Почему она якшается со всяким сбродом? Наверное, у нее так много денег, что она может себе это позволить…

— Вовсе нет! — оправдывалась она, и этим только подтверждала его подозрения относительно ее некомпетентности в финансовых вопросах.

Сам Билл, напротив, четко знал цену всему, происходя из семьи, в которой не было недостатка ни в чем, кроме денег.

Билл добывал средства на обучение, играя на саксофоне в танцевальном оркестре, и пошучивал, что если когда-нибудь потеряет основную работу, всегда проживет на музицирование в барах. А неспособностью Аликс к административной деятельности он был просто поражен.

Вбив себе в голову, что Аликс нужно съехать с Четырнадцатой улицы и арендовать приличное помещение в одном из небоскребов на Ганноверской площади, он уже не мог отказаться от этой идеи.

— Там к тебе потянутся преступники более высокого ранга, — убеждал он ее, — по чисто практическим соображениям.

После свадьбы они купили кирпичный дом, выстроенный на рубеже веков, в Коббл-Хилле, расположенном в районе Бруклина. Местечко было славным, населенным в основном представителями средних слоев общества (что тоже было немаловажно с точки зрения бизнеса), и добираться от него до работы было удобно — если, разумеется, не гнушаться общественным транспортом.

Каждая семья, считал Билл, должна иметь свой дом — особенно если в ней есть дети. И тут уже пришел черед Аликс действовать в том направлении, о котором она мечтала все эти годы: завести еще одного ребенка.

Мальчика назвали Томасом-Джефферсоном Кернсом, что Аликс находила приятным на слух, а Билл заявил, что оно будет хорошо звучать и в том случае, если сын пойдет по стопам родителей и откроет собственную юридическую фирму.

Вскоре после его рождения Аликс, полная сил, вернулась на работу. Замужество не ослабило ее профессиональное честолюбие: она была и осталась юристом по призванию. Хотя, конечно, произошли некоторые неизбежные перемены: так, например, ей уже нельзя было вместе с Биллом выступать на одном судебном процессе. Но карьера ее продолжала развиваться. Билл оказался прав: к ней теперь обращались преступники более высокого ранга.

В свободные от работы часы Аликс и Билл продолжали жить насыщенной жизнью: он любил спорт, она — оперу, он учился играть в шахматы, она — плавать. По большей части у них были диаметрально противоположные взгляды, но они практически всегда находили компромиссные решения, хотя частенько затевали за обедом шутливые перепалки.

Все друзья находили, что они представляют собой модернизированный вариант пары Грейси — Хепберн: остроумные, дерзкие, удачливые в делах, но самое главное — безумно влюбленные друг в друга. Образец отношений между мужем и женой, для которых карьера обоих имеет немаловажное значение…

На деле же впечатление, которое они производили, не вполне соответствовало реальному положению вещей. Несмотря на все пререкания, их вкусы часто совпадали, у них были одни жизненные ценности. Оба были благородны и честны, умели рассмешить друг друга. Их связывали настоящая привязанность, преданность и уважение.

Но между ними не существовало пылкой страсти.

Аликс всегда хотела иметь свой дом, Билл — семью. Оба уже находились в том возрасте, когда романтические иллюзии давно рассеялись как дым.

Как брак по расчету их брак удался: ей нравился Билл. Очень нравился. Она даже любила его. Они отлично ладили. Но дело было в том, что она не была влюблена в него, не потеряла голову. Не чувствовала к нему той бурной страсти, которая опаляет сердце и оставляет в нем кровоточащий след. Той, которую она испытывала к Сэму…

Такие же чувства — или, скорее, такой же недостаток их — испытывал и Билл, чего Аликс не могла не признать. Потому что несмотря на красноречие и пылкость, которые он мог проявлять, скажем, в суде, в реальной жизни он не был склонен к излишней чувствительности. И все же он был хорошим товарищем, заботливым отцом и верным мужем. Чего же еще желать? Наверное, все происходящее с ней — наследие ее исковерканного детства… Оно вселило в нее ощущение собственной никчемности. Сначала ее отказывался признавать отец, потом бросил Сэм. Дважды становилась она жертвой деспотизма и жестокости двух мужчин, и поэтому стала осторожной.

Прежде чем она сможет полюбить по-настоящему, ей нужно научиться доверять мужчинам. А научиться доверять можно только доверяя…

А вот Саманте очень нравились происшедшие в ее жизни перемены! Бывшая в начальных классах «отверженной», теперь она обзавелась настоящим папой, домом, маленьким братиком — уж не говоря о многочисленных кузенах, тетках и дядьях из клана Кернсов. Однажды, возвращаясь от них после воскресного семейного обеда, Саманта схватила Аликс за руку и радостно воскликнула:

— Как приятно быть нормальными людьми!

Билл и Аликс расхохотались.

С годами характер Аликс несколько смягчился, да и времена изменились. В общем духовном настрое американцев, свойственном им во времена вьетнамской войны, произошел определенный сдвиг: снизился накал страстей, из речей исчез пафос, притупилось желание немедленно бежать куда-то и спасать мир. Жизненные устремления приобрели более личностный, прагматичный характер.

Неизвестно, что было тому причиной: замужество, собственный дом, второй ребенок или просто возраст — ведь ей уже перевалило за тридцать! — но у Аликс начался период спокойного дрейфа по волнам житейского моря.

Иногда, посмотревшись в зеркало, — элегантный деловой костюм, аккуратная короткая стрижка (так больше нравилось Биллу), начищенные туфли, наманикюренные ногти — и должным образом оценив свое отражение, она говорила себе: «Хорошая девочка Аликс Брайден… Ты все-таки стала частью системы, которую когда-то презирала». Аликс была небогата, хотя с точки зрения получаемых гонораров и могла бы считаться таковой, но, к испугу Билла, деньги так же быстро утекали из ее офиса, как и притекали в него. Большая их часть уходила на тех, кого он в шутку называл «второй семьей» Аликс, — то есть на незадачливых некредитоспособных клиентов, которые пользовались ее мягкостью и отзывчивостью.

Обладая ярко выраженным политическим складом ума, Билл редко ввязывался в заведомо проигрышные дела и в определенных ситуациях обычно прикрывался маской легкой равнодушной иронии. Вообще-то свои проблемы он старался держать при себе, хотя иногда, когда не мог справиться с плохим настроением, удалялся в мансарду и оставался там наедине с саксофоном и блюзом. Все лучше, чем поколачивать собственную жену, пояснял он.

Как Билл мечтал о будущей перспективной работе, так и Аликс лелеяла свои мечты. Любимейшая из них состояла в уходе от дел и ведении сугубо домашнего образа жизни. Временами, особенно выпив чуть больше обычного или погрузившись в разворот «Санди Таймс», посвященный домашнему хозяйству и садово-огородным проблемам, она начинала жаловаться на то, что по горло сыта юриспруденцией.

— Кому это нужно? Ответственность, кропотливый труд, волнения… Брошу-ка я все это и займусь домом, разведением роз, вышиванием занавесок и прочими приятными вещами. Заведу еще детей… Научусь печь хлеб. Говорят, это очень успокаивает. Станем есть простой ржаной хлеб, как аляскинские старожилы. Такой запах будет идти от печки…

— Прекрасно… Точно… — соглашался Билл. Он был слишком добродушен, чтобы начинать спорить с Аликс по этому поводу, и слишком тактичен, чтобы напоминать ей, что на кухне она представляет собой почти стихийное бедствие. Кроме того, он знал, что это настроение быстро пройдет.

Уже на следующее утро Аликс вскакивала в положенное время, одевалась, хватала свой портфель и бежала на работу.

И все-таки несмотря на то, что она так и не бралась за выпечку хлеба или вышивание занавесок, со стороны ей можно было только позавидовать: ее карьера была блестяща, дети — очаровательны, муж — настоящий принц из сказки… Что еще могла желать любая здравомыслящая женщина?

Как-то ранней весной Аликс вернулась в свой офис после ланча, чтобы просмотреть перечень звонивших ей клиентов. Настроение у нее было великолепным, она наслаждалась успехом, одержанным ею в только что закончившемся процессе по делу об убийстве мальчика из церковного хора. Не только все вышло так, как она и добивалась, а отзывы в прессе были феноменальными, — ей даже прислали поздравления из самого Ватикана!

— Ну уж теперь-то у тебя действительно появились друзья на самом высоком уровне! — пошутил, узнав об этом, Билл.

Все еще улыбаясь при этом воспоминании, Аликс просматривала розовые листочки, лежащие на ее столе. Звонки были в основном от старых клиентов, ничего срочного. Вторая половина дня обещала быть спокойной.

— Кто это? — спросила она Тери. — Кто это «некий мистер Хэп Мендельсон»?

— Он уже три раза за утро звонил, — ответила Тери. — Сказал, что вы ему срочно нужны, но своего телефона не оставил. Я думаю, он звонил из автомата. И могу поручиться, что у него нелады с законом.

Аликс пожала плечами.

— Ну да, а что конкретно? Он сказал, что у него за проблемы?

— Только то, что это очень серьезно. Голос был такой, как будто он в полной панике. Я спросила, не хочет ли он записаться на прием, но он побоялся приходить сюда. Еще он сказал, что это вопрос жизни и смерти. И спросил, не могли бы вы встретиться с ним в… — она сверилась с записью в своем блокноте, — …кафе «Акрополис» на Западной Двадцать первой улице. Сказал, что будет ждать вас столько, сколько потребуется.

— О Господи! — вздохнула Аликс. — Ох уж эти клиенты… Скоро они захотят, чтобы их обслуживали на дому.

К ней уже обращались с просьбами встретиться вне стен офиса. Конечно, тревога могла быть ложной, или просто нервы человека на пределе… В любом случае она чувствовала себя обязанной откликнуться.

— Да-а-а… ладно. — Она быстро пролистала остальные заметки: ничего такого, чего нельзя было бы отложить на потом. Вполне может успеть вызволить мистера Мендельсона из его беды. Аликс освежила помаду на губах.

— Хорошо, — сказала она, — если он еще позвонит, сообщи ему, что я уже в пути. Кстати, а как я его узнаю?

— Он сказал, что сам вас узнает.

Ее вопрос оказался чисто риторическим. Потому что когда она вошла в кафе, Он был там. Большой как сама жизнь, только вдвое опаснее.

Сэм-Хьюстон Мэттьюз.

Челси

«Идиотка!»

От одного взгляда на Сэма Мэттьюза у нее подогнулись коленки и в голове возник полный сумбур. А ведь она его уже похоронила…

Но только не в своем сердце. Сердцем она знала, что эта встреча должна когда-нибудь произойти. И вот он перед ней — живехонек. Полон сил. Реальнее, чем тот, которого она помнила…

Неотвратимо! Невероятно! Несчастье в голубой хлопчатобумажной рубашке…

Аликс рухнула на стул в красной кабинке из пластика, поражаясь собственной уязвимости. Он по-прежнему обладал магическим влиянием на нее. Привлекал… Подавлял.

«Аликс Брайден, ты идиотка! Уноси скорее ноги от этого человека!»

— Мне нужно выпить, — выдохнула она.

— Вот, малышка, держи. — Сэм протянул ей свой стакан. — Шотландское с водой, как ты любишь.

Аликс залпом опрокинула содержимое. Виски ударило в голову как пуля. Ей показалось, что она сейчас упадет в обморок.

Сэм наклонился вперед и накрыл ее руку своей здоровенной лапищей, будто придавая силы.

Аликс дрожала. Сколько раз она мечтала об этом моменте… И сколько времени ей понадобилось, чтобы освободиться от этих мыслей! Но от одного его прикосновения, от звука его голоса всех минувших лет как не бывало. К ней словно вернулась молодость, и перед ней снова была ее пылкая любовь. Ничего не изменилось.

Сэм наклонился к ней и заговорил низким и напряженным голосом.

— Я побоялся, что если ты будешь знать, кто тебе звонит, то не придешь.

— Ты прав, Сэм. Я бы не пришла. Десять лет! — По ее щекам потекли слезы. — Десять лет ни единого слова!

— Десять лет в бегах, — уточнил он. — Я исколесил весь мир, Брай, пережил невероятные приключения, переспал с сотнями женщин, и все же я скучал по тебе каждую минуту. Десять лет! Да, десять лет я гадал, все ли с тобой в порядке… Счастлива ли ты? Думаешь ли обо мне хоть иногда? Ох, Брай, я не переставал любить тебя все это время!

— Ох, Сэм! — Пока он говорил, она во все глаза разглядывала его. Просто поразительно, как мало он изменился! В свои сорок он по-прежнему был воплощением мужественности и молодости. Неважно, что черные волосы уже тронула кое-где седина: глаза его излучали магнетизм как и прежде, а голос звучал все так же завораживающе.

Она выслушивала его объяснения, не задумываясь, верит ли ему…

Он утверждал, что не писал и не звонил ей в первые месяцы после побега исключительно из любви к ней.

— Я не хотел рисковать, даже послав простую открытку, когда ФБР только и выжидало момент схватить меня! Слишком опасно! Один неосторожный шаг — и эти молодчики накинулись бы на тебя, Брай. А тебе нужно было думать о карьере, вся жизнь была у тебя впереди… Я не мог все это испортить. Сколько раз я снимал трубку телефона и мои пальцы буквально ныли от желания набрать твой номер и услышать твой голос хоть еще один раз — но я не мог себе этого позволить — ради тебя же. А потом ты переехала, и я не знал, как тебя разыскать. Казалось, мы потеряли друг друга навсегда. Пока на прошлой неделе…

Он сидел в каком-то стамбульском кафе, когда наткнулся на ее имя в «Интернэшнл Геральд Трибюн».

— Оно прямо бросилось мне в глаза со страниц газеты. «Аликс Брайден, известный адвокат», — было там написано. Моя Брай! Как только я его увидел, тут же понял, что не могу больше держаться в стороне. Я должен был вернуться! И к черту последствия. Я должен был увидеть тебя… прикоснуться к тебе… — Он улыбнулся. — Помнишь тот первый раз, когда мы занимались любовью? Я пришел к тебе за своей зажигалкой — маленьким оранжевым «Крикетом», которую я…

— Пожалуйста! Не надо…

— Не надо чего? Помнить? Но я не могу забыть! Ты — единственная причина, по которой я вернулся!

Аликс была в состоянии, близком к агонии. Слезы ручьями текли из ее глаз. Она хотела… она не хотела… она сошла с ума, раз продолжает сидеть здесь… она будет идиоткой, если уйдет. Ведь это Сэм, Господи! Единственный мужчина, которого она любила по-настоящему. Которого не могла не любить. Отец ее ребенка. Властелин ее души.

— Ты не должен был возвращаться! — вырвалось у нее. — Ты только навлечешь на нас беду.

— Не говори мне: «Ты не должен был!» — Он снова склонился к ней и взял ее лицо в ладони. Под столом их бедра нечаянно соприкоснулись, и это было как электрический разряд. — Я должен был, Брай. Я должен был увидеть тебя, побыть с тобой еще раз! Я не переставал любить тебя и никогда не перестану! Я хочу заняться с тобой любовью — сегодня, сейчас. Даже если бы это произошло в самый последний раз, даже если завтра меня арестуют — игра стоит свеч! Не говори «нет», Брай! Я рискнул своей свободой ради тебя.

Сказать «нет»? Как она может? Сгорая от любви и желания… Ведь он умоляет о последнем разе! О последнем шансе. Может, и для нее это последний шанс…

Сэм был частью ее жизни, он был у нее в крови. Изгнать его из своего сердца она не смогла. Конечно, она скажет ему о Саманте. Какой это будет для него сюрприз! Сэм ведь даже не знал, что у него есть дочь. Да, она ему скажет… Но потом! После того, как они насытятся друг другом.

Словно в тумане, потеряв всякую способность к сопротивлению, она позволила Сэму вывести ее из кафе и препроводить в дешевую гостиницу за углом. Она не помнила, как они зарегистрировались, как поднялись в номер — осознала только то, что они наконец-то остались наедине. Что десять лет разлуки прошли.

А потом…!

Ну что она могла сказать? Он был великолепным любовником. Он знал, на какой ее струнке сыграть, какие слова прошептать на ушко, когда быть нежным, когда — страстным, как вознести ее прямиком на седьмое небо… В его объятиях забылись долгие годы тоски по настоящей страсти, боль одиночества, душевные муки.

А потом… потом она подумала о Билле.

Идиотка! Как могла она допустить то, что произошло? Да еще изо всех мужчин на земле — с Сэмом-Хьюстоном Мэттьюзом! Поправка: Сэмом-Гарольдом Мэттьюзом… Давняя ложь медленно возвращалась прежней обидой.

Лежа на кровати в замызганном гостиничном номере рядом с Сэмом, положившим руку ей на живот, она испытывала страх и неловкость, но в то же время впервые за этот день в голове ее была странная ясность, даже какая-то пустота. Что-то в истории Сэма не стыковалось... Она слишком долго занималась адвокатской практикой, чтобы не почувствовать это.

Разумеется, она собиралась рассказать ему о Саманте: он имел право знать о ней. Но только после того, как она удовлетворит свое любопытство…

Он потянулся и лениво занес руку над ночным столиком.

— Брай? — Он предложил ей «Галуаз».

Она покачала головой.

— Я больше не курю. «Моему мужу это не нравится».

Она наблюдала, как он прикуривает сигарету: глубоко затянулся, поглощая дым с той же основательностью, с какой только что занимался ею несколько минут назад. Выглядел он удовлетворенным и расслабленным.

Она интуитивно ощущала, что Сэм Мэттьюз чрезвычайно доволен собой. Даже счастлив — потому что сохранил контроль над ситуацией. Потому что она осталась прежней «стариной Брай», с которой приятно было заниматься любовью, которая была такой же отзывчивой и податливой, как и в добрые старые времена…

Происшедшее между ними — лишь прелюдия, — неожиданно осенило ее. Сэм хотел от нее еще чего-то и рассчитывал, что секс поможет ему получить это.

— Скажи, Сэм, — мягко начала она. — Все эти годы нашей разлуки где ты жил? Чем занимался?

Он поцеловал ее в нос.

— Ты любишь меня, малышка?

— Ведь я здесь, разве не так? — ответила она с подбадривающей улыбкой.

Сэм откинулся на спину и выдохнул колечко дыма, совершенное по форме. Аликс проследила взглядом за тем, как оно медленно поднималось кверху, постепенно рассеиваясь, пока не растаяло окончательно. Она заметила, что штукатурка на потолке уже начала трескаться — но уж наверняка не так быстро, как трещат по швам ее иллюзии…

— Ты мне не ответил, — напомнила она.

Сэм улыбнулся ей, и его глаза приобрели отсутствующее выражение. Когда же он заговорил, в голосе его зазвучали хвастливые нотки.

Какую жизнь он вел! Какое безумное существование — с той самой ночи, как они расстались! Аликс, наверное, не поверит и половине того, что услышит! Материала хватило бы на дюжину книг.

— Что стало с моей машиной? — поинтересовалась она.

— С «ягуаром»? Я пустил его под откос перед тем, как перейти канадскую границу.

— А с моим жемчугом?

— Загнал за пару сотен баксов.

— Он стоил сто тысяч… — пробормотала она.

— Да-а, может быть, но не мог же я забежать в ювелирный магазин Картье и запросить по максимуму… Я был везде. В гуще событий. Ирак. Чили. Алжир. Северная Ирландия… провел жуткую зиму в Белфасте.

Аликс слушала со все возрастающим ужасом. Действительно, он вовсе не занимался мирным аккомпаниаторством в Швеции, как ей хотелось думать. Каждое место, которое он называл, было ареной политических волнений, террористических акций. В одно мгновение у нее на все открылись глаза.

Когда она вошла в эту комнату, ей хотелось повернуть время вспять, вновь испытать былую страсть. Но теперь она знала: проведенный здесь час с Сэмом обернулся пустой фантазией. А действительность оказалась страшна как смертный грех.

Но только не для Сэма. Он продолжал разглагольствовать об Америке Рейгана так же, как когда-то вещал об Америке Никсона и Вьетнаме. Для него ничего не изменилось с конца шестидесятых. Все та же эра революции, время бросания бомб, время баррикад…

В сущности, все в его жизни оставалось прежним, менялись только вымышленные имена. Внезапно для Аликс все встало на свои места. Почему бы Сэму и не выглядеть таким же молодым, таким же безрассудным, как раньше? Он умудрился постареть, ничуть при этом не повзрослев.

Размягчившись от воспоминаний, он признался ей, что в подпольных кругах известен под кличкой Хамелеон — меняет паспорта и удостоверения с той же легкостью, с какой некоторые меняют одежду. Например, сейчас он Хэп Мендельсон.

— Шутка! — сообщил Сэм с веселой злостью.

— Я ее не понимаю, — сказала Аликс, хотя уже начинала понимать.

— Ну, ты же знаешь, какой я меломан! Беря имена музыкантов в качестве псевдонимов, я таким образом свидетельствовал им свое почтение. Обычно, правда, прибегал к зашифровыванию: «Феликс», например, переводится с латыни как «счастливый», отсюда — Хэп Мендельсон по-английски. Удивительно, как мало людей просекают, в чем дело! Один из показателей общего бескультурья… Но мне это кажется забавным. Когда я занимался перевозкой оружия ирландским повстанцам, я предъявлял британцам удостоверение на имя Фрэнки Шуберта. Никто даже и не почесался!

В Ливане он использовал псевдоним Джо Грин — так переводится на английский имя Джузеппе Верди. В «Моссаде» его знали как Джона Брукса — в честь Иоганна Себастьяна Баха…[13] Он привел еще несколько примеров, попутно заметив, что разыскивается властями восьми государств.

Аликс слушала ошеломленная. Пока он говорил, перескакивая с одной мысли на другую, ей вдруг пришло в голову, что Сэм — сумасшедший. Определенно, он был безумнее большинства убийц, которых ей доводилось защищать, — правда, и умнее тоже. Всегда ли он был ненормальным, а Аликс просто этого не понимала? Может, именно поэтому ее и влекло к нему?

Она не прерывала его, стараясь отсеять правду от вымысла, браваду от фактов. И тут он неожиданно перевел разговор на нее.

— А как ты, Брай? — Сэм шутливо ущипнул ее. — Я так понимаю, ты замужем за государственным прокурором? Есть дети?

У Аликс замерло сердце: она словно ступила на минное поле. Не дай Бог, чтобы Сэм узнал о Саманте! А ведь он может догадаться даже по имени — у них общее уменьшительное имя — Сэмми… Все ее защитные инстинкты обострились до предела. Она попыталась выиграть время.

— А как ты узнал, кто мой муж? Об этом тоже было написано в «Геральд Трибюн»?

— Слухами земля полнится, малышка.

— У нас нет детей.

— Это хорошо. От детей одна головная боль.

Аликс вылезла из постели.

— Господи, я чувствую себя такой грязнулей! Просто необходимо принять душ. Кроме того, уже поздно.

— Займемся этим вместе… — произнес он с ленцой. — Когда-то тебе это нравилось.

— Нет… не надо, Сэм. Кури себе на здоровье. Я буквально на пару минут.

Вода была горячей как кипяток — по крайней мере, хоть один плюс в этом клоповнике! Аликс с ожесточением терла себя мочалкой до тех пор, пока кожа не начала пылать. Она словно соскабливала с себя оставшиеся после секса следы… Следы Сэма Мэттьюза.

Потом она оделась.

— Я должна идти, — сказала она спокойно и буднично. — Но прежде чем я уйду, скажи мне правду. Почему ты вернулся, Сэм? Во всяком случае, не из любви ко мне, так что перестанем притворяться. Если бы ты действительно беспокоился обо мне, ты бы связался со мной давным-давно… С тем же риском, кстати, что и сейчас. Тебе что-то нужно. Ведь правда? Моя профессиональная помощь? Или это как-то связано с положением, которое занимает мой муж? Не старайся навешать мне лапшу на уши, Сэм, — больше не сработает.

Он мгновение колебался. Она видела, как его расслабленность сменилась более подходящим обстоятельствам выражением лица. Когда он заговорил, в его голосе тоже не было прежней чувственности.

— Отчасти я приехал из-за тебя, Аликс. В основном это истинная правда. Но есть и еще кое-что.

Он натянул брюки и уселся на кровати, собранный и деловитый.

Он сказал ей, что устал быть вечным беглецом, не чувствовать себя в безопасности даже в собственной постели, постоянно забывая, каким паспортом, каким именем должен воспользоваться на следующий день.

Со всеми своими недостатками, Америка все-таки остается самой интересной страной в мире. Сэм хочет вернуться сюда и иметь возможность свободного передвижения по ней.

Он понимает, какие при этом возникают проблемы. Сознает, что ему необходимо легализоваться. Он хочет, чтобы Аликс использовала свое влияние, а скорее даже — влияние своего мужа, чтобы добиться снятия выдвинутого против него обвинения.

— Ведь столько времени прошло, Аликс! Целая жизнь. Разве не существуют сроки давности?

— Только не для убийц, — ответила она. — Ты убил человека, если помнишь.

— Люди ежедневно убивают друг друга! — раздраженно заметил он. — Кому, как не тебе, это знать: ты ведь занимаешься тем, что защищаешь их. Кроме того, тот парень ничего особенного из себя не представлял — какой-то сторож-пуэрториканец. — Он затушил сигарету с таким видом, словно раздавил клопа. — И за это я должен расплачиваться всю жизнь?!

Вот тут последние отголоски любви к нему затихли в ее душе. «Десять лет романтически мечтать о призраке!» Аликс вздохнула, ощутив горечь во рту.

— Я бы предложила тебе явиться с повинной, но знаю, что ты откажешься. Как представитель правосудия, я должна была бы сама заявить о тебе, но я этого не сделаю, потому что не в моих правилах предавать доверившихся мне людей. Так что считай это моим подарком, Сэм. А теперь я советую тебе убраться из страны тем же путем, каким попал сюда. И побыстрее! А что касается сегодняшнего дня — его не было.

Его глаза загорелись:

— Что ж, нельзя винить тебя за то, что ты меня не поняла. Оказывается, ты просто железная женщина. Ну, это твое право! Я привык думать, что небезразличен тебе. Дело в том, Аликс, что я абсолютно на нуле: у меня не хватит денег даже на то, чтобы заплатить за этот номер, уж не говоря о билете на самолет. Я рассчитывал на тебя, малышка. Пожалуйста, в память о добрых старых временах…

Она открыла сумочку.

— Здесь двести шестьдесят долларов и несколько жетонов на подземку. Это все, что у меня есть при себе.

Он не двинулся с места, чтобы взять их.

— Я имел в виду настоящие деньги. Кусочек от миллионов Брайденов.

— Я потеряла на них право, — отчеканила она. — На все эти лакомые большие деньги. Из-за тебя, Сэм. Тем хуже для меня.

Он выглядел удивленным:

— Старик отказался от тебя?

— Скорее, это я отказалась от него. — Она не удержалась от хриплого смешка: — А теперь отказываюсь от тебя. Смешно: один человек, которого я когда-то знала, сказал, что вы с моим отцом очень похожи, несмотря на всю свою противоположность, — как две стороны одной медали. Осмелюсь сказать, что он был прав.

— Избавь меня от психоанализа, Аликс! Я не в том настроении, чтобы оспаривать Фрейда. — Он взял деньги и засунул их в карман рубашки жестом официанта, берущего чаевые. — Думаю, нам нечего больше сказать друг другу.

— Есть только одна вещь, которую я должна узнать у тебя, Сэм. Теперь, когда нам уже нечего терять, ты можешь быть со мной совершенно откровенен. Скажи, ты когда-нибудь любил меня по-настоящему?

Сэм усмехнулся.

— Хочешь, чтобы я отработал двести баксов, да? Справедливо. — Он раздумывал. — Скажем так, Аликс: ты мне нравилась. Очень-очень сильно. Но правда заключается в том, что я поднимался в собственных глазах на небывалую высоту, трахаясь с дочерью самого Брайдена. Сознавать, что в данный момент ты лежишь подо мной целиком в моей власти со всеми своими капиталами и возможностями, да при этом умоляешь меня любить тебя еще и еще — вот это был настоящий кайф! Деньги очень возбуждают, Аликс. Но не только в них дело. Я вообще никого никогда не любил, это факт. Я не понимаю, что люди имеют в виду, когда заводят песню о любви и самопожертвовании. Ни один человек не заслуживает того, чтобы ради него жить, не говоря уж о том, чтобы умирать. Что касается меня, я по-прежнему буду жить ради своих убеждений. У меня есть своя работа, понимаешь ли.

«Подкладывать бомбы и убивать сторожей?» — подумала Аликс и пожала плечами.

— Куда ты отсюда двинешься? — поинтересовалась она.

— Кто знает? — Сэм поправил брюки, застегнул пуговицы на рубашке. — Туда, где угнетение и несправедливость. Где происходят события: Южная Африка, Филиппины, Гаити. Может быть, Сан-Мигель — как я понимаю, там разгорается небольшая симпатичная гражданская война.

Коббл-Хилл

— Невероятная история, ты не находишь?

Билл пробурчал себе под нос нечто, отдаленно похожее на согласие, уткнувшись носом в спортивную колонку «Нью-Йорк Таймс».

Довольно символично, подумала Аликс, что один из немногих в последнее время вечеров, которые они проводят наедине друг с другом, он предпочитает посвятить чтению бейсбольных новостей — вместо того, чтобы поговорить с женой о ее делах.

С течением времени их дом в Коббл-Хилле стал практически неотличим от семейного особняка Кернсов на Сити-Айленде. Все время толчется какой-то народ: кто-то приходит, кто-то уходит. Помимо Аликс, Билла, детей, мистера Рабиновича (в настоящее время почти отошедшего от дел, но оставшегося членом семьи), домработницы, студента Нью-Йоркского университета, за комнату и питание присматривающего за детьми, в доме почти всегда находились и посторонние люди. То есть, можно сказать, двери у Кернсов не закрывались.

Почти каждый вечер — по крайней мере, если Билл бывал дома — в их гостиной проводилось какое-нибудь мероприятие: то собрание избиркома, то стратегическое совещание, то сбор взносов на избирательную кампанию…

Причиной такой бурной деятельности было заявление младшего сенатора Нью-Йорка о том, что он не собирается баллотироваться на второй срок. Это был тот самый шанс, которого ждал Билл. Он оставил работу и принял вызов, брошенный судьбой.

Время было выбрано как нельзя лучше: Билл одержал победу в серии процессов над крупными мафиози, чем снискал огромную популярность среди простых американских граждан и восторженные отклики прессы: иначе как «мистер Неподкупный» его теперь не называли.

Теперь он жил в постоянном окружении людей. Это были специалисты по написанию предвыборных речей, политические клевреты, консультанты по рекламе. Он нанял также человека для разработки общей программы проведения избирательной кампании — уличного оратора-политикана по имени Гарри Мак-Аффи, с которым совещался раз по десять на день. Хотя Аликс тоже помогала мужу по мере необходимости, но войти в команду только в качестве жены кандидата — то есть фальшиво улыбаться, жеманничать и сохранять на лице приторную мину — отказалась наотрез: у нее хватало и своих дел. Основной проблемой Билла оставалось финансирование.

— Итак, — заявил он Аликс, — все, что мне надо сделать до следующего года, — это собрать несколько миллионов на предвыборную кампанию. Думаю, трех с половиной будет достаточно. Есть какие-нибудь соображения по этому поводу?

Аликс размышляла, не являются ли эти хождения вокруг да около намеком на то, что ей пора залатать брешь в отношениях с Льюисом Брайденом. К этому вопросу Билл возвращался каждое Рождество, Пасху и День отца, предлагая Аликс послать Льюису хотя бы поздравительную открытку. Аликс сопротивлялась его давлению.

— Почему я должна начинать переговоры? — ощетинивалась она. — Ведь это он был неправ!

На что Билл возражал:

— Потому что отец у тебя один. И он был во многом прав.

Теперь, когда перед Биллом замаячила перспектива тратить большую часть времени на раздобывание денег, миллионы Брайдена должны были выглядеть для него особенно заманчиво: к чему мотаться вдоль и поперек штата с протянутой рукой и давать обещания, которые не собираешься выполнять, если вместо этого твоя собственная жена может просто сидеть и выписывать чеки?

Впрочем, надо отдать Биллу должное: он никогда не вспоминал о Льюисе Брайдене в таком контексте, однако непроизнесенные слова буквально витали в воздухе. Аликс могла бы, если б захотела, подготовить благоприятную почву…

Но она не собиралась и пальцем шевелить: пусть лучше Билл выпрашивает деньги у посторонних, чем она будет вымаливать прощение у отца! Время не смягчило ее впечатление об их последней встрече. А то, что Льюис оказался прав насчет Сэма, только усугубляло ситуацию: у нее была своя гордость.

Хотя, конечно, ей было жалко Билла. Туго ему придется…

В тот вечер впервые за много недель у них в доме не было намечено никаких мероприятий, связанных с предстоящими выборами, и Аликс жаждала пообщаться с Биллом без посторонних.

Она повторила свой вопрос.

— Я говорю, что это невероятная история. А ты как считаешь?

— Ты о чем? — Он даже не отвел глаз от газеты.

— О том, о чем говорила в течение всего ужина, — о Ким. Честно, Билл, я иногда думаю, а слушаешь ли ты меня вообще, когда я с тобой разговариваю?

— Конечно, слушаю, Аликс, — рассеянно откликнулся он. — Я ловлю каждое твое слово. Можешь устроить мне детальный перекрестный допрос, давай! Бедняжка Ким… ее мать — не ее мать… муж — подонок… пропавший близнец… О Боже! — Он затряс головой. — Не могу поверить! А от меня чего ты хочешь — благословения? Мне кажется, ты и так дала ей дельный профессиональный совет. И не думаю, что ты можешь еще что-нибудь тут сделать: она взрослая женщина, сама примет решение. Может, она не хочет, чтобы ее спасали! Может, ей нравится жить в мире иллюзий.

— Что ты имеешь в виду?

— Давай посмотрим фактам в лицо. У Ким есть все: здоровье, молодость, состояние. Большинство женщин отбросили бы всякое благоразумие, имея такие плюсы! И если муж Ким действительно такой мерзавец, она может преспокойно бросить его, немного при этом потеряв. Чем плохо? Иногда я просто не понимаю, — он пожал плечами и снова взялся за газету, — что женщинам надо?

— Тебя и Фрейда, — пробормотала себе под нос Аликс.

Войдя в то утро в свой офис, Аликс прошла мимо белокурой женщины, сидящей в приемной.

— Аликс? Это я, Ким Вест…? — Жалобный голос прозвучал не с утвердительной, а скорее с вопросительной интонацией.

— Господи! — Аликс остановилась как вкопанная, а затем стиснула в объятиях свою давнюю подругу. — Вот так сюрприз! Как приятно тебя видеть!

Прошло уже… четыре года? пять лет? — с того вечера, когда она ужинала вместе с Ким и Тонио. Большой срок, но не настолько, чтобы не сразу узнать Ким.

Может, дело было в отсутствии на ней макияжа… А может, она слишком часто подвергалась пластическим операциям. Она выглядела незнакомой и слегка не от мира сего.

Но одно Аликс было ясно с первого взгляда: она видела это выражение тысячу раз на лицах своих клиентов. Панику. Отчаяние. Ким походила на вулкан, готовый взорваться.

Аликс потащила ее в свой кабинет.

— Теперь мы одни. Я вижу, у тебя проблемы, расскажи мне о них. Тебе станет легче.

Именно это и было необходимо Ким. Потухшим голосом, в котором тем не менее слышалось недоверие к собственным словам, она поведала свою историю.

— Она умерла несколько часов назад, и пока еще я не понимаю, что чувствую. Даже не знаю, жалко ли мне, что ее уже нет.

— Ты просто пока в шоке, — заключила Аликс.

— В шоке! Шоком всего не объяснить! У меня такое ощущение, что меня оскорбили, предали! Все эти годы она командовала моей жизнью: «Сделай то, сделай это; маме лучше знать; ты должна слушаться мамочку». — Ким глубоко вздохнула. — А у нее не было на это никаких прав! Абсолютно никаких! Она бездетная, она не моя мать — взяла меня из бедной семьи, где остался мой брат… Пока я росла, я только и слышала, как многим она жертвует ради меня, как лишает она себя того или этого, чтобы ко мне пришел успех… И я — такая идиотка! — верила ей! А на самом деле я была просто игрушкой в ее руках, ее пропуском к славе, к большим деньгам! Я должна была жить той жизнью, о какой мечтала она сама. Жертвы? Это я приносила себя в жертву, Аликс, только не понимала этого! Она лишила меня моего «я»… моей семьи, моей плоти и крови. Она врала до самого конца! Даже на смертном одре, даже с сывороткой правды в крови она не могла не лгать! — Ким горько усмехнулась. — Если бы я когда-нибудь знала, кто я на самом деле… Всю свою жизнь я считала себя одним человеком, а теперь выяснилось, что я кто-то еще… Я чувствую себя использованной, духовно изнасилованной. Что ж, я рада, что она умерла!

И вдруг Ким разразилась плачем:

— Нет! Нет! Прости меня, мамочка! Прости за то, что я сказала такое! Я всю жизнь любила тебя…

Аликс ждала, пока успокоительное и кофе позволят Ким взять себя в руки.

— Я понимаю, какой ужасный удар ты получила, Ким, — утешала она подругу, — но все же у тебя есть муж, дети, сказочная жизнь… — Аликс помедлила. — Ты уже рассказала Тонио?

— Тонио! — с горечью воскликнула Ким. — Мой приз, Тонио… Нет, я ему ничего не говорила. Зачем?

«Но мне-то ты рассказала», — подумала Аликс, интуитивно чувствуя, что еще что-то должно всплыть.

— Я твой друг, — осторожно начала она, — но помни: я ведь еще и адвокат. Я могу тебе помочь, но только если ты расскажешь абсолютно все начистоту. Доверься мне, Ким. Ведь твоя судьба мне небезразлична.

— Я уж не знаю, могу ли кому-нибудь доверять, — сказала Ким, однако необходимость облегчить душу оказалась сильнее любых сомнений, и все ее душевное смятение выплеснулось наружу: жизнь в доме Тонио в качестве наложницы, его измены, психические пытки такого супружества, которое ей довелось испытать. И стоящая за всем этим угроза физических страданий.

— В президентском дворце есть комната, которую называют Черной палатой. Там проводят допросы диссидентов головорезы, состоящие на службе у правительства, — «лу-лу». Банда садистов, насколько я знаю. Тонио лично участвует в пытках.

— Ты это знаешь наверняка? — спросила Аликс.

— Я знаю местный диалект, — ответила Ким. — И слышала об этом от одного охранника.

Даже Аликс, немало наслышанная о различных проявлениях домашнего террора, была потрясена: похоже, муж Ким был настоящим психопатом.

— Ты собираешься к нему возвращаться? Бога ради, почему?

— Там мои близняшки…

— Тогда хватай их в охапку и следующим же самолетом возвращайся в Нью-Йорк! Не бери с собой даже багажа — просто уноси оттуда ноги. А когда ты будешь в безопасности, мы начнем дело о разводе.

Но Ким покачала головой: нет-нет, это невозможно.

— Если Тонио когда-нибудь узнает, что я все тебе рассказала, он убьет меня.

— Тем более надо бежать от него! — настаивала Аликс, но Ким разволновалась от одной мысли о такой перспективе.

Тонио никогда не отдаст ей детей. Он упрям, и в его руках власть. Какой смысл обращаться за помощью к закону в Нью-Йорке, когда в Сан-Мигеле воля семьи Дюменов сама была законом? Там у нее своя жизнь, положение, обязательства перед другими людьми. Она не может вот так вдруг на все это наплевать.

— Кроме того… — голос Ким упал.

Что — кроме того? Аликс хотела объяснения. Она по-прежнему любит Тонио? Это предположение, решила Аликс, наиболее вероятно и очень походило на ее собственную одержимость Сэмом.

— Послушай, Ким. Я знаю, что значит погрязнуть в такого рода отношениях. Я сама находилась в подобной ловушке долгие годы. Тот человек — отец Саманты — не очень-то отличается от Тонио: жестокий, властный. Но в нем было что-то такое… — рассказывая, Аликс начинала осознавать правду о себе самой яснее, чем когда бы то ни было. — Он воздействовал на темные стороны моей души. Он оскорблял меня — не физически, а морально. Он оскорблял мое доверие, мою любовь. Но какой бы разрушительный вред он мне ни наносил, какая-то часть меня требовала еще большего. В определенном смысле я сама хотела быть жертвой. Образно говоря, когда он живьем сдирал с меня кожу, я ощущала, что живу! Что ж, такие ощущения могут возбуждать с сексуальной точки зрения, но это опасно. Проигрышная ситуация. Поверь мне, Ким, я прошла через это. Я знаю все притягательные стороны и риск подобных отношений: в лучшем случае ты просто будешь жить его жизнью, а не своей, в худшем — можешь погибнуть. Извлеки урок из моего опыта.

Аликс смягчила тон, потому что Ким снова плакала.

— Я не хочу сказать, что разрыв — простая штука, но ты должна через это пройти — даже не ради себя, а ради своих детей. Ты же не хочешь, чтобы они росли в той атмосфере! Пусть их окружает свет, а не тьма. Подумай о моих словах, когда вернешься домой; я знаю, ты сделаешь верный шаг при первом же удобном случае. Скоро ли ты снова приедешь в Нью-Йорк?

— Мы проводим август в особняке на Лонг-Айленде. Ежегодно устраиваем там грандиозный бал.

— Дети приедут с вами?

Ким кивнула, блестя глазами.

— Прекрасно! Тогда все, что тебе нужно будет сделать, это, приземлившись в аэропорту Кеннеди, схватить детей и бежать прямиком в мой офис. Ты по-прежнему гражданка США, Ким! У тебя есть свои права. И запомни: я все время буду рядом. Мой муж тоже, а он влиятельный человек. Тонио ни черта не сможет сделать! Мы добьемся развода, ты получишь опеку над детьми. А потом начнешь самостоятельную жизнь — для разнообразия. Свобода, Ким! Ты только подумай: свобода распоряжаться собственной жизнью!

— Собственной жизнью… — повторила Ким и затрясла головой: — Как я смогу жить собственной жизнью — вообще жить! — если я даже не знаю, кто я? Я обдумаю твой совет, Аликс, но мне нужна передышка. Я должна узнать хоть что-то о себе самой! Кто я… Посмотреть, как я буду обходиться без мамы… Поэтому я и пришла к тебе. — Она глубоко вздохнула. — У меня где-то есть брат-близнец, человек одной со мной плоти и крови. Семья, которой меня лишили. Я смотрю на своих близнецов и вижу, как они близки между собой, и теперь понимаю, что именно этого мне и не хватало в детстве. Я хочу, чтобы ты нашла моего брата, Аликс, мою вторую половинку! Только тогда я смогу стать полноценной личностью.

Аликс поняла ее.

Это работа для частных детективов, объяснила она Ким. У нее есть на примете отличное агентство. Но сначала ей понадобятся все сведения, какими располагает Ким.

Аликс протянула ей блокнот.

— Напиши все, что относится к делу.

Ким не могла накарябать ничего, кроме своей предполагаемой даты рождения в Сан-Диего и того факта, что в раннем детстве ее крестил в церкви «какого-то святого или чего-то там еще» священник по фамилии О'Доннелл.

— Негусто… — заключила Аликс. — Но ничего, я надеюсь, и это поможет: близнецы все-таки нечасто рождаются. Я займусь этим сегодня же! Кстати, а как я смогу с тобой связаться в случае чего? Удобно ли звонить тебе домой?

— Нет… нет! — У Ким даже глаза расширились от испуга. Она нацарапала в блокноте еще пару строчек. — Можешь вложить в конверт с этим адресом любое сообщение для меня.

— Максим Брюнель, — прочла Аликс. Это имя ничего ей не говорило. Наверное, кто-то из доверенной обслуги…

Билл и Аликс посмотрели по телевизору десятичасовые новости, выпили чаю, зашли перед сном к детям, после чего Билл отправился в спальню, а Аликс вернулась на кухню: ей там всегда лучше всего думалось.

События дня растревожили ее — не только излияния Ким, но и нежелательное самокопание в своих отношениях с Сэмом. Она вспомнила вопрос, заданный Биллом. Фрейдовский вопрос.

В самом деле, чего же хотят женщины? Чего хочет сама Аликс? Она не могла бы ответить, чего хочет даже от собственного мужа!

С того дня, проведенного с Сэмом, Аликс постоянно чувствовала свою вину: зачем она это сделала? Зачем поставила под удар свой брак, прыгнув в постель к этому змию-искусителю?

Аликс во всем винила себя: если бы она любила Билла сильнее, она бы ни за что не изменила ему! Но и если бы он в свою очередь (она не могла избавиться от этой мысли) любил ее больше, если бы он обожал ее, восхищался ею, заставлял ее чувствовать себя принцессой, — она бы не поддалась соблазну.

Каким бы негодяем, лицемером и тираном ни был Сэм Мэттьюз, он удовлетворял ее потребность чувствовать себя любимой, чего нельзя было сказать о муже.

Правда, Сэм добивался этого, не брезгуя ложью… в то время как Билл был безнадежно честен: не уклонялся от уплаты налогов, не прихватывал полотенца из гостиничных номеров, не грешил против истины — даже в суде…

Он был самым благоразумным мужем на свете, хотя иногда Аликс казалось, что такое высоконравственное поведение объясняется не только внутренними моральными принципами, но и опасением повредить своей политической карьере.

Короче говоря, он не был романтическим героем, которого Аликс всю свою жизнь так страстно желала встретить.

Не в его характере было демонстрировать пылкую любовь, неугасимую страсть, стремление бросить к ногам Аликс все сокровища мира… У Билла были своя жизненная программа, свой стиль поведения. В самые интимные моменты, находясь на верху блаженства, он мог в порыве энтузиазма пробормотать что-то вроде: «О Боже, ты великолепна!» В остальное же время самым нежным обращением, которое он употреблял по отношению к ней, было, пожалуй, рассеянное «милая» или «дорогая». Она безуспешно пыталась вспомнить, признавался ли он ей когда-нибудь в любви теми словами, которые именно это и подразумевают — всего тремя: «Я люблю тебя». Так о чем вообще и говорить!

Он никогда не произносил эти слова, потому что никогда так не чувствовал.

Но он был физически привлекательным, хорошим мужем и отцом, который не заслуживал предательства со стороны собственной жены.

Так чего же хотят женщины? Будь она проклята, если знает!

Она поставила грязные чашки в раковину и пошла спать.

Билл еще не спал и читал Гора Видала. Что ж, по крайней мере, не статью об этом чертовом бейсболе…

Она начала раздеваться, зная, что он наблюдает за ней краешком глаза. Потом он закрыл книгу и, сняв очки, положил их на ночной столик.

— Ненавижу, когда мы цапаемся, — заметил он. — Пустая трата энергии. Давай-ка лучше иди ко мне… Обнимемся и займемся более приятными вещами.

Чувствуя угрызения совести за свои недавние мысли, Аликс скользнула в кольцо его знакомых, родных рук, и они с воодушевлением приступили к выполнению его предложения.

Что бы там ни было, они оба получали наслаждение друг от друга. По крайней мере, до сих пор они им не пресытились.

Позднее, когда он лежал на спине, заложив руки за голову, Аликс показалось, что он выглядит чем-то озабоченным.

Наверняка это из-за нее. Он ведь славный человек, отзывчивый в глубине сердца… И не мог не понимать, как она разволновалась по поводу Ким. Ладно, пусть он не слишком прислушивается к ее упрекам, но такой уж у него характер! И она действительно крутовато с ним обошлась.

Легкая тень пробежала по его лицу.

— О чем ты задумался, Билл?

Он покраснел, будто его застали на месте преступления.

— Да так, пустяки…

— Сознавайся, или я подвергну тебя фашистской пытке! — Она принялась щекотать его подмышки, что всегда сводило его с ума. — У нас есть способы заставить тебя развязать язык! — дурачась, угрожала она, — так что выкладывай!

— Ну, вообще-то… — нехотя протянул он. По крайней мере, он был настолько мил, что выглядел смущенным, — вообще-то я размышлял, выставят ли они на следующую игру Эспинозу…

Аликс вздохнула и потянулась к выключателю.

— Спокойной ночи, Билл.

— Спокойной ночи, Аликс.

Сан-Мигель

Похороны Бетт Вест превратились в событие государственной важности. Этому способствовали не только пышность церемонии и огромное стечение народа на площади перед кафедральным собором, где происходило отпевание «первой тещи» Сан-Мигеля, но и кровопролитие, омрачившее и без того тяжелый ритуал.

В тот момент, когда гроб, вынесенный из собора, водружали на катафалк, глубокое траурное молчание над площадью вдруг разорвал громкий, резкий мужской голос, начавший скандировать: «Долой Дюменов!» Он принадлежал высокому черноволосому человеку средних лет в джинсах и хлопчатобумажной рубашке, потрясавшему крупными, крепкими кулаками. Смятенная толпа зашумела и задвигалась.

Тонио Дюмен выхватил из-за пояса пистолет и разрядил его в сторону бунтаря. Охранники бросились в толпу. Несколько человек упало, толпа пришла в панический круговорот. Началась жуткая давка.

Ким вскрикнула и потеряла сознание…

Вечером Тонио отправился в полицейский участок Бенедикты взглянуть на тела убитых днем на площади. Они были бесцеремонно свалены на полу тюремной камеры: две женщины, ребенок и трое мужчин.

— Вот этот… — презрительно ткнул Тонио в один из трупов носком своего ботинка из крокодиловой кожи, — этот — зачинщик беспорядков, так ведь?

— Так точно, Ваше превосходительство, — подтвердил начальник полиции.

— Он сразу умер?

— Сразу, Ваше превосходительство.

— Очень жаль… Я бы с удовольствием занялся им в Черной палате. Похоже, не из местных.

— Вы удивительно проницательны, Ваше превосходительство! Этот мужчина иностранец.

— Вам известно, кто он?

— Нет, Ваше превосходительство. При нем обнаружен только алжирский паспорт, но, кажется, фальшивый. Имя, скорее всего, тоже вымышленное: В.-А. Трэзом.[14]

— Трэзом? — Тонио пожал плечами. — Что за идиотизм? Что ж, мой дорогой мистер Трэзом, или как тебя там, ты проделал долгий путь, чтобы встретить свою смерть. Что ты себе вообразил, ты, мерзкий террорист?! Что можешь свергнуть Дюменов несколькими непотребными словами? Что мы не знаем, как обращаться с типами вроде тебя? С революционерами и агитаторами? Ан нет, оказывается, знаем! И прежде чем бросить тебя на потраву моим собакам, я кое-что оставлю тебе на память.

С этими словами Тонио Дюмен расстегнул ширинку и помочился на труп Сэма Мэттьюза.

На фоне общей неблагоприятной ситуации в Сан-Мигеле кровавый инцидент на ступенях кафедрального собора выглядел чересчур взрывоопасным, чтобы освещать его в средствах массовой информации, но слухи о происшедшем распространялись из уст в уста, из дома в дом. Одновременно с этим росло и всеобщее возмущение.

Лонг-Айленд

К великому огорчению Аликс, Ким так и не вышла с ней на связь.

Прошло уже два месяца, а от нее не было ни одной весточки по поводу их взаимоотношений с Тонио; она не проявила никакой заинтересованности даже относительно розысков своего брата-близнеца. Последнее обстоятельство выглядело особенно странным, учитывая горячую просьбу Ким: «Найди его! Найди мою вторую половинку!»

И Аликс сделала это — ну, почти сделала.

Хотя местонахождение брата Ким еще не было установлено, нанятые Аликс частные детективы уже напали на его след. Ежедневно поступали все новые сведения, которые после тщательной проверки либо отбрасывались, либо давали возможность сделать следующий шаг в поисках. Уже известно было имя, установлена личность разыскиваемого… А все остальное — вопрос времени. Даже саму Аликс, немало повидавшую в своей практике, охватил азарт следопыта.

Каждую неделю она отсылала письменные отчеты о ходе расследования по адресу, оставленному ей Ким, но ответа не получала. Доходила ли до Максима Брюнеля ее информация или он просто оставлял ее без внимания, она не могла понять.

Наступил август, Ким уже должна была бы приехать в Нью-Йорк, но продолжала хранить молчание. Аликс гадала, уж не раскаялась ли Ким в том, что доверилась ей? Или Тонио настолько запугал ее, что она не решается даже на телефонный звонок? Аликс то переживала за подругу и боялась за нее, то досадовала и раздражалась.

Впрочем, Ким, похоже, была жива и здорова, судя по фотографии на обложке журнала «Пипл» (да к тому же на удивление молода), а плохие новости доходят медленно; поэтому Аликс решила попытаться выудить информацию из наиболее распространенной популярной прессы.

И выудила. В числе прочих новостей газеты сообщили о прибытии четы Дюменов из Сан-Мигеля на свою лонг-айлендскую виллу «Фиорентина» для подготовки ежегодного костюмированного бала, проводимого ими обычно в августе. Каждый карнавал в русле установок Тонио Дюмена имел целью переплюнуть предыдущий по грандиозности действа и затрат на него, по количеству и «качеству» приглашенных столпов общества, суперзвезд эстрады и кино, супербогачей и прочих суперзнаменитостей.

Учитывая политическую обстановку в Сан-Мигеле, с сарказмом шутили газеты, господам Дюменам придется, видимо, растянуть свое карнавальное шоу до августа следующего года, что им вполне по карману, поскольку вряд ли им удастся теперь вернуться в собственную страну.

Аликс вынуждена была признать, что эти опасения не лишены оснований: она уже слышала и читала о развитии революционной ситуации в Сан-Мигеле, о перерастании уличных беспорядков в Бенедикте в вооруженные мятежи, об осаде повстанцами президентского дворца… В свете таких событий любой, даже самый нерадивый студент смог бы провести параллель между готовящимся маскарадом и вагнеровской «Гибелью богов»…

Если когда и был подходящий момент для Ким разорвать свои путы и обрести свободу, то именно сейчас. Но возможно, размышляла Аликс, Ким не осознает всей серьезности происходящих событий. Возможно, ее просто нужно подтолкнуть…

За несколько дней до предстоящего приема Аликс отправилась в Старый Бруклин, чтобы попытаться использовать последний шанс увидеться с Ким.

Вилла «Фиорентина» располагалась на высоком холме, окруженном многими акрами зеленых лужаек и газонов. Пейзаж выглядел мирным и безмятежным, словно в противовес охваченному революционной бурей Сан-Мигелю. Аликс подкатила к воротам и остановилась. Одетый в военную форму охранник подошел к машине. Своим массивным подбородком он напоминал шерифа из какого-нибудь южного штата.

— Надеюсь, у вас есть разрешение на ношение этой штуки, — приветливо заметила Аликс. — Нечасто встретишь в пригороде Нью-Йорка человека с автоматом «Узи».

— Могу ли я помочь вам, мисс?

— Очень на это рассчитываю. Я подруга детства миссис Дюмен, и поскольку я проезжала мимо…

Он недоверчиво взглянул на ее запыленный «вольво».

— Назовите ваше имя, пожалуйста.

— Миссис Кернс, — спокойно ответила она, — вы только доложите, что здесь миссис Уильям Кернс.

Он связался по двустороннему переговорному устройству, как поняла Аликс, с центральным постом внутренней охраны.

Пока шли переговоры, Аликс рассматривала виллу. Это была постройка в стиле итальянского Ренессанса, столь излюбленного нуворишами начала века: большой особняк с претензией на дворец. Аликс прикинула, что за шикарным фасадом должно находиться не меньше пятидесяти комнат. По сравнению с ним дом ее отца в Прайдс-Кроссинге мог показаться заурядным загородным коттеджем.

Аликс посмотрела на окна верхних этажей, надеясь заметить выглядывающую оттуда женскую головку. Принцессы, заточенной в волшебном замке…

— Может, твоя подружка вовсе и не хочет, чтобы ее спасали! — предположил сегодня утром Билл. — Может, она и так сейчас счастлива! Люди цепляются за большие деньги.

— Я же не цеплялась! — резко парировала тогда Аликс, но теперь ей пришло в голову, что он, возможно, прав.

На лужайке перед виллой кипела бурная деятельность: целая армия садовников занималась пересаживанием сотен розовых кустов, располагая их в каком-то загадочном узоре. Очень озабоченные. Словно садовники из «Алисы в Стране Чудес», которые перекрашивали белые розы в красный цвет, чтобы угодить Червонной Даме, а та вопила: «Отрубите им головы!»

Сплошная фальшь… Притворство. Дом, сад, работа… Не Алиса, а Аликс в Стране Чудес. Каламбур вызвал у нее улыбку. Только не было поблизости кроличьей норы, через которую она могла бы скользнуть внутрь, потому что охранник уже просунул в окно машины свой массивный подбородок.

— Прошу прощения, мэм. Никакой миссис Кернс в нашем гостевом списке нет, а я не уполномочен впускать на территорию неизвестных личностей.

— Но я ее школьная… — начала было Аликс, но тут же оборвала себя, решив, что дело безнадежное: — Ну и черт с тобой, парень!

— Вот дерьмо! — жаловалась она Биллу за обедом в тот же день. — Все, кто хоть что-нибудь из себя представляет, приглашены на этот чертов бал. Кроме нас! Общественные деятели, рок-звезды, разные знаменитости, рекламщики… буквально все, от Короля Дона до гуся Дональда…

— Утенка Дональда Дака, — машинально поправил ее Билл. Сидя за обеденным столом, он с успехом совмещал два дела: с аппетитом поглощал баранью отбивную и набрасывал в желтом блокноте черновик предстоящего выступления.

— Ну да, и он тоже, — согласилась Аликс. — Зато не приглашены, к сожалению, привлекательный и блестящий кандидат в сенаторы, досточтимый Уильям Ф. Кернс с супругой.

— И прекрасно… — пробормотал Билл, царапая что-то в блокноте. — Потому что даже если бы мы и получили приглашение, я бы не смог его принять: для меня было бы политическим самоубийством преломить хлеб с Дюменами. Все равно что придти в гости к Гитлеру и полюбоваться на его коллекцию абажуров из человеческой кожи.

— Ты всерьез так думаешь, Билл?

— Всерьез, Аликс! Они тираны и убийцы.

— Он — да, она — нет, — возразила Аликс. — А вообще этот вопрос и обсуждать-то незачем, потому что мне все равно нечего надеть. А что если нам поехать с детьми на Сити-Айленд и покататься на яхте?

— Конечно! Замечательно. — Он грыз кончик карандаша. — Если я смогу выбраться… В шесть мне надо быть на Уайт-Плейнс — кое-какие вопросы с предвыборным фондом. Слушай, какая фраза лучше звучит: «Политическая платформа, которая по душе только грабителю» или «Патент на воровство»?

— Последняя, — ответила она и до конца ужина больше не произнесла ни слова.

Она уже предчувствовала: наступит субботний вечер, и Билл отправится по своим делам, а она останется дома бить баклуши. Как бы то ни было глупо, но ей очень хотелось поехать на бал к Дюменам — хотя бы для того, чтобы посмотреть на Ким в столь экзотическом окружении.

Особенно учитывая тот факт, что все, кто хоть что-нибудь представляет из себя, приглашены туда.

В тюрьме

Билл ушел из дома еще до рассвета, разбудив в процессе сборов и Аликс. Она уже не могла припомнить, когда они вместе завтракали! А сегодня к тому же было воскресенье.

Из-под полуприкрытых ресниц она наблюдала, как он сверяется с планом своих передвижений на день, потом роется в туалетном столике в поисках подобающего головного убора. Что это будет сегодня: ермолка, берет, профессорская шапочка с квадратным верхом, цилиндр, феска? Какой теме будет посвящена его речь — международным отношениям, расовым проблемам, беспорядкам в школах, уличным преступлениям? Для каждой аудитории он выбирал специальный предмет для обсуждения, соответствующий ее интересам.

Билл отвел на то, чтобы получить место на Капитолийском холме, один год. Времени, как и на все в политике, было в обрез, но он не хотел ущемлять чьи-либо интересы и отказываться от уже взятых обязательств. Поэтому Аликс, одобряя твердость его характера, все же негодовала по поводу того, что он больше времени проводит с организатором его избирательной кампании, Гарри Мак-Аффи, чем со своей семьей.

Периодически Билл начинал ворчать на предвыборную круговерть, из-за которой ему приходилось то фотографироваться с хот-догом в руке на бейсбольном матче, то разносить в пух и прах своих оппонентов на публичных выступлениях. Правда, он стремился свести к минимуму унижения, неизбежные на пути выполнения избранной им миссии.

— Беседуя с избирателями, — мрачно шутил он, — я по крайней мере стою на двух ногах, а когда пытаюсь наскрести денег на проведение кампании — становлюсь на четвереньки.

Деньги, деньги, деньги… Аликс вздохнула. Вот к чему все свелось: к погоне за новыми баксами, чтобы оплатить рекламу, почтовые расходы, телевизионные выступления, поддержание нужных связей…

В эти дни Билл затрачивал столько же времени на изыскивание финансовых средств, сколько и на непосредственное общение с избирателями, что было печально. Впрочем, он знал правила игры, ввязываясь в нее… Он был уже большой мальчик, и выбор оставался за ним. Хотя именно то его качество, которое так нравилось Аликс, когда они оба занимались только юридической практикой, — упорство в доведении всех дел до конца, — теперь начинало представлять угрозу их личным отношениям.

Не то чтобы Аликс не верила, что из Билла получится великолепный сенатор… Она отдала бы ему свой голос, даже если бы он не был ее мужем; ей нравилось сознавать, что она помогала ему выработать политическую платформу, принимала горячее участие в обсуждении всех его проблем. Но будь она проклята, если пойдет по проторенной дорожке жен политических деятелей! Она наотрез отказывалась: а) ходить на светские чаепития; б) целоваться с детьми (за исключением собственных, разумеется) и в) сидеть рядом с ним во время его публичных выступлений в белых перчатках и с приклеенной улыбкой. Нэнси Рейган она подражать не собиралась.

— Ты совсем не помогаешь Биллу! — упрекал ее Гарри Мак-Аффи. — Как будто и не хочешь, чтобы его кандидатура была выставлена на голосование.

Может, она и вправду не хотела… Ведь если он станет кандидатом, то существует вероятность того, что победит и на выборах, а это еще хуже. Потому что тогда Билл будет жить в Вашингтоне, а она — в Нью-Йорке, а что хорошего в такой семейной жизни? День здесь, несколько часов — там; встречи урывками, в ущерб карьерам обоих…

Она могла бы переехать вместе с ним, разумеется, — жены всегда отправлялись вслед за мужьями, и никогда — наоборот. Она могла взять детей, оставить свою практику, обосноваться в Вашингтоне и начать новую жизнь… Только это была бы не ее жизнь, а жизнь Билла.

Так же, как в это утро, она могла бы отправиться с ним по всем пунктам, обозначенным ходом кампании. Целовать детей. Улыбаться всем подряд. И искусно отступать в тень.

Другие женщины повсюду следовали за мужьями, бросив свою работу ради их более важной (что не подлежало сомнению) карьеры. Но Аликс была не такой, как другие женщины.

Не то чтобы она не была способна на самопожертвование… Разве она не отказалась от состояния ради Сэма Мэттьюза? Но Сэм любил ее — по крайней мере, в то время она в это верила, — а Билл? Она чувствовала, что он женился на ней по самым прозаическим мотивам: потому, что она была умна, самостоятельна. Потому, что пришло время обзавестись семьей. И хоть и неприятно это подозревать, но, если учесть его далеко идущие планы, он, видимо, не сбрасывал со счетов перспективу рано или поздно запустить руку в брайденовские миллионы…

Мысли об этом глубоко засели в мозгу Аликс; из-за них она и не могла всерьез воспринимать идею о том, чтобы бросить свою работу или изменить образ жизни в угоду амбициям мужа. Почему она должна это делать? И что она получит взамен?

Если Биллу действительно требуется присутствие рядом с ним женщины на митингах и ее помощь в сборе финансовых средств, он вполне может обратиться к своей матери или сестрам. Пусть они надевают белые перчатки и смотрят на него с обожанием!

Она же этим заниматься не будет, благодарим покорно! Она потратила годы на то, чтобы завоевать то положение, заполучить ту клиентуру, которые имела сейчас в Нью-Йорке, и с легкостью отказываться от всего этого не собирается! А уж тем более теперь, когда к ней в руки попало такое выдающееся дело…

Шестью неделями раньше еще затемно — до восхода солнца — их разбудил оглушительный телефонный звонок. Настала очередь Билла ворчать.

— Черт побери, — сказал он, передавая трубку Аликс, — твои клиенты когда-нибудь спят? Что происходит с правом личности на неприкосновенность жилища? — С этими словами он снова полез под одеяло досыпать. (Правда, узнав, в чем суть дела, он изменил свою позицию: «Эту женщину стоит наградить орденом».)

Так или иначе, но в то утро именно Аликс пришлось выйти из дома до рассвета, подгоняемой честолюбием.

В машине она включила радио. Сообщения об убийстве Тонио Дюмена передавались по всем станциям, хотя подробностей было негусто: «Известный плейбой… женщина-магнат Маргарет-Джин Джонсон… особняк на Лонг-Айленде… бал-маскарад…» Аликс убрала звук, и только прибыв в окружную тюрьму Нассау часом позже, она осознала подлинный масштаб происшедшего.

— Мы уже встречались, — заявила Маргарет-Джин Джонсон.

— Думаю, вы ошибаетесь. — Аликс была озадачена.

— Возможно, слово «встречались» не вполне здесь подходит, но наши пути пересекались в «Маривале». Я — та женщина у озера.

Аликс, всегда гордившаяся тем, что ее ничем нельзя удивить, была ошеломлена.

— Леди Икс! — выдохнула она.

Маргарет улыбнулась:

— Мир тесен, не так ли?

Несмотря на серьезность обвинения, новая клиентка Аликс выглядела спокойной, чуть ли не безмятежной.

— Однако, — произнесла она хрипловатым голосом, — я не стала бы будить вас на рассвете, чтобы вспомнить старые времена. У вас репутация лучшего адвоката по уголовным делам в Ист-Энде, а мне такой и нужен. Это было предумышленное убийство. Я увидела его на маскараде и подстроила так, чтобы мы остались одни. Затем выстрелила в Тонио Дюмена и убила его. Все очень просто!

Аликс покачала головой.

— Совсем непросто. Давайте-ка все по порядку.

Рассказ Маргарет о событиях, приведших к убийству, завораживал: нападение на нее сексуального маньяка на ночной дороге близ французского городка Шамбор, тяжелейшие травмы, годы амнезии, периодические ночные кошмары с проявляющимся образом преступника, зарождение подозрения и получение необходимых доказательств на балу — откушенная в той давней схватке мочка уха маньяка.

Относительно же самого преступления Маргарет явно не желала вдаваться в детали.

— О чем тут говорить? На столике лежал пистолет. Я взяла его, выстрелила и убила.

В тот момент у Аликс был только один вопрос:

— У вас не осталось никаких сомнений в том, что Дюмен — именно тот человек, который напал на вас в Шамборе?

— Ни малейших!

— Как ни странно, но я совершенно не удивлена: я встречала его однажды несколько лет назад. Бедняжка Ким! — Аликс вздохнула и вернулась к обстоятельствам дела: — Вы понимаете, что теперь все откроется? Ваше прошлое будет извлечено на свет Божий — тот факт, что в юности вы стали жертвой грязного преступления… Сделали пластическую операцию… У вас не останется никаких секретов.

— Мне больше не нужны секреты, — ответила Маргарет. — Я совершила то, что должна была совершить, и ничуть об этом не жалею. Тюрьма меня не пугает, Аликс: я уже прошла через куда более страшные испытания.

— Бога ради, Маргарет! Давайте не будем романтизировать время, проведенное в тюрьме!

— Я ничего не романтизирую, просто стараюсь трезво смотреть на вещи. Я уже пробыла в тюрьме много лет, Аликс. В тюрьме находился мой рассудок — в тюрьме, которая хуже любой другой, какую бы ни предложили мне в штате Нью-Йорк. По крайней мере, теперь я смогу спать без кошмаров, а это дорого стоит! Так что я согласна заплатить любую цену, назначенную мне правосудием.

— Вы согласны, а я — нет! — перебила ее Аликс. — Всю свою карьеру я посвятила тому, чтобы вытаскивать людей из беды. Это для меня святое, поэтому не начинайте с такой легкостью разбрасываться своим будущим. Я этого не допущу! И не обманывайте себя, приговор может быть жестким. Вспомните вашу тезку Джин Хэррис — женщину, которая убила доктора-диетолога из Скарсдейла. Она получила пятнадцать лет. Это большой срок, Маргарет. Возможно, вам придется провести в тюрьме остаток жизни.

— Но я уже почти прожила свою жизнь, — ответила Маргарет. На мгновение ее холодное самообладание изменило ей, и голос дрогнул. — Не сочтите меня сумасшедшей, но оглядываясь назад, на Шамбор, я понимаю: то, что я выжила, — это своего рода отклонение от заданного пути. Я должна была умереть в ту ночь, когда Тонио напал на меня. И чуть не умерла. А потом я наверняка должна была утонуть в Женевском озере. И утонула бы, если бы не Кимберли Вест! Видите, моя песенка почти спета…

— Что за чушь! — запротестовала Аликс.

— Разве? Но я говорю то, что чувствую. А я чувствую, что просто не имела права на этот период жизни между «тогда» и «теперь». Поймите меня правильно: мне было очень хорошо все эти годы, но произошла своего рода ошибка небесной канцелярии. Я обманула Судьбу, понимаете… А теперь она предъявила мне счета к оплате. Словно говорит: «О'кей, подружка, погуляла все эти годы на свободе, пора и расплачиваться…» А я всегда плачу по счетам.

Аликс стало не по себе.

— К черту судьбу! — резко сказала она. — И слова не желаю больше слышать ни о безысходности, ни о злом роке, ни о спетых песенках! Только о том, как наилучшим образом выстроить линию защиты. — Она рассмеялась: — Послушайте, Маргарет, если бы вы и в самом деле были такой уж фаталисткой, то не обратились бы ко мне, потому что мой бизнес — побеждать! Так что можете просто сделать Судьбе ручкой. А пока давайте-ка займемся тем, что вызволим вас отсюда. Думаю, освобождение под залог не будет проблемой: вы — честный бизнесмен с прекрасной репутацией. К тому же у вас куча денег, а это еще никому не помешало в нашем лучшем из миров…

Через несколько часов Маргарет была отпущена под залог. Обе женщины вышли из здания суда под прицелом объективов телекамер, и Аликс, благополучно улизнув от репортеров, отправилась обратно в город.

Какое дело! Сколько совпадений — даже, пожалуй, чересчур… «Мир тесен», — прокомментировала Маргарет. Вот уж действительно… Но судьба тут совсем ни при чем! Пробираясь в густом воскресном потоке машин, Аликс нахмурилась. Она буквально выходила из себя, когда ее клиенты начинали все валить на Судьбу. С большой буквы.

Если бы Аликс Брайден верила в судьбу, а не в здравый смысл, она бы никогда не стала адвокатом, в чьи обязанности как раз и входит взять эту самую судьбу за шкирку и хорошенько встряхнуть. Судьба — это отговорка отчаявшихся. Выдумка.

Однако Аликс верила в правосудие, а то, что сделала Маргарет, было своего рода правосудием: как аукнется, так и откликнется; иногда и убийц убивают. Но это зависит скорее от характера жертвы, чем от судьбы.

Рано или поздно кто-нибудь обязательно должен был прикончить Тонио Дюмена: среди его разъяренных соотечественников, наверное, даже очередь выстроилась на получение этого права. Как говорится, человек сам напрашивался, и Маргарет просто первой представилась возможность сделать точный выстрел. А судьба здесь ни при чем — обычная случайность…

Хотя вдова убитого должна была посчитать происшедшее карой небесной, потому что Кимберли Вест всегда верила в Судьбу с большой буквы.

И тут Аликс вспомнила давний разговор с Ким за кофе и пирожными при их случайной встрече, и ей стало как-то неуютно.

Интересно, что она сейчас чувствует? Подавлена? Потрясена? Убита горем? Или втайне вздохнула с облегчением?

Аликс уже подумывала, не развернуть ли машину и не поехать ли с целью увидеть ее, но решила не делать этого: скорее всего, Ким сейчас надежно упрятана в глубине своего «замка», пока пресса осаждает его снаружи. У Аликс сердце сжалось от сострадания. Пусть она спокойно переживет этот день! Еще будет достаточно времени, чтобы выразить свои соболезнования (и выслушать ее версию трагедии).

Проверить показания Маргарет не составило большого труда: короткое расследование подтвердило факт присутствия Тонио во Франции во время совершения нападения на Маргарет. Нашлись и официальные документы — транспортные, финансовые счета, выписка из больничной карты Маргарет. Решающим же доводом послужили показания французского адвоката, занимавшегося помещением Маргарет в «Маривал». Аликс добилась этих сведений, доказав адвокату, что дипломатическая неприкосновенность не распространяется на мертвецов.

Но самым убедительным выглядело свидетельство Питера Мэйнвэринга.

Питер прилетел в Нью-Йорк на следующий день после событий и сразу же посетил Аликс. Это была любопытная встреча.

Аликс сидела у себя в конторе за письменным столом, когда Тери сообщила ей по внутренней связи, что пришел некий мистер Мэйнвэринг, который хочет ее видеть. Ей понадобилось всего мгновение, чтобы сообразить, о ком идет речь. Она пулей вылетела в приемную.

— Силы небесные! — Аликс схватила его за руки. — Это вы, неужели! Как я рада, через столько лет!

Проводя его в свой кабинет, она поинтересовалась, как он ее разыскал и зачем.

— Не хотите ли выпить кофе, доктор? Тери! — Аликс нажала кнопку селектора. — Сделай нам «эспрессо», дорогая, и отвечай на мои телефонные звонки, пока я занята. Итак, доктор Мэйн…

— Я больше не практикую. Зовите меня, пожалуйста, просто Питер.

Сегодняшний Питер оказался подвижным и энергичным убежденным холостяком, полным доброжелательности и мягкого юмора, жаждущим оказаться хоть чем-нибудь полезным.

— Как только я увидел Маргарет по телевизору, — рассказывал он Аликс, — и понял, кто это, я просто не мог не бросить все и примчаться сюда на случай, если ей понадобится моя помощь. Клянусь Богом, она замечательная женщина! А Дюмен был дегенератом, выродком! Он заслужил свою участь, хотя, конечно, мне жаль Кимберли. О ней что-нибудь слышно?

— Ни слова. И, честно говоря, это для меня загадка. Она закрылась в своем доме, никого не принимает, не отвечает на телефонные звонки, хотя я оставляла для нее десятки сообщений. Мне кажется, она все еще в шоке. Да и, разумеется, эта революция в Сан-Мигеле, из-за которой она никогда не сможет туда вернуться… Не то чтобы она уж очень туда рвалась — в эту кровавую бойню… Бедный остров! Подозреваю, что для свержения режима Дюменов повстанцам не хватало именно смерти Тонио. Но для бедняжки Ким это должно быть двойным ударом: потерять и мужа, и страну за такое короткое время… Она, наверное, живет как в преддверии ада.

Питер кивнул.

— Я мгновенно распознал в нем психопата — в нем даже внешне, особенно во взгляде, ярко выражены психопатические черты. Ким, несомненно, панически его боялась, а теперь, когда он мертв, думаю, она испытывает противоречивые чувства… В преддверии ада, как вы выразились. Но с этой точки зрения такое же положение и у Маргарет — до тех пор, пока не закончится судебный процесс. Если мои показания могут оказаться полезными…

— Разумеется, могут! — воскликнула Аликс, заметив при этом, что он покраснел, говоря о своей бывшей пациентке.

Питер перегнулся через стол и пожал ей руку.

— Можете на меня рассчитывать, — заверил он, — так же, как я рассчитываю на вас. Я буду приходить в суд ежедневно, сколько бы ни длился этот процесс: я хочу быть там, когда состоится вынесение окончательного приговора. Не смогу обрести покой, пока не восторжествует справедливость.

Коббл-Хилл

Аликс Брайден пребывала в расстроенных чувствах.

Несколько недель подряд она пыталась связаться с Кимберли Дюмен, но лишь натыкалась на глухую стену на каждом шагу. Она разговаривала с горничными, экономками, секретарями, вообще неизвестно с кем из челяди, но каждый из них либо просто клал трубку, либо нагло вкручивал ей мозги.

Предлоги были разные: мадам Дюмен вышла, спит, нет поблизости, говорит по другому телефону, гуляет, отдыхает… Короче говоря — «Не беспокоить!» Аликс была уверена, что Ким пережила нервный срыв.

— Я надеялась, что она даст показания в суде, — сказала Аликс Биллу, — и подтвердит, что Тонио был садистом. Кто, как не жена может доказать это? Впрочем, при том, как все складывается, я обойдусь и без ее показаний. Я говорила тебе о фотографиях из «Маривала»? Я их только что получила — это настоящая бомба!

Питер Мэйнвэринг рассказал ей об их существовании — Маргарет сфотографировали сразу по прибытии в санаторий — и заставил доктора Фрэнкла предъявить их. Даже Аликс с ее крепкими нервами не могла смотреть на них без содрогания. В сочетании с записями в медицинской карте Маргарет это был сокрушительный обвинительный акт против Тонио Дюмена.

— Бьюсь об заклад, что как только присяжные бросят взгляд на них, им захочется выкопать труп Тонио только для того, чтобы расстрелять его снова. А тут еще, — Аликс хмыкнула, — эти кошмарные новости из Сан-Мигеля, одна страшнее другой… Просто невероятно!

Убийство Тонио открыло последнюю страницу в истории династии Дюменов. Следующей же ночью Тигр в страшной спешке вылетел на юг Франции, прихватив с собой то, что осталось от государственной казны, и переложив всю ответственность на плечи двоюродного брата. Через два дня правительственные войска были разбиты, и президентский дворец захватили повстанцы.

Наконец-то после сорока лет режима тирании приоткрылась завеса над тайными сторонами жизни династии Дюменов, и они предстали изумленным глазам обывателей. За одну ночь Сан-Мигель превратился в центр внимания средств массовой информации. Журналисты всех мастей состязались в добывании самых свежих, самых скабрёзных, самых пикантных, самых жутких сведений.

К числу скандальных открытий принадлежали подробности деяний спецотряда полиции «лу-лу», находка орудий пыток в печально известной Черной палате, обнаружение мест тайных массовых захоронений. Однако наряду с этой мрачной информацией из Бенедикты поступала и другая: например, занимательные истории о грандиозных приемах, проводившихся в президентском дворце, на которые стекались знаменитости со всего света; о невиданной роскоши, в которой жило семейство Дюменов, их сумасшедшем расточительстве и сексуальных извращениях.

Одним из первых указов, изданных Временным революционным народным правительством, был указ об открытом доступе населения в личные покои Дюменов, чтобы широкие массы могли ознакомиться с образом жизни своих бывших властителей и подивиться ему. Неграмотные крестьяне с красной глиной под ногтями бродили по отделанным мрамором анфиладам комнат, не веря собственным глазам, вконец потрясенные увиденным. Женщины щупали шелка и собольи меха в гардеробной Кимберли. Кто сможет забыть растиражированную агентством «Ассошиэйтед Пресс» фотографию сморщенной торговки папайей, жительницы городских трущоб? Она, улыбающаяся в объектив беззубой улыбкой, запечатлена в наброшенной на плечи поверх собственного тряпья тонкой шелковой комбинации. Контраст между искривленными шишковатыми пальцами ее рук и кружевным нижним бельем был красноречивее всяких слов.

Воображение простого люда поразила также история о потайной библиотеке Тонио, размещавшейся прямо под его спальней в «Парадизе». Ей был посвящен сюжет телевизионной программы «Шестьдесят минут». По утверждению одного исключительно авторитетного библиофила, там была собрана «богатейшая со времен короля Фаруха коллекция порнографической литературы».

Как и все остальные, Аликс жадно впитывала в себя все появляющиеся в средствах массовой информации новости из Сан-Мигеля, испытывая при этом смешанное чувство брезгливости и любопытства. Неудивительно, думала она, что Ким спряталась от всего мира… Как это должно быть ужасно, когда твои самые личные, глубоко интимные тайны — вплоть до нижнего белья! — становятся достоянием посторонних, выставляются напоказ, для забавы публики! А каково ей слышать, что отца ее детей объявляют садистом и распутником? «Палач из Бенедикты» — таким прозвищем наградил его «Тайм Мэгэзин». Аликс передернуло. Бедная Ким… Она не заслужила такой участи!

Тем не менее каждое разоблачение, отвратительное само по себе, добавляло стрел в колчан Аликс. Излишества, зверства Тонио становились смягчающими обстоятельствами действий Маргарет Джонсон. Прокурор должен быть глупцом, чтобы потребовать для нее наказания по максимуму! А присяжные — бессердечными людьми, чтобы согласиться с этим.

И все же Аликс дрогнула, когда окружной прокурор предложил ей обсудить возможные варианты исхода судебного процесса.

— Статья о предумышленном убийстве, пункт первый, — предложил Херб Фостер, — от восьми до двадцати лет. Значит, она, может быть, получит четыре года.

— Пункт второй! — возразила Аликс. — Никакого тюремного заключения. Восемнадцать месяцев исправительных общественных работ.

— Никак не пойдет, Аликс: я не могу не принимать во внимание широкую огласку и серьезность преступления. В конце концов, она хладнокровно уложила парня. А ведь речь идет о человеке, а не о гремучей змее!

В результате последнее слово осталось за Маргарет-Джин Джонсон.

— Может получиться, что вы выйдете на свободу к сорока годам, — объясняла ей Аликс. — И будете избавлены от неприятной процедуры судебных заседаний.

— А если я откажусь?

— Тогда они набросятся на вас по полной программе.

Маргарет практически не колеблясь отмела предложение. Теперь, когда Питер вновь вошел в ее жизнь и их давнее и глубокое чувство друг к другу перестало быть тайной, фатализма у нее значительно поубавилось. Для женщины, обвиняемой в предумышленном убийстве, она была на удивление готовой к борьбе и полной самообладания.

— Когда я жила в Чикаго, — сказала она, — я играла на товарной бирже — фьючерсные поставки нефти, соевых бобов, пшеницы и так далее. Я старалась вычислить, какие тенденции в торговле этими товарами проявятся в будущем, а потом соответствующим образом размещала свои деньги. И, как видите, нажила исходный капитал для бизнеса. Альтернатива одна: или все, или ничего. Выиграть или проиграть. Что ж, на этот раз я ставлю не на деньги, а на собственное будущее. Интуиция подсказывает мне, что я должна выиграть, а она меня до сих пор редко подводила.

— А если вы ошибаетесь? — спросила Аликс.

— Если произойдет худшее, я отбуду срок, не жалуясь на судьбу.

— А я буду ждать ее! — подхватил Питер. — Как ждал уже много лет… Тогда она отвергла меня, испугавшись, что я принимаю жалость за любовь. Знаете, мы с Маргарет поженимся сразу же после суда — независимо от того, чем он закончится.

Влюбленные обменялись такими нежными интимными взглядами, что Аликс почувствовала себя соглядатаем у замочной скважины. «Любовь…» — подумала она. Даже несмотря на перспективу тюремного заключения. Она почти завидовала им.

— Я должна подготовить вас, Маргарет, — сказала Аликс. — Ваш главный свидетель защиты — вы сами. Но прежде ответьте мне: вы уверены, что у вас хватит сил снова пережить оба кошмара — и тот, что случился во Франции, и тот, что произошел здесь, на вилле «Фиорентина»?

Маргарет взяла за руку Питера.

— Видит Бог, как бы мне этого не хотелось, но если так нужно, я готова!

На второй день процесса, после объявления перерыва, Аликс кто-то остановил у выхода из здания суда Майнолы.

— Да ведь это Дорри! — При виде своей мачехи у Аликс глухо забилось сердце. — Какой сюрприз! Я… м-м-м…

Дорри протянула к ней руки в приветственном жесте. Взволнованная, Аликс взяла их в свои. Они были мягкими, полными, наманикюренными.

— Прости за то, что подкралась без предупреждения, — полувопросительно сказала Дорри, — но я не знала, захочешь ли ты меня видеть. Прошло столько времени… Мы можем где-нибудь поговорить?

Аликс взяла ее за локоть и повела в кафетерий, расположенный в здании по соседству. Усевшись за столик, женщины обменялись напряженными улыбками, оценивающе разглядывая друг друга.

Годы милостиво обошлись с Дорри Брайден: Аликс видела перед собой невысокую блондинку средних лет, немного грузноватую, как всегда великолепно одетую — словом, настоящую светскую даму, правда, чувствующую себя явно не в своей тарелке.

— Как приятно видеть тебя, Дорри! — первой нарушила молчание Аликс. — Ты, как всегда, прекрасно выглядишь. Кстати, тебе совсем не нужно было меня подкарауливать — разумеется, я бы с тобой все равно встретилась, ведь мы с тобой никогда не ссорились. Никогда! Напротив, ты всегда была добра ко мне. Если бы не твои усилия… — у Аликс вырвался нервный смешок, — …я бы по-прежнему прозябала в одиночном заключении в Прайдс-Кроссинге — как одна из сумасшедших теток в некоем старинном романе. Семейный уродец. Так что прими мою запоздалую благодарность! Я говорю это совершенно искренне, от всего сердца. А как поживают мальчики? Впрочем, они теперь, наверное, не такие уж и мальчики… Я видела сообщение о свадьбе Тедди в «Таймс».

— Правда?! — обрадованно спросила Дорри, довольная тем, что у них нашлась нейтральная тема для разговора. — Да, она очень приятная девушка из семейства Форбсов — замечательные люди! Следующим летом я уже стану бабушкой. А Джеймс — мы не осмеливаемся больше звать его Джим — он стал очень симпатичным молодым человеком. Так вот, Джеймс учится в Гарварде…

Аликс с удивлением слушала болтовню Дорри о достижениях своих сыновей: Прайдс-Кроссинг стал для нее другим миром, далеким от ее сегодняшней жизни. Почти другой планетой. Она обнаружила, что ей трудно думать о них как о своих братьях.

Хотя на самом деле она никогда не ссорилась с сыновьями Дорри — так же, как и с ней самой. Единственным человеком, с которым она ссорилась, был…

— Твой отец! — Дорри произнесла это с искренним благоговением в голосе, словно с большой буквы. — Как ты уже догадываешься, вот что привело меня сюда! Мне кажется, ты должна знать: твой отец перенес в прошлом месяце инсульт.

У Аликс дрогнуло сердце.

— Это серьезно?

— Достаточно серьезно. Он случился прямо на переговорах по поводу заключения одной важной сделки. По моему мнению, виной всему стресс. Больше всего пострадала левая половина тела: одна рука отнялась, передвигается он в инвалидном кресле. Слава Богу, Льюис сохранил ясность рассудка, но он находится в состоянии депрессии, это очевидно. А он терпеть не может беспомощности.

— И каков долгосрочный прогноз?

— Мы пока не знаем. — Дорри вздохнула. — Твоему отцу скоро семьдесят, если ты помнишь. Поэтому что значит — долго?

— Понятно… — протянула Аликс, хотя и не слишком была в этом уверена. — Мне очень жаль такое слышать… Скажи, это он попросил тебя придти сюда и наладить наши отношения? Поэтому ты здесь, да?

Дорри опустила глаза.

— Боюсь, что нет. Ты же знаешь своего отца… Он может быть таким упрямым, настоящим ослом, если во что-нибудь упрется! Нет, Аликс, дорогая, Льюис не просил меня придти сюда, это моя собственная инициатива. Но я знаю, что он хочет тебя видеть, хотя и не говорит об этом прямо. Я просто могу прочесть все, что у него на сердце.

Аликс поморщилась: меньше всего с образом Льюиса Брайдена у нее ассоциировался такой человеческий орган, как сердце. Но Дорри, нимало не смутившись, бросилась в атаку:

— Поэтому я и подумала, что твой приезд в Прайдс-Кроссинг может оказать на него благотворное влияние. Только лучше без упоминания об этой нашей встрече — просто как-нибудь появись у нас, будто экспромтом… Он будет счастлив, вот увидишь!

Аликс старалась сдержать подступившие злые слезы.

— Если бы он послал за мной, Дорри, я бы, может быть, и поехала. Хотя бы из чувства милосердия. Но если ты считаешь, что я могу «просто появиться» у вас без особого приглашения — никогда! За все эти годы сделал он хоть шаг мне навстречу? Хоть один? А ты? А Джим или Тед? Могу только предположить, что вы не делали этого потому, что мой отец совершенно четко запретил вам, объявив меня персоной нон-грата. Я знаю, как у него устроены мозги: он никогда ничего не забывает и не прощает. Могу поручиться, что если я поступлю так, как ты предлагаешь, он просто выпроводит меня вон.

— О нет, Аликс! Поверь мне, дорогая! Он будет очень рад тебе. — Дорри достала из сумочки носовой платок и приложила к глазам. — По-своему он нежно любит тебя. Иногда мне даже кажется, что он всегда любил тебя больше всех на свете.

Аликс с трудом подавила приступ истерического смеха:

— Ты, наверное, шутишь! Мой отец никогда ни черта ко мне не чувствовал. Извини за выражение, — добавила она, заметив легкую гримасу на лице своей собеседницы, — но именно так я и думаю. Ни разу в жизни он не обнял меня, не поцеловал… Господи, в своей собственной семье я была как прокаженная!

— Пожалуйста, Аликс, не надо! Попытайся понять: Льюис не из тех, кто выставляет свои чувства напоказ. Он не демонстрирует свою любовь, но это не значит, что он не любит! Помнишь, с каким нетерпением он всегда ждал ваших шахматных сеансов? Так вот, после вашего разрыва он больше ни разу не взял в руки шахматы! Вообще убрал их с глаз долой. Думаю, он сильно тосковал по тебе… И знаешь, он очень внимательно и с интересом следил за твоей карьерой. Стал бы он это делать, если бы ты была ему безразлична? Мне кажется, он втайне очень гордится твоими достижениями!

— «Очень гордится»… Наконец-то! — колко заметила Аликс. — Что ж, если он так жаждет увидеть меня, пусть попросит об этом. Пусть проглотит свою гордыню, поднимет телефонную трубку и попросит меня, черт побери!

— Он не станет. Ему очень трудно сделать первый шаг. Пожалуйста, Аликс! Уступи немного! Ты молода, он — старик. Может быть, у него осталось совсем мало времени. И — кто знает? — если мосты будут наведены, я думаю, он компенсирует эти годы разлуки с тобой. И в финансовом плане тоже. — Дорри покраснела и стала натягивать перчатки: она терпеть не могла разговоры о деньгах. — Ну, мне пора возвращаться, а то твой отец решит, что со мной что-то случилось. Только еще пару слов напоследок. Я хочу, чтобы ты учла то, что придя к тебе со своей просьбой, я не получаю никакой выгоды для себя. Наоборот: любое налаживание отношений между тобой и твоим отцом фактически идет вразрез с интересами моих собственных детей.

— Потому что тогда в итоге я получу наследство?

Дорри кивнула.

— Так что видишь, я пришла сюда только ради Льюиса. Ваше примирение успокоит его душу. Умоляю, сходи к нему! — У Дорри глаза заблестели от слез. — И не откладывай это слишком надолго.

О Боже! Аликс не отрывала взгляда от мачехи. Она действительно любит этого старого, упрямого, эгоистичного, требовательного сукина сына!

Никакой логики… Никакого смысла… Один Господь знает, что ее отец ничем не заслужил такой преданности! Любовь… Она подумала об этом с оттенком зависти. И не могла не смягчиться.

— Послушай, Дорри, я никуда не смогу поехать, пока не закончился этот процесс. Но обещаю серьезно подумать над тем, что ты сейчас сказала.

В тот вечер Аликс ждала в кабинете Билла, который всю неделю разъезжал по северным областям штата. Он заявился домой около часу ночи, еле волоча ноги.

Поприветствовав Аликс машинальным поцелуем в щеку, он проследовал на кухню, прихватил там пару пива и, вернувшись, плюхнулся в свое любимое кресло.

— Боже, я выжат как лимон! — пожаловался он, открывая банку. — Эти спонсоры вытянули из меня все соки! А почему ты не спишь в такое позднее время, дорогая? Разве тебе не нужно с утра быть в суде? Но мне очень приятно видеть тебя. Хочешь пивка?

— Не-а, только мнение специалиста. Иногда даже адвокаты нуждаются в совете.

Она в деталях описала визит Дорри, опустив лишь финансовый аспект: Билл и сам сообразит.

— Знаю, ты собираешься сказать, что я обязана навестить его и заключить мир, — закончила она.

Он потягивал свое пиво.

— Если ты заранее знаешь, что я собираюсь сказать, зачем спрашивать совета?

— А затем, что это в определенной степени касается нас обоих! Мы так редко видимся в последнее время, Билл! И почти совсем не разговариваем. Часть меня хочет похоронить прошлое — моя эмоциональная часть. А другая продолжает кричать: «Пошли его к черту!» Что сделал для меня мой отец кроме того, что заставлял всю жизнь страдать? Я абсолютно ничего ему не должна, ничего, ни капельки! — Она внезапно прервала свою тираду и застонала: — Ты слышишь, как звучит мой голос? Разве это нормально? Я все еще в ярости на него — после стольких-то лет! Похоже, существуют вещи, которые невозможно простить никогда. А чего ради я должна прощать? Чтобы он снова смешал меня с грязью? Какой в этом смысл?! Даже если половина из того, что рассказала мне Дорри, — правда, и он очень скучает по мне и так далее… А знаешь, что меня все-таки проняло? — Она смахнула слезу. — То, что он перестал играть в шахматы. Мой старик очень это занятие любил. Кто знает, может, он и меня любил на свой искаженный лад, хотя мне с трудом в это верится… А вот я действительно любила его! Да что там — боготворила! Мое детство прошло в бесплодных стараниях завоевать его расположение, получить его одобрение. Но получила я лишь фигу в кармане. И за все эти годы, Билл, он ни разу не пустил ни одного пробного шара в моем направлении: ни рождественской открытки, ни поздравления с днем рождения! Ни разу! Ну ладно, я тоже их ему не посылала, но ведь это он разорвал со мной отношения, а не я с ним! Даже сейчас он и пальцем не пошевелит для нашего примирения! Он просто чертовски упрям!

— Бесподобно! И кто все это говорит? — Билл невозмутимо открывал вторую банку с пивом. — Не пойму я тебя, Аликс: ты безо всяких колебаний берешься защищать интересы любого грабителя, маньяка или психа. Ты добиваешься оправдания убийц, растратчиков, бродяг, аферистов, растлителей малолетних, мошенников, мафиози, налетчиков — и при этом моральная сторона дела тебя абсолютно не трогает. Скажи, Аликс, ты действительно считаешь своего отца большим злодеем, чем Трехпалый Томми Манитуччи или убийца Кайло? Ну конечно, ты становишься такой сердечной и отзывчивой, только когда дело касается отбросов общества… А почему бы и нет? Ведь ты ничем с ними не связана! Но если затрагиваются твои интересы или интересы твоих близких, тут уж все совсем по-другому… Разреши узнать, какие преступления совершил твой отец? Какие законы нарушил?

— Он разбил мое сердце! — взорвалась Аликс.

— А ты, как я подозреваю, разбила сердце ему. Ах, Аликс! — Билл расстроенно покачал головой. — К чему вообще ворошить прошлое? Это старая история.

— Не для меня! Я чувствую себя так, будто все случилось только вчера.

Он уставился на нее, потом пожал плечами.

— Это из-за твоей защиты Маргарет Джонсон? В ее сознании тоже все случилось будто вчера… Но не стоит сравнивать твоего отца с Тонио Дюменом. Допустим, он плохой, мелочный, упрямый старик, но это еще не уголовное преступление. И отец у тебя только один, другого не будет. Почему у тебя все либо угольно-черное, либо снежно-белое? Избавься от зуба, который ты точишь на отца все эти годы, — если не ради него, то хотя бы ради себя! Что ты теряешь?

— Свою гордость… — прошептала она.

— Гордость, гордость! — взорвался Билл и внезапно погрустнел. — Дай-ка расскажу тебе кое-что на эту тему. Я всю неделю проболтался по штату, собирая взносы в предвыборный фонд — если так можно назвать то, чем я занимался: попросту подлизывался и пресмыкался перед группами людей самых разных взглядов и интересов. Я старался выглядеть своим парнем и для профсоюзных лидеров, и для фабрикантов; и для защитников окружающей среды, которые заботятся о каждой травинке, и для урбанистов, готовых перекопать все вокруг под строительство; и для фермеров-молокопроизводителей, требующих поддерживать стабильные цены на свою продукцию, и для матерей, жалующихся на высокий уровень этих цен. По любому вопросу всегда находятся люди с диаметрально противоположными взглядами — по любому! Тебе бы стоило послушать, Аликс, как я изворачивался, льстил, притворялся искренним, в то же время стараясь не сулить луну с неба. И каждая группировка обещала выколотить из меня — или из того, что от меня останется, — все, что им нужно, если меня изберут. Так что не говори мне о гордости, Аликс, когда моя собственная гордость стоит у меня поперек горла. — Он встал. — Я сказал тебе свое мнение. Решай сама, Аликс. Как всегда.

После разговора с Биллом она провела бессонную ночь. Нельзя отрицать, что он обладал профессиональным умением задавать неудобные вопросы и смотреть в лицо неприятным фактам — потому и был хорошим адвокатом и трудным в общении мужем.

Аликс не могла не признать, что он прав в отношении Льюиса. Да, она страдала после разрыва с отцом, но в итоге она не только перенесла изгнание из родового гнезда, но и весьма преуспела в жизни. Как говорится, «не было бы счастья, да несчастье помогло»: она сумела создать семью, стать ни от кого не зависимой, сделать поистине блестящую карьеру — в большей степени назло отцу, из желания натянуть ему нос.

Черт побери, Льюис Брайден оказал ей большую услугу, лишив наследства! Она его должница в науке побеждать… В противном случае «Поразительная Аликс» стала бы рядовым винтиком в громадной и мрачной империи «Брайден Электронике», оказавшись в отцовской власти в еще большей степени, чем раньше.

Теперь он постарел, подряхлел… Пора бы перестать разбивать в кровь кулаки, дерясь с его тенью. А что если он умрет до того, как им представится возможность примирения?! Она могла и может жить с чувством обиды и гнева, но с чувством вины — нет. Как только закончится процесс, она отправится в Прайдс-Кроссинг и этим докажет, что сильнее, выдержаннее, великодушнее его.

Кроме того, Аликс была потрясена, поняв, что хочет увидеть его воочию хотя бы еще один раз. Вот только почему — из простого любопытства или по какой другой причине, так и осталось неясным.

На письме была пометка: «Лично в руки». Обратный адрес отсутствовал. Аликс распечатала конверт, из которого выпал чек, и развернула сложенную пополам сопроводительную записку.

Она была написана от руки почти не поддающимся расшифровке почерком. Дюжина строк без даты на листке почтовой бумаги.

«Дорогая Аликс,

Прости меня! Прости, что не отвечала на твои письма и телефонные звонки, прости, что спряталась от всего мира. Спасибо за все, что ты сделала для меня, но я сомневаюсь, что мы теперь встретимся.

Я погибшая женщина. Моя жизнь разбита. Я уезжаю за границу и вряд ли когда-нибудь вернусь.

Еще раз: прости меня, дорогая Аликс! Прости меня за малодушие. И вспоминай меня добрым словом.

Твоя любящая подруга

Ким».

Аликс дважды перечитала письмо, тронутая пронизывающим его отчаянием… Безнадежностью. «Погибшая женщина».

Она вспомнила ту юную Ким, которую впервые встретила в «Маривале». Каким солнечным созданием — полной энтузиазма, бесхитростной, мечтательной — она была тогда! Милая Ким с ее наивной верой в идеальную любовь, Прекрасного Принца, в счастье… На какое-то время, когда Тонио только ухаживал за Ким, ей должно было казаться, что ее мечты сбылись.

Возможно, они еще сбудутся у Ким — с ее-то состоянием и красотой! Она еще достаточно молода, чтобы найти счастье с хорошим, добрым человеком и прожить с ним лучшую часть своей жизни. Видит Бог, она это заслужила!

Но она назвала себя «погибшей женщиной» — и эти слова переворачивали Аликс душу.

Удивительно, если несмотря на жестокость, бессердечность и неверность Тонио, Ким все-таки любила его больше всех на свете — настолько, что его смерть ввергла ее в пучину такого горя… Должно быть, он тоже любил ее — по-своему, но сильно. Иначе почему она так отрезала себя от внешнего мира?

Ах, любить и быть любимой, найти по-настоящему родственную душу! Питер и Маргарет… Льюис и Дорри… Даже Тонио и Ким! У них все так не похоже на ее собственный прагматичный, безо всякой романтики брак…

Аликс вытащила носовой платок и высморкалась.

Она завидовала им всем, их идеальной любви.

— Итак, в чем же заключается твоя стратегия? — спросил ее Билл ранним утром. — Умопомешательство? Самозащита? Убийство при смягчающих обстоятельствах?

— Я пока еще не совсем определилась. Буду признательна тебе за совет.

— Как я понял, — начал Билл, закинув руки за голову, — твоя основная проблема — преднамеренность убийства. Она хотела его убить. У нее была возможность его убить. И она сделала это.

В течение последующих двадцати минут Билл изобретал доводы воображаемых противников и разбивал их наголову: объяснял, почему стратегия А не сработает, стратегия Б еще хуже, а стратегию В вообще надо сразу же забыть напрочь.

— Фактически, — заключил он, — здесь надо рассматривать два преступления: совершенное Маргарет Джонсон и послужившее ему отправной точкой. С той лишь разницей, что по факту более раннего по срокам преступления уголовное дело никогда не возбуждалось.

И Аликс была совершенно с ним согласна.

— Ну конечно! — торжествующе вскричала она. — Я не защищаю Маргарет Джонсон! Я выдвигаю обвинение и выношу приговор Тонио Дюмену!

Вот такой разговор произошел у них некоторое время тому назад… И сейчас, в пятницу вечером, погрузившись в работу над своей заключительной речью, она собиралась откровенно сыграть на сердоболии присяжных, убедив их в том, что жизнь ее подзащитной была сплошным кошмаром. Она хотела призвать присяжных к проявлению самых необходимых в этом судебном процессе чувств — любви к ближнему и способности сострадать: пусть представят на месте Маргарет свою сестру, жену, дочь…

За время процесса Аликс неплохо изучила этих людей и понимала, что оставалось совсем немного, чтобы «дожать» их. Если же обвинение заметит, что они колеблются в выборе окончательного решения, то может поубавить пыл и начать переговоры с защитой, а в результате — и согласиться на определенные уступки. Вот это и будет означать законный триумф Аликс, а может быть, — и свободу Маргарет! Но все решит понедельник — последний день судебного заседания по делу об убийстве Тонио Дюмена, а пока…

Аликс отложила ручку, взяла исписанные листки и перечитала итог вдохновенного и кропотливого труда.

Это мужской мир, можете даже не сомневаться. Сие утверждение основано на реальном положении вещей, особенно когда речь заходит о традиционном «праве» мужчины применить физическое насилие, если ему представляется такая возможность, а фактически — безнаказанно убить человека. Позвольте привести несколько примеров.

Некто совершил нападение на винный магазин с целью ограбления. Владелец магазина ударил его кулаком, а потом успел выстрелить первым. Убийство со смягчающими обстоятельствами. Другой пример. Мужчина, проснувшись ночью и услышав чьи-то шаги, хватается за пистолет и укладывает воришку прямо на месте преступления. Убийство со смягчающими обстоятельствами. Короче говоря, мужчинам выносят оправдательные приговоры, поскольку они защищали свое имущество: в первом случае — магазин, во втором — жилище. Они защищали святое право частной собственности.

А если женщина убивает, чтобы защитить себя от насильника? На какую помощь она может рассчитывать? Какую компенсацию потребовать? Очень незначительную. И я хочу спросить вас, неужели женское тело ценится дешевле содержимого винного магазина? Заменить женское тело — проще? Исправить нанесенный урон — легче? Разве ее тело не является для нее самой исключительной, незаменимой и невосполнимой собственностью, которую надо защищать, за которую надо драться, используя все, что попадется под руку?

Просто удивительно, как наша система правопорядка — полисмены, прокуроры, иногда и судьи — обходится с женщиной, ставшей жертвой насилия! К ней относятся жестче, чем к мужчине, который бесчеловечно, жестоко с ней обошелся. Обычно считается, что она сама навлекла на себя беду. В любом случае, что она делала на улице в такой час? Или в баре? Зачем она надела такое вызывающее платье? Классический пример перекладывания вины с преступника на жертву! Кстати, а задает ли кто-нибудь подобные вопросы мужчинам? Можете себе представить: «Послушай, парень, почему ты вышел из дома после десяти вечера? Да еще и галстук надел?»

Если женщина не оказывает напавшему сопротивления, это расценивается как ее молчаливое согласие или даже доступность, если она сопротивляется — как чрезмерная реактивность. Почему она, как говорится, «не расслабилась и не получила удовольствие» вместо того, чтобы подстрекать насильника к проявлению еще большей жестокости? Так или иначе, виноватой всегда оказывается она сама. Если же она знакома со своим обидчиком, добиться справедливости еще труднее, поскольку слишком многие думают, что женское «нет» на самом деле значит «да» или, по крайней мере, «может быть». Таким образом, жертва подвергается насилию дважды: в первый раз — непосредственно преступником, второй — правоохранительной системой. Что же остается делать женщине?

Тонио Дюмен пошел на убийство. Он убил мечты и надежды моей клиентки, погубил ее душевный покой. И если тело, брошенное им на проселочной дороге, не стало настоящим трупом, так только благодаря чудесам, которые творит современная медицина. Тонио Дюмен оставил Маргарет умирать в придорожной канаве, а сам продолжал жить насыщенной жизнью — женился, завел детей и развлекался с бесчисленным множеством женщин… во всяком случае, с теми, кто не оказывал ему сопротивления. Судя по тому, что нам известно, вполне возможно, что были и другие Маргарет, брошенные им на других обочинах на погибель. В конце концов, в распоряжении этого мужчины находилась личная камера пыток! Он был человеком без совести, притом вне пределов досягаемости законом.

Для Тонио этот случай был всего лишь эпизодом в длинной цепи совершенных им преступлений, а для Маргарет Джонсон он стал единственно важным, центральным событием в ее жизни: для нее померк белый свет, рухнули мечты о замужестве, о радостях семейной жизни… Потому что той ночью в Шамборе изуродовано было не просто ее лицо: изуродовано было ее будущее.

Окружной прокурор утверждает, что Маргарет совершила убийство из чувства мести, хладнокровно, много лет спустя. Он говорит, что его можно было бы расценить как убийство при смягчающих обстоятельствах только в том случае, если бы Маргарет и сегодня искренне верила в то, что ей угрожает реальная смертельная опасность… Но в душе-то Маргарет постоянно чувствовала себя в опасности! То давнее насилие не осталось в прошлом, а продолжалось ежедневно, ежечасно — беспрерывно: наяву все мужчины казались ей потенциальными насильниками, а во сне каждую ночь к ней возвращался тот шамборский кошмар…

Аликс печально и удовлетворенно вздохнула и снова склонилась над столом: остался заключительный аккорд — характеристика личности подсудимой, а уж тут Маргарет Джонсон была безупречна…

Ранним воскресным утром Аликс, полузакрыв глаза, наблюдала за сборами мужа. Вот он на цыпочках подошел к стенному шкафу, выбрал галстук (неяркий, в консервативном стиле), другой (довольно вульгарный) запихнул в кейс вместе с ермолкой. Потом так же на цыпочках подкрался к ней, чмокнул в лоб, промямлил, что вернется около полуночи, и улетучился как призрак.

В ту же секунду Аликс широко распахнула глаза.

Чепуха какая-то! С того момента, как кампания набрала обороты, муж с женой и часу не могут провести вместе, не говоря уж о целом дне! Ее это возмущало.

Особенно сегодня, потому что сегодня — воскресенье, черт побери! Сегодня нормальные мужья допоздна валяются в постели, завтракают со своей семьей, читают «Санди Таймс», играют с детьми в «лошадки» и китайские шахматы, подстригают газон или сбрасывают снег с крыши — в зависимости от сезона, водят детей в зоопарк, съедают плотный воскресный ужин, смотрят по ящику «Шестьдесят минут», вечером укладывают детей спать, потом ложатся в постель и занимаются любовью со своими женами.

Да, сегодня воскресенье, но Аликс будет хлопотать по хозяйству в одиночку. И если она вообще увидит сегодня Билла, это случится Бог знает когда. Причем, все произойдет в обратной по сравнению с утром последовательности: он войдет в спальню на цыпочках, в темноте разденется, как воришка проскользнет в постель, стараясь не разбудить ее… Если посчастливится, Аликс удостоится еще одного чмоканья. Через три секунды он заснет…

Она перекатилась на кровати на место Билла и поежилась: подушка была уже прохладной.

Аликс словно снова стала матерью-одиночкой, только на этот раз с двумя детьми.

Неожиданно ей пришла в голову странная мысль: все главные действующие лица того грандиозного дела, за которое она взялась, словно находятся в чистилище: Питер и Маргарет ожидают решения своей участи; Ким по-прежнему живет в изоляции, не отваживаясь повернуться лицом к действительности.

И сама Аликс, несмотря на свой бизнес, на загруженность работой, тоже живет словно в забытьи. Жизнь! Брак! Если это можно назвать браком… Если он вообще когда-нибудь был таковым…

Аликс даже удивилась, что испытывает такую боль. А дело заключалось в том, что, как ни горько ей было это признать, она любила Билла. Очень. Чертовски сильнее, чем он ее. Но все же не настолько, чтобы бороться за сохранение семьи в одиночку.

Что ж, если их непростая семейная жизнь кончится крахом, тогда к дьяволу все романтические бредни! Они не стоят того, чтобы из-за них переживать, сомневаться, чувствовать себя несчастной, беззащитной… Билл останется последним мужчиной в ее жизни.

На следующее утро после вынесения Маргарет-Джин Джонсон оправдательного приговора, не сказав ни слова ни Биллу, ни коллегам по работе, Аликс отправилась в Прайдс-Кроссинг.

Прайдс-Кроссинг

Прайдс-Кроссинг! Существует ли еще на свете городок, которому бы так подходило его название — Ущемленное Самолюбие! Так размышляла Аликс, садясь в такси.

По дороге из аэропорта она обдумывала, что ждет ее в течение нескольких последующих часов, представляла возможные варианты и сама не знала, чего страшится больше, — найти отца таким же жестким, несгибаемым тираном, каким он был всегда, или надломленным — как духовно, так и физически…

Ей показалось, что сам дом совсем не изменился: свежевыкрашенный фасад, сияющие чистотой французские окна. А вот старой магнолии перед парадным входом уже нет. Красивое было дерево и первым расцветало весной…

От избытка чувств у нее перехватило горло, и ей стало мучительно жаль и магнолию, и лет, проведенных вдали отсюда. Ох уж эта ностальгия!

Поджав губы, Аликс вылезла из машины и поднялась по ступеням к входной двери, бормоча про себя как заклинание: «Я буду сдержанной. Я не заплачу, не выйду из себя… не потеряю терпение… терпение… терпение».

Она не послушалась Дорри, предлагавшей ей приехать неожиданно и без предупреждения, опасаясь, что такой шок может спровоцировать у отца второй удар. Она просто приняла некоторые меры предосторожности, чтобы ее визит выглядел случайным. Таким образом, за Льюисом оставалось право выбора линии поведения, не ущемляющей достоинство ни одной из сторон.

Поэтому накануне она позвонила его личной секретарше.

— Я должна быть завтра в Бостоне в связи с одним делом, — сказала она, — и хотела бы провести некоторое время со своим отцом. Пожалуйста, дайте мне знать, удобно ли ему в одиннадцать часов.

Мисс Милгрим перезвонила ей через несколько минут и сообщила, что мистеру Брайдену «будет приятно встретиться» с ней.

Приятно! Какое неопределенное, даже двусмысленное выражение чувств: слегка теплее, чем «удобно», но как далеко от «радостно»! Тем не менее Аликс предпочла отнестись к такому ответу как к доброму знаку.

И вот она звонит в дверь дома своего детства, стараясь изобразить на лице подобие улыбки.

Ей открыла сама Дорри, притворяясь, что видит Аликс впервые за все это долгое время. Они обменялись приветствиями и расцеловались.

— Как приятно тебя видеть, Аликс! — воскликнула она «рекламным» голосом, пока Бриджит помогала Аликс снять пальто. — Ты хорошо выглядишь.

— Привет, Бриджит, — поздоровалась Аликс с горничной. Боже, ей должно уже быть лет сорок! — Я вижу, ты получила повышение после кухни.

— Да, мисс. Благодарю вас, мисс.

— Твой отец ждет тебя в оранжерее, — сказала Дорри, — и, уверена, ждет с нетерпением. — Дальнейшее она уже шептала Аликс прямо на ухо: — Не хочешь выпить рюмочку бренди перед тем, как пойти туда?

Аликс отрицательно помотала головой, обрадовавшись, что примирение произойдет в самой солнечной комнате во всем доме, а не в сумрачной библиотеке, под портретом матери — слишком много воспоминаний…

Он сидел в механизированном инвалидном кресле с вмонтированным в него пультом управления, которое, вне всякого сомнения, сконструировали умельцы «Брайден Электронике». Ноги Льюиса были прикрыты темным пледом, левая рука безжизненно лежала на колене. Он выглядел бледным, болезненным и съеженным.

— Ты простишь меня, если я не встану, чтобы поздороваться с тобой? — Когда он говорил, его рот кривился на одну сторону, но речь, хотя и несколько невнятная, осталась связной и контролируемой. Повторял ли он про себя «выдержка, выдержка, выдержка»?

Аликс осмотрелась, чувствуя себя неловко. Вот он сидит перед ней, во плоти и крови, через столько лет, а она не знает, что сделать или сказать…

Ждал ли он, что она его поцелует? Обнимет? Пожмет ему руку? Но почему — теперь, если она никогда не делала этого раньше? Внезапно Аликс пронзила мысль, что сейчас отец в ее власти: на этот раз он не смог бы уклониться от ее объятий.

Однако она не умела выказывать свои чувства стихийно и непринужденно — по крайней мере, по отношению к нему: он никогда не учил ее этому. Самое большое, на что она была способна, это изобразить сердечную улыбку — одну из тех, которые она испробовала на присяжных. Она и улыбнулась, усевшись в плетеное кресло метрах в полутора от Льюиса. В комнате стояла духота. Аликс откашлялась.

— Здравствуй, папа. Как ты? Прошло так много времени…

«Подходящее начало! Одновременно и нейтральное, и банальное», — мелькнуло в нее в голове.

С минуту они сидели в тяжелом молчании, словно участники телевикторины, поставленные в тупик сложным вопросом.

— Да, много… — наконец ответил он дребезжащим голосом. — Как тебе показался дом? Дорри заново отделала его прошлой весной.

— Потрясающе! — с готовностью подхватила Аликс. — Правда, я еще не все обошла, но… — «Господи, до чего мучительно!» —…но я заметила исчезновение старой магнолии.

— Корни… — проворчал Льюис. — Они так разрослись и переплелись, что начали разрушать фундамент парадного входа. В прошлом году я и срубил магнолию.

Аликс подумала, не было ли в его словах некоего иносказания.

— Может, на этом месте будут хорошо смотреться азалии?

Он неопределенно хмыкнул.

— Я вижу, ты выиграла дело об убийстве Дюмена. Она знает, на кого ставить, эта Маргарет Джонсон… Очень предприимчивая женщина.

Еще несколько минут они вели осторожный разговор на отвлеченные темы — о процессе, о доме, о погоде, — словно, продвигаясь по зыбкой почве маленькими шажками, нащупывали путь друг к другу. Они напоминали измотанных боями солдат в последние дни войны. Расстеленный на полу ковер играл роль нейтральной полосы, по разные стороны которой окопались две враждующие группировки, причем силы их были равны. Начав переговоры, они еще не знают, приведут эти переговоры к прекращению военных действий или к их возобновлению…

Аликс сомневалась, следует ли ей расспрашивать отца о здоровье или он воспримет это как вторжение в личную жизнь. В конце концов она предоставила ему самому выбирать предмет разговора.

Льюис заговорил о профессии юриста. Не абстрактно, как в былые, не слишком добрые времена шестидесятых, а в контексте карьеры Аликс.

Он был так точно информирован обо всех крупных, нашумевших делах, которые она вела, что у нее зародилось подозрение, уж не начал ли он собирать вырезки из газет. Она вспомнила, как он установил за ней слежку в Кеймбридже, и почувствовала легкое волнение: от старых привычек трудно избавиться. И все же она не могла не отметить комизм ситуации: дела, за которые она бралась, предвкушая с мстительным ликованием, что это приведет его в ярость, оказывается, служили для него источником родительской гордости за нее — успехи его дочери! Было в этом чувстве что-то родоплеменное.

Ее потрясла глубина имеющейся в его распоряжении информации.

— Как я понимаю, получаешь ты неплохо, — заметил он в какой-то момент. — Особенно от тех мошенников с Уолл-Стрит, которых тебе удается спасти от тюрьмы. Я знаю, какие гонорары у юристов высокого ранга!

Что она могла ему возразить: что за половину дел, за которые берется, не получает и гроша? Что деньги исчезают быстрее, чем поступают? Что они уже во второй раз закладывают свой дом?

Зарабатывать полмиллиона долларов в год совсем не так уж много, если тратить при этом полтора…

— Да, у меня все хорошо, — подтвердила она, — никаких финансовых проблем.

В одиннадцать часов Бриджит вкатила в комнату сервировочный столик с кофе и бисквитами.

— Я поухаживаю за отцом, — сказала Аликс.

— Очень хорошо, мисс.

Она помнила его вкусы: много сливок и без сахара. Она налила кофе в чашку, положила на блюдце бисквит и поставила поднос так, чтобы ему было удобно дотягиваться до него действующей правой рукой.

— Так нормально? — спросила она. — Сам справишься?

Он даже улыбнулся:

— Прекрасно! Спасибо, Аликс.

Но несмотря на то, что он храбрился, движения давались ему с трудом: рука дрожала, чашка дребезжала по блюдечку, капли кофе стекали по подбородку… Аликс притворилась, что ничего не замечает. Как же он должен ненавидеть свое положение узника, прикованного к этому злосчастному креслу!

— Я теперь замужем, папа. Уже пять лет.

— Да, — откликнулся Льюис, — я читал о твоем муже в «Ньюсуик» не так давно. Он производит впечатление амбициозного молодого человека. Демократ, насколько я понимаю.

— Это так, но я думаю, что он тебе все равно понравится: он большая умница. Закончил юридический в Колумбийском университете. Одно время работал клерком в Белом Доме. Живем мы в Бруклине. Все начинают стонать, когда я говорю, что мы живем в Бруклине, но там и в самом деле очень хорошо! У нас двое детей. Хочешь взглянуть на фотографии? — Она мысленно похвалила себя за то, что предусмотрительно прихватила их с собой. — Правда, это всего лишь моментальные снимки, но…

— Да, пожалуйста.

Аликс вытащила фотографии — дети, собака, дом, она сама и Билл. Льюис не слишком бурно изъявил дедовские восторги, но внимательно рассмотрел каждый снимок, после чего уставился на Аликс здоровым глазом.

— Она уже большая девочка, твоя дочь. Как, ты сказала, ее зовут? Саманта?

Аликс наблюдала, как отец мысленно производит нехитрые арифметические подсчеты, складывая два и два вместе и получая в итоге Сэма Мэттьюза. Внезапно словно призрак ее бывшего возлюбленного встал между ними — разъединяющий, зловещий.

Черт бы тебя побрал, Сэм! Как раз тогда, когда все шло так хорошо!

— Большая девочка, — повторил отец. — Сколько ей лет?

— Саманте будет тринадцать в июле.

— Ясно… — пробормотал Льюис и протянул ей фотографии, но она отрицательно замотала головой.

— Это тебе на память.

— Спасибо. Может, в следующий твой приезд ты захватишь с собой и оригиналы. Если, конечно, твои дела снова приведут тебя в Бостон.

Аликс глубоко вздохнула: «Ну вот, началось…»

— Я солгала мисс Милгрим. Нет у меня никаких дел в Бостоне. Я приехала специально, чтобы повидать тебя, папа. Потому что мне хотелось. Потому что мы так долго были вдали друг от друга, и пора уже похоронить прошлое.

Его здоровый глаз засветился триумфом, а выражение лица будто говорило: «Ага! Это ты делаешь первый шаг!»

— Я счастлив, что ты приехала.

Были ли у него на глазах настоящие слезы или чисто возрастные, старческие? Нет, скорее всего настоящие… Определенно настоящие!

Аликс выдохнула:

— Что ж, это большое облегчение. Я тоже счастлива, что приехала.

Он высморкался, вытер подбородок и удовлетворенно кивнул.

— Я теперь немного устал. Если ты не против, я бы прилег ненадолго. В двенадцать за мной придет сестра. Ты можешь остаться на ночь?

Извинившись, она ответила отрицательно: у нее туго со временем, она должна возвратиться в Нью-Йорк двухчасовым рейсом. Но она приедет еще, и не раз! Обещает.

Льюис закрыл глаза и, казалось, задремал. Аликс выждала пару минут, потом на цыпочках двинулась к двери. Она уже начала закрывать ее за собой, как вдруг услышала, что он зовет ее по имени.

— Аликс, — произнес он более хриплым, чем до этого, голосом.

Она повернулась к нему:

— Мне показалось, что ты уснул.

— Нет. Я просто думал.

Аликс уселась на прежнее место, как послушная дочь. Он улыбался своей перекошенной улыбкой, что придавало ему хитрый вид.

— Дорогая, — начал он, тщательно подбирая каждое слово, — мне доставляет огромное удовольствие приветствовать твое возвращение в лоно своей семьи. Такая перемена в твоем сердце делает тебе честь. Да, пришло время забыть о прошлом… Ты всегда была моей любимицей, ты это знаешь. И теперь, когда ты снова моя дочь, так же как Тед и Джеймс — мои сыновья, ты имеешь законное право на часть своего состояния.

Аликс залилась румянцем: она не ожидала, что он будет так прямолинеен.

— Я не потому приехала сюда, папа.

— Я знаю, что не потому, — перебил он. — Если бы я думал по-другому, то ничего бы не сказал. Потому что при всех твоих недостатках, Аликс, я никогда не считал тебя корыстной. Вспыльчивой и опрометчивой — да. Но не корыстной. В любом случае, так как, по твоему собственному признанию, ты хорошо зарабатываешь в качестве адвоката, деньги, которые я мог бы завещать тебе, рассматривались бы, скорее, как нечто вроде премии, а не как спасательный круг. В то же время у вас молодая семья, у твоего мужа большие политические амбиции… Я не мелочный человек, Аликс. В самом деле, бессмысленно ждать моей смерти, чтобы насладиться плодами нашего примирения.

Аликс знала, что он говорит о больших деньгах: о «Брайден Электронике» и принадлежащей в ней Аликс доле. О деньгах и власти, о богатстве и престиже. О карьере Билла.

— Давай не будем сейчас это обсуждать, — ответила она. — Отправляйся отдыхать, а я потороплюсь на самолет.

— Подожди. Удели мне еще несколько минут.

Он посмотрел на фотографии своих внуков и положил их на кофейный поднос.

— Скажи, Аликс, — тихо произнес он, — ты встречалась когда-нибудь еще с тем парнем, который подложил бомбу на моем заводе?

— Ты имеешь в виду Сэма Мэттьюза? У него ведь есть имя, и ты его знаешь. Да, я виделась с ним после этого, — ответила она, вспоминая тот постыдный полдень в гостинице. Какой смысл отрицать?

Льюис нахмурился.

— Я должен поставить тебе одно условие, — заявил он, — после чего мы сможем продолжать наши отношения, предначертанные нам природой, — отношения отца и дочери. В принципе очень легкое для тебя условие, особенно в свете приобретаемого взамен.

— И в чем же оно состоит?

— Я хочу, чтобы ты пообещала мне никогда больше не иметь дел с тем человеком. Дай слово!

Аликс почувствовала себя так, будто из нее выпустили воздух. Льюис размяк? Льюис изменился? Ее отец никогда не изменится! Разве то, что сейчас произошло, не было дословным повторением той памятной сцены в Кеймбридже много лет назад?

Она не знала, жив сейчас Сэм Мэттьюз или мертв, да это ее и не интересовало: между ней и Сэмом никогда и ни при каких обстоятельствах ничего больше не будет. Она ненавидела его так же, как когда-то ненавидела отца. А тот факт, что Льюис всегда был прав по отношению к нему, вовсе не улучшал положения.

Теоретически то, о чем просил ее Льюис, было так легко пообещать и так легко выполнить! Но он не имел никакого права требовать этого от нее и обращаться с ней так неуважительно, с таким недоверием.

Что пришло ему в голову: что после всех этих лет часть состояния Брайденов будет пущена на ветер Сэмом Мэттьюзом? Или отец старался заставить ее признаться в том, что она была тогда неправа? Как бы там ни было, она не может и не будет ему подчиняться! Ей не позволит этого ее гордость.

Она поднялась с кресла и одернула юбку.

— Боюсь, что не могу пообещать тебе этого. Тебе придется принимать меня такой, какая я есть.

Повинуясь импульсу, она наклонилась над ним и поцеловала его в лоб. Первый поцелуй. И он не отскочил, не передернул плечами, не закричал на нее. Казалось, ему было даже приятно. Поэтому она поцеловала его для пущей убедительности еще раз.

— Держи свои деньги при себе, папа. Все это несущественно. Я даже и не хочу их. В любом случае я люблю тебя! И скоро приеду снова. Это единственное обещание, которое я могу тебе дать. И в следующий раз я возьму с собой детей. И, может быть, если захочешь, сыграем партию в шахматы.

— Да, — ответил Льюис. — Мне бы очень этого хотелось.

Всю дорогу в аэропорт она проплакала, а в самолете заснула. К тому времени, когда она вернулась в свой офис, она почувствовала, что умирает от усталости. Но это было и хорошо, она словно выздоравливала после тяжелой болезни, которую ошибочно сочла смертельной.

Борьба с Льюисом Брайденом была окончена.

А вот проблему Билла еще предстоит решить…

Коббл-Хилл

Для свадьбы на свежем воздухе погода стояла отличная, а приглашенные для организации торжества рестораторы потрудились на славу, придав скромной лужайке за домом Кернсов веселый и праздничный вид. По просьбе невесты список гостей был сведен к минимуму, «урезан до микрокосма», как в шутку сетовала Аликс. Ей никогда раньше не приходилось выступать в роли хозяйки на свадьбе. По сути своей данное мероприятие больше смахивало на семейный пикник.

Присутствовали Аликс с мужем (которому удалось выкроить свободный от предвыборной суеты денек), их дети, мать Питера, прилетевшая из Лондона по такому случаю, мистер Рабинович и одиннадцать присяжных (двенадцатого подкосил грипп), «без чьей человечности, способности к состраданию и умения понять ближнего это событие было бы куда менее радостным», как признала Аликс.

Среди общего веселья, смеха и оживления был и один печальный момент. Обняв одной рукой мужа, а другую положив на талию своего адвоката, Маргарет сказала, что ей бы хотелось, чтобы Кимберли Вест могла бы сейчас быть здесь и разделить с ними их счастье.

Аликс удивленно сощурилась: что за странное желание — присутствие вдовы на свадьбе! Это произвело бы на всех удручающее впечатление… Но, поразмыслив, Аликс поняла, что Маргарет имела в виду.

Ну конечно же!

Если бы Ким в свое время не рискнула жизнью, спасая Маргарет на ночном озере, не проявила отвагу, самоотверженность и силу воли, сегодняшнего соединения двух любящих сердец не было бы.

Только благодаря ей Маргарет, Питер и Аликс стояли сегодня рядом, обнявшись. Маривальская четверка…

Аликс была тронута поведением Маргарет: вспомнить страдающую Ким в момент, когда счастье переполняет все ее существо, — свидетельство благородства души настоящей леди.

— Давайте выпьем втроем за нее заочно… — прошептала Аликс, вспоминая другой тост из прошлого, произнесенный в ресторане в Гловере: за будущее Аликс, Ким и Бетт.

Питер наполнил три бокала.

— За Кимберли! — сказал он. — Чтобы она нашла свое счастье.

Они чокнулись и осушили бокалы до дна.

С наступлением сумерек удалились последние гости. Набегавшиеся и обессиленные дети быстро заснули. Новобрачные, которые собирались утром отплыть в Тринидад, вернулись в свой отель — уложить вещи. Молодая женщина из сервисной службы заканчивала прибираться на кухне.

— Славная пара, — заметила она, когда Аликс выписывала ей чек. — Могу поклясться, что они будут очень счастливы!

— Я тоже в этом уверена, — отозвалась Аликс. Уж во всяком случае, счастливее Кернсов, добавила она про себя. Через некоторое время в кухню зашел Билл.

— Хорошая свадьба, — сказал он, ослабляя ремень на брюках. — А торт вообще был просто потрясающим! Если ты не против, детка, я ненадолго поднимусь к себе в кабинет: нужно закончить чертову прорву дел. Появлюсь около десяти выпить чашечку кофе.

Оставшуюся в одиночестве на кухне Аликс охватила тоска. Наверное, спад после перевозбуждения, решила она, — вроде послеродовой депрессии, только хуже, потому что ничего путного на свет не появилось, одна опустошенность и жалость к себе.

Свадьбы непохожи на обычные вечеринки, это нечто особенное: время уверенности в себе, любви, проявления высоких чувств. И не только для жениха и невесты, но и для всех присутствующих. И особенно для женатых людей…

На свадьбах даже мужчины, состоящие в браке далеко не первый год, неожиданно для себя впадают в сентиментальное настроение, принимаются обнимать собственных жен и в тысячный, а то и в стотысячный раз объясняться им в любви.

Но только не ее Билл, то и дело бегавший в дом, чтобы ответить на телефонный звонок или самому позвонить. Ее Билл не относился к разряду сентиментальных натур. Да и Аликс, естественно, тоже.

Но все-таки свадьбы нагоняли на нее плаксивое настроение, это уж точно!

В половине одиннадцатого она поставила на поднос кофейник с горячим кофе, отрезала два кусочка торта, оставшегося после праздника, и пошла в кабинет мужа.

Билл сидел с деловым блокнотом на коленях и с телефонной трубкой, прижатой щекой к плечу. Он оживленно обсуждал с неким Мироном демографические проблемы какого-то отдаленного уголка штата. Чуть ли не вдаваясь в технические подробности.

Прибытие кофе он отметил рассеянным жестом благодарности, не прекращая телефонного разговора.

Аликс поставила поднос на стол и уселась в кресло, дожидаясь, когда он повесит трубку или хотя бы обратит на нее внимание. Но она с таким же успехом могла бы находиться сейчас на Марсе. И все-таки демографический обзор наконец закончился.

— Принесла мне кофе, Аликс?

Она протянула ему чашку с душистым напитком и торт.

Откусив от него здоровенный кусок, Билл взглянул на свой «Ролекс» и снова потянулся к телефону.

— Нужно сделать еще несколько звонков, — невразумительно объяснил он с набитым ртом.

— Они могут подождать! — быстро сказала Аликс.

— Почему? Что-нибудь не так? — удивленно вгляделся в ее лицо Билл. — Ты какая-то встрепанная, детка. Что это — слишком много свадьбы или слишком много вина?

— Я последовала твоему совету, Билл, — тихо ответила она.

— Всегда бы так! — машинально ответил он, мыслями находясь в другом месте. — О каком именно совете ты говоришь?

— Я летала в Бостон в прошлую среду, — сообщила она. — И ездила в Прайдс-Кроссинг.

Билл круто развернулся к ней, явно ошарашенный. «А теперь? Удостоилась ли я твоего внимания теперь?» — удовлетворенно подумала Аликс.

— Я помирилась с отцом.

Он снял очки и потер глаза, как будто хотел получше рассмотреть ее. Потом лицо его просветлело.

— Неужели, Аликс! Клянусь Небом, рад это слышать! После стольких лет! И как прошел процесс примирения? Без накладок?

— Все было в высшей степени прекрасно. Впечатляющий эксперимент.

— Надо думать… А как он тебе показался?

— Постарел, разумеется. После удара он заметно ослаб физически, но во всем остальном в большой степени остался прежним Льюисом Брайденом: такой же упрямый, способный манипулировать людьми. Он никогда не переменится, старый дракон! Хотя, должна признать, он был рад повидать меня. Я обещала ему, что в следующий раз привезу детей.

— Ну, это грандиозно, Аликс! Но меня удивляет, почему ты ничего не сказала мне раньше. Почему ты молчала десять дней?

Не отвечая, Аликс откусила от своей порции торта и нахмурилась: ему всего несколько часов от роду, а он уже не такой сочный… Прямо как семейная жизнь! Она отставила тарелочку в сторону и заговорила монотонным голосом:

— Он предложил отдать то, что мне причитается, Билл, а я отказалась. Категорически. По самой что ни на есть тривиальной причине: не могла поступиться чувством собственного достоинства. Так что, боюсь, тебе придется распрощаться с мечтой о «золотом дожде».

Он озадаченно подергал себя за ухо.

— Что конкретно это означает? Что тебе «причитается»? Какой «золотой дождь»? Ты говоришь загадками, Аликс.

— Перестань! — оборвала она его. — Не прикидывайся простачком! Я говорю о деньгах. О презренном металле. О бабках. О звонкой монете. О «капусте». О баксах. О зеленых. О проклятых деньгах, благодаря которым я становлюсь законной наследницей, а ты — сенатором. Вот что я имела в виду под причитающимся мне и твоем «золотом дожде», что волею судеб одно и то же. Но этому никогда не бывать. Во второй раз в жизни я отказалась от целого состояния. А теперь я хочу знать, не отказываюсь ли я тем самым и от нашего брака.

— Аликс! — Билл смертельно побледнел. — Ты сошла с ума!

— Разве? Разве не из-за денег ты давил на меня все это время, год за годом? «Начни переговоры с отцом… — постоянно говорил ты. — Пошли ему открытку на Рождество, на день рождения… Помирись с папочкой, и побыстрее, пока он не отправился на тот свет». Я думаю, ты и жениться на мне согласился не без задней мысли о его деньгах… Черт, а может, они вообще стояли у тебя на первом месте! Почему бы и нет? Перспективы колоссальные, особенно для такого «амбициозного молодого человека», как ты.

— Ты всерьез так думаешь? — Его голос дрожал от возмущения и обиды. — Что все, чего я добивался, — это залезть в карман твоему отцу?

— Ага, именно так я и думаю! Из-за чего же еще ты на мне женился? Из-за моей красоты? Обаяния? Не смеши меня! Ты мог бы заарканить чуть ли не любую женщину в Нью-Йорке! Помоложе, помягче характером… Да ладно, Билл. Все нормально. Тебе незачем больше притворяться.

— Ты идиотка! — Он так сильно ударил кулаком по столу, что кофейная чашка слетела на пол и разбилась вдребезги. — Я женился на тебе потому, что был без ума от тебя! Потому что считал тебя потрясающей женщиной: интересной, сексуальной и все такое прочее. Может, слегка эксцентричной, немного несобранной…

— Как поэтично ты выражаешься! — с иронией перебила она.

— …а иногда просто невыносимой, как сейчас. Бог свидетель, быть твоим мужем — далеко не сахар! Временами с тобой очень трудно иметь дело. Но эти твои бредовые обвинения… Ты меня совершенно потрясла. И по-настоящему обидела. За кого ты меня принимаешь?! Каково же твое мнение обо мне, да и о себе тоже, если ты считаешь, что я женился на тебе из-за денег? Причем, даже не из-за реальных денег, а из-за очень и очень гипотетических. Которые ты — может быть! — когда-нибудь получишь. О Боже, Аликс… Неужели ты всегда и во всем так подозрительна? Что касается миллионов Брайдена, меня они нисколечко не интересуют и никогда не интересовали: для меня они все равно что игрушечные баксы в игре в «монопольку». Если твои отец хочет сделать взнос в проведение моей кампании — не более тысячи долларов по закону — о'кей, меня это вполне устраивает! Но специально я об этом не думал и ни на что не претендовал. Я хотел, чтобы ты помирилась с отцом, только потому, что у тебя уходит слишком много времени и энергии на то, чтобы поддерживать в себе ненависть к нему. Она ведь поедом тебя ест! Я хотел только, чтобы это прекратилось, и ты смогла нормально жить дальше. Это правда, а ты можешь верить этому или не верить. — Он беспомощно развел руки жестом обыкновенного мужчины, озадаченного вечной загадкой: «Чего хотят эти женщины?» и безнадежно закончил: — Ну что я могу еще сказать?

Аликс смешалась. Искренен ли Билл в своем возмущении или просто упражняется в красноречии? Ей очень хотелось верить ему, до боли хотелось! Но при всей убедительности его речи он упустил один-единственный, но самый важный аргумент.

— Что еще ты можешь сказать? — насмешливо повторила она. — Да кое-что можешь… Не очень много, конечно, для юриста экстра-класса, способного часами импровизировать на любую заданную тему — от федерального бюджета до проблемы сохранения вымирающей пестрой совы. То, что я хотела бы услышать, можно сказать очень коротко. Чрезвычайно коротко. Буквально в трех словах.

Билл вздохнул и, обняв Аликс, погладил ее по волосам, но она тут же отстранилась: на этот раз ей вовсе не хотелось подменять романтическое признание суррогатом секса.

Билл вздохнул еще глубже.

— Только слепой не увидит, что я люблю тебя, Аликс! Тебе давно пора бы было в этом убедиться.

Она покачала головой.

— В такой форме твои слова похожи на обвинительную речь.

— А чего ты хочешь, Аликс? Высокопарных цветистых фраз? Может, даже в стихах? Сравнить тебя, например, с солнечным днем? Ты же меня знаешь, детка! Подобная чепуха не в моем характере. — Он прищелкнул языком. — Согласен, в последние несколько месяцев нам обоим приходилось туговато, и все из-за предвыборной кампании. И догадываюсь, что, наверное, был не таким внимательным мужем, как следовало, — времени не хватало. Может, нам стоит пересмотреть наше расписание, устроить так, чтобы подольше быть вместе… Давай обсудим это не горячась…

— Скажи то, что я хочу услышать! — уже потребовала она. — Прекрати ходить вокруг да около и просто скажи это!

Он медлил. Пожал плечами.

— Ну конечно, я люблю тебя, Аликс.

— Я насчитала шесть слов, а не три. Хочешь попробовать еще раз?

Зазвонил телефон — «горячая линия» Билла. Только его менеджер и несколько нужных политиканов знали этот номер.

Его рука машинально потянулась к трубке. Обреченность на лице сменилась облегчением помилованного.

— Не отвечай! — приказала Аликс.

— Я жду важного звонка.

— Нет… — повторила она одними губами.

Их взгляды скрестились. При каждом новом сигнале пальцы Билла конвульсивно дергались, он испытывал почти физические муки. Проигнорировать телефонный звонок было для него наивысшим проявлением силы воли.

После пятого сигнала включился автоответчик.

— Вы позвонили Биллу Кернсу, — заговорил он безжизненным голосом, — я не могу сейчас подойти к телефону. Пожалуйста, оставьте сообщение после того, как услышите гудок.

БИИП.

— Гарри Мак-Аффи. — Голос на другом конце провода был возбужденным. — Срочно позвони мне насчет завтрашнего митинга. Я в своем офисе. Все идет хорошо, малыш!

Послышался щелчок — Гарри отключился. Билл и Аликс смотрели друг на друга в почти гробовой тишине. Было слышно только тиканье настенных часов да поскрипывание половиц в гостиной — в старом доме постоянно шел процесс усадки и усыхания. Билл скрестил руки на груди и глубоко вздохнул.

— Я люблю тебя, — произнес он тихо. — Я люблю тебя по причинам, которые не всегда легко объяснить словами, но это так. Я люблю, как ты выглядишь по утрам, когда просыпаешься, — такая растрепанная и уютная. Я люблю наблюдать, с каким вдохновенным лицом ты готовишь пиццу, напихав туда все, что подвернется под руку. Я люблю, когда ты надеваешь то миленькое голубое платье со смешным воротничком. Я люблю, когда ты слоняешься по дому в старых джинсах. Я люблю твою привычку ездить всюду на такси, даже если ехать всего пять минут. Я люблю изгиб твоей шеи. Я люблю твой силуэт за прозрачным занавесом в душе… На прошлой неделе, когда я был в Олбани, я увидел женщину, переходящую улицу: высокую, как ты, с темными волосами, подстриженными, как у тебя, волнами, и у меня прямо сердце упало. Я люблю, когда ты горячишься и выходишь из себя из-за нарушения прав человека, прочитав об этом в газете, — даже если это произошло в какой-нибудь Верхней Вольте. Я люблю тебя как мать моего сына. А прежде всего я люблю тебя за то, что ты вышла за меня замуж! Я говорю все это не затем, чтобы ты плакала, Аликс, — а она уже всхлипывала как ребенок, — или для того, чтобы что-то доказать. Я знаю, что ты не обязана мне верить, потому что все, о чем я только что сказал тебе, на самом-то деле всего лишь слова, а мы с тобой, без сомнения, умеем ими пользоваться: умеем быть речистыми, четко формулирующими свои мысли, умеем заставить людей отказаться от своей точки зрения и встать на другую… Мы оба по опыту знаем, что можно говорить по-разному: откровенно, цветисто, многозначительно, строго придерживаясь фактов, честно, вводя в заблуждение, невразумительно, напористо, нагло обманывая — в зависимости от ситуации и преследуемых целей. Но так уж вышло, что сейчас я говорил тебе чистую правду.

Она ждала, что он обнимет ее, но он вместо того вернулся к своему письменному столу и тяжело опустился на стул.

— Я очень много думал о том, что с нами будет дальше, если осенью меня изберут. Одному Богу известно, сколько раз мы с тобой до хрипоты обсуждали эту тему. Я буду находиться в Вашингтоне с понедельника по пятницу, а ты с детьми — здесь, занимаясь обычными делами. Я буду приезжать домой на уик-энд — отдохнуть от трудов праведных и насладиться с тобой сексом. Что ж, думал я, все о'кей! Многие семейные пары в наши дни так живут — своеобразная плата за карьеру, если оба супруга относятся к ней всерьез. Но дело в том, Аликс, что я не уверен, выдержит ли наш брак такое положение вещей. А потому… — Он поднял телефонную трубку и стал набирать номер.

— Господи, что ты делаешь? — встревожилась Аликс.

— Звоню Гарри Мак-Аффи, чтобы сообщить ему, что снимаю свою кандидатуру.

Не веря своим глазам, она наблюдала за тем, как, дозвонившись, он ждет, пока ему ответят на другом конце города. В голове у нее, казалось, вот-вот все взорвется.

Билл не шутил. Он был чертовски серьезен. Он хотел пожертвовать ради нее мечтой всей своей жизни. Ради спасения их брака. Ради любви к Аликс Брайден — без всякого преувеличения!

— Привет, Мак, — заговорил Билл. — Я буду краток и сладок. Ну, краток и горек, если уж быть точным. Я не приду на митинг завт…

Но Аликс уже выхватила у него трубку.

— Билл собирался сказать, — выпалила она, — что он не придет завтра на митинг один, потому что я только что решила тоже участвовать в кампании! С этого момента я намерена всюду сопровождать мужа. Понятно? Так что с завтрашнего дня позаботься, чтобы на сцене всегда стоял дополнительный стул. Немного позади Билла и… — она хихикнула, — чуть левее.

— Эй, Аликс, это же здорово! — радостно рявкнул Гарри на другом конце провода. — Это будет чертовски ценный вклад с твоей стороны! Как же так ты изменила свое решение?

Но Аликс не могла ответить — ей мешали страстные поцелуи Билла. Она просто повесила трубку и ответила мужу тем же.

— Ты просто потрясающа! — вымолвил Билл, когда они оторвались друг от друга, чтобы отдышаться.

Она снова хихикнула:

— Иногда я сама себе удивляюсь. А теперь послушай меня. — Неожиданно она почувствовала прилив энергии. — Завтра с восьми часов утра я беру в конторе бессрочный отпуск. Мои коллеги это переживут, подозреваю даже, будут просто счастливы. А мы тем временем направим все силы на то, чтобы переплюнуть твоих конкурентов в штате Нью-Йорк. Мы соберем в фонд проведения кампании столько денег, включая и тысячу баксов моего отца, что тебе еще придется поломать голову над тем, что с ними делать; завербуем сторонников даже на самом захудалом полустанке. О Боже, как я люблю тебя! — Признание Билла наполняло ее счастьем. — Верьте мне, мистер Уильям Ф. Кернс, ни у одного кандидата не будет агитатора убедительнее, чем у вас! И ни у одного американского сенатора не будет жены преданнее. Если… нет, не если, а когда! Когда тебя изберут, я уж точно удивлю тебя! Я оставлю юридическую практику и займусь домашним хозяйством — всем тем, что и полагается делать маленькой послушной женушке: буду печь пироги, копаться в саду, устраивать званые чаепития…

И она в очередной раз с головой окунулась в свои фантазии, навеянные газетной рубрикой «Дом и сад», представляя себя в кружевном фартучке: домашней, покладистой и скромной. К ее изумлению, Билл расхохотался:

— Ты забыла о вышивании тамбуром, Аликс! Разве без него нарисованная картинка будет полной? Имей в виду, как только ты этим займешься, я тут же начну бракоразводный процесс! Нет, любовь моя, из тебя получится никудышняя домохозяйка, а вот что мне действительно необходимо в команде, так это первоклассные мозги, чтобы было с кем посоветоваться. Нет, котенок, ты органически не способна стать когда-нибудь просто «маленькой послушной женушкой»! Ты юрист, и юрист высокого класса. Это важнейшая составляющая твоей личности, и я надеюсь, что ты продолжишь свою деятельность именно на этом поприще.

— Но как же я смогу, Билл? Ты же будешь в столице, а мои клиенты — здесь, в Нью-Йорке.

Билл обнял ее.

— А что, любимая, в Вашингтоне преступники перевелись?

— Вашингтон… Ну конечно же! — глаза Аликс блеснули. — Знаешь, что я тебе скажу, Билли? В прошлом году там был зарегистрирован самый высокий по стране уровень убийств! А уж что касается преступлений, совершаемых «белыми воротничками», так это вообще целина непаханая! Могу поспорить, что в Вашингтоне на один квадратный метр приходится больше мошенников, чем во всей «маленькой Италии» было самогонщиков в период действия «сухого закона». И знаешь еще что, Билл? Я почти созрела для того, чтобы поднять планку и заняться делами посложнее, чем уголовные. Меня всегда интересовали правовые аспекты охраны окружающей среды, борьбы профсоюзов с предпринимателями, защита прав потребителей… — Аликс остановилась перевести дух. Перед ней открывались такие необъятные горизонты! Она рассмеялась:

— Ты меня слушаешь? Слова, слова, слова… Как ты посмотришь на то, чтобы сублимировать наши профессиональные амбиции в другом направлении — лечь в постель и заняться любовью?

— Да-а… — протянул Билл как бы в раздумье. — Пожалуй, мне это подойдет.

Примечания

1

Рыцарь без страха и упрека (фр.).

2

По другим данным, слова après nous le deluge (апрэ ну ле делюж) произнесла его фаворитка маркиза де Помпадур в утешение королю после военного поражения.

3

Кимберли — название одного из крупнейших в мире алмазных рудников. Ким — сокр. Кимберли. (Прим. перев.)

4

Род пельменей.

5

Нельзя ли маленький сувенир на память об этом прелестном вечере, мсье? (фр.).

6

Линдон Джонсон занимал пост президента США во время вьетнамской войны.

7

Злой гном-волшебник из сказок братьев Гримм, заставляющий отгадывать свое имя.

8

Психический процесс преобразования и переключения энергии аффективных влечений на цели социальной деятельности и культурного творчества.

9

bride — невеста (англ.).

10

Аболиционизм в США конца 18 — начала 19 веков — движение за отмену рабства негров; суфражизм — движение женщин за предоставление им равного с мужчинами права избирательного голоса.

11

«Камо грядеши». От лат. quo vadis? — куда идешь?

12

Слово paradis, по-французски звучащее как «паради», а по-английски — как «парадайз», в переводе означает «рай».

13

Англ. brook и нем. bach в переводе означают «ручей», а имена «Джон» (англ.) и «Иоганн» (нем.) синонимичны.

14

Обратное прочтение немецкого написания фамилии «Моцарт» (Mozart), данное в английском варианте. Само по себе слово, естественно, лишено смысла.

Content

Фреда Брайт
Маски
Незримые узы

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ

«Маривал»

Прайдс-Кроссинг

У озера

Бостон

Бродвей

Кеймбридж

Шоссе 128

Новый год

СЕМИДЕСЯТЫЕ

Четырнадцатая улица

Манхэттен

Сан-Мигель

Четырнадцатая улица

«Парадиз»

Фоли-сквер

Отель «Плаза»

ВОСЬМИДЕСЯТЫЕ

Коббл-Хилл

Челси

Коббл-Хилл

Сан-Мигель

Лонг-Айленд

В тюрьме

Коббл-Хилл

Прайдс-Кроссинг

Коббл-Хилл

Примечания