Телюк Владислав

Невстречи

Владислав Телюк

Невстречи

Авторская книга

Москва

2012

Содержание

Странички

Графоманы

Вот Макаревич, а!

Я в образах

Герцы заболевшему сыну

Время собирать камни

Эпиляция души

Голубастое небо

Память семенников

Медицѝнское

Меняющие богини

Август

Война косит рожь

В тебе

Рецидивистка-осень

Страница WEB’a

Невстречи

Я оставляю в вене

Перегостишь

Мне опять – умирать

Отпусти поводья

В моей молитве

Осенний конспект человека

Я в осени такой не жил

Мы званы в гости к менестрелям

Добрый вечер

Твои замироточили стихи

Вчера мы хоронили Лячина

На выдохе

Со старым новым годом!

Тянется

Склянка яда и мой клавесин

Нет, не сыпь на меня

Не знаю, насколько он дорог

По-дружески

Кора моя

Ночная Москва

Vs

Строчный яд

Каштаны – осенние кости

Не забудь

Прорехи в небе

Околоток

Надуло

Конечно

Утро убивало

Каретная собака

Приходите

Плюс тридцать

Расплываются судьбы контуры

Тебя удалили...

Праздники без...

Не при деньгах

В малиновых морях феназепама

Воздается

Небо серой

На все сто...

Не вышло разговора

Я – грейпфрут

Портрет

Не в галактиках

Озоновой заплаткой

Лепка

Песня мамонтенка

Чужая кода

Я не ставлю на...

Зимы мельтешащая

Записка в Масленицу

Огромность

Для поэта

Снег-затменье

Последняя волость

Сыну – за 530 км

Мне б хватило

Перерождения

Приговор

Странички

На смятые страницы упали капли влаги,

Дождя косые спицы – небесные бродяги –

Связали лёгкий шарфик из пасмурного неба,

Непрочный, знать, подарок – порвался, был – и не был.

На смятые страницы туман лёг предрассветный.

Ещё не спелись птицы и, солнцем не согреты,

Укутались в туманы степные километры;

Так заживали раны, так затихали ветры.

На смятые страницы – твоей улыбки лучик,

Лукавые ресницы и к сердцу хитрый ключик,

И ржавый нож признанья в израненные мощи,

И ужас ожиданья несокрушимой мощи.

А в смятые страницы влетят огнем осенним

Дела, дороги, лица уснувших поколений.

Не адова пучина – простой приют бродяги –

Стоит в углу корзина, корзина для бумаги.

Графоманы

Зазеленеют котлованы,

Гормон пойдет кадриль плясать,

А молодые графоманы

К перу потянутся опять,

Уразумев про вдохновенье,

Кропят, болезные, кропят,

И каждый – безусловный гений,

Хоть, чаще, – безусловный гад.

Могутным фаллосом тщеславья

Давно Пегаса испугав,

Спешат за славой... Что, не прав я?

Но я – не лев, а значит – прав.

Я знаю, резкость рассуждений

Полезней вязкости слюны.

Я – стопроцентнейший не гений,

А вы?..

Вот Макаревич, а!

Вот Макаревич, а!

Всё может, молодец!

И в поварских речах,

И в звуках для сердец –

Везде уменья шик

И ненапряжный стёб.

В «Трёх окнах» что б не жить,

Не кашеварить что б...

А я с утра в маршрутке,

чуть тормозя минутки,

услышал «Реки и мосты».

Андрей Вадимович, где ты?..

Я без «Мостов» хромой,

Ведь это – остов мой.

Я в образах

Я в òбразах, ты в образàх,

Но, не касаясь поколений,

Я лучше прикоснусь к коленям

И заночую на губах.

Я напою тебя собой,

Как панцирь жжённый Каракума.

Я, было дело, часто думал

О том, что чувствует ковбой,

Взнуздавши в первый раз мустанга...

Как будет всё? Неважно, как,

А важно то, что будет танго,

И ты – как раньше, в образàх...

Герцы заболевшему сыну

По эфиру разнесут герцы

Всем догадливым и всем мудрым,

Что для ритма твоего сердца

Разорву я на бинты утро,

Примотаю я жгутом волю

К изголовию души ложа,

Чтобы справиться с твоей болью,

Пусть попробует, меня сгложет.

Продирает пусть едва веки

Поздней осени рассвет сонный.

В этом рваном, суетном веке

Как же дорог мне твой сон ровный.

Наважденьем пусть дурным сгинут

«Скорой» фары – маяки горя.

Задышалось бы легко сыну,

Чтобы легче мир дышал вскоре.

Потеплевшие твои руки

До предела обострят мысли:

Это сердца твоего стуки,

Это стук колес моей жизни.

Время собирать камни

Всё случалось в карусели дней,

За победой наступала горечь,

И светлее дня бывала полночь,

Август января был холодней.

И нередко жизни негатив

На весной умытый мир ложился,

Пеной на песках Даугавпилса

Мегаполис песенный размыв,

Было всё – из дальних палестин,

Из московских переплётов станций

Я к тебе однажды возвращался,

Чтоб из круга многих стать одним.

Всё случалось в карусели дней,

Всё ещё по-майски недопето;

И ещё не раз построит лето

Дом из нами собранных камней.

Эпиляция души

То ли спьяну, то ли сдуру,

Нелегко теперь решить,

Я придумал процедуру –

Эпиляцию души.

Как порядочный ученый,

Первый свой эксперимент

Я провел с душою черной,

Выбрав правильный момент.

И душа сопротивлялась,

Уцепившись в телеса,

А потом не удержалась,

Стала осью колеса.

Колесо века считает

И обратно не спешит,

И никто не проклинает

Эпиляцию души...

Голубастое небо

Голубастое небо искрится

Перецветами голубей.

Неказистая, в общем-то, птица,

Не таких уж высоких кровей,

Но выклёвывает раздраженье,

Невниманье, брюзгу, маету,

И уносится корабельно

В голубастую высоту.

С высоты – нам расти до песчинок –

Те хоть ветер, играя, несёт,

С высоты безразлично, кто инок,

Кто убийца, а кто звездочет.

Я внизу суечусь микроскопно:

Насыщаюсь, почкуюсь, делюсь,

Но мечтаю на месте на Лобном,

С девкой-славой пропеть хриплый блюз.

Память семенников

Не голосом, не разноцветным волосом,

Не скрипом, наполняющим альков,

Не содроганья запредельным космосом –

Жива ты памятью семенников.

Твои обеды – спазмы поджелудочной,

Твои подруги – цепь гемикраний,

Твой смех – этап насилья промежуточный,

Но только вот семенники, они

На что-то реагируют невнятно,

Зато вполне отчетливо на вид.

Быть может, на застенчивые пятна

На (как их там?) на ямочках ланит?

Или на запах вечного желанья –

Обрести соединенность глаз?..

Я ухожу – возможно, на закланье,

Я прихожу – возможно, про запас.

Медицѝнское

Твои крылья не станут белыми

От застывшей на холоде влаги.

Разродишься стихами дебелыми,

Словно шунт наложил в мотокраге,

Словно дал фторотана с избытком

И убил этим ангела напрочь,

И не станет чудовищной пыткой

Звук того, что ты вымучал за ночь.

Заразишься «травлей» соседей

О рессорах, о качестве водки,

О геройской над шлюхой победе,

И что лещ лучше «лавится» с лодки.

Всё обычно, ведь обухом время

Не тебя одного ударяло,

Не одно стихоплётное бремя

На-гора лёгкий «пшик» выдавало.

Всё обычно... Дотлеют вагоны,

Паровоз не вчера отцепился,

И, похоже, нет смысла в погоне,

Да и был ли он, смысл, или снился?..

Меняющие богини

Готовлюсь к сентябрю.

Листаю листопады,

Пытаюсь ухватиться за стынущую синь.

И всё закономерно, и снова всё как надо:

Мы – зябнущая паства меняющих богинь.

Они меняют небо на свод дождеточащий,

Меняют остановки на скопища зверей,

Промокших, гомонящих, дерущихся, вопящих

О сантиметрах суши в маршрутке у дверей.

Меняющим богиням всё, в общем, безразлично:

Ломать ли судьбы людям иль застилать зарю,

Им всё равно, что я...

Но не хочу о личном.

Листаю листопады.

Готовлюсь к сентябрю.

Август

Я знаю, в сквере сломали липы,

А на скамейках наглеют маты.

Мы перепели – из горла хрипы,

И заржавели в кладовке латы.

Я видел, в сквере пока что лето,

Не брызжет жёлтым в зелёной массе,

И кто-то верит – надолго это;

Но что ж скамейки не перекрасят?..

Так вот он – август.

Август –

На мачте лета усталый парус.

Дыша разлукой, везёт «Икарус»

Меня куда-то, где ты и август.

Я слышал, в Конго растут бананы,

В туземных семьях ждут прибавленья,

А наше лето трясёт каштаны,

Дразня прохладным прикосновеньем.

Припоминаю, как будто август,

Давно созрели мечты и фрукты,

А я тебе небритый нравлюсь,

Да слышал, слышал, что просто друг ты.

Перелопачу созвучий горы,

Средь них записка, тобой напета,

Что день назначен и очень скоро

Ты будешь рядом... но гибнет лето.

Так вот он – август.

Август –

На мачте лета усталый парус.

Дыша разлукой, везёт «Икарус»

Меня куда-то, где ты и август.

Война косит рожь

Виноватое небо над нами,

День колотит июньская дрожь;

Поработали б мы жерновами,

Но война косит рожь.

Хор войны стоголосьем орудий

Прославляет ревущую смерть;

Порыбачили б мы на запруде,

Но война ставит сеть.

Нам бы с пулей поющей поспорить,

Жизнь свою держим наперевес;

Нам бы строить, дома наши строить

Но война валит лес.

Сумасбродные трассы бледнели,

Уходя в заалевшую высь;

Нам не склеить уже те недели,

Ведь война режет жизнь.

Война режет жизнь…

Война режет жизнь…

В тебе

В тебе, как в чашке с кофе крепким,

Я растворю кусочек счастья,

Чтоб подсластить хинин ненастья,

Чтоб дождь спалить в каминной клетке,

Чтоб в мягком кресле, словно в люльке,

Вернуться в детства безмятежность,

Чтоб ощутить тепло и нежность,

Не отправляясь в Акапулько,

Чтоб, в суете не замыкаясь,

Отдаться полуночной лире,

Ведь рай в твоём уютном мире

Возможен – я не сомневаюсь.

Рецидивистка-осень

Рецидивистка-осень

подрезала тебя

ножом озёр и сосен,

пронзительностью дня,

прозрачного, как стекла,

и прочного, как сталь,

уверенно, жестоко поранившего даль.

Кровят леса багрянцем,

сочится желтым двор,

бросают дети ранцы

в полуденный простор.

С гримасою печальной

стоит, нахмурясь, дом,

и жарко только в спальной

с заклеенным окном.

Дождями непреклонность

изрежет скоро дверь...

А ты в сентябрь влюблённость

мне одному доверь.

Страница WEB’a

Внезапно изменило цвет

заволновавшееся небо,

И вновь печаль – страницей WEB’a

заполонила твой портрет.

Летают письма цифровые

по виртуальным городам,

и курят чувства фимиам,

напоминая – мы живые.

Но вдруг – стреляет темнотой

окно погасшего дисплея.

И я увижу, что аллея

вдруг оказалась золотой.

Дождаться только бы – сумею

в дождях расслышать шепот твой

издалека...

из недр ПК...

Невстречи

Сколько у жизни невстреч...

Чтобы от счастья отчалить,

Сердцу довольно печали.

Сколько у жизни невстреч...

Сколько у жизни невстреч...

Всё, чем мы раньше звучали,

Ветер в басах измочалил.

Сколько у жизни невстреч...

Сколько у жизни невстреч...

Сколько нетрясок вагонных,

Неузнаваний перронных.

Сколько у жизни невстреч...

Сколько у жизни невстреч...

И, незапятнанно нежных,

Сколько не нас у надежды.

Сколько у жизни невстреч...

Я оставляю в вене

Как странно быть вчера, перетекая в завтра,

Как глупо за порог удачи заглянуть,

И – повернуть назад, и снова сесть за парту,

И, как всегда, гадать, где должен был свернуть.

А там, где рыжий пес заглядывал в тетрадки,

Где он покойный сон из плюша сторожит,

Я замесил раствор для самой крепкой кладки,

Но сыпется кирпич, став крошкою для плит.

Усталый мой маяк в гиперборейской дали,

Чуть вспыхнул и – погас... иль это я ослеп?

Здесь не было костров, да мы их и не ждали,

И на жаровне строк пекли свой горький хлеб.

Грошовые слова, полушки повторений...

Менять на медяки возможного алмаз –

Мой недостойный труд...

Я оставляю в вене

Иглу моих утрат – наркотик твоих глаз.

Перегостишь

Ты перегостишь свои сомненья

в золотой заимке сентября.

Чем судьба не шутит: может, зря

ты ныряешь в омут нетерпенья,

может, лучше шагом, но – вперед,

чем назад – рекордными прыжками?

И опустишь занесенный камень –

пусть живёт нескладный рифмоплёт,

в темноте сошедший за кронпринца...

Листопадно высветишь строку,

и, остановившись на бегу,

вдруг поймешь, что лучше помолиться,

и отдаться вектору тепла.

Пусть играют в салки между строчек

нами не растраченные ночи,

и Стожары подтвердят, что зла

не было ни звука в трубке гретой,

и хватало дерзких тем для нас,

только Сущий написал анфас

наши многомерные сюжеты.

Несоединенность миражей

родила игольчатость решений...

Всё, молчу – я против продолжений

ни за что не дёрнувших виршèй.

Мне опять – умирать

Мне опять – умирать...

Будет день, будет час.

Удалось подышать –

Не вдохнуть про запас.

И кричит пустота,

На три голоса хор.

Есть мечта, но не та,

Есть сентябрь – странный вор.

Не сдержать голытьбу

Чуть заезженных фраз,

Растащила судьбу,

на заказ – в сотый раз.

Что-то было не так –

Не взлохматишь вихор,

Не прочтёшь мне с листа,

Не спасёшь разговор.

Что-то дали не мне –

И ладони уют,

И щекой – по спине.

Нас уже не спасут...

Бесполезно – на старт,

Бесполезно – не спать.

Как сентябрь, я не стар,

Мне опять – умирать...

Отпусти поводья

Отпусти поводья, лес,

Отпусти поводья, поле!

Понесемся вдоль по воле,

До зеленых до небес.

До зеленых до небес,

В золотом звенящей тройке,

Прочь от серой неустойки –

К шуму, гаму новых мест.

Отпусти поводья, мысль!

Мы в аллюр, зачем же шагом?

Отпусти грехи бродягам,

Всепрощающая жизнь.

В моей молитве

В моей молитве лишь рефрен «Живи!»,

а остальное – многоточье боли.

из точек путь мой –

на Голгофу, что ли, –

по меткам незатоптанной любви.

В мой молитве лишь набат «Дыши!»,

ведь во сто крат дороже кислорода

твоих глазёнок синяя свобода

и свет незатуманенной души.

В моей молитве лишь тоска «Прости

за неспособность стать твоим дыханьем,

дождем, росой, дразнящим утром ранним,

молочной каплей в льющемся Пути».

В моей молитве не хватает слов –

негромко отстучит надеждой Морзе

стаккато жизни – той, что где-то возле

разгадки зарождения миров.

Осенний конспект человека

Задергалось в такт светофору набрякшее веко.

Я дни утрамбую – чинарики в твёрдую пачку,

Опять открываю осенний конспект человека;

Прокуренным пальцем по строчкам – седой бородач-Курск.

По-летнему сочных проспектов прямые удары

Меня достают, им плевать на защиту бездушья;

От этой – наверно, заслуженной – солнечной кары,

В вопрос не согнусь, не устрою великую сушь я

В оазисе мыслей и чувств. Подгоняю моторы –

И те, что стрекочут, и тот, что ударником слева.

Пикантною нотой сомнений вплетутся укоры

В бесспорный контекст пониманья Адама и Евы.

На третьей странице – лимонно-багровая клякса

На ритмах и тактах, пропахших рассветом и медом,

Прокатится медь по тонам твоего перепляса,

Мой курский сентябрь, закруживший судьбу мимолётом,

Отточенной спицей раскроешь все тайны прихода,

В котором настигнет меня «Озареньем» Эль Греко

Не посланных к черту холмов золотая свобода,

Где мастер кропает осенний конспект человека.

Я в осени такой не жил

Я в осени такой не жил.

Я ноябрём ловил приметы,

А он всё тянет из поэта

Цветную сеть словесных жил.

Я в осени такой не спал

Ни с терпкой Музой, ни с Психеей,

В пыли осеннего музея

Не воровал мечты кристалл.

Я в осени такой не мог

Тебя однажды не увидеть,

В разливе «Рислингов» и «Лидий»

Был частью суши твой порог.

Я в осени такой не стал

Ни Моисеем, ни пророком,

Ни сонным мороком, ни роком,

Твоей надеждой прирастал.

В меня стреляли не всерьёз

Осин слепые гарнизоны.

Жжёт жажда – не вина, озона –

Мне снова не хватает гроз...

Мы званы в гости к менестрелям

Мы званы в гости к менестрелям,

На колымагу пилигримов,

Для нас алмазные капели

Споют, что жизнь шагает мимо.

Мы недопетыми словами

Латаем рваные карманы.

Плеснут нам эля хулиганы,

И мы дождем простимся с вами.

Поманит мокрая афиша,

Поможет каждому поверить,

Что мир иллюзий станет ближе –

Осталось подобраться к двери;

За это звонкое прозренье

Платить изволите монету.

Я с вами был...

Плывет по ветру

Цветное яркое виденье.

Хвостом виляет мне дворняга,

Мы чем-то с нею так похожи;

И дарят тополя-вельможи

Для песни ритм ночного шага.

Добрый вечер

Добрый вечер...

Что же, добрый вечер!

«Доброй ночи», знаю, не про нас.

Гиблою природой не замечен

Сумасбродный блеск зеленых глаз.

Пусть меня найдет зеленый выстрел,

И надежда, рваная с тоски,

Притечет в закат, что алым вызрел,

И растает, серебря виски.

Поменяют майские рулады

Перезвон осенних зябких струй,

Только в песне – никакого лада,

Как печаль с разлукой ни рифмуй.

Влажными ночами манит с юга

Стаи заплутавших журавлей

Осень – босоногая подруга

Посеченных старостью полей.

Так и мне казалось: что нам сырость,

Псевдожизни ритм и суета,

Только были скроены на вырост

Наши непрожитые года...

Журавли вернутся – снег картечью,

Круговерть метелью иссечёт.

Вот и душу – днями не излечишь...

Все к тому придём – лишь Млечный вечен,

И ему сполна оплачен счёт.

Добрый вечер...

Формула понятна:

Перемножить то, что не срослось,

С тем, что на годах оставит пятна,

И получим – мелочность и злость.

Ждёт итог один – слова всё резче,

А сломать всё к черту – нет, я – пас.

Добрый вечер...

Что же, добрый вечер.

«Доброй ночи», знаю, не для нас.

Твои замироточили стихи

Твои замироточили стихи,

И я, забыв про посох и тулуп,

Спешу в веригах – прислонить уста

К сокровищнице мудрой красоты.

Не для тебя натужное «хи-хи»...

И вновь Пегаса чуть дрожащий круп

Тебя несет в безумие литавр,

Где искренность с удачею «на ты».

Кормящей матерью явится простота

Полночных нот... Харону вопреки,

Останется у мира для тепла

Твоих костров трехстопный уголёк.

Не научившись видеть впол-листа

И создавать реальность вполруки,

Сгораешь – и, как водится, дотла...

А я касаюсь мирры вещих строк.

Вчера мы хоронили Лячина

Вчера мы хоронили Лячина...

Но, Господи, в который раз

Молчал Кронштадт, молчала Гатчина,

Молчал Урал, молчал Кавказ,

Молчало море черно-белое...

От горя поднабравшись сил,

Смерть – злая, сытая, дебелая –

Шагает средь сырых могил,

И, как в застенке инквизиции,

Пытает памятью сердца...

Здесь, как на поле брани, – птицы

И мрамор близкого лица.

Мгновенья объективом схвачены,

Пусть немота сорвется с уст.

Вчера мы хоронили Лячина...

Теперь, на карте обозначенный,

Один – и без кавычек – Курск.

На выдохе

Я умираю на выдохе – вонзилось имя твоё.

Что мне в судьбы диком вывихе? Вопить осталось «Ой, ё...»

Перекрестила загадкою, да только наискось крест.

Увы, не может быть сладкою любви разодранной месть.

Закостеневшие, хлипкие, не пробирают слова,

Завязну в топи-улыбке я, вздохнуть пытаясь едва.

Да сколько ж нас в этом образе – степенных, умных, земных?!

Судьбина жвачная – быть как все – опять заедет под дых.

Осведомляясь участливо, как волны нежности скрыть?

Дорога счастьем не маслена, так что ж напрасно скользить...

Моя надежда на выданье – о «нет» расколешь её?..

Я умираю на выдохе

Я...

умираю...

вонзилось...

твоё...

Со старым новым годом!

В январе набросало праздников,

А сегодня – теплом размороженный,

Ковыляет седым проказником

Старый Новый, тобой встревоженный.

Перезревшие наши отзвуки

Несогретого, непропетого,

Каждый день всё толкают под руки

И взрываются брызгами летнего.

Мы не так далеко от прошлого,

Но стираем рисунки детские,

На которых черпали ложками

Свет-любовь, словно суп, да с клецками.

И когда не меняем сущее

На чужое с лазурью золото,

Мы, конечно же, правы...

В будущем

Нам не встретиться в свите Воланда.

За экранами, как за великою,

Из непонятых взглядов, изгородью,

Встретим Старый, но с новой улыбкою,

Пью за Вас – за удачу с изморозью!

Тянется

Тянется...

Как это серое, навязчивое тянется!

Палицей,

Февраль пробил мою защиту стылой палицей.

Новые...

Колода старая, а взглянешь – крести новые.

Крова я,

Лишаю суть мою насиженного крова я.

Летнее,

Какое «Бьянко» для души – признанье летнее!

Менее,

Я зашифрую жизнь как «более» и «менее».

Разница,

Кто остается в дураках – какая разница?..

Ластится,

Моя надежда к ней шотландским пледом ластится.

Катится,

Всё в параллельной жизни не туда покатится.

Станется,

Она расплавит сталь мою – с неё ведь станется!

Тянется...

Как это всё…

Склянка яда и мой клавесин

Затянуло, загрызло, но надо

выбираться из этих трясин.

Всё завертится – будет награда:

склянка яда и мой клавесин.

Там, где утром вливается прана

в тяжкий дух заостренных осин,

Там хранятся реликвии клана:

склянка яда и мой клавесин.

А когда перезревшие ночи

мне советуют: «Лучше остынь» –

Улыбнусь...

Ждут меня, среди прочих,

склянка яда и мой клавесин.

Вдохновенья неверная птица

до твоих не добралась вершин.

Но зачем же, зачем тебе снится

склянка яда и мой клавесин?..

От стеклянных костров не согреться,

но не жаль строк поленья...

Один,

Я тебе оставляю в наследство

склянку яда и мой клавесин...

Нет, не сыпь на меня

Нет, не сыпь на меня манну

Из участья и лжи рога.

Без тебя мне себя – много,

Без любви мне тебя – рано.

Я несчастным цветам рая

Не налью из сердец влаги,

Но сорвутся к чертям флаги –

Невербальных надежд стая.

В одночасье лишив годы

Прежде цейссовского смысла,

Твой февраль, как седой выстрел,

Мой этюд перевёл в коду.

Вот такое у нас поло

На Пегасах под рёв Музы...

Не британских кровей – русы;

Кто сыграет из нас соло?

Пусть мне это опять странно,

Только честно, как боль Бога –

Без тебя мне себя – много,

Без тебя мне любовь – рана.

Не знаю, насколько он дорог

Не знаю, насколько он дорог

Тебе – этот май.

Может быть, снова – порох...

Давай, из огня доставай!

Я знаю, ты можешь – брандспойтом

Невидящих глаз.

Кому-то стал май джекпотом –

Сюжет не про нас.

Дней-шашек фигурки стерты

В квадратах судьбы;

Ты, вижу, дружна с этим спортом,

Да в дамках не быть!

Сама в черно-белых стяжках;

Не тесно тебе?

В доспехах безгрешья тяжких –

Сдюжит хребет?..

Взаимным нетреньем кожи

Ничто не разжечь.

Как мы на детей похожи!

Невнятная речь

Давно всё познавших пальцев

И треснувших губ;

Невнятная речь скитальцев...

Так кто ж больше глуп?

Не знаю насколько он дорог

Тебе – этот май.

Не знаю, насколько он – морок...

Играешь?

Играй...

По-дружески

Да хватит тебе – «по-дружески»!

Себе-то не стоит, ладно...

Ну, что остается, друже?

Скинь

Флёр нашего словопада.

Когда запоздалой вестницей

Врывается осознанье,

Не надо врезаться в месяцы

Нелепой фрезой состраданья.

Полвздоха всего от учтивости,

От фраз, закругленных приличием,

До встречи под свежей жимолостью

В своем настоящем обличии,

До встречи, смятой безумием,

До радостно-нежной усталости,

До краха благоразумия...

Да сколько ж до этого расти!...

Полвздоха – но разного воздуха

В двух параллельных реальностях…

Судьба рубит жизнь без роздыха;

Всё дело, видать, в непарности

Твоих и моих расстояний...

А правда... – вот она правда:

Без перекрестья желаний,

По-дружески?

Нет, не надо...

Кора моя

Перегорает тобой еле-еле

кора моя.

Нас мимоходом не те пожалели –

выходит, зря?..

Сколько вокруг позитивно-холёных,

а толку чуть.

За непечали, нестрасти, нестоны

судьбой плачу.

Перегораю тобой еле-еле я,

Что под корой?

Разгадаешь, Офелия?..

Ночная Москва

Мой металл редкодушевный – платина.

Я пером не выбрал керна затемно,

Зря прождал...

Москва искрится, слепит глаз.

А судьба...

судьба крошѝтся – плексиглас.

Говорят над небом грозы – невидаль!

Ровных строчек паровозы месят даль.

Я не помню два письма –

их скальд порвал!

Мыслей тёмная тропа –

как слёз Арал.

Уходи, не приходи –

ты будешь здесь,

Часто жжёт здесь и болит –

но место есть...

Благородная моя

ссадина, –

Да, твоих волос остра

платина.

Vs

Я рискую казаться странным,

Но могу убедить в момент:

По достоверным данным,

Август – Ваш резидент.

Есть двенадцать тузов в колоде,

Есть и «кольт», и гремучий газ.

Экипирован вроде...

Но не хватает Вас,

Так сказать, для картины полной,

Чтобы знать, кукловод-то кто...

Режется день проворно

В пасмурное лото.

Резидент расставляет сети,

Ну, а мы, перепутаны сном,

В них прямиком – не дети –

Что ж, как на сахар, прём?!

И не знаю, с подобным уловом

В чём же – плюсе иль минусе Вы...

Плюс – я уже завербован,

Минус – не Вами, увы...

Строчный яд

Когда Вы не ответите улыбкой

На затуманенный заботой взгляд,

Сентябрь по венам – ледяной и дикий,

Перегоняет сердце в строчный яд.

Я рад противоядию, конечно,

Но иногда зачем-то поутру,

Мне так бесово хочется беспечно

Напиться яду... и начать игру,

Что по привычке страстью называют,

Где нет ни правил, ни судьи – лишь крест,

Тот крест, яд принимая, надевают,

А вот снимают ли?.. Бог весть...

Бог есть.

А Вы – Вы не о Боге, о работе –

Вы – Мастерица.

Браво – цель ясна!

Так что ж Вам снится бабье лето на излёте,

Моя игра,

мой крест,

моя вина?..

Каштаны – осенние кости

Снова перевариваю осень –

Как-то по-удавьи, не мечась.

Неприметный непогоды час

Стал горизонтальной цифрой «восемь».

Непогода вечным отдает,

И уже могильной стала сырость.

Жизнь – рубаха явно не на вырост:

Ворот застегнул – рукав ползёт.

В закоулках Средней полосы

Усредненной жизни перспектива

Так крива, убога и ленива,

Что кричать бы...

Да слабы басы.

Тех, что, не спросясь, в «бордо» нырнули,

Не поймать – не догоняю я.

Нет, не осень – полная фигня!

Я бросал каштаны – обманули...

Не забудь

Если блàгами жизнь подлачена,

Не забудь помолиться Богу

За любовь, которой заплачено,

За проторенную дорогу.

Многомудрствуя, не гаси свечу

Пред скорбящим о вечном ликом.

Кто уверенно скажет, удачу чью

Оборвал ты охотничьим криком?..

На мировую с совестью?..

К чему, коли вдосталь сèребра?..

Что из того, что из чаши пью,

А она – из чьего-то черепа?

И я подставляю голову –

Может, сойдет для подсвечника?..

Чего мне, надеждою голому,

Ждать? –

Только пункта конечного...

Прорехи в небе

Прорехи в облаках,

как лужи,

По ним я шлепаю

к тебе, –

Предвестниками скорой

Стужи

На автобане –

на судьбе.

Как онемевшие

Березы

(Забыли, знать,

мороза жуть),

Как острова стихов

средь прозы,

Что получились

как-нибудь...

И с кем-нибудь случалось

часто,

Когда хорош финал

любой...

Прорехи в небе – дыры

счастья,

Что не заполнены

тобой.

Околоток

(подражание С. Есенину)

Отведите меня в околоток,

Всё равно мне терпеть невмочь

Холёные плечи красоток

И холодную курскую ночь!

Всё равно я, хмельной, набуяню,

Всё равно номер твой наберу,

Расскажу всё, поскольку пьяный,

Чтобы снова забыть поутру.

Чтобы жизнь не струилась потоком,

Чтобы не был тобой прощён,

Буду грезить опять околотком –

Там никто мне не даст телефон!

Виноват я, ну что тут поделать,

В том, что память преступно ярка,

В том, что ты в одеяниях белых

Снова ранишь меня – дурака,

В том, что март зябок мне, но удушлив,

В том, что снова я рвусь назад,

В том, что миг, как всегда, упущен,

Безусловно, я виноват.

А когда стану тих и кроток,

И пушист, как шиншиллы мех,

Вспомню жизнь свою – мой околоток,

И тебя – как души побег…

Надуло

Ветром мартовским надуло

То ли дулю, то ли дуло

В сердце вставленной беды.

Хрипло падали команды

«Товсь» и «пли» – в поэта, падлу,

В гуманиста, мать ети!

И летели клочья мяса

К бесконечности прекрасной –

К синим – синим небесам.

Для ворон-то вот раздолье! –

Рви его, ему не больно,

От него – одна душа…

Только стали вдруг вороны

Каркать ямбом огранённым.

Смерть застыла, не дыша…

Конечно

Конечно, сегодня все правильно:

Конечна удачи прогалина,

Конечен мой путь в белый дым,

Мне терпко, мне тягостно с ним,

Мне колко, февралисто в нем;

Я думал: года перельём

В счастливый и прочный сосуд,

Но подлости гниды сосут

Не кровь, а любовь – её хватит.

Идет Suicide-MegaParty.

Утро убивало

Утро убивало. Своей неуместной красотой и не менее безапелляционной жизнерадостностью. Решившие от репетиций перейти к утренним концертам птицы вовсю старались доказать, что проблемы и заботы – пустое, никчемное дело. То ли им – вольным и довольным: пой на весь майский сонный квартал, радуй себя и серенькую подругу, затаенно сидящую на соседней ветке и кокетливо поглядывающую на тебя полным тайного обожания взглядом!

А эти – опухшие в своих бессонных дебрях неудач, мечущиеся, как драный волк в передвижном зверинце, люди: что им не так, чего неймется, дуракам?! Вот идет один: вроде бы и вымыт-выбрит, парфюмом (слово-то какое!) от него хорошо доносится, а в глазах, хоть и закрытых очками зело темными, тоска неописуемая. И вроде бы – светлый, а приглядишься – темный. И лицо темное от мыслей свинцовых, а от головы – будто тень или стая бабочек ночных, плотно сидящих друг на друге. Так идет и идет, и все пространство вокруг него темнеет на два-три метра.

И ведь не старый же еще! Ну, лет тридцать – тридцать пять, может, с хвостиком; чего же так шаркает туфлями?! Почему душа – пенсионерка, разве что единого льготного проездного не требует?! Странно это и непонятно…Что-то и петь расхотелось, да и подруга вон нахохлилась. Эх, утренний страдалец, дрянная от тебя аура, или как вы там грехи и радости, что сами не видите, называете! Мы-то их чувствуем и слышим, по ним и песни слагаем, а вы – так: слепые кутята…

*

Я шел. Большего для определения характера моего движения не придумать: мышцы, кости, сухожилия совершают привычную работу, перемещая тело в пространстве; вот, в принципе, и все…Цель: прийти на работу. Вопрос: зачем? Зачем, если после вчерашнего вечера, казалось, выпившего весь кислород, а заодно и душу, сердца больше нет.

Оно там, где сейчас бегает на перемене, стараясь понравиться своей избранной жеманнице, мой сын. Оно там, где пьет успокоительное еще вчера считавшая себя счастливой и моей женщина. Оно там, где песни под гитару и восхищенный её взгляд, потому что ясно: песня – ей. Оно там, где влажные жгуты стыдливо сбившихся на пол простыней. Оно там, где слова последней просьбы о прощении у гроба родных и близких, бывших родными и близкими для обоих. Оно – там…

А я – здесь.

Каретная собака

Куда спешишь, каретная собака,

Я все же не из рода Борджиà.

Здесь нет карет, здесь есть собачья драка,

И не собачья тоже…

Но жива

Разлука-сука, с взвоем, по-щенячьи,

Приникнувши к хозяину – судьбе,

Она скулит от жалости к себе,

И разгрызает счастья хилый хрящик.

В помойных ямах тоже есть душа?

Тебя туда так тянет – что ж, попробуй,

Ты, как и я: упрямый, толстолобый –

Но не отыщешь, пес мой, ни шиша.

Не торопись, каретная собака,

Для нас еще не сделали карет,

Для нас весь мир – одна сплошная драка,

И жизнь, которой без разлуки нет.

Приходите

Приходите собирать камни

Побивать меня: увы, грешен!

Вы – святые (знать, своей мерой),

Вы – судите, раз у вас сила.

Только чей у вас портрет в рамке,

Не Его ли, что порой вешней

Научил прощать и жить с верой,

Что спасется всяк – любой сирый?

Почему же в суете праздной,

Распаляя дух вражды гневом,

Проклиная весь мой путь терпкий,

Призывая на меня беды,

Вы решили, что у вас – Правда,

Что живу я, чтоб набить чрево,

А распутства аромат едкий –

Вот единое мое кредо?

Приходите собирать камни,

Их разбросано вокруг вдосталь,

Мне всего-то одного хватит,

Чтоб – наотмашь, прямиком в душу!

Только верю, что придет с вами

Жизнь не вашего, пардон, роста,

И над городом святым встанет,

И туда войду…

Плюс тридцать

Когда «плюс тридцать», легче уходить,

Дыханье чаще – я через дыханье,

И через пот – от нервного дрожанья,

И от непониманья, может быть…

Когда «плюс тридцать», проще уплывать,

Но только сносит нас к водовороту:

Меня и боль – полтонную колоду,

Прикованную к прошлому опять.

Когда «плюс тридцать», легче стать «ничем»,

До атомов распасться, до нейтрино.

Любовь не понимает половины;

Пускай «ничем», когда не вышло «всем».

Расплываются судьбы контуры

Расплываются судьбы контуры.

Лета тридцать три тому, Поныри;

Как раскрасит жизнь, каким тонером,

Чтобы все, да про него, поняли,

Да какой ему шагать пашнею

И бросать ли семена в терние,

И какой любви бывать зряшною,

А какой тоске кричать: «Грешная!»,

По кому пройдется он ластиком,

Кто его сотрет в муку горькую,

Будут звезды ли к нему ластиться

Иль затравят феврали волками?..

*

Что к двум тройкам он принёс, суетный

(А Христа ж уже на крест подняли)?

Знать, никчёмные они, сутки те:

Лета тридцать три тому, Поныри…

Тебя удалили...

Тебя удалили…

На йодный палатный покой

Ложится заразной тоскою закат.

Тебя удалили…

Понять бы, с надеждой какой

В лоток полетели слова: «Виноват…»

Тебя удалили…

А был ли тот странный февраль

Началом того, что в итоге решает хирург?..

Тебя удалили…

Скажи, ты ж не веришь в Грааль?

Тебя удалили…

Все зря.

И опять без наркоза вскрывают мой круг.

Тебя удалили…

Тебя удалили, как гланды весной.

Тебя удалили…

Всё зажило, или?..

Или – осталась фантомная боль.

Праздники без...

Праздники без...

Счастья отрез

Жизни не впору.

Тащится в гору

Горя обоз.

Что он привёз? –

То и привёз:

Нежить и пыль,

Чёрную быль,

Морок и лихо...

Что же так тихо,

Что же так тихо вокруг?..

Люди куда же вы – вдруг,

Или – не вдруг?..

Праздники без...

Не при деньгах

Не при деньгах, но при августе;

Больше каратов восход.

Горечь в моем посягательстве

На этот пряничный год.

Ну, что поделать, коль вещее

Сладко, как слово «хинин»;

Что мне отвесить тебе еще,

Кроме раскрошенных льдин?..

Что мне пропеть под Медведицей,

Разве Акелы припев?..

Но почему-то не верится,

Что это все – насовсем…

В малиновых морях феназепама

Я в нем тону – я плавать не умею,

Под ноги – мостовая марципанов,

Кончает день дела твои – пора нам

Туда, где класть поклоны иудею.

Я глажу войлок застарелой были,

Мне хорошо под теплым душем плача,

И тех, что по ночам со мною были,

Я вновь зову, по памяти ишача.

Я признаюсь, что хлопнул синий шарик,

Что громко каркнул, испугав ворону,

Я признаюсь, что верил в Лизу Мону,

И что в тебя я верил – мой лошарик…

Я помню точно: маму мыла рама,

А кто ж её, несчастную, помоет,

Но разум рвет чего-то, что-то носит,

В моих малиновых морях феназепама.

Воздается

Воздается дождем по довольным слащавым мусалам,

Воздается тоской с тошнотой пополам поутру,

Если утро не грело, когда не тобою пылало,

И изжога любви до сих пор шерудит по нутру.

Воздается мозолями пальцев, считающих мелочь

После кайфа мохера цветных и надежных купюр,

Воздается тупой безнадегой – меняем на смелость.

В моде новый изгиб креатива – печаль от кутюр…

Небо серой

Небо серой сердитой накидкой раздастся,

Снова прячу за пазуху мысль ни о чем.

Застарелых дождей злородящее братство,

В декабре, как в запущенном храме моем.

Перепляс разномастной российской погоды

Так похож на ненастье в моей голове:

Там, в серебряной выси, влюбленности роды,

Там, в зловонной канаве, надежды мертвец.

И прорвется туман – обнажатся веревки,

Здесь на них иссеченная виснет душа.

Май надежды – я твой незадачливый кровник,

Затупившийся край твоего палаша…

На все сто...

Ты уходишь на все сто…

Видно, дòрог дорòг стон,

видно, проклят за свой грех,

я закончился вдруг.

Эх!..

Битый молью души скарб...

Ты права, я башкой слаб!

И, срывая печать вех,

ты читаешь не мой смех,

Ты раскрасишь не мой день;

в том, моем, краскам жить лень.

Ты запомнишь не мой пульс.

Ну и пусть!

Ну и пусть?

Ну и пусть…

Не вышло разговора

Не вышло разговора.

Надежда поредела.

Слепая грусть нескоро

Покинет это тело.

Удавкой душит серость,

Бросает сердце крысам.

Печаль в разы разъелась –

Безумная актриса,

И разыграла сцену,

Где я – тупой и пьяный,

И заломила цену:

Мир света и желаний.

Я расплатился, веришь…

Теперь, с блохой в кармане,

За крохи режу ветошь

В дешевом балагане.

Но как же надоело

В объятьях счастьемора!..

Надежда поредела.

Не вышло разговора…

Я – грейпфрут

В озверевших сезонах охоты –

Непонятная жажда отмщенья.

Мне достаточно развоплощенья,

Чтобы снова увидеть кого-то,

Кто не сшит заалевшейся нитью

Кружевного до боли заката

С тяжким ворсом хмельного забытья,

С дерматином похмельного мата.

Я когда–то хотел быть Хароном,

В темноте развозить чьи-то души,

Но не вышло…

В горячке бессонной

Душам тем без меня даже лучше

Я – грейпфрут, до конца не дозревший,

От меня вам и кисло, и горько,

Впрочем, я ведь – не демон, не леший,

Хоть, конечно, не Гарсиа Лорка…

Потерпите меня, потеснитесь

На такой озверевшей планете,

Я по чьей-то судьбе

Заалевшейся нитью

Пролечу и сошью

Ткань столетий.

Портрет

И ел, и пил, и спал.

Давно хотел в Непал.

Со скуки иногда

Вгрызался в «Капитал».

Иконой стал инет,

Венцом – гламурный свет.

Святую трель ручья

Глушил хард-рок монет.

На пошлость был горазд,

Приятен был для масс,

Хоть масс-то, что скрывать,

По счету только «раз»…

Считал себя ловцом,

Хоть чаще был живцом,

Умел любить тела

С восторженным лицом.

Всё то, что про любовь,

Увы – не в глаз, а в бровь,

На гармоничный секс

Вполне хватало – слов…

Все понял. Все решил.

Крутился. Прокрутил.

Откуда ж вдруг вопрос:

«А что, он разве – жил?..»

Не в галактиках

Горбатясь, болезнь повелела:

«Подохни – иссохни, сгори!»

Наказ этот – где-то внутри,

Но разве в болезни лишь дело?..

Бездумных ветров каравелла

Влетела на старую мель,

И тошно под штилем теперь,

Но разве в ветрах только дело?..

Уже не является Гелла,

Сны скомканы кляпом ночным

Не ведьмой, а кем-то иным.

Да, впрочем, в той ведьме ли дело?..

На сотню галактик несмело

Уменьшила ночь млечный след;

Дороги теперь вовсе нет.

Хотя – не в галактиках дело…

И, знаешь, уже отскрипела

Телега – в ней зерна твои.

И дело совсем не в любви;

Ну разве в тебе только дело…

Озоновой заплаткой

Ура! Вишу озоновой заплаткой,

Кому-то починяю атмосферу.

Вишу, такой наряженный и гладкий

На радость толстощеким пионэрам.

В боку блестящем – лесостепь, Посеймье,

Крестов непреходящая суровость,

И странный цирк, где все так ржут над всеми,

За глумом пряча тухленькую подлость.

Вишу,

забыв о бабах и достатке,

о тех делах, что над судьбой зависли.

Так и живу – озоновой заплаткой,

Убежищем от – или же – для жизни.

Лепка

Вот опять наводишь глянец

На сиротские одежды;

Ты зачем, апрель-засранец,

Снова хохотнул надеждой?

Для чего терновой кепкой

Одарил меня, скотина?!

Для тебя все это – лепка

Из людского пластилина.

Взмах – пошли полки влюбленных

Как слепцы, судьбе навстречу,

Взмах – и боли мегатонны

Мнут дороги человечьи…

Ничего выходит лепка:

Между душами – заборы…

Ну давай хотя бы кепку,

Коль другого нет убора.

Песня мамонтенка

Менять слова в знакомой детской песне:

Не «ма», а «па», да только не расплавишь

Руды разлуки…

Но глаза – небесней,

А ясный мир – твой преданный товарищ.

Я буду жить; не плачь, ну что ты, зайчик;

Да что там: сердце – выдюжит, я знаю!

Ведь ты со мной сейчас, и это значит:

Суббота не мертва, она – живая!

Мы будем петь, играть, читать журналы,

Потом немного постреляем монстров.

Мы так привыкли счастье видеть в малом,

Хотя – не так уж мал наш добрый остров!

Исходит океан злословной пеной

И наши пальмы вырывает с корнем;

У нас есть клад –

клад наших встреч бесценный,

он только наш, пока себя мы помним,

Пока ты знаешь, что я слышу герцы,

В которых боль за каждый хрип твой тяжкий,

Пока не затворили плотно дверцы

В мой тесный мир бездушные бумажки…

Пока – вот так…

Весна почти чудесна,

Пройдемся вместе по её истокам…

Меняй, меняй слова в знакомой песне,

Ведь жизнь, сынок, увы, – не караоке…

Чужая кода

Путает, путает кодой чужой

Джаз голытьбы – полупьяных иллюзий.

Видимо, так уж неловок и грузен

Строй позабывший июнь-дирижер.

Но, он ведь – первый, забредший во сне,

Встав на мою болью серую сцену,

Пусть тянет струны – не сердце и вены,

Гершвину врет, а не памятью – мне…

Я потерплю скрип расстроенных мыслей,

Я потерплю гул рассохшихся дней,

Если встает, невозможным игристый,

Робкий рассветный этюд – он важней…

Я средь бемолей услышу Её –

Ту, что никак еще не называю,

Знаешь, несыгранность в джазе – не в счет.

Может, и к счастью, что кода – чужая…

Я не ставлю на...

Я не ставлю на «нет», я всего лишь считаю

Сотни лет до «зеро» на протертом сукне…

От рулетки тепло, только тонет в вине

Нарождённого свет, в небылом увядая…

В перекрестье надежд – судеб странный мираж,

Не оазис, не плен – точно зыбкая пена,

В пене нет перемен – пузыристо-нетленно

Шелестит цветом беж твой ночной антураж…

Стопку гелия мне и мечты на раскраску –

Легче воздуха чтоб, да вдоль чистых ручьев…

Чтоб бессильное «Стоп!» и кипенная новь,

Чтобы – жизни в вине, и любви – под завязку…

Зимы мельтешащая

Зимы мельтешащая волость;

Здесь кварта души – пополам.

А мне не белужится в голос

И мне не бухается в хлам.

Безропотно встала дрезина

Разъезженной жизни моей

На путь, что из «было» не видно,

Что явно из «будет» видней.

Снег крыл – нет, не матом – покоем

Ухабы размытых дорог,

Хвалилась метель легким кроем,

Смеялась: «Теперь ты пристроен!»

И сыпала мелкий горох…

А я – от Тюмени до Ровно –

Всех снова и снова люблю.

Живу... вижу свет, вижу, словно

Заштопали душу мою.

Разлук инквизиторский пояс

Остался в стихающем «там»...

Всё, мне не белужится в голос

И мне не бухается в хлам.

Записка в Масленицу

Не ленись, испеки блинов,

Коли праздник, гуляй, давай.

Этот вечер, поверь, не нов,

Как не нов рукотворный рай.

Почему же горчит нектар,

Да у ангелов, вишь, хвосты?..

Видно, отдано что-то в дар

Из непрошеной маеты.

Ковыляет февраль хромой,

Бьет дубиной нелепых дел;

Коли слеп – так глаза промой,

Коли нем – вот доска и мел.

Напиши, как невесел рай,

Если верил, что сам – Творец…

А пока – вот блины, гуляй…

Есть у праздников злой конец:

Ширит горьким похмельем мрак

Тяжкий омут в безумье врат.

Раз уж праздник, пусть будет так;

Примет душу мою снегопад –

Пусть хоть кто-то мне будет рад…

Огромность

Нашей любви огромность…

Нет, я не опомнюсь,

Нет, не образумлюсь,

Брошенный счастьем в юность.

Нет, я не покаюсь

Что туг нашим ветром парус,

А мы в безрассудном море

С волною нескромно спорим.

Нет, я не исполню

Наказ умереть в безмолвии.

Мы прикоснулись к вечности,

Нам наше эхо встреч нести

В ладонях…

Для поэта

Для поэта не главное – вену кольнуть рифмой,

Пустить по сосудам живительный ритма ток,

А главное – помнить, что души любви всё же имут,

Кормить перегноем строки надежды росток.

Для поэта не главное – выйти в печать тиражно,

Вещать с экрана, где мрут, размножаются, жрут,

А главное – ставить печать в одиночествах ваших,

Оттиск добра и свободы от жизненных пут.

Снег-затменье

Лохматый год, а он всё – первый,

Ложится саваном на нервы,

Немного чистит грязь от грязи,

Подонка белым тянет в князи,

Горит в холодных, честных – гасит,

Кресты, искря, разнообразит;

И ржёт над верой в обновленье, –

Снег-привиденье, снег-затменье.

Последняя волость

Головастой судьбе подчиненность –

Не позор, ведь зачахшая совесть

Обещает не дно, а бездонность;

Все, на что наплевать: радость, бодрость,

Фиолетовой веры побеги, –

Всё – огрехи, да те, что навеки.

Головаста судьба, головаста,

Вместо торной дороги по насту

Нас проводит: «Швыряйся, рванина,

По гнилым, индевелым равнинам,

Христарадничай крохи любови...»

И не внове всё это, не внове…

Ковыляй, духом хворая гордость.

Подчиненность – последняя волость…

Сыну – за 530 км

Когда твоим голосом телефонная трубка мне бодро говорит: «Привет, папуль!»,

Мне б – к черту, в доменную печь, больше жизнь не теребя,

Чтоб не осталось и микрона телесного от того, кто не смог из семейных бурь

Выйти и вынести – не дрянные душонку и тело свое, а – тебя…

Чтобы не было больше уха, слышащего твой вопрос,

Заданный без надежды почти: «А когда ты приедешь потом,

Через месяц, папуль, или больше?»

И зачем этот нос,

Что не может взрыхлить твои волосы перед сном…

А глаза…

Да к дьяволу эти багряные листьев озера вокруг!

К дьяволу галактики и миры, что взрываются и живут! –

Если эти пятьсот с небольшим километров, как титановый круг –

Сжали грудь, и, врезаясь, всё жмут разлукой с тобою, всё жмут…

Мне б хватило

Соловьями струилось заречье,

И, не ведая перемен,

Эта ночь расстелилась бы вечно –

Был бы самый счастливый день…

А до этого – демоны, боги –

Кто крутил меня в пьяном чаду,

В плясках дико выламывал ноги,

И тянул за бражную узду,

Кто мне боль заменял большей болью,

Кто в глаза мне неверье бросал?..

Черт, не знаю...

а может, не помню,

Кто разлукой меня искромсал.

Я очнусь – как избитый в поземку,

Примороженный поутру,

Перепевший по памяти громкой,

И, смотри, не такой уж и труп.

А теперь – растрещались березы,

От запойных декабрьских дождей…

Ну а ночь….

Что ж, она – словно розы,

И с годами не станет свежей…

Но ведь помнишь – шептало заречье,

Да и ждал тесный мир перемен.

Эта не ночь не взрывалась бы вечно –

Мне б хватило натянутых вен…

Перерождения

…утренний спектр хулиганит по векам,

себя ощущаешь почти человеком:

полмига – младенцем, минуту – ребенком;

и всё: вырастают над радужной пленкой

наросты неверья, дермоид сомнений;

а ты – лишь звено сотен перерождений.

…сегодняшний день – недоскисшее завтра;

и месяц скользит шеей плезиозавра:

так мерзко, так долго, –

наверное, так…

на счастье – пятак

и на горе – пятак…

Всё так.

Приговор

Эх, с душой окровавленной – на люди!

Пусть глумливо гогочет толпа;

Но, а вдруг, да и стают те наледи,

От которых надежда слепа,

От которых судьбу – дуру с бельмами –

Шандарахает в прорубь и в жар…

Тут сугробы, что бабы дебелые,

Принимают застуженный дар:

Перемерзшие наши прощания…

И, смотри, проступил на ветру

Несмываемый крест ожидания –

Жизнью тёр, да никак не сотру.

И слова болью заламинировал,

Пусть горят приговором судьи:

Я играл, только счастья не выиграл

С несгораемой суммой любви…

Content

Телюк Владислав Невстречи