Дан Борисов

Троглобионт

Вместо предисловия

Троглобионт – пещерное животное (справочно).

За окном играло теплыми красками бабье лето.

Солнце, пробиваясь через остатки утреннего тумана и разноцветные листья кленов, ложилось движущимися туда-сюда зайчиками на широкий подоконник и ламинированный пол. Стекла, через которые светило солнце, были пуленепробиваемыми и с односторонней проницаемостью. Наружные звуки сюда не попадали, а деревья закрывали урбанистический пейзаж центра Москвы.

Кабинет спецтерапии «Лечебного учреждения им. Ф. Э. Дзержинского» кроме солнца, освещался еще и сильными лампами с потолка. Половину кабинета занимал черный стол, под ним жужжал вентиляторами мощный компьютер, а сам стол был почти пуст: монитор, принтер и, такая же по размерам и по цвету как монитор серая коробка, от которой в две стороны шли пучки проводов, в сравнении со столом, эти приборы казались совсем маленькими. На столе еще находился один анахронизм – старинный телефон без диска и без кнопок. С дальней от двери стороны стола, свободно расположившись в большом кресле, плотно прикрученном к полу, полулежал человек в темно-коричневой больничной пижаме и такого же цвета тапочках. Голову его полностью закрывал пластиковый шлем, с расположенным на затылке и потому напоминающим косичку кабелем, соединенным с той самой серой коробкой на столе.

С другой стороны стола на кресле поменьше сидел длинноволосый молодой лаборант в белом халате с клавиатурой на коленях. С интересом глядя на монитор, он щелкал клавишами, но, вдруг, отложив клавиатуру, встал навстречу, вошедшему в кабинет еще одному человеку в белом халате.

Вошедший обладал на редкость непримечательной внешностью. Непримечательных лиц много и, в наше время, их становится всё больше под влиянием общеоглупляющих факторов общества потребления, таких как бесконечные сериалы, попса, реклама, гипермаркеты и тому подобное, но на большинстве лиц мы всё же видим, хотя бы, следы коллективных пороков – алкоголизм, криминальное прошлое, пристрастие к сладкой жизни. Вошедший был непримечателен абсолютно: он был среднего роста, не худой и не толстый, не блондин и не брюнет; по нему не возможно было определить ни его возраст, ни национальность, ни, даже, цвет его глаз. Войдя, он негромко поздоровался с обоими присутствующими, и фамильярным похлопыванием по плечу посадил лаборанта на место. Человек в пижаме в знак приветствия кивнул шлемом. Вновь прибывший сразу начал говорить столь же бесцветным, как и внешность голосом:

– Капитан Градов, вы дали добровольное согласие, – он подчеркнул интонацией слово «добровольное», – вы дали добровольное согласие на испытание вас по дифференциальной программе… называемой в простонародье «детектором лжи».

– Да, – голос из под шлема усиливался электроникой и давал небольшое эхо.

– Мы неоднократно уже говорили с вами, но я еще раз хочу подчеркнуть всю важность проводимого сегодня… эксперимента. Еще раз подчеркиваю, что у нас нет ни малейшего повода обвинять вас в… исчезновении членов вашей экспедиции на озере Подкаменное. Никто не собирается предъявлять обвинение лично вам… Но мы обязаны знать, что там произошло. Вы не можете вспомнить, где вы находились в течение двадцати восьми дней с момента вашего выхода на озеро и до момента встречи со спасателями. Однако мы имеем объективные данные о том, что, во-первых: во время вашего отсутствия, в районе озера Подкаменное имели место аномальные явления, выражавшиеся в дезориентации магнитных стрелок компасов, искажении радиоволн и некоторых других, включая полное исчезновение материальных предметов и людей; во-вторых: медицинские исследования показали несомненные следы внешнего воздействия на ваш организм, выразившееся… ну, это неважно; в-третьих: мы имеем некий исторический материал, позволяющий думать, что происходят такие события уже не в первый раз и, могут быть связаны с явлениями, имеющими глобальный характер. Мы не связываем эти явления с действиями наиболее вероятного противника, но угроза безопасности страны от этого не становится меньше, более того… проблема эта выглядит, как общемировая. Вы готовы к эксперименту?

– Да.

– На самом деле наш прибор сильно отличается от пресловутого «детектора», он гораздо более чувствителен и фиксирует абсолютно все изменения полей сознания и подсознания. Он может выявить то, что вы действительно (он опять подчеркнул это слово голосом) действительно не помните. Методика эксперимента новая, но уже испытанная. Никаких особых усилий от вас не требуется – ваша задача расслабиться и спокойно отвечать на вопросы. Начинайте, – это он сказал уже лаборанту и тот начал:

– Назовите полностью вашу фамилию, имя и отчество.

– Градов Егор Ростиславович.

– Сколько вам лет?

– Э… двадцать семь.

– Место рождения?

– Город Москва.

– Гражданство?

– Российская Федерация.

– Воинское звание.

– Капитан пограничных войск.

– Верите в Бога?

– …И да, и нет.

– Спасибо. На остальные вопросы пока отвечайте только «да» или «нет». Снег белый?

– Да.

– Вода мокрая?

– Да.

– Космос большой?

– Да.

– Лимон сладкий?

– Нет.

Неприметный человек показал знаками лаборанту, чтоб тот позвал его, когда закончит, и тихо вышел из кабинета.

Везде принято ругать спецслужбы. Особенно у нас в России. Трудно даже представить себе, сколько тонн бумаги изведено на то, чтобы изобличить происки и козни советского КГБ. Мужественные советские разведчики уже потихоньку начинают выглядеть шпионами. Но, почему-то, ни одно государство от услуг спецслужб не отказывается.

Есть мнение, что и на «том свете» спецслужбы существуют и ведут свою деятельность столь же усердно, как и у нас. Однако, чего доказать не можем, не будем того утверждать.

Вернемся лучше к нашему повествованию.

Это не начало, а скорей, конец истории, которую я хочу вам рассказать. Я знаю её, что называется из первых рук, со всеми подробностями, включая интимные, но источники разглашать не принято, и я не буду. Не буду, так же, грузить вас уверениями о том, что названия и фамилии изменены, а совпадения случайны – и так понятно. Все материалы по этому делу засекречены не только у нас, но и в НАТО. Свидетели этих событий по разным причинам молчат и, скорей всего, будут молчать еще долго. Так что, хотите, верьте – хотите, нет. Тем более что в книге это не главное. Могу выдать тайну – книга эта о любви, как и положено роману, причем, детям до шестнадцати лет не рекомендуется.

А началось всё, что называется, на другом конце земли.

Часть первая

1. На ступенях храма

Летом здесь очень жарко. Хорошо хоть цивилизация одарила местных жителей таким безусловным благом как кондиционер, и многими другими техническими благами. Этих благ здесь настолько много, что они просто на грани культа, и создается впечатление, что техника заменяет местным людям Бога. В такую жару, мокрые от пота люди страдают на улицах без технической поддержки… и кажется идеальным только одно – покинуть этот горячий асфальт, уйти подальше от раскаленных, излучающих жару домов и выйти на берег Океана…. Даже если не броситься тут же в воду, то, всё равно, сам вид этого бескрайнего зеленовато-голубого пространства заставляет забыть о пекле.

Когда мы слышим название этого города, непроизвольно воображение рисует бесформенное нагромождение высоченных коробок из стекла и бетона, вырастающих прямо из воды, как сталагмитовые наросты в слишком большой и к тому же очень светлой пещере. Таким он видится с океана, но чаще снимают с берега. Как влекут мух некоторые из сероводородов, влечет фотографов это место на набережной. Этот вид со стороны Бруклина действительно впечатляет, но он уже заигран, замусолен до невозможности. Наверное, во всех великих городах есть такие точки: в Риме это вид на Колизей… в Афинах – на Акрополь, в Москве – вид на кремль с Большого каменного моста, названный в народе трехрублевым (ныне устаревшее). Сейчас уже многие не помнят сладостного вида хрустящей трешки, а ведь совсем недавно эта бумажка была главной советской валютой, главной и неразменной единицей русского менталитета: она заключала в себе бутылку «Московской» и плавленый сырок «Волна».

Однако, мы отвлеклись.

Тогда еще была весна, погода стояла замечательная, никакой жары, но вполне тепло.

Дело происходило в одном из уголков старого Манхеттена (это я так его называю старым, для аборигенов это имеет, видимо, какое-то другое название, но каждый имеет право на свое видение). Это тоже Манхеттен, тоже небоскребы, но небоскребы старые, пониже, построенные где-то в начале двадцатого или в конце девятнадцатого века. Для москвичей эта архитектура ассоциируется с так называемыми сталинскими домами, вроде МИДа или Университета на Воробьевых горах.

Шикарные офисы, дорогие магазины и тому подобное, связанное с современными представлениями об активной деловой жизни, находится в стороне, в районе пересечения Бродвея и Пятой авеню, здесь же гораздо тише, спокойней. Тихие скверики расположены как бы в ущельях из белого камня. От них вверх поднимаются мраморные лестницы к домам, в которых расположены библиотеки, музеи и что-то другое, ассоциативно связанное с понятием культуры человечества и, пока еще не унесенное ветром.

Прямо на большой каменной лестнице, подложив под себя какой-то потрепанный бестселлер, сидела молодая и очень симпатичная девушка. Она грызла карандаш и, время от времени, делала им какие-то пометки в блокноте, лежавшем у неё на коленях. Тем же карандашом она иногда поправляла очки. Многие стесняются очков и совершенно напрасно: хорошие очки последнему дураку придадут умный вид, а хорошенькой девушке они добавляют немного наивности, милой беспомощности, одним словом, детскости, причем, иногда в такой степени, что с очками не сможет конкурировать ни одна, сколько бы то ни было короткая, юбка, укороченная, в общем, для тех же целей.

Периодически девушка отрывалась от своих занятий и внимательно вглядывалась в прохожих. Наконец, она дождалась, увидела того, кого хотела: он вышел из дорогого лимузина и уже поднимался вверх. Это был более чем средних лет мужчина в дорогом сером костюме при ярком галстуке и с кейсом в руках. Легкий ветерок шевелил его начесанные волосы, долженствующие закрывать значительную залысину спереди. Не смотря ни на что, он был доволен жизнью: об этом говорила, или должна была говорить, его ослепительная улыбка.

Легким, кошачьим движением девушка снялась со своего поста и устремилась навстречу шикарному джентльмену. Ветер начал бегло читать забытый на ступенях бестселлер.

Улыбка мгновенно стерлась с лица джентльмена.

Бог мой… это опять вы?…

Да, доктор Хотланд, это опять я!

Прекратите меня преследовать!

Да, но вы единственный человек в этом городе, который может мне помочь!

Почему? Вам прекрасно помогут в сумасшедшем доме…

Пусть! Пусть я сумасшедшая, – произнося слово «крези» она так хищно оскалила зубы, что Хотланд подумал, уж не прав ли он на самом деле, – Пусть я сумасшедшая – избавьтесь же от меня – решите мой вопрос!

Она немного помолчала, собираясь с мыслями или с силами, и продолжила так:

Пусть я крези, а вы? Вы! Поц лысый… старый фак…

Выражения сыпались из неё как камешки по мраморным ступенькам. Все эти ругательства подробно иллюстрировались жестами… Эти слова так не соответствовали облику скромной девушки, что Хотланд на несколько секунд потерял дар речи, но потом ему стало смешно.

Ну, хорошо, хорошо… приходите ко мне завтра в десять утра…

Спасибо… вы такой милый, – девушка легко подскочила к мистеру Хотланду, поцеловала его в щеку и тут же поскакала вниз по лестнице.

Точно… сумасшедшая…

Доктор Роберт Хотланд проследовал мимо полицейского в стеклянные двери. Все так же ослепительно улыбаясь, он поприветствовал своих сотрудников, поинтересовался новостями, пошутил немного и прошел к себе в кабинет. Закрыв за собой дверь, он сразу снял улыбку, уселся за свой рабочий стол и задумался. Сказать, что он был смущен, будет неправильно. Что эта девочка его в чем-то убедила? Тоже нет. Что же тогда? Скорей всего то, что в этой девочке он увидел себя самого, каким он был когда-то, очень давно, когда он не был еще светилом науки, и перспективы познания мира не затмевались еще узко практическими интересами. Его лицо помягчало и на нем появилась настоящая, а не та, которую он носил на людях, улыбка. Может быть, она была немного наивной и даже глуповатой, но она была настоящей, а ведь все знают, чем отличается, например, изумруд от искусственного зеленого камешка.

Неожиданно он крепко стукнул кулаком по столу.

– Я сделаю это… пусть едет!

В дверь всунулось испуганное лицо секретарши. Хотланд уже держал в руке трубку телефона и вместо того, чтобы сказать, он написал на маленькой зеленой бумажке: «Через пять минут пригласите Ричарда». Жестом он одновременно успокоил и выпроводил секретаршу.

– Хэлло… Алекс?

– Да… здесь Алекс.

На том конце провода находился небольшой, но крепенький человек с взлохмаченной со сна шевелюрой, в трусах и белой майке сеточкой. Он только что выбросил пустую банку из-под пива, заменявшего ему утренний кофе, и налил молока в «сириел». Правда, этот сириел правильней называть кукурузными хлопьями, а Алекса – Сашей Борштейном, но так уж складывается жизнь. Саша родился в Жмеринке. Учился в Москве, начиная с девятого класса, потом институт и распределение в родную Жмеринку, где он долго не продержался. Жизнь побросала этого человека по всему Советскому Союзу: от Сахалина до Мурманска он строил дороги или протирал штаны в конторах, но на одном месте не задерживался дольше полугода. Дело в том, что его бурная деятельность не совсем совпадала с целями социалистического строительства, и хуже того, граничила с компетенцией Уголовного Кодекса.

При всем при этом, жил он в Союзе весьма неплохо, в материальном отношении, но предпочел свободу, в самом кардинальном смысле. Вот тут-то и пригодилась ему его пухлая трудовая книжка – на первом же интервью в американском посольстве несчастному еврею удалось убедить чиновника в том, что ему нигде не дают работать из-за антисемитских происков советских властей. Он получил статус беженца, а вместе с ним «велфор», деньги на обучение и массу других материальных благ.

Дальше все было как обычно: после первых восторгов начались разочарования, развод с женой, трения с законом, но неистребимый оптимизм и необычайное упрямство сделали свое дело – Саша Борштейн превратился в Алекса, средней руки, можно даже сказать, преуспевающего бизнесмена, не смотря на разветвленные долговые обязательства.

Для Хотланда он был посредником в работе с несколькими строительными компаниями. Геология ведь не только теоретическая наука.

– Здесь Алекс… здесь.

– Алекс, это Роберт Хотланд.

– Хай, Боб. Очень рад слышать ваш голос, но мои обстоятельства делают меня несколько нездоровым…

– У вас всегда обстоятельства, Алекс, но сейчас это не имеет значения…

– Бог свидетель – я отдам. Вы же меня знаете!

– Алекс, послушайте меня не перебивая. Я прощу вам ваш долг, если вы сделаете для меня одну вещь…

– Я весь внимание, док!

– Мне нужно организовать поездку двух моих людей в Россию для проведения там геологических исследований.

– Нет проблем, Боб. У вас, конечно, есть официальное разрешение?

– Иногда вы, Алекс, бываете на редкость тупым. Если б у меня было официальное разрешение, я бы не обращался к вам. Для того чтобы оформить официальные бумаги, нужно иметь год или два времени. И не известно, чем это кончится – русские очень щепетильны в этих вопросах – они во всех видят шпионов. Это, во-первых. Во-вторых: мне не нужно ставить там буровых установок, мне нужно, чтобы мои люди приехали туда, как туристы, взяли образцы грунта и растительности, сделали бы кое-какие замеры и вернулись обратно… Вернулись, понимаете? Живыми и здоровыми…

– Понимаю, док… но и вы поймите… Вы нарисовали сейчас сцену из шпионского фильма…

– Вы беретесь за это?

– Да… Но это потребует затрат… больше чем…

– Подождите, это еще не всё… Интересующий нас объект – это небольшое карстовое озеро, находится в Карелии… в пограничной зоне.

– Где, где?

– С русской стороны вдоль границы с Финляндией есть тридцатикилометровая закрытая зона. Вот туда и должны попасть мои люди.

– В качестве туристов? Вы смеетесь надо мной? Да тут никаких денег…

– Вы отказываетесь?

– Нет, конечно… Но…

– О деньгах мы поговорим позже. Вы должны решить этот вопрос сегодня… в крайнем случае, завтра до девяти часов утра.

– Будет сделано, док.

– Бай.

– Бай-бай, Боб.

Начав что-либо делать, Хотланд уже не мог остановиться, он отдавался процессу полностью. Сейчас он набирал разные номера в телефоне, разговаривал, одновременно листая какие-то бумаги и, когда в кабинет зашел Ричард – долговязый молодой человек с румянцем на щеках, он не сразу понял, что от него хотят.

– Ах да… Дик… садитесь, пожалуйста.

– Я слушаю вас, шеф, – Ричард или Дик, как сокращают это имя американцы, поместился на стуле, сложившись, как плотницкий метр. Ноги он засунул под стул, локти совместил с коленками, а на сжатые кулаки опер подбородок.

– Я пригласил вас, Дик по поводу вашей подруги… Энн, кажется?

– Она моя невеста, шеф…

– Извините… Вы, конечно, в курсе всей этой истории столетней давности? Я хотел бы услышать подробности… хотя?… выбросили бы вы это из головы… пока не поздно… А?.. Мало того, что рассказ этого финна вполне может оказаться блефом, и вы зря проездите, ну а если это правда?.. Это же опасно, очень опасно!

– Игра стоит свеч, шеф, я в этом убежден. Абсолютно!

– Ну, хорошо, рассказывайте, – Хотланд посмотрел на часы, – я потрачу на это столько времени, сколько будет нужно. Рассказывайте!

Они сидели, запершись в кабинете, уже часа полтора. Секретарша два раза приносила кофе и тут же скрывалась за дверью. Когда та появлялась, оба молча следили за ее действиями. Начинали двигаться и говорить только после её ухода, по хлопку двери, как будто это была кинохлопушка.

Не смотря на строгие личные правила ведения здорового образа жизни и свой же строжайший запрет на курение в офисе, Хотланд все это грубо нарушил: он сидел в своем кресле с большой прямой трубкой в руках, которую периодически брал в зубы, хищно оскаливаясь. Трубка в основном работала в холодную, но когда периодически прикуривалась, она успевала напустить столько дыму, что Дику становилось почти не видно своего шефа.

Дик ходил по кабинету с пачкой бумаг в руке и, раскачиваясь, монотонно читал, то, что там было написано, и каждый уже прочитанный лист клал на стол перед Хотландом. Тот иногда прерывал Дика своими комментариями. В эти моменты он мерно ударял кулаком с зажатой в нем трубкой по столу, в результате чего, каждый лист покрывался некоторым слоем пепла. Если не слышать слов, то со стороны это выглядело как некий ритуальный обряд какой-то неизвестной религии.

В конце концов, Дик положил на стол последнюю страницу и замолчал. Какое-то время молчал и Хотланд, потом он встал, потянулся и как бы с сожалением положил трубку в глиняную вазочку, назначенную на сегодня пепельницей.

– Садитесь, Дик, садитесь, хватит вам маячить у меня перед глазами.

Он сложил в аккуратную стопку расползшиеся листы, частично вытряхнув оттуда пепел и положил перед Диком.

– Пишите! Хотя, подождите, давайте попробуем разложить все по полочкам…

Теперь Хотланд мерил шагами кабинет и Дику пришлось уткнуться в бумаги, потому что следить за шефом на фоне яркого окна было больно глазам.

– Хорошо… что мы имеем? Какой-то сумасшедший финн… или русский, что в 1908 году было одно и то же, потому что Финляндия входила в состав Российского царства…

– Российской империи, шеф.

– Не перебивайте по пустякам! Итак: Человек с финской фамилией Ваттанен и русским именем Тимофей Иванович… с бумагами от русской Академии наук изучал пещеры…

– Карстовые озера.

– В районе современного озера «Подкаменное», – он пропустил вторую поправку Дика мимо ушей, – Кстати, где карта?

– Сейчас я схожу…

– Не надо, достанем из компьютера.

Хотланд некоторое время щелкал мышью.

– Вот оно… Озеро, как озеро… сейчас наложим границу… Вот. Оно целиком на территории России и целиком в запретной зоне. Богатые они – эти русские – тридцать километров земли никому не нужны. А что? Может и у нас такие зоны есть?

– Не думаю… но в этом есть своя прелесть. Представьте – реальный реликтовый лес, чистейшие озера… там же никого нет, ни жителей, ни туристов…

– Да, да… разделите лист пополам! Слева будете отмечать плюсы, справа – минусы. Вот эти свои восторги поставьте слева, а справа – то, что туда еще и нам как-то попасть надо… с финнами было бы проще. Еще два плюса сразу: подлинность документа не вызывает сомнений – раз, и два – космическая съемка показывает в этом озере очень большую глубину, что подтверждает мнение нашего корреспондента о карстовом разломе… – Хотланд опять схватил трубку, пососал чуть-чуть, но прикуривать не стал, положил на место.

– Ваш финн говорит о локальных смещениях больших участков земной коры, на пару дней, а потом возврат их на место. Ну положим, это мы можем замерить, документировать. А дальше мы имеем полную чушь: доисторические ящеры. Я еще могу поверить в чудища, вроде Лохнесского, где-то, кто-то их периодически видит, поднимается шум… предположим, появляется чудовище, мы его фиксируем приборами, снимаем на пленку, на цифру… сладкие мечты… на этом миллионы можно заработать! Но, чтобы с доисторическим ящером можно было общаться? Он что? этот ящер, сам разговаривал или книжки с собой принёс? Чушь это всё! Этого не может быть! Минус! Вот такой жирный!

– Что мы теряем? Мы только проверим, правда это или нет. Вы знаете, шеф, я ведь сделал кое-какие расчеты… если верно, то что говорит этот финн, то разведка недр может стать точной наукой… а не методом тыка, как сейчас.

– Бросьте высокий штиль, Дик… А затраты? Еще посчитать нужно, во что это выльется. И потом, надо мной же смеяться будут!

– А мы – потихонечку – никто не узнает. Нам же много времени не надо – это же несомненный плюс: указана почти точная дата повторного появления…

– Вы уверены?

– Почти… Там было несколько дат… по две на век. Предыдущая попала на сгиб и смазана: то ли 1945, то ли 1954… а следующая срезана – есть только 20… Все расчеты во второй части дневника, но он, как вы знаете, утерян.

– А почему, неровные промежутки времени?

– Видимо, календарь не солнечный – Луна, планеты, звезды. Кстати финн сам попал туда не случайно, он имел какую-то предварительную информацию. Во всяком случае, дата 15 июня 1908 года ему была известна заранее.

– Стоп. Июнь 1908 года – что-то знакомое. Что-то вертится в голове. Сейчас, подождите…

Хотланд опять полез в компьютер.

– Вот – «Тунгусский метеорит! На реке Подкаменная Тунгуска, в Сибири, произошел мощный взрыв, уничтоживший 2000 квадратных километров тайги… осколки метеорита до сих пор не обнаружены». А сорок пятый год?

– Конец войны с Гитлером?

– Это еще и первые ядерные взрывы, Дик!

– Может быть, это не сорок пятый, а пятьдесят четвертый?

– Хрен, редьки не слаще – пятьдесят четвертый год – это термоядерный взрыв на атолле Бикини…

Хотланд опять ушел в дымовую завесу. На секунду ему стало страшно. Он совсем не был мистиком, и даже не особенно верующим человеком, но сейчас его окутало непонятное мистическое предчувствие. Он всегда выделялся быстротой соображения, и гордился этим, однако, не смотря на его задумчивый вид, ни одной логической мысли в его голове не было – вся внутренняя работа происходила на уровне подсознания. На поверхности болталась лишь одна невысказанная фраза: «А что же тогда нас ждет в этом году?». Из этого состояния его вывел Дик, которому прискучило молчание.

– Плюсов пока больше, шеф.

– Брось ты эти плюсы и минусы… уговорили… что-то мне подсказывает, что это может оказаться вполне серьезно. Поезжайте! Завтра начнем подготовку.

Дик встал и направился к двери.

– Вернитесь, Дик. Сядьте! Если уж мы ввязываемся в это дело, то я не хотел бы, чтоб между нами остались недомолвки…

Он выдвинул кресло из-за стола и сел, рядом с Диком.

– Я уже стар, Дик, во всяком случае не молод… Вам с вашей невестой сейчас непросто в это поверить, но я тоже когда-то был молодым…

– Ну, что вы, шеф…

– Не надо, Дик, я сам относился к старшему поколению так же, как вы сейчас. Я не понимал, почему они все такие консерваторы, или что-то вроде того… Теперь понимаю. Общественное мнение, Дик. Общественное мнение… оно сильнее нас – боязнь показаться смешным, затыкает нам рот. Миром правит посредственность, она заставляет восхищаться общепризнанным и отрицает все новое. Почему травили Галилея? сожгли Джордано Бруно? Церковь тут не при чем – она только инструмент… Их идеи не согласовывались с общепринятым мнением… На самом деле, и мнения то никакого нет – есть «комильфо», привычка, маска. Вы понимаете меня?

– Признаться, не совсем…

– Попробую объяснить понятнее… Чему учат в школах? в университетах? по телевидению? везде… В общем виде? В общем виде, как формула это выглядит так: «Ребята, мы уже знаем о Мире всё. На карте нет белых пятен. Осталось лишь уточнить кое-какие детали». Я прав?

– Пожалуй.

– А на самом деле, ни черта мы не знаем о Мире. Вот, хотя бы… самое простое – почему не гаснет Солнце?

– Ну… термоядерные процессы…

– Для того, чтобы происходили термоядерные процессы нужно одно из двух: либо подавать топливо извне, чего очевидно нет; либо изнутри, но тогда, масса Солнца будет постоянно убывать, чего тоже нет – мы бы это заметили за пятьсот лет измерений, хотя бы по изменению орбит планет Солнечной системы. Значит, почему не гаснет Солнце мы не знаем! А откуда мы, вообще, знаем массы Солнца, Земли и так далее – из законов Галилея и расчетов Ньютона. Пятьсот лет – это я, конечно, хватил, но четыреста лет прошло точно… А мы имеем картину Мира столь же умозрительную, как и догалилеевская картинка Птолемея и, появись сейчас новый Джордано Бруно… на костре его конечно не сожгут, но засмеют, зашикают, заткнут в угол… А что такое электричество, Дик? Какие-то электрончики, куда-то побежали… Да, не бегут никуда электрончики. Что такое электричество мы тоже не знаем, Дик, хотя и пользуемся им повсеместно. И наконец, самое интересное – что такое ЧЕЛОВЕК? Обратите внимание, Дик, все сложнейшие процессы, происходящие в нас с вами ОНИ объясняют с точки зрения химии… всего лишь простой органической химии: кислород – туда, углерод – сюда; здесь – адреналин, там – какой-нибудь фермент… Дик, а вы когда-нибудь ели мозги?

– Не понял… а… мозги? коровьи? Нет не ел.

– Ну хотя бы из косточки?…

– Нет, шеф.

– Я уже тоже не ем, но в наше время… Это довольно вкусно, Дик, но сейчас это не главное – мозги, Дик, что коровьи, что человеческие по химическому составу почти одинаковы. Я не помню точно – там очень мало белка – в основном, это жир и немного воды… Неужели вы думаете, что вот этот студень, который находится в наших головах рождает мысли? Этим студнем Шекспир создал Гамлета, а Эйнштейн свою эту… теорию? Не верю!

– Ну, а как же тогда? Чем же? Другого-то нет…

– Вот в этом-то и дело! Считайте, что мы с вами сейчас разыграли сценку – я Галилей, а вы – инквизиция! Теперь поняли мою мысль?

– Понял.

– Причем, это мои реальные убеждения, но я никогда не выскажу их публично, – Хотланд помолчал немного и продолжил уже более спокойным тоном, – Когда-то давно, в шестидесятые годы, был бум «летающих тарелок». Верней, началось это еще в пятидесятых, даже, может быть, в сороковых. Было много шума. Их постоянно где-то видели, сталкивались с ними, и даже общались якобы… создалась целая наука по их изучению – уфология. Правда, эти ученые сообщества больше напоминали секты. Вот эти уфологи сначала дружно бубнили о пришельцах из космоса, потом, где-то в конце семидесятых… во всяком случае, самые умные из них стали говорить о некоем, существующем на Земле параллельном мире…

– Уфология и сейчас существует и…

– Может быть – я не слежу за этим. Но, знаете, Дик, чем больше живешь на этом свете, тем больше сталкиваешься с непонятными, необъяснимыми явлениями… пересказать это почти невозможно – это какие-то намеки, подсказки неизвестно от кого и откуда, какие-то совпадения обстоятельств. Я не берусь это классифицировать и, так же, как все, не очень хочу даже задумываться над этим… но постепенно у меня сложилось убеждение, что на нашей планете действительно существует какой-то другой мир, параллельный нашему, человеческому… и не просто существует, а постоянно взаимодействует, а иногда и просто руководит событиями. И вот эта наша сегодняшняя загадка – из той же оперы…

– Но тогда нужно что-то делать! Не нам, естественно… Нужно привлечь ФБР, Пентагон… специалистов из НАСА. Нужно это уничтожить – это же угроза всему человечеству!

– Дик, вы сумасшедший? С кем вы собираетесь воевать? С судьбой… с Господом Богом? Или наоборот – с Сатаной? Боюсь, оружия не хватит.

Некоторое время Хотланд молчал. Молчал и Дик, он понимал, что его начальник сейчас совершенно искренен. Это было явлением настолько необычным, из ряда вон выходящим, что Дик растерялся. Хотланд даже внешне выглядел необычно – как добрый дедушка с внуком у комелька в морозную ночь. В такой ситуации еще одно, любое, хотя бы немного неверное словесное движение могло или обидеть шефа, или выставить его, Дика, в идиотском свете.

Хотланд встал и ушел к окну. Постоял немного, барабаня пальцами по стеклу. Когда он повернулся, это опять был прежний респектабельный человек с дежурной улыбкой на лице.

– Я прошу вас, Дик, забыть об этом разговоре… Во всяком случае, ни мне, ни, тем более, кому-либо еще, об этом не говорить.

– Конечно, шеф.

– А своей невесте можете передать, что с завтрашнего дня я её зачисляю в штат – пусть не опаздывает на работу. Всё… я вас больше не задерживаю.

2. С корабля на бал

В Москве, хорошая весна – это май, в крайнем случае, конец апреля. Но тогда еще не кончился март. При всем том, что зима была сиротской и почти бесснежной, под конец снегу подвалило, и он таял сейчас вперемежку с грязью, автомаслами и химическими реагентами, добавляемыми в снег московским правительством, в каких-то только ему (правительству) известных целях. Снег с этими реагентами становится липким и скользким киселем, разрушающим шины, обувь, деревья и кустарники. Но не нам судить о высших целях прогресса – правительству виднее.

Егор отпустил такси возле арки, ведущей во двор. С некоторых пор, эти старые «генеральские» дома в районе Сокола стали пользоваться большой популярностью. Новые жильцы, активно улучшая свой быт, загородили все проходы во дворы металлическими решетками и воротами, хорошо хоть не бетонными блоками, как на окраинах.

Егор Градов не был дома года четыре, и для него это было внове. Впрочем, полгода назад он заезжал сюда на полчаса после похорон родителей, но видимо был в таком состоянии, что никаких изменений здесь не заметил.

Выходя из машины, он поскользнулся и выругался, эта скользкая каша под ногами была также непривычна, как ворота под аркой. Он протиснулся в узкую калитку. Может, она и не была такой уж узкой, но ему мешали гитара в камуфляжном футляре и большая сумка через плечо. Выйдя во двор, он остановился, снял свою поклажу и закурил. Зажигалкой подсветил Командирские часы. Второй час ночи.

В советские времена двор был гораздо чище. Машин было мало, таких дорогих иностранных крокодилов и вообще не было. Но двор был как-то добрее, уютней. Или это только кажется? Егор посмотрел на темные окна своей квартиры и физически, где-то под нижними ребрами, ощутил свое одиночество в этом доме, дворе, в этом городе и в этом мире. Подморозило. В совершенно чистом небе слабо, по-городскому, светились звезды. В горах они не такие – ярче и как будто ближе, и видишь их гораздо чаще – ночи темнее. Егор поймал себя на том, что мысленно сказал: «У нас в горах», хотя родился и провел всю жизнь до службы здесь, в этом дворе. Новую волну тоски он погасил глубокой затяжкой и тут же насторожился, не сразу поняв причину.

В темноте арки взвизгнула женщина и через секунду она уже бежала мимо Егора, нелепо семеня ногами и жалобно причитая себе под нос. Следом за ней выскочил довольно крупный парень в черной шапочке, сдвинутой на глаза. Егор, еще не осознав до конца, что происходит, подставил ему ногу. Парень упал неудачно, плашмя, совсем, видно, не готов был к такому повороту событий. Шапочка соскочила у него с головы, оголив стрижку под ноль. Теперь ситуация стала примерно понятной. Надо сказать, вскочил этот скинхед довольно быстро со словами:

– Ты чё, мужик? – далее следовал примитивная матерная идиома, повторять которую неинтересно.

Егор не стал бить первым. Он нырнул под удар и свалил парня встречным апперкотом. Тот опять оказался на асфальте, теперь уже надолго. Заходя в темное пространство под аркой и, снимая с руки часы, Егор еще подумал, что немного перестарался, но тут рассмотрел в свете уличных фонарей, еще троих, очень похожих на первого. Они пытались достать мужчину, занявшего позицию в углу между решеткой и стенкой. Егор мысленно одобрил позицию защиты, но уже надо было помогать – мужчина явно слабел.

– Ей! Пацаны!… ку-ку… положение изменилось!

К чести нападавших нужно сказать, что ни один не убежал. Пришлось класть всех троих. Когда дело было кончено, Егор наклонился над поверженными противниками.

– Слабаки вы еще – тренироваться, тренироваться и еще раз…

– Спасибо вам.

Голос показался Егору знакомым, и он сразу обернулся.

– Бычок? Здорово!

Егор назвал «Бычком» солидного человека – Игоря Михайловича Мартьянова, исполнительного директора одной известной и очень уважаемой туристической фирмы. Дело в том, что сразу после школы Егор поступил в военное училище, а потом служил далеко от Москвы – то на Кавказе, то в Средней Азии; и весь этот пропущенный им период московской жизни как бы выпал из его сознания. Так бывает с людьми, он на этот миг как будто ушел назад лет на пятнадцать-двадцать, где вот это лицо прочно ассоциировалось с дворовой кличкой. Бычком Игоря Мартьянова прозвали лет в четырнадцать, с чего такая кличка прилипла к очень красивому мальчику из приличной семьи (дед его был ответственным работником ЦК, отец, естественно, тоже неплохо устроился) неизвестно, но, что самое странное, так же в детстве звали и его папашу, на которого Игорь был удивительно похож. Он старался не показывать виду, но все же обижался на друзей, и если уж они его видят быком, просил называть себя Бугаем, на худой конец Амбалом, но видно на это не тянул.

Сейчас он ни сколько не обиделся, даже наоборот, и обратился к старому приятелю тоже по дворовой кликухе:

– Здорово, Горыныч. Это ты? Откуда ты здесь взялся? Я уж думал мне того… копец! Откуда эти козлы взялись? не понял…

– Здравствуй, Игорь, – Егор обнял старого друга, повертел и принялся его тискать, – Драться научился, наконец-то… в армии, вроде бы не был… сидел, что ли?

– Подожди, шапка тут у меня где-то…

– У вас, что тут в Москве, все время так?

– Да нет, что ты… Это просто анекдот какой-то. Кому рассказать… Стой! А где Ольга? Бежим!

– Успокойся ты, с ней все нормально.

Егор не спеша, пошел за Игорем, прихватив по пути свои манатки. Спасенная Егором женщина сидела на ступеньках подъезда, уткнув лицо в ладони. Подбежавший к ней Игорь поднял её, прижал к себе.

– Вы же не знакомы? Это моя жена, Ольга… а это Егор, мой друг детства, и наш сосед сверху…

– Очень приятно, – Ольга было оторвала руку с платком от лица, но тут же вернула ее на место, вспомнив, что у нее, наверно, размытые глаза, – Спасибо вам…

– Ерунда, обращайтесь еще… всегда поможем.

– А где твоя шапка с шарфом? – это она уже Игорю.

– Шапку-то я так и не поднял, пойду…

– Подожди, пойдем вместе.

– А, я?

– Не бойся, второй снаряд в воронку не попадает.

– Мы быстро.

Не смотря на это заявление, поспешным передвижение друзей было не назвать. Возле второго подъезда, Егор вообще остановился, закуривая.

– Двор стал какой-то чужой.

– Что ты хочешь? Элита живет!

– Да, какая там элита… А раньше кто жил? Вот в этом подъезде три генерала, там… – Егор осекся, вспомнив, что его отец тоже был генералом, и снова почувствовал горечь недавней потери, – Ехал сейчас по городу… весь город чужой стал!

– Ничего, привыкнешь. А где этот… который здесь лежал?

– Там, наверно, – Егор показал на арку, – Пошли.

Когда друзья вернулись к арке, произошло первое, в какой-то степени, мистическое событие этой истории: шапка и шарф лежали аккуратно, на сухом месте, но никого из нападавших, только что не имевших признаков жизни, уже не было, как будто растаяли в воздухе.

– Испарились!

– Ну вот, а ты за них волновался.

Игорь нагнулся и собирался уже поднять свои вещи, но тут разглядел, что рядом с его вещами сидит большая белая птица. Не то чтобы от испуга, а скорей от неожиданности он отскочил в сторону.

– Ты видал это, Егор?

– Что там?

Птица наоборот, ничуть не испугавшись, вышла из темного угла на свет, прошлась немного, как бы разминая ноги, и внимательно поглядела на людей.

– Это что, чайка? – спросил Игорь, как сугубо городской человек совершенно не разбиравшийся в птицах.

Птица, как будто отвечая на этот крайне некомпетентный вопрос, издала громкий трубный звук, покрутила головой, после чего, грациозно расправила крылья и не спеша вылетела через калитку на освещенную фонарями улицу. Но улетела она опять не сразу, а сначала исполнила что-то вроде мертвой петли и, протрубив еще раз в нижней точке этой фигуры пилотажа, уже окончательно набрала высоту и скрылась из глаз.

– Это ворон, только почему-то белый.

– Точно, – подтвердил Игорь, – Белая ворона. Альбинос. Ты помнишь, чучело было в кабинете биологии? Но та была меньше.

– Ворон – это не муж вороны. Это совершенно разные птицы.

– Бог с ними, с птицами. Пойдем, Ольга ждет.

Пока Ольга приводила себя в порядок, ребята успели уже опрокинуть по паре стопок под огурчик. Они оба были возбуждены и от драки, и от встречи, только по-разному: Игорь суетился, пытаясь что-то поставить на стол из посуды, достать чего-нибудь из холодильника, при этом, болтая без умолку и подхихикивая, что обычно ему было не свойственно, а Егор его практически не слышал; он смотрел сквозь это всё улыбающимися глазами, отвечал односложно и кивал невпопад.

Ольга появилась в ярком замысловатом халате, больше напоминающем бальное платье. Она подкрасилась и как-то хитро не до конца распустила свои красивые светлые волосы и получилась вроде бы и по-домашнему, а с другой стороны – палец в рот не клади. Егор залюбовался – он давно не видел европейских женщин в домашней обстановке, да собственно, и домашней обстановки в нашем понимании тоже. Егор любил азиаток, но любил появляться к ним на один вечер, максимум до утра. Они были тихие и ласковые как кошки в своих комнатах без мебели, даже вместо кровати чаще всего было что-то среднее между матрасом и одеялом, постеленное прямо на пол, одним словом – «половая жизнь». А тут была добрая, домашняя, довольно высокая натуральная блондинка, с прозрачной кожей и голубыми глазами.

– Ты что хихикаешь? – сразу наехала она на мужа, – жену чуть было не изнасиловали, а он хихикает.

– Ее все пытаются насиловать, то в такси, то в метро…

– Да! Один ты только…

– Этот вряд ли стал бы… это делать, – Егор решил вмешаться в этот скользкий для супругов разговор, – это были скинхеды… так называемые, – он повернулся к Игорю, – они тебя за иностранца приняли.

– Точно! Он мне французские стихи читал.

– Для них – что французский, что арабский, что еще какой, – они русским-то не владеют, – говоря это, Игорь наливал водку, – Ну!…

– Подождите немножко, не гоните, я сейчас уже, – Ольга за разговором успела привести стол в полный порядок: кроме салата и нарезок, появились дымящиеся котлеты с хитрым овощным гарниром и горячим соусом, – Двигайтесь ближе…

– Мне ближе некуда.

– Я не тебе – я гостю…

– Тогда, слишком официально…

– Мы брудершафт не пили.

– Сейчас и выпьем. Ну… за встречу! Теперь целуйтесь.

Ольга, еще не успевшая сесть за стол, подошла и смачно поцеловала Егора в губы. Губы у неё были мягкие, неинтересные. Егор сразу уткнулся в тарелку. Какая ему разница, какие у кого губы. И вообще, он не ел уже часов двенадцать – шоколадка под коньяк в самолете – не в счет.

– Ты насовсем прилетел?

– Не… – у Егора был полный рот и он просто покачал головой.

– Ты ешь, ешь, мы-то только из гостей… я молчу.

Однако, молчать он долго не смог.

– И куда, если не секрет?

– Наверное, в Карелию, еще точно не знаю.

– «Особенности национальной границы»? Кстати, ты как вообще, в пограничники попал? ты же, вроде, десантником был?

– Знаешь что, Игорь, давай не будем о грустном, – Егор отложил вилку в сторону, – Мне многое не нравится, что сейчас происходит, но я дал присягу и должен служить этой стране…

– Дай поесть человеку! – вмешалась Ольга.

– Нет, я всё… спасибо.

– А по рюмочке?

– Конечно!

– Давай… Ты меня прости, это не мое дело, как бы… а что у тебя квартира пустует? Сдавать бы мог… деньги бы получал хорошие.

– Тысячи две или три… баксов, – подала свой голос Ольга.

– Ну, это если евроремонт сделать…

– Еврейский ремонт? Это, как у вас примерно?

– А что, плохо?

– Хорошо… хорошо вы перегородку убрали – столовая получилась…

– Гостиная.

– Вам видней.

– Я серьезно – могу тебе помочь клиента найти.

– Ты что? как это сейчас называется? риэлтор?

– Нет, мы с Оленькой работаем в одной крупной турфирме…

– Это вы зря. Работать вместе – последнее дело. Я из-за этого развелся.

– Типун тебе на язык… А насчет квартиры, всё просто – есть у меня знакомый, хороший мужик, квартиру ищет.

– Нет.

– Тебе что? Деньги не нужны?

– Денег мне хватает… ты вряд ли поймешь… я офицер, а не ростовщик… или там рантье какой-нибудь. У меня из вещей-то вон – сумка да гитара, и больше мне не нужно. Не Шакьямуни, конечно…

– Извините, в целях повышения образованности – шакья-что? Игорь ответил сладеньким голосом:

– Шакьямуни, Оленька, это одно из имен Будды, которому вообще никаких вещей было не нужно.

– Так… я пошла спать.

– Подожди, завтра ж воскресенье – выспимся. Горыныч возьми гитару, будь другом.

– Уговорил.

Егор вышел в прихожую, где оставил свои вещи. Он с удовольствием на короткое время остался один. Разговор не складывался. Причем, это явно чувствовали все трое. Какими бы друзьями вы не были раньше, но разойдясь в стороны, и встретившись через длительный промежуток времени, вы так или иначе почувствуете, что встретились, собственно, с чужим человеком. Умом вы готовы к радости и избытку чувств, а слова не сходятся не смыслом не интонацией. Егор с удовольствием вообще бы ушел к себе, однако, он вернулся с уже расчехленной гитарой и большой среднеазиатской дыней.

– Я совсем про неё забыл. Вот эта дыня в вооруженных силах называется – торпеда. Оля, помой, пожалуйста… а ты наливай… а я буду играть.

Он довольно быстро подстроил гитару. Это была хорошая испанская гитара с мягким и сочным звуком. Играть он действительно умел. Гитара в его руках запела что-то тревожное, сначала тихо, потом все громче и громче. Потом от форте опять вернулась в пиано и снова поток звуков стал нарастать и так продолжалось достаточно долго и не хотелось, чтобы это заканчивалось, но последний аккорд прозвучал и струны стихли.

– Ты превзошел сам себя. Что это было?

– Бетховен, Людвиг Ваныч, в переложении ныне здравствующего соавтора.

– Нет, правда?

– Правда. Это – третья часть Лунной сонаты. Первая – почему-то в хитах, а вторую и третью не все знают, но мне третья нравится больше всех. Я нашел ноты для гитары, но сыграть это оказалось не просто… Представляете? Длинными зимними вечерами, где-нибудь на заставе или в отряде, человек мучает гитару… Печально, но факт – делать особенно нечего. Выбор занятий небольшой: с одной стороны, пьянка, бабы и карты; с другой – музыка, книги…

– Ты выбрал – второе.

– Я выбираю всё вместе и много. Вот послушайте я сегодня, подъезжая к родному дому, детство вспомнил и одну свою старую песню, – он прошелся по струнам и запел:

На старой фотке – помятый край

Веселый мальчик – забытый рай.

Фотограф верно увидел суть,

Из детства в небо уходит путь.

Блестящей струйкой течет вода

По детской мельнице…

Пройдут года…

Мечтай мальчишка об облаках,

Не будь игрушкой ни в чьих руках.

Черное, белое… Вещий страх.

Мелодия у него получилась какая-то из пятидесятых годов прошлого века, действительно, как пожелтевшая черно-белая фотография или старая, потертая пластинка.

На щечках ямочки, вода с колес,

Штанишки – лямочки на перехлест.

На подоконнике – калейдоскоп,

Юла усталая с разгону – хлоп…

Калейдоскопом жизнь с тех пор была,

Волчком крутилась моя юла.

Вся жизнь рулетка – забудь расчет,

Поставь монетку – поможет черт.

Красное, черное – чёт, нечёт.

Рулеткой русской сложилась жизнь,

Колеса мельницы катились вниз.

Затвора лязганье – пустой щелчок.

Матерым волком стал мой волчок.

Флажков веревочку порвать пора,

И ну их к черту. Вся жизнь игра.

Вся жизнь рулетка – забудь расчет,

Поставь монетку – поможет черт.

Красное, черное – чёт, нечёт…

Ольга, пристроив подбородок на руки, сложенные на столе, смотрела на мужчин, переводя взгляд с одного на другого и сравнивая. Егор сначала ей показался простоватым, особенно в сравнении с классически красивым, хоть и привычным, как тапочки, Игорем, но сейчас глаза Егора ушли куда-то в бесконечность и лицо как бы засияло. Довольно высокий рост Егора, склонившегося над гитарой, сейчас не бросался в глаза, но взгляд… Или это торшер создавал такую подсветку, вроде нимба на коротко стриженой голове. Погоны стали похожими на старинные эполеты, а случайная тень – на залихватские гусарские усы. Ольга поймала себя на предосудительных мыслях.

Естественную тишину после песни нарушил Игорь:

– Это не Шакьямуни – это, скорей Фридрих Ницше.

– Ну уж, только не Ницше, – отложив гитару в сторону, ответил Егор.

– Если пошла философия, то и я пойду… – (от греха) додумала Ольга уже про себя.

– Спокойной ночи! Оленька, иди, ложись.

Игорь с Егором расходиться не собирались. Постепенно, под действием выпивки или гитары нескладность разговора выправилась и они просидели всю ночь. Когда Егор тяжело, с трудом преодолевая ступеньки, поднимался к себе – было уже светло.

3. Против всех

В аэропорту «Кеннеди» не смотря на огромное количество самолетов, прибывающих и отбывающих, кажется, никогда не бывает много народу – он как-то рассредоточивается. Когда ваше такси подъезжает к паркингу, какие-то ребята в униформе, размахивая руками, начинают командовать вашим водителем и выпихивают его с площадки так быстро, что можно не успеть забрать чемоданы. Потом попадаешь в неясных размеров помещение, где, видимо, и происходит рассасывание людей по разным терминалам, или как они там называются?

Впрочем, как и в большинстве других аэропортов мира, разница между прилетом и отлетом огромная. Когда прилетаешь в Нью-Йорк, прямо из самолета попадаешь в какие-то мрачные катакомбы, где за ограждением сидят очень бдительные люди, без какой-либо униформы: то ли пограничники, то ли таможенники. Они поставлены там для того, чтобы не пропустить на территорию Соединенных Штатов лишнюю банку соленых огурцов или там – шмат сала, и вообще, оценить, не ошиблись ли в посольстве, выдав вам въездную визу. Могу поделиться личным опытом: в качестве приветствия вместо слов «хай» или «хау дую ду» или, не приведи господь «здрассьте», следует употреблять слово «шалом». От этого волшебного слова лица блюстителей светлеют, в глазах появляется отражение тонкости понимания вопроса, и вас довольно быстро выпускают на волю.

Пройдя этот кордон, вы попадаете на площадь, к паркингу, где парни в униформе быстро-быстро выпроваживают машины…

Наша героиня, та самая «крези» Энн и её друг Дик быстро выгружали вещи из минивэна. Это были какие-то деревянные ящики, коробки и проч.

Была уже середина июля. Алекс выполнил свои обещания довольно быстро. В Москве их ждали – должны были встретить и проводить в Карелию. Подготовка экспедиции заняла около трех месяцев, что объективно можно считать очень оперативным, хотя Энн была другого мнения – ей казалось, что прошла целая вечность, но это не удивительно, с её рапидным темпераментом.

– Ты всё выгрузил, Дик?

– Да, по-моему, всё…

– А где твой чемодан?

– Вот он.

– Это мой чемодан, ты не всё взял из багажника.

Машина, подгоняемая униформистом, уже набирала скорость.

– Стоп!… стойте! Стойте! – Энн, крича это, еще и притоптывала ногой, но эта строгость не возымела действия, в машине её очевидно не слышали и тогда, она перенесла огонь на объект более доступный, – А ты чего стоишь, руки расставил? Делай же что-нибудь!

Дик, действительно расставил руки, верней, он задумчиво хлопал своими длинными руками себя по бедрам. Услышав призыв подруги, он сорвался с места и побежал за машиной. Руки его по инерции продолжали хлопать и поэтому, со стороны он стал похож на петуха, который, разгоняясь, помогает себе крыльями. Бессмысленность погони была очевидна, единственный вариант был – связаться с провожавшим их водителем по телефону – что тут же и сделала Энн. А Дик, убежал совсем недалеко: переходя на полосу автомобильного движения, он неудачно наступил на бордюр и упал.

Когда минивэн, сделав круг, вернулся к исходной точке, здесь начиналась «катастрофа». Перегородив всё нормальное движение, возле упавшего Дика, уже стояли: большая пожарная машина, реанимобиль и полицейская машина; все с включенными световыми и звуковыми сигналами. Как выяснилось, Дик упал не совсем удачно – у него образовался закрытый перелом ноги и на некоторое время он даже потерял сознание от болевого шока.

Быстро подъехавшие врачи знали свое дело: они сделали обезболивающий укол, наложили шину и всё остальное, что положено в таких случаях. Через несколько минут пострадавший уже улыбался, но о том, чтобы продолжать путешествие не могло быть и речи – уложенного на коляску Дика, уже везли к машине. Он смущенно говорил, державшей его за руку, Энн:

– Прости меня… я испортил всё дело… всё срывается, Бог мой! Это могло стать нашим взлетом… прости меня! Наверное, это судьба! Это мистика… Я почти сразу заметил – все, что связано с этим делом… мистика какая-то.

– Тебе сейчас нельзя волноваться… не волнуйся. Не волнуйся за меня.

– Не понял? Ты что решила?

– Я решила лететь, не смотря ни на что. Такой шанс представляется раз в сто лет, максимум, два раза. Я не могу отказаться…

– Тогда я лечу с тобой, – Дик рванулся с коляски, но тут же опять потерял сознание. Энн с санитаром уложили обмякшее тело на место. Дик, почти сразу, пришел в себя. Он почувствовал поцелуй в щеку и услышал шепот:

– Ну, вот видишь? Тебе нельзя. Не переживай телефон у меня всегда с собой будем общаться постоянно…

– Но ты не представляешь, что это за страна… Там же… Кто тебя защитит в случае чего?

– Мир не без добрых людей, – сказала Энн по-русски.

– Что?

Она перевела на английский и добавила:

– Не забывай, что у меня русская бабушка, и я знаю язык… а язык до Киева доведет…

– До какого Киева?

Впрочем, этот вопрос он задал уже из-за закрывающейся двери медицинской машины и ответа не услышал.

Пока Дику оказывали первую помощь, и подойти к нему всё равно не было возможности, Энн поменяла чемоданы и сдала вещи носильщику, поэтому, как только затих рев сирен отъехавших спецмашин, она, не оглядываясь, поспешила на посадку. Времени оставалось мало.

В какую авантюру она ввязалась Энн начала понимать только в самолете. Ей стало страшно. Каким бы неловким не был Дик, он был своим, почти уже родным человеком. Он был бы рядом, она могла бы им командовать, в мире была бы гармония, а теперь… Почему-то выплыли из памяти телевизионные передачи про Россию: эти грязные улицы, где бродят бандиты и проститутки, разбитые дороги, взрывы в метро, захваты заложников. Если верить передачам, то в России более или менее сносно только в Большом театре и в Кремле, потому что туда никого не пускают. Мысли эти были явно запоздалые – самолет, уже оторвавшись от земли, резко набирал высоту.

Родиной Энн была «одноэтажная Америка». Её родители имели дом в Нью-Джерси, недалеко от поселка Разина, где жила её бабушка, рано потерявшая мужа. Америка – страна иммигрантов, которые иногда ассимилируют в местном населении, но чаще, живут национальными колониями, особенно в больших городах и рядом с ними. Это – городские кварталы, или поселки за городом, итальянские, еврейские, негритянские (простите, я хотел сказать – афроамериканские), русские, армянские, калмыцкие и т. д. Поселок, где родилась и жила, до окончания школы Энн, был смешанным, то есть стопроцентно американским. Отец её был врачом в местной больнице, мать работала там же сестрой милосердия, но со временем, переквалифицировалась в домохозяйки. В школу Энн возил желтый автобус, а во время каникул, её отправляли к бабушке, где стояли две русских церкви с колокольнями и, вообще, бытовой уклад считался русским.

Энн с детства была пытливой девочкой – она не стеснялась задавать вопросы и, что самое главное, всегда внимательно слушала ответы. Училась всегда хорошо, много читала, в том числе и на русском. Американская жизнь приучает к самостоятельности, что, безусловно, нужно отнести к достоинствам этой страны. В старших классах Энн подрабатывала в кафе и на бензоколонке, имела свои деньги, а когда получила приглашение из Бостона на учебу, собралась и уехала. Тут началось её самостоятельное существование, о котором она давно мечтала.

У нас, в России, большинство людей узнают американскую действительность по изделиям Голливуда и уверены, что пить, курить и говорить американцы начинают одновременно, где-то, если не в начальных, то в средних классах школы. На самом деле – это не так. Америка, весьма пуританская страна, особенно это справедливо в маленьких городках и поселках. Энн отправилась в Бостон весьма девственной во многих жизненных вопросах.

Главная суть человека, больше всего, видна из того, как он использует свою свободу. Поселившись в Бостоне и, обретя, наконец, эту самую свободу, Энн почти всё время посвящала учебе. Она, конечно, имела друзей, ходила на «пати», попробовала марихуану – не понравилось. Она выбрала себе мальчика, как охотник выбирает себе жертву, среди стада оленей, как ученый планирует и ставит эксперимент, описывать который здесь нет никакой необходимости. Этот эксперимент надолго отбил у неё желание общаться с противоположным полом. И вообще, основная радость и горе её жизни, заключались в том, что она жила «от ума» – сначала подумает, потом сделает. Вроде бы хорошо? Но дело в том, что если то, что она задумала, не сбывалось, это доставляло ей невыразимые муки.

Дика Энн повстречала уже в Нью-Йорке, где обосновалась после учебы. Она давно и страстно хотела устроиться в Нью-Йорке – она не мыслила счастья вне огромного города. Родившихся в деревнях, почему-то тянет в большие города (и наоборот). Наверное, поэтому, на самый верх выбиваются по большей части провинциалы.

Дик выглядел нескладным, не приспособленным к жизни, о нем надо было заботиться, направлять его куда надо, отчитывать, в случае необходимости, что, при кипучем характере Энн вполне годилось, чтобы удовлетворить потребности души. Она привела его к себе, уложила в свою постель и назначила женихом. Это была, хоть и странная, но гармония.

И вот теперь, гармония разрушилась.

Она представила себя одну, маленькую и беззащитную в этой огромной диковатой стране, которая была, правда, родиной её предков, но осознать это, почувствовать было не так легко. Она откинулась в кресле и закрыла глаза. Ей представлялась сибирская тайга, степи, покрытые снегом, и еще, почему-то лошади и собаки. Это был еще полусон, когда гипнотические образы еще мешаются с реальностью. Энн неудобно повернулась и поняла, что засыпает и открыла глаза, как если бы вынырнула из колодца на белый свет, но грезившиеся ей образы, продолжали стоять перед глазами: две красивые красные лошади с черными длинными гривами и пышными хвостами до земли, укрытой чем-то белым, похожим на облака под крылом самолета. На круп передней лошади прилетает и садится большая белая птица, похожая на ворона, только почему-то белая как снег. Лошадь не обращает на птицу никакого внимания, но вокруг неё бегает с лаем большая дворового вида собака, пытаясь устранить непорядок. А птица с высоты своего положения разглядывает собаку умными глазами и покачивает головой, как бы говоря: «Суета сует и всяческая суета». Энн провела рукой перед собой, отгоняя виденье, и опять закрыла глаза. Через минуту-другую, Энн уже сладко спала, уткнувшись лбом в мягкую обшивку рядом с иллюминатором, за которым, далеко внизу, сверкал под вечерним солнцем огромный Океан.

4. На родине предков

Шереметьевский аэропорт оставил не самое лучшее впечатление в жизни Энн Шертли. Но надо понять и таможенников – багаж американской туристки больше чем наполовину состоял из непонятных коробочек с электроникой. Ребята решили, что столкнулись или с изощренной контрабандисткой, или простоватой шпионкой из ЦРУ. На помощь таможеннику, производившему досмотр, пришли двое товарищей, которые чуть позже вызвали начальника, тот по телефону пригласил пограничников, те в свою очередь призвали симпатичного мужчину в штатском из соответствующего учреждения. Так могло дойти и до представителя посольства Соединенных Штатов и вообще Бог знает до чего, однако все неожиданно устроилось. Энн догадалась позвонить встречавшему её в аэропорту представителю туристической фирмы, некоему Игорю Мартьянову (уже знакомому нам), тот появился почти сразу, увел куда-то пограничного начальника, вернувшись, предъявил какие-то бумаги мужчине в штатском, в результате последний тут же откланялся и удалился, вслед за ним рассосались и остальные. Путь в страну предков был свободен.

В то же время, это в целом неприятное событие имело и приятную для Энн сторону – Игорь взял на себя все дальнейшие хлопоты с багажом. Энн, памятуя о происшествии в Нью-Йорке, продолжала беспокоиться до тех пор, пока все вещи не были уложены в машину. Это был новенький микроавтобус европейского производства с большим туристическим салоном. Игорь представился исполнительным директором фирмы, поэтому Энн ожидала увидеть еще и водителя, но за руль сел сам директор. Энн устроилась впереди, пристегнулась ремнем безопасности и приготовилась к новым впечатлениям. Игорь, к удивлению Энн, ремнем пользоваться не стал, хотя сразу по выезду из зоны аэропорта, набрал очень большую скорость.

Приятное солнечное летнее утро не омрачалось обилием машин – дорога здесь была почти пустая. Вдоль дороги, за мелькающими рекламными щитами, уходили назад поля с перелесками, непривычные глазу постройки; но, в целом, пейзаж не очень отличался от американского, если не считать какой-то общей запыленности и плохого качества асфальта. Однако, свернув влево, на основное шоссе, они сразу попали в пробку. Микроавтобус застрял в правом ряду у самой обочины. Стоявший слева большой грузовик обдавал их черным дизельным дымом, водитель грузовика, видно от скуки, периодически нажимал на газ. Справа – легковые машины протискивались по грунтовой обочине, поднимая облака пыли. Окна микроавтобуса были плотно закрыты, работал кондиционер, но автомобильный перегар пробирался через все фильтры и, хотя это было невозможно, Энн казалось, что на зубах скрипит песок.

Игорь не обращал на все это внимания. Он был весел, и все время что-то говорил. Сейчас он ей рассказывал о том, как ему удалось освободить её с таможни:

– Просто анекдот какой-то… Пограничников предупредили о вашем багаже. С пограничниками у нас, вообще, договоренность на самом высшем уровне – нам же в погранзону вас еще доставлять… но это же Россия… они вас не узнали. Перепутали.

– Скажите, Игорь, а не проще было бы заехать сразу к озеру со стороны финской границы?

– Я ж это сразу и предлагал. Вы бы прилетели в Хельсинки – оттуда до места километров триста – четыреста… а от Москвы – больше тысячи. Но это же Россия – здесь все через ж… э… через Москву всё делается. Наш бюрократический аппарат неисповедим, как пути господни… я так думаю, вас не хотят показывать в финской погранзоне… как будто вы там и не были вообще…

В этот момент Игорь увидел, что обочина пуста. Он резко крутанул руль и дал по газам.

– Я прошу прощения за это варварство… но иначе мы тут до вечера простоим.

Машину на обочине сильно болтало из стороны в сторону, но они все же продвигались вперед, не так, правда, быстро, как хотелось бы, потому что периодически и этот незаконный ряд вставал. Когда прекращалась болтанка машины, Энн незаметно, из-под затемненных очков, разглядывала своего попутчика, внешность которого её привлекла еще в аэропорту. Это был очень красивый мужчина лет тридцати, может – чуть меньше. У него было лицо голливудского киноактера. «Ему бы играть ковбоев с Дикого Запада». Четко очерченное лицо было и не бледное и не смуглое, каждая его деталь была отделена от другой особой линией, похожей на морщину, но это были не морщины, а что-то другое. Так же, как и ямочка на подбородке – у некоторых мужчин бывает ямочка на подбородке сильно импонирующая женщинам, правда, Энн эти ямочки терпеть не могла, но тут это смотрелось красиво: ямочка вроде бы и была, но, как бы её и не было, потому что она имела прямоугольную форму и появлялась только иногда, при особом положении губ. «Нет, это скорей лицо римского патриция» – решила Энн и спросила:

– А куда мы едем, Игорь? Вы меня с программой не ознакомили…

– Прошу прощения от имени фирмы. Обычно мы распечатываем программки на красивых бланках, но с вами не тот случай… некоторые пункты программы мы никак не можем фиксировать письменно, вы понимаете? Да и программа простая – я сейчас вас устрою в гостиницу, а завтра вы на этой машине, по этой же дороге поедете в обратную сторону, – он показал большим пальцем назад, – С вами будет водитель и э… и экскурсовод – хорошая женщина, опытная… поедете в Карелию на ваши озера.

– Завтра? Я не поняла – завтра? Почему завтра?

После этой её жалкой реплики произошло то, о чем предупреждают все умные люди – она проболталась. Говорят же: хочешь сохранить секрет – не доверяй его женщине; или грубее: что знает женщина – знает свинья. Есть еще много поговорок на эту тему, поэтому, не будем судить её строго.

Перед отъездом, они с Диком дали Хотланду святую клятву, что ни одна живая душа не узнает о реальной цели их путешествия. Была даже придумана специальная легенда для особо любопытных: они, де, занимаются сейсмическими измерениями в карстовых разломах, так как в связи с глобальным потеплением резко увеличивается возможность возникновения новых вулканов. Особенно это возможно на Карельском перешейке, Новой Земле и на восточной оконечности Кольского полуострова. Причем, на посещение последних двух пунктов были даны официальные запросы, на что сразу же был получен категорический отрицательный ответ, ну, то есть, ни под каким видом. Ну и хорошо, нет, так нет, поэтому они проведут измерения хотя бы здесь, в Карелии. Дескать, всем же лучше будет, в случае чего. Вполне правдоподобная легенда.

И вот теперь, первое, что сделала Энн в России – она разболтала «первому встречному» (причем в буквальном смысле этого выражения) всё, о чем обещала молчать: и об экспедиции финна столетней давности, и о его дневниках, и о ящерах с информацией о том, что Земля устроена совсем не так, как мы считаем. И о том, что известны точные даты их появления и, что эти даты как-то таинственно связаны с особо мощными взрывами, и, вообще, всё, что они с Хотландом изучили и продумали по этому вопросу.

То, что Энн проболталась, не удивительно – удивительно то, что Игорь во все это поверил. И не только поверил, но и принял гибельное для себя решение ехать с ней в Карелию. Решение его требует пояснений: дело в том, что Игорь, хоть и имел внешность супергероя, но всегда был трусом, ясно осознавал это и почти не стеснялся этого, даже в детстве. Однако, в тот памятный весенний вечер, когда на него напали скинхеды и, откуда ни возьмись, появился Егор, приятель из детства – недостижимый для Игоря идеал храбрости, что-то вдруг изменилось – страх пропал. Первой это заметила жена, когда утром по привычке решила устроить мужу головомойку за бессонную ночь – она только встретилась глазами с его взглядом и всякая охота ругаться пропала. Игорь по-другому стал заходить к начальству, по-другому стал водить машину. В нем поселилась какая-то сила, которая проявлялась исподволь, в разных мелочах, и вот сейчас эта же сила позвала его. Это было главной причиной, но были и другие разрозненные и, вроде бы не зависящие друг от друга причины, вдруг объединившиеся в одно целое. У него в голове как бы замкнулась цепочка, отдельные звенья которой валялись до этого без дела. Выглядели эти звенья примерно так:

Они с Ольгой собрались в отпуск, но куда именно ехать еще не понятно;

За границу ездить надоело;

В Карелии очень красиво;

В том самом погранотряде служит Егор;

Шофер микроавтобуса с сегодняшнего дня уволен за пьянку и, кого послать вместо него, совершенно неясно, да и с экскурсоводом проблемы;

За поездку будут неплохие деньги – Ольга согласится поехать и с удовольствием;

Очень интересно посмотреть на всю эту фантастику…

Всё. Цепочка защелкнулась. Игорь позвонил шефу – долго уговаривать того не пришлось, шеф уже числил Мартьянова в отпуске и не рассчитывал на него по работе, деньги пообещал перевести на кредитный счет, а карточка у Игоря всегда с собой, поэтому «счастливого пути». На вопросительный взгляд Энн Игорь ответил:

– Едем… едем сегодня, но нам все равно придется заехать в Москву – надо взять экскурсовода. Мы, собственно уже в Москве, нам совсем рядом – на Сокол. Неужели совсем не хочется Москву посмотреть? Кремль там… Третьяковка?

– Хочется, но это на обратном пути. Сначала – дело.

– И то…

Ольга собралась на удивление быстро. Надо сказать, собирать-то особенно было нечего – она побросала в сумки всю спортивную одежду, свою и мужа, немного бельишка и гигиенических средств, как будто на дачу к родителям. Сложней оказалось подготовить комплект походной косметики – здесь пришлось проявить изворотливость, но и с этим решилось. Светских раутов не намечалось, но одно вечернее платье она, все-таки положила. На всякий случай. Одним словом, пока Энн принимала душ и происходило кофиепитие, в котором Ольга тоже умудрилась принять участие, она уже была полностью готова.

Была еще первая половина дня. Выезд из Москвы оставался достаточно свободным – ехали медленно, но ни разу не стояли. За Москвой долго тянулись пригороды перемежаясь лесами и полями (Энн очень понравилось название поселка «Черная грязь» она аж запрыгала от восторга).

Ольга, на самом деле взяла на себя обязанности экскурсовода – она почти постоянно что-то рассказывала и показывала, но Энн по-настоящему запомнились только: дом Чайковского в Клину и великая русская река Волга, которая оказалась здесь не такой уж великой, широкой и мощной, как представлялось из-за океана. Чем дальше они отъезжали от Москвы, тем больше вырастала скорость их передвижения, и тем хуже становились дороги. Тем не менее, Энн к этому скоро привыкла и перестала обращать внимание.

По дороге они несколько раз останавливались в трактирах, где их довольно вкусно кормили. Тревоги Энн по поводу варварской страны почти рассеялись, и главным неудобством дороги стало отсутствие ватерклозетов – в трактирах были выгребные ямы, закрытые сверху дощатыми сооружениями, а на заправках, почему-то вообще ничего такого не было. Но Энн решила не обращать внимания на мелочи – она приготовилась уже жить в палатке на озере, а там придется обходиться кустами.

Санкт-Петербург они объехали стороной и к ночи вышли на Мурманскую дорогу. Правда, настоящая ночь осталась сзади, на юге, там было темно, а вся северная половина неба впереди была светлой. По бокам стояла не ночь, а, скорее, плотные сумерки. Игорь въехал на огороженную стоянку, к бревенчатому теремку и объявил, что здесь они заночуют.

Теремок оказался вполне подходящим. Первый этаж состоял из столового зала и подсобок, а на втором – располагались три гостевые спальни с холлом. В зале их встретила хозяйка, средних лет женщина, с улыбчивым простоватым лицом. Когда она узнала, что гости собираются не только ужинать, но еще и ночевать, разулыбалась еще больше. Она сводила их наверх: супругам предложила довольно большую комнату с двуспальной кроватью, а для Энн предназначалась комнатка поменьше, но очень уютная. Удобства, конечно, располагались на дворе.

Несмотря на позднее время, хозяйка предложила усталым путникам полный ассортимент горячих блюд, однако путники отказались, предпочтя овощные салаты и холодное мясо с хреном. За время путешествия Энн успела убедиться, что кофе в России варить не умеют, поэтому заказала себе чай. Игорь почти не ел и быстро ушел спать, но женщины, которые полдороги проспали в машине, доели всё, заказали еще и мороженного. Они успели подружиться и теперь тихо мурлыкали о своем, о женском.

В зале появилась молодая девушка, видимо, дочь хозяйки, до этого гремевшая посудой в подсобке. Чуть позже, появился и хозяин – он отвозил предыдущих гостей в соседний город. Они всей семьей сидели у телевизора – смотрели сначала новости, потом какой-то голливудский блокбастер. Энн отметила для себя странность: чем разнообразнее кажется этот вечный мир, и чем он становится доступнее, тем однообразней становятся люди – точно так же выглядела бы эта ночь где-нибудь в Оклахоме или на Мичигане, разница была бы в мелких деталях. Как бы в подтверждение её мыслей, зазвонил телефон, и Энн соединилась с Нью-Йорком. Дик говорил, словно из соседней комнаты – чисто и без помех. Его уже отпустили из госпиталя домой. Энн заверила его, что с ней все в порядке.

Игорь проспал меньше двух часов. Женщины только собирались расходиться, когда он спустился вниз и сказал что готов ехать дальше. Игорь действительно, выглядел посвежевшим и вполне бодрым. Ольга встретила это известие без энтузиазма, но Энн, только что не запрыгала от радости, что поделаешь – такой человек – она просто пока стеснялась в чужой стране, с чужими людьми, но дай ей волю, растрясла бы всех, вывернула бы на изнанку лишь бы все шло так, как она задумала. Ей не терпелось побыстрей добраться до места, поэтому Энн тут же выпорхнула из-за стола и вышла из гостиницы – за её сумкой пришлось подниматься Игорю.

На дворе было уже совсем светло.

5. Сладкий сон

Егор проснулся от дискомфорта. Не то чтобы имелось какое-то неудобство или ему что-то мешало, скорей наоборот – было слишком хорошо: слишком тепло, слишком мягко и до слюнявости уютно. Не мешало даже легкое похмелье, а как бы придавало шарма – изюминка эдакая. Выкарабкиваясь из сна, он постепенно начал осознавать, что лежит под одеялом на спине, на своем диване, что под тем же одеялом находится совершенно голая дама, голова которой с копной рыжих волос покоится у него подмышкой, а её большие упругие груди обнимают его левый бок. И как только он всё осознал и прочувствовал, сразу проснулся и вспомнил всё: эту даму он видел второй раз в жизни. Нет, сегодня уже – третий. Еще он её видел вчера и в прошлую субботу. «Так… утренний синдром – как её зовут? Зовут её Лида… да, Лида… Это же Лида!».

В прошлую субботу он утром уехал с заставы и провел полдня в отряде – ни столько дела, сколько пустой трёп – решил остаться в городе и уже ближе к вечеру зашел поужинать в кафе, рядом с домом, где он снимал маленькую квартирку. За соседним столиком что-то отмечали три девушки, верней две девушки и дама. Молодая дама. Почему-то сразу она ему запала в сознание как дама, не девушка, не женщина, а именно дама – во всей её фигуре и в движениях было что-то непреодолимо женственное, из романов прошлых веков. Из самого близкого по времени, такие дамы могли встречаться, если что у Чехова. По идее, самцы должны были кружиться вокруг неё роем, но этого не наблюдалось. Когда она посмотрела на Егора, он понял, почему этого не происходит – она обдала его таким холодом, такой неприступностью, что не очень настойчивый кавалер сразу бы спасовал. Впрочем, была еще одна причина – возле обычного мужчины в этом городе она смотрелась бы крупновато. Мужчины любят крупных женщин, но, к сожалению, смотрятся рядом с ними смешно. Когда Егор пригласил её танцевать, и они встали рядом, оказалось, что ростом они были одинаковы, правда Лида была на каблуках, но рост Егора – метр девяносто с мелочью.

Егор от волнения заказал еще коньяку, еще и еще раз танцевал с ней, и с третьего танца, уже совершенно откровенно предложил ей свою дружбу. Однако, танцевать-то она танцевала, а всё остальное пропускала мимо ушей. Егору даже не удалось её проводить, потому что за девушками пришла машина и увезла их в неизвестном направлении.

Когда дама вышла из непосредственного поля зрения, Егор почти сразу о ней забыл, во всяком случае, на следующий день и всю неделю он не вспомнил про неё ни разу. И вот, вчера, в этом же кафе, Витя Мишкин обмывал майорскую звездочку. Ордена и звания обмываются довольно шумно. Хороший человек обмываемый или плохой, не имеет значения – это праздник войскового братства, гусарская гулянка. Сдвинутые столы в темном углу кафе, звездочки в бокалах, шум, звон. И вдруг, кто-то кладет руку Егору на плечо, даже не на плечо – там колючий погон, а ниже – почти на грудь. Она. Дама. Лида.

– Белый танец, – и больше ничего не сказав, указала на средину зала.

Они танцевали вальс. Егор умел танцевать вальс. Научился еще курсантом под старую пластинку. В семье, как реликвия хранилась старая пластинка, называвшаяся «Под кленами»: «И в вальсе закружилися, играл на мостовой военного училища оркестр наш духовой». Лида заказала такой же приятный старый вальс. Егор был весел и в ударе. Кружась в вальсе, он держал её за талию и смотрел в глаза. Только глаза были другими, не такими отчужденными, как в прошлый раз – теплыми. Когда закончилась музыка, они так и остались стоять, обнявшись.

– Я принимаю ваше предложение, – тихо произнесла она, видимо, заранее заготовленную фразу.

– Почему? – выдал Егор, понимая, что глупей этого уже ничего не придумать.

– Потому что ты меня достал! Ты снился мне всю неделю, ты приставал ко мне каждую ночь! Но как только доходило до дела, ты разворачивался и уходил. Всё, хватит, отрабатывай!

– Что, прямо здесь?

– Как хочешь.

Они ушли сразу. Егор даже ни разу не оглянулся на стол, где остались его боевые товарищи.

Егор, потихоньку освободившись, встал и ушел в ванную. Егор не любил смотреться в зеркало, но, когда чистишь зубы, невольно утыкаешься в это приспособление. Из зеркала на него глянуло небритое и слегка помятое лицо, с зубной щеткой во рту – типичный русский Ванек – пришлось сразу бриться, чтобы хоть как-то примириться со своей внешностью. Возвращаться в комнату совсем раздетым Егор не решился – накинул халат, висевший рядом с полотенцем.

Уходя, Егор аккуратно поправил одеяло на своей даме, это он точно помнил. Сейчас же одеяло было сброшено – дама лежала в позе Данаи, с закрытыми глазами и вроде как спала. Он сел в кресло напротив, закурил и с глуповатой улыбкой уставился на свою подругу. Картина была замечательная: центр композиции – телесный холм с пушистым треугольничком посредине – безусловно доминировал и притягивал взгляд. От него в обе стороны шли покаты вниз: вправо – плавной линией бедер к круглым коленкам и далее, до самых пальчиков с розовыми ноготками (без признаков лака); влево – к талии и чуть выпуклому животику, гораздо более приятному, чем у настоящей, т. е. картинной Данаи, и потом линия опять шла вверх, обрамляя две шикарные выпуклости, и опять вниз, где среди рыжих волос нельзя было не залюбоваться её лицом, которое нисколько не портил нос с легкой горбинкой. Всё это великолепие было плотно обтянуто матовой кожей, делая её похожей на мраморную статую. Было еще что-то, усиливавшее впечатление классической скульптуры. Егор не сразу заметил – на грудях у неё не было сосков. Груди были равномерного белого цвета, чуть может белее остального тела, с легкими заострениями посредине.

– Нравится? – она произнесла, не открывая глаз, совершенно не сонным голосом, и не дожидаясь ответа, который знала наверняка, продолжила, – кофе у тебя есть?

– Есть. И даже сахар есть… а для хороших людей, еще и баранки…

– Неси! Хотя, нет… я сама пойду…

Она легко соскочила с дивана, покрутилась у зеркала и элегантной походкой удалилась из комнаты. Егор остался в кресле, чтобы дать ей возможность привести себя в порядок и вышел на кухню только, когда услышал оттуда металлический грохот.

– Я уронила какие-то крышки, – она стояла, виновато глядя на беспорядок, – что у тебя с посудой? не поймешь, что где лежит…

– Я сам не знаю. Всё это мне досталось в комплекте с квартирой… я не пользуюсь.

– Заметно… Сейчас у тебя будет порядок!

Она закрутилась по кухне, разбирая, протирая и расставляя предметы по-своему. Егор, как остановился у двери, так и стоял, наблюдая за этой суетой. Кухня, конечно, была маленькой, но не до такой степени, чтобы всё время задевать друг за друга – Лида это делала нарочно. Она даже и не подумала одеться и, дразня Егора, периодически терлась об него, то грудями, то попой. Наконец порядок был наведен, кофе разлит, в какую-то вазочку уложены баранки и шоколадка, которая появилась, видимо, из Лидиной сумочки. Они начали завтрак. Лида села вполоборота к Егору, сказав, что любит смотреть, как мужчина ест, и, действительно не сводила с него глаз. По мере того, как пустели чашки, она стала придвигаться всё ближе и ближе и, когда Егор поставил пустую чашку на стол, она уже совсем обняла его ногами.

– Хорошо тебе со мной? – Егор попытался что-то ответить, но она закрыла ему рот ладонью, – а ты оказался гораздо лучше, чем в моих снах… а почему ты не спрашиваешь ничего про меня? Замужем я или нет? Или еще что-нибудь?

Она хитро смотрела ему в глаза, но руки с губ не снимала и, единственное, что оставалась Егору для ответа – это возможность целовать её пальцы.

– Сколько сейчас времени? – тут она убрала руку.

– Вон же часы – двадцать минут десятого.

– Я не могу смотреть на часы – я смотрю на тебя… я должна насмотреться на неделю вперед. Ровно в десять я должна буду уйти – у нас еще уйма времени для полезных дел… быстрее… быстрей в постель – я не могу больше терпеть…

Егор вышел из дома в половине одиннадцатого. У подъезда его ждал Уазик. Егор запрыгнул в машину.

– На заставу!

Он пребывал в прекрасном настроении и, против обыкновения, не стал ругать водителя, хотя машина была помыта не идеально – на подкрылках виднелись следы грязи. На предыдущем месте службы, в горах, он не обращал внимания на такие мелочи. Там после первого же километра езды, машина покрывалась толстым слоем пыли, да и всё вокруг было каким-то пыльным, неприбранным. Всё соответствовало одно другому. Но здесь – совсем другое дело.

Сразу по приезду сюда, к новому месту службы, ему очень понравился этот город с новыми красивыми домами – наукоград, построенный в самые последние годы существования Союза в сорока километрах от финской границы. В конце марта, когда Егор появился здесь, город еще прикрывался снегом, везде, включая дороги, снег был почти совершенно белым, сверкающим под ослепительным солнцем, что выгодно отличало эти места от погрязшей в слякоти Москвы. Даже зимой город оставался зеленым – редкие дома, расположенные на пригорках, прятались в соснах, которые непонятно как успели вырасти за такое короткое для деревьев время. Егор думал – когда сойдет снег, город поблекнет, но этого не произошло, весной город расцвел и стал еще краше. Сейчас, летом зелень немного потускнела, но пыли не было. Город стоял на песке и камнях и всегда выглядел свежевымытым. В таком городе просто стыдно было бы появляться на грязной машине.

Автомобилей в городе, как, впрочем, и пешеходов было немного, а когда за городом повернули к границе, на дороге стало совсем пусто. Здесь по большей части ездили финны на своих лесовозах, но они проезжали, в основном, группами – утром или вечером и не по выходным. На КПП командирскую машину заметили издалека. Солдат, сидевший у шлагбаума, сразу же исчез в будке, а когда уазик остановился, весь личный состав КПП стоял навытяжку вдоль дороги. Егор еще только открыл дверцу, а уже от строя отделился небольшого росточка сержант и строевым шагом двинулся к начальнику.

– Товарищ капитан, за время вашего отсутствия происшествий не было. Дежурный по КПП сержант Ерохин.

– Вольно! Что не веселые? – Егор все еще улыбался своим мыслям.

Солдаты, до того момента напряженные, сразу поняли настроение командира и тоже разулыбались.

– Разойдись!

Ребята сбили строй, но расходиться не торопились, словно ожидая от командира конфетку, только один из них пошел открывать шлагбаум. Ерохин подал командиру журнал и сказал:

– Товарищ капитан, генерал был… час назад отбыл в город.

– К границе ездил или на заставу?

– Он мне не докладывает.

Егор дальше поехал за рулем. Его внутреннее состояние требовало выхода. Он отсадил водителя на место пассажира и предупредил:

– Будешь ездить как я – голову оторву!

Солдаты смотрели вслед быстро удаляющемуся Уазику.

– Лихой у нас капитан.

– Небось, в карты вчера, выиграл…

– Нет… такое настроение только от хорошей бабы бывает.

– Старшим в жопу не заглядывать! – вмешался Ерохин.

– А кто чего говорит… всем бы таких капитанов, не то, что тот был… тютя очкастая.

И подались в сторону своего вагончика.

Егор остановил машину почти на лестнице. Стоявший у дверей дневальный вытянулся.

– Товарищ капитан…

Егор приостановился, вроде, но тут же махнул рукой:

– Вольно, вольно… Дневальный, неси станок… скандальный. Замполит где?

– В конторе, товарищ капитан.

– Служи дальше.

Тот, кого он назвал замполитом, лейтенант Павлов или просто Саша, молодой парнишка с розовыми пятнами на щеках и курчавыми светлыми волосами, сидел в кабинете за его столом и трепался с кем-то по телефону. Увидев командира, он сразу попрощался и положил трубку.

– Ну, наконец-то. Передаю бразды правления.

– Какие дела?

– Да, какие дела… воскресенье же… Хотя – вот, генерал был… приехал ни свет ни заря.

– Зачем?

– Кто его знает? Походил, носом покрутил и уехал. Тебя спрашивал – я сказал, что ты в городе.

– Саша, Саша… не понять, зачем был начальник, не простительно…

– Насчет американцев, наверное, убедиться…

– Да… американцев же черт сюда несет… забыл совсем! Ты, знаешь что – пошли Казачку, пусть проверит гостевой домик… белье там… посуду.

– Сколько их будет-то?

– Четверо.

– Сейчас я её отправлю. В футбол играть пойдем?

– Не хочу.

– А я пойду – я ребятам обещал.

– Иди. Тамару только послать не забудь – я через часок приду, проверю.

Оставшись в одиночестве, Егор достал из кармана телефон – Лида, уходя, записала туда свой номер. Он нажал кнопку вызова в полной уверенности, что она не ответит. Так и получилось – телефон сообщил, что абонент не доступен. Да, ему и не надо было её еще, даже по телефону. Он сейчас чувствовал себя, как ребенок, съевший сразу десять порций мороженного и запивший это дело вкусной газировкой – сыт и счастлив.

6. Почти у цели

Оставшийся путь завершился без особых событий. Дорога была совершенно свободной. Воскресным утром большинство людей не имеет никакого желания куда-либо ехать, остальные – не имеют возможности. У Энн сложилось такое впечатление, что они вот-вот доедут до Края земли. Как будто эта дорога сделана не для повседневных нужд людей, а для какой-то одной, неизвестной цели – пришли люди, пробили дорогу через глухую тайгу и нагромождения камней, но потом ушли и больше не возвращались. А те, для кого эта дорога строилась, так и не пришли сюда, передумали, или вымерли все давным-давно. От такой фантазии стало жутко и весело. Особенно после того, как свернули с большой дороги на узкое ответвление, по которому ехали еще миль двести, как показалось Энн, на самом деле гораздо меньше.

Одна остановка на последнем участке получилась для Энн памятной – нам это привычно – в семидесятых годах понаставили этих памятников, где надо и где не надо, а для американки оказалось внове. За небольшой гравийной площадкой, прямо у дороги, стоял серый обелиск братской могилы с длинным списком солдат, похороненных здесь в 1944 году. Энн набрала большой букет желтых цветов с сильным дурманящим запахом и очень торжественно возложила его на могилу.

Однако была тут неожиданность и для наших. Чуть в стороне, незаметный с дороги, чернел на небольшом холме немецкий мраморный крест. Игорь, с трудом разбирая готический шрифт, прочитал:

– Курт Хейнер… или Гейнер, или Хайнер… оберлейтенант, Хайнс Фишер ефрейтор, Карл Бродерман рядовой, Гюнтер…

непонятно… все остальные рядовые. Всего одиннадцать человек. Я немного учил немецкий, но эта готика – как курица лапой!

– Я где-то читала, что все вражеские могилы уничтожались, – Энн подошла с еще одним букетиком.

– Сейчас восстанавливают кое-где. Родственники приезжают из Германии.

– Им тоже несладко пришлось тут… – Ольга, глядя на Энн, тоже набрала цветочков для обеих могил, – Ну что? Едем дальше?

– Конечно, конечно… а что там вон… смотрите…

Они прошли по заросшей, видно очень редко используемой грунтовке. Метров через двести на небольшой поляне из последних сил стояла старинная деревянная церковка. Снесенный ветром крест лежал рядом, опираясь на фундамент. Дверь, еще державшаяся на мощной кованной петле, поскрипывала, как бы приглашая войти, но входить не решились. Пофотографировались рядом и вернулись к машине.

Город начался неожиданно, сразу. Тут пришел черед удивляться Игорю с Ольгой. Они совсем не ожидали увидеть такой приятный городок в этой глуши – он чем-то напоминал подмосковный Зеленоград или Дубну, только дома пониже, но общее впечатление даже лучше.

Уже в городе Игорь связался с кем-то по телефону и, не убирая трубки от уха, двигался дальше как по радару. Таким манером, они подъехали к длинному бетонному забору и остановились у зеленых ворот с красными звездами на створках. За стеклянной дверью проходной маячил солдат с автоматом. Энн, хоть и числилась наполовину русской по крови и свободно владела родным языком, была все-таки американкой и яд холодной войны сосала потихонечку с самого детства, поэтому сейчас ей непроизвольно, но явственно, стало не по себе. За этими воротами находилось то страшное ОНО, которым пугали в фильмах, телепередачах, на школьных уроках.

Ничего страшного тут не произошло, да и не могло произойти. Минут через пять из проходной выбежал небольшого росточка, плотный офицер с вздернутым носиком. Он бросил в салон машины свой рюкзак и забрался сам.

– Здравствуйте. Хэлло, по вашему. Хау хэв ричед?

– Доехали хорошо, здравствуйте, – Игорь повернулся в салон, – не тужьтесь с английским, майор, здесь все хорошо говорят по-русски. Меня зовут Игорь, это моя жена Ольга, а это наша американская гостья – Энн Шертли, прошу, как говорится, любить и жаловать.

– А я, майор Мишкин Виктор… просто Виктор… Витя. Генерал уже выходит – поедем за ним.

Действительно, ворота раздвинулись, и оттуда показался черный джип, с сильно затемненными стеклами. Игорь сразу тронулся за ним. До погранзоны доехали быстро, у шлагбаума только притормозили – один солдат открывал шлагбаум, второй стоял по стойке смирно, отдавая честь проезжавшим. К заставе вела грунтовая, но довольно ровная дорога. Здание заставы напоминало типовую школу постройки девятьсот семидесятых годов. Чуть в стороне располагалось футбольное поле с воротами, обтянутыми металлической сеткой. Всё смотрелось уютно и по-домашнему. На поле во всю шла игра, туда-сюда бегал полный состав игроков: одна команда – по пояс голая; вторая – в полосатых майках без рукавов. Еще человек пятнадцать-двадцать солдат сидели в качестве зрителей. По полю бегал даже судья в черной майке с аляповатым рисунком и непотребной надписью по-английски.

Гости переждали в сторонке, следя за игрой, пока генерал с начальником заставы совершали необходимый военный ритуал встречи большого начальника. Генерал, правда, не выглядел военным, на нем был мягкий полуспортивный костюм с ветровкой, кроссовки и бейсболка, поэтому, вместо положенных с его стороны ответных парадных движений, он просто пожал капитану руку. Они о чем-то переговорили конфиденциально, после чего двинулись к гостям – знакомиться.

Генерал был – сама любезность, целовал ручки дамам и расточал комплименты, хотя сам в это время думал примерно так: «Надо же… из-за вот такой американской фитюльки столько шуму и ненужных телодвижений. Однако, мое дело – сторона. Начальство приказало – я выполнил». Он, как и майор начал с заготовленной английской фразы, но Энн тут же заметила:

– Я вполне говорю по-русски, господин генерал.

Энн, действительно, хорошо говорила по-русски, у неё прослушивался небольшой акцент, но построение фраз и грамматика, за редким исключением были почти идеальны. Генерал уточнил:

– Товарищ генерал… у нас во всех вооруженных силах принято обращаться – товарищ… а вообще, зовите меня просто, Георгий Александрович, тем более, что я даже не в военной форме.

– Георгий Александрович, – слово «товарищ» Энн произнести так и не решилась, – а когда мы сможем приступить к работе?

– Сразу работа? Я рассчитывал предложить вам на сегодня отдых… вы с дороги, устали… Егор Ростиславович, у нас гостевой домик готов?

– Конечно, всё приготовили, баню затопили…

– Знакомьтесь, – генерал обращался к Энн, – это теперь ваш… и хозяин, и помощник – все вопросы к нему. Капитан Градов, Егор Ростиславович, а это наша американская гостья Энн Шертли. Правильно я произнес?

– Да, генерал, – она по-мужски подала Егору руку, – а вы, что же, не играете в соккер? – Энн поняла, что сморозила глупость, но было поздно.

– Во что, простите? Ах да, это вы так футбол называете… да вот, видите ли, не играю, все дела бросил – вами занимаюсь, – Егор тоже понял, что на глупость ответил глупостью. Обоим стало неловко. Из неприятного положения их вывел генерал спросив:

– Простите Энн, а что вы планировали на сегодня из работы?

– Хотя бы попасть к озеру.

– Вот в этом, никаких проблем. Так! Мужчины пусть едут разгружаться, Егор Ростиславович, закуски там… и все такое у меня в багажнике. А мы с вами, дамы, пройдемся пешком, – он взял обеих женщин под ручки и повел по песчаной дорожке, ведущей к озеру.

Егор сел в микроавтобус, рядом с Игорем. Они увидели друг друга сразу, еще издалека – когда Егор только вышел навстречу генералу, Ольга толкнула Игоря локтем, смотри мол, кто идет. Игорь еще мог ожидать именно такой встречи, но Егор был сильно удивлен, поэтому немного обиженно спросил:

– Ты что, не мог предупредить, что едешь?

– Да, я не собирался никуда ехать… это просто анекдот какой-то. Должны были ехать сопровождающие, а она меня уговорила минут за пятнадцать, я сам до сих пор не верю, что я здесь…

– Да… шустрая девочка.

– Интересная девочка – не суди по первому впечатлению.

– Да, мне то что до неё?

– Куда дальше?

– Ставь поближе к домику… всё, выходим.

Они вышли у финского деревянного дома, единственным украшением которого был балкон под крышей на уровне второго этажа. Генеральский джип проехал дальше – к беседке.

Генерал отпустил локти дам только у самого берега.

– Вот оно, девочки, наше озеро. Можно я вас так буду называть?

– Пожалуйста, пожалуйста, – Ольге льстило внимание генерала, – Ой, как красиво здесь. Энн, наоборот, казалась озадаченной:

– Не поняла. Это озеро Подкаменное?

– Да, конечно, а что вас удивляет?

– Оно маленькое…

Перед ними было почти круглое зеркало воды километра полтора в диаметре.

– На карте большое… длинное озеро, а здесь круглое, не больше мили…

– Это только кажется – вон там, напротив нас, смотрите – выглядит берегом, а на самом деле это остров, его легко объехать с обеих сторон. Завтра поедете туда – увидите. Вот здесь, где мы с вами стоим, самая северная точка озера, а вон туда, на юг, оно тянется километров на тридцать, да и ширина приличная. Но здесь много островов, поэтому целиком его нигде не увидишь. Это как в горах – поднимаешься из ущелья и, вроде бы видишь вершину, а поднялся – это не вершина, а только уступ… потом еще один, и так раз за разом… раз за разом…

Генерал замолчал, так и не продолжив своей сентенции. Они шли вдоль берега, молча. Ольга вышла вперед и, вертя попой, думала о том, насколько сильное сексуальное впечатление это производит на генерала. Генерал шел за ней и, действительно, не отрывался взглядом от её попы, но думал не об Ольге, а о женщинах вообще, об их непредсказуемости и неверности.

А Энн совсем растерялась: она достигла, наконец, своей цели, к которой она стремилась последние полгода, применяя женскую хитрость и неженскую силу воли, затратив на уговоры и убеждение всех заинтересованных сторон внутренней энергии столько, что, наверное, хватило бы на то, чтобы спутник вывести в космос, а теперь сникла. Такое сильное влияние на неё, видимо, оказала местная природа.

Все последнее время она находилась в ограниченных пространствах, а ограниченное пространство увеличивает самомнение – находясь в помещении, будь то комната или даже большой зал, передвигаясь в машине или в самолете, чувствуешь себя большим и сильным; преодолеть такое пространство – раз плюнуть. За окном или в телевизоре не важен размер, и там может происходить всё, что угодно – это всё там, за стеклом, поэтому, не серьезно и не имеет значения.

А здесь была тишина и так много чистого неба и чистой прозрачной воды, что все эти сосны, валуны и песок выглядели лишь обрамлением чего-то настоящего, неизмеримо большого и вечного. Энн показалась себе маленькой и беззащитной и что делать теперь, она не знала.

Так молча, они прошли берегом до лодочной пристани, которая представляла собой деревянный помост в виде перевернутой буквы «Т», ножка, которой уходила в озеро. С обеих сторон ножки были причалены лодки, еще одна сушилась на берегу: справа покачивался на легкой волне не лишенный изящества металлический катерок с закрытым клотиком, окрашенный в пятнистый камуфляж, а слева стояла большая открытая посудина, старинной конструкции, на берегу лежала еще одна, похожая, только поменьше.

– Вот ваш водный транспорт. Рекомендую вот это, – генерал показал на старинную посудину, – внешний вид непритязательный, но качество очень высокое. Называется «Карелка». Местные жители делают их сами, из еловых досок. Смотрите! – генерал запрыгнул в лодку и прошелся по бортам. Женщины синхронно ахнули, но ничего не произошло, лодка лишь немного закачалась.

– Опрокинуть её почти невозможно, во всяком случае, нужно очень постараться, а при этом, скорость развивает вполне достаточную.

– Товарищ генерал, у нас всё готово, – голос раздавался откуда-то сверху.

От пристани вверх вела деревянная лестница с перилами. На верхней площадке лестницы стоял майор, размахивая руками. Это место, как справедливо говорил недавно генерал, выглядело вершиной горы.

А наверху оказалась невидимая с берега большая беседка со столом и скамейками, вырубленными из полубревен. На столе стояло несколько еще закрытых бутылок и много еды. Чуть дальше от берега был тот самый гостевой домик, рядом с ним стояли машины. Игорь с Егором колдовали возле мангала. Из дома вышла сильная, круглолицая женщина с кастрюлей, парившей через полотенце.

– Картошечки принесла, здравствуйте, товарищ генерал… здравствуйте всем.

– Тамара Петровна! Здравствуйте, – генерал улыбнулся, глядя на женщину, и обращаясь уже в основном к Энн, добавил, – лет пятнадцать женщин на заставах не было, а сейчас стали возвращаться, хозяйки, дело пойдет. Тамара Петровна, а муж-то ваш где?

– Собак кормить пошел – придет.

– Ну что же… – генерал потер руки, – как говорил наш замечательный писатель Чехов: «Лучше два часа на морозе ждать поезда, чем двадцать минут ожидать выпивки», – давайте-ка все к столу!

Генерал сел в торец стола, за его спиной открывался замечательный вид на озеро. Майор суетился возле генерала, он раздобыл штопор и открывал бутылки.

– Товарищ генерал, вам что наливать?

– Мне – вино. Дамы, что будете пить?

Энн попросила немножко вина, а Ольга, тяжело вздохнув, произнесла:

– А мне лучше сразу водки, – и еще раз вздохнула, как будто ей предстояла тяжелая работа. К ней уже подсел Игорь, он тоже подставил свой стаканчик.

Егор снимал на блюдо шипящий на горячих кончиках шампуров шашлык. Тамара Петровна присела на самый краешек скамейки, как пташка на веточку, что странно выглядело при её объемистом теле. Генерал встал, держа в руке стакан с темно-красным вином.

– Ну что ж… разрешите мне, как старшему здесь, сказать несколько слов. За нашим столом сегодня находится прекрасная гостья из Соединенных штатов Америки, и это хороший знак – у наших стран, значит, есть точки соприкосновения и повод для сотрудничества, а сотрудничество гораздо лучше войны, пусть даже и холодной. Дай Бог, чтобы сотрудничество развивалось во всех сферах… За сотрудничество!

– Да, да…

– Давайте!

Егор сел рядом с Энн, потому что, как хозяин, считал своим долгом окружить главную гостью вниманием. Он снял самые лучшие куски мяса прямо ей на тарелку.

– Шашлык вкусный, пока горячий – ешьте… вот кетчуп, ваш – американский. Георгий Александрович расстарался, специально для вас, я так понимаю…

– Да, да, конечно… я ем – вкусно, – Энн, почему-то, побаивалась этого здоровенного русского, хоть и привлекательность в нем, безусловно, была, но какая-то тяжеловесная. К тому же не забылась неловкость при их знакомстве, и она, чтобы не продолжать разговор, сделала вид, что набила полный рот мясом.

Генерал опять поднялся.

– Виктор, налей, пожалуйста… Егор Ростиславович, положите своей даме салатик, – и уже обращаясь к Энн, – у вас таких салатов, наверное, не выделывают…

– Нет, нет, я знаю – это «русский салат»…

– У нас это называется «салат Оливье», без него ни одно приличное застолье не обходится. Я специально заезжал в ресторан – у нас повар его прекрасно готовит…

– Надо было тратиться? Я бы нарезала… – влезла с поправкой Тамара.

– Вы попробуйте, Тамара Петровна, попробуйте… потом скажете – стоило или нет. Семгу берите! Тут её многие готовят, но у каждого свой секрет… Это от моей жены, она сахарку добавляет и специй каких-то… Разрешите, еще два слова. Все молчат, а выпивка без тоста – это пьянка…

– А с тостом – политработа…

– Правильно, Виктор. Разрешите второй тост за наших прекрасных дам. Товарищи офицеры!

Мужчины встали.

– Я тоже офицер – лейтенант запаса Мартьянов! – Игорь вытянулся и залихватски выпил, сорвав аплодисменты присутствующих.

За столом стало веселее, вино уже проявило свое благотворное влияние. Майор без команды начал наполнять стаканы. Тамара подвинулась ближе и сидела уже нормально, а не на краешке, как вначале. Появился её муж, прапорщик Казак с гитарой в руках. Гитару он пристроил у входа, а сам сел рядом с женой, которая быстренько соорудила ему тарелку с едой и стаканчик, чем он втихаря и воспользовался. Егор скорчил недовольную мину.

– Гитару-то, зачем принес?

– Лейтенант приказал. Вы гуляете – он за главного, не могу не подчиниться, – произнес прапорщик с набитым ртом.

– Правильно приказал, – это уже говорил генерал, – Егор Ростиславович, сыграй нам, пожалуйста…

– Он Бетховена на гитаре играет, я слышала… так здорово, – Ольга раскраснелась от выпитого, глаза её сверкали, – сыграй Лунную…

– Ну, Бетховен – это, конечно, хорошо, но уже без меня, – генерал посмотрел на часы, – Спой про Кавказ, пожалуйста, не в службу, как говорится…

Егор не заставил себя долго упрашивать. Он взял гитару, провел по струнам, подправил немного настройку, хотя аккорд и так звучал вроде безукоризненно и сразу запел:

Любимая, здравствуй.

Пока всё в порядке.

Я жив и здоров (правда, грязный слегка).

Попали в засаду. Как репы на грядке.

Сидим у дороги. Живые пока.

На память осталась планшетка комбата,

Попорченный пулей бронежилет,

Граната в подствольнике автомата

И восемь раздавленных сигарет.

В лощине деревня дымит, догорая,

И Солнце в дыму словно медный алтын.

Мне мало осталось – прости, дорогая…

И может, простит меня будущий сын.

Кто враг и кто друг я уже и не знаю.

Вон тот, бородатый, по школе знаком…

Но русская форма на мне, дорогая,

Сейчас я себе и комбат и Главком.

Имею в резерве: планшетку комбата,

Попорченный пулей бронежилет,

Гранату в подствольнике автомата

И семь недокуренных сигарет.

Прорваться к своим бы с вечерней зарею.

Нам лишь проскочить вон за тот косогор…

Письмо это вместе с планшеткой зарою

В пропитанной кровью земле этих гор.

Генерал слушал очень серьезно и, когда песня закончилась, он встал.

– Я хочу, чтоб вы знали: в девяностые годы я служил на Кавказе. Тогда только появилась граница с Грузией – организовано все было плохо… да, что там говорить – бардак полный, ну, и… попали мы в окружение. Из оружия, кроме автоматов и пистолетов ничего… окопались, конечно, ведем бой, а чечены головы поднять не дают. Ну, думаю, кончилась моя карьера… и людей всех положу… Но тут, откуда ни возьмись, лейтенантик молодой со взводом десантников часа за полтора всю блокаду снял и почти без потерь… а пресса наша тогда писала, что мы воевать не умеем, Бог им судья… Да… так вот подходит ко мне этот лейтенант, представляется – лейтенант Градов Егор Ростиславович. Я его с тех пор так по имени-отчеству и зову. Спасибо тебе Егор… и за песню тоже, но тост мой последний на сегодня не за тебя, а за тех, кого мы потеряли… кого сегодня с нами нет.

Все встали и выпили молча.

– Ну, всё, – генерал опять посмотрел на часы, – мне пора ехать.

– А баня?

– В следующий раз. Отдыхайте – без начальства свободней будет.

Вся компания, не садясь, отправилась провожать генерала до машины. Его водитель, как чувствовал, уже завел мотор. Как все грамотные генеральские водители, поел он раньше всех, успел проведать знакомых на заставе, поспать под музыку автомобильного приемника и, сейчас изображал из себя серьезного спеца, готового ехать хоть во Владивосток.

После проводов народ разбрелся по естественным надобностям. К столу вернулись только Игорь и Егор. Сели на свои места – друг напротив друга. Игорь спросил:

– Ничего, что мы тут гуляем? Солдат в смущенье не введем?

– Ничего… там есть, кому службу нести, да и домик на отшибе специально, чтоб не слышно было, – ответил Егор и налил водки.

В это время у беседки появились лейтенант Павлов и сержант Ерохин. Егор сердито обернулся к ним.

– А вы чего здесь? Легки на помине… а кто службу нести будет?

– Казак вернулся – нас отпустил. И вообще, – лейтенант подтянулся и приложил руку к виску, – Товарищ капитан, за время вашей гулянки никаких происшествий…

– Садись, шут гороховый, шашлык сами себе жарьте, или пока вон салаты берите, рыбу…

– Может, в баньку сразу, товарищ капитан, – вмешался Ерохин, – а потом уж поедим и… того…

– Как хотите, – Егор опрокинул в рот стопку и взял гитару. В это время он услышал около своего уха шепот:

– Ты у генерала дома был? – шептал, как выяснилось, майор Мишкин.

– Нет, конечно, а что? – Егор ответил громко, но майор продолжал змеиным шепотком:

– А ты хоть знаешь, с кем ты вчера так шикарно удалился из кафе?

– Нет, да я и не…

– Я так и подумал, что не знаешь – это жена генерала! Он только зимой женился, никому её не показывает – майор прекратил шептать и добавил уже в голос, – я ничего не видел и нем, как семга… соленая.

Как говорят в таких случаях, ни один мускул не дрогнул на лице капитана, но его внутренний голос в это время кричал: «Ни хрена себе? Вот это дела!». Чтобы как-то привести в соответствие внутренне с внешним, Егор резко ударил по струнам и под разухабистый веселый мотивчик тихо проорал следующий текст:

На злую судьбу нам не следует злиться.

За нашей спиной улыбается Бог —

Злодейка судьба приказала родиться

В чудесной стране дураков и дорог.

Мы глупостью нашей привыкли гордиться.

Нас Дурость водила дорогой Побед.

Умом и богатством блистать не годится,

Дурацкая рожа – страховка от бед.

Под клюквой развесистой – сладкие думы

И двери заветные все без замков

У Буратино в «Стране Дураков».

Закончив петь, он уже был спокоен, решив, что теперь не время предаваться эмоциям. Разобраться во всем можно будет потом, и даже морду набить майору сейчас нельзя – выдашь себя с головой, поэтому он произнес совершенно спокойным, но громким голосом, чтобы слышали все:

– Предлагается баня, – и уже персонально для Энн, – Вы видели в Америке «черную» баню?

– Я хожу в сауну, в фитнес-центре…

– Черная баня – это не сауна… это экзотика, почище салата Оливье. Баню «по-черному» даже в России не вдруг встретишь. Идем смотреть? Пойдемте все!

Когда они обошли дом с другой стороны, взглядам открылась баня и непосвященные заойкали:

– Пожар, ой… горим!

Непосвященными были москвичи и Энн. Остальные смеялись, довольные, произведенным эффектом. Небольшой сруб бани был, действительно, затянут дымом. Дым шел из-под конька, из окна и из открытой настежь двери. Егор, не оборачиваясь, скомандовал:

– Ерохин!

– Я!

– Вперед!

– Есть!

Сержант выбежал вперед, сноровисто схватил небольшое ведро, висевшее на пожарном щите, зачерпнул воды из кадушки, стоявшей рядом с дверью, и исчез в дыму. Прошло совсем немного времени и баня, будто бы взорвалась – дым из двери, как из пушки вышибло. Еще чуть позже появился мокрый Ерохин и закрыл за собой дверь.

Порешили первыми запустить мужчин – женщины подождут, пока в бане станет попрохладней, и займутся пока обустройством ночлега и своими делами. Тамара провела Энн и Ольгу в дом, показала им их комнаты, но задерживаться там женщины не стали – Энн взяла картонный чемоданчик с ручкой и они с Ольгой ушли к озеру.

На пристани Энн распечатала чемоданчик: там оказались четыре одинаковых черных кубика. Энн вытащила один и подготовила его к работе. Это был правильный кубик со стороной, примерно, в двадцать сантиметров, на одной его грани имелось прозрачное окошко, через которое виднелся двухцветный шарик. Кубик можно было крутить, как угодно, но красная сторона шарика оставалась направленной на озеро. И, все-таки, кубик имел верх и низ: снизу Энн пристегнула карабином небольшой груз на прочном нейлоновом шнурке, а сверху вытащила такую же черную как кубик антенну. Энн подошла к краю помоста и, держа эту конструкцию за кончик антенны, опустила в воду. Груз лег на дно, когда кубик еще не достал до воды. Энн вынула все обратно, сделала петлю – на карабине имелся для этого специальный зажим – и снова отпустила в воду. На поверхности осталась только часть антенны.

Не спеша, гуляя по берегу, за разговорами, они поставили остальные датчики на расстоянии не менее полукилометра друг от друга.

Когда Энн и Ольга вернулись, мужчины только что вышли из бани, все с одинаково красными физиономиями и каплями пота на лбу. Один майор выделялся – лицо у него не равномерно окрасилось, а крупными красными пятнами. Тамара уже ждала дам со свежим бельем в руках. Ольга пыталась поломаться, но Тамара властной рукой прекратила её сомнения, сопротивляться Тамаре было бесполезно.

Энн читала много русских книг и, в целом, представляла себе этот вид национального самоистязания, но в настоящей деревенской бане, естественно, не была. Она входила с опаской и, в отличие от Ольги, не стукнулась головой о косяк. Копна светлых Ольгиных волос смягчила удар. Тамара потрепала Ольгу по голове, пообещав, что до свадьбы всё заживет.

Места в предбаннике было вполне достаточно, светло и пахло весело – вениками, смолой, чистой водой и еще много чем, что, смешиваясь, создавало неповторимую прелесть. Энн не воспользовалась вешалкой, а аккуратно сложила свои вещи на скамью, сверху пристроила очки, не доверяя чистоте стен, где располагались вешалки (это она еще не видела, какие стены внутри). Тамара скинула одежду быстро и уже стояла возле двери в парную, ожидая остальных. Она радостно улыбалась, поигрывая веником. Глядя на неё, действительно хотелось улыбаться, – «Кустодиев отдыхает», – подумала Энн. В Тамаре все было мощным, круглым и упругим, с перевязочками, как у младенца. Ольга, рядом с ней, хотя тоже была не маленькая, смотрелась чахоточной. Ощущение болезненности возникало из-за излишне белой кожи, с розовым следом от резинки на поясе; хотя, на самом деле, Ольга выглядела бы совсем красавицей, если бы не излишне отвисшие груди. Энн со своими грудками и едва намеченной линией попы показалась себе рядом с ними ребенком.

– Ну… готовы? Полотенцы взяли? Пошли! Только наклоняйтесь ниже, а то совсем головы расшибете, – Тамара пропустила гостей вперед, потом зашла сама.

Наклонившись вперед, Энн переступила порог парилки и, как будто нырнула в какую-то теплую, влажную субстанцию. Это была еще не вода, но уже и не воздух.

Внутри бани висели два герметичных светильника с сильными лампами, но их свет как бы пропадал в пространстве – стены были совершенно черными от копоти и поглощали свет. Справа от входа помещался очаг – внушительное сооружение из круглых камней с большим котлом горячей воды. Трубы не было никакой, поэтому стало понятно, почему баня так странно дымилась. Прямо по ходу находилось многоярусная конструкция полков, такая же закопченная, как и всё здесь. Тамара залила веники крутым кипятком, и они сразу зашлись ароматным паром. Энн и Ольга остановились в нерешительности, не зная, что делать дальше.

– Забирайтесь на полки – я вас попарю.

– Здесь грязно, – Ольга брезгливо провела пальцами по скамье, пальцы её стали черными.

– Это не грязь – сажа. Отмоется, да и полотенцы-то вам зачем? Подстелите. Ложитесь ногами к очагу… вот так.

Кое-как устроились. Ложиться на самый верх Ольга категорически отказалась – Энн рискнула. Всё это оказалось не так страшно, как представлялось заранее: и не так жарко и не так душно, во всяком случае, в фитнес-центровской сауне дышать было труднее. Тамара потихоньку начала поддавать пару. Энн, лежавшая с закрытыми глазами, слышала фырканье камней и чувствовала накатывающийся волнами жар. Потом пошел веник: от ступней всё выше и выше, особо по пояснице, как следует между лопатками.

– Ой, а худющая-то какая! Вас там, в Америках ваших не кормят совсем… то ли дело Оля… тоже могла бы быть посправней, но ничего… – Тамара охаживала их двумя вениками одновременно, сначала бережно, потом более основательно. Паримые сначала тихо повизгивали, потом запросили пощады. Тамара вывела их из бани.

– Да, идите же! Никто вас тут не съест. Пока мы в бане, мужики сюда не пойдут.

Когда две дамы осторожно выбрались на травку, Тамара окатила их из ведра холодной водой. Они взвизгнули для приличия, потому что холода не почувствовали, ни та, ни другая. Зато войти опять в парилку после холодной воды – одно удовольствие, кожа поет каждой своей клеточкой. На втором заходе они вдвоем парили Тамару – недопарили, сбежали, той пришлось еще раз поддать и заканчивать дело самой. Тамаре, в отличие от неопытных гостий, которые все были в черных пятнах сажи, удалось почти до конца проходить чистой, но когда Энн, попутав синонимы, назвала «шайку» «бандой», она в самом буквальном смысле покатилась со смеху и перепачкалась вся. Так что мыться всем троим пришлось основательно.

К беседке женщины вышли в обнимку, розовенькие, с полотенцами на головах. Мужчины встали и проскандировали: «Слёг – ким – па – ром». На столе стояли, приготовленные для них три запотевших стакана с брусничной водой и стопочки с водкой. Они всё это с удовольствием выпили и с не меньшим удовольствием покушали. И мужчины их поддержали.

– Ну, теперь знаете, что значит париться по-черному? Понравилось? – спросил Игорь.

– Великолепно! – ответила Энн.

– Абсолютли! – поддержала Ольга, свернув пальцы американским колечком.

Егор в отсутствие генерала принявший обязанности тамады, обратился к Тамаре:

– Ну, что, Казачка, заспеваемо?

– Да, с удовольствием!

– Вы, действительно, казачка? Настоящая? – поинтересовалась Ольга, – Похожа…

– Если у неё муж по фамилии Казак – она что ж Иванова, что ли – конечно, Казачка, – ответил за Тамару Егор. Он тихо стал перебирать струны, отозвавшиеся печальными звуками с легким умышленным диссонансом, и тихо запел первым голосом:

Ой, да не вечер, да не вечер,

Тамара подхватила в терцию:

…да не вечер,

Мне малым-мало спалось

Голоса их слились и взаимно усилили друг друга. Гитарный перебор не отставал. Потихоньку стали подтягивать остальные. На словах:

…а есаул догадлив был,

он сумел сон мой разгадать:

«Ой, пропадет, – он говорил, —

Твоя буйна голова».

напряжение дошло до предела и стало спадать. Когда песня кончилась, некоторое время все молчали. Стало слышно, как шумит ветер в макушках сосен. Энн вспомнила свои ночные мысли в трактире о том, что все одинаково становится в мире, и опровергла сама себя: «Нет, такого вот вечера не может быть ни на Мичигане, ни в Оклахоме… такие посиделки с песнями после бани могут быть только в России… Ну, если только сама Россия куда-нибудь переедет…». Благодаря этой старинной казачьей песне, этому огромному, никак не темнеющему небу, русские гены высунули головы с её внутреннего рибонуклеинового склада и заставили её растрогаться почти до слез.

Энн вообще, всегда была артистической натурой. В хорошем смысле этого слова. В том смысле, что она умела почувствовать людей душой, и если ей эти люди нравились, подстроиться под них. Не попугайничать, не пародировать своих собеседников, а как бы настроиться на их волну. Сейчас она была со всеми заодно, как будто она и родилась здесь, среди этих сосен и даже думать начала по-русски.

– А сколько сейчас времени? – это спросил Саша Павлов, молодой лейтенант.

– Время детское – первый час, – ответил Егор, сверившись со своими «Командирскими».

– Тогда, дети идут спать. Ерохин, подъем! За мной! – уже скрываясь за кустами, Павлов спросил у Егора, – Товарищ капитан, вас ждать?

– А что ж, я здесь на столе спать буду? – ответил Егор уже в пустоту, – Действительно, расходиться уже пора. Вы с дороги, устали…

– Я готов идти или ехать, куда угодно, прямо сейчас, – вставил, клевавший носом, Игорь.

– И я, – добавил майор, который вообще уже спал.

Тамара начала собирать со стола. Егор, пропустивший мимо ушей реплики полусонных товарищей, продолжал:

– У нас остался один маленький технический вопрос. Георгий Александрович попросил меня лично сопровождать вас и помочь в вашей работе. Энн, прошу вас, в общих чертах, обрисуйте, пожалуйста, суть вашей задачи, чтобы я мог как-то планировать завтрашний день и вообще…

Энн не сразу вышла из своего лирического состояния.

– Я боюсь, что «в общих чертах» не получится…

– Валяйте тогда всё по порядку.

– Тогда наливайте еще, – у Энн заблестели глаза, – у вас лед есть?

– Нету, – отозвалась Тамара, – такого не держим. Водички брусничной возьми – холодная.

Энн смешала водку с брусничной водой, получив русско-американский коктейль, и отхлебывая понемножку, начала:

– Всё началось с моей диссертации. Это было перед самым Рождеством… Я сидела в библиотеке – занималась подборкой литературы… Дело в том, что тема моей диссертации… ну, это не важно. Главное в том, что мне нужно было сделать подборку из редких книг, газет, рукописей начала двадцатого века…и я наткнулась на интереснейшую рукопись. Как она попала в хранилище, не понятно и с 1914 года её никто не брал – я первая. Мне дали большой плотный почтовый конверт, внутри был патент… я не помню точное название, ну там… с двуглавыми орлами от Российской академии наук, датировано 1908 годом. Это было обращение к властям на территории Финляндии, с предложением оказывать помощь дословно: Тимофею Иванову Ваттанену…

– Иванову или Ваттанену? – это проснулся майор.

– Иванов – это отчество, – Игорь тоже был уже вполне бодрым, – Но фамилия Ваттанен в Финляндии, все равно, что в России – Иванов. Я знаю Ваттаненов и реальных, и литературных…

Игорь явно собрался перечислять, но Егор прервал его:

– С этим понятно – скорей всего псевдоним, серенький, незаметный – Тимо Ваттанен. А, поскольку Финляндия была в составе Империи, ему по-российски заполнили все графы анкеты.

– Я проверяла – был такой реальный человек. Он с 1911 по 1914 жил в Штатах, потом уехал в Россию и пропал.

– Это тоже не удивительно. В те годы в России пропал ни он один. Давайте дальше…

– В конверте лежал его дневник – средней толщины тетрадка в переплете, исписанная мелким и малоразборчивым почерком. Я понимаю людей, которые брали эту тетрадку в руки и не стали читать, даже владея языком, это почти не возможно… но у меня такой характер. Я знаю свои недостатки. В общем, я сняла увеличенные копии и, не спеша, прочитала. Сначала он очень подробно описывает, как добирался до места, как нанимал проводников, и кто они такие. У него были с собой примитивные сейсмографы – тоже зарисованы в дневнике. Описывает подробно каждый день экспедиции – 2 июня, или 15-е по григорианскому календарю у него подчеркнуто. Причем, он очевидно ждал этого дня. Начало дня описано спокойно и подробно, а дальше всё свалено в кучу – сплошной сумбур. Прямо в тексте – рисунок – ящер, выходящий из воды…

– А посмотреть этот рисунок можно? – Игорь, уже посвященный в эту историю, жаждал подробностей.

– К сожалению, нельзя… Дик эти бумаги положил к себе в чемодан.

– Кстати, вас должно было быть четверо, – вспомнил Егор, – двое американцев и двое сопровождающих.

– Да, но Дик… это мой друг, – произнеся эти слова, Энн слегка покраснела, но кажется, никто не заметил, – сломал ногу, прямо в аэропорту, и я поехала одна.

– Хорошо, будем довольствоваться словесными портретами, – у майора немного заплетался язык.

– Какими портретами? – не понял Егор, – Мишкин, шел бы ты спать.

– Во-первых: я еду с вами и должен быть в курсе; во-вторых: не волнуйся, завтра я буду, как огурец, а на счет этого… я имел в виду портрет ящера.

– Ящер, как ящер, – продолжала Энн, – по внешнему виду что-то среднее между ихтиозавром и диплодоком. В классификации его нет. Это, судя по всему, земноводное – у него длинное веретенообразное туловище с длинной шеей и хвостом, но, в отличие от классического ихтиозавра, вместо ласт имеет перепончатые лапы, как у лягушки. На рисунке рядом с ним изображен человек, видимо, для того, чтобы были понятны размеры – мы посчитали, получается, что длина тела около двадцати ярдов. В метрах это будет где-то восемнадцать – девятнадцать. Записи, я уже говорила, сумбурные. Могу привести на память фразы: «Земля гораздо легче, чем мы думаем – внутри пустота. Там есть жизнь. С ними можно общаться. Яков – дурак, сам виноват. Жизнь везде – космос не пустота», ну и тому подобное. Яков – это один из его проводников. Эти фразы набросаны крупным быстрым почерком, как если бы он тезисно записывал за говорящим, точнее – так пишут медиумы в экстазе. В конце дневника говорится, уже обычным его почерком, что появление ящеров сопровождалось значительным изменением рельефа поверхности земли в районе озера, буквально на десятки километров. Пишет, что сведения, которые он получил, продвинут науку на сотни лет вперед и обещает изложить все систематически во второй тетради.

– Второй тетради, конечно, нет? – саркастически заметил Егор.

– В формуляре значилось две тетради, но в конверте была только одна.

– А вам не кажется, что это бред?…

– Кажется! В Нью-Йорке мне все казалось правдоподобным. Знаете, представляешь себе дальние страны… всякие чудеса там кажутся возможными, а сюда приехала и будто прозрела…

– Ну, и хорошо – отдохнете, рыбки половите, – Тамара мечтательно пристроила свою голову на кулак, – мужики наши с вами покатаются, отдохнут. Ну, что… Бог велить – еще налить!

– А что? Есть еще? – встрепенулся майор.

– У… энтова добра, генерал навез…

– Ну, и что ж мы завтра делаем? – спросил Егор, чтобы закончить на сегодня с деловой частью. Энн ответила:

– Расставить датчики желательно по всему озеру, особенно, в середине, и ждать три дня. Если в течение трех дней ничего не будет, то всё…

– Что-нибудь будет, – опять влез майор, – У нас так не бывает, чтоб ничего не было. Лично я еду на охоту – меня без мяса домой не пустят.

Энн пожелала всем спокойной ночи и пошла к себе в комнату. Позвонил Дик. Он казался сейчас таким далеким и, признаться, не нужным. Энн отвечала односложно и быстро закончила разговор. Она вышла на балкон. Сразу стали слышны голоса снизу, потом звуки гитары, потом Егор запел. Тамара опять подтянула вторым голосом:

Была весна зеленая под небом голубым.

Мы встретились под кленами с корнетом молодым

И в вальсе закружилися. Играл на мостовой

Военного училища оркестр духовой.

Военного училища оркестр наш духовой.

«Таам-там – там, та-та-та – там, та-та-та-там» – это был проигрыш.

Егор играл его на гитаре, а Тамара голосом изображала духовой оркестр. Это была хорошая, старая, совершенно незаслуженно забытая песня.

Ушла далеко конница к Дунаю воевать.

Пока война не кончится, нам свадьбы не сыграть.

Притихла наша улица, лишь клен шумит листвой,

Но мне порою чудится оркестр духовой,

Военного училища оркестр наш духовой.

Пройдет пора студеная, я знаю – он придет

С майорскими погонами и шпорами блеснет.

Мы встретимся под кленами, под сенью городской

И загремит валторнами оркестр духовой,

Военного училища оркестр наш духовой.

Таам – там – там, та-та-та – там, та-та-та-там

Они безмятежно отдыхали, как умели, и ни у кого не было даже малейшего предчувствия, о том, что завтра их ждет вовсе не увеселительная прогулка по озеру и, что не всем суждено оттуда вернуться. Осуждать Энн за то, что она чего-то недоговорила нельзя – она просто устала за несколько месяцев напряжения, и сейчас, естественно, расслабилась. А легкомысленность русского человека общеизвестна – пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Если б им предложили сейчас вместо озера, прогуляться на Марс, они бы согласились: «А что? Пойдем, посмотрим, что там за каналы такие». Какие могут быть опасности? Какие монстры? Мир спасти? Да, мы живо-два.

7. Русский «авось»

Утром ветер усилился и поменялся с южного на северозападный. Набежали тучки, но дождя, вроде бы, не предвиделось.

Часам к одиннадцати «флот» был готов. Экспедиционеры позавтракали, проверили еще раз – все ли взяли, расселись по местам и, наконец, тронулись. Тамара помахала им с причала рукой и отправилась по своим делам.

Майор лежал на животе впереди, напоминая носовую фигуру старинной ладьи. Его лицо, бывшее с утра желтовато-зеленым, после завтрака с легким опохмелением опять пошло красными пятнами. Майор охлаждал его мокрым ветром. Козырек его старой армейской шапочки вибрировал, издавая шелестящий звук.

На первой банке «валетом» сидели Ольга с Игорем. Ольга гордо смотрела вперед, а Игорь, сидя спиной к ходу, накинул капюшон и, скрючившись, страдал – у него после вчерашнего болел желудок.

За ними размещался прапорщик Казак со своим имуществом. Рядом с ним, рассованные по мешочкам, лежали продукты, из расчета на неделю, коробка водки, посуда, спальные мешки, две палатки и всякие необходимые мелочи. Вчера решили, что устроят лагерь на Медвежьем острове, где имелась самая большая «изба». Избы эти разной степени комфортности (от землянки до высокого сруба) есть, наверное, на всех сорока тысячах карельских озер. Пользуются ими рыбаки, охотники, лесорубы. Здесь её строили отпускники-офицеры. Но изба избой, а москвичи – народ изнеженный, тем более американка – им надо дополнительные удобства, поэтому взято было больше, чем обычно.

Энн сидела ближе к корме и настраивала ноутбук на датчики. Она, одна из всех, надела желтый спасательный жилет. Остальные еле сдерживались, чтобы не похихикать: в спасжилете и желтой шапочке она стала похожа на взъерошенного цыпленка.

Правил лодкой Егор. Он получал удовольствие, ощущая рукой вибрацию мощного японского подвесного мотора. Большая лодка ни сколько не рыскала, но, при этом, легко слушалась поворота рукоятки и, что удивительно, совсем не мешал управлению привязанный сзади надувной плот, как будто его и не было. Егор рассчитывал разместить всё в «карелке», слава богу, места было достаточно, но Энн настояла на своем, в несколько секунд накачав свое чудо американской техники. Получалось, что Энн оказалась права.

Егор сначала шел на малых оборотах, давая мотору прогреться, немного покрутил лодку, проверяя устойчивость, потом взял курс и плавно увеличил обороты до предела. Лодка подняла нос и набрала скорость.

Со вчерашнего вечера Егор как бы раздвоился на Егора внешнего и Егора внутреннего. Егор внешний – невозмутимый и даже улыбчивый, гладко выбритый и опрятно одетый офицер, готовый заниматься любой работой: читать, писать, командовать войсками или вести лодку, что он сейчас с удовольствием и делал, одновременно прикрывал Егора внутреннего, человека нервного, расстроенного и совершенно неуверенного в себе, который годился лишь на то, чтобы сидеть неподвижно в тихом углу и заниматься самокопанием. После вчерашнего подлого мишкинского шепотка, ему до сих пор было не по себе. У любого человека, считающего себя порядочным, честным, есть в жизни моменты, о которых стыдно вспоминать. Причем, чем порядочней на самом деле человек, тем большее содрогание и омерзение к себе вызывают воспоминания о таких моментах.

Не ошибаться человек не может, особенно, когда счастлив и увлечен этой занимательной игрой – жизнью, возбужденный и радостный, он вдруг делает ляп. Сам он его заметит или нет – подскажут другие, но, с момента осознания этого ляпа, в жизни появляется черное пятно, которое забывается со временем, но вдруг всплывает в памяти и, в этот момент, человека всего аж передернет и станет ему тошно.

Такой вот ляп произошел теперь у Егора. Еще вчера он был абсолютно счастлив и доволен собой. Вчера он копался в своей душе совсем по-другому – он думал о прекрасной даме – спрашивал себя любовь это или нет, души их сплелись в одно или только тела? Но независимо от ответа на этот вопрос, внутренняя сущность его ликовала. Егор никогда не был бабником, то есть, он никогда не ставил сексуальные проблемы во главу угла. При всем при этом никогда не было так, чтобы ему не к кому было бы притулиться – зайти в гости или к себе пригласить, но всё это было не то. Даже когда он однажды женился, у него просто стало, как у всех – вот оно здесь, под боком, никуда ходить не надо, продлилось это, правда, не долго. Все его знакомства начинались от скуки и заканчивались от того же, от той же скуки, особенно женитьба. С Лидой всё было иначе – один её вид вызывал в нем какой-то радостный трепет, а каждое прикосновение было сродни окунанию в горячую или в ледяную воду, вызывало дрожь и мурашки по коже.

Эти мысли у Егора были вчера, а сегодня они приобрели неприятный и даже пакостный оттенок.

Ветер с правого борта наносил на Егора холодные брызги, но он не обращал на них внимания. Он, в который уже раз, задавал себе два традиционных русских вопроса, причем, чаще второй – кто виноват в случившемся? Он сам, виноватым, вроде бы, быть не мог. Его потянуло к случайно встреченной женщине, причем потянуло так, что он для всего остального ослеп и оглох, как глухарь на току, но в этом-то, наверное, и вина – не имеет права человек быть глухарем или котом мартовским. «Виноват… ну, хорошо, виноват, но перед кем? Перед генералом? Перед Лидой?». Внутренняя сущность его обладала ахиллесовой пятой, мешавшей ему всегда и в общении с товарищами и в продвижении по службе – несовременное, устаревшее, к сожалению, понятие об офицерской чести. Виноват он был, еще не осознав этого умом, больше всего, перед самим собой, нарушив, пусть и не умышленно, установленные для себя правила жизни. Он сам сделал то, что, безусловно, осудил бы, если б сделал это кто-то другой. «Знает генерал или нет? Единственный, кто всё знал наверняка – это Лида. Но как она могла? и почему ничего не сказала?»… Из этих вопросов у него в голове организовалась неудобоваримая каша. До первого русского вопроса: «Что делать?» он еще не дошел.

Егор не сразу заметил, что майор Мишкин машет ему рукой и что-то кричит – он всегда был неприятен Егору, а сейчас, вообще, вызывал нечто вроде зубной боли. Наконец Егор расслышал слово «якоря» и кивнул головой. Майор напоминал, что нужно заехать на островок, забрать якоря для сетей.

Лодка уже вошла в протоку. Егор повернул вправо и взял направление на маленький островок. Внешний и внутренний Егоры на время соединились и посмотрели по сторонам. Лодка шла близко от правого берега – сосны на нем подходили к самому озеру, кое-где даже забегая в воду, в этих местах в воде лежали сухие стволы, как будто дальние деревья, из глубины леса, теснили крайних и спихивали их в воду и они погибали здесь же в воде, из последних сил цепляясь за берег корнями. С левой стороны, на острове, наоборот, деревья, как бы отбежали от воды, оставив свободным широкий песчаный пляж.

Перед островком Егор сбросил газ. Лодка, опустив нос, сразу уменьшила скорость, поскользила немного по тихой с подветренной стороны воде и плавно воткнулась в песок. Надувной плот догнал лодку, и сам пришвартовался справа, тихо прошуршав о «карелку» мягким бортом.

Энн оторвалась от своего компьютера, огляделась и спросила:

– Что случилось? Что-нибудь с лодкой?

– Лодка дальше не пойдет, – ответил, улыбаясь во весь рот, майор, – и мотор не заведется, пока… он осекся под тяжелым взглядом Егора.

– Вы только что позавтракали…

– Я то тут причем? – майор развел руками, – Традиция… И якоря нужно забрать, – он выпрыгнул на островок, подтянул повыше лодку и начал перетаскивать в неё якоря – ими оказались ржавые железяки, обвязанные длинными капроновыми веревками.

Казак уже доставал из коробки бутылку и пластиковые стаканчики. Игорь скинул свой капюшон и плотоядно потирал руки.

– Язва ноет – нет лучше средства, чем водка.

– Ну, ну… лекарство нашел… – поморщилась Ольга, но стаканчик взяла, – Не жарко, что-то…

Никто, вроде бы, не хотел пить, но выпили все, кроме Энн, которая пыталась установить очередной маяк.

– Зачем же самой-то мучиться, Энн? Виктор поставит, – Егор, смеясь, смотрел на майора, тот на старый обшарпанный бушлат успел нацепить новенькие майорские погоны, – Витя, у тебя шея не болит?

– А почему она у меня должна болеть?

– Ну, как же? – Егор обращался уже не к майору, а ко всем, – Когда новые погоны получаешь, шея все время норовит занять такое положение, чтобы хоть один погон было видно. Оно и понятно – то ты все был капитан да капитан, а теперь раз – и майор. Погоны блестят – надо же это видеть. Всё бы ничего, но шея болит.

Все засмеялись, включая объект шутки, который уже взял в руки радиомаяк.

– И как это работает?

Энн объяснила:

– Сам кубик – это герметичный бокс. Шарик внутри – это датчик с компасом. Он сканирует воду до мили вокруг себя – реагирует на движущиеся предметы и через антенну передает информацию в компьютер. Правда, чтобы получился реальный контур, нужно, чтобы предмет увидели два датчика… лучше – три. Антенна должна торчать из воды!

– Это понятно, – майор подтянул шнурок и опустил датчик за борт, – Всё. Как доктор прописал – теперь вся рыба наша!

– Рыбу он не покажет – установлен порог чувствительности – объект должен быть не меньше трех ярдов, ну… около трех метров, чуть меньше.

– Лося покажет!

– Лось… в воде? Фи… – Ольга шутливо-презрительно посмотрела на майора, – Лоси в лесу живут, а не в воде.

– Нет, серьезно… у нас тут острова – они с острова на остров переплывают, тут его в воде и брать – плывет-то медленно. Я двух лосей в воде взял. Особенно последний здоров был…

– Ты бы лучше молчал, насчет последнего… – первый раз прервал свое молчание прапорщик.

– А что такое? расскажите, – попросил Игорь, повеселевший после стаканчика. Ему, действительно, стало гораздо легче.

Казак опять замолчал и даже отвернулся, поэтому рассказывать пришлось Егору:

– Поехали снимать сети, увидели лося – разворачиваемся, Витя начинает стрелять… метров так с трехсот…

– У меня всего три патрона было.

– Патронов было мало – штук пять… тем более – зачем стрелять-то рано начал?

– Так, ушел бы.

– Никуда бы он не делся… одним словом, все патроны Витя расстрелял, мы подъезжаем к лосю в упор, а он плывет, хоть бы что ему… патроны кончились, автомат пустой, а у Вити азарт! Хватает топор, Чингачгук хренов, и хрясь лосю промеж рогов… Вру – рогов не было.

– А что вы думаете? – встрял майор, – мне дед рассказывал, как они на медведей ходили… с холодным оружием. Это у меня наследственное, может быть. Фамилия Мишкин оттого и появилась, что предки мои медведей били…

– А с лосем-то что?

– А с лосем ничего, – продолжил Егор, – Удар был мощный, ничего не скажешь. Лось, сначала, даже растерялся, потом очухался и как головой тряхнет, а Витя топор-то не отпускает… Хорошо, Казак его за бушлат поймал – лось и в воде силен… попал бы один раз копытом… и поминай как звали…

– Я проставлялся… и еще готов.

– Грех, конечно, но смотрелось это, доложу я вам… Витю вернули в лодку, а лось так и поплыл дальше с топором в голове, вместо рогов. Хорошо у ребят во второй лодке патроны были. Они подъехали, когда лось уже на берег выходил – добили, а то бы мучился зверь. Топор мы потом еле вытащили.

– И пуля моя в лосе была – хоть один раз, но я попал!

– Попал, попал… Ну, что? Едем дальше?

– Подожди! А оружие пристреливать?

Егор обреченно развел руками.

– Как же, как же… традиция – ничего не поделаешь.

Отстегнули крышку американского плота – автоматы лежали сверху, у левого борта. Это были три немного потертых «Калаша» калибра 5,45 с откидными прикладами, без подствольников. Майор вышел на островок, лег и начал стрелять одиночными по камню, торчавшему из воды метрах в ста. Пули выбивали фонтанчики воды рядом с камнем.

– Прицел сбит, – майор оглянулся к Егору, стоявшему у его ног.

– Дай-ка сюда, – Егор, стоя, приложился и выстрелил три раза. Все три пули попали в камень и, загудев, ушли на лес, – Прицел сбит? Пить надо меньше.

Егор взял второй автомат, пристегнул магазин с трассирующими пулями и дал три коротких очереди. Рикошетные огонечки, отражаясь от камня и воды, разлетелись в разные стороны. Из лодки послышались аплодисменты.

– Дайте-ка я… – подошел прапорщик с третьим автоматом.

Казак стрелял хорошо. Майор со второй попытки тоже поразил цель. Два автомата убрали обратно в плот, а один майор положил возле себя на носу лодки – на всякий случай.

– Ну, что? За удачные стрельбы? – в этот раз приложилась к стаканчику даже Энн. На воде было не жарко, особенно на ходу. Ольга с Игорем надели спасжилеты, в них было теплее – во всяком случае, они не пропускали ветер.

Дальше поехали веселее. Майор опять улегся на носу и затянул: «Из-за острова на стрежень». Игорь обнял Ольгу – они уже оба сидели лицом вперед и улыбались пробившемуся через тучи солнышку. Даже прапорщик не казался таким хмурым, как обычно. Энн отложила свой ноутбук, предварительно пристегнув его к поясу. Такая предосторожность на воде совсем не лишняя – опытные люди подтвердят, сколько ножей, ключей и прочих, необходимых в походе предметов осталось лежать на дне из-за простой неосторожности.

Егор шел галсами от одного берега к другому. Поочередно, у каждого берега, примерно через каждый километр пути, они останавливались, чтобы поставить маяк. Путь получился вместо запланированных пятнадцати километров, гораздо большим.

Последний маяк поставили прямо напротив Медвежьего острова. Отсюда была уже видна изба, стоявшая между сосен, над широким песчаным пляжем.

Егор направил лодку прямо на остров. Все уже сбросили легкое оцепенение, которое невольно наваливается при долгой дороге, и готовились к высадке на берег, когда майор закричал:

– Лось! Лось плывет! – и показал рукой вправо.

Егор инстинктивно толкнул ручку мотора в левую сторону. Нос лодки плавно ушел правее, и все увидели, что, действительно, кто-то плывет по воде. Действительно было похоже на лося. Майор схватил автомат и прицелился.

– Не стрелять! – Чуть охрипший, но все-таки сильный командный голос Егора не был услышан – он заглушился шумом ветра, звоном мотора и длинной автоматной очередью.

То, что произошло сразу после этого, никто потом точно описать не мог.

Часть вторая

1. Авария

Не исключено, что это был и лось. Примерно метрах в трехстах от лодки, немного правее по курсу, над водой виднелась голова, похожая на лосиную, на длинной шее, или это была часть спины. И это плыло, создавая за собой буруны. Впрочем, с расстояния в триста метров рассмотреть подробности невозможно.

Лось это был или нет, стрелять не следовало, поэтому Егор и крикнул: «Не стрелять!». Его хорошо слышала Энн. Казак слышал менее отчетливо, а Игорь с Ольгой не расслышали вообще. Майор в азарте не услышал бы ничего, даже крикни ему над самым ухом – как только увидел лося, он схватил автомат, прицелился и уверенно наступил на те же грабли, что и в прошлый раз – стал стрелять, не заботясь о расстоянии.

Еще звучали выстрелы, когда лодка получила резкий удар в киль.

Всё произошло очень быстро. Если восстанавливать события в замедленной прокрутке, то выглядело бы это так: майор, вместе с лодкой поехал вверх, а автомат остался на месте, потом плавно пошел в воду, помахав на прощанье брезентовым ремешком; майор, вроде бы, потянулся за ним, но, сделав сальто, спиной плюхнулся в воду метра на три впереди. Все остальные сначала стали подниматься вместе с лодкой, одновременно разводя руки в стороны, как бы говоря: «Ах, ты Гос-споди!», но почти сразу, лодка начала разваливаться на куски, и, потеряв опору, люди посыпались в разные стороны.

Егор слышал звук удара, но самого удара не почувствовал. У него создалось впечатление, что какая-то теплая волна подхватила его и увлекла куда-то. На самом деле, корма, на которой он сидел, пошла вверх, вытащив винт мотора на поверхность. Мотор взревел, потеряв сопротивление воды, и его, вращающийся на предельной скорости, винт как волосок перерезал трос плота; Егор же, сделав сальто через спину и перелетев плот, вошел в воду ногами, почти без брызг, за что мог бы на соревнованиях по прыжкам в воду получить неплохую оценку.

Полета Егор не помнил, но, поменяв теплую волну на холодную, он сразу пришел в себя, задержал дыхание и выплыл на поверхность. Первое и единственное, что он увидел, открыв глаза – оранжевый борт плота с белеющим на нем фалом. Уцепившись за фал, он отстегнул крышку и перевалился через борт.

Самое удивительное было то, что все оказались живы и даже не ранены. Женщины болтались на воде как поплавки в своих цыплячьих спасжилетах. Все трое мужчин с разных сторон уже держались за фал плота. Вокруг плавали обломки лодки. Никаких признаков лося или кого бы то ни было, заметить не удалось. Из вещей спасли спальные мешки и пакет с пластиковой посудой, все остальное утонуло.

Только уже выбравшись на берег, Егор заметил странность: от, намечавшейся с утра, непогоды не осталось и следа – ветер стих, на совершенно чистом небе светило солнце. Остальным пока было не до погоды, они разбрелись в разные стороны, отжимать одежду. Егор поднялся к избе и развел на костровище огонь. И только после этого разделся.

Полураздетые экспедиционеры стали собираться к костру. Одна только Энн выглядела прилично – у неё в плоту сохранилась сумка с запасной одеждой. Ольга из той же сумки получила белый махровый халат. Мужчины перетащили к избе оставшееся в наличии имущество. В основном, это были коробки Энн, но, кроме того, в плот были положены удочки, два автомата с цинком патронов, четыре гранаты РГД-5 и миска с блинами, подсунутая в плот Тамарой в последний момент. Все это, кроме блинов, лежало у входа в избу. Спальники развернули сушиться здесь же. Блины и посуда стояли на столе.

После подобных аварий настроение у людей прыгает. Они то возбуждаются не в меру, то впадают в уныние; то много говорят и смеются, то замолкают и уходят в себя – это и не удивительно, слишком близкое соприкосновение с великими переходными точками человеческой жизни, такими как рождение или смерть, заметно влияет на психику.

Период возбуждения у всех уже прошел, отсмеялись, пока вытаскивали на песок плот и прятались по кустам. Пришло время торможения. Все молча расселись на бревна и пеньки вокруг костра, протягивая к огню руки и ноги, хотя никому особенно холодно не было. Без ветра солнце быстро разогрело песок, излучавший теперь тепло. Уютно пахло дымом костра и разогретой солнцем хвоей.

Первым нарушил молчание Егор, как старший и ответственный за всех здесь:

– Ну, что? Будем подводить не очень утешительные итоги?

– Почему не утешительные? – поднял голову Игорь, – это просто анекдот… лодка вдребезги, а нас ни царапины. Чаще наоборот бывает – сам в лепешку, а галошам хоть бы что.

Засмеялись все, даже Казак смеялся весело и беззаботно, а не как всегда. Видимо опять поменялись фазы. Заговорили сразу все:

– Ну и рожа у тебя была… а ты то? Сам хорош! Ха-ха-ха… А я за обломок схватился, а он не держит… А как Энн компьютером за фал зацепилась? Ха-ха-ха…

Егор вернул свою команду к деловому тону:

– У кого-нибудь телефон работает?

– Нет… нет… у меня тоже нет… может, подсохнут?

– У меня водонепроницаемый, – снова заговорил Егор, – я пробовал дозвониться до заставы, но… не знаю… телефон, вроде, работает, а сеть пустая. Наверное, в антенну вода затекла.

– А чё звонить? – разговорился Казак, – они же завтра обещались приехать, а до завтра мы, слава Богу, проживем… в избе запасы должны быть.

– Я проверил, – снова заговорил Егор, – там на полке: трехлитровая банка перловки, полбанки пшенки, сахару… тоже полбанки, бутылка подсолнечного масла, заварка – две пачки, соли полно…

– Блины вон… с голоду не помрем.

– Рыбы наловим! – вставил майор, – С охотой вряд ли получится… хотя, если повезет…

– Молчал бы… охотник, – Егор, теперь уже действительно злился на майора, – Всё из-за тебя… И автомат утопил.

– Он бы все равно утонул со всем остальным. А на камень ты сам напоролся.

– Да не должно там быть никаких камней… вот в чем дело.

Чайник, висевший над костром, уже закипал. Энн вспомнила про аварийный запас. В её коробках отыскали шесть банок рыбных консервов, пресные галеты и шоколад. Чаю попили весело. Правда, кружек было всего четыре, но ничего, справились.

Когда встали из-за стола, одежда уже практически просохла. Команда разбилась на три части: Казак с майором, набрав камней и палок вместо утопленных якорей, поехали на плоту ставить сети; Игорь с Ольгой берегом отправились на рыбалку; Егор и Энн остались в лагере. Энн сидела за столом и пыталась запустить промокший ноутбук. Егор наблюдал за ней.

– Энн, а как же вы без очков? Еще один подарок озеру?

– Я еще утром поставила линзы.

– Да-а? То-то, я чувствую, что-то в вас не то… без очков вам тоже ничего…

– Вы не умеете делать комплименты, капитан.

– Я вообще, мужлан… грубый и неотесанный. Оставьте вы этот ноутбук сушиться – может завтра включится.

– Фирма гарантировала, что он не промокает…

– Фирмы много чего гарантируют… пока не купишь.

– У меня есть запасной компьютер, но…

– Так и включите его.

– Придется, но вы, я слышала, сказали, что на том месте не должно быть камней… Значит, было что-то другое? А этот компьютер был все время на связи…

– Дайте-ка, – Егор повертел ноутбук в руках, в одном из положений из него вылилась вода, – Видите? Надо сушить! Лучше даже не пытаться включать раньше времени – сгорит.

Энн пошла к своим коробкам. Одетая в легкий спортивный костюмчик, она напомнила Егору одну его одноклассницу, поход в Опалиху в десятом классе, поцелуйчики за кустами и ему захотелось сказать ей что-то хорошее, доброе, но вместо этого он спросил:

– Зачем вам столько коробок?

– Это, в основном, датчики. Их сорок восемь штук, но столько не нужно будет… вот, нашла.

Энн положила на стол точную копию первого ноутбука, открыла его и нажала кнопку. Компьютер загрузился довольно быстро. Энн немного пощелкала клавишами и позвала Егора:

– Смотрите, вот наше озеро.

Егор подсел к Энн. По инерции он подвинулся к ней несколько ближе, чем это нужно было и вместо экрана ему на глаза попало чуть приоткрытое рубашкой плечо переходящее ниже в полудетскую грудь. И одновременно нос защекотал запах её подсыхающих волос. Его пионерские воспоминания усилились настолько, что он даже отодвинулся, на всякий случай.

– Вот датчики, – продолжала Энн, не замечая замешательства Егора, – вот застава… вот наш путь. Я его сейчас обозначу красным…

При ярком солнце, видимость на мониторе была не очень, но приемлемая. Егор удивился, насколько на американской карте точно была изображена его застава, включая футбольное поле и вольеры для собак. А Энн продолжала:

– Мы шли, расставляя маяки: отсюда – сюда, потом сюда… правильно?

– Правильно.

– Последний маяк поставили вот здесь и взяли курс на остров… конечная точка где-то тут… вот в этом кружочке, правильно?

– Правильно.

– Посмотрите, какая здесь глубина. Откуда здесь могут быть подводные камни?

– Да… я сразу это понял. Звук был совсем не тот. Киль обит железной полоской – на камне был бы скрежет, а тут был хлопок… так кнут хлопает. Что бы это было?

– Ответ может быть только на том компьютере…

– И тем не менее, давайте не будем его трогать, как можно дольше… а то вообще никогда не узнаем.

Игорь взял удочки потащил с собой жену, сам, не очень представляя себе, что там надо будет делать. До этого он ходил на рыбалку всего один раз, еще ребенком, когда с дедом жил в цековском пансионате «Поляны». Сам пансионат располагался в не очень большом, но очень солидном здании темно-красного кирпича, а забор отхватывал у соснового бора приличную площадку и некоторую часть берега Москвы-реки. Дед справедливо считал, что ребенка нужно приобщать к природе. Взял у кого-то удочки, и они отправились на речку. Из этой затеи не вышло ничего хорошего. Они, конечно, поймали несколько окуньков, которых потом съела толстая кухонная кошка, но намучились, перепутали лески и больше к этому занятию не возвращались.

При всем этом, теорией дела Игорь владел неплохо – он регулярно смотрел телепередачи о рыбалке. Блесну на спиннинг ему привязал Казак. Он же научил забрасывать. А в своих способностях Игорь никогда не сомневался.

Идти по заросшему лесом берегу оказалось сложнее, чем предполагалось. Поверхность земли здесь составляли, в основном, крупные валуны, подернутые тонким слоем мха, который, если неудачно наступить, соскальзывал под ногой, обнажая базальтовую сущность камня. Валуны нужно было обходить, постоянно глядя себе под ноги, поэтому продвигались рыбаки медленно.

Ольга, периодически оступаясь, взвизгивала и хваталась за мужа. Она всё еще была в белом махровом халате, пододела, правда, подсохшие уже брюки и мокрые кроссовки. Удочки нес Игорь, они, хоть и были сложены, но все время задевали за ветки и мешались.

Идти пришлось примерно с километр. В течение всего пути лес подходил к самой воде, но на другой стороне острова была небольшая песчаная площадка, где у знающих людей получалось ловить рыбу с берега.

Сразу, по приходу на место, Игорь не без труда наладил удочку Ольге и даже насадил червяка, а сам занялся спиннингом. Это тоже оказалось не так просто, блесна цеплялась своими крючками за всё, что только можно, леска путалась, но терпение и труд, как говорится, всегда принесут результаты. Постепенно он приспособился и стал бросать всё дальше и дальше. В прозрачной воде блесну было видно издалека, и он стал добиваться того, чтобы она, действительно походила на плывущую рыбку. После каждого заброса он оглядывался на жену. И постепенно им стало овладевать необычное для него чувство. Жена, уже давно привычная и не интересная, вдруг стала ему нравиться. И не просто нравиться, а стала выглядеть какой-то таинственной красавицей, вызывавшей в нем непонятную дрожь от излишнего прилива крови. Она часто вынимала удочку из воды и забрасывала обратно, хмурилась на поплавок и что-то шептала себе под нос. Светлые волосы, высохшие после принудительного купания, естественным образом, вздыбились и затеняли её лицо, придавая ей немного ведьмины черты.

В очередной раз оглянувшись, Игорь не застал жену на месте. Удочка лежала, а жены не было. Он обнаружил её в самом углу площадки – она стояла, облокотившись на толстый сосновый сук, и смотрела в воду. Игорь положил спиннинг на песок и направился к ней. Сильно наклонившаяся вперед очень женственная фигура в белом была необыкновенно привлекательна, и он совершил абсолютно противоестественное для себя действие – откинул халат вверх и сдернул с неё брюки.

За несколько секунд до этого, Ольга, еще не поняв намерений мужа, показывала ему на воду:

– Посмотри, там какая-то большая рыба.

Но Игорю было не до рыбы. Он прислонился разгоряченным телом к её холодной от влажных штанов попе и даже застонал от удовольствия. Всё произошло как бы само собой, хотя и неожиданно для обоих. Ольга смолчала именно от неожиданности, но когда она уже собиралась открыть рот, почувствовала себя настолько странно, что говорить расхотелось. Что-то невыразимо приятное, теплое и пушистое распространилось по всему её телу, наполнило её всю и плавно ушло. Даже голова закружилась. Когда всё кончилось, Ольга попятилась назад и легла на теплый мох. Игорь пристроился рядом. Оба молчали.

Никогда в жизни до этого момента, Ольга не знала оргазма (да простит меня читатель за это гадкое слово). Это был первый раз в её жизни. Ольга происходила из вполне успешной семьи: отец её работал заместителем гендиректора крупного авиационного завода, пойдя по стопам деда, который стал в своё время даже героем социалистического труда. Второй дед тоже славно закончил жизнь – его хоронили до перестройки в лампасах и с двумя звездочками на погонах.

Женщины этого достаточно высоко поставленного семейства за глаза ругали друг дружку, однако, собираясь вместе, говорили между собой очень чинно и интеллигентно на разные темы, но смысл этих разговоров, которые Ольга впитывала в себя с детства, сводился к простой формуле: мужчина должен работать и приносить в дом деньги и почести, а женщина должна, по мере необходимости всячески ублажая мужа, пользоваться этими благами, оставаясь непременно комильфо, т. е. достойной своего супруга. Когда Ольгу познакомили с Игорем, тот вполне соответствовал её представлениям о замужестве. Во-первых: он был несомненным красавцем и с ним можно было показаться в любом обществе; во-вторых: его родители безусловно могли поддержать карьеру сына. Что касается любви и секса – тут было сложнее. Надо признаться, что Ольга имела сексуальный опыт до свадьбы, но Игорю этого не показали. Родители заплатили определенную сумму за операцию, и статус-кво вернулось на своё законное место. Толку от этого, приобретенного заранее, опыта особого не получилось. Ни до замужества ни во время него Ольга не получала удовольствий в постели, она сама себя считала фригидной и даже не стремилась к удовольствиям этого рода, хотя, на словах, иногда изображала неудовлетворенность, например: периодически рассказывала, что её чуть было не изнасиловали, но всё это были фантазии. Игорь тоже быстро остыл. Их супружеская жизнь протекала свободно и тихо, к взаимному удовольствию, до сегодняшнего дня.

Ольга приподнялась, опираясь на локоть, и склонилась над Игорем, лежавшим на спине с закрытыми глазами. Глядя на его лицо, она почувствовала новую для неё нежность, и аккуратно пальчиком убрала песчинки, застрявшие у него в морщинках лба. Игорь открыл глаза. Ольга вдруг вспомнила про рыбу:

– А рыба то? Пойдем, я тебе покажу!

Ольга потянула мужа за руку, подняла и потащила к воде. Они оба повисли на сосновом суку, наклонившись к воде. Здесь, под кустом, было сумрачно. Когда привыкли глаза, Игорь увидел большую щуку, стоявшую под кустом совершенно неподвижно. Это был её, щукин, боевой пост, уплывать отсюда она не собиралась. Игорь оставил жену наблюдать за щукой, а сам взял спиннинг. Он старался провести блесну как можно ближе к щуке. Ольга, с её позиции хорошо видела искусственную рыбку, проплывавшую мимо пятнистого полена, но щука была равнодушна к приманке. На пятый или шестой раз Игорь промахнулся – блесна упала слишком далеко. На этот раз Игорь не прикладывал старания, а крутил катушку абы как, лишь бы вытащить. И случилось чудо – в месте, где только что стояла щука, образовалось облачко мути, а рыба исчезла. Ольга не успела еще завизжать, по своему обыкновению, когда Игорь почувствовал рывок лески. Он подумал, что зацепил за что-то, дернул удилище, чем окончательно подсек щуку на крючке, и только по торжествующему визгу жены понял, что тащит рыбу.

Рыбаки появились с разных сторон, почти одновременно. Игорь с Ольгой положили свою рыбу возле костра и плясали, бегая вокруг неё, как древние охотники около убитого мамонта (щуку взвесили, она потянула почти на пять килограммов). Энтузиазма у них несколько поубавилось, когда Казак принес полведра окуней и точно такую же щуку – они с майором, возле соседнего острова, бросили за лодкой блесну в проводку. Сети пришлось привезти обратно – камни никак не желали становиться якорями.

Чистили рыбу прямо у воды. Потом Казак поправил брусочком нож и очень быстро разделал щук. Он отрезал им головы и хвосты, располовинил, разрезав животы до позвоночника, и легко удалил кости. В результате, на ужин получилось два больших пласта щучьего филе и почти полное ведро рыбы на уху – щучьи головы и хвосты пошли туда же. В ведро добавили воды и понесли всё это богатство к костру.

2. Контакт с неизвестностью

Филе жарили на большом противне, в углях, когда уху уже сняли с рожна и поставили рядом с костром доходить.

На стол выставили всё одновременно: посредине стола поставили тазик с вареной рыбой, противень с жареной щукой и остатки блинов. Уху разлили по кружкам и пластиковым мискам, как кому удобней. Ужин получился царский. Женщины уже начали кушать, когда майор, играя большим охотничьим ножом, тоскливо произнес:

– Не люблю рыбный суп, да и горячий еще….

– Это не рыбный суп, это уха, – возразила Ольга.

– Рыбный суп становится ухой, только тогда, когда предварительно наливают стаканчик…

– Водку наливают не в стаканчик, а в суп. Примерно десять граммов на литр, да и то не всегда, – поправил майора Егор.

– Да, – вздохнул Казак, – утопили всю водку. Хотел же её в плот положить!

– Ничего ты не хотел, – опять подал голос майор, – Задним умом все сильны…

– Ладно уж, – Егор встал и двинулся в сторону избы, – Есть тут НЗ, – он принес литровую бутылку водки, стряхнул с неё песок и поставил на стол.

– Во! Это ж другое дело… сейчас ушицы похлебаем! Только в суп добавлять не надо, – воспрянул духом майор, отложив нож в сторону и сразу ухватившись за бутылку, – а откуда водка-то?

– Я прошлый раз от вас дураков спрятал. А то, ты бы тогда так на лосе и уплыл.

Ужин пошел уже совсем весело.

За столом сидели долго, правда, попеременно отходя: Игорь с Ольгой сходили куда-то и незаметно вернулись. Казак с майором подготовили сети на завтра: Казак порвал старую простыню, завернул и навязал камней на сети, а майор своим большим ножом заготовил и обработал колья.

За это время с Егором случился казус. У него в кармане зазвонил телефон. Увидев, высветившийся на дисплее номер, Егор вылетел из-за стола и ретировался в лес. Со стороны выглядело так, как если бы у него внезапно прихватило живот. Это звонила Лида, она ревниво расспрашивала, хорошо ли ему там, в лесу с «американками». Егор отвечал односложно, и Лида поняла почему – попросила о встрече, когда он вернется, обещала всё объяснить. Егор мысленно, весь этот день, готовился к разговору, собирался при первой же возможности высказать ей всё, послать её далеко и надолго, но не смог этого сделать. Он просто повесил трубку, верней нажал кнопку отбоя. Только вернувшись к столу, он спохватился – это же был звонок из города, а связи-то нет! Но особо напрягаться не стал, он чувствовал себя, после этого разговора, неловко, как тот вор, на котором шапка горит. Он только еще раз спросил, не появилась ли у кого связь?

– Нет, не появилась.

– А у меня что-то странное… один звонок прошел и опять антенна пустая.

Когда кончилась водка и остыл чай, стали перебираться к костру. Солнце скрылось. Было светло, но по вечернему захолодало. Из-за дальнего острова по воде пополз туман. Майор опять проявил инициативу:

– Куда бутылку-то дели? Её застрелить надо… традиция.

– Достал ты уже… традиционер, – поморщился Егор, – Ты же опять не попадешь.

– На спор? С тобой?

– Со мной тебе слабо будет. Одолей сначала меньшого брата… вон с Игорем посоревнуйтесь.

– Я готов, – сразу согласился Игорь, – на что спорим? Нож ставишь?

– Не… нож нет.

– Против спиннинга. Спиннинг дорогой!

– Нет! Это мой любимый ножик… с таким на медведя пойти можно…

– У тебя навязчивая идея с медведями…

– Нет здесь никаких медведей, свистит Мишкин, – вмешался Егор, – Витя, здесь только лоси, а на них исключительно с топором ходят…

– Шутите всё, – майор никогда ни на кого не обижался, – что ставить будем? Я жадный – бесплатно не попаду.

– Да, ты и за деньги не попадешь. Поставьте по сто рублей.

– Идет!

– Согласен. Давайте бутылку, – майор отошел от костра метров на сорок. Там был большой плоский камень, весь усыпанный битым стеклом. Поставил бутылку и вернулся обратно.

Егор зарядил в магазин три патрона и подал автомат майору. Тот взял и неожиданно серьезно посмотрел на Егора.

– Ты что на меня злишься, Егор? За автомат этот, что утопили? Спишем его… в металлолом сдадим и спишем. Учет оружия через меня идет, не переживай…

Егор махнул рукой и отошел в сторону, однако, повеселел – хоть одна проблема отпала – разговор о Лиде майор забыл, значит, ничего особого не подозревает и трепологии с его стороны можно не опасаться.

Оставшись в одиночестве, майор вдруг вскинул автомат вверх, прицелился в макушку одной из елей и выстрелил. Макушка дерева закачалась.

– Глухарь был! Егор, у глухаря ведь подкрылки белые?

– Черные… на фоне неба черными смотрятся.

– Да нет… крылья вот такие вот. Точно глухарь, – Мишкин огорченно махнул рукой и стал целиться по бутылке.

– Я видела, – вдруг, как бы очнувшись от какого-то забытья, вскрикнула Ольга; непонятно, что её напугало в виде птицы, она даже оцепенела слегка, но тут же оправилась, – она была совсем белая, большая… на чайку похожа.

– Чайки на деревья не садятся, – резонно вставил прапорщик, но его слова были прерваны грохотом автомата.

После третьего майорского выстрела смеялись все. В бутылку он так и не попал. Потом взялся Игорь. Он долго целился и выпалил все три патрона очередью. Бутылка разбилась, но горлышко и дно остались лежать на камне. Игорь очень обрадовался, попросил еще патронов – ему дали. Выяснилось, что он раньше ни разу не стрелял очередями. Попасть в осколки ему, правда, не удалось, их убрал Казак, одной длинной очередью.

– Видели, как пограничники стреляют? – смеясь, спросил Егор, – Граница на замке – муха не пролетит, не то что какие-нибудь чуждые птицы – и сразу посерьезнел, – Казак, заряди магазины полностью и убери автоматы, хватит играться с оружием.

Игорь с Ольгой пожелали всем спокойной ночи и ушли в избу. Они, вообще, вели себя сегодня странно: жались друг к другу, шушукались, как молодые влюбленные. Майор тоже было собрался уходить, но не успел. Энн, которая, казалось, и в туалет в этот день ходила с компьютером, устроила тревогу:

– Егор! Смотрите… – Энн при этом выключила зуммер, звучавший довольно неприятно.

Мужчины собрались за её спиной. В сумерках монитор светился четко и ясно. Через озеро в сторону Медвежьего острова по экрану двигалась размытая тень.

– Датчиков мало… контур нечеткий, – Энн днем еще уговорила Егора поставить два маяка на острове, но, видимо, этого было не достаточно.

Тень на экране продолжала перемещаться прямо к избе. Все вперились в монитор, и никто даже не подумал взглянуть на озеро непосредственно. Да, от костра это было и неудобно – мешали кусты. Тень надвинулась на берег и исчезла. Егор схватил автомат и скомандовал:

– Прапорщик, автомат в зубы… оба в кусты! – а сам остался возле Энн.

Ожидание атаки – одно из самых волнительных и тяжелых ожиданий в жизни человека. Еще хуже, когда не знаешь, откуда или от кого исходит угроза. Егор боялся, что его нервную дрожь через песок почувствует Энн, но та ничего не чувствовала, она сидела, не шевелясь и, как бы даже не дыша, расширенными глазами смотрела в ту сторону, откуда должно было появиться нечто. Ждать, впрочем, пришлось недолго. Кусты зашевелились, и оттуда показалась серая человеческая фигура. Егор и Энн одновременно выдохнули и обмякли. Егор отложил автомат в сторону. Как будто они сюда не за тем приехали, чтобы встретиться с неизвестным. Так бывает – ждешь чего-то, нужно тебе это очень, но это что-то связано с риском или сильными моральными переживаниями; например, нужно зайти к большому начальнику и сказать ему: «Ты дурак, и место занимаешь чужое! С твоим бы рылом…». Ну, или еще что-нибудь в этом роде. Ты уже готов. Ты вошел, а его нет на месте. Вот радость-то! Ну и хорошо – как-нибудь в следующий раз…

Неизвестный приблизился к костру. Это был средних лет мужчина с бородой, одетый в длинную суконную куртку и штаны из того же материала. Он присел на пенек и поздоровался:

– Здравствуйте, хлеб да соль…

Неизвестно из каких анналов памяти у Егора взялся ответ:

– Едим, да свой… Здравствуйте, конечно.

Из кустов не очень уверенно вышли Казак с майором. Прапорщик прятал автомат за спиной.

– Здравствуйте, извините, а как вы попали в запретную зону? – спросил майор, напустив на себя казенной строгости.

Неизвестный смеющимся взглядом смотрел на майора. В углах его глаз залучились морщинки.

– А это вы у Георгия Александровича спросите, майор Мишкин… позвоните ему, хоть прямо сейчас…

– А… – майор сразу подобрел, ссылка на генерала была серьезным аргументом, – На рыбалку приехали?

– Да… на рыбалку… рыбак я. А вы, капитан Градов Егор Ростиславович? Правда?

– Правда. А вам что? Наши фотографии показывали? Мы, вроде, не знакомы и не телезвезды…

– Ну, не то чтобы фотографии… просто, работа у меня такая – всех знать… с кем я сталкиваюсь… и вас я знаю всех: и вас дорогая Энн, и прапорщика и тех двоих, что в дом ушли, – неизвестный замолчал, нисколько не стесняясь паузы. Он смотрел на всех веселыми глазами и продолжал молчать.

Егор чувствовал какое-то несоответствие между одеждой незнакомца, его старомодной крестьянской бородой и очень умным, лукавым взглядом, но ничего путного в голову ему не приходило. Майор, наоборот, сразу скумекал, что мужик этот из Москвы и, что работает он, такой всезнающий, тоже понятно где, поэтому решил держаться с ним почтительно, но похитрее, под простачка.

– А вы, извиняюсь, – сказал майор, – не местный ведь, я вас в городе не видел… как вас величать прикажете?

– Зовите так… Колосков Роман Иванович. Документы показать?

– Нет, нет, что вы… – замахал руками майор, – не надо документов, Роман Иванович, сюда кого попало не пустят. Чаю хотите?

Егора опять царапнуло что-то непонятное, но он опять промолчал. Для Энн все, что происходило с ней здесь в России, было непривычно, и всё могло сойти за чистую монету. Она и не прислушивалась особенно к разговору. Казак в это время размышлял о том, где ему спать лечь, здесь? или уйти в избу?

– Нет, чаю не хочу, – ответил майору гость.

– Покрепче, извините, ничего не предложим – нету. Если только завтра подвезут.

– Завтра мы уже с вами вряд ли увидимся, – Роман Иванович встал, – Ну, что ж? Если вам от меня ничего не нужно, то я, пожалуй, пойду.

– Вы к дальней избе пойдете? Там рыбы много. Ни хвоста вам, ни чешуи! – прогнулся майор.

– Что? Ах, да, да… – уже уходя, отозвался гость, – И вам счастливой охоты, Виктор Иванович.

Через минуту на мониторе опять стала видна лодка, и опять никто не догадался посмотреть на эту лодку в натуральном виде.

Казак решил все-таки ночевать в избе. Майора подмывало высказать свои догадки по поводу гостя, но при Энн он этого делать не решился, из-за её американского гражданства, и он ушел вместе с прапорщиком в избу и еще долго бы ему бубнил о методах работы ФСБ, если б не услышал его храп.

Егор и Энн остались у костра. Они завернулись в спальники. Стало уютно и тепло. В костре потрескивали сосновые ветки. Спать обоим еще не хотелось. Егор предложил Энн помощь в дежурстве у компьютера, но та заверила его, что этого не требуется, потому что даже в спящем режиме предусмотрен звуковой сигнал.

– Значит, должен был быть сигнал и тогда, – вдруг поднял голову Егор, – тогда, в лодке…

– Там был сильный шум.

– Да, действительно… там был шум… здесь еще что-то. Вообще, всё некузяво как-то…

– Что значит «некузяво»? Я такого слова не слышала.

– Местный термин, ограниченного употребления. Некузяво – значит, не совсем так, как нужно – нескладно. Ну, смотрите сами: лодка разбивается неизвестно обо что – раз; погода резко поменялась… и этот туман вокруг… не бывает здесь таких туманов – два; этот мужик в пиджаке…

– Три!

– Если бы только три… говорю же – всё как-то некузяво, неправильно всё. Даже спички зажигаются неправильно – то ли ярче, то ли горячее… Комары какие-то ленивые.

– Я им полила на деревья специальное средство – они все там, – И Энн показала на одиноко стоящие сосны, вокруг которых действительно роились комары.

– Да, что вы? Думаете это может спасти?… чем хорошо это место? Здесь почти всегда ветер. А когда ветер, здесь комаров нет – сдувает, но когда тишь, как сейчас… ни одно средство не поможет, уверяю вас… сожрут.

– Вы часто здесь бываете?

– Да, мне здесь нравится…

– И мне тоже… так красиво здесь… романтично.

– У вас в Америке есть такие места?

– В штатах много красивых мест.

– А вы родились там? По-русски что-то слишком хорошо говорите.

– Да, я американка в третьем поколении, а язык? Не знаю… от бабушки, наверное, от родителей… и читала я много…

– Толстой-Достоевский?

– Да, конечно, но с детства я очень любила сказки.

– Сказки? Да вы и впрямь, совсем русская.

– Почему?

– Русские сказки это нечто особое. Это не совсем сказки…

– Да?

– Да. Наши сказки – это целое мировоззрение. Попробую вам объяснить. Я тоже в детстве сказки любил, но я и сейчас их люблю и читаю… из Таджикистана привез. Послушайте… а ваше имя, Энн, это же по-русски – Анна? До меня только что дошло…

– Да. Если хотите, зовите меня по-русски.

– Хорошо. Так вот, Аня, я не знаю, как в Штатах, но у нас хороших книжек всегда было мало. Я имею в виду – в магазинах, в библиотеках. Вообще-то хороших книжек у нас написано много, но они почему-то не издаются, или издаются столь мизерными тиражами, что… одним словом, найти их трудно. При коммунистах в магазинах лежали одни агитки… ну, там: материалы съездов, классики марксизма и прочая дребедень, а сейчас все завалено низкопробной порнухой… ну, может быть еще классика из школьной программы, но не будем о грустном. Представьте: в Таджикистане я нашел сельскую библиотеку, а там… такое! Таджикские сельские жители читают в основном, на своем языке, а ценнейшие книги на русском стоят не читанные… некоторые с тридцатых годов…

– И вы ограбили сельскую библиотеку?

– Не смейтесь, те, что я привез с собой, мне подарили, но это всего три книжки, а прочитал я там… о! Времени было достаточно. Так вот… в сказках и былинах изложена целая религия, причем, никакое это не язычество – это религиозная философия чем-то сходная с даосизмом. Сейчас некоторые пытаются изобразить старые верования чем-то вроде монотеизма, но это тоже не верно, это попытка проецировать христианство на старые верования, но та религия была совсем другой, светлой и чистой.

– И кто боги? Золотая рыбка? Кощей бессмертный?

– Будете смеяться – сейчас спать лягу.

– Нет, нет, ни в коем случае. Мне действительно очень интересно.

– Главным богом, на мой взгляд, получается Род. Надеюсь, этимология вам понятна?

– Конечно.

– Вот смотрите: Род – верховный бог, и все остальные родственники, все уже умершие тоже святые. Кстати, Кощей он же бессмертный – значит действительно бог. Бог подземного царства мертвых – соответствует греческому Аиду. Он связан с легендой о всемирном потопе. В связи с потопом пересказывается знаменитая сказочная формула про дуб на острове Буяне, на котором сундук, а в сундуке заяц, я в зайце утка, а в утке щука, а в щуке яйцо, а в яйце Кощеева смерть. Ну, вы знаете это по сказкам. По легенде Дажьбог добрался до этого яйца и убил Кощея, а, в свою очередь, его смерть вызвала сначала пожар и разрушения по всей Земле, потом Всемирный потоп.

– А при чем тут даосизм?

– А вот это самое интересное. Вселенское Древо жизни по тем представлениям располагалось сразу в двух ипостасях: в Яви и Нави. Ну с Явью всё понятно, а Навь – это же тоже самое, что вселенское Дао, нечто неопределимое, откуда всё приходит и куда уходит после смерти в Яви.

– Никогда не слышала такой версии.

– Я тоже бы не узнал, если бы не стал докапываться… Меня все время раздражала еще одна сказочная формула: «Молочная река, кисельные берега». Ну ладно еще молочная река – это, скажем, родственница «манны небесной», но как могут быть берега из киселя? Кисель – это хоть и густая, но тоже жидкость. Я чувствовал, что здесь глупость какая-то и стал искать. И знаете, что я выяснил? Очепятка!

– Что, что, что?

– Ну, опечатка, ошибка… мистейк. Нужно читать: «Молочная река, кисейные берега», чувствуете разницу? Это как раз тот случай, когда путается «божий дар с яичницей».

– Не очень чувствую. Я не знаю, что такое кисея… что-то знакомое…

– Кисея – это тонкая узорчатая ткань.

– Метафора?

– Да. И причем, очень и очень поэтичная… Молочная река – это Млечный путь в окружении остальных звезд. А дает молоко Святая Небесная Корова, а над всем этим Всевышний бог Род. А вы говорите язычество…

– Я так не говорю.

– Извините, Аня, но, чтоб было интересно, я же должен с кем-то спорить? А вы сейчас представитель Запада… а именно Запад нас хочет выставить иванушками-дурачками.

Энн возмутилась и хотела было дать отпор, но не успела – запел зуммер и оба бросились к компьютеру. В углу экрана проплыла точно такая же тень, какую давала лодка вечернего гостя.

– Сети ставит, – зевнув, констатировал Егор, – Давайте спать ложиться.

Егор залез в спальник, сняв только ботинки. Энн последовала его примеру, но спать ей еще не хотелось, и она попыталась продолжить разговор:

– А почему сказки? Если это религия, почему не изложить всё серьёзно?

– Потому что сказки читать интересней, чем это… Исаак родил Якова, Яков родил Абрама, Абрам Сару и так далее, и так далее… сказки они и есть сказки – не поворачиваясь, дремотно ответил Егор и равномерно засопел. Он столь фривольно перечислил колена рода Израилева вовсе не потому, что хотел поиздеваться над Пятикнижием Моисея, а действительно уже засыпал.

Окончательно провалившись в сон, Егор осознал себя идущим по тротуару вдоль большого каменного дома, этажей в восемь-девять. Ноздри щекотал до боли знакомый запах нагретого солнцем асфальта, запыленных листьев липы и легкий запах дома, исходивший, видимо, из приоткрытых форточек полуподвала. Машин на дороге не было, немногочисленные прохожие шли по своим делам, не обращая на Егора внимания.

Дойдя до парадного подъезда с невысокой мраморной лестницей и чугунными перилами, Егор уже знал, что ему надо войти в дом. Он знал, что здесь его дом, что нужно подняться по лестнице на второй этаж, а потом повернуть налево.

Внутри было сумрачно и прохладно. Хлопок двери эхом разнесся по пустой лестнице. Егор взбежал на второй этаж. Здесь не было квартирных дверей, как это принято сейчас, а в обе стороны от лестничной площадки шли полутемные коридоры. Впрочем, все, что нужно, было прекрасно видно. Егор повернул влево. Навстречу ему вышла женщина средних лет в теплом халате и тапочках с помпонами. Он хорошо знал эту женщину, она тоже узнала Егора и обрадовалась ему. Она показала рукой на одну из дверей и улыбнулась молча.

Егор открыл дверь и вошел в квартиру. Входя, пришлось рукой снять паутину, аркой нависшую в дверном проеме. Это и был его дом, как он мог забыть о нём? Он снял серый пыльный чехол и сел в кресло возле камина. И сразу всё запустение стало исправляться само собой: исчезли чехлы с мебели, пропала паутина и пыль с окон, через которые в дом проник яркий, но теплый свет. Входная дверь отворилась, и в ней появился среднего роста человек с короткой седой бородкой в светлосерой фрачной паре из какой-то удивительно мягкой ткани.

Непонятная радость, наполнившая Егора, как только он переступил порог дома, еще усилилась. Он вскочил с кресла навстречу вошедшему.

– Учитель? Это ты? – и вдруг остановился – он понял, что совершенно голый и растерялся.

Учитель с улыбкой плавно провел рукой на уровне глаз Егора. Егор оглядел себя и увидел, что уже одет во что-то напоминавшее спортивный костюм из той же изумительной серой ткани совершенно не мешавшей движениям. Он это понял, опустившись по знаку Учителя обратно в кресло.

– Возвращаясь из дальних странствий, нужно снова привыкать к дому.

– Учитель, я умер?

Раскаты веселого смеха поколебали пламя свечей откуда-то появившихся на столе в темном старинном подсвечнике.

– Ты очень основательно всё забыл, посиди немного, я сейчас.

Учитель принес с кухни большой фарфоровый чайник и вазу с баранками.

– Присаживайся поближе, я заварил твой любимый чай.

Егор пересел к столу на вкусно скрипнувший венский стул. На столе уже стояли пиалки и две маленькие вазочки с вишневым вареньем и серебряными ложечками. Столь же колдовским способом появившиеся в камине дрова, уже пылали, посылая в комнату доброе тепло и аромат горящей бересты.

– Умереть ты не можешь, дорогой мой Егор, даже если очень захочешь этого, а вот забыть обо всём, это пожалуйста, это сколько угодно у нас…

– Но я очень хочу остаться тут…

– Выбрав путь, ты должен пройти его до конца…

Егор не успел сказать что-либо еще – его отвлек треск поленьев в камине. Он повернул голову к огню, но там уже камина не было – был костер. Маленькая ветка с треском выскочила из костра и упала прямо на руку Егору. Он отдернул руку, но тут же бросил дымящуюся веточку обратно в огонь и огляделся. Он был недоволен, что сон так неожиданно прервался. Вокруг всё было тихо и спокойно, Энн посапывала, завернувшись в спальник.

Егор поймал себя на том, что как-то механически продолжает улыбаться чему-то хорошему, что было во сне, но это хорошее быстро таяло и забывалось не давая вспомнить себя. Егор тут же опять заснул, но снилось ему уже совсем другое.

3. Наваждение

Утром, первой проснулась Ольга. Её разбудили не какие-то внешние причины, вроде посторонних шумов или холода, и не естественные надобности, а какое-то новое, непонятное чувство ответственности, родившееся вместе с новым отношением к мужу: посуда же не мытая и завтрак бы приготовить. Она встала, заботливо прикрыла голые ноги Игоря и вышла из избы. После полумрака комнаты её ослепило яркое солнце. Ольга зажмурилась и потянулась. Воздух был чист и по-утреннему прохладен. Ольга не стала обуваться – неравномерно прогретый песок создавал удивительное ощущение на голых ступнях. Никогда в жизни Ольга не получала такого удовольствия от простых движений. Легко и даже слегка пританцовывая, она отправилась к столу собирать посуду.

Ольга старалась не шуметь, но металлический скрежет чайника о казан тут же разбудил Егора. Он привстал, схватившись за автомат, и тут же сам себя обхихикал, поняв, что уже утро, что всё в порядке и он такой грозный и, наверняка взъерошенный со сна выглядит смешно.

Энн, еще не совсем проснувшись, первым делом проверила компьютер.

– Ну что? Ничего нового? – Егор уже привел себя в порядок, он спал, не раздеваясь, поэтому ему не было необходимости даже подпоясаться.

– Больше ничего.

– А что? Разве что-нибудь было? – Ольга спросила просто так, на самом деле, её это мало интересовало. Разросшийся внутренний мир вмещал только любовный сумбур и уже не пускал в сознание внешних раздражителей.

– Да, непонятно.

Этот, весьма туманный ответ вполне удовлетворил Ольгу.

Егор быстро восстановил еще тлевший костер и приспособил чайник. Из разных кустов стали подтягиваться мужчины. Последним появился Игорь с капризным лицом и объявил, что страдает без мыла. В аварийном НЗ Энн нашлось и мыло, и даже зубная паста.

Завтрак получился скудный, но веселый. А с чего было грустить? Вокруг – сосны песок и озеро, Приятное летнее утро. К тому же, скоро появится катер с заставы. Привезут и поесть и выпить. Жизнь налаживается. Только вот телефоны почему-то молчат, но об этом никому не хотелось говорить, потому что это могло испортить настроение. Самым бестактным, как всегда, оказался майор.

– А телефон таки не фурычит…

– Наверно вышка дурит, – ответил ему Егор, и, чтобы переменить тему, он, посмотрев на свои Командирские, продолжил:

– Ребята приедут часа через два-три, сидеть всем и ждать их тут не имеет смысла. Давайте заниматься делами!

– Вот это правильно! – тут же поднялась с места Ольга, – я лично, навожу порядок. Все эти ваши ведра, кастрюли заросли сажей уже в палец… да и мусор…

Остальные не поняли необычности такого поведения Ольги, но Игорь посмотрел на неё из под прищуренных глаз весело и любовно, хоть и удивленно качая головой.

– Нам нужно выставить оставшиеся маяки… – начала было говорить Энн.

– И сети поставить, – влез в разговор Мишкин.

– Так… Слушайте меня! Я, Энн и прапорщик Казак едем устанавливать маяки. Игорь, поможешь Ольге убираться, – Игорь скорчил недовольную физиономию.

– А может я с вами? На веслах же… меняться надо…

– Пусть с вами едет. Я одна управлюсь.

– Хорошо, уговорили…

– А я? – обиделся майор.

– А ты, Витя, возьми удочки и налови окуней на уху. Знаешь, где ловить?

– Ну, наверно… Не хуже других.

– Ну, и хорошо. Вперед! По машинам!

Собрались довольно быстро. Игорь с прапорщиком стащили плот в воду вместе с Энн, которая со своим компьютером сидела уже на носу. Егор, одев на плечо оба оставшихся автомата, стоял на берегу и смотрел на озеро. Его раздражал низко лежащий на воде туман, то сгущаясь, то рассеиваясь, державшийся уже второй день. Подошел майор, с удочками в руках. К поясу он пристегнул свой огромный нож.

– Автомат-то один дайте…

– Перебьешься, ты свой утопил… И вообще, Витя, зачем тебе автомат на окуней?

– Ну, тогда – гранату!

– Даже и не думай. Тут этот ФСБешник вертится…

– И то правда… – майор, вздохнув, повернулся и побрел по берегу.

– Нож-то тебе зачем? – крикнул вдогонку прапорщик.

Мишкин, не поворачиваясь, махнул рукой.

– От медведей будет отбиваться, – съехидничал Егор, стоя уже одной ногой в лодке и отталкиваясь от берега.

– Поплыли, – констатировал Игорь.

– Пошли, – поправил прапорщик, – Плавает, знаешь что? При дамах не буду…

Ольга провожала взглядом плот, пока тот не скрылся в тумане.

Игорь с прапорщиком сидели на веслах. Они не сразу, но синхронизировали усилия, и плот относительно ровно пошел в пятнадцати-двадцати метрах от берега. Они двигались в сторону, противоположную от заставы. Туман в этой стороне почему-то становился всё гуще. Иногда они подходили к берегу ставить маяки или отходили подальше – Казак искал место для сетей, берег при этом скрывался, затягиваясь белой дымкой. Сети поставили в протоке между островами, так было меньше опасности потерять их в тумане.

Следующий остров, хоть и наугад, но нашли довольно быстро. Берег выплыл из тумана точно в том месте, где и ожидался, но очертания его показались Егору и прапорщику незнакомыми. Действительно, странно для этих мест выглядела полоска камыша вдоль берега, да и сам берег был излишне пологим, весь покрытый невысокой, но сочной, ярко-зеленой травой, как пойма реки где-нибудь в средней полосе России. За полосой камыша смутно виднелось большое лиственное дерево, напоминавшее дуб, которого здесь отродясь не видели.

– Странно, – Подал голос прапорщик.

– Не то слово, – ответил Егор, – Просто черт знает что такое.

Голоса их приглушались туманом. Где-то впереди также приглушенно пролаяла собака.

– Вперед! Давайте, гребите, – Егор, произнося это, зачем-то схватился за автомат.

Грести пришлось дольше, чем можно было предположить – только минут через пятнадцать прямо у кромки воды Егор первым увидел крупную палевого цвета дворняжку. Пёс не спеша пил воду из озера. Его красный язык, хлюпая, почти не создавал волны на воде, но крупные капли, срываясь с языка, хрустальными шариками разбегались по поверхности воды в разные стороны, очевидно развлекая пса, который, склонив голову набок, разглядывал их, и как будто улыбался.

Плот подошел тихо. И у Казака, и у Игоря весла сушились. Сосредоточившись на собаке, никто не обратил внимания на то, что находилось дальше на берегу. Однако, пёс, учуяв чужих, выкатил клыки, зарычал, и тут же занялся своими непосредственными обязанностями: он облаял двух дикого вида гнедых лошадей и погнал их в туман, прочь от берега.

Для Энн с Игорем ничего сверхъестественного не происходило и им странно было наблюдать за тем, как Егор с прапорщиком, явно взволнованные, выскочили на берег с автоматами в руках.

– Вы же не будете стрелять в лошадей? – пискнула Энн.

– Тихо! – Шепотом отозвался Егор, – Казак, побудь с ними, я быстро.

Сам он собрался, как перед прыжком, напружинился, будто став плотнее и ниже ростом. После этого он выразительно приложил два пальца к своим глазам, повертел головой, смотрите, дескать, внимательно, после чего скрылся в тумане.

Егор вернулся минут через пять. За это время оставшиеся не сказали между собой ни слова. Егор вышел из тумана несколько развязной походкой, с глуповатой улыбкой на лице, и уже без всякого напряжения. В правой руке он держал автомат, а в левой – какую-то грязную штуковину. Подойдя, он положил автомат в лодку, а штуковину из левой руки прополоскал в озере, стряхнул насколько смог и бросил к ногам Энн.

– Промойте, как следует, и сохраните на память – это лучший сувенир из России, к тому же ваш размер.

– А что это? – Энн прикасаться к лежащему предмету не рискнула.

Игорь взял предмет двумя пальцами и повертел перед носом.

– Это ж лапоть!

– Да, Игорек – это лапоть, причем хорошо поношенный… Да… Влипли мы по самые уши! Догадайтесь с трех раз, где мы находимся?

Суть вопроса не поняли все, но Игорь отозвался:

– Ну, предположим в России… судя по лаптю. Или все-таки в Финляндию запоролись?

– Что в России, то в России, по озеру в Финляндию не выйдешь… хотя сейчас я готов допустить всё, что угодно. Будем считать, что мы в России, но где? Вот вопрос, – Егор показал рукой вокруг себя, – Вот это вот не Карелия. Посмотрите повнимательней: заиленный берег… высокий камыш… пойменный луг. Я, почему так быстро вернулся? Идти особо некуда вон там дальше болото… почему-то заросшее тальником… судя по всему, это и не остров вовсе.

– Да, что там говорить, – подал голос прапорщик, – Странное место… нет у нас таких островов!

– Нет таких островов, – эхом, задумчиво повторил Егор, – Нету… Но это еще полбеды. Вы обратили внимание, что было у собаки на шее?

– Ремешок сыромятный, – снова отозвался прапорщик, – Плетенка…

– Вот именно! Сейчас таких не выделывают… не из чего. Да и зачем мучиться, самому плести? Магазинный ошейник копейки стоит. А на коней обратили внимание?

– Былинные кони, как из мультфильма, – восхищенно подтвердил Игорь.

– Именно, что из мультфильма, а почему? Почему они тебе такими показались? Потому что у них гривы и хвосты не стрижены. Никогда… от рожденья.

– Мустанги? Дикие дети прерий… – Игорь притормозил фантазию и снизил уровень предположений, – Может с войны еще одичали и живут теперь здесь.

– Мустанги твои стреножены и подкованы… правда, как-то странно… Но главное даже не это, главное – лапоть!

– Да, ладно тебе, – Игорь не воспринимал еще этого всерьез, – Шутки у тебя…

– Какие шутки, Игорь? Какие шутки? Как ты себе это представляешь: одичалые кони с одичалыми хозяевами живут в запретной зоне и их никто не видит? Это вам со стороны кажется, что здесь темный лес… На самом деле здесь все как на ладони… Все известно. За территорию заставы я несу персональную ответственность. Я здесь хоть и не так давно, но все эти острова обошел вот этими ножками и не один раз. Вот этого острова у нас нет и быть не может! Понял?

– Не надо ругаться, парни, – Энн оторвалась от своего компьютера, – Мне тоже кажется, что все это очень серьезно. Минут десять назад у меня пропали сигналы с маяков… и я не знаю, как сказать… может это глупости? Но я вот эту картинку во сне видела…

– В каком смысле? Не понял?

– Когда я летела в Москву, я заснула в самолете и видела сон. Это бывает, когда спишь неудобно, часто просыпаешься… Сон мешается с реальностью и хорошо запоминается… Я видела и эту собаку, и этих лошадей… именно этих! Только мне виделось, что лежал снег, а на самом деле, это туман…

– А в дневниках этих ваших, про эти штучки ничего не было?

– Нет. Нет, ничего… – ответила она Игорю и обратилась к Егору, – А почему лапоть так страшен?

– Лапоть не страшен… сам по себе, но это последняя капля. Последнее звено в логической цепи. Всё это не укладывается в голове, потому что этого не может быть… Логика говорит, что это так, а быть этого не может. Ну, смотрите, мы плывем на вашем этом надувном плоту со скоростью… чуть больше скорости пешехода – десять, ну – пятнадцать километров в час максимум. На сколько мы могли удалиться от избы? С остановками, поворотами? Километров на пять, ну десять? Пусть мы проплыли мимо того острова, что ожидали, но озеро-то замкнуто! Куда бы мы не плыли, мы будем фактически вертеться на месте, а приплываем за тысячи верст от… чушь какая-то!

– Почему вы решили, что мы так далеко?

– Да, по всему! Как вам объяснить? Ну, например: если бы я вдруг проснулся вот здесь, а не приехал сюда вместе с вами на лодке… Так вот, если бы я проснулся и увидел все это, то я бы решил, что я нахожусь где-нибудь в низовьях Волги… На Дону… ну, во всяком случае, никак не севернее Тулы, а по времени, никак не позже девятнадцатого века… а может и раньше.

– Просто вы дверь перепутали, улицу, город и век, – весело пропел Игорь и вдруг понял и осекся.

– Короче говоря, мы с вами попали в какой-то бермудский треугольник, а поскольку этого категорически не может быть… то это связано с вашими делами, Анна…

Энн уже выскочила на берег, щупала траву, терла камыш. Вообще, вся её фигура и порывистые движения выдавали глубокое удовлетворение и радость.

– Заработало… – вдруг сообщил прапорщик голосом кота Матроскина.

– Как раз вот ничего смешного я тут не вижу… Веселятся они… Вы понимаете, что мы можем не вернуться обратно?

– Почему? – Энн вернулась к лодке, – Почему вы считаете, что всё так плохо? Ваттанен вернулся живым и здоровым… и мы вернемся. Я не думаю, что можно переместиться одновременно во времени и в пространстве… хотя он пишет там о смещениях рельефа местности…

– А что можно переместиться только во времени вы легко допускаете? – спросил Игорь, с которого веселость уже сошла.

– Допускаю! Ну, смотрите, мы сюда приехали, рассчитывая увидеть древних ящеров, правильно? А они ведь давно вымерли – откуда они здесь могут взяться? Одно из двух: или здесь имеется заповедное место, где они сохранились, или само это место должно сдвинуться во времени туда, где они еще существуют. В это трудно поверить, но, видимо, произошло второе… и это нужно воспринять, как данность… мы же и ждали чего-то необычного, и что теперь, будем паниковать? Скажите, Егор, а могла здесь природа быть такой, скажем… десять тысяч лет назад? А? Может тут климат был другой…

– Могла… Всё могло быть. Логично рассуждаете… хотя какая тут к черту логика?

– Ну и хорошо. Есть предложение: двигаемся по следам животных и посмотрим поподробнее…

– Нет! Сначала мы вернемся на базу – у нас там два человека остались. Да и через болото мы вряд ли пройдем… Всё! По местам!

Энн поняла, что дальше спорить бесполезно и неохотно вернулась на свое место. Игорь с прапорщиком уже сидели за веслами. Егор столкнул плот в воду и тоже уселся.

Вдоль этого непонятного острова прошли быстро. Дерево, напоминавшее дуб, все хорошо запомнили и в этом месте повернули от берега на девяносто градусов и ушли в туман. Все сидели молча, неопределенность их положения не располагала к разговорам. Примерно через полчаса неопределенность переросла в тревогу. Попробовали повернуть вправо, потом опять влево, Егор, сидя на корме, отслеживал прямизну движения по кильватерной струе, потому что стрелка компаса вместо севера показывала всё время на нос лодки. Пробовали ориентироваться по солнцу, которое слабым пятном то появлялось, то исчезало, но всё было напрасно. Прошел еще час, а берег не появлялся.

4. На другой стороне реальности

Сержант Никита Ерохин служил на заставе уже пятый год. Закончив срочную, он подписал контракт, потому что возвращаться ему было особенно некуда. Отец сгорел по пьянке вместе с домом, пока мать трудилась на смене. Мать теперь жила у сестры, Никитиной тетки, места им самим едва хватало. Правда, как погорельцам, им с матерью должны были дать площадь от властей, но это когда еще будет, и будет ли вообще, а здесь, на заставе, места хватало с избытком. Денег сержантских ему тоже было достаточно, на всём готовом и всегда сытый. В гражданской одежде он не особо нуждался – любил ходить в форме.

На заставе он имел двух друзей, это: Паша Александров (с ударением на последнем слоге) второй контрактник, тихий, незаметный деревенский парень; и Саша Павлов, веселый лейтенант. Павлов, хоть офицер и заместитель командира, но с Никитой они были ровесники и находили не только общий язык, но и общие интересы.

Командир, капитан Градов, с ореолом боевого опыта и непонятного, старорежимного офицерского шарма, был для Никиты недосягаем. Никита со своей простецкой хитростью мог наладить отношения с кем угодно, но перед командиром он терялся, при этом любил его, как можно любить только бога. Впрочем, с прапорщиком Казаком у него тоже не получалось, не смотря на близость служебных интересов. Казак своим отсутствующим взглядом создавал какое-то защитное поле и не пускал никого к себе в душу. Совсем другое дело его жена, Тамара. Никите она годилась если не в матери, то в очень старшие сестры, но с ней было легко и просто.

Сейчас они, как раз сидели вдвоем в столовой и весело перемывали косточки командному составу. Они вроде как были при деле – наблюдали за нарядом, мывшим на кухне посуду.

Лейтенант Павлов, закончив все утренние дела на заставе, пришел туда же, Его приманил вкусный запах свежеиспеченного хлеба, который полностью перебивал сейчас привычный здесь запах сырости и хлорки. Тамара знала какой-то секрет, и хлеб на первой заставе был лучшим не только в отряде, но и в городе.

– Ага… сидим, болтаем, а дело стоит?

– Товарищ лейтенант, – Ерохин картинно подскочил и щелкнул каблуками, – в ваше отсутствие никаких происшествий…

– Ты катер приготовил?

– Так точно, товарищ лейтенант!

– Вольно, вольно… расслабься.

– Вы уже едете? – Тамара колобочком прокатилась на кухню и принесла небольшой термос грубо покрашенный зеленой краской, – Я вот тут котлеточек нажарила… и хлебца захватите свеженького.

– Возьмем… – ответил Павлов Тамаре и тут же повернулся к Ерохину, – Аккумулятор не разрядился?

– С вечера подзаряжал.

– А бензин?

– Да хоть всё озеро обкатаем, хватит… Позавчера с генеральской машины слил.

– Ты что, обалдел?

– А что? Справедливость должна быть? У них там, в отряде, бензина хоть залейся, а мы бедствуем… Я аккуратно, да и не видел никто…

– Балбес и есть балбес…

– Ребята, я в сидор к хлебу вот сюда… водочки положила.

– Тамар, ты чё… они ж больше ящика взяли…

– Ничего… на природе-то и с гостями… две бутылочки на всякий случай. Пошли, я вас провожу… поезжайте, не беспокойтесь – дежурным на телефон я Пашу посадила, в случае чего позвоним…

– Ну и жизнь у нас на заставе… эта командует личным составом, тот бензин у генерала ворует…

– Не у генерала – у шофера его… он все равно излишки продает, не обеднеет. Рожу-то наел… а то мы не понимаем?

Так вот весело и, незлобливо препираясь, они все втроем отправились к пристани. Погода потихоньку улучшалась, временами стало выглядывать солнышко. Стало теплее, чем в предыдущие дни. Катер стоял у пристани с опущенным тентом, носом к озеру.

– Покатался уже?

– Проверил, а что?

– А то, что за рулем теперь я поеду!

– Ну, Саш! Мы же договорились…

– Обратно поведешь… садись, садись!

Тамара проводила взглядом быстро уходящий легкий катер и подумала: «Эх… Ну, надо же, совсем мальчишки еще, учить их еще и учить!». И пошла, нести службу.

Легкий катер быстро долетел до избы. Избу было видно издалека, но ни людей, ни лодок рядом не наблюдалось. Ерохин привстал, держась за фонарь.

– Что-то не видно их…

– На рыбалку уехали. Подождем их здесь.

Причалили артистически, жаль некому оказалось оценить маневр со стороны. Павлов, не снижая заранее скорости, заглушил двигатель в нескольких метрах от берега. В последнюю секунду Ерохин руками опрокинул мотор и катер далеко выскочил на песок. Ребята, прихватив сидор и термос, поднялись к избе и положили принесенное на стол.

– Эй… есть кто живой?

– А в ответ – тишина… Никит, сходи в избу.

– Нет тут никого. Позвонил бы ты им.

Павлов достал телефон и вызвал номер командира. Потом еще пару раз, и каждый раз ему сообщали, что номер выключен или не доступен.

– Позвони Казаку…

– То же самое. Точно… рыбу ловят… телефоны повыключили.

Ерохин, глянув на поскучневшего лейтенанта, предложил:

– А что, гер лейтенант, искупнуться слабо?

– Да нет, не слабо… Пошли!

Раздевшись догола и оставив одежду на скамейках они побежали к воде. Надо сказать, что Карельские озера, это совсем не берег Крыма и даже летом купаться здесь холодновато. Ребята поплескались, сколько смогли и выскочили обратно. Одевшись, они опять уселись за стол.

– Не жарко, однако, – заметил Павлов, – может, костер разожжем.

– Лучше было бы водочки выпить!

– Это точно!

– А что точно-то, гер лейтенант? Тамара же положила, доставай!

– За стаканами в избу сбегай! И нож прихвати…

Ерохин не заставил себя ждать, и через пару минут они уже тяпнули понемножку и закусывали теплыми еще котлетами с хлебом. После второго принятия, еще даже не закусив, сержант вдруг хлопнул себя по лбу, помотал головой и сказал:

– А ведь их здесь не было!

– Что, что?

– Да, у меня, как глаза открылись только что… я за кружками в избу ходил, видеть видел, а не понял… выпить, что ли хотелось побыстрей? НЗ все на месте, посуда пыльная, да и вообще… ты на костер-то посмотри!

Павлов встал и подошел к костровищу.

– Старьё – ты прав. А где ж они?

– Может на дальнюю избу пошли?

– Завязываем с едой, собирай всё, и поехали.

– Саш, набрал бы ты еще раз командира, а?

– Да, без толку это… ну, ладно, сейчас попробую… Алло! Егор Ростиславович? Товарищ капитан, это я, Павлов… Да, мы здесь – на озере… Не понял?… Да нет, ни грамма… Хорошо… Сейчас едем!

Лейтенант вскочил с места, еще не договорив, но потом опять плюхнулся на скамейку и тупо уставился на сержанта.

– Не понял… Он сказал, что ждут нас возле избы… Это кто из нас пьяный?

– Да, точно… Они у дальней избы ждут, поехали!

На дальней избе тоже никого не было, и тоже не оказалось никаких следов. Там было еще большее запустение и, очевидно, никто в этом месте не останавливался с самой весны. Дозвониться больше не получилось. Ребята растерялись окончательно и встревожились не на шутку. Пришлось ехать, искать дальше. Они, насколько это было возможно, облазили всё озеро. Побывали в самых клеевых местах, зашли на третью заставу, к старшему лейтенанту Шахнину, в чьем ведении была южная сторона озера, но тот тоже ничего положительного не сказал. Вернулись к себе уже с почти сухим баком.

Тамара, увидев ребят с озадаченными и неестественно серьезными лицами, и с полным сидором, почувствовала слабость в ногах и села. Еще ничего не случилось, и даже ничего еще не было сказано, а в душе у неё уже появилась какая-то пустота и одиночество.

5. Кошмарный сон

Сотник проснулся от неприятного жжения в правой ноге и сразу сел, протирая глаза. В дыму не сразу разглядел кормчего, который длинной палкой ворошил только что, видимо, подброшенный хворост. От этих ворошений костер вспыхивал ярче и бросал искры. Сотник огляделся. Стало уже совсем светло, но туман всё еще лежал.

– Эй… как тебя там? Никодим, кончай костер ворошить, – новые христианские имена запоминались трудно и ломали язык, а сотник начинал серчать, поэтому, нарушая епископский приказ, назвал кормчего старой кличкой «Зуб», – Зуб, в рот тебе кочерыжку, прекрати, говорю… порты мне чуть не спалил.

– Вставать пора, – ответил немногословный кормчий, однако палку бросил и сел с другой стороны костра.

– Ты что ж, не спал вовсе?

– В Беловодье высплюсь.

– В Эдеме, надо говорить… учит вас дураков святой отец, учит… Всё без пользы – ваши грехи из Пекла не выпустят. Будут рогатые вот так-то под твоим котлом угли ворошить…

– А нам всё едино.

В висевшем на рожне котле закипела вода. Кормчий Никодим опять поднялся, сдвинул котел подальше от середины, засыпал в воду муки и сухой простокваши, посолил и опять сел.

– Наших так и нет никого… и не слыхать было? – спросил сотник.

– Найдутся. Не иголка чай.

Сотник углубился в размышления. Новая вера ему нравилась, даже не то чтобы нравилась, а вызывала благоговение своей непонятностью, таинственностью и суровостью. Особенно, когда её разъяснял отец Иоаким. В эти минуты всё становилось ясно, забирало и трогало душу, одно было плохо – басурманские названия и имена никак не хотели запоминаться. Сегодня он как-то сразу вспомнил название христианского рая: «Эдем», и сейчас гордился собой – показал он себя ученым человеком. Приятно. Календарь вот новый никак не задерживался в голове.

Они вышли из Новагорода в середине цветеня, только что отгуляв святое Христово воскресение. Сейчас – месяц червень, значит, в пути они уже скоро семь недель. Первый епископ Новгородский, отец Иоаким, еще зимой засобирался в Киев, но конями двигаться не рискнули, боясь весенней распутицы в дороге. Да и оставить крещеных в Новагороде без пасхи, отец Иоаким не захотел. Правда крещеных там было не ахти как много, но святой отец сказал, что даже ради десяти своих нужно остаться и дать крещеным святого причастия, как Господь ради десяти праведников не разрушил бы Содом (вспомнил-таки сразу, как называется город. В Содоме этом не нашлось всё же десяти – девять было или восемь даже, поэтому город и уничтожили).

Отец Иоаким взял с собою в Киев двух чернецов книжных и сотню ратников для охраны. Вышли пятью ладьями Волховом через Ильмень-озеро и дальше по Ловать-реке спускались на полдень. Всё было бы хорошо, но отец Иоаким нетерпелив больно. Где ни остановятся, крестить хочет, а народ-то тоже упрям, крестились бы себе – не зима чай, когда в воду лезть не мёд, а они – нет. Пришлось понасильничать немножко. Ну и собрались лихие люди, на волоке у Смоляного Гнезда догнали. Одна ладья сгорела и семь ратников, как корова языком. Но дальше уж всё спокойно шло, особенно, как в Непр вышли – по теченью вниз, дюже лепо.

Едина нелепость вчера на вечерней зорьке вышла. Тепло было, небо чистое, ни облачка, а непонятно откуда туман пал. Огонь засветили, перекликались, и всё ж таки не уберег Господь – разбрелись в тумане. Оно конечно, туман сойдет, встретимся, только бы отец Иоаким не наткнулся бы на кого с малой охраной. Беда будет.

На ночь пришлось вставать на якорь от греха. На это место наткнулись случайно – камыш расступился и стало видно чистый берег. Встретившая их старуха, сказала, что живет здесь одна, врет конечно: второй лежак застелен, поляна у землянки истоптана и лошадиный запах свежий, но её понять можно, мало ли лихих людей шляется. Неладно на Руси стало. Ничего, даст Бог – наладится.

Сотник почувствовал за своей спиной чей-то взгляд. Обернулся – старуха. Она с утра оделась в длинный шерстяной сарафан и узорчатую валяную накидку. Из-под простого кокошника сотника сверлил строгий, но ясный взгляд судии, никак не вязавшийся с сухим и морщинистым лицом старухи. Кормчий опять встал.

– Хлеб сварил. Пойду воев твоих будить.

– Часовому бы крикнул.

– Сам схожу.

– Ну, иди. Похлебаем да в путь, – сотник снова повернулся к старухе, – Почто так тепло оделась с утра? Лето, чай.

– Кости зябнут, мясо греть перестало.

– Садись к костру, мать, погреешься…

– Какая я тебе мать? Вон, гляжу, крыж надел… отрекся от Рода и племени.

– Так надо, мать. Наши боги да и сам Род батюшка на меня не обидятся, а Руси святой может польза выйдет. Рода то новая вера не отвергает, просто зовут его по другому…

– Это как же?

– Да-к ведь… как, как… просто – Всевышний.

– Ну, ну… даже, как зовут не знаешь… Нет, милай, не одно это… и совсем не просто. Послушала я этих чернецов… знаю.

– Что ты знаешь? Сидишь тут в глуши, а посмотрела бы, что делается на Руси. Сколько лет уже от ворогов отбиться не можем? ни с полнощной стороны, не с полуденной. Тати повсюду рыщут аки волки лесные. Всё война да война… кольчугу вон сколько лет уже не снимаю, в баню уж скоро в кольчуге ходить буду. А тут ведь что?… объединится народ в новой вере под стягами с ликом. Разобьем врагов и опять будем жить как встарь. Лепо будем жить!

– Губы то раскатал… мир вам чернецы принесут, как же…

– Ну, ты сама-то подумай, все лучшие люди уже крестились, князья все християне… ну? Что ж они дураки все?

– Вот князьям это зело лепо… да… а вы вот и есть дураки. Когда вечевые колокола посбросят, все рабами станете. Не божьими рабами, а настоящими. Как тебя кличут то?

– Амвросий…

– Тьфу, ты… Настоящее твое имя как? Русское.

– Путятой кликали… Путята я… Новгородский сотник Путята.

– Послушай, Путята, меня старуху… я вижу, ты человек не бедный: сапоги сафьянные, на порты локтей сорок бархата угрохал и думаешь что ты сам по себе и не грозит тебе ничего, а ведь и тебя коснется. Икнется вам еще эта вера-то новая. Да и уже икается. Воровство-то на Руси откуда повелось? Князья из Хазар да Греков принесли с верой вместе! Вера эта князьям лишь и нужна – они будут боги, а вы рабы божьи.

– Не было рабства на Руси и не будет никогда!

– Будет… Рабы-то разные бывают, не только с железным кольцом на шее, но и в золотых клетках, – старуха вдруг плюнула и встала.

Выходившие из ладьи полусонные ратники разбредались по сторонам, их громкие зевки, журчание и треск задниц заглушали слова. Старуха повернулась, чтобы уйти, но всё же остановилась и сказала: «Попомни мои слова, Путята, не мир они нам несут, но меч… попомни, если жив будешь». И ушла в землянку.

Хлеб из котла черпали чашками и ели, накрошив сухарей. Сотник, похлебав немного, аккуратно выплеснул остаток в воду одновременно и перекрестив, и помянув духов реки. Проклятая старуха испортила настроение. Кусок теперь в горло не лезет. Но все же, переборов себя, перед отплытием он зашел в землянку. Ратники его очень бы удивились, узнав, что грозный Путята идет на поклон к старухе. А он шел именно на поклон. Видно душа еще не совсем опустошилась, что-то было еще в ней не перегоревшее, светлое. А ведь он мог бы изрубить её в куски, землянку поджечь… Нет, видимо не мог.

Старуха сидела на прибранной лавке, согнувшись, уткнув лицо в потемневшие, сухие руки. Она с утра оделась в смертное, не чаяла живой остаться. Сотник постоял немного молча, потом сказал:

– Не держи на нас зла, мать. Плетью обуха не перешибешь… на вот, возьми за беспокойство… – он хотел еще что-то сказать, но только махнул рукой, повернулся и ушел.

Старуха в задумчивости взяла, то, что ей дал сотник, и поднялась вслед за ним. Она подошла к берегу, когда ладья уже развернулась. Взлетели весла, и ладья стала таять в тумане. Старуха все еще стояла на берегу, когда сзади к ней подбежал светлорудый пес и, полаяв для порядка на воду, прижался к её ногам. Чуть позже прибежал мальчик лет десяти и прижался к ней с другого бока. Он всю ночь прятался с конями на соседнем лугу, за болотом.

– Бабука, я лапоток в болоте потерял… а коней привел, вон, посмотри…

– Ты у меня молодец… а лапоток я те новый сплету, – потянулась погладить внука по головке и вдруг ощутила, что рука не пустая. Открыла руку и увидела там серебряную монету и медный нательный крест. Внуку было не видно, что там, в руке, а любопытно было. Поняв, что до руки не допрыгнет, он спросил:

– Что там у тебя, Бабука? Покажи!

– Ничего хорошего, внучек. Дрянь это и глупость людская, – она плюнула в руку и бросила, то, что в ней лежало в воду.

Сотник развалился на корме, на своем месте, облокотившись спиной о борт. Легкий кривой хазарский меч погромыхивал ножнами о палубу с каждым ударом весел. Оружие доставляло неудобства, но после Сурожского нападения он не позволял себе быть безоружным даже ночью. В качестве послабления для себя он сменил боевой русский харлужный меч на легкий, хазарский и не носил шлема, но держал все под рукой, а к бою он был готов всегда.

Кормчий мерно пошевеливал рулем и напряженно смотрел вперед и влево, на берег. Туман позволял видеть саженей на тридцать-сорок.

– Не шибко ли ты разогнался, Никодим? – спросил сотник, – А въедем во что?

– Успеем, притормозим, – ответил кормчий, – А вот отца Иоакима можем пропустить.

– Не пропустим. Правый берег крутой. Если встанут, то здесь.

– Может покричать… для верности.

– Пусть лучше песни горланят. Как у нас песельника зовут-то? Вельзевул, что ли?

– Зевулон.

– Эй, Зевулон, песню давай!

Молодой крепкий парень со светлыми кудрями, перехваченными красной тесемочкой, с библейским именем Завулон, слегка искаженным под русский манер, как будто только и ждал команды. Наклонился к веслу, тряхнул головой и запел:

Ах, как на речке, речке на Непрядве…

Несколько голосов подхватили в лад и песня полилась вдоль по реке с перепадами и пересвистом. Сотник, подперев голову рукой, заслушался. Довольно жмурясь, слушал и кормчий, однако же ехидно молвил:

– Песня-то поганая… епископ услышит – не одобрит.

– Что ж им? Псалмы что ли петь? – отозвался сотник, однако же, рявкнул, покрывая песню, чтоб прекратили.

Опять стало тихо. Только плескалась вода, да жаворонок стрекотал над берегом.

– Не в себе ты, Путята… Зацепила тебе душу старая колдунья. Надо было её зарубить да пожечь.

Сотник молчал. Он был согласен с кормчим и не понимал уже, что произошло с ним там у костра. А что-то ведь произошло. Как будто глаза ему чем запорошило. Всё, что делалось в последнее время, увидел он в другом свете. Показалось, будто не прав он во всем и в дурных делах запутался. Совесть взыграла. И отец Иоаким привиделся в образе Вия подземного, когда из Книги пастве своей читает с опущенными веками. Сам сотник показался себе маленьким глупым мальчиком, и захотелось ему бежать от всего этого сломя голову, скрыться от глаз людских, спрятаться у мамки в подоле. Или наоборот выйти на люди и покаяться. Но чем дальше ладья уходила от места последней стоянки, тем всё опять становилось легче и проще. Как если бы выныривал он из глубокого омута и освобождал ноги от тины донной.

Колдунья.

Точно колдунья!

– Конечно, колдунья, – наконец ответил кормчему сотник, – надо было бы изрубить… да не возвращаться же…

– Гляди, туман редеет, – перевел тему кормчий, давая понять, что прежний вопрос закрыт, – И берег чудной для этих мест.

– Да… сосны, как будто у нас, у Новагорода.

– А это кто там? Нешто купаться собралась…

– Да, в одной рубахе и простоволосая.

– Смотри, не уходит, рукой машет. Другой бы уже след простыл, одеваться бы убежала…

– Еще одна колдунья? Давай к берегу! Ужо разберемся…

Ольга уже начала волноваться. Она выполнила всю намеченную работу, успела еще раз выспаться, а никто не появлялся: ни плот с Игорем и остальными, ни майор с рыбалки, ни катер с заставы. Она была одна уже более четырех часов. Телефон по-прежнему не работал, и единственная возможность получить информацию была, всматриваться в озеро и ждать. Пока Ольга спала, костер почти потух. Раздувание и разведение огня на некоторое время развлекло её, но всё чаще и чаще она спускалась от костра к воде и всматривалась в ту сторону, куда ушел плот.

В один из таких моментов она увидела странную картину: в том месте, куда она так долго и безрезультатно вглядывалась, из тумана вышла настоящая варяжская ладья, совсем такая как на рисунках. Свернутый парус косо висел на единственной мачте, но ряд длинных весел, равномерно поднимавшихся и опускавшихся в воду, довольно быстро продвигал ладью вперед. С более близкого расстояния Ольга могла уже разглядеть искусный ярко-красный орнамент на бортах ладьи и лица гребцов в остроконечных шлемах.

Что бы подумал любой другой на её месте? Одно из двух: или, что он сошел с ума, или, что здесь снимается кино о древних временах. Ольга прошла обе стадии и уверилась во втором варианте. Она весело помахала киношникам рукой и очень обрадовалась, когда ладья, изменив курс, пошла в её сторону: во-первых, это было интересное и необычное развлечение; во-вторых, они наверняка видели плот и могут сказать, когда его ждать; и, наконец, в-третьих, это хоть какие-то люди, и они, наверное, прояснят ту неопределенность, в которую попала не только Ольга, но и все они здесь со вчерашнего дня.

Из ладьи выпрыгнули на берег двое бородатых мужчин в живописных нарядах. Ольга с чисто женской внимательностью к одежде успела рассмотреть всё в деталях в течение нескольких секунд. Первый был весь в красном, в мягких сапогах, до половины закрытых волнами широченных бархатных шаровар, и в полупальто-полупиджаке с хитрыми, длинными рукавами. На широком поясе висела огромная сабля в золоченых ножнах. Садко, да и только. Второй был одет явно попроще, на нем были штаны с длинной рубахой навыпуск, и то, и другое из одинаковой, плотной льняной ткани серовато-белого цвета, и синяя стеганая поддевка без рукавов. Ольга так и обозначила их для себя: красный и синий.

Ольга обратилась к прибывшим с приветственной речью, где коротенько изложила свою принципиальную любовь к киноискусству и наблюдение по поводу того, что декорация и костюмы выглядят очень натурально, не смотря на расхожее мнение о том, что в кино должна использоваться сплошная мишура и картон. Она продолжала говорить быстро, хотя по лицам слушателей было видно, что её не очень понимают и вообще, смотрят как-то странно. Ответное слово подтвердило её догадки. Красный заговорил на каком-то певучем языке, напоминавшем то ли белорусский, то ли западно-украинский, который в свою очередь не поняла Ольга. «Югославы, наверно» – подумала она, потому что украинцы или белорусы наверняка знали бы русский. Ольга жестами пригласила гостей к костру пить чай. По пути она придирчиво оглядела себя. Всё нормально, вполне элегантный пляжный вид. Странные взгляды она отнесла исключительно на непонимание языка.

Красный, выглядевший хмуро и напряженно, сразу сел за стол, на предложенное ему место, а синий, всё время улыбаясь, обежал весь лагерь, заглянул в избу и только потом уселся, сообщив что-то красному. Парочка была странная, если не сказать больше. Ольга начала испытывать некоторое неудобство от их присутствия. Не страх и даже не беспокойство, а всего лишь легкое неудобство. Но, после того как она подала им чай, произошло уж совсем несусветное: красный, понюхав чай, встал с кривой улыбочкой и как будто бы начал говорить тост, постепенно повышая голос, и вдруг, выплеснув чай и бросив кружку под ноги, резко наотмашь ударил Ольгу по лицу. Она, даже не почувствовав боли, сразу потеряла сознание.

Ольга была в обмороке совсем не долго, но за это время ей привиделось длинное действие, на несколько часов, а может быть и дней. Она побывала в Москве, и дома, и на работе, но везде, даже по улицам, она ходила голая, не испытывая при этом никаких неудобств. И везде она искала мужа. Она видела Игоря где-то впереди, но всегда не успевала за ним, он ускользал в самый последний момент. Игорь тоже ходил голый, и она одновременно и ревновала и хотела его, но догнать, никак не получалось. Наконец она его настигла в лодке, отходящей с заставы сюда, на остров. Она села с ним рядом и начала упрекать и даже ругаться, но Игорь, вместо оправданий, вдруг повалил её на дно лодки, грубо раздвинул ноги и начал действовать. Окружающие, на удивление, относились к этому с пониманием и тактом, Энн даже подвинулась, уступив им место. Редкие елани на дне лодки под действием веса двух тел больно давили её спину. Игорь зачем-то щекотал ей шею и подбородок, но было очень приятно и весело. Уже знакомая ей горячая волна начала накатывать на все тело и в самый миг высочайшего напряжения лодка опять наткнулась на препятствие и Ольга очнулась.

Действительность ужаснула её. Да, Ольга почувствовала унижение и ужаснулась, но не более того, потому что физически она ничего не могла сделать – она как клещами была сжата мускулистыми руками и всем телом одного из пришельцев. Кого именно она определить не могла – колкая борода закрывала лицо и щекотала шею. Корявая ветка больно давила спину. Ольга закрыла глаза и беззвучно заплакала. Но еще большее унижение Ольга почувствовала, поняв, что тело не слушается разума. Боль, отвращение и ужас были порождением сознания, ума, а предательское тело, начав получать удовольствие еще в беспамятстве, теперь не хотело остановиться. Горячая волна опять начала подниматься и захлестывать. Это повторялось еще и еще раз, пока Ольга окончательно не потеряла сознание.

Ратники, оставшиеся в ладье, гыгыкали и ржали, как жеребцы, наблюдая за действиями начальства, хоть и видно им было только задницу, мелькающую за кустами, и то не всем. Но этим дело не ограничилось – они прислали помощника, вынувшего счастливый жребий. Им оказался тот самый Зевулон, веселый песельник. Начальство не отказало команде в законном требовании и парень принял участие.

Когда с удовольствиями было покончено, кормчий с песельником под улюлюканье команды уже забирались на борт, сотник стоял над бесчувственной Ольгой, как бы ожидая еще чего-то. Потом вытащил меч и дважды рубанул по бесчувственному телу. Сначала вдоль, потом поперек – крестом. Полюбовался на дело рук своих, аккуратно обтер сухим мхом от свежей крови меч и, удовлетворенный, направился вниз, к ладье.

Сотник расслабленный и уже успокоившийся полулежал, раскинувшись на своем привычном месте. Кормчий лениво пошевеливал рулем. Вои скабрезно перекликаясь, дружно налегали на весла.

– А я вот что думаю, – подал голос сотник, жмурясь на проступившее из дымки солнце, – Колдуньи-то могут летать… и оборачиваться молодыми, а?

– Вестимо могут.

– Я вот и думаю, что это старуха оборотилась… ведь отравить нас хотела?

– Да… зелье преотвратное. Ты хоть её располовинил?

– И более того!

– Хорошо… Богоугодное дело. Смотрикося… а вон и епископ наш!

Туман уже совсем рассеялся и впереди хорошо были видны три ладьи причаленные к левому берегу.

6. Продолжение кошмарного сна

Блуждания в тумане закончились неожиданно. Плот напоролся на палку, торчащую из воды. Она проскребла по правому борту и уперлась в весло прапорщика. Тот ухватился за неё и радостно вскрикнул:

– Это ж наша сеть!

Напряжение со всех моментально слетело. Все завертели головами, рассчитывая увидеть берег, но его не было.

– Ерунда-вопрос, – сказал Егор, – Надо вынимать сеть – она нас приведет к берегу. Энн, как приборы?

– Сто двадцать! – ответил за неё Игорь.

– Что, сто двадцать? – не поняла Энн.

– Нужно отвечать: «А что приборы?» – весело ответил Игорь, – Это анекдот.

– Датчики работают… и плот хорошо видно, – сказала Энн, так и не поняв, что тут смешного.

– Энн, переходите на мое место. Я буду сеть вынимать, – говоря это, прапорщик уже встал, держа в руках сеть, и, потихоньку выбирая её, стал перемещаться на нос.

Плот плавно развернулся и стал медленно продвигаться за выбираемой сетью.

– Движемся к берегу, – констатировала Энн, глядя на монитор.

– Давайте ведро, рыба пошла, – прапорщик присел, выдирая из спутанной сети темную рыбину, – Это что за фокусы?

– Это стерлядь, Сережа, – заметил Егор, подобравшись поближе.

– Я же вам говорил, что мы где-то на юге. Видите, как хорошо, стерлядь вместе с нами приплыла. Теперь в Карелии стерлядь будет водиться, черную икру будем трескать ложками. В любой гадости есть положительные моменты!

Стерлядок оказалось всего пять штук, но и это выглядело несметным сокровищем. Местную мелочь брать не стали. Когда сеть кончилась, совершенно отчетливо проявился берег. Дойти отсюда до базы было уже делом техники. Прапорщик с Игорем навалились на весла, и через каких-нибудь пятнадцать минут показался Медвежий остров. Изба, слава богу, была на месте. Прапорщик остался разбирать сеть, остальные вышли на берег.

– Оля, лапочка, мы рыбки привезли, – Игорь заглянул в избу, оставил в прохладной прихожке ведро с рыбой и вернулся к остальным, – Нет никого…

– За грибами пошла, – подал голос прапорщик, – Я утром вон там три белых сорвал.

– Где Павлов? Вот вопрос… – говоря это Егор почувствовал в кармане вибрацию телефона, вслед за вибрацией последовал и звук, – Да! Саша? Сколько тебя ждать? Ты где?… Ты что пьяный?… Что ты не понял? Я от тебя по телефону запах чую… Ну ладно, быстро сюда, у избы ждем… быстрей… Тьфу ты, связь прервалась. Черт знает, что такое. Так, один нашелся, остальные подтянутся. Жизнь то налаживается, а?

– Мишкин, видать, окуней обловился, не идет, – ехидно сказал прапорщик.

– Может, с Ольгой по грибы пошел? – предположил Егор.

– А ведро его где? И удочки?

– Тоже верно. Давайте так: я схожу за Мишкиным и Ольгу по пути покличу, а вы готовьте рыбу… костер вон уже почти потух. Я быстро.

Сказав это, Егор сразу пошел. Однако вернулся он гораздо быстрей, чем рассчитывал. Только что войдя в лес, он сразу увидел Ольгу, верней то, что раньше было Ольгой. За свою не очень долгую жизнь Егор успел насмотреться на трупы и на поле боя, и в аулах, и в анатомичке (в Ростове опознавал груз 200), но то, что он увидел сейчас, даже его привело в полушоковое состояние. Он сел за кустом, так, чтоб не видеть тела и закурил.

Немного успокоившись, он загасил окурок и заставил себя внимательно рассмотреть труп. Совершенно голое тело лежало на халате, у которого белым оставался только верх, всё остальное было залито кровью. Разорванный купальник валялся рядом. Тело было рассечено каким-то очень острым предметом. Вертикальный разрез шел через грудь, почти от самой шеи вниз, горизонтальный – чуть выше пупка. В результате тело было развалено на три части. Спокойное, красивое лицо Ольги с закрытыми глазами выглядело спящим и никак не вязалось с картиной её ужасной смерти. Егор попробовал поплотнее соединить части тела, но это у него плохо получилось – мешали вывалившиеся внутренности. Тогда он наломал веток и лапника и укрыл тело, оставив видимой только голову.

Когда он вернулся к избе, Игорь, Энн и Казак сидели у костра и чему-то смеялись. Он не стал подходить к ним, а ушел к воде и долго мыл испачканные кровью руки.

Почему-то все гадкие события происходят неожиданно. Как вот сейчас подойти и сказать им, особенно развеселому Игорю, о том что случилось с его женой? Существует мнение, что люди сами навлекают на себя неприятности, если постоянно думают о них. Например, купил человек новую машину, дорогую, ходит вокруг неё, пылинки сдувает и уж совсем боится, как бы её не поцарапать, или, не дай бог в аварию не попасть. И как назло, то на парковке его зацепили, то фару разбило камнем или еще что-нибудь. Часто так бывает, но обычно, человек своими такими ожиданиями несчастий притягивает мелкие неприятности, а крупные приходят потом, когда о них не помнят. К примеру, тот же автовладелец после первой же царапины и ремонта забывает про внешний вид, ездит на своей машине, наслаждаясь жизнью, высоко задирает нос и вдруг… Выходит из магазина, а машины нет – украли! У вас никогда не угоняли машину? Не случалось такого, что вы, приехав весной на дачу, нашли свое любимое гнездышко разоренным? Пусть даже еще проще, выйдя из автобуса, обнаружили карманы пустыми? Нет? Вам очень повезло, но те кто испытывал подобное знают, какие примерно ощущения испытывает человек в подобных обстоятельствах, не зависимо от размеров потери. Ощущения очень гадостные, как будто не в карман тебе залезли, а в душу. Заплевали там всё, истоптали грязными ногами. А какое же смятение и ужас появляются в душе человека, когда он обнаруживает, что дом его не просто разграблен, а убиты те кого он любил, без кого жизни себе не мыслил? И чаще всего это происходит тогда, когда этого никак не ждешь.

Егор все еще медлил идти к костру, заодно он попытался изучить прибрежный песок на предмет следов, но песок есть песок, долго он следы не хранит.

– Что-то случилось, Егор? – услышал он за спиной голос Игоря.

– Случилось, – Егор обернулся и увидел всех троих уже с совершенно серьезными лицами, по его поведению они стали о чем-то догадываться, – Случилось, ребятки, случилось…

Егор отвел глаза и даже отвернулся от них, походил туда-сюда, потом уже, решительно повернувшись начал говорить:

– Постарайтесь отнестись к тому, что я сейчас скажу, как можно спокойней и мужественней. Мы все знали, на что идем… легкомысленно отнеслись, конечно, но знали, что можем столкнуться с опасностью… неопределенной… непонятной опасностью. И вот мы с ней столкнулись. Сначала утром, попав неизвестно куда, теперь вот сейчас…

– Что с Ольгой? – Игорь смотрел прямо в глаза Егору с надеждой и страхом.

– Подожди, Игорь, дослушайте сначала, что я вам хотел сказать, – Егор выдержал паузу и продолжил, – Было время, когда я очень боялся смерти, а при моей профессии это сильно мешает. Я избавился от этого страха в один прекрасный момент. Меня спасло одно простое рассуждение. Смотрите. Главный вопрос человеческой жизни лежит за её пределами: есть ли жизнь после смерти, или там ничего нет? В шекспировском варианте это звучит: «Ту би о нот ту би – быть или не быть». Этот вопрос имеет всего два варианта ответа, первый: после смерти жизнь есть. Согласитесь, зачем в этом случае её боятся… смерти, если это только переход из одного мира в другой, причем, рано или поздно, его надо совершить. Никто вечно не живет…

Игорь как-то по-бабьи махнул рукой, сел на песок и закрыл лицо руками. А Егор продолжал:

– И второй вариант: жизни после смерти нет. Что такое смерть в этом случае? Полное ничто… пустота. Забвение всего и полное уничтожение памяти. Вдумайтесь. Одному человеку, скажем, двадцать, а второму – семьдесят, чем они отличаются? Памятью! Один помнит меньше, другой больше, иногда гораздо больше. Но, если память будет уничтожена, какая разница сколько лет прожить? двадцать, тридцать, семьдесят – результат один и тот же. Память после смерти у всех будет одинаковой – нулевой. И в этом случае быть или не быть, жить или не жить – совершенно всё равно. Какой вариант нас ждет, мы не знаем, но, согласитесь, в обоих случаях бояться смерти не стоит…

– Что с Ольгой, Егор?

– Она погибла, Игорь.

– Где она?

– Пойдемте, я покажу.

Егор опять твердо смотрел Игорю в глаза и понял, что его эта философская тирада пропала даром. Философия хороша за дружеским столом или в ученом споре, а когда всё это вдруг происходит, как всегда неожиданно, и касается тебя самого, в том смысле, что близких тебе людей, вместо философии в душе появляется неизъяснимая, необъятная боль, от которой некуда деться. В глазах Игоря читалась еще не боль, а только предчувствие боли, но смотреть на это уже было невозможно. Энн тихонько взвизгнула и закрыла лицо руками. Егор отвернулся и пошел в сторону леса. За ним, спотыкаясь, как приговоренный к казни, шел Игорь, чуть отстав от них, так же молча, двигались Энн и прапорщик.

Может быть и не пропала даром подготовительная речь Егора, во всяком случае, возле тела никаких истерик не было. После прощания, Ольгу уже с головой укрыли лапником и придавили камнями. Оставить её неприкрытой было нельзя, а хоронить более тщательно, не имело смысла.

После тягостной процедуры сели у костра, обсудить создавшееся положение. Игорь в разговоре участия не принимал, он сидел, мрачно глядя на огонь и думал о своем. Рассуждения остальных веселыми назвать тоже было невозможно. Судя по всему, ждать катера с заставы было бесполезно, не смотря на состоявшийся телефонный разговор, потому что за прошедшее после звонка время, Павлов несколько раз уже мог приехать из любой точки на озере, но он не появлялся. Это могло означать только одно, что он просто не может их найти, как если бы они с Павловым (да и со всем остальным миром) оказались в каких-то параллельных плоскостях.

Смещение во времени, предложенное Энн, как одна из гипотез их нынешнего состояния, было, хоть и фантастическим, но хоть сколько-нибудь разумным объяснением. С этой гипотезой косвенно согласовывался и тот факт, что Ольга была убита холодным оружием, то есть на неё, видимо, напали какие-то дикари, не владевшие ещё огнестрельным, хотя, почему бы ни воспользоваться топором, даже имея в кармане пистолет? Всё было непонятно, кроме одного – вокруг них существовал некий невидимый барьер, который они очень странным образом преодолели сегодня, но, который не смог преодолеть Павлов. Второе, что было очевидно, здесь на острове, внутри этого заколдованного круга, существовала реальная опасность, неясная, но грозная, результатом её уже стала смерть Ольги и невозвращение майора Мишкина.

Осторожность и простая логика подсказывали в качестве тактики дальнейшего поведения два принципа: первый – не разделяться, чтобы не подставить кого-либо в одиночку; второй – не уходить отсюда, с открытого места, где можно было держать оборону до того момента, как появится хоть какая-то ясность, или, может быть, всё это кончится само собой. Но пришлось нарушить сразу оба принципа, потому что нельзя было бросить майора, которому, не исключено, что требовалась помощь и заодно, хоть как-то, надо было обследовать остров. Прапорщик считал, что нужно идти ему одному, так как при других вариантах подвергается опасности жизнь гражданских.

Он даже встал, накинув на плечо автомат. Но Егор решил по-другому, он оставил прапорщика охранять Энн, а идти взялся сам, прихватив с собой Игоря, чтобы как-то привести того в чувство.

Прежде чем уходить, Егор пластырем прикрутил к автомату второй магазин и рассовал по карманам гранаты, предварительно установив взрыватели. Прапорщик сделал тоже самое. Егор перехватил недоуменно-испуганный взгляд Энн, наблюдавшей за этими военными приготовлениями и решил подбодрить её, но ничего умнее не придумал, чем сказать:

– Рыбу сварите, пока мы ходим, – но, говоря это, Егор улыбнулся ей, вложив в эту улыбку столько тепла, что можно было обойтись и без слов, и это подействовало, – Не скучайте тут, мы будем часа через полтора.

Игорь шел за Егором как сомнамбула, и Егор это понимал, как понимал и то, что вывести Игоря из этой прострации будет очень не легко. Но сделать это надо. Здесь в лесу они могли столкнуться с чем угодно: могли напасть обещанные ящеры, какое-нибудь дикое племя, лешие с кикиморами, инопланетяне, в конце концов. Любая фантастика уже не казалась нереальной. Совершенно неизвестно с чем придется столкнуться, а неизвестность всегда опасней любого реального врага. В такой обстановке, никак нельзя было рассчитывать на Игоря – он погибнет при любом, сколько-нибудь серьезном столкновении. Егор остановился. Игорь, пройдя по инерции несколько шагов, воткнулся ему в спину.

– Послушай, Игорь…

– Что?

– Я очень хорошо понимаю тебя, Игорь, я не так давно потерял родителей, обоих сразу, мне было очень больно, поверь… давай сядем.

– Давай, – Игорь послушно сел на камень.

Егор уселся напротив, на поваленный ствол и продолжил:

– Такие потери болезненны… и боль от потери проходит не сразу, обычно требуется месяц-два, как минимум, но нам ждать некогда! Ты мне, конечно, можешь не поверить… и обидеться на меня, но я вынужден быть жестоким.

Игорь сидел, уперев подбородок в ладони и смотрел в сторону никак не реагируя на слова Егора, но Егор знал, равнодушие сейчас пройдет.

– Ты должен понять три момента. Первый: Тебе жалко сейчас не Ольгу, а самого себя…

– Что, что?

– Ты жалеешь себя, а не Ольгу.

– Врешь ты всё! – Игорь, действительно, встрепенулся и встал.

Егор, хоть и отвернулся на секунду, боковым зрением увидел удар, направленный ему в челюсть, поймал Игоря за руку и вывернув её насильно усадил друга обратно. Потом продолжил, как будто ничего не случилось:

– Я не вру, Игорь, сам посуди: ты сейчас вспоминаешь лучшие моменты вашей жизни… дом… ну, я не знаю еще что. Жалеешь о том, что это уже не повторится. Понимаешь, что остался один, перед кучей проблем, так? Ты не думаешь о ней, каково её сейчас там, ты думаешь о себе. Ведь так?

– Не знаю, может и так… зачем ты всё это сейчас говоришь?

– Затем, чтобы привести тебя к нормальному бою. Еще раз тебе говорю, что ждать некогда… нам всем здесь, может быть осталось жить полчаса…

– Ну, и слава Богу.

– Бога вспомнил? Хорошо, с чем ты завтра предстанешь перед ним?… и перед Ольгой, кстати. Это момент второй. Ты там расскажешь, что ты распустил нюни и ходил тут скорбел?

– А что мне делать еще?

– Правильный вопрос. На это есть момент третий. Кто-то убил Ольгу, скорей всего и Мишкина тоже… не исключено, что этот убийца находится еще на острове. Ты хочешь отомстить за смерть жены?

Обостренное сейчас воображение Игоря начало рисовать ему сцены мести, которые отозвались в душе злобным удовольствием и немного отвлекли его от других переживаний. Егор молчал, видя, что его политработа приносит плоды. Наконец Игорь уже почти осмысленно посмотрел на друга и сказал:

– Но у меня даже нет оружия…

– Вот это уже разговор мужчины. Ты гранату когда-нибудь в руках держал?

– На офицерских сборах…

– Смотри! Держишь её вот так, дергаешь за кольцо, взрыватель будет расшплинтован, после этого можно держать гранату еще долго – пока не отпустишь скобу, взрыва не будет. Но лучше сразу бросать… После хлопка капсюля четыре секунды и взрыв. Учти, разлет осколков около двадцати пяти метров. Здесь в лесу, на такое расстояние бросить трудно, поэтому сразу ложись, в крайнем случае можно спрятаться за дерево. Понял?

– Конечно, – Игорь восхищенно смотрел на гранату, приятной тяжестью нагрузившую его руку.

– Возьми еще одну. Убери одну в карман, только аккуратно, чтобы кольцом ни за что не задеть. Карман застегивается?

– Да.

– Хорошо. И давай договоримся: ты идешь за мной в двух трех шагах, желательно след в след. Я остановился – ты остановился, я лег, ты тоже. Если встретим кого и я начну стрелять, бросишь гранату. Но не раньше!

– Понял. Пошли?

– Пошли.

Игорь шел, действительно, след в след. Он даже пригнулся немного, как Егор. Градов пару раз резко вставал, оглядываясь. Игорь замирал в той же позе. Один раз оба упали на землю. Егор, оглянувшись беззвучно засмеялся.

– Шутки шутишь? – обиделся Игорь.

– Не шучу, а проверяю. Молодец пока. Подойди… видишь вон те валуны? За ними протока. Подходим аккуратно, чтобы не видно было с той стороны, и потихоньку осмотримся.

Согнувшись в три погибели, они подобрались к валунам. Через кусты хорошо было видно тот берег и усыпанную камнями воду. Егор говорил шепотом:

– Те, кто были здесь, пришли либо по воде, либо вот отсюда.

– С того острова? – так же шепотом спросил Игорь.

– Это не остров, это большая земля.

– Вроде, ничего…

– И я ничего подозрительного не вижу. Ну, что? Оклемался?

– Как тебе сказать? Я не знаю, как тебе это объяснить… если бы с ней что-то случилось в Москве, месяц или два назад… Мне бы тоже наверное, было плохо, но не так, – Игорь помолчал немного и продолжил, – Мы с ней жили прохладно, не чужие конечно, свои люди, но и любви особой не было. Но здесь уже… в Карелии, что-то произошло. Ты будешь смеяться, но я влюбился в свою жену, как выяснилось, поздно.

– Я не буду смеяться.

– И она, главное, тоже самое… и как раз в этот момент…

– Не трави себя, Игорек. Горевать будем, когда выберемся отсюда… если выберемся, а пока, считай, что ты в командировке, считай, что развелся, в конце концов. Наложи табу на свою память.

– Найти бы эту сволочь! Я бы его своими руками…

– Убьешь, если представится возможность. Пошли дальше.

От протоки они уже шли в короткую сторону, через ту самую окуневую косу, очень памятную Игорю. Выходили на нее осторожно, сначала опять осмотревшись из-за валунов, через кусты. У воды лежало что-то странное.

Выглядело это так, как будто на песке валялась куча тряпок.

Только, когда подошли в упор поняли, что это такое – они увидели Витю Мишкина, лежащего с окровавленным ножом в сжатой намертво руке. Песок вокруг его головы в форме нимба окрасился спекшейся кровью. Лицо было настолько обезображено, что опознать его удалось только по ножу и свеженьким майорским погонам.

7. Мистика

Окуни у Медвежьего острова хорошо клюют только в двух местах, у протоки, в корявом омуте и на песчаной косе в кустах, на той самой косе, где Игорь с Ольгой прошлый раз поймали большую щуку. Майор Мишкин сначала ушел к протоке, но ловить там было неудобно. То есть, клев был прекрасный, но чтобы подобраться к омуту, нужно было спуститься по каменистому склону к воде и, потом, стоять на валунах в неудобной позе. Мишкин не без труда пробрался туда, куда было надо, пристроил ведро более менее устойчиво, разложил удочку и достал из кармана заветную коробочку с полудохлым червяком. Червяк имелся только один, но и этого было много, Виктор поделил червяка пополам, одну половинку убрал обратно, а вторую одел на крючок и забросил удочку. Поплавок, едва долетев до воды, еще лежа пошел в сторону и утонул. На крючке оказался маленький окунишка, проглотивший крючок так, что изо рта у него виднелась только леска. Большим ножом такого было не взять. Майор достал маленький складной ножик, аккуратно отрезал окуньку хвост, только потом, вырезал крючок. От червяка там осталась лишь бледная тень. Мишкин насадил на крючок хвост и опять забросил удочку.

В этот раз пришлось немного подождать. Поплавок встал, спокойно зафиксировался в этом положении и только секунд через пять, качнувшись, ушел под воду. Вынимая удочку, майор уже почувствовал некоторую тяжесть. Окунек был с ладошку.

За час он надергал не меньше, чем полведра. Клев был стабильным, но оставаться здесь дольше, при всей терпеливости Мишкина было невыносимо. Всё его тело, уставшее балансировать на округлых поверхностях камней, болело, особенно ноги. Виктор выбрался наверх и немного посидел, отдохнул на теплом мху, прежде чем двигаться дальше.

На косе стало, не в пример, удобней. Можно было положить удочку, сесть и даже лечь, но здесь была другая незадача – окуни клевали в коряжнике между двух кустов и, поэтому имелись проблемы с забросом. Полведра окуней, это уже кое-что, поэтому Виктор решил попробовать поймать более серьезную рыбу. Метрах в двадцати от берега из воды торчал камень, а метрах в трех правее из ямки иногда клевал сиг. Майор для этого таскал сегодня с собой специальную удочку с тяжелым скользящим поплавком. Он насадил на крючок последнюю половинку червяка, оставленную специально для этого и забросил. Попал в ямку он не с первого раза и даже не со второго и не с третьего. И все-таки он был вознагражден за упорство, когда поплавок, наконец, установился там, где нужно, ждать почти не пришлось. Поклевка была, хоть и осторожной, но верной. Тянуть большую рыбу было приятно, а снимать её с крючка, тем более. Сиг одна из самых уважаемых рыб в Карелии, и Мишкин даже не расстроился тем, что на последних метрах у него сломалась катушка, и пришлось перехватывать леску руками, и отбегать от берега, чтобы рыба вышла на песок.

Леска перепуталась и, хоть червяк был почти цел, о втором забросе нечего было и думать, но на эти мелочи счастливый рыбак уже не обратил внимания, он бросил удочку, благо имел еще одну, и пошел к кустам ловить окуней.

Здесь его удача и закончилась. Во-первых, в эйфории он забыл взять с собой ведро с рыбой, взял бы, всё могло сложиться совсем иначе. Во-вторых, с первого же заброса, он зацепился леской за кусты, подергал удочкой влево, вправо, на себя, но только крепче запутался. На рыбалке можно было ставить крест – запасных крючков и поплавков с собой он не взял. Можно было еще попробовать раздеться, залезть в воду и снять зацеп, но это ж надо лезть в воду. Мишкин сел возле самой воды и задумался.

Он всю жизнь считал себя неудачником, что, в общем-то, среди людей не редкость, многие себя считают таковыми, но, что бывает гораздо реже, почти никогда не бывает, он считал себя человеком недалекого ума. В известной поговорке подмечено: «Все считают, что у них достаточно ума и недостаточно денег», но здесь был другой случай. Только что окончив школу, Витя Мишкин собрался поступать в авиационное училище. Когда у него спрашивали, зачем он это делает, он отвечал, что у него не хватает ума, чтобы выбиться в люди другим способом, кроме как рисковать жизнью. И говорил вполне искренне, в соответствии со своими убеждениями. Не знаю насколько положительно или отрицательно это говорит о его умственных способностях. Из авиаторов его отчислили, но в вооруженных силах он закрепился. В жены он взял серую мышку, тихую, скромную девушку и чувствовал себя рядом с ней хорошо.

Он замечал, что большинство товарищей относятся к нему свысока и даже насмешливо, но ни на кого не обижался. Он шел по жизни своим путем и, в отличие от некоторых, уже майор.

Но что же все-таки делать с удочками?

От размышлений его отвлек непонятный звук. На косе, что-то происходило, кто-то, наверно, пришел за ним. Из-за кустов ему было не видно, он встал и вышел на открытое место.

В прошедшей жизни он храбростью не отличался, прямо можно сказать, что он был несколько трусоват. Но то, что увидел Мишкин на этот раз, даже самого смелого человека повергло бы в шок. В нескольких шагах от него сидел огромный медведь с мишкинским сигом во рту, верней с тем, что от него осталось. Увидев человека, медведь мгновенно выплюнул рыбий хвост и, оскалив зубы, угрожающе зарычал.

Что делать в таких обстоятельствах? Говорят, что бежать от медведя бесполезно – догонит, тем более что, увидев вашу спину, озлобится. Разумеется, если есть оружие, можно попробовать выстрелить. Но если оружия нет? Что мог сделать Мишкин? Самое правильное было бы, потихоньку, без резких движений, двинуться задним ходом, не отводя глаз от зверя, потом нырнуть и попытаться уйти по воде. Ну, или хотя бы просто замереть и стоять, не двигаясь. Скорей всего, медведь бы ушел. А что сделал Мишкин?

Он вытащил свой большой охотничий нож и шагнул вперед.

Никто уже не узнает, что творилось в душе этого человека в его последние минуты. Но факт остается фактом. Медведь, увидев полные ярости глаза человека, хотел было отступить, но его природа взяла своё, он еще раз зарычал и встал на задние лапы. Человеку, как будто, только этого было и надо, он тысячи раз прокручивал в своей голове раньше этот сюжет из жизни своих далеких предков. Слегка присев, он прыгнул к медведю и резким движением снизу вверх распорол ему живот.

Может показаться странным, что Энн, в общем-то, всего лишь слабая женщина, не впала в истерику от известия об ужасной смерти Ольги. На самом деле, это не совсем так, она просто не подавала вида, а фактически, она находилась почти в прострации с самого того момента, когда Егор сообщил, что Ольга убита. Тогда она вскрикнула, но тут же собралась и внешне казалась спокойной, даже, когда они подошли к телу. Здесь, действительно, ей стало немного легче. Причиной тому было то ли не кажущееся мертвым, а как бы спящее лицо Ольги, то ли необходимость некоей работы по подтаскиванию и укладыванию веток. Так или иначе, вернувшись к костру, она принимала участие в общей беседе вполне осознанно, стараясь, правда, не смотреть на Игоря, который отсутствующе молчал, всё время ломая пальцами ветки и щепки.

Она боялась смотреть на него, потому что чувствовала виноватой во всем именно себя. Это она затеяла эту глупую экспедицию, которая еще не известно чем закончится и даст ли хоть что-нибудь, кроме пустой траты времени и денег. Но эта экспедиция уже взяла жертву, ничем не оправданную и, вряд ли когда-нибудь этой жертве найдется оправдание. Когда-то в Америке (теперь это, казалось, было очень давно) всё, что предстояло сделать, выглядело легким и логичным, но здесь в России всё встало с ног на голову. Какая-то подспудная безалаберность присутствовала здесь во всём и постоянно. Всё вроде бы шло по плану, но как-то все наперекосяк, полубоком. Или, как выразился Егор «некузяво». Всё бы это могло быть смешно, если бы не страшная, нелепая смерть Ольги.

Егор с Игорем не уложились, в заявленные час-полтора и Энн начинала уже беспокоиться. Казак тоже уже поглядывал на часы, когда из леса послышался легкий треск сучьев. Прапорщик щелкнул предохранителем автомата, но тут же голос Егора предупредил тревогу:

– Свои!… Идите сюда.

То, что они увидели, подойдя к вернувшимся мужчинам, было вполне ожидаемо, но, от этого, не менее трагично. На земле, в небольшой ямке лежало тело майора Мишкина с лицом, прикрытым окровавленной тряпкой. Прапорщик вполголоса сматерился, а Энн не сдержалась – она зарыдала в голос.

Майора, так же, как раньше Ольгу укрыли ветками и камнями.

В неисчерпаемом американском НЗ нашлась пол-литровая банка спирта. Энн относила эту банку к медикаментам и не предполагала, что это можно пить за столом, иначе она давно бы её отдала. И хорошо, что не отдала, сейчас эта банка пришлась как нельзя кстати.

В русских поминках есть глубокий смысл. Сколько бы не ругали этот обычай псевдокультурные снобы, выпивка с горячей едой после похорон, делает очень полезное дело – она переводит произошедшее из плоскости бессмысленной в плоскость философскую. Действительно, что представляют из себя убитые горем родственники и друзья покойного с момента трагического известия до момента похорон? Сплошное отчаянье, спешка куда-то, кажущаяся необходимость что-то сделать снова и снова занимают сознание и гонят куда-то. А надо бы остановиться, сесть и подумать. Делать для покойника что-либо всё равно уже поздно. Более или менее целесообразны только хлопоты, связанные непосредственно с обрядом похорон, но, наконец, приходит момент, когда и с этим покончено. Теперь, чтобы не отчаяться и не приблизиться вплотную к сумасшествию, нужны поминки.

Егор разбавил спирт холодной водой, взятой из озера. Выпили, моментально ставшую теплой, жидкость. Закусили умело посоленной прапорщиком черной икрой, жалко без хлеба. Выпив еще, стали есть вареных, уже успевших остыть, стерлядок, запивая их горячей юшкой, специально оставленной прапорщиком на углях. Надо сказать, что ужин, вообще, готовил Казак. Когда они оставались вдвоем, Энн попыталась взять на себя роль хозяйки, и прапорщик терпел это безобразие минут пять, потом отобрал у неё нож и рыбу. На долю Энн оставалось только подавать и относить.

Едва не подавившись теплым разбавленным спиртом, Энн немного замешкалась, не зная, как подступиться к еде. Она решила посмотреть, как это будут делать другие, и удивилась, насколько по-разному мужчины подошли к этой, в общем-то, простой операции. Егор поступил по-азиатски: он крупно нарезал рыбу на середине стола, как бы для всех, и брал оттуда куски руками, и откусывал от них, как будто это был хлеб, запивая ухой через край миски. Игорь налил уху в кружку, но пока не трогал её, а отрезал маленькие кусочки рыбы ножом и задумчиво жевал. Возле носа на его, казавшемся бесстрастным красивом лице, Энн заметила слезинку. Игорь быстро отвернулся и вытер слезу рукавом. Энн тоже отвернулась, сделав вид, что ничего не заметила.

Прапорщик Казак поступил в старорусской манере: в миску с юшкой накрошил рыбы, туда же положил две полных ложки икры и ел ложкой, как суп. Ей не приглянулся ни один способ и она, нарезав рыбу тонкими кусками, на первый кусок клала икру и накрывала другим. Для ухи, так же как Игорь, предпочла кружку.

Насытились быстро. Именно насытились, не взирая на всю животную грубость этого слова, потому что садились за стол как по принудке, есть, вроде бы никто не хотел. Хотя такой еде позавидовали бы посетители абсолютного большинства московских ресторанов, то есть стерлядок, конечно, подают кое-где, но степень свежести и экологической чистоты близко не лежала. А что касается икры, то в любом городе мира, нужно быть или миллионером, или сумасшедшим обжорой, чтобы есть её ложками, учитывая то, что при баснословной цене, качество её оставляет желать лучшего. Пока Егор разводил и разливал спирт, все смотрели на еду, как на неприятную обязанность, но, выпив, разохотились и даже оценили великолепный вкус, хотя и постеснялись признать это вслух. Однако, такой еды, даже при большом желании много не съешь. Очень быстро наступило насыщение, которое в сочетании с легким действием спирта принесло с собой и некоторое успокоение, и способность к спокойному осмыслению произошедшего.

– Всё это очень печально, – первым нарушил тишину Егор; после обычных, под водку, поминальных слов все молчали, – Всё это очень печально, конечно, и… покойникам царство небесное, но нам живым надо как-то определяться.

Пока Егор пересчитал оставшиеся несколько сигарет и закурил, голос подал Казак:

– По-моему, наше дело телячье – сиди и жди, – он тоже прикурил одну из последних папирос.

– Положение наше совершенно непонятное, – продолжил Егор, но его прервала Энн.

– Вы нам не рассказали, как погиб майор Мишкин.

– Да, да… расскажу, это важно…

– Медведь его задрал, – перебил Егора Игорь.

– Что, что, что? Какой медведь? – прапорщик от удивления уронил папиросу, но тут же поднял, оторвал загрязнившийся кончик и опять положил её в рот, – Здесь нет медведей!

– Осетрины здесь тоже не было, а вон ты икру ложками жрешь… Во всяком случае, один медведь есть, верней был.

– Все-таки нарвался Витя на медведя… он всю жизнь мечтал об этом, – это пояснение прапорщик предназначал, для Энн с Игорем, хотя они успели уже об этом догадаться.

– И убил его!

– Да? Я его зауважал… жалко, что посмертно.

– Я тоже, – сказал Егор совершенно серьезно, – Мы нашли его на косе с ножом в руке.

– А где нож? – поинтересовался прапорщик.

– При нем… я вложил его в ножны.

– Руку еле разжали, – добавил Игорь.

Егор с сожалением бросил в костер докуренный до пальцев окурок и продолжил:

– Рядом с ним лежало ведро с рыбой… медведь успел рыбки пожевать. Здесь же лежала одна удочка, собранная, с запутанной леской. Вторую удочку мы нашли в кустах… там, где окуни клюют.

– А медведь? – в один голос спросили Энн и прапорщик.

– Совсем рядом. Медведь попытался уйти в лес, но не смог. От берега его было не видно. Мы пошли по крови и в первых же елочках на него наткнулись, – Егор говорил медленно, с большими паузами, Игорь, воспользовавшись этим вставил:

– Огромный медведь и все кишки наружу… брр.

– Судя по всему, дело было так: Витя забрался в кусты ловить окуней, а ведро с рыбой оставил на виду. Медведь вышел на косу, видит ничейную рыбу, благодарит господа и начинает обедать. Витя, услышал ли чего, или случайно… выходит из-за кустов и сталкивается с медведем лоб в лоб. Я думаю – так было, вряд ли, он его выслеживал специально.

– Да, но он мог бы убежать, – предположила Энн.

– Вряд ли бы медведь ему это позволил. Скорей всего, Витя попытался его напугать, а медведь пошел в атаку.

– Но это же нереально, с ножом на медведя, – опять вставила свое мнение Энн.

– Почему? Насколько я знаю, раньше было два основных способа охоты на медведей: один – с рогатиной; второй, с ножом. Рогатина это такая мощная палка с перекладиной и острым лезвием посередине. Искусство охотника заключалось в том, чтобы удержать медведя этой рогатиной, пока он не убьет сам себя, упираясь в лезвие. Я не знаю, втыкали её в землю или руками держали? Второй способ, мене технически оснащенный, требует не столько силы, сколько ловкости. Вставшему на дыбы медведю нужно вспороть живот и быстренько отскочить. Медведь в этом случае обязан увлечься выниманием собственных кишок, забыть про охотника и, опять же убить самого себя.

– А если он будет атаковать на четырех лапах?

На этот резонный вопрос Энн, Егор задумался, но ответить не успел. Ответил Игорь, первый раз за этот вечер улыбнувшись:

– Есть аналогичный способ добычи тигров. Выкапывается яма, охотник садится в неё и ждет. Как только тигр проваливается в яму к охотнику (да простит меня Энн за такую подробность), охотник сразу крутит ему яйца. Тигр тут же сдается. Здесь существует аналогичный вопрос от потенциальных охотников: «А если попадет тигрица?». Ответ: «Крутите свои – они вам уже не пригодятся!»

Все оценили по достоинству способность Игоря шутить в его положении, но сам он, как бы спохватившись, опять загрустил.

– Я видел медведей только в зоопарке, не знаю я, – продолжил Егор, – Не знаю, что и как нужно делать, но Витя распорол ему живот ножом, значит медведь, все-таки стоял на задних лапах. Но отскочить вовремя, видно он не успел. Медведь ему изуродовал всю голову. В принципе, для этого достаточно было одного удара. Там когти, как бритвы.

– Может и Ольга тоже… каким-нибудь когтем, острым, как бритва? – высказал предположение прапорщик.

– Нет, Ольга убита людьми, это я знаю точно. И давайте больше подробности не обсуждать. И еще одно я знаю точно, что между этими смертями, не смотря на то, что они совсем разные, существует какая-то связь.

– Какая может быть связь, если ты уверен, что здесь были люди, а там медведь? – снова высказался прапорщик. Энн с Игорем тоже смотрели на Егора вопросительно.

– Не знаю какая, но связь есть. Как вам объяснить? Ну, например, человек попал под машину, печальное событие, но бывает. В большом городе это происходит каждый день. Мы говорим, что это случайность, несчастный случай, правильно? А, представьте себе, что в то же самое время, в другом месте, его жена тоже попадает под машину. Это случайность?… может быть такое? Очень сомнительно, скорей всего, надо заводить уголовное дело и искать, кто их убил, вернее, кто организовал убийство. Хотя, если б они попали под одну и ту же машину, вместе, это опять была бы случайность, согласны? Или еще пример, в жилом доме взорвался бытовой газ. Реже, но бывает… А если взрыв произошел сразу в трех домах? Это что? Это террористический акт… Так же и у нас – если бы они оба были здесь и были бы убиты одними и теми же людьми, это было бы понятно… во всяком случае, объяснимо. То же самое, если б на них обоих напал медведь – это вообще был бы несчастный случай. А при наших обстоятельствах, неопределенность вырастает до пределов гигантских…

– Мистика? – вдруг спросил Игорь, который, казалось, и не слушал.

– Почему обязательно мистика?

– Мистику нам прокурор устроит, – вздохнув, сказал прапорщик, – По следователям теперь затаскают…

– При одном маленьком условии, что они нас найдут, – добавил Егор, – А это весьма и весьма проблематично. Боюсь, что следствие придется организовывать нам самим.

– Давайте попробуем, – поддержал его Игорь, – Только с самого начала.

– Смотря что считать началом? – резонно уточнила Энн.

– В предысторию не полезем. На заставе ничего странного не было? – Егор оглядел всех по очереди.

Игорь пожал плечами. Энн тоже развела руками и сказала:

– Если бы я знала, что у вас называется нормой…

– Да всё, как обычно, – ответил прапорщик, – И вышли нормально. После аварии всё началось.

– Чуть раньше, – вставил свое мнение Игорь, – Когда майор начал стрелять по лосю.

– Если только это был лось… а узнать мы это можем только по записи… надо включать первый компьютер…

Энн произнесла это полувопросительным тоном и посмотрела на Егора. Тот кивнул. Энн принесла и положила на стол еще один ноутбук. После того, как Энн открыла крышку и нажала старт, установилась полная тишина, если не считать щелчков и писков загружающегося компьютера.

– Ну, слава тебе, господи!

– Заработал!

Все четверо вздохнули с облегчением. Энн нашла файл и прокрутила до нужного места.

– Стоп!

– Вот оно!

Всем было видно, что перпендикулярно курсу лодки через озеро плавно двигалась длинная веретенообразная тень.

– Это не лось, – почему-то шепотом произнес Егор, – Оно в два раза больше лодки… давай дальше!

Все уткнулись в экран, и, как только Энн щелкнула мышкой, и картинка опять ожила, увидели еще одну тень, надвинувшуюся с гораздо большей скоростью прямо на лодку. Через секунду после этого, картинка опять встала и на экране замигали цифры.

– Время остановки компьютера, – констатировала Энн.

– А сейчас, сколько времени? – спросил прапорщик.

– Девять пятьдесят одна… – ответила Энн, не заметив хитрого выражения лица прапорщика.

– А что, разве сейчас утро? А число какое?

– Сегодняшнее, – ответил за неё Игорь, – А время у американцев двенадцатичасовое – видишь буквы: «пи-эм», это значит – после полудня.

– Вы меня не поняли. Если мы попали в другое время, то компьютер должен был это отразить!

– Глупости это всё! Фильмов ты насмотрелся… только в кино стрелки на часах крутятся в обратную сторону… – Егор даже плюнул с досады.

– А может он прав? – засомневалась Энн.

– Глупости – говорю! Вы слишком большого мнения о компьютерах. Искусственный интеллект, твою мать… Компьютер чисто механически отсчитывает секунды и суммирует их. Если бы он реально поехал в обратную сторону, он бы исчез где-нибудь в середине двадцатого века, даже, как идея. И, если мы реально оказались в девятнадцатом, пятнадцатом… я не знаю, может в десятом веке, то попали мы сюда просто… вместе с компьютерами и остальными вещами, вот в этой одежде, которая сделана, между прочим, на тысячу лет позже, а не голенькими. Значит, есть такая возможность! И надо относиться к этому, как к объективной реальности, просто и спокойно, а не ломать себе голову всякой заумью.

– Логично, – подтвердил Игорь.

– Что уж, и поинтересоваться нельзя?

– Можно… извини, – Егор подошел к Казаку и потрепал его слегка по плечу, – Не обижайся. Наверно ты прав, нужно вспоминать всё, даже если это кажется чушью собачьей, но только то, что есть или было… без фантазий. Если позволите, я сформулирую задачу. Мы попали в непонятную и опасную ситуацию. Вопрос: что делать? Одно из двух: или ждать, когда с нами произойдет то же, что с Ольгой и Виктором, или попытаться эту ситуацию разрешить. Я лично не привык идти как баран на заклание, я привык бороться и знаю, что из любого положения есть выход, ну… или почти из любого. Любой нарыв имеет выход, его нужно найти и вскрыть. Еще раз повторяю свое мнение: оба… случая имеют один источник. Одну первопричину… и её надо найти. Тогда мы будем, если не в безопасности, то, во всяком случае, мы будем знать, чего бояться… будем готовы… а это уже полдела.

– Давайте по порядку, – начала Энн, – Первое, что можно утверждать, это то, что ящеры существуют. Одного мы видели, когда в него стрелял майор, а второй протаранил в это время нашу лодку…

– Тени.

– Что?

– Тени на мониторе, – уточнил свою мысль Игорь, – Насчет ящеров, пока это вероятностная категория.

– Тени, тени… где-то мы их уже видели, – Егор почесал макушку, – Послушайте, Энн а нельзя посмотреть вторую запись, вечернюю?

– Можно, конечно. Я их сейчас совмещу в одном компьютере.

Эта операция заняла у неё несколько минут. Остальные молча наблюдали.

– Идентичны! Через пару минут будет динамическая модель.

Некоторое время еще на мониторе крутились большие песочные часы, потом пропали, и вместо них появилась не очень четкая, но совершенно явственная фигура доисторического ящера, знакомая всем по рисункам с детства.

– Сто процентов! – Энн по-детски захлопала в ладоши, – вероятность – сто процентов.

– Да… Эта голова и эта шея… над водой.

Теперь уже ни у кого не было сомнения, что именно это они видели вчера, подплывая к острову. Возврат фотографической памяти.

– Ну, вот теперь уже, давайте по порядку, – Егор начал загибать пальцы, – Первое: удар был не о камень, удар был об ящера номер два, вернее, мы получили от него удар… вот вам, Энн, и миролюбие ваших рептилий.

– Не правда – мы их атаковали первыми… так получается.

– Да уж, – подтвердил прапорщик, – Когда начинают в тебя стрелять… Тут любой взбесится.

– Предположим, – сказал Игорь, – Предположим, что майора убили… натравили на него медведя… как это можно сделать непонятно, но сделали в качестве мести за выстрелы. Но Ольга то тут причем?

– Боюсь, что мы все… «причем», – ответил ему прапорщик, – Порешат нас по одному…

– Постойте, – прервал его Егор, – А почему тогда нам, вообще, дали выйти из воды? Он мог бы без труда уничтожить нас в воде, да и, кроме того… Удар был такой силы, что лодку переломило пополам, а на нас ни царапины.

– Изощренная месть…

– Что?

– Изощренная месть, – повторил прапорщик, – Мишкину дали умереть той смертью, какой он хотел. Понимаете? Мне только сейчас пришла в голову эта мысль и, по-моему, не такая уж она и глупая.

– Ага… а Ольга хотела быть изрубленной на куски? Думай, что говоришь, – обиженно произнес Игорь.

– Ну, считайте меня дураком.

Некоторое время все молчали. Начал опять Егор:

– Мы же договорились, не отвергать никакие версии, даже если они слишком… фантастические. И пойдем, все-таки, по порядку. Первое: ящеры – реальность, во всяком случае, для нас. Второе: странно, что мы остались живы после удара; третье: пока мы барахтались в воде, поменялась погода. Пропали облака, появилось солнце и этот более чем странный туман.

– Значит, в этот самый момент мы и переместились куда-то, – предположила Энн.

– Скорей всего так… но дальше всё было гладко, пока не появился этот фээсбэшник…

– Мне кажется, было, – неуверенно начала Энн, – Это, может быть, тоже покажется глупым, но… видел кто-нибудь птицу, по которой стрелял майор? – и продолжила, поскольку никто не помнил, – Вот… эту птицу видели только двое: майор и Ольга.

– Точно! – подтвердил прапорщик, – я ей еще сказал, что чайки на деревья не садятся.

– Она сказала: «Большая белая птица, похожа на чайку», – уточнил Игорь.

– А Мишкин говорил, что стрелял по глухарю, правда, настаивал на белых крыльях… – полувопросительно констатировал Егор.

Казак встал и отошел на то место, откуда стрелял майор.

– А знаете, что я вам скажу? Глухарь смотрелся бы черным, по любому, а вот белая птица на фоне деревьев будет белой, а на фоне неба может показаться черной. Мишкин стоял, а Ольга сидела – могли видеть по-разному. Значит правда, была большая белая птица. Но, чтобы сидела на дереве?… у нас таких нет.

– Га-ма-юн… – задумчиво протянул Егор.

– Егор, а ты помнишь белую ворону в подворотне?

– Ворон… это был ворон.

– Тем более, – Игорь, судя по всему, отнесся к этому серьезно, но Егор отмахнулся:

– Не выдумывай, a?

Энн тоже относилась к птице серьезно, хоть и не поняла последних фраз. Она сказала:

– По-моему, это единственная из странностей, которая касается только их двоих, и я бы…

– Хорошо, хорошо, – тут же согласился Егор, – запишем это четвертым пунктом, для размышлений, но пятый пункту нас самый серьезный…

– Ты как советский еврей, – Игорь опять улыбнулся, – К пятому пункту не равнодушен.

– Оставь анекдоты свои. Пятым пунктом у нас идет таинственный фээсбэшник, который, как выяснилось, и попасть-то сюда не мог никак.

– Что за фээсбэшник?

– Ты его не видел. Вы с Ольгой уже ушли спать, когда он появился.

– И что в нем было таинственного? Хотя по роду занятий, ему положено…

– В нем всё было таинственно и в высшей степени странно. Аня, покажи нам… – Егор понял, что в задумчивости сказал, что-то не то, – Покажите нам второе пришествие, пожалуйста.

– Зря вы поправились, – Энн улыбаясь, с готовностью подвинулась к компьютеру, – После однообразного английского «йю» очень приятно слышать, когда обращаются по-русски на «ты». И мое русское имя звучит приятно. И вас Игорь, и вас Сергей прошу звать меня на ты… и по-русски Энн – это Анна. Сейчас найдем… тогда было уже поздно. Вот, пожалуйста!

– Никакая это не лодка, – на полном серьезе удивился прапорщик, – Он что? верхом на динозавре приехал.

– Динозавры не плавают! Также как чайки с утками не сидят на деревьях. А поскольку наш друг и на ихтиозавра не похож, мы условились его звать ящером, вообще, – прочитал короткую лекцию Егор, – Я правильно говорю Анна?

– Абсолютли! – ответила Энн, до этого момента не произнесшая ни одного английского слова, – Совершенно правильно. Смотрите. Вот ваш ящер поднялся на берег, а вот, через одиннадцать с половиной минут вернулся в озеро и уплыл.

– Всё это хорошо, – до прапорщика еще не дошло, – Но ваш ящер не похож на мужика в суконном пиджаке.

– А что, был человек? – Игорь тоже пока не понимал.

– Был человек, Игорь, был старорежимного вида мужик сиволапый в суконном костюме и, при этом представился он нам знакомым нашего генерала.

– Представился он полностью, – поправила Энн, – Он назвал полное имя.

– А я это имя никогда не забуду. Назвался он, Игорь, именем нашего незабвенного учителя математики…

– Романиванычем??

– Да, причем полностью – Колосков Роман Иванович.

– Может быть, совпадение?

– Вряд ли… он в этот момент так хитро на меня посмотрел, как будто знал, что я пойму.

– А откуда он генерала знает? – снова подал голос прапорщик.

– У меня такое впечатление, что он всё про нас знает, – не столько Казаку, сколько остальным ответил Егор.

После этих слов все молчали довольно долго.

Егор опять раздвоился. Но не так, как в прошлый раз. О Лидии он уже забыл. По крайней мере, все прошлые переживания, и это, в том числе, спрятались где-то в анналах памяти, заслоненные новым, гораздо более сильным переживанием. Оно было настолько огромным, что в его сознании заслоняло весь остальной мир, который он вовсе не собирался спасать, как это часто делают современные киногерои. Его с одной стороны волновала судьба его самого и, вверившихся ему, еще троих людей, которым угрожала сейчас смертельная опасность; с другой стороны был весь остальной мир, казавшийся совсем недавно простым и вполне понятным, со своими недостатками, но, в целом даже уютный, распухший теперь, как на дрожжах, ставший мутным и таинственным. В этом и состояла причина его нынешнего раздвоения.

Одна сторона его сущности, прагматическая, привыкшая командовать и выполнять приказы, изучившая в свое время ряд положенных наук, имевшая неплохой житейский опыт, говорила ему, что всё это мракобесие и обман; что всего этого не может быть, что, в самом крайнем случае, это всё – сон, и он еще немного поспит и проснется, и всё опять станет ясно и понятно. Другая сторона, а с другой стороны он был поэт и романтик, эта другая сторона, на удивление, откровенно радовалась и пела, ведь происходило то, чего в обыденной жизни быть не может. Появлялись возможности познания таких сторон жизни, какие обычному человеку и присниться не могут.

В душе, Егор был подготовлен к любым жизненным метаморфозам, подготовлен и старинными сказками и долгими размышлениями в бессонные ночи под горными звездами. И сейчас он был скорее склонен верить романтической стороне своей души. Тем более, что она успокаивала, говоря, что радость познания выше трудностей и, что даже смерть не самое худшее, что может произойти с человеком – её всё равно не миновать, и что всё, что бог не делает, все к лучшему. А прагматическая сторона лепетала что-то невнятное.

Мысль, скользящая по древу переменчива, тем более, если это древо жизни. Прагматическая привычка взяла своё. Если бы Егор думал только о себе, он, наверное, так и остался бы на романтической стороне, но были еще три жизни, особенно одна, о которой он, еще не отдавая себе в этом отчета, думал всё более нежно. Эти жизни надо было спасать. С этим были согласны обе стороны его раздвоенной натуры.

Энн находилась в эйфории, она не могла сосредоточиться ни на какой посторонней мысли. Как все дороги ведут в Рим, так все её мысли сходились в одну точку: «всё оказалось правдой!». Всё то, что она передумала, переговорила и переделала за последние полгода, всё было направлено к этой цели. И вот она достигнута. Только вот, что теперь со всем этим делать?

Игорь думал о том, как бы ему достать и угробить этих ящеров.

А Казак думал о жене. Как она похоронит его и уедет с заставы на родину, а может останется? Куда ехать-то? Найдет себе здесь кого-нибудь…

Сверху, с верхушки старой ели, этой группой людей любовался старый ворон, альбинос от рождения. Он ни о чем не думал, просто смотрел на людей. Он знал, кому из них не удастся выбраться уже отсюда. И знал, что сколько бы они не рассуждали, изменить ничего не смогут. И чего тут думать? ломать голову зря?

8. Ради любви

Лида не спала всю ночь. Добросовестно пролежала в постели восемь часов, но ни разу даже не закрыла глаза. Сегодня уже седьмой день, как пропал Градов, её Градов, как она считала. И третья ночь, как муж не ночует дома. Когда стало ясно что своими силами с поиском не справиться, он совсем поселился на первой заставе. Что там происходило сейчас, Лида не знала и это мучило её. Мучило её еще и то, что она не сказала никому про тот телефонный звонок, когда Градов был уже там. Может это могло помочь поискам? И вообще, неведение и бездеятельность крайне раздражали её. Она не могла бездействовать, когда любимому человеку нужна помощь, может быть и её помощь. Ей виделось, как она пробирается через лес, проваливается в какие-то ямы, в болота, ветки цепляются за одежду, но она продвигается вперед и, наконец, находит его, Егора. Он весь изранен, в крови, но живой! Она несет его через лес к воде, куда тут же приходит катер, из которого выбегают солдаты в касках и бронежилетах, кладут Егора на носилки и аккуратно поднимают на борт. Она сидит возле носилок на коленях и гладит спекшиеся от крови волосы. А на берегу их встречает второй её любимый человек в парадном генеральском мундире, он отдает честь солдатам, проносящим мимо него носилки, а потом обнимает Лиду, целует и благодарит…

Кто-то может подумать, что грязная изменница не любила мужа? Она его любила и даже очень любила. Но для полной гармонии мира, ей этого было мало, так уж она была устроена. Если бы кто-то мог заглянуть в её внутренне «я», он бы очень удивился и даже может быть ужаснулся бы. Например, она совершенно не любила детей и не хотела их иметь, что для подавляющего большинства женщин выглядело более чем странно, но для неё было естественным и природным (если вы помните одну её интимную подробность – на своих, красивейшей формы, грудях она не имела сосков, как бы от рождения предназначаясь не детям, а только мужчинам). Была у неё и еще одна физиологическая особенность, которая при определенных неполадках с бельем заставляла её возбуждаться прямо во время ходьбы или, скажем, к примеру в танце. В общем, странная женщина, особенно, учитывая её характер, который в минуты строгих суждений о себе, она сама называла блядским. При всем при этом, она искренне любила мужа, блюла насколько это было возможно его честь и оставалась ему верна душой.

На момент их встречи, Лида была в два раза моложе мужа. Ей было 25 лет, а ему – 50. Многие могут подумать, что это был брак по расчету, на самом деле – нет. Этот факт требует пояснений. Дело в том, что Лида рано осталась без отца. Отец тогда не умер, он ушел от семьи, уехал в какой-то провинциальный город и долгое время Лиде ничего не было про него известно. Основная вина за развод, в чем теперь уже Лида не сомневалась, лежала на матери. Работая стоматологом в платной поликлинике, она в одиночку не имела никаких материальных проблем, и держать в мужьях «простого», как тогда говорили, инженера, ей было скучно и не престижно. Правда, многочисленные попытки найти более достойную замену не увенчались успехом. Одним словом, Лида росла без отца, и дальнейшую судьбу его она узнала, когда, по-настоящему, было уже поздно. Увидеть отца живым ей не удалось, её вызвали уже на его похороны.

Как выяснилось, после развода, отец обосновался на крупном оборонном предприятии не так далеко от Москвы. В последние годы советской власти он что-то там изобрел очень важное и нужное, но, как это часто бывает в России приобрел себе лично от этого одни мучения, которые кончились, к счастью, вместе с советской властью – он открыл собственное предприятие и легко внедрил в жизнь своё детище. В результате, отец оставил Лиде весьма солидное наследство. Вторую семью отец не заводил, делиться было не с кем, и Лида, как раз закончив образование, съехала из московской квартиры матери в богатый дом отца. Будучи очень заметной личностью в небольшом городке, она познакомилась с элегантным и в меру таинственным генералом Троцким, бывшем в том городе по своим, военным делам.

Генерал сразу был очарован ослепительно красивой и умной молодой женщиной. Пробыл он тогда в городе гораздо дольше, чем предполагала его командировка. Потом была свадьба. Теперь, я думаю, понятно, что Лидию не интересовало ни положение генеральши, ни, тем более, генеральские деньги. От генерала ей нужно было то, чего она недополучила в детстве. Ей нужен был свой добрый и опытный мужчина, рядом с которым тепло и надежно, то есть как раз то ощущение, что обычно дает девочкам хороший отец. Но и сексуальное обаяние генерала сыграло не последнюю роль, хотя, свободолюбивая Лида, оговорила себе в этой области жизни возможность определенного отступного маневра, даже отразив это во входившем тогда в моду брачном контракте. Адвокат ввел туда дополнительный пункт, в котором говорилось, что супруги не имеют друг к другу претензий по поводу сексуальной неверности.

Егор был первым её любовником после вступления в брак. Не смотря на специально оговоренные условия, Лидия специально к этому не стремилась, ей нужно было этой мерой всего лишь сохранить за собой иллюзию свободы, тем более, что к большинству мужчин оставалась презрительно холодной. Но коса нашла на камень. В её отношении к Егору было что-то роковое, фатальное, она сама не узнавала себя. Если по отношению к генералу она чувствовала себя кошкой, хоть и ласковой, любящей, но гуляющей сама по себе, то с Егором она была свободолюбивой кобылицей, отлученной от табуна, объезженной и готовой везти своего седока куда угодно.

Но любила она обоих, хотя и по-разному, и была уверена, что связь с Егором останется тайной. Это бы, наверное так и было, если бы не трагические события последних дней. Теперь надо всё или, хотя бы частично рассказать Георгию Александровичу (она звала его на «ты», но всегда по имени-отчеству, даже мысленно, исключение составляли лишь самые бурные интимные моменты, когда она позволяла себе назвать его только по имени – Георгий).

Встав с постели и приведя себя в порядок, Лида позвонила мужу и попросила прислать ей машину. Сходив на кухню, распорядилась собрать для мужа предлог поездки – судки с домашней едой. Наскоро собралась и вышла из дома.

Черный джип подлетел с опозданием и не с той стороны, откуда его ждала Лида. Из-за руля пулей вылетел кудрявый шофер и распахнул заднюю дверцу.

– Куда едем, Лидия Алексеевна?

– Опять опаздываете, Петр? Я обещала вам, что еще одно опоздание и я сообщу Георгию Александровичу про ваши делишки?

Она обращалась к шоферам и прислуге исключительно на «вы».

– Лидия Алексеевна, вы женщина исключительной доброты… вы пожалеете бедного хохла, – он уже успел сесть за руль и подобострастно улыбался спереди.

– На первую заставу, к Георгию Александровичу.

– Будет исполнено!

– А что это вы, Петро, все время себя хохлом зовете… фамилия ваша Зинченко? вы украинец?

– Я был бы украинцем, если б жил на Украине… а так, я хохол, меня все так в автошколе звали… до армии, – он понял, что хозяйка уже не сердится, раз «Петро» назвала.

– Когда учились?

– Нет. Я работал инструктором по вождению.

– Инструктором? Вы же еще молоды.

– Дядя устроил… и потом, я не такой уж молодой, мне 24 – Петро глянул в зеркало, но так и не понял, произвел ли впечатление, – Хотел совсем откосить, не получилось.

– Косить от службы не достойно мужчины – вас женщины любить не будут.

– Не… женщины меня любят… особенно в автошколе было хорошо – сейчас же больше девки учатся; одна была откуда-то из Боливии, что ли…

– Хвастаться этим тоже не достойно…

– Не… я не про то, просто случай с ней смешной вышел: она же по-русски еле-еле… приходит, как-то раз на вождение, а меня найти не может; спрашивает у всех: «Где коколя буча, где коколя буча?»

– Ну, и что смешного?

– Не могу дальше говорить – по матерному надо, – Петро при этом изобразил, что ему стыдно.

– Говори уж, я уши прикрою.

– Никто понять её не мог, пока один не догадался, что такое коколя буча: «Хохла она ищет! где, дескать, хохол ебучий?».

Лида засмеялась, но почти сразу опять посерьёзнела, вспомнив куда и зачем едет. Всю оставшуюся дорогу она молчала, не смотря на постоянные попытки водителя её разговорить.

На заставе было непривычно шумно и людно. Посредине футбольного поля стояли два вертолета. Чуть сбоку в палатках расположились, видимо, вертолетчики, здесь же был камуфлированный грузовик с тентом и такой же пятнистый бензовоз. Слева от основного здания, на дороге к озеру видны были большой трейлер с подъемным краном. Огромный кран снимал с трейлера спасательный катер. По всей территории сновали люди в неброской военной и яркой спасательной форме. Когда Лида уже подошла к двери, один из вертолетов с ревом и треском поднялся и ушел в сторону озера. У Лиды заложило уши, поэтому она не слышала, что ей говорил дневальный, но поняла по жестам, что он хочет её проводить и кивнула головой.

Генерал Троцкий сидел один в обшарпанном кабинете начальника заставы. Он был в полной форме и смотрелся немного нелепо в этой убогой обстановке. Дело поправляли только сложные, явно военные, аппараты связи, установленные здесь, видимо временно.

– Лида? Зачем ты здесь?

– Я тебе покушать привезла, домашнего…

Говорить дальше не получилось – в кабинет ввались трое спасателей с каким-то серьезным вопросом и Лиде пришлось пересесть от стола в сторону. Отсюда, из угла Лида любовалась мужем. Он красиво руководил всеми этими людьми. Для решения первого вопроса он вызвал молоденького лейтенанта, судя по всему, заместителя Градова, что-то ему объяснил и куда-то отправил. Заходили еще люди генерал им отвечал сразу и строго или справлялся о чем-то по телефону и потом отвечал. Люди картинно козыряли и удалялись. Лида не вникала в суть переговоров, но, в целом, она поняла, что ничего и никого на озере обнаружить не удается, а недавно прибыли водолазы со своим катером и какими-то приборами и теперь основные поиски будут вестись под водой.

Кроме её обычной невнимательности к деловым вопросам, ей мешало сосредоточиться еще одно обстоятельство – новые трусы оказались как раз того неудобного покроя, который иногда мучил Лиду. Когда она в машине тряслась по грунтовке возле заставы, трусы съехали не туда, куда нужно и теперь задевали её легко возбудимое место. Это настолько не соответствовало серьезности момента, что она сердилась и смущалась одновременно.

Наконец они с мужем опять остались одни. Георгий Александрович перевел на Лиду взгляд еще полный делового напряжения, но осознав, что это его жена и они одни, улыбнулся.

– Так зачем, ты говоришь, приехала?

– Еду тебе привезла, – Лида вернулась к столу.

– Ты что думаешь, я здесь голодный?

– Так, домашнее же… и вообще, повидать тебя – я соскучилась.

– Приятно, приятно… спасибо. И всё?

– Что «и всё»?

– Больше никаких дел у тебя ко мне? – генерал заметил излишнее волнение жены, но не знал, чем его истолковать.

– Есть еще дела… я хотела… я тоже волнуюсь, и хотела узнать, как идут поиски.

– Узнала?

– Да.

– Что-то тебе нужно еще…

– Не мне… я хотела тебе рассказать одну вещь… может это пригодится, – Лида посмотрела на мужа особым взглядом, – Ты, надеюсь, не истолкуешь мои слова превратно…

– И я надеюсь.

– В тот день, когда они уезжали… вечером… я позвонила капитану Градову…

– Ты знакома с Егором?

– Да, мы познакомились случайно в кафе… у Машеньки был день рожденья, ты помнишь?

– Помню.

– Одним словом, я ему позвонила… и мы разговаривали минут пять – он сказал, что они на месте и никаких проблем у них нет, – она открыла сумочку, достала телефон и положила на стол, – Звонок зафиксирован… может на станции дадут эти… как их? координаты.

– Не нужно… убери телефон. Павлов говорил с Градовым на день позже – телефонисты не могут определить точку… и даже станцию приема, а тебе спасибо за… – генерал помедлил, хотел сказать: «За откровенность», и всё же сказал не то, что хотел, – Спасибо за помощь.

– А может они к финнам попали?

– Нет, финны у нас на связи… с их стороны никого нет… Ты как-то странно на меня смотришь.

Супруги помолчали, глядя друг на друга. Лида, действительно, смотрела на мужа слегка блестящими глазами.

– А спишь ты где? Не в казарме надеюсь.

Генерал засмеялся.

– Нет… не в казарме…

– Ну, покажи! Пошли, пошли… показывай.

Минут через двадцать Лида вышла к машине полностью удовлетворенная. Она сделала всё, что могла, а главное, рассказала то, что должна была и усыпила ревность мужа самым надежным способом.

Коварные трусики она спрятала в сумочку.

Добравшись до дома, она почти сразу легла в постель и тут же уснула. Ей снились немцы с автоматами и засученными по локоть рукавами. Она пряталась от них по кустам в лесу, как Женя из фильма про тихие зори.

9. Ахтунг!

Курт Хейнер долго и с удовольствием мыл руки. Жестяной бак с краником казался здесь символом домашнего уюта. Здесь, то ли в русской, то ли в финской Карелии было совсем тихо, и о войне ничего не напоминало. Под Смоленском, откуда он благополучно убыл в связи с тяжелым ранением, такого комфорта не было.

Вообще-то он считал себя счастливчиком, по крайней мере, в эту войну.

Курт служил в вермахте с тридцать девятого. Почти сразу попал в Польшу, но звуки боя слышал только издалека, из второго эшелона. Побывал в Бельгии и Франции. Самым тяжелым воспоминанием того времени была скучнейшая подготовка к параду в Париже, но на сам парад он не попал, даже не знал, состоялся ли он вообще, потому что их дивизию срочно перебросили обратно в Польшу. Тут ему повезло, хоть и не так сильно, как хотелось бы – больше двух месяцев после 22 июня он просидел в военном лагере на переподготовке. Курт не был кадровым военным, служил на инженерной должности при штабе и, собственно, только в это время, как откровение, познал для себя некоторые тонкости военного дела, но числился-то он уже два года во фронтовых условиях. Поэтому, после учебы, получил чин оберлейтенанта и стал настоящим ротным командиром.

Сразу после этого начались его три круга ада. Еще в Польше, наблюдая за поездами с фронта, он перестал верить гебельсовским киноагиткам. Если там всё так хорошо и легко, как показывают в бодрых киножурналах, откуда берется столько раненых? Попав на этот фронт недалеко от Смоленска, он понял откуда. На первом круге, сменив растрепанных на позициях эсесовцев, он, с вверенными ему свеженькими, хорошо одетыми солдатами, получил приказ занять деревню Никольскую (это название до сих пор снилось Курту в ужасных снах). Через три дня дивизию сняли с фронта на переформирование. От роты Хейнера к этому времени осталось пятнадцать человек, вместе с ним и каптенармусом. В Польше им говорили, что идти в атаку против русских легко, потому что у них нет автоматов, а из винтовок они стреляют редко и еще реже попадают. У русских возле деревни Никольская, кроме винтовок, оказалось пять пулеметов и две маленьких пушки.

Второй круг был ничем не легче первого.

А на третьем круге Курту опять повезло. С очередной свежесформированной ротой он занял таки деревню Никольскую, правда, это было километрах в семидесяти восточнее первой. Сначала Курт подумал, что на карте ошибка, перепроверил, оказалось – всё правильно, Никольская. В эту деревню они вошли без боя, вечером. Передовые части стояли на несколько километров дальше, и появилась возможность хорошо отдохнуть – в деревянном доме крепко спится, но на рассвете их поднял грохот близких разрывов. Оказалось, что русские ночью прорвали фронт. Хейнеру всё же хватило времени кое-как организовать оборону перед тем, как появились русские танки. Он знал, что есть такой танк KB, но никогда бы не подумал, что он такой большой и страшный. На въезде в деревню один из этих танков просто раздавил немецкий танк Т-4 и пошел дальше, прямо на него. Курт уже мысленно простился с жизнью, когда произошло чудо: то ли своя, то ли русская артиллерия начала класть снаряды прямо на деревню. Скорей всего это были русские пушки, потому что снаряд попал KB в самое уязвимое место – в заднюю часть башни, и ужасный танк встал, а следующий снаряд отправил Курта в глубокотыловой госпиталь, раздробив ему осколком правую берцовую кость. Разве не удача?

Месяца через полтора, прямо в госпитале Курт Хейнер получил железный крест за уничтожение русского тяжелого танка.

Кость срослась надежно, но, видимо, стала немного короче и, не смотря на хорошее лечение в госпитале и отдых в санатории, хромота так и не прошла. Однако комиссия этой хромоты не заметила и оберлейтенант остался в рядах вермахта, правда, с ограничением по строевой. Вот тут-то где-то в кадрах и вспомнили про его гражданскую специальность, про то, что он по образованию архитектор.

Так вот он и попал сюда руководить десятком деревенских парней в военной форме, производящих ландшафтные работы на секретных объектах вермахта.

Оберлейтенант сполоснул и лицо, потом, зажмурившись, уткнулся в чистое, пахнущее солнцем полотенце. Аккуратно пристроив полотенце обратно на веревочку, он подошел к столу, где уже расположилась его гвардия.

– Хорошего всем аппетита.

– Вам так же, господин оберлейтенант.

Ответили почти хором. Только жополиз Хельмут Кронмайер прогнулся отдельно, он подал начальнику миску с едой, протер вилку с ложкой и положил рядом на салфетку.

– Вам зачтется, Хельмут.

– На том свете… горячими угольками, – вставил свое слово Хайнс Фишер, долговязый немолодой солдат, плотник, с грубым лицом, как будто вырезанным из серого сухостоя, если не топором, то широкой прямой стамеской, – Карл, передай пожалуйста горчицу… ну или, хотя бы, перец.

Солдаты захохотали. Они каждый день смеялись над этой шуткой Хайнса с употреблением разного набора специй, и только Карл Бродерман, толстый большой очкарик, исполнявший по совместительству обязанности повара, относился к этому серьезно. Вот и сейчас он покраснел и, чуть заикаясь, произнес:

– Я вып-просил немного специй в офицерской столовой, но очень мало и всё п-пришлось положить в кастрюлю.

– Чем сегодня кормишь, Карл? – спросил оберлейтенант.

– Бобы со свининой, господин оберлейтенант. Мне кажется, очень в-вкусно.

– Нет, Карл, – опять загнусил Хайнс, – пока ты горчицы не добудешь, я твою стряпню буду есть без всякого удовольствия.

За годы службы Курт не сразу, но полюбил этих простых людей с их грубыми шутками и отсутствием снобизма, присущего почти всем людям, считающим себя утонченными натурами. И сейчас, он не без удовольствия слушал их беззлобную болтовню.

– Карл, ну что это за кофе? Опять морковный? Или это ты так варишь плохо? – это уже Фритц Мейгель решил поиздеваться над толстяком.

Но начальник не дал:

– Ты знаешь, Фритц, последний раз я пил натуральный кофе под Смоленском. На фронте, вообще, прекрасное питание… и порции выбывших на всех делятся. Могу составить тебе протекцию.

– Нет, нет, господин оберлейтенант, – Фритц аж подавился, – я готов пить кофе не только из морковки, даже из жареной крапивы с анисом, лишь бы каждый день видеть Карла и всех остальных за этим столом.

– Не любишь русских? – опять загудел Хайнс.

– Может быть, и люблю, но я их никогда не видел и… честно говоря, видеть не хочу.

– После Сталинграда их мало кто хочет видеть, – серьёзно сказал Хейнер, хотя, как начальник, обязан был прервать этот аполитичный разговор, – А таким деревенщинам с кривыми руками, как вы все тут, лучше и не говорить об этом. Здесь только мы с Хайнсом можем порассуждать о русских танках.

– И о кавалерийских атаках казаков, – добавил Хайнс.

– А покажи русскую саблю, Хайнс, – попросил Гюнтер, рыжий баварец, самый молодой здесь солдат, видно по причине своей молодости питавший слабость к любому оружию.

– Действительно, изобрази казака, Хайнс, ты давно уже не показывал… – присоединился к просьбе Карл.

Со стороны могло показаться, что Карл здесь козел отпущения, что еще чуть-чуть и его затюкают совсем, но это было не так. Карла любили как раз за то, за что и тюкали – за его неистребимое добродушие, которое этими шутками каждый раз как бы проверялось на прочность. И Карл понимал это, и ни на кого не обижался, особенно на Хайнса, с которым, на самом деле, они были большими друзьями.

Протекция Карла возымела свое. Хайнс встал и удалился в небольшой деревянный домик, в котором солдаты были размещены на жительство. В прежние времена здесь наверное жил поп или монахи, служившие свои молебны в небольшой деревянной церковке или, может быть, часовне, возвышавшейся рядом.

– А что там сделали эсесовцы под этой кирхой, господин оберлейтенант? – спросил любопытный и шустрый рыжий баварец.

– Всё, что вам положено знать об этом объекте, вы уже знаете, – строго ответил Хейнер, потому что всем вольностям в разговорах бывает предел и пора уже была это показать, – Нас не касается, что здесь делалось не нами. Наше дело привести всё в первозданный вид, чтобы никто потом не понял, что здесь производились какие бы то ни было работы. А вам, Гюнтер, если вы не хотите провести свою молодость в концлагере, советую укоротить язык.

– Иначе, в Гестапо укоротят, – поддакнул Хельмут Кронмайер.

Остальные тоже были не прочь поучить молодого жить, но тут появился Хайнс. Вывернув пилотку наизнанку, он соорудил на голове нечто, напоминающее русскую папаху. На поясе у него висела настоящая казачья шашка. Скроив злобную рожу, он стал приближаться к столу.

– Похож я на казака, господин оберлейтенант?

– Похож… настоящий житель деревни Никольская! У них все деревни называются «Никольская», – это Хейнер добавил уже для остальных, в его транскрипции это прозвучало как: «Нихь кёльская».

Хайнс уже не слушал, опять сделав каменную физиономию и оскалив зубы, он вытащил шашку из ножен и стал вращать ей над головой. Одновременно, он начал выделывать ногами мелкие па, подпевая своим скрипучим голосом без слов что-то одновременно напоминающее русскую «Катюшу» и «Дойчланд, Дойчланд юбер алее». Танец длился не очень долго. Под конец, помахав шашкой во все стороны, Хайнс мастерски воткнул её в пенек и резко присел на одно колено, одновременно разведя руки в стороны. Зрители отдали должное артисту громкими аплодисментами, за которыми почти никто не расслышал хлопок со стороны леса, но все увидели круглую зеленую железяку прилетевшую прямо в кастрюлю с остатками бобовой похлебки.

Хейнер первым понял, что эта железяка есть ни что иное, как русская граната и как это часто бывает в случаях смертельной опасности, время для него потекло гораздо медленнее. Он успел крикнуть «Ахтунг!» и даже: «Ложись! Граната!» и тут же нырнуть под стол. Уже лежа, он почувствовал взрыв.

В избе спать никто не захотел. Все остались у костра. Игорь настоял на том, что первым дежурить останется он потому, что спать совсем не хочет (или не может). О том чтобы спать всем сразу не могло быть и речи.

Странная это ночь, когда совсем светло. Солнце лишь ненадолго прячется за деревьями, но темней от этого не становится. Чтобы уснуть Энн легла на живот и уткнулась в маленькую надувную подушку.

Казак захрапел мгновенно. Он был из тех людей, что могут засыпать при первой же возможности. Жаворонок, одно слово.

Егор ворочался минут пятнадцать, но тоже заснул, что называется провалился в сон и сразу увидел себя сидящим за столом у камина. На столе в потемневшем от времени подсвечнике горели три толстых свечи, Из пиалки с только что налитым чаем шел душистый пар. Между пиалкой и вазой с баранками стояла розетка с вишнёвым вареньем и маленькой серебряной ложечкой. За столом, напротив Егора, сидел Учитель. Стоячий воротник черной шелковой рубашки без галстука или бабочки, с расстегнутой верхней пуговицей, отогнутыми крылышками ложился на серый фрак. Глаза Учителя смеялись.

– Ну что? вернулся? Можно продолжать? Ты не беспокойся, меня это нисколько не напрягает.

– А я разве уходил?

– Да нет, считай, что нет. Ты пей чай и ешь своё любимое варенье с баранками, а я буду говорить. Так вот я и говорю: мы сами выбираем себе путь и должны пройти его до конца…

Они еще долго разговаривали, но пересказывать этот разговор бесполезно – Егор всё равно его забыл, как только проснулся.

Егор опять, как и вчера, не хотел вставать и даже просыпаться. Что-то очень приятное опять ускользало от него вместе со сном, но сразу поднялся, увидев, что Игоря нет у костра. Почему-то сразу стало ясно, что тот не в кустики отошел. Егор подождал маленько, потом, всё-таки, пришлось будить остальных.

На берегу никаких следов не обнаружили. Рассудили, что, если бы, кто-то напал на лагерь, одним Игорем дело бы не ограничилось, да и был бы хоть какой шум, возня. Значит, Игорь ушел сам, причем, ушел с автоматом. Искать его нужно на острове.

Оставлять Энн одну не решились. Это, конечно, замедлило продвижение по лесу, но так было спокойней. Егор сначала поискал следов вокруг лагеря, но ничего не заметил – была бы роса, было проще. Единственное место, где могли остаться явственные следы – на песчаном плёсе, туда он и направился. Егор осторожно шёл впереди, за ним Энн, замыкал прапорщик с гранатой в руке.

На плесе следов тоже не оказалось. Игорь здесь не был. Осталось только одно – обойти остров и вернуться к лагерю. У протоки Егор опять тщательно осмотрел тот берег и уже собирался тронуться дальше, когда стой стороны приглушенный лесом и расстоянием раздался хлопок гранаты и три одиночных выстрела. И всё стихло. Больше ничего слышно не было.

– Казак! – громким шепотом позвал Егор, – На ту сторону, быстро, но осторожно… я прикрою отсюда.

Он прилег за небольшой камень, выставив автомат вперед. Энн лежала рядом с ним. Казак, действительно, осторожно, но быстро перебрался по камням на ту сторону, скрылся в кустах и махнул рукой Егору.

– Вот что, девочка моя… – он показал ей яму от упавшей сосны, – Прячься здесь и не выходи… ни под каким видом, пока мы не вернемся.

– Может, я с вами?

– Нет, нельзя. Уже нельзя. Останься живой до нашего прихода, очень тебя прошу! – Егор обнял маленькую Энн левой рукой, правой перекрестил и потом еще поцеловал куда-то в глаз. Хотел в лоб, но сообразил, что в лоб покойников целуют, а ниже глаз опуститься губами то ли постеснялся, то ли не успел. Он подтолкнул Энн к яме, сразу схватил свой автомат, перепрыгнул гряду и побежал на ту сторону протоки прямо по воде.

Энн осталась одна в этом лесу, в этой стране, на этой земле. На самом деле, непонятно, где она осталась заброшенной то ли в пространстве, то ли во времени. Сказать, что ей было страшно, значит, ничего не сказать, но она нашла в себе мужество не лезть сразу в прятаться в яму. Она осталась лежать за камушком, чтобы видеть, что происходит с той стороны.

Егор с прапорщиком передвигались по неровной почве карельского леса довольно быстро и совсем не шумно – привычка. Почувствовав запах кухонного дыма, они совсем почти превратились в тени. Очень быстро им открылась поляна со стоящей на ней небольшой церковкой. Никакой церковки здесь быть не должно было, но это еще полбеды, совсем уж нереальными были немцы в форме вермахта времен Второй мировой войны, совсем такие, как в кино, в коротеньких сапогах и с засученными по локоть рукавами.

Игорь так и сидел на пенёчке возле костра, думая всё ту же думу. Все уже заснули. Прошел уже час или два, а может больше. Он изредка подбрасывал в костер сухие порубленные ветки. Компьютер со своими датчиками не подавал признаков жизни. Игорь, не смотря на задумчивость, был готов прореагировать на опасность. Автомат был прислонен к бревну у его ног.

Странный звук вывел его из задумчивости сразу. Игорь как раз в это время решил, что добраться до ящеров ему и даже всем вместе вряд ли удастся, но можно убить хоть одного члена шайки – белого ворона. В его причастности к убийствам Игорь уже не сомневался. Звук повторился. Игорь повернул голову на этот звук и увидел своего врага. Тот приплясывал на толстой ветке сосны метрах в пятнадцати от него. Игорь схватил автомат, медленно поднял его и прицелился.

Ворон курлыкнул еще раз, снялся и полетел, прячась за ствол сосны. Выстрелить в него было невозможно. Потом опять сел на виду, но уже далеко.

Игорь, прячась за кустами, стал подбираться ближе, но, как только он опять поднял оружие, ворон опять повторил манёвр. Охотничья страсть и жажда мести повлекли Игоря всё дальше и дальше в лес. О том, что он не предупредил никого о своём уходе, Игорь вспомнил только возле протоки, но проклятый ворон маячил уже на той стороне – не возвращаться же теперь? Игорь, неумело перепрыгивая по камням, перебрался на ту сторону и опять углубился в лес.

Вскоре он потерял птицу из вида, но ему казалось, что он знает направление поиска и он продвигался вперед, пока не наткнулся на поляну. Игорь осторожно раздвинул кусты и сразу забыл о вороне, верней поменял своё мнение о нём на диаметрально противоположное. Ворон привел его к настоящим врагам, к настоящим убийцам его жены. В каких-то двадцати-тридцати шагах от него за столом сидели и гоготали немцы, настоящие фашисты. Один из них, здоровенный детина со страшной рожей кривлялся, размахивая саблей – той самой саблей, которой была убита Ольга. Познаний Игоря в немецком языке не хватало, чтобы понять о чем они говорят. Но, что тут понимать? и так всё ясно.

Игорь долго не думал, он знал, что должен сделать. Одна из вчерашних гранат по-прежнему лежала у него в кармане. Он переложил автомат в левую руку, правой рукой достал из кармана гранату, прижал ладонью скобу и зубами вытащил кольцо.

Ждать дальше не имело смысла – немец воткнул саблю в пень и собрался уходить. Игорь бросил гранату, дождался взрыва, прячась за стволом дерева, потом шагнул вперед, поднял автомат и нажал на спуск.

На удивление, ничего от этого не произошло, автомат молчал. Игорь дернул затвор, но тот уперся во что-то. Если б в его распоряжении была бы еще секунда-другая, он бы понял, что не передвинул предохранитель, но этого времени не было. Откуда-то из-под стола раздались выстрелы. Игорь почувствовал тяжелый удар в живот, поляна закрутилась у него перед глазами, и он потерял сознание.

10. Месть

Оберлейтенант сразу после взрыва инстинктивно вытащил Парабеллум из кобуры, вытянул его вперед и, не глядя, три раза выстрелил в сторону кустов, в которых еще в полете успел заметить какое-то шевеление.

После этого он снова спрятался за бревенчатым основанием стола. Некоторое время было тихо, потом раздался голос Хайнса:

– Он один был.

Оберлейтенант оглянулся. Хайнс стоял рядом с винтовкой, нацеленной в кусты. Когда-то успел сбегать за оружием. Курт Хейнер встал, оправил мундир и, держа наготове пистолет, прихрамывая пошел к кустам. Хайнс шел рядом.

На краю поляны лежал человек совсем не похожий на обычного русского.

– В камуфляже… разведчик, наверное, – сказал Хайнс. Он уже завладел автоматом Игоря, – Ты смотри какая штука, это же тяжелый автомат, я еще таких не видел.

– Не трогайте ничего Хайнс, – запоздало распорядился Хейнер, – Нужно передать всё эсэсовцам… надо их вызвать.

– Сами сейчас приедут – шуму много было, – сказав это Хайнс с сожалением положил чудо-оружие на место, рядом с телом русского.

Потихоньку стали подтягиваться остальные, они молча столпились возле лежащего русского. Два человека остались лежать возле стола. Фритц Мегйгель был ближе всех к взрыву, он получил несколько осколков в грудь и в живот, он еще дышал с хрипом, но всё слабее с каждым вздохом, а толстый повар Карл был убит наповал. Один единственный осколок попал ему в глаз. Крови было немного, она смешалась с вытекшим глазом и уже начинала свертываться комками и подсыхать. Зрелище не из приятных. Еще неприятней было смотреть на Хайнса. Он склонился над Карлом и плакал. Странно и страшно было видеть слёзы на этом деревянном лице и перекошенный страданием рот, рывками хватающий воздух.

Вдруг, бросив карабин, Хайнс побежал в домик, взял там веревку и бегом вернулся обратно, перекинул конец через толстый сук сосны и начал вязать петлю. Первым опомнился оберлейтенант.

– Вы что Хайнс… назад! Не сметь!

– Он убил Карла! – Хайнс повернул своё перекошенное лицо к оберлейтенанту, глаза его были совсем бессмысленными, – Я повешу эту скотину!

– Успокойтесь Хайнс – русский мертв… уведите его! – это он скомандовал оставшимся солдатам. Те подхватились и окружили Хайнса, двое взяли его под руки остальные пятеро толпились вокруг. Хайнс что-то кричал и пытался вырваться. Оберлейтенант смотрел на эту бессмыслицу со стороны.

В это время Егор с Казаком уже были на месте. Они наблюдали из кусточка за происходящим. Игорь лежал совсем рядом с ними, а немцы отошли уже метров на двадцать. Момент для атаки был самый удобный. Прапорщик прошептал Егору:

– Они его вешать собираются – тянуть нельзя.

– Вижу… гранату бросай между офицером и группой… и сразу к автомату, видишь, где он?… пока я стреляю они не чухнутся. Готов? Давай!

Граната еще не взорвалась, когда Егор короткой очередью уже положил офицера и перевел огонь на группу солдат. Тридцать пуль улетели быстро. Егор перевернул магазин, но стрелять уже не пришлось. Казак добил последнего шевельнувшегося немца и опять настала тишина.

Прапорщик переложил Игоря на спину и пощупал шею.

– Он жив! Надо его забирать и уходить от греха. Шуму-то наделали…

– Сейчас, погоди… – Егор непонятно зачем обежал и осмотрел поляну, потом вернулся к своим, – Десять солдат, один офицер, документы его я забрал…

– Зачем?

– Не знаю – привычка. Непонятно, что они здесь делают. Почти без оружия.

– Уходим… слышишь? мотоцикл по-моему – Казак уже взвалил на плечо Игоря и скрылся в кустах.

Егор поспешил за ним, но все же они опоздали. Выскочившие на поляну со стороны дороги, два пеших эсесовца успели их заметить. Они показали направление пулеметчику, с появившегося через минуту мотоцикла, и тот дал длинную очередь по кустам. С кустов и деревьев посыпались срезанные пулями ветки. Из подошедшей за мотоциклом тентованной машины уже выпрыгивали солдаты в черной форме и строились рядом с бортом. Из кабины появился офицер.

– Форвартс, – скомандовал он, показав рукой туда, куда указывали уже двое солдат, прибежавших первыми, и не спеша двинулся за цепью.

Прапорщик Казак с Игорем на плече бежал, насколько мог быстро. За ним, с остановками, оглядываясь, перебегал Егор. Первая очередь из пулемета была громкой, но совсем не опасной. Казак засмеялся.

– Шмайсер. Прямо как в кино!

– Будет тебе сейчас кино! Отдохни, давай я понесу.

– Я сам, – ответил Казак и побежал дальше.

Тяжелого звука Шмайсера больше слышно не было, но скоро по лесу зататакали автоматы. На удивление быстро они приближались. Совсем рядом стали посвистывать и шипеть пули иногда громко стукаясь в стволы деревьев. Но протока уже вот она. Егор дал ответную очередь, чтобы попугать преследователей.

– Не надо, командир… беги лучше первым… и прикрой на случай чего, – прапорщик уже дышал тяжело.

Автоматные очереди притихли, и стало слышно чеканную немецкую речь – видно командир засек направление по звуку и корректировал своих солдат. Егор быстро пересек протоку и упал за естественным бруствером из камней. Прапорщик в это время только входил в воду. Из леса послышался взлай собаки и сразу после него десяток автоматов одновременно возобновили огонь.

Казак добежал, только один раз споткнувшись в воде.

– Ну, всё… дальше бежать некуда… здесь надо… – он положил Игоря и пригнул к земле поднявшуюся было в рост Энн, – Сидите тут тихо, – а сам вернулся к Егору и лег рядом, приготовив автомат к бою.

Первой из леса показалась черно-желтая собака на длинном поводке, и сразу замелькали между деревьями черные фигуры. Егор с Казаком начали бить по ним короткими очередями, но толку из этого не получилось. Эсесовцы продолжали бежать вперед, не обращая внимания на огонь.

Ни один солдат не упал. Дальше пошло еще чуднее. Первой исчезла собака на самой середине протоки. У бежавшего за ней проводника ремень поводка в руке становился всё короче, пока не исчез вместе с рукой и с самим проводником. Потом стали исчезать автоматчики и тоже на самой средине.

– Барьер! – это Энн подтянулась на боевую позицию.

– Что? – Егор хотел обругать Энн за то, что она вылезла под огонь, но уже понял, что никакого огня не будет и засмеялся.

– Временной барьер! – продолжала Энн, – они остаются там, в сороковых годах.

– Они там, а мы здесь, – поддержал разговор Казак и тоже засмеялся.

– Хотелось бы только знать, где это здесь? – Егор уже отложил ненужный больше автомат и перевернулся на спину.

– Узнаем, обязательно узнаем, я в этом уверена.

– Смотри – козёл, даже пистолет из кобуры не достал, – Казак чуть не сматерился, но вовремя вспомнил о присутствии Энн, – Прогуляться вышел по лесу.

Эсесовский офицер задумчиво стоял у воды, покачиваясь с носка на пятку, потом согнал складки на мундире под ремень, поправил фуражку и осторожно ступил на первый камень, легко перепрыгнул на второй, на третий и исчез вместе с остальными.

Прапорщик Казак, не смотря на предложения помощи со стороны Егора, в одиночку донес Игоря до лагеря и положил на подстеленный Анной спальник возле костровища. Отошел в кусты, где его вырвало кровью с черными комками. Этого бы никто не заметил, но он неаккуратно вытерся – губы были чистыми, хотя и с синевой, но на небритом подбородке остались следы крови. Когда он, слегка покачиваясь, пришел обратно, Егор сразу это заметил.

– Ты же ранен! Почему молчал? Игоря тащил сам… как ребёнок упрямый.

– Всё нормально, командир.

– Где рана?

– Где надо, там и рана… на протоке меня зацепило… на самой середине.

– В спине? Снимай куртку, быстро… обработать же надо!

– Не надо, – Казак, садясь на песок, на секунду потерял сознание, но тут же выправился, – не надо, Егор – бесполезно. Игоря лучше перевяжите, он может и выживет. Должен выжить! Он стонал по дороге.

– Почему не надо? ты что?…

– Не шуми, командир, обработайте рану Игорю, потом придете ко мне. Я полежу пока… отдохну, – и улегся на бок, и закрыл глаза.

Пулевая пробоина была у Игоря в правой части живота. Выходного отверстия не было. Что они с Энн могли сделать?

Они промыли рану, напшикали чего-то баллончиком из американской аптечки и наложили тампон под пластырь. Егор еще вколол ему обезболивающее и антибиотик. Игорь не очнулся, но задышал ровнее, как спокойно спящий человек.

Казак, когда подошли к нему, то ли спал, то ли был без сознания, но когда попробовали снять с него куртку, он тут же очнулся.

– Не надо.

– Опять – не надо?

– Как Игорь?

– Живой, – ответил Егор, – вроде, спит.

– Ну, и хорошо… и Аня здесь… посидите около меня, только под голову подложите что-нибудь, – Казак слабел прямо на глазах.

Энн сбегала в палатку и принесла легкий спальник, Егор скрутил его и подсунул под голову прапорщику.

– Вот, хорошо, – Казак вытянулся и сложил руки на груди.

– Давай, всё-таки, обработаем твою рану.

– Нет… бесполезно это… ты же операцию мне не сделаешь, а это… – он безнадежно махнул рукой, – Вы помните, когда Ольгу с Виктором поминали, – Казаку сейчас казалось, что это было уже очень давно, – Я тогда сказал вам, что нас всех потихоньку перебьют, а вы меня… посмеялись надо мной…

– Никто над тобой не смеялся.

– Может и не смеялись, но подумали, что я свихнулся… а я сейчас уверен… уверен, что нам дали умереть, как мы хотим… хотели. Мишкин мечтал взять медведя, не знаю про Ольгу, но я… у меня заноза в сердце сидела. Дайте попить, у нас там чай холодный должен быть…

Прапорщика напоили чаем.

– Может ты есть хочешь? а? Сережа, может, поешь?

– Нет, – прапорщик улыбнулся. Очень редко командир называл его по имени, – Нет, только пить – внутри жжет всё. Так вот, что я говорю-то: помнишь Егор, тогда в горах, я Кешу Самохина из боя выносил?

– Помню. Умер он у тебя на руках.

– Нет… не знаю я, когда он умер… бросил я его… испугался, что с ним не успею уйти. Всю жизнь потом мучаюсь… сколько лет уже…

– Не ври. Мы нашли его в двух шагах от тебя.

Прапорщик немного помолчал и продолжил:

– Я не мог сегодня Игоря бросить… еще раз… я должен был принести его сюда.

– Ты и принес…

– Не перебивай, а то, не успею сказать, что хотел. Всё, что здесь происходит не случайно, совсем не случайно. Я это сразу почувствовал… а сегодня, когда через протоку шел, загадал – перейду за камни, значит, я не прав. Не перешел. Получается, одного двух шагов не хватило… всего-то… ну, и пусть, значит – судьба. От судьбы не уйдешь.

Казак на минуту закрыл глаза, отдыхая. Егор и Энн тоже сидели молча. Прапорщик заговорил снова:

– Не знаю, как это объяснить, но я почувствовал, что умираю еще в воде, тогда еще… после удара лодки… даже не умираю, а уже мертвый. Мы здесь, как на том свете… и почему-то нужно умирать еще раз… странно. Но я доволен… я ухожу отсюда счастливым. Подарок судьбы…

Вдруг он беспокойно приподнял голову.

– Если вы вернетесь отсюда, Тамару не забудьте… она переживать будет обо мне, помогите ей…

– Мог бы этого не говорить.

– Знаю. Успокойте её, скажите, что у меня всё хорошо, ушел, дескать Млечным Путем…

Прапорщик засмеялся, но смех его тут же перешел в кашель. Изо рта опять показалась кровь. Он выплюнул её, вытер губы рукавом и вздохнул.

– Давай споем напоследок, командир.

Егор даже не нашелся, что ответить, промолчал.

– Нет, правда… у меня сегодня весь день на языке вертится. Если я заболею… ну, давай же, Егор, без тебя я не смогу в голос…

Егор подхватил, как-то коряво, как будто и не пел никогда:

Если я заболею, к врачам обращаться не стану.

Обращусь я к друзьям, не сочтите, что это в бреду:

«Постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом,

В изголовье поставьте упавшую с неба звезду.

Порошков или капель, ребята, не надо.

Пусть в стакане граненом всегда мне сияют лучи.

Жарким ветром пустынь, серебром водопада,

Вот чем надо лечить… вот чем надо лечить»!

Егор выправился почти сразу, и два голоса теперь звучали уверенно и тревожно звенящей терцией. Мужчины были удивительно серьёзны, будто делали какое-то важное своё мужское дело. Энн, с самого начала, молча наблюдала за ними, ей нечего было сказать им. Она просто сидела рядом. Из её глаз потихоньку сочились слезы, медленно стекали вниз по проложенным на щеках бороздкам и капали на одежду. Энн не вытирала их и даже не чувствовала. Ей казалось, что никогда в жизни она не слышала ничего поэтичней этой песни.

От морей и от гор, тянет свежестью, веет веками.

Как увидишь, почувствуешь – вечно ребята живём.

Не облатками путь мой измерен, а облаками;

Не глухим коридором уйду я, а Млечным Путём.

Когда песня стихла, Энн закрыла лицо руками и заплакала уже в голос.

– Не надо плакать. Смерть это не… – что хотел сказать про смерть прапорщик Казак, так и осталось неизвестным. Это были его последние слова.

11. Экспедиция в одну сторону

Тимоша Ватунин или, как он теперь значился в официальных бумагах Тимо Ваттанен сидел в небольшой изолированной комнате бревенчатого дома за небольшим дощатым столом. На столе, перед ним, стояла большая круглая сводчатая клетка для крупных попугаев, но в ней сидел не попугай, а совсем белый ворон-альбинос Тихон.

Когда Тимошу поперли из Московского университета, верней он сам сбежал, опасаясь ареста за революционную деятельность, он некоторое время отсиживался у знакомой проститутки на Трубе. За небольшую плату в его распоряжении была комната в доме, куда полиция по взаимному соглашению сторон не совалась. У этого жилища имелся один крупный недостаток – по ночам было слишком шумно. Звуки граммофона, мужской хохот и взвизгивания дам не давали спать совершенно. Дом затихал только к утру, а ночью Тимофей нарезал большие круги вокруг дома, прогуливаясь по притихшим бульварам, в чем была своя прелесть, конечно.

Было это чуть больше года назад. Суды над революционерами и военными были в самом разгаре. Множество людей сидели в тюрьмах и ждали смертных приговоров. Особенной революционной вины за Тимофеем не было – разговоры одни. Максимум, что ему грозило это высылка из Москвы, но мало ли что ему захотят припаять дополнительно? Никому не охота получить на шею «столыпинский галстук». Береженого бог бережет.

Просыпался он здорово за полдень. Особой необходимости выходить из дому днем не было – чай, еду и вино подавали в комнату по первому требованию, но иногда он ходил на Сухаревку, встречаться с друзьями. На этой самой Сухаревке он и приобрел говорящего ворона за три рубля вместе с клеткой. Зачем, он и сам не знал. Наваждение нашло.

Эта покупка поменяла весь дальнейший ход его жизни.

Звали ворона Тихон, он сам себя так называл. На рынке, глядя прямо в глаза Тимофею, ворон сообщил:

– Тихон хороший… Тихон кушать хочет.

Ворон произнес это грудным голосом с каким-то особым музыкальным тембром. Ни один попугай такими модуляциями не владеет – попугаи разговаривают как несмазанные петли у дверей. Ворон – совсем другое дело, в сравнении с попугаем, его голос, как симфонический оркестр против водосточной трубы. Ворон это знал и смотрел на реакцию людей соответственно.

Не смотря на экстремистские речи в университете, Тимоша Ватунин был очень добрым молодым человеком. Ему сразу стало жалко птицу. В клетке было немного воды, но ничего съестного не наблюдалось. Этот пацан, просивший за ворона пять рублей, кормить его явно не собирался. Тимофей взял у него клетку с вороном и протянул трешку, потому что на Сухаревке нельзя было не торговаться. Однако пацан торговаться не стал, схватил трешку и сразу куда-то исчез.

Добравшись до своей временной квартиры, Тимофей, приспособив клетку на столе, открыл её и покрошил, оставшийся от завтрака бутерброд с колбасой.

– Любишь колбасу, Тихон?

Тихон сначала, молча, повернув голову набок, наблюдал за манипуляциями Тимофея, потом заговорил:

– Того, что я люблю, у тебя сейчас нет. Я люблю омаров в белом соусе, гусиную печенку французскую… ну, и много еще чего…

Если б комната была побольше, Тимофей сел бы прямо на пол, но здесь, сделав шаг назад, он споткнулся и плюхнулся на кровать, сразу зазвеневшую пружинами, и так и остался сидеть с открытым ртом и выпученными глазами.

А ворон, прогуливаясь влево-вправо по жердочке, продолжал вещать:

– Но я привык разделять пищу с друзьями. Что ты будешь есть, то и я, – он даже вздохнул слегка, – И легко обойдусь без омаров и фуагра. Ты же за меня последний трёшник отдал? – пауза затянулась, ворон перескочил в проем открытой дверцы клетки и продолжил – Однако, это не вежливо, Тимофей, мы же беседуем. Закрой рот и ответь, что-нибудь!

– Но… откуда вы знаете моё имя?

– Нет, нет, нет, так не пойдет. Обращаться к ворону на вы, просто смешно. А мне выкать мальчишке, который в четыре раза младше меня тоже… неприлично, я бы сказал. Так что без всяких брудершафтов сразу перейдем на «ты» и дело с концом.

Любые самые удивительные и необычные явления в жизни остаются таковыми недолго. С ними сживаешься, привыкаешь и перестаешь выделять из общего ряда событий. Тимофей Ватунин тоже быстро привык к своему новому другу.

Миллионы людей живут на свете, имея единственного друга в лице любимой собаки или кошки. Эти люди, возвращаясь домой вечером, после работы, мило беседуют со своими друзьями, хотя те и не произносят в ответ ни слова. На самом деле они многое, что могли бы рассказать, если б мы понимали их. Люди думают – бог животным речи не дал. Это от гордыни человеческой. Все животные понимают друг друга без слов. Это нам бог не дал понимать, что они хотят сказать.

Тимофею повезло больше. Его новый друг говорил по-человечески и не только по-русски. Он слабо владел латынью, древнегреческим и арамейским языками, но на живых языках говорил свободно. Тихон почти сразу начал учить Тимофея английскому, говорил – в будущем пригодится.

Кроме того, он заставил Тимофея накупить книг по геологии, биологии и физике, а потом долго рассказывал ему вечерами о карстовых образованиях и обитателях пещер. Но это уже было, когда они переехали за город, за Тверскую заставу, в небольшой поселок сразу за Ходынским полем.

В жизни как-то всё образовалось само собой. Появились новые друзья и средства для существования. Основной доход приносили переводы с английского. Сначала переводил по большей части Тихон, но потом и Тимофей подтянулся. Тихон получил свою любимую гусиную печенку, но от омаров отказался, сказав, что пошутил. Вместо омаров он с большим удовольствием расклевывал астраханскую воблу, но при этом просил наливать ему немножко пива. Предпочитал портер из витых высоких бутылок.

Об источниках своих необычайных познаний Тихон молчал и не позволял распространяться о них никому постороннему, даже новым друзьям, замечательнейшим людям, по мнению Тимофея. Умным и всезнающим Тихон был только с Тимофеем. Как только приближался кто-либо посторонний, он тут же начинал тупить, закатывал глаза и повторял, что Тихон хороший и есть хочет или вообще замолкал. А рассказать, кому бы то ни было, о способностях Тихона просто так, без подтверждений с его стороны, было уж совсем невозможно. Тимофей тоже отнюдь не был глупым, он понимал – за сумасшедшего примут.

Как оформилась идея этой экспедиции в Карелию, Тимофей точно не помнил. Тихон много рассказывал ему всяких небылиц из прошлой своей жизни, в частности, как-то он ненароком вспомнил про одного непризнанного ученого, который якобы рассчитал с точностью до дня появление в одном из карельских карстовых озер настоящих живых ихтиозавров. Тимофей не зря прочитал массу ученых книг, он понял вполне мысль Тихона или того неизвестного ученого. И получилось, будто бы сам Тимофей стал инициатором этой экспедиции.

Денег особо много не надо было, но друзья помогли, и Тимоша экипировался по полной программе. Он купил два компактных фотоаппарата, сейсмографы, барометры и еще кое-какие научные приборы, оружие и продовольствие, нанял трех помощников. Но главное, в чем помогли друзья – они снабдили Тимошу липовым, но настоящим паспортом, по которому он стал финном Тимо Ваттаненом; а также серьёзной академической бумагой, по которой местные власти должны были этому Ваттанену оказывать всяческое содействие.

Трем-четырем десяткам финских слов Тимошу научил Тихон. Тягучий финский акцент Тимофей легко освоил еще в Москве. Но особо, даже чрезвычайно ценной оказалась академическая бумага, без неё экспедиции не удалось бы пересечь границу. Финляндия, хоть и входила в Российскую империю, но граница с ней была «на замке». За неделю до приезда сюда Тимофея, русский пограничник застрелил двух финнов при нелегальном переходе границы, и это было в порядке вещей.

И вот теперь этот Ваттанен, двадцати пяти лет от роду, натуральный блондин с голубыми глазами, вполне сошедший за финна на всех предварительных этапах путешествия сидел за столом в бревенчатом доме на окраине маленького финского городка и смотрел в глаза своему пернатому другу Тихону.

Тихон средним когтем правой лапы почесал у себя за ухом и спросил:

– Ну, и что? Так и будем сидеть в этой финской дыре до скончания века?

– Так ведь не позволяют дальше-то ехать.

– А нужно дать.

– Что?

– Как что? Баранчика в бумажке, – Тихон от возмущения затопал лапами по перекладине.

– Так ведь, он не просит. Он говорит, что запрос надо в Петербург посылать и ждать подтверждения. А вдруг он обидится, если дашь-то?

– Обидится, если не дашь.

– Да и сколько дать? непонятно.

– Сколько? – Тихон задумался, – штук пять красненьких надо в конверт положить.

– Да это ж… – Тимофей аж захлебнулся от возмущения.

– А ты думал… здесь тебе не Персия. Там куда не приди, сразу говорят, сколько платить… и берут недорого, а здесь Россия… каждой сошке покочевряжиться нужно. Эх, погубит Россию коррупция, – последнее слово Тихон произнес особенно раскатисто и замолчал, глядя на Тимофея одним глазом.

Жандармский ротмистр Подъегорский Адам Селиверстович стоически переживал свою ссылку из Петербурга в этот никчемный финский городишко. Расходы здесь, конечно не те, что в Питере, но и доходов – раз, два и обчелся. Мятые рубли и трешки от городовых он вообще к доходам не причислял. Да и главное не доходы, главное выбраться отсюда поскорей. Революционэра бы прихватить, да где ж его возьмешь в этом захолустье, одни сонные крестьяне да лавочники. Вчерашний студент его развеселил, бумага у него от Академии. Смех, да и только. А с ним трое мужиков – академики сиволапые, мать их… и вооружены до зубов. А откуда известно, что за мысли у них? Ученый, тоже мне… а не понимает того, что здесь ротмистр Подъегорский царь и бог… и Академия наук. Как там Цезарь-то говорил? Лучше быть первым в деревне?

Ротмистр в это время сидел за широким столом под портретом императора у себя в кабинете и любовно чистил ногти на холёных руках. «А что, – думал он, – пошлю запрос прямо в третье отделение, подозреваю, мол, странный тип… а не террорист ли? За лишнюю бдительность не осудят, да еще, может, вспомнят про раба божьего, да и вызовут обратно.

Жалко, конечно студентишку, но и он понимать должен… зашел бы как человек, положил бы в бумаги четвертной билетик, ну, или там тридцаточку. Больше вряд ли… студент он и есть студент, хотя… от Академии наук! и сороковник мог бы положить, скотина он эдакая». Ротмистр уже всерьёз начинал злиться на Тимофея, когда в дверь постучали. Ротмистр быстро убрал маникюрный прибор и склонился над бумагами.

В кабинет вошел тот самый, вчерашний. Ротмистр видел его боковым зрением.

– Здравствуйте, Адам Селиверстович.

– Подождите, сейчас закончу, – пробурчал ротмистр, не здороваясь и не предлагая сесть. Пусть почувствует своё место.

– Я вот тут… бумаги дополнительные… вчера забыл про них, – промямлил Тимоша, слегка растягивая слова на финский манер.

Жандарм тут же поднял голову и протянул руку. Он уже на ощупь понял, что лежит в конверте, но, опуская конверт в ящик стола, слегка приоткрыл его и убедился – пятьдесят целковых, это ж совсем другое дело.

– Здравствуйте, Тимофей Иванович, а я вас ждал-с, – он встал и, сладко улыбаясь, пожал руку дорогому посетителю, – Я вчера еще связался по телеграфу с Петербургом и решил ваш вопрос. Вы можете прямо сейчас пройти к письмоводителю и получить подорожный лист.

Никаких препятствий по пути к озеру Подкаменное или Кивиаллаярви, как его называли по-фински, у экспедиции больше не было.

Двигались эшелоном из трех повозок. Шустрый остроносый мужик Яков вел первую двуконную фуру, крытую брезентом. На второй точно такой же ехали Прохор с Иваном. Все трое были тверские мужики, нанятые еще в Москве из строительной артели. Старшим был у них Яков.

Замыкал экспедицию Тимофей на двуколке, купленной уже здесь в Финляндии. Фуры скомплектовали в Питере. С экспедицией должен был ехать еще приват-доцент Федотов, но перед самой поездкой неожиданно упал и сломал ногу.

В двуколке Тимофея ехала пустая клетка. Тихон развлекался, летая по лесу, обычно значительно впереди медленных повозок.

Последний цивилизованный привал устроили в странном хуторе. Сначала, в стороне от дороги показалась русская рубленая церковка без колокольни, часовня скорей. За ней тянулись несколько деревянных домов. Решили заночевать здесь.

Единственным жильцом этого хутора оказалась старая финка с лицом похожим на смятую засаленную рублевую бумажку. Она не ждала постояльцев и выставила им для ужина только большой кофейник, еду достали свою, но спать устроились с комфортом.

Утром Тимофей с вороном на плече зашел в столовую комнату. Хозяйка на этот раз не ударила в грязь лицом. Она наварила картошки и рыбы. В отдельной посудине подала густой пахучий соус с травами. На столе лежал хлеб и порезанный домашний сыр, посреди стола стояла глиняная махотка со свежим молоком. Увидев вошедшего гостя, она торжественно поставила на стол кофейник, паривший странным, но очень вкусным кофе. Сидящий у Тимофея на плече ворон не произвел на хозяйку никакого впечатления, она, как бы, не обращаясь ни к кому, начала тараторить себе под нос.

– Никому ничего не надо. Жить здесь никто не хочет. Проклятое место. Русские ваши было объявились, церковь построили, попа привезли. А кому она здесь нужна, эта церковь, а поп тем более. Три попа поменялось – ни один больше месяца не продержался. Проклятое место. А кто тут молиться-то будет, я что ль? А надо это мне?

Тихон переводил на ухо Тимофею излияния старухи.

– А далеко ли отсюда Подкаменное озеро? – спросил собственно Тихон, подделавшись по голосу под Тимошу.

– Кивиаллаярви? – старуха первый раз взглянула на гостя, – Вот то-то и оно, что далеко, а вдруг становится близко. Проклятое место. Вы ешьте, что ж вы, – и снова отвернулась, занявшись своими делами у печки.

– И часто это случается? – опять спросил Тихон.

– Да, одного раза достаточно – все и поразбежались. Наши говорили, что из озера этого змей выходил о трех головах. Я тогда еще молодая была, муж у меня был, детишек двое. А сейчас нет никого. Попы вон и те бегут, сломя голову. Проклятое место, одно слово.

– А ты что ж не уходишь?

– Куда мне? Коровы у меня здесь, лошадь. Здесь родилась и здесь помру. Скорей бы уже, зажилась уж…

Она еще что-то говорила, но Тимофей уже не слушал ни её, ни переводчика Тихона. В избу зашли мужики и мялись в дверях, вертя головами, куда бы перекреститься.

– Вот те на… и здесь образов нет, – первым подал голос Яков.

– И церьква пустая, – добавил Иван, – ни росписи, ни образов… нехристи, одно слово, басурмане.

Степенный Прохор молча прошел и сел за стол. Уже сев, он разгладил свою черную бороду и перекрестился на кофейник, только после этого взял хлеб. Шустрый Яков тут же присоединился к товарищу.

– Кофий опять… что толку с того кофию, чайку бы заварила, милое дело.

– Лопай, что дают, – Иван уже тоже подсел к столу, – картошечка! – он достал из-за голенища сапога свою ложку, положил себе несколько картофелин в миску, намял ложкой, добавил молока, перекрестил миску и стал есть, откусывая хлеб от большого ломтя.

Один только Яков креститься не стал, сразу навалился на рыбу, запивая еду тем самым кофием, который только что ругал. Насластил его, правда, как следует.

А старуха финка продолжала рассказывать что-то, не обращая внимания на постояльцев.

– Вот так я тут и живу, одна одинешенька. Да и то хорошо – никто не мешает. Мужик он для молодых хорош, а мне сейчас что? одна морока и только, – она хоть и хвалила своё одиночество, но, видно, стосковалась по разговорам.

– А что старуха-то говорит? – поинтересовался Иван, отрыгнув и перекрестив после этого рот.

– Она говорит, доедайте быстрей и уматывайте, ехать пора, – ответил Тимоша.

– Надо ж… какая бабка злостная, – первые слова за день вымолвил Прохор.

– Это не бабка, – хитро сощурился Яков, – Это оне говорят… сами, а бабке что? хоть сто лет здесь живи, только плати – знай.

– Правда, ехать пора – запрягайте, идите.

– Запрягли уж, – ответил на это Иван, вставая из-за стола, – Спасибо этому дому, пойдем к другому.

– Да уж, теперь что? теперь до места… – добавил Яков, с неохотой вставая.

До места добрались в полночь. Тяжело с непривычки называть полночью вполне еще яркий день. У самого берега с песчаным пляжем оказалась уютная поляна с высокой травой, как созданная для лагеря. На последнем этапе Тимоша встал наперёд и ехал, поглядывая на перелетавшего впереди с дерева на дерево Тихона. Так и вышли на поляну.

– Умная же у вас птица, начальник, – сказал Иван, ставя фуру параллельно Тимошиной коляске, – летает себе целый день, а потом сама в клетку лезет.

– Тиша хороший, – подтвердил трубный голос из клетки.

Через задок фуры выпрыгнул тяжеловесный Прохор и тоже подал голос:

– Хорошая поляна… но стрёмная, – это была вторая фраза, произнесённая Прохором за этот день. В дороге он только кивал или мотал головой в ответ на длинные речи Ивана. Никто не понял, почему поляна «стрёмная», но переспрашивать не стали – ответа ждать слишком долго.

Спать никто не хотел. Лагерь оборудовали сразу капитально. Фуры поставили подальше от воды, но так, чтобы они обдувались ветерком от комаров, а то спать не дадут. Распрягли и стреножили лошадей. Пока Иван с Яковом собирали сушняк по лесу, Прохор соорудил хорошее костровище с таганком, а Тимофей достал и проверил свои научные приборы, хотя, если вдуматься, они ему были не нужны вовсе.

Напившись чаю, устроились спать. В одной фуре расположились Тимофей с Тихоном, в другой мужики. В фуре было вполне достаточно места на троих, но Прохор улегся на земле, между колес. Под голову бросил свой маленький сидор и топор.

Встреча с неведомым состоялась лишь на третий день. Мужики уже опухли от безделья. Иван взялся плести какие-то корзинки из веточек. Прохор строгал фигурки из дерева своим заточенным как бритва топором. Один лишь Яков не был склонен к мужицким трудовым развлечениям. Он бредил охотой всю жизнь, но бодливой корове бог рогов не дал. Где ему было взять денег на ружьё. А теперь ружьё было. Тимоша купил для экспедиции два новенький кавалерийских карабина, два револьвера, себе и заранее пострадавшему приват-доценту, и еще дробовик, хороший бельгийский.

Вокруг этого дробовика Яков ходил два дня, как кот у масленой каши. Начальник ружьё не давал, говорил, что не сезон для охоты. Мужики тоже не советовали – господское говорили дело это, не наше. Но Яков не отставал и на третий день выпросил своё, взял ружьё, штук пять снаряженных патронов в медных гильзах и ушел.

В тот день на озеро лег густой туман. В этом тумане он рассчитывал подобраться куткам, перекрякивавшимся кое-где по озеру.

Тимофей инструктировал своё воинство и не раз о том, что может и должно произойти. Предупреждал, чтоб, не смотря ни на что, сидели, молча на своих местах, и ничего не предпринимали, но как всегда всё пошло комом. Первым почуял неладное Прохор – слух у него был феноменальный. Он схватил было свой топор и подался к берегу, но его успели остановить. Иван и не собирался никуда. Тимофей отправил мужиков спрятаться за фуры, а сам остался ждать посреди поляны. Ворон сидел у него на плече и шептал что-то успокаивающее, но Тимофея колотила нервная дрожь.

Что-то зашевелилось над водой, потом из тумана показалась странная блестящая голова то ли змеиная, то ли рыбья. Потом появилась длинная шея, а затем и огромное тело выползло на берег. Чудовище остановилось, оглядываясь по сторонам, как будто чуя неладное. И действительно, из кустов к нему выскочил Яков с ружьём в руках и тут же выстрелил в упор.

Чудовище в ответ как-то игриво махнуло хвостовым плавником, и Якова вмяло в песок вместе с ружьём.

– Как муху! – удивленно произнёс Прохор, перекрестился, что-то пошептал в свою густую черную бороду и опять надолго замолк.

12. По кругу

Прапорщика положили в ту же братскую могилу из хвойных веток. Но никаких поминок уже не устраивали.

Энн всю трясло нервной дрожью. Егора тоже спокойным назвать было тяжело. Он потерял уже половину личного состава экспедиции, как-то глупо и беспричинно. Нужно было что-то делать, как-то защищаться, а что делать было совершенно не понятно. По крайней мере, сидеть здесь и ждать смерти казалось самым плохим вариантом. Егор принял, может быть, не самое лучшее решение, но дававшее какой-то выход энергии и хоть какую-то, пусть призрачную, надежду.

Они погрузили бесчувственного Игоря в плот, побросали туда же вещи, казавшиеся необходимыми, и отплыли в туман. Направление приняли сразу прямо противоположное тому, которым шли прошлый раз.

Гребли вместе. Энн выкладывалась на всю катушку, ей это сейчас было необходимо. Егор одной рукой плавно шевелил веслом, исправляя её ошибки. Ему особая физическая нагрузка была не нужна, ему просто нужно было не стоять на месте, а двигаться куда-нибудь.

Не смотря на то, что они плыли в другую сторону, приплыли туда же, что и в прошлый раз. Правда, они не сразу это поняли, потому что подошли с другой стороны. В какой-то момент Игорь застонал и гребцы передвинулись к нему, убедиться, что всё в порядке и отдохнуть заодно.

Когда вернулись к веслам, Егор заметил, что плот несет явственным течением. Течению противоречить не стали и скоро их пригнало к берегу, в тихую заводь с большой поляной, свободной от камыша у кромки воды. На косогоре в конце поляны видна была крыша землянки с белой козой на гребне. Рядом с землянкой паслись лошади, те самые, с длинными гривами, что они видели в прошлый раз.

Егор вытащил плот на берег, но к землянке пошел один. Взял было автомат, но потом махнул рукой и положил его обратно.

Кони, завидев чужого, зафыркали и отодвинулись, неловко передвигая передние связанные ноги. Козочка тоже спрыгнула с крыши и выглядывала теперь из-за угла. Из землянки вышла женщина неопределенного, но явно не малого возраста в светлом сарафане с вышивкой. Её обветренное лицо молодили густые светлые волосы привязанные ото лба широкой тесемкой с красным орнаментом. Женщина приветливо улыбнулась.

– Ну вот вы и приплыли, а я-то думаю зря что ль пригрезилось мне… Где женщина-то твоя, там? в лодке?

– Здравствуйте…

– И тебе хворобы не иметь, молодец добрый, – женщина говорила странным певучим языком, но всё было понятно, – Пойдём туда, к ним.

Любопытная козочка увязалась следом.

Энн уже вышла на берег и пошла навстречу. Женщины встретившись, остановились и смотрели одна на другую. Первой поздоровалась Энн.

– Добрый день.

– Здравствуй, милая, не гневайся на меня старуху, но очень уж чудно мне вас видеть. Ты совсем как мальчонка – маленькая и в портах мужских…

– Это женские… порты, – Энн добавила последнее слово не без труда, – Вы для нас тоже выглядите не совсем обычно… но красиво, и совсем вы не старуха.

Козочка сразу приняла Энн как свою, мемекнула и поддала ей носом под руку, прося погладить. Хозяйка улыбнулась гостям еще приветливей.

– Вы мне тоже еще в видении понравились оба, вот и принарядилась встречать вас.

– Меня зовут Анна, а он – Егор.

– А меня Беляной кличут, сызмальства за волосики светленькие прозвали, вот к старости пригодились – не крашусь ничем, а седины не видно, – она поклонилась в пояс Энн и Егору уже стоявшему рядом с ней, – Прошу вас в дом ко мне. Не палаты, конечно, но чем богаты, тем и рады.

– Спасибо за приглашение, ответил за двоих Егор, – Но у нас здесь товарищ раненый.

– Да, да, – Беляна подошла к плоту и склонилась над Игорем, повела рукой над лицом, что-то пошептала чуть слышно и вздохнула, – Он спит, никто его здесь не тронет, пойдемте в дом. Потом я попробую ему помочь.

Землянка внутри оказалась довольно просторной. Здесь было тепло и сухо. Вкусно пахло свежим хлебом и травами. На твердом сухом земляном полу стояли: небольшой крепкий стол, две лежанки и три резных табуретки. Слева при входе стоял небольшой сундук. Посуда аккуратно была расставлена на полках у печки. В этом же углу за занавеской был закуток для продуктов. Беляна постелила на стол чистую белую скатерть с тем же красным орнаментом, выставила на стол из печки глиняное блюдо с пареными овощами, печеные яйца, нарезала хлеб и белый сыр.

– Садитесь, гости дорогие, не стойте, чем богаты, тем и рады, – опять повторила Беляна, хотя по ней было видно, что отсутствие какого либо богатства её совсем не угнетает, скорей наоборот. Она налила из темной бутыли в стаканчики темно-красную жидкость, – Пейте, кушайте.

Энн сделала небольшой глоток из стаканчика.

– Что это? Вкусно.

– Романея, – ответила Беляна, – вино, от франков привезенное, у нас по праздникам любят его пить, а я еще травок своих добавляю, чтоб здоровее было. Выпейте обязательно, вам с дороги нужно, всю усталость снимет.

Егор выпил и удивленно покачал головой. По вкусу это было типичное французское вино, что-то типа шардане, только с легким запахом какой-то травки. Это вино согревало и успокаивало. Сразу захотелось есть. Вся еда тоже показалась чрезвычайно вкусной.

Беляна сидела с гостями за столом, но сама почти не ела. Она смотрела на молодых людей и еле заметно покачивала головой.

– Больно уж издалече прибыли-то вы сюда. Плохо вам здесь. Не знаете, что и делать-то… а вы не печальтесь – само образуется. Да вы ешьте, не смотрите на меня. Я сейчас еще пряников медовых подам с молочком… или нет, лучше романеи еще немножко.

Беляна наполнила стаканчики и опять присела.

– Вот так вот мы здесь и живем. Со мной тут мальчонка еще, внучок Сабанеюшка, но сейчас он на деревню побежал к мальчишкам… не всё ему с бабкой сидеть. Отец его вроде как коней пасти пристроил, а на самом деле перенимает он у меня потихоньку… очень умный мальчик. А мне в деревне нельзя – мне к воде надо поближе. Весной затопляет всё вокруг, только моя хатка на пригорке… а деревня там, за лесом. Люди сами сюда приходят, кому надобность настает. От реки далеко мне никак нельзя… Я же ведьма…

Гости слишком удивленно посмотрели на неё и она поправилась.

– Ведунья, чародейка. Что вы всполошились-то, али у вас не принято? Людей лечу, помогаю, чем могу. Будущее показываю, если кому надо. Люди глупые – в чудеса верят. Будущность подсмотреть – не велика мудрость, поправить-то вот его никак нельзя. А лечить можно. Все напасти вода унесет, да травки мои успокоят… В округе тут собираю травки целебные, на чердачке там вон сушу. Однако, надо вашего товарища посмотреть, вы отдыхайте тут…

– Нет, спасибо, мы тоже пойдём, – сказал Егор вставая.

– Да, нам и ехать пора, – поддержала его Энн.

– Спасибо за угощенье.

– На здоровье, только не мне спасибо, а богу, что привел вас сюда.

Козочка в этот раз осталась возле землянки. Энн вспомнила про пса, охранявшего коней в прошлый их приезд сюда.

– Да, с Сабанеюшкой на деревню убежал, – ответила Беляна, – Ему тоже своих друзей проведать надо.

Они спустились уже к реке.

– А как вы будущее видите? – этот вопрос не давал Энн покоя.

– А по воде, милая моя Анна. Река всё знает, всё помнит. Хочешь о себе посмотреть?

– Хочу… или нет? – Энн задумалась, – Нет, хочу, всё-таки.

– А ты, Егорий?

– И я не откажусь.

– Пойдемте. Только знайте, что река отвечает только на один вопрос, может о будущем, а может и о минувшем, что вашу душу больше тревожит, – она взяла их за руки и подвела к воде, —

Смотрите вот сюда и не думайте ни о чем, просто смотрите, а я вашим товарищем пока займусь.

Егор и Энн долго стояли на краю берега и смотрели на маленький водоворотик, на который указала им Беляна. Сначала видна была только вращающаяся вода, потом в глазах стало мутиться и возникли туманные образы. Энн вдруг вскрикнула, Егор в тот же момент закрыл лицо руками и оба отошли от воды.

– Только не надо сейчас ничего говорить. Попозже расскажите друг дружке, но не раньше заката, а лучше завтра. И еще вот, что я вам скажу: товарищу вашему я помочь не смогу. То, что у него железо было в груди, это еще ничего, хуже то, что смерть уже в нём. Я её прогнать не могу. Не обессудьте. Одно только могу сделать… выбирайте сами: могу его разбудить, а могу и не трогать – дам ему так умереть, тихо, без мук. Как скажете.

Егор посмотрел на Энн. Та пожала плечами и отвернулась, находясь еще под впечатлением увиденного в воде.

– А что значит «было» железо? – Егор спросил это просто так, механически, он тянул время, не решив еще, что будет лучше, прежде всего для Игоря.

– А вот оно, – Беляна протянула руку и отдала Егору слегка помятую блестящую пулю от Парабеллума.

– Будите, – сказал Егор, больше уже не раздумывая, и даже не удивляясь хирургическим возможностям ведьмы.

– Тогда помоги мне – подними ему голову.

Ведунья поднесла Игорю ко рту глиняный пузырек с каким-то напитком. Игорь сделал несколько глотков, не открывая глаз.

– Зелье подействует не сразу, вы поезжайте, он очнется за полосой тумана. Плошку возьмите с собой, запросит пить – дайте, другого ему ничего пить нельзя.

– Знали бы мы, куда плыть, – посетовала подошедшая Энн.

– Туман этот плохой, но вы из него вышли, туда и плывите, другого пути у вас нет. Образуется всё… – она немного помолчала, сомневаясь, но всё же добавила, – А уходить вам надо поспешать. Тут крыжепоклонники к киевскому князю собираются, ни к чему вам с ними встречаться, не в себе они – за бесов вас примут. Хлопот с ними не оберешься.

– Да, надо идти обратно… – задумчиво проговорил Егор и, вдруг вспомнив, наклонился в лодку и взял валявшийся там лапоть, – Это не ваше имущество?

– А… да, да, Сабанеюшка надысь потерял, спасибо…

Плот был уже далеко от берега, когда к стоявшей у воды Беляне с лаем подбежал рыжий пёс, за ним появился и худенький светловолосый мальчишка в белой рубахе и в новеньких светлых лапотках. Бабушка уже сплела ему новые. Увидев отходящую лодку, он, как и бабушка помахал рукой. Энн и Егор помахали в ответ и налегли на вёсла.

13. Один конец?

Игорь, как и предсказала ведунья, очнулся, когда плот уже глубоко вошел в туман. Он открыл глаза, удивленно огляделся и застонал от подкатившей боли.

– Где мы? Откуда вы взялись?

Энн осталась сидеть на вёсельной банке, а Егор пересел поближе к Игорю.

– Плывём опять, Игорёк.

– Я немцев в лесу обнаружил… или это мне приснилось?

– Не шуми… я знаю, мы тебя там и подобрали.

– Я убил этого гада?

– Убил, убил, успокойся. Мы забрали тебя от немцев и теперь вот плывём…

– Мне ворон показал их… немцев.

– Какой ворон? – переспросил Егор, действительно забывший уже о вороне и многом другом, что происходило в последние дни. Всё здесь было настолько запутано и нелогично, что смешалось в его голове в какую-то кашу. К тому же его совсем выбила из колеи картина, которую показала ему река… или старая чародейка. Он увидел нечто совсем постороннее к тому, что здесь происходило и касалось только одного его.

– Тот самый, белый. Я его подстрелить хотел и пошел за ним в лес… и вам не сказал поэтому. Автомат у меня заклинило… а потом удар… под дых… и больше ничего не помню. Больно очень вот здесь… мне бы сесть.

– Не надо – лежи. Я тебе только голову немного подниму.

– Спасибо, так гораздо лучше, даже болит меньше. Во рту пустыня, дайте попить.

– Только два глотка, – Егор поднес к его рту ведьмин напиток.

– Ой, как хорошо. Теперь совсем хорошо. Ты знаешь, Егор, а умирать совсем не страшно… я думал, что уже умер. Что-то я видел такое, очень важное… только забыл вот.

– Вспомнишь еще.

– Конечно, вспомню… а ворон не враг нам, он хороший. Ты его видела, Аня?

– Нет, – она хотела добавить еще что-нибудь, но не находила слов. Если б она не знала, что Игорь обречен, может быть стала бы подбадривать, но сейчас ей врать совсем не хотелось.

– А Егор видел… помнишь там дома, в подворотне, Егор? Не знаю почему, но, после той встречи нашей я здорово изменился и сам это почувствовал. Ты помнишь, Егор, я в детстве всегда был трусом?

– Ну, это ты чересчур…

– Правда, правда… ты защищал меня всегда. Без тебя бы я… а тут вдруг… не знаю, как объяснить, всё путается в голове. А что это за шум? или это у меня в ушах?

– Вроде тихо.

– В ушах значит шумит… Раньше я никак не смог бы в одиночку просто в лес пойти, а чтоб за немцами по лесу гоняться… это просто анекдот какой-то, рассказать кому – не поверит. Я думал, что никогда не смогу, а вот смог же… Дай еще глоточек.

– Глотай… еще… хватит.

– Спасибо. А где Сережа? Где прапорщик?

– Нет его больше.

– А я так и подумал. Ребята… я знаю вы сильные, выберетесь из этой передряги… вспоминайте нас дураков иногда… но запомните – я лично умер счастливым. Я сделал то, о чем мечтал всегда, но не мог…

– Ты живой еще…

– Нечего мне сказки рассказывать… я всё понимаю… что-то я спать захотел. Вы гребите потихоньку, а я посплю, ладно?

Игорь жил еще часа полтора. Он просыпался, Егор поил его. Речь Игоря становилась все бессвязнее. Когда Егор в очередной раз пересел к нему поближе, Игорь уже не дышал, но на его красивом лице сохранилась счастливая улыбка.

Было это действием колдовского вина или сказалась тупая усталость, но ни на смерть Игоря, ни на появление из тумана Медвежьего острова с избой на бугорке, откуда они пытались бежать, не произвело на Энн с Егором никакого впечатления. Они обреченно вышли на берег и завалились спать, даже не разжигая костра.

Обычно Егор просыпался легко и быстро по многолетней военной привычке, а в это утро он несколько раз с трудом выкарабкивался из тяжелого сна и опять засыпал. Ему снова и снова снилось, что он бродит по темному густому лесу и никак не может выбраться к людям. Наконец он, с трудом разлепив глаза, осмотрелся и тут же вскочил на ноги. Энн рядом не было. Он действительно остался один!

Энн нашлась. Правда, сначала он обежал лагерь, заглянул в избушку, не решаясь крикнуть и позвать её.

Энн сидела в лодке и плакала.

Она плакала от полной беспомощности и слишком резкой перемены своей жизни. Применительно к средней женщине, она обладала довольно сильным характером, чтобы разреветься по какому-то одному поводу. Тут навалилось сразу всё. Как любая американка, она привыкла видеть трудности жизни в наличии или отсутствии денег, в количестве денег и, соответственно, возможности решения проблем. В Америке всё определялось деньгами: дом, одежда, круг знакомств, самосознание и уважение в обществе. Все трудности и несчастья крутились вокруг этого. Могли быть еще какие-нибудь трения с начальством, с семьёй и прочими, встречающимися на жизненном пути людьми, но и здесь определяющим разрешение фактором являлись, в конечном счёте, деньги, то есть степень независимости, готовность послать всех куда подальше.

Единственное, что вроде бы за деньги не купишь – это здоровье и, связанное с ним, долголетие, да и то, если иметь дорогую страховку и хороших врачей, говорят и это можно купить.

В первый же вечер здесь, еще на погранзаставе, она почувствовала какое-то смещение понятий. Здесь всё было не так, всё неправильно. Здесь не работали по-настоящему не только деньги, но и само стремление к сохранению жизни. Русские в Штатах, которых она знала с детства, не особо отличались от американцев других наций в области основных представлений о человеческом существовании. Национальных особенностей не скроешь, но в главном, все прекрасно понимали друг друга. Никогда раньше ни в жизни, ни в каких либо русских книжках она не замечала такого, как здесь – такого наплевательского отношения ко всему, включая саму жизнь.

Ну ладно, это еще можно было терпеть, относиться к этому, как русской экзотике, хотя Энн, чувствовавшая себя всегда главной командиршей в жизни, сразу как-то растерялась и сдала позиции. Менять статус-кво всегда плохо, но то, что началось после аварии с лодкой, это уже просто выходило за грань человеческого понимания. Отправляясь сюда, она готовилась к чему-то необычному, пусть очень необычному, но не к тому, что происходило в действительности. Да и действительность ли это? или какой-то страшный сон, идущий по кругу?

Последней каплей, доведшей её до слёз, почти до истерики, было то, что, подойдя к лодке за умывальными принадлежностями, она не увидела там тела Игоря. Она не закричала в голос только потому, что усомнилась со сна, не перенесли ли они его с вечера в общую могилу. И, вспомнив обстоятельно, что не переносили, уже не закричала, а просто села в лодку и горько заплакала. Она сейчас, плача, жалела всех. Жалела уже погибших молодых сильных людей, которым жить бы еще и жить, если б не её глупая настырность, как она полагала. Жалела себя и этого здоровенного русского офицера, который ей очень нравился, на самом деле, но почему-то не обращал на неё никакого внимания, ведь им обоим тоже, наверное, предстоит погибнуть здесь, вместе с остальными, так и не поняв происходящего.

Егор, увидав плачущую Энн, не стал к ней подходить, он знал по опыту, что это вызовет еще больший поток слёз и решил дать ей возможность успокоиться самой. Он пошел заниматься утренними делами, разжигать костёр и греть чай.

Переворачивая ветки в костре, он думал об этой маленькой женщине. У Егора тоже сместились представления о жизни, хотя он и был дома. То, что его волновало еще несколько дней назад, он уже забыл. Неудобное положение с женой своего генерала уже казалось ему мелким и далеким, как будто это происходило на Луне или в другой жизни. Ему и раньше приходилось терять и хоронить товарищей, это было горько, но в порядке вещей, естественно, как сама жизнь. Но то, что и как происходило здесь не умещалось ни в какие рамки. Этого не могло бы быть, если б он сам не был всему свидетелем. У него было такое впечатление, что весь мир вокруг сошел с ума, съехал с привычных рельсов куда-то в сторону, и теперь во всем мире осталось только два человека – он и эта маленькая милая Аня, которую надо было спасти, уберечь любыми способами. В ней сейчас для него сосредоточилось вся радость и всё тепло мира. Но как это сделать? было совершенно не понятно.

Здесь почему-то не помогали ни здравая логика, ни оружие. Любые действия приносили лишь новые потери, а сидеть на месте и ждать было невыносимо.

Энн, почуяв запах дыма, оглянулась и почти сразу осознала некоторое облегчение. Она всё-таки была не одна. Она умылась, перегибаясь через задний борт плотика, строго осмотрела лицо в зеркале и привела себя в порядок. Но, подойдя к Егору, опять почувствовала накапливающиеся под глазами слезы.

– Его там нет, – странным, срывающимся голосом пропищала она.

– Кого нет? не понял…

– Игоря нет в лодке.

Егор быстро сходил и заглянул в плотик. Не то чтобы он не верил ей, но так устроена человеческая психика – надо самому убедиться. Потом он сбегал к могиле и вернулся к костру, где по-прежнему стояла Энн.

– Их никого нет. Они исчезли.

Энн посмотрела на Егора большущими полными слез глазами, уткнулась лицом ему в грудь и уже зарыдала по-настоящему. Егор согнулся насколько мог, чтоб ей было удобней, и так и стоял в неудобной для себя позе, гладил её по головке, как ребенка, прижимая к себе. Но слов не было.

Так они и простояли, пока слезы не кончились сами собой.

Потом они сели за стол пить чай. На столе лежали несколько сухарей, но есть не хотелось обоим.

– Ну и что мы теперь будем делать? – спросила Энн чисто формально, можно было и не произносить этого вслух, вопрос как бы висел в воздухе между ними. Последние события, особенно вот это стояние в обнимку, казалось настолько сблизило их, что они могли не произносить слов, а общаться молча, но слова были привычней.

– Скорей всего, ничего делать не надо, всё, что мы ни делаем только к худшему.

– Да, ты прав.

– Давай лучше подумаем, порассуждаем немного, ты же ученая…

– Учёная – …печёная, – Энн даже сама удивилась, откуда у неё в голове появилась эта поговорка, – Наука тут не поможет, какая тут наука, когда всё шиворот-навыворот, или как это ты тогда сказал – «некузяво»?

– Так-то оно так, но во всём этом есть какая-то странная логика, – Егор, помолчав немного, продолжил, – Во всех событиях, совсем разных, на первый взгляд есть что-то общее. Ты заметила, что они все умерли счастливыми? Мужики во всяком случае…

– А кто такие «крыжепоклонники»? – вроде бы невпопад и совсем нелогично спросила Энн.

– Крыж, по старому, крест. Ты поняла, где мы вчера побывали? – Егор достал из кармана сильно помятую пачку и закурил предпоследнюю сигарету, поскольку Энн молча, помотала головой, он продолжил, – Это место где-то на Днепре, немного выше Киева, а по времени – десятый или девятый век. Под крыжепоклонниками она имела в виду христиан. (Хорошо еще херопоклонниками не назвала, хер ведь тоже крест), -последнее он додумал уже про себя, вслух не произнес.

– Вот язык меня и довел до Киева, – глядя в никуда, сказала Энн, – Это они Ольгу убили…

– Наверно…

– Не наверно, а совершенно точно! Её изнасиловали трое, потом бородатый в красной одежде зарубил… Ты думаешь, она тоже умерла счастливой?

– Наверно нет, но…

– Какие могут быть «но»?

– Ты знаешь, у неё была мания, комплекс какой-то… первое, что я услышал от неё, когда познакомился, это то, что её только что хотели изнасиловать. Может быть, тоже сбылось её тайное желание? Игорь мне говорил… ну это не важно… а то что она умерла так, я видел, только не стал говорить никому. Это было видно без всякой экспертизы.

– А я вчера это в водовороте увидела.

Некоторое время оба молчали. Первым прервал это молчание Егор.

– Ты свои компьютеры совсем забросила…

– Толку-то от них!.. ты тоже автомат забросил.

Опять помолчали. Опять первым заговорил Егор.

– Что собственно происходит, мы теперь примерно видим… только механизм происходящего не понятен. Хочешь, пойдем, посмотрим могилу?

– Не хочу.

– Тогда не пойдём. Я, собственно, успел всё хорошо рассмотреть. Там все камни и ветки на месте, только просели немного, потому что тру… – Егор посмотрел на Энн и смягчил выражение, – Потому, что тела исчезли. Совсем исчезли, даже следов крови не видно. Если б их кто-то забрал, он бы разворошил ветки, сдвинул бы камни, а тут…

– Ага… а ты говоришь, компьютеры… Егор, они не для этого созданы. Компьютер даже не показал изменение формы берегов, когда это было уже очевидно…

– Но вот, что странно, – продолжил Егор, как будто не слыша Энн, – Посмотри вот на это… это почему-то не исчезло.

Егор выложил на стол потрепанный бумажник с документами и слегка помятую пулю. Энн раскрыла бумажник и, почти не задумываясь, стала выкладывать его содержимое на стол: семейные фото, сложенные бумаги с печатями и прочее.

– Где это ты взял?

– В кармане немецкого офицера, когда Игоря вызволяли.

– Подожди, подожди… – Энн внимательней вчиталась в документ, – Курт Хейнер, оберлейтенант… я уже где-то это слышала… памятник, памятник у дороги! Игорь еще два раза переврал его фамилию. Рядом с городом у дороги стоит памятник и старая церковка рядом.

– Да… как же я её не узнал?.. – Егор стукнул себя кулаком по голове, – Хотя они все похожи одна на другую. Отсюда напрямую до неё километров сорок-пятьдесят, а мы добежали…

– И еще шестьдесят лет прибавь.

– Я помню, там памятник немецкий… так это получается, мы их положили… этих немцев?

– Получается, что так.

– Но все говорят, что это невозможно, даже фантасты в своих фильмах… какой-то там временной континуум, который нарушать никак нельзя, а-то будущее измениться и всё остальное…

– С точки зрения науки, перемещения во времени вообще не возможны. Это считается доказанным. С формальной точки зрения для такого перемещения нужно не только раскрутить часы в обратную сторону. В обратную сторону нужно, прежде всего, раскрутить Землю. Кроме того, Земля должна полететь в обратную сторону вокруг Солнца, а Солнце вокруг центра галактики, – Энн встала из-за стола, поправила привычным движением пальца очки, даже не заметив, что на ней их нет, и продолжила свою лекцию, перемещаясь взад-вперед возле стола, – В той точке во времени, где мы были вчера, Земля должна была находиться на много парсек или тысяч световых лет в стороне от того места, где мы находимся сейчас. А мы преодолели это расстояние на резиновой лодке…

Егор остался сидеть на месте, облокотился на одну руку и смотрел на Энн, двигая только глаза влево-вправо. На самом деле его не очень волновал этот вопрос с точки зрения науки, но смотреть на Энн было приятно. Когда она, в конце концов, выговорилась и остановилась, он спросил:

– Ну, и что же нам теперь делать?

– Не знаю, – ответила Энн, – Наверное, придется сидеть и ждать, когда придут за нами…

– Уже не придется, – Егор встал, подошел к Энн и повернул её лицом к озеру, прижал к себе и показал, – Смотри!

– Это за нами?!

– Наверно…

В десяти метрах от берега из воды поднималась огромная голова на длинной шее. Потом показалось и тело ящера. Плавно передвигая то ли ногами, то ли ластами, огромное чудовище вышло на берег и остановилось, внимательно разглядывая людей.

Часть третья

Утверждаю:

генерал-майор п/в (подпись) Г.А. Троцкий

Акт об окончании поисково-спасательных работ место: оз. Подкаменное (далее неразборчиво)

КОПИЯ

Мы, нижеподписавшиеся:

от МЧС: полковник (подпись) СВ. Водопьянов от ФСБ: старший инспектор (подпись) А.П. Иванов члены комиссии: (подписи)

составили настоящий Акт в том, что в нашем присутствии в сроки с 19.07.20___г. по 07.08.20___г. на озере Подкаменное (неразборчиво) производились поисково-спасательные работы с применением:

(Перечень применённых технических средств)

В 9 часов 15 минут 07.08.20___г. экипаж вертолёта б/№353(м)

обнаружил на острове Медвежий двоих (живых) членов пропавшей 17.08.20__г. экспедиции, а именно:

1. Капитан п/в Е.Р. Градов.

2. Энн Шертли (гражданка США).

Экипаж вертолета б/№353(м) по согласованию с центром поисков совершил посадку на указанном острове и эвакуировал пострадавших на базу (погранзаставу №1).

Указанные выше члены экспедиции сообщить что-либо о судьбе остальных членов экспедиции затруднились.

Указанные члены экспедиции (пострадавшие) переданы для дальнейшего лечения в спецклинику ФСБ РФ и препровождены в г. Москву.

Дальнейшие поиски признаны нецелесообразными и прекращаются с 11 ч 00 мин 07.08.20__г.

ПРИЛОЖЕНИЯ:

1. Более подробные сведения о порядке и результатах поиска в Приложении №1

2. Смета расходов на проведение работ в Приложении №2, являющемся неотъемлемым дополнением к Акту.

Исполнитель (подпись и № телефона неразборчиво).

1. Здоровые больные

В клинике Егор и Энн пребывали уже больше месяца. Новая жизнь у них началась с того самого момента, как их вдвоем обнаружили на Медвежьем острове в бессознательном состоянии. Уже на заставе врачи очень легко привели их обоих в чувство.

Егор очнулся, как после хорошего освежающего сна. Тело и мысли были бодрыми и легкими. Он сразу попытался встать с носилок. От этого его удержал врач. Егор сначала не понял, зачем его держат в таком положении, но быстро осознал ситуацию после того, как ему начали задавать вопросы. Быстро выяснилось, что он не помнит решительно ничего с момента неожиданного удара лодки обо что-то твердое недалеко от Медвежьего острова. Всю свою предыдущую жизнь он помнил прекрасно, даже гораздо лучше, чем раньше. Он помнил каждое своё движение в тот день до этого момента, но после удара, как будто во время просмотра фильма весь экран вдруг залило белым, как будто вспышка ослепительного света ударила в глаза. И всё, и сразу носилки и лицо врача.

С Энн дело обстояло еще хуже. Она не помнила вообще ничего. Она даже не говорила по-английски, только на русском, хотя больше молчала и вела себя странно. Самым странным в её поведении было то, что она позиционировала себя женой Егора. Сказать, что самому Егору это было неприятно – просто ничего не сказать. К этой симпатичной, очень милой и доброй девушке у него было странное чувство внутренней приязни. Это чувство жило не зависимо от него, как будто во сне когда-то он был с ней очень близок, а сон этот забыл, но какая-то глубинная связь между ними осталась. Но это всё из области миражей, а фактически он-то помнил всё и знал, что это мираж, а она нет.

Говорить ей правду ему запретили врачи, опасаясь за и так ослабленный амнезией рассудок Энн, да и сам он, врать не мог, особенно человеку ему глубоко симпатичному. Егору было велено в отношениях с Энн говорить, что у него тоже общая амнезия, но ничего не отрицать из того, что может вспомнить Энн. Но помнила она только одно – что она его жена.

Поэтому Егору было с ней неловко. Он старался её избегать. Вот и сейчас он пришел в столовую в неурочное время.

Для столовой здесь был отведен небольшой зал с камином. Очень уютный зальчик. Такие же непробиваемые стекла, как и во всем здании, здесь были завешены теплыми шторами, темно-зеленый ковролин с высоким ворсом на полу дополнительно глушил звуки. Обедающих было еще мало, а Егор уже заканчивал, он пил сливовый компот. Пустые тарелки только что убрала официантка, на столе, накрытом хрустящей бордовой скатертью, оставался только привычный уже набор предметов: хлебница и два набора специй. В одном, как и везде, были соль-горчица-перец со стаканчиком зубочисток, во втором, как в хорошем ресторане, размещались бутылочки с кетчупом, настоящим китайским соевым соусом и с оливковым маслом.

Здесь в лечебнице, вообще, находиться было приятно. Всё располагало к спокойному отдыху и даже неге. Любой нормальный человек, занятый делом, с трудом может себе представить, что в какой-то момент вдруг окажется в стороне от дел: как же там обойдутся без него, как же это можно остановиться и не спешить никуда. Можно. Приходит момент, и останавливаешься как миленький, а через некоторое время еще и начинаешь получать удовольствие от безделья и неторопливого течения жизни. Хорошая мебель, книги, аппетитный запах столовой в регулярные часы, всё это расслабляет и гипнотизирует.

Егор тоже смирился и никуда не спешил. Он находился в клинике уже больше месяца и даже перестал задумываться над тем, хорошо это или плохо. Он допил компот, развалившись в мягком полукресле, поковырялся в зубах, удалив оттуда остаток бифштекса, лениво кивнул главврачу, прошедшему мимо него с круглым лысоватым мужчиной в синем костюме со старым портфелем в руках. Мужчина оставил портфель на одном из кресел и тоже, улыбнувшись, поздоровался с Егором. Это был гипнотизер, Семен Аркадьевич, работавший теперь с Егором и Энн. Фамилию гипнотизера Егор сразу не запомнил и потом переспрашивать не стал. Егор проводил его равнодушным взглядом до стойки, где двое сотрудников в таких же зеленых халатах, как и главврач, суетливо пытались пропустить того вперед себя, но главврач демократичным жестом руки показывал, что это не стоит беспокойства.

И вдруг вспомнив про Энн, Егор сразу встал и удалился отсюда. Он успокоился только, когда кабина лифта доставила его на третий этаж, Энн жила на втором. Здесь он уже не мог с ней встретиться. Входя к себе в номер, он со смехом подумал о том, что когда волноваться не о чем, всякая ерунда может вывести из равновесия. Устроившись спиной на две больших подушки, прижатые к спинке кровати, Егор взял книжку и приготовился читать, но не смог. Перед его мысленным взором стояли внимательные то ли просящие, то ли настаивающие на своём вопросе глаза Энн. Это вовсе не ерунда, подумал он, это же не может продолжаться вечно. Что делать дальше? бросить её здесь, пока не вспомнит свою настоящую жизнь или взять её с собой, представляя своей женой, как она в этом уверена? Тогда придется всё время врать. Нет, не всё время – она когда-нибудь вспомнит всё. Вот это будет конфуз. Тут он вспомнил другой конфуз – с Лидией, женой генерала Троцкого, бросил книжку, вскочил с кровати и стал ходить по комнате.

Память тут же услужливо предоставила ему всю сцену единственного свидания с Лидой в его квартире со всеми интимными подробностями. Сброшенное на пол одеяло и влажную подушку… Удовольствия эти воспоминания не принесли, совсем наоборот – это была мука смертная. Другой бы на его месте наслаждался такими воспоминаниями – было же тогда до изумления приятно и хорошо, но Егор мучился. Мы уже говорили о том, что Егор был на удивление несовременен – его мучила совесть. Егор даже обрадовался тому, что его отвлекли, когда в дверь после вкрадчивого стука вошел гипнотизер со своим потертым портфельчиком. Он не нравился Егору своей заискивающей манерой общения и сальной лысиной, которая маячила прямо под носом Егора, когда тот подходил слишком близко. Но сейчас он был рад отвлечься от дурных мыслей.

– Здравствуйте, Егор Ростиславович, я вижу, вы уже пообедали… можем продолжить наши занятия?

– Здравствуйте, Семен Аркадьевич, я всегда готов, – неприязнь всё же шевельнулась в душе Егора, пока он разглядывал низенькую, кругленькую фигуру гипнотизера, особенно ему не понравились ботинки, выглядывавшие из-под криво одетых пластиковых бахил, они нехорошо гармонировали с потертым портфелем. Бахилы темно-синего цвета элегантно сочетались с очень приличным и видимо дорогим костюмом, а ботинки, как и портфель, были откуда-то из середины прошлого века.

Гипнотизер поставил свой портфель на стул, открыл его маленьким ключиком, достал оттуда школьную тетрадку со своими записями и диктофон, потом опять защелкнул замок, казавшийся на этом портфеле единственным прочным элементом. Эта тщательность опять неприятно поразила Егора:

зачем закрывать на ключ портфель, который можно просто разорвать в нужном месте при необходимости, настолько он казался дряблым.

– Ну-с, ну-с… Да вы присаживайтесь, Егор Ростиславович, присаживайтесь… вон туда, в креслице, как обычно.

Егор утонул в широком мягком кресле, а гипнотизер, по своему же выражению, «присел» на стул напротив Егора, заняв не больше половины сиденья и не касаясь спинки. Он включил и положил на журнальный столик диктофон, пошелестел листами своей тетрадки, задумчиво качая головой, и начал сеанс.

– До сих пор, милый вы мой Егор Ростиславович, мы с вами занимались подготовкой, только подготовкой, – он посмотрел прямо и резко в глаза Егору, чуть наклонив голову, как будто ожидая немедленного ответа, но, поскольку Егор молчал, он продолжил, – Да-с, вы оказались крепким орешком… вы плохо поддаетесь гипнозу, милый вы мой батенька.

– Я вообще мало чему поддаюсь.

– Да, наверное, – сказал гипнотизер и мелко захихикал, – Ну-с, а сегодня мы переходим к глубокому гипнозу, надеюсь распечатать вашу память сегодня, есть у меня такая надежда… даже уверенность, некоторым образом.

– Хорошо бы…

– Ну, конечно… мы все в этом заинтересованы… и ваше заточение здесь закончится…

– Меня, лично, это «заточение», – Егор подчеркнул это слово голосом, – Нисколько не угнетает, даже нравиться стало. Как там дела у Энн?

– Вы же знаете, её случай тяжелей вашего… ничего пока сказать не могу и кроме того… вы же знаете местные порядки – не имею права. Этот вопрос вы со своим куратором…

– Ну, не имеете, так не имеете, начинайте со мной…

– А я уже… уже начал, милый вы мой, неужели не чувствуете? – гипнотизер опять подхихикнул, – Все думают что гипноз это обязательно усыпить человека намертво и творить с ним потом что попало – ан нет, гипноз это вот такой вот милый разговор, в первую очередь, – он вытащил из кармана китайские шарики и начал их довольно ловко перекатывать в руке.

Егор слушал болтовню этого маленького круглого человечка в пол-уха, в его колючие глазки смотреть не хотелось, но китайские шарики невольно притягивали взгляд. Для такого вот толстячка у Семёна Аркадьевича были слишком изящные и тонкие кисти. Здесь был такой же диссонанс, как и в его одежде – стоптанные штиблеты с дорогим костюмом. Ловкие и гибкие пальцы этого неуклюжего с виду человека делали с шариками что-то невероятное.

– У меня к вам, милый вы мой, маленькая просьбочка… постарайтесь припомнить, пожалуйста, во что был одет майор Мишкин в тот день?

– В какой день? – Егор действительно не сразу понял, то ли в результате гипнотического воздействия, то ли просто после обеда его начинало клонить ко сну.

– Ну, как же, Егор Ростиславович, в тот день, когда вы уходили с заставы, когда в лодку садились.

– Ну, да… на нём бушлат был старый с новенькими погонами, он звание только получил…

– Знаю, знаю, как же… а на женщинах, что было одето?

– Не помню… хотя нет… на Энн был желтый спасжилет и шапочка… бейсболка такая же…

– А Ольга? Вспомните…

– Нет, не помню.

– А вы представьте себе тот момент, визуализируйте, милый вы мой, визуализируйте…

– Какая-то куртка с капюшоном… или пальто…

– Цвет?

– Что-то светлое, точней не скажу.

– А погода? какая была в тот день?

– Пасмурно, хотя дождя не было… ветер…

Егор слегка поёжился, как будто действительно на него дунул прохладный карельский ветер. Он вдруг почувствовал свежий запах воды с озера, слегка разбавленный бензиновым перегаром от лодочного мотора, и вибрацию этого мотора на правой руке, а потом увидел Казака, что-то ищущего в картонной коробке. Белая куртка на Ольге, белая с капюшоном, брюк не видно – она сидит спиной к Егору, Игорь – лицом… и тоже капюшон на голове. Страдает с похмелья. Игорь собирался ехать на озеро в сером повседневном костюме, его засмеяли и Егор выдал ему бэушный камуфляж, а куртка у него была хорошая своя – коричневая с капюшоном. Широкая протока, сосны в воде, маленький островок, якоря, стрельба по камушку среди воды, датчики возле берегов по островам, а вон и изба на Медвежьем… Не стрелять! И белая вспышка.

– Егор Ростиславович, проснитесь, Егор Ростиславович!

– Я не сплю… не спал… вроде бы? – Егор очнулся совершенно бодрым и свежим.

– Ну, конечно, милый вы мой, это не совсем сон… это погружение в прошлое, если можно так выразиться, – гипнотизер выглядел как-то иначе, его вкрадчивая дурашливость куда-то пропала, глаза стали искренне печальными, он встал со своего стула и прошелся по комнате, – Печально… очень печально, батенька. Уникальный случай. Я бессилен что-либо сделать еще. И дело тут даже не в вас… не в вашей сопротивляемости… я вас полностью… н-да… У меня такое впечатление, что с вами поработал очень сильный специалист… Так блокировать память! Хотя и это почти не возможно… Без ложной скромности скажу вам – я лучший специалист в этой области. Помните громкое дело?… хотя… н-да, забыл что вам нельзя…

Он еще походил по комнате туда-сюда, потом вернулся и опустился на свой стул уже полностью, даже развалился немного.

– Хотите послушать запись? – не дожидаясь ответа, он включил диктофон.

Егор услышал строгий сильный голос гипнотизера и свой, ослабленный и хилый. Свой голос в записи всегда слышится немного чужим, но здесь еще поражала какая-то безвольная, деревянная интонация.

– Не надо, доктор, выключайте, это наверно надолго, лучше просто расскажите…

– А рассказывать-то и нечего. Фиаско, батенька, полное фиаско. Я больше ничего не могу сделать.

Семен Аркадьевич сложил диктофон и тетрадку в портфель, закрыл его на замок, раскланялся и удалился.

Оставшись в одиночестве, Егор взял книжку и начал читать. Только минут через пятнадцать он удивленно отложил книжку в сторону. Его поразило собственное спокойствие. Даже не спокойствие, а равнодушие к исходу гипнотического эксперимента. Иметь такую дыру в памяти не очень приятно и он, безусловно, хотел всё это время избавиться от этой неприятности, надеялся на гипнотизера, верил ему. Еще больше он надеялся на то, что снимут амнезию с Энн – избавят его от неловкого положения необходимой лжи. Но, видимо, где-то в душе сидел неосознанный страх – а вдруг откроется что-то такое, с чем жить дальше станет еще тяжелее, а может и совсем невозможно. Может, лучше и не знать? Однако долго заморачиваться рассуждениями на эту тему Егор не стал – спокойно продолжил чтение.

2. Не солоно хлебавши

Зря Егор волновался в столовой. Энн не могла в это время прийти обедать. У неё были гости из Соединенных Штатов.

За рулем сидел Алекс – Саша Борштейн. Он взял машину у одного из своих многочисленных знакомых. Сегодня он ругался всю дорогу, добавляя к английской речи русские матерные слова, справедливо полагая, что пассажиры этих вставок не поймут. Его пассажирами сегодня были профессор Хотланд и неудачливый жених Энн – Ричард, он же Дик.

Хотланд сидел на заднем сидении, сразу за водителем, ветерок из приоткрытого окна спереди шевелил длинные волосы, прикрывавшие лысину, и это его раздражало.

– Алекс, поднимите стекло.

– Слушаю, сэр – привычка… в Москве я, вроде как попал на десять лет назад. Я тогда ездил на Жигулях… с закрытым стеклом в них задохнешься…

– Что есть «жигули»?

– А вон справа остановилась… консервная банка непонятного цвета, кстати, справа Большой театр, а слева Малый… – Алекс трудился еще и за экскурсовода. Они стояли перед светофором на левый поворот.

– Дик, не трясите ляжкой, – сегодня Хотланда раздражало решительно всё.

– Извините, шеф, – Дик отодвинулся в правый угол сиденья и облокотился, почти лег на свои высоко поднятые коленки, левая коленка продолжала дрожать, – Я волнуюсь, шеф, мне кажется, это должно быть понятно…

– Мне понятно, Дик, понятно… но еще более понятно мне, что эти русские крутят нам мозги… держат здесь уже третий день – то одно, то другое… Я боюсь, сегодня опять придумают что-нибудь, как вы думаете, Алекс?

– От КГБ можно ждать чего угодно…

– Это уже не КГБ, – вставил своё слово Дик, очень уважавший точность.

– Не имеет значения… вот, кстати, обратите внимание направо – это основное здание КГБ – самое высокое здание в Москве.

– Вроде нет, – опять уточнил Дик, глядя в окошко.

– Говорят из подвала этого здания Колыму видно, – Алекс густо захохотал, но, не увидев реакции, обернулся назад и уточнил, – Это очень далеко, на Дальнем Востоке…

Но и при этой добавке Хотланд с Диком даже не улыбнулись. Всю оставшуюся дорогу ехали молча. Собственно, было уже совсем рядом, с неширокой улицы они свернули в переулок, потом еще раз свернули и остановились у ворот, которые сразу разъехались в стороны. Машина плавно вползла в уютный немного старомодный дворик. В загородном пансионате, где они обитали уже три дня, осень еще почти не чувствовалась, а здесь высокие клены уже забросали скамеечки желтыми и красными листьями.

Здесь же, во дворике их встретил сотрудник ФСБ, которого они видели уже третий раз, но опять не узнали. Они приняли его за врача, потому что в этот раз он был в белом халате. Видя, что гости его не узнают, сотрудник решил прийти им на помощь:

– Приветствую вас… меня зовут Алексей Петрович, мы уже встречались с вами…

Хотланд сбросил встречную дежурную улыбку.

– Ах, да, да… надеюсь, больше не будет недоразумений и переносов?

– Нет, нет… вы сейчас встретитесь с… Энн Шертли, хотя я вас уже предупреждал, что она не признает этого имени, но мы об этом еще немного поговорим в кабинете. Прошу вас, – Алексей Петрович говорил по-английски чище, чем американцы.

Через стеклянные двери они взошли в просторный холл, где у них приняли верхнюю одежду, выдали пластиковые бахилы. Гостевой кабинет располагался рядом, на первом этаже.

В этом кабинете обстановка напоминала домашнюю: сервант с посудой и большой полуовальный стол с резными стульями. Весь пол застелен мягким ковром. За столом сидел худощавый человек в приличном костюме с красно-синим галстуком. Он тут же поднялся на встречу вошедшим. Алексей Петрович обратился уже к одному Хотланду:

– Если вы думаете, что мы скрываем что-то от американской стороны, то вот вам подтверждение обратного, это…

– Гарри, – опередил Алексея Петровича человек в официальном костюме.

– Это представитель вашего посольства в Москве.

– Я не сотрудник посольства. Я сотрудник ЦРУ, – Гарри слегка хохотнул, похлопал Хотланда по плечу и подтолкнул к столу, – Садитесь… садитесь господа, – он широким хозяйским жестом пригласил остальных к столу, что не удивительно – американцы, особенно представители некоторых официальных структур, везде чувствуют себя, а главное ведут себя хозяевами.

Глаза Алексея Петровича смеялись. Только глаза и так, что этого было не видно остальным. Американцев развязное поведение своего разведчика покоробило, но они не подали виду. Алекс закашлялся в кулак и присел с краю. Гарри продолжал болтать, не умолкая, он рассказал о том, как американские врачи уже исследовали Энн и дали своё заключение, состоящее в том, что надо дать пациентке покой минимум на полгода с расчетом на то, что процесс восстановления наладится сам собой без стрессов. На этом же настаивают врачи российской стороны. Однако все согласились с тем, что можно показать ей её жениха и научного руководителя – вдруг она вспомнит их, чем черт не шутит. Гарри при этом хлопнул в ладоши и развел руки, широко улыбаясь, как фокусник, удачно завершивший номер.

Как будто по этому хлопку дверь отворилась, и симпатичная девушка вкатила в комнату поднос с кофейным прибором и сладостями. Пока на столе расставлялись чашки и прочее, некоторое время все молчали, но Хотланд не выдержал:

– Ну, хорошо, но что мы тогда должны делать? мебель из себя изображать?

– Зачем же? – Алексей Петрович тоже улыбнулся, – вы можете задавать ей любые вопросы… только по-английски.

– Она не понимает английского! – Гарри опять развел руками и рассмеялся.

– Как? – впервые нарушил молчание Дик.

– Я не знаю, как, Дик, – ответил Гарри, сразу посерьёзнев, – Механизм амнезии плохо изучен, – и опять развеселился, – Это не я говорю, это говорят врачи… специалисты.

– Лиза, – обратился Алексей Петрович к уходящей уже девушке.

– Принесите еще чайник и чай в пакетиках. Она не будет кофе, – последнее он сказал по-английски.

– Почему? она любит кофе… любила, – горячо, но нерешительно вставил своё мнение Дик.

Алексей Петрович посмотрел на него, но ответом не удостоил, а обратился уже ко всем сразу:

– Давайте договоримся, вы можете задавать ей любые вопросы, но только по-английски. Это, прежде всего, относится к вам, – он посмотрел на Алекса.

– А что я? Я молчу.

– Ну и прекрасно… а переводить вопросы буду я… и должен предупредить, что при первом же подозрении, что происходящее может ей повредить, свидание будет прервано…

– И никаких импульсивных телодвижений, – строго глядя на Дика, помог коллеге Гарри.

Энн вошла в комнату в сопровождении своего лечащего врача – скромной женщины среднего возраста. Обе поздоровались и присели за стол на свободное место, как раз посередине.

– Здравствуйте Аня, – совсем уже другим голосом начал Алексей Петрович, – Мы совсем замучили вас медицинскими комиссиями, но, что поделаешь? вас же надо лечить. Это группа американских врачей из Нью-Йорка. Ну, Гарри, психотерапевта, вы уже знаете…

– Из Нью-Йорка? Я выражаю вам своё соболезнование, господа, вас постигло большое несчастье… надеюсь, никто из ваших близких не пострадал?

Все очень внимательно смотрели на Энн. Алекс удивленно покачал головой – он видел её всего несколько раз, на бегу, но запомнил обычной американкой, теперь она совершенно чисто говорила по-русски, без малейших признаков иностранного акцента. Даже по манере говорить и мимике складывалось полное впечатление, что эта девушка родилась в Москве или в Рязани, в крайнем случае.

Алексей Петрович перевел слова Энн, добавив от себя, что она имеет в виду события 11 сентября сего года. Он правильно сделал, что добавил, потому что Хотланд с Диком, пораженные переменой, произошедшей с Энн, забыли об этом эпохальном событии, хотя прошла всего неделя.

– Вы что, даете ей смотреть ТВ? – живо откликнулся Гарри, – Ей это не повредит?

– Почему бы нет? ничего страшного, – после этого Алексей Петрович повернулся к Энн и «перевел», – Спасибо за заботу, у них лично всё в порядке.

Энн удовлетворенно кивнула головой.

– Не хотите ли кофе?

– Если можно чашку чая, пожалуйста. С детства не люблю кофе…

– сказав это она смутилась. Какое детство? когда она помнила не больше полутора месяцев своей жизни?

Женщина лечащий врач сразу начала излагать по памяти историю болезни Энн. Она говорила не громко, опустив глаза, как будто обращалась к вазе с печеньями, только изредка взглядывая на американцев, на каждого в отдельности. Алексей Петрович переводил почти дословно, лишь изредка путаясь в медицинских терминах. Закончила женщина практически на полуслове, но сразу распрямилась, тряхнула слегка крашенной в цвет седины короткой прической и выжидательно повернулась к Алексею Петровичу. Тот кивнул ей головой, перевел последнюю фразу и обратился к американцам:

– Теперь прошу вопросы… – поскольку те в растерянности молчали, добавил, – Спросите хоть что-нибудь, может она ваши голоса узнает, интонации…

Не узнала. И вообще это свидание получилось весьма напряженным и тягостным. Хотланд задал ряд вопросов научного характера, рассчитывая зацепить память об образовании. Алексей Петрович переводил довольно точно. Энн понимала вопросы, отвечала и даже не затруднялась с терминологией, но объяснить, откуда собственно она имеет эти знания, она не смогла. Дик, напротив, решил давить на чувственность и лирические воспоминания, Энн ответила, что никогда не бывала в Америке и ей трудно судить о тамошней жизни. Собственно всё было ясно. Для вида еще поговорили о чём-то медицинском и разошлись.

Гарри, даже не спрашивая ни у кого согласия, уселся в машину с остальными и велел отвезти его в посольство. Он сидел на переднем сидении, полуобернувшись назад, и травил разные анекдоты и байки из жизни иностранных разведок в России, особенно израильской. В этих историях бедные евреи всё время попадали в неловкие положения с бедными родственниками из аборигенов. Алекс искренно и смачно хохотал, Дик тоже хихикал для приличия, Хотланд же только улыбался, но думал о другом. Улучив минуту затишья в бурном веселье Гарри, он задал вопрос:

– Гарри а это… происшествие с Энн никак не связано с 11-ым сентября?

– Русские тоже так думают, ну и пусть думают. Ерунда это всё – никакой мистики в природе не существует, всё в жизни, особенно в политике, имеет реальные корни. Я всю жизнь в разведке и знаю, о чем говорю.

– Послушайте, Гарри, а нельзя всё-таки сделать что-нибудь… перевести её к нам, в Нью-Йорк? Может быть, через Госдеп попробовать…

– Хотланд, дружище, – Гарри мгновенно поменял выражение лица на крайне серьёзное и даже злобное, – Вы и так уже устроили нам незапланированный геморрой по дипломатической линии… эти двое тут так, с боку припеку, а вы… вот лично вы, – он грубо ткнул палец в грудь Хотланду, – Вы нарушили закон, не только России, но и Штатов. Так что, скажите спасибо, что мы замяли это дело… сидите в своём Нью-Йорке тихо и никаких жалоб! – он опять вдруг резко повеселел, – Кстати, похожий случай был на Ближнем Востоке – Моссад направил одного чудика в Сирию…

Когда этого весёлого парня высадили на Садовом кольце, возле американского посольства, все, даже Алекс, вздохнули с облегчением.

На следующий день Хотланд с Диком покинули территорию России. Они улетели в Нью-Йорк ни с чем. Алекс задержался в Москве по каким-то своим делам.

Энн после обеда еще проходила процедуры физиотерапии и встретилась с Егором только за ужином. Егор ел с аппетитом, но Энн поковыряла чуть-чуть в своей тарелке и отложила вилку.

– Егор, я не могу уже здесь… почему они меня мучают? Я хочу домой.

Егор чуть не подавился куском рыбы. Он посмотрел на Энн, думая о том, как, интересно, она представляет себе их дом? но ответил весело и беззаботно:

– А я ничего… мне даже нравиться стало.

– Если ты будешь надо мной смеяться… – она не знала, что будет, если будет вот это «если» и ничем не продолжила. Ей захотелось плакать.

– Ну, что ты, Аня, я… я нисколько не смеюсь. Какой тут смех. Дело в том, что положение наше с тобой слишком странное… Мы с тобой оба помним себя только здесь, в клинике, как мы будем общаться с другими людьми? с теми, что нас знали раньше? Хуже всего то, что одни будут говорить одно, другие другое, мы им на слово будем верить?

– Рано или поздно это положение кончится.

– А вот этого я боюсь больше всего, – теперь уже совсем искренне сказал Егор.

– Мы такие же люди, как все. Я всё вижу, всё понимаю…

– Мне кажется, чем дольше мы здесь пробудем, тем лучше, – в этом Егор был опять совершенно искренен, – Впрочем, не думаю, что это будет так, Алексей Петрович сказал мне, что нас скоро уже выпишут.

– Скорей бы. Мне каждый день здесь мука какая-то.

После ужина они погуляли по двору, посидели на скамеечке под кленами, посмотрели новости по телевизору. Сколько-нибудь интересных передач или фильмов в тот вечер не было, и они разошлись по своим комнатам.

Энн немного развлекалась на прогулке, но сейчас, оставшись одна, опять загрустила. Странность их положения здесь никак не укладывалась у неё в голове. Их пытаются лечить от амнезии, это понятно и нужно, но само по себе отсутствие памяти об индивидуальном прошлом не столько тревожило её, сколько непонятные отношения с Егором. Почему их развели по разным комнатам? Ну, ладно, процедуры проводят индивидуальные – это тоже понятно, но спать-то они должны вместе?

Она легла в постель, так и не включив света в комнате. Мысли, бродившие в её голове по замкнутому кругу, незаметно усыпили её.

3. Нежданный гость лучше татарина

На следующий день теперь уже Егора посетили гости. Генерал Троцкий, уже не первый раз бывая в Москве по делам, заезжал в лечебницу, проведать своего офицера. Генерала с Егором связывали не только служебные отношения. То, что рассказывал генерал про встречу в Чечне, было правдой, ну, почти правдой, за исключением некоторых деталей, но дело было не только в этом. Троцкий был другом семьи Градовых. После нелепой гибели его родителей, Егор стал ему кем-то вроде сына, тем более, что своих детей генерал не имел. Он понимал, что это нехорошо, но это именно он перевел Егора из Средней Азии на Финскую границу. Что поделаешь? слаб человек. Он начал хлопоты по переводу Егора месяца за три перед своей женитьбой. Тоска тогда на него напала, хотелось видеть рядом хоть одно родное лицо. Правда, виду он не подавал, был внешне холоден с Егором, как с обычным подчиненным ему офицером, ну, почти как с обычным.

В этот раз генерал приехал вместе с женой. Егор спустился в холл, где они его ждали, сидя на диванчике. При виде Егора оба встали ему навстречу. Егор холодно кивнул Лидии, но с генералом пришлось поздороваться гораздо более тепло. Троцкий сразу раскрыл объятья и прижал Егора к себе.

– Пора уже гнать тебя отсюда, совсем уже стал, как жеребец стоялый, – с показной грубостью сказал генерал, все еще не выпуская Егора из своих объятий и ласково похлопывая его по спине, – Иванов сказал, что скоро уже выпустят вас отсюда.

– Еще один эксперимент остался, – всё-таки высвободившись, ответил Егор, – Гипноз не помог ничем.

– Да, и бог с ним с гипнозом. Приедешь домой, начнешь работать… на месте, может и вспомнишь что? а?

– Может быть.

– Там двухкомнатная квартира освободилась, в твоем же доме, приедете – сразу туда. Федералы ремонт сами сделали, оборудовали всё, вещи разложили. Я заходил, смотрел: такое впечатление, что семейная парочка только на выходные отъехала. Специалисты! Тапочки в прихожей, халаты и зубные щетки в ванной. Даже завидно стало, – генерал немного деланно засмеялся.

За разговором они вышли во двор. День был сухой и солнечный. Неубранные еще сегодня разноцветные листья шуршали под ногами. Лида, молча, шла сзади. Она смотрела себе под ноги и, играя листьями, поддавала их носком черной туфли на тонком каблуке. На ней было легкое черное пальто с ярким золотистого цвета шарфиком. Прическа выглядела небрежной, но такая небрежность дорого стоит, потому что специальных ухищрений и потраченного на это времени было почти не заметно. Не смотря на свой довольно высокий рост, она сейчас выглядела веселой девочкой, задумчиво шалящей с осенними листьями.

– Да, вот что, чуть было не забыл, – генерал внезапно остановился, будто действительно только что вспомнил, – Вы погуляйте тут с Лидой, а я зайду еще тут… к начальству, разговор небольшой…

Только когда генерал ушел, Лида подняла голову и прямо посмотрела в лицо Егору.

– Ну, здравствуй, Егор.

– Здравствуй, Лида.

Несколько минут они молчали, просто глядя друг на друга. Так и не зная, с чего начать разговор, Егор предложил присесть.

– Вон лавочка…

– Нет, лучше походим немного, – ответила на это Лида, – Эти листья так забавно шуршат.

Она подошла, взяла Егора под руку, и они двинулись вдоль дома. Егор всё-таки нашелся.

– Видишь ли, Лида, Георгий Александрович мне гораздо больше, чем просто начальник, больше, чем товарищ по службе… Если бы тогда я знал, что его жена…

– Я всё знаю, Егор.

– Тем более… если знаешь, то ты поймешь… нам надо забыть, что было и…

– А если я не могу?… Ты вот уже забыл? Только скажи честно, не ври мне… себе не ври!

– Ну… – Егор после этого «ну» молчал дольше, чем это было нужно для намеченного им решительного разговора, – Ну, предположим, что нет, но это не меняет дела.

– Вот видишь? ты не можешь забыть, а я женщина, я тем более не могу, – Лида торжествовала, она выиграла первый раунд с разгромным счетом, теперь нужно было развить успех.

Егор посмотрел на неё довольно строго, но её это не смутило, даже когда он сказал:

– А я смогу!

– Егор, ты не знаешь наших отношений с Георгием Александровичем…

– А я не хочу их знать… – он запнулся на полуслове, вдруг осознав, что сделал большую глупость. Он ведь мог сразу сослаться на амнезию, сделать круглые глаза, мол: «О чем это вы, мадам?» но теперь уже было поздно. И сразу на Егора навалилась какая-то тоска и апатия.

Лида истолковала эту заминку по-своему и начала планомерное наступление.

– Неужели ты не заметил, что он нарочно оставил нас вдвоем?

Она с жаром еще много чего говорила, не догадываясь, что Егор её практически не слышит. Правда её смущал несколько отсутствующий взгляд любовника, и она решилась на последнее средство, чтобы его расшевелить. Они зашли в глухой угол двора и момент получился очень удобный для того аргумента, что она заготовила заранее. Она остановилась сама и остановила Егора, повернув лицом к себе.

– Я поняла – у тебя память затуманило, хорошо же, сейчас ты вспомнишь меня окончательно… – элегантным жестом правой руки она стянула с шеи шарфик, а левой расстегнула пуговицы пальто.

Такого поворота событий Егор, конечно, не ожидал. Под пальто у Лиды оказались из одежды только черные чулки на поясе того же цвета и золотая цепочка с крестиком.

– Ну… что ты застыл, здесь нас никто не видит… – она во все глаза теперь следила за Егором и никак не могла понять, какой эффект это действо на него произвело. Чего она ждала после этого? Как и большинство женщин, она видела сцену из мелодрамы: он бросается к ней, целует страстно и говорит всякие нежные слова, но сейчас почти сразу она поняла, что этого не будет, что она ошибалась, готовя это ослепительное шоу.

Шоу действительно получилось ослепительным. Она на самом деле выглядела очень красиво. Егор, как мужчина, тем более, давно уже не имевший женщину рядом, не мог отвести взгляда от этой красоты, он немного даже задрожал от волнения, но это его и возмутило, и эффект получился обратным, задуманному Лидой.

– Нет! Лида, нет, как ты не можешь понять?… – он не договорил, круто повернулся и пошел обратно, не оборачиваясь.

Он остановился только уже в фойе и через стеклянные двери посмотрел во двор. Лида в уже застегнутом пальто и с золотистым шарфиком на шее шла к машине. Сейчас даже невозможно было предположить, что под пальто у неё нет другой одежды. Это одновременно и возбуждало и раздражало Егора. Руки у него еще тряслись, и чувствовал он себя наиглупейшим образом. Лида была действительно странная женщина. Другая бы плакала или наоборот, рвала и метала, а она шла, улыбаясь, и опять поддавала листья носком туфли. Правда, опытный человек заметил бы, что её улыбка была какой-то потерянной. Егор понял, что в их отношениях ничего не кончилось и эти запутанные отношения могут продолжаться еще бог знает сколько времени.

Егор сдал верхнюю одежду гардеробщице и собирался уже подняться к себе, но в это время здесь появился генерал Троцкий.

– Егор? А где Лида?

– Пошла в машину.

– Ну, что поговорили?

– Поговорили…

– Мне кажется, она влюбилась в тебя, – сказал генерал, смеясь, хотя глаза его оставались вполне серьёзными.

– Георгий Александрович, как вы могли подумать…

– Помолчи! – генерал обнял одной рукой Егора и подтолкнул к дивану, – Давай-ка присядем, поговорим.

Расположились на диване.

– Видишь ли, Егор, мои отношения с женой могут показаться тебе странными…

– Зачем вы…

– Я говорю, помолчи, когда старшие говорят, – теперь он уже улыбнулся искренне, – Генерал я тебе… или почему?

– Вы мне больше, чем генерал.

– Вот поэтому молчи и слушай.

4. Какое нам дело?

Длинноволосый лаборант после того как задал последний вопрос Градову немного пощелкал клавишами компьютера и уставился в монитор.

– Ну что? закончили? – спросил Градов.

– Да, конечно, Егор Ростиславович, снимайте шлем, отдыхайте.

Лаборант снял трубку устаревшего черного телефона без кнопок и диска и какое-то время молча смотрел в окно, потом сказал в трубку:

– Да… – еще немного помолчал и добавил: – Нет, – и положил трубку на место.

Через минуту в комнату зашел Алексей Петрович Иванов, или как там его звали на самом деле. Лаборант уступил ему место за монитором и удалился. Иванов сел в кресло, прочитал коротенькое заключение и вместе с креслом на колесиках отъехал в сторону от стола, поближе к Градову.

– Ну вот, Егор Ростиславович, мы и закончили… закончили ничем. Обидно. Хотя, от сегодняшнего дня я ничего другого и не ожидал. Обидно, – он подождал, не скажет ли чего Егор, но тот молчал и даже не смотрел на Иванова, – Я говорю это сейчас не как государственный чиновник и сыщик, каковым все меня считают… – Егор на этот раз только поднял голову и посмотрел Иванову в лицо, но опять ничего не сказал, – Я говорю это просто, как человек, который хочет понимать, что вообще происходит на этом свете. Я возглавляю отдел в нашей конторе по таким вот необычным происшествиям и занимаюсь этим уже давно. Ваш случай не единственный, хотя и самый странный. Мы ведь этого Борштейна давно знаем, вся цепочка была в наших руках с самого начала. Мы не сочли нужным ставить вас в известность, знакомить с подробностями дела, чтобы…

Егор молчал и почти не слушал. В его голове откуда-то сама собой появилась песня из старого фильма. Она звучала в его голове все громче, под похоронную музыку замогильным голосом выводя слова:

Тяжелым басом гудит фугас,

Ударил фонтан огня,

А Боб Кеннеди пустился в пляс.

Какое мне дело до всех до вас,

А вам до меня.

/Песня из к/ф «Последний дюйм»/

На душе у Егора было гадостно. Всё в его жизни вдруг стало неправильно и плохо. Провал в памяти с неизвестной катастрофой внутри. Жена, которая на самом деле не жена вовсе, плюс любовница – жена отцовского друга, генерала и прямого начальника. Что делать дальше, совершенно непонятно. Будь на месте Егора человек с психикой попроще, он, может быть, плюнул бы на всё и не морочил бы себе голову, а просто плыл бы по течению и даже получал бы удовольствие, но Егор так не мог. В конце концов, а почему бы и нет? Его любят две прекрасные женщины. Хорошие и разные. Генерал может и не рад такому обстоятельству, но не возражает, он сам об этом говорил. Бог с ним с Троцким и его женой, но Анну обманывать было мучительно. К тому же возвращение на заставу вместе с ней теперь стало совершенно невозможно. А это даже не работа, это стиль и форма жизни, без которой Егор себя представить почти не мог. Одним словом, всё плохо, думал Егор. И этому Иванову, что-то нужно от меня. Тоже генерал, наверное, хоть и окурком прикидывается.

А песня продолжала звучать в голове и голова эта казалась такой же пустой, как орех в песне.

Трещит Земля, как пустой орех

Как щепка трещит броня,

А Боба вновь разбирает смех.

Какое мне дело до вас до всех,

А вам до меня.

Песня вроде бы и подсказывала выход из положения:

А пуля дура прошла меж глаз

Ему на закате дня.

Успел сказать он и в этот раз:

Какое мне дело до всех до вас,

А вам до меня.

Егор, пересилив себя, заговорил и даже сделал попытку улыбнуться.

– Нас, наверное, инопланетяне украли.

– Вы что? серьёзно в это верите?

– Да, нет – шучу.

– Глупости всё это. Все эти тарелки и ангары под разными номерами, которые якобы скрывают от населения разные правительства, это всё досужие выдумки желтой прессы. Нет никаких инопланетян. Это я вам как специалист говорю. Как представитель тех, кто скрывает.

– Но что-то ведь есть? С нами-то что-то произошло!

– Вот именно «что-то», а что совершенно непонятно. И каждый раз так… каждый раз приходится ломать голову под какой-то новый угол зрения. Иногда даже удается объяснить всё с научной точки зрения, но яснее-то от этого не становится. У меня в отделе работают физики, химики, медики, сейчас вот геолога взял. Это со стороны науки, а с другой стороны – специалисты по религиям, мистики, гипнотизеры…

– Вы выдаете мне государственные тайны.

– Да ладно вам. Вы сами государственная тайна. Ходячий секретный объект.

– Но что мне дальше делать?

– Что делать? Жить.

– Как жить? Вот в чем вопрос. Вы там мне с Анной квартирку оборудовали, но жить-то в ней невозможно! Поймите, что это маленький городок, где все друг друга знают. Я-то еще ладно, а ей, каково будет?

– Это запасной вариант. Мы думаем, вам правильней было бы остаться в Москве. Получите сейчас месяц отпуска… хотите, поживите дома – у вас прекрасная квартира в Москве, хотите, съездите отдохнуть к морю куда-нибудь. О финансовой стороне вопроса можете не волноваться – обеспечим. За границу ехать не советую, но и у нас есть вполне приличные места. Могу посоветовать один санаторий рядом с Геленджиком.

– А потом?

– Потом?… я могу вам организовать прекрасное местечко в центральном аппарате.

– Не хотелось бы.

– Ну, хорошо, есть еще один вариант. Я могу вас взять к себе в отдел, только придется подучиться немного. У вас же образование…

– Высшее военное.

– Нам этого недостаточно, придется немного подучиться. Вам это полезно – вы вполне еще молоды для этого.

Егор наконец-то вспомнил последний куплет песни:

Простите солдатам последний грех,

И в памяти не храня,

Не ставьте печальных над нами вех.

Какое нам дело до вас до всех…

И сразу мысли его потекли в другую сторону. Этот вариант, в принципе, мог бы решить все проблемы сразу. Ему и самому, безусловно, хотелось разобраться с тем, что с ними произошло там, на озере, а ведь появлялась такая возможность, хоть и весьма туманная. Да, и вообще, работа может оказаться очень интересной. Может, и бог с ней с военной жизнью? А самое главное, лучшее из того, что ему сейчас нужно это полностью поменять обстановку, уйти туда, где его никто не знал раньше, затеряться в жизни… и Анну тогда можно взять с собой, и не врать ей… почти.

– Можно мне подумать немного?

– Можно. Сегодня вам с Анной подготовят все документы… и деньги. Завтра с утра вы можете быть свободны. Вы в отпуске, но ровно через тридцать дней вы явитесь ко мне за назначением. Но, если что, вдруг… звоните раньше или приезжайте.

Иванов поднялся с кресла. Егор тоже довольно бодро поднялся, по-военному, откланялся и ушел к себе.

5. Наконец-то дома

Машину отпустили на улице перед домом. Егор с Анной прошли в калитку по-прежнему запертых ворот под аркой.

Воспоминания о том, что произошло здесь полгода назад, не могли не выплыть из памяти Егора, но он отогнал их, заботясь сейчас больше о состоянии Анны. Она шла осторожно, оглядываясь по сторонам и странно улыбаясь.

К себе на третий этаж Егор обычно поднимался пешком, но сейчас они воспользовались лифтом. Егору не хотелось смотреть на пустынную теперь дверь квартиры на втором этаже.

– Нет… ничего не помню, – сказала Анна, пройдясь по комнатам.

– Вспомним…

– Холодильник пустой.

– Конечно, здесь давно никого не было.

– Надо, наверное, в магазин сходить?

– Сходим попозже.

Егор отодвинул в сторону тяжелую занавеску у балконной двери и окна. В большой комнате кончился полумрак, и сразу стало светло. Комната наполнилась бликами теплых красок солнечного осеннего дня.

– Смотри! Это же Тихон!

– Да, это Тихон…

На парапете балкона сидела большая белая птица. Белый ворон то ли дремал, то ли смотрел куда-то вниз, во двор, а в комнате вместе с полумраком исчезло что-то еще, упала еще одна завеса. Энн стояла рядом с Егором и смотрела на него широко раскрытыми удивленными глазами. Егор тоже застыл на месте и не мог оторвать взгляда от этих сияющих глаз.

– Аня, ты?…

– Да, да, да… я всё вспомнила, – она сделала шаг вперед, уткнулась лицом Егору в грудь и заплакала. Они опять оказались в той же позе, что и в последнее утро на берегу Медвежьего острова. Егор так же гладил её по волосам, успокаивая. Ей это было приятно, но уже не так нужно. Она периодически высвобождала голову и, смеясь сквозь слезы, смотрела на Егора, потом опять утыкалась в его грудь. Она плакала от счастья. А Егор в это время как будто бы вернулся опять туда, на берег озера.

В десяти метрах от берега из воды поднималась огромная голова на длинной шее. Потом показалось и тело ящера. Плавно передвигая то ли ногами, то ли ластами, огромное чудовище вышло на берег и остановилось, внимательно разглядывая людей. Потом, взгляд его стал стеклянным, и оно вроде бы окаменело, совершенно потеряв подвижность. И почти сразу из-за чудовища показалась мелкая и какая-то неуместная здесь фигурка человека в армейском камуфляже. Человек фривольно потянулся и не спеша двинулся вверх по песку к Егору с Анной.

– Что-то вы совсем раскисли, друзья мои. Нехорошо.

– А… Роман Иванович, или как вас?… – Человек был уже без бороды, гладко выбритым и в другой одежде, но не узнать этих хитрых глаз, прикрытых весьма подвижными острыми бровями под широким лбом было невозможно.

– Прошлый раз я пошутил, Егор, к тому же забыл, что у вас так быстро меняются моды на одежду. Меня зовут Корвер, Роман Корвер. Так что, я почти не соврал…

– Его зовут Корвинфер Ноктор Романус или в вольном сокращенном переводе – Черный Римлянин, только он с некоторых пор стал стесняться своего полного имени, – звучный грудной голос послышался сзади. Егор с Анной оглянулись. По дальнему краю стола деловито ходил большой белый ворон.

– А… Здравствуй, Тихон, сколько лет, сколько зим.

– Здравствуй, Роман… давно не виделись.

– Я не стесняюсь своего имени, я забочусь о своих визави – обращаться нужно короче. Это удобней и запомнить легче.

– И всё же, это выглядит недомолвкой, и я считаю…

– Хватит тебе… каждый раз ты начинаешь с препирательств, а мы здесь собрались не для этого. Присаживайтесь господа… и дамы.

– У нас нет господ.

– Это вам только кажется. И вообще, Тихон, кушай свой любимый фуагра и помолчи, дай мне с ребятами поговорить спокойно.

Корвер царственным жестом провел рукой над столом и с него тут же исчезли старые помятые кружки и остатки сухарей, сама собой расстелилась белоснежная скатерть. Ворону пришлось взлететь немного в сторону. Когда он опустился обратно, перед ним уже стояла деревянная миска с гусиной печенкой. На средине стола появилась ваза с фруктами и тарелки с нарезанными овощами.

– А хлеб? – возмутился Тихон.

– Прошу прощения… пожалуйста.

– Вы еще и волшебник? – спросила Энн то ли с восхищением, то ли с иронией.

– В какой-то степени… по совместительству. Ну что вы сидите, как в воду опущенные, просыпайтесь, ребята, просыпайтесь.

– Боюсь, что для нас это все слишком неожиданно и необычно, – подал голос Егор и замолчал, закашлявшись.

– Что и приятно… люблю шокировать и удивлять…

– Он вообще любитель эффектных жестов и имя его…

– Тихон, мы же договорились… и потом, что за дурная манера в присутствии человека называть его в третьем лице? Имя вашего хозяина Азимира я же не считаю претенциозным.

– Я устал повторять, у нас нет хозяев.

– Ну, хорошо, хорошо, спорить не буду, хотя вопрос более чем спорный. Азимир видит в моем имени образ черного ворона, – это он уже обращался к Егору с Анной, – А он большой шутник и приставил ко мне соглядатая в виде белой вороны.

– Ворона, Корвер, ворона!

– Тебе лишь бы поспорить со мной.

– Ты нарочно провоцируешь.

– В этом тоже есть удовольствие, но всё, хватит, давайте спокойно пообедаем. Что будем есть? Егор, Анна, заказывайте.

– Я не знаю.

– Я тоже.

– Тогда на мой вкус.

На столе тут же появились три дымящихся тарелки с ароматным, обжаренным на углях мясом.

– Овощи и хлеб на столе. Против Бордо никто не возражает? – Корвер наклонился и достал из-под стола пузатую бутылку; пробка вылетела сама с приятным чмоком, фужеры перед Егором и Анной появлялись в момент наливания, вилки и ножи проявились рядом с тарелками, обрели форму, затвердели и засияли благородным блеском, – Тихон, тебе вино наливать в блюдце или в кувшин?

Тихон клюнул по скатерти рядом с собой и на этом месте тут же появился фарфоровый стаканчик, расширяющийся вверху.

– Ага… тоже фокусы любишь? Я не хотел тебя задеть, Тихон, но видишь ли… Хоть некоторые видят во мне черного ворона, я никогда не носил перьев и клюва и даже не представляю себе, как питаться таким способом, как ты это делаешь.

– У тебя всё еще впереди.

– Ну, вот. Опять колкости начинаются. Моё глубокое убеждение, что все переговоры нужно вести только после хорошего обеда или ужина. За едой все добреют.

Энн осторожно отрезала кусочек мяса, брызнувший соком, положила в рот и тут только поняла, как голодна. Мясо оказалось очень вкусным, вино тоже было выше всяких похвал. Французский багет похрустывал корочкой, и Энн с удовольствием занялась едой.

Егор же напротив – заупрямился. Он еще с прошлого раза чувствовал неприязнь к этому человеку. Эта непроизвольная неприязнь только усиливалась, несмотря на веселость и обходительность Корвера. По какой-то внутренней системе «свой-чужой» он чувствовал Корвера чужаком, а своим признавал Тихона, понимая, что он не очень-то и ворон. Хоть мясо и выглядело очень соблазнительно, Егор отодвинул тарелку, заявив, что соблюдает петровский пост.

– Внешность обманчива, однако, ты никак не похож на монаха, Егор, но требование гостя закон, – под взглядом Корвера мясо тут же превратилось в целиковую стерлядку под белым соусом, – Ах, прошу прощения вы вчера это уже ели, – тарелка опять изменила свой вид, – А вот этого ты уже не откажешься, это запеченный донской сазан и яйца «кокотт» с икрой. Никогда бы не подумал, что ты можешь знать эти церковные штучки. Надо же? пост у него.

Вино в бокале тоже изменило цвет и запенилось.

– Под рыбу красное вино моветон – Абрау-Дюрсо, рекомендую.

Препираться дальше было бы мальчишеством, и Егор взял вилку, тоже вдруг поменявшую свою форму. Вся еда была необыкновенно вкусной, и действительно довольно быстро пришло умиротворение и происходящее перестало казаться таким уж сверхъестественным. Человек ко всему привыкает достаточно быстро, даже к чудесам.

Кроме того, и Егор, и Анна благодаря перенесенным в последние дни треволнениям и даже страданиям, приобрели какой-то иммунитет к внешним раздражителям. После того, как они на полном серьёзе приготовились к смерти, казалось, удивить их уже ничем было невозможно.

– Ну, вот и хорошо, – произнес Корвер, промокнув рот салфеткой и откинувшись на скамейке, которая теперь имела прочную спинку, но этот дополнительный фокус прошел уже совсем незамеченным, – На десерт могу предложить кофе с мороженным и лесные ягоды, правда, ягодами тут в лесу вас не удивишь…

– Переходи уже к делу, – вставил своё слово Тихон, которого и кофе не прельщало.

– К делу, так к делу, – сказал Корвер, открывая пенальчик сигары, – Егор, настоящая Гавана, ручной работы… Нет? Сигареты твои на столе.

От сигарет Егор отказываться не стал, закурил сразу и только потом отхлебнул глоточек кофе.

– Наши эти встречи, в общем-то, формальность, приятная формальность, – он поклонился в сторону Энн, – Мы это делаем при каждом повороте в направлении развития человечества. Может быть, это слишком громко сказано, потому что никакого «человечества» как такового в принципе не существует, людям только кажется, что они чем-то объединены между собой. На самом деле, каждый за себя…

– Ты так уйдешь слишком далеко в сторону…

– Тихон, может сам тогда объяснишь людям… а я покурю пока спокойно?

– С удовольствием.

– Конечно, – Корвер посмотрел по очереди в глаза Анне и Егору, – На самом деле очень приятно открыть вам глаза на некоторые тайны бытия, но он же просто не даст мне говорить.

– Суть в том, что «князь мира сего» сдает дела и напоследок собрался громко хлопнуть дверью, а мы с вами должны быть свидетелями тому. Но всё не так просто объяснить и мне придется сделать всё же некоторое отступление…

Тихон ходил по своему краю стола с угла на угол и стал похож на профессора задумчиво прохаживающегося по аудитории, заложив руки за спину. Все молча смотрели на него.

– Человеческая жизнь коротка, – снова начал говорить Тихон, —

И в связи с этим возможности человека в познании окружающего мира весьма ограничены. С одной стороны, благодаря обязательному защитному механизму человек не помнит о том, что предшествовало его рождению, в результате он получает иллюзию случайности и исключительности своего существования; с другой стороны, умирая, он уносит с собой все накопленные знания. В результате большая часть того, что люди считают наукой, на самом деле правильней было бы отнести к области веры.

– Неправда! – возмутилась Энн, как представительница этой самой науки, – Люди передают свои знания другим, для этого существует письменность, книги, компьютеры, в конце концов.

– Правда, Аня, правда. Неужели не заметно, что, чем больше развиваются информационные технологии, тем больше становится невежд с завышенным самомнением? Вопрос, почему это происходит? Потому что из всей имеющейся информации каждый человек выбирает лишь то, с чем он лично может согласиться, лишь то, что он лично считает правильным и согласующимся со своим личным опытом и с тем, что ему навязали в своё время как абсолютные истины. Поэтому, чем больше становится «информации к размышлению», тем более разобщенным становится человечество. Тут прав Корвер, каждый считает умным и правым только себя, остальных дураками и невеждами.

– И где же истина?

– Нигде, Егор, для человечества нигде. Не смотря на кажущийся огромный объём человеческих знаний, основная часть их пребывает втуне, активен лишь малый объём, который способна удержать в себе одна человеческая голова, а она слишком мала для того, чтобы вместить истину. Ущипни, себя Егор, ты не спишь? Не спишь, правда? Всё, что происходит с тобой сейчас на этом острове, ведь происходит на самом деле, это тебе не снится. А откуда взялись эти шикарные блюда, которые мы только что съели. Никто не резал коров, не ловил рыбу, не разводил костров. Как это объяснить? Где все ваши науки? физика химия и прочие?

– Иллюзия?

– Иллюзия? И да и нет. Проще всего считать всё иллюзией, чудесами и махнуть на всё рукой, но это существует в реальности. Ты съел кусок вполне реального донского сазана и теперь сыт вовсе не святым духом. Очевидно, что реальность далеко не всегда описывается науками. Природа явно двойственна и, чтобы эту двойственность осознать, человек обращается к религиям…

– А человечество всё же развивается, идёт вперед, – опять влезла Энн, задетая за живое нападками на науку.

– Вот! – Тихон поднял указательный коготь правой лапы, – вот здесь мы подходим к сути. Человек не совершенен, не совершенны его науки и религии, но мы видим постоянные изменения в жизни, кажущиеся нам продвижением вперед, прогрессом. Не законно ли было бы предположить, что для этого нужно некоторое руководство извне?

– Почему? Сумма усилий отдельных людей вполне на это способна, это и есть общая сила человечества, движущая сила…

– А-ха-ха-ха, – оторвавшись от своей сигары, Корвер смеялся искренне и весело, – Что, Тихон, объяснил? вы опять вернулись к той же точке. Человечество! Нет никакого человечества! Есть отдельные люди, и каждый сам по себе. Личный интерес отдельных людей, особенно лучших людей – вот движущая сила, вот ветер, который дует в паруса корабля истории.

– Это всё философия, – мрачно произнес Егор, – для того чтобы пофилософствовать на природе не обязательно проливать столько крови. Зачем было убивать наших друзей?

– А их никто не убивал, – Корвер сразу посерьёзнел, – По крайней мере, мы с Тихоном не имеем к этому никакого отношения. Они погибли в результате аварии вашей лодки. Ничего сверхъестественного, вы это поймёте позже. Ничего сверхъестественного в вашем мире, потому что в нём всё происходит по плану. Им суждено было умереть в этот день – они умерли. А то, что происходит здесь, это уже немного иное пространство и время. Когда вы вернетесь обратно, вам это может показаться сном, хотя всё это вполне реально. Ущипни себя еще разочек, Егор, как советовал Тихон, и ты поймешь.

– Уже ущипнул… и уже почти верю, хотя поверить не просто. Убеждают не столько ваши слова, сколько предыдущие события.

– События? Вот, вот – события. Вы, люди, считаете эти события набором случайностей, а на самом деле они уложены в жесткую структуру, математически точную матрицу – сетевой график событий, изменить который никто не может.

– Мы «люди»? А вы кто?

– Тихон взялся объяснять, вот он пусть и объясняет, – Корвер опять с видимым наслаждением пыхнул сигарой и откинулся на спинку скамейки.

Егор с Анной обернулись к Тихону, и тот опять заходил взад-вперед.

– Это не просто вам объяснить. Я ведь потому и отвлекся от основной темы, чтобы… Понимаете, если я сейчас начну толковать о богах с чертями, я только запутаю вас. Все разновидности богов и нечистой силы это всего лишь человеческие выдумки – антропоморфизм – попытка объяснить необъяснимое с человеческой колокольни. Когда люди спрашивают друг друга: «Есть ли бог»? одни отвечают: «да», другие – «нет». И оба правы при этом, потому что тех персонажей, что рисуют разные церкви действительно не существует, но что-то есть, чего ни понять, ни объяснить человек не может, хотя чувствует, что оно есть. Вы-то вот сами, кем нас видите?

Егор промолчал, но Анна высказалась:

– Я думаю, что вы, Тихон, представитель бога, а вы, Корвер, представитель дьявола.

– Он сам дьявол и есть.

– Но, но, но… – опять встрепенулся Корвер, – Пока что я бог, прошу заметить. Вот сдам дела, тогда называйте меня дьяволом. И потом, Аня, у нас не принято обращаться друг к другу на вы. Мы все товарищи, коллеги, если хотите. Делаем одно общее дело…

– Какое, если не секрет? – это уже Егор спросил.

– Какое? Самое важное, для планеты Земля – проектируем матрицу, сеть событий, сетевой план-график жизни.

– На все времена?

– Ну, друзья мои, вы же понимаете, что составить план на вечные времена невозможно, поэтому время поделено на небольшие отрезочки размером примерно в тысячу лет. Все они хороши по своему, люди считают их эпохами, или югами. Кстати, индийское слово «юга» происходит от русского слова «вьюга» – круговерть. Вы же знаете, что всё в мире рождается из борьбы противоположностей, для соблюдения этого правила, творцы эпох периодически меняются местами: то мы созидаем, а вы нам мешаете, то наоборот. Ну что опять загрустили, что я такого непонятного говорю?

– С наукой это никак не согласуется. Я ждала от этой поездки чего-то необычного, была к этому готова, но, то что… – Анна запнулась, – Вообще, ни в какие ворота. Что же? человечество заблуждается решительно во всём?

– Немного некорректная формулировка. Опять можно ответить и да, и нет. Есть определенные законы физического мира, в которых люди кое-что понимают, но это далеко не всё. Но прежде всего, я уже подчеркивал, нет никакого человечества. Большинство людей, делая что-то даже, вроде бы, для других, преследуют только свои личные интересы. Как вы думаете, сколько процентов населения земли можно считать активным? – Корвер посмотрел по очереди на обоих, поскольку те молчали, продолжил, – Несколько процентов, а если говорить о деятельной активности, о творчестве, как это вы называете, то здесь совсем уж мало – исчезающее малые доли процента. А этот путь не закрыт никому… сами не хотят, приходят в жизнь, чтобы принудку отбыть – потребители! Даже те, кому нравится, кто тысячи и тысячи раз прошел земную жизнь в разных ипостасях, и те предпочитают оставаться в стороне. Знания, о которых вы так печетесь, нужны только очень малому проценту людей. И вот, кстати, я спрашиваю, должна ли активная часть, интересующаяся, ищущая, иметь преимущество перед остальными?

– Наверное, – Энн пожала плечами, – Наверное да.

– Нет, – твердо сказал Тихон.

– А ты, Егор?

– Я согласен с Тихоном.

– Уже спелись. Я всегда считал, что с женщинами работать легче, их легче убедить в чем угодно. Шучу. А между тем, вот этот вопрос о соотношении общего и индивидуального, дорогие мои, главное противоречие между мной и Азимиром.

– Не единственное, – вставил Тихон.

– Не единственное, конечно. Но ведь в спорах рождается истина, правда, Аня?

– Я уже не знаю, что ответить.

– Не знаешь – не отвечай. Это совершенно не обязательно, тем более что истин не существует в природе – всё относительно. Вместо истин обычно пользуются авторитетными мнениями, а авторитеты тоже не абсолют. Например, мы с Азимиром тоже не вершина пирамиды, над нами тоже… Впрочем, мы далеко зайдем с этими рассуждениями, давайте о чем-нибудь простеньком. Вот смотрите, – он достал из кармана полоску бумаги и соединил её в кольцо, перевернув один край, – вот это называется у вас «кольцо Мёбиуса».

Корвер просто соединил концы бумажной ленты, и они тут же сами склеились между собой.

– Это кольцо, собственно, бесконечная плоскость. До того, как мы соединили концы ленты, у этой бумажки было две плоскости: верх и низ, а сейчас стала одна бесконечная плоскость. В обычном кольце будет внутренняя и внешняя стороны, а здесь их нет. Если мы сделаем невидимым место склейки, – что тут же и произошло, как бы само мобой, – То мы с вами даже не сможем определить, где начало, а где конец. Можно сделать это объемным, добавив еще одно измерение. Смотрите, – Корвер накрыл бумажное колечко, лежавшее на его левой руке, правой ладонью, – Колдуй баба, колдуй дед…

Когда он убрал правую руку, на левой у него оказался какой-то странный дефективный пончик с дырочкой посредине.

– Но это еще не очень интересно, а вот если добавить еще одно измерение, то получится вот что… – он опять накрыл левую ладонь правой, убрал руку…

И Егор, и Анна невольно придвинулись ближе к этой открытой ладони, но на ней ничего не было. Пустая ладонь. Они переглянулись между собой и дуэтом произнесли:

– Но тут же ничего нет!

– Если чего-то не видно, это вовсе не значит, что тут ничего нет. Сейчас я вам помогу, вы на минутку увидите то, что человеческому глазу недоступно.

И они увидели.

– Примерно такой я себе представлял шаровую молнию, – сказал Егор.

– Это что-то космическое… похоже на галактику или туманность, – добавила Анна.

– Это один из примеров того, как чисто материальный объект становится энергетическим, – продолжил свою лекцию Корвер, – Вот это и есть бесконечность пространства и времени в чистом виде. Люди много говорят о бесконечности, но совершенно не представляют её себе. Далекие звезды, до которых миллионы световых лет, бесконечно огромная вселенная… а вот она – лежит у меня на ладони, – он протянул руку поближе к людям, чтобы они могли рассмотреть её подробнее.

Это не была застывшая форма. Она мерцала и переливалась изнутри всеми цветами сразу, она была одновременно и большой и маленькой, и светлой и абсолютно черной. По каким-то совершенно непонятным признакам чувствовалось, что она действительно бесконечна.

– В это невозможно поверить, – восхищенно произнесла Анна.

– Красиво, – подтвердил Егор.

– Ну, хватит, – Корвер сделал такое движение, как если бы он мыл руки, а потом стряхнул с них невидимые капли воды. Видение исчезло, – Для чего я вам это показываю? Вам пока не хватает широты взгляда, а без этого, какие же вы наблюдатели. Для того чтобы вы могли хоть немного понимать происходящее, вы должны хотя бы приблизительно представлять себе, как всё устроено… ну, в общих чертах. Теперь ты понимаешь, Аня, почему твои науки не могут быть верными?

– Нет… пока.

– Они изучают частности, но не в силах их обобщить, потому что не видят главного.

– А мы его увидели? – спросил Егор.

– По искренности тона чувствую, что это уже не ирония. Приятно. Пойдем дальше. А до главного вы дойдете сами, рано или поздно. Представьте себе, что видимая вам вселенная не охватывает всего сущего, а является только частью его и, что таким вот образом, как я вам сейчас показал, устроена не только вселенная, но и отдельные её составляющие.

– Бесконечность в бесконечности?

– Что-то в этом роде, Егор. К примеру, таким же образом устроена наша планета Земля. То, что видят люди на поверхности шарика, это еще далеко не всё, это что-то вроде той первоначальной полоски бумаги, с которой начались наши предыдущие построения. А на самом деле Земля так же не имеет конца и начала. Сейчас я вам покажу, как она выглядит изнутри. Только не пугайтесь.

6. Красный мир

Стол, за которым они сидели, остался тем же самым. На одной скамейке сидел, небрежно развалясь, Корвер. Напротив него, облокотившись на стол, сидели Егор с Анной. Тихон всё так же прогуливался по своему краю стола. Но у всего изменился цвет. Прежде всего, небо целиком стало кроваво-красным. В связи с этим на все предметы и лица легла красноватая тень, но эффект не был таким, как это обычно бывает в фотолаборатории, где белый кафель стен становится красным, зелёное коричневым, а всё остальное почти черным. Цвета различались. Зеленая листва деревьев воспринималась вполне зеленой, желтые цветы на дереве были желтыми, белая скатерть на столе смотрелась всё же белой, хотя и с некоторым теплым оттенком, как это бывает в яркий солнечный день. Но никакого солнца на небе не было.

Стол их теперь стоял на зеленой поляне. В той стороне, где раньше был лес, уровень земли повышался, становясь широкой горной грядой. Вдалеке снежных вершин не было видно, там громоздились только высокие голые скалы. От небольшого плато, где они сидели, шел поросший буйной, но не высокой растительностью склон к расположенному будто бы в чаше странному городу, за которым было видно бескрайнее море с изумрудного цвета водой и шапками пены на гребнях волн.

Все дома в городе были похожи на египетские или южноамериканские пирамиды, усеченные сверху. Сходство с земными пирамидами усиливало еще и то, что все они были совершенно одинаково и точно ориентированы по сторонам света. Широкие улицы между домами правильней было бы назвать бульварами, они просто утопали в зелени. По этим улицам ходили люди. Большинство из них двигалось в одну сторону – к центральной площади, замощенной тем же белым камнем, из которого, по-видимому, были сделаны все дома. Несмотря на строгие геометрические формы, город выглядел добрым и веселым.

Зрелище было настолько занимательным, что некоторое время все, молча, разглядывали этот необычный мир вокруг себя. Вдруг Энн вскрикнула и инстинктивно придвинулась к Егору. На их поляну вышла группа мужчин в странной, как бы женской одежде с заостренными палками в руках.

– Не беспокойтесь, они нас не видят, – спокойно сказал Корвер. Он, наконец, докурил свою сигару и бросил её в пепельницу, – Что-то жарковато здесь, вам не кажется? Пивка холодного не желаете?

– Мне, если можно, воду, – пискнула Энн, отодвигаясь от Егора, прокашлявшись добавила нормальным голосом, – Колу со льдом, пожалуйста…

– Нет проблем, получите. Мы с вами здесь в эдаком… – Корвер покрутил рукой, – В эдаком виртуальном виде, ощущение жары чисто психологическое. Для этих людей мы вообще не существуем, но и мы сами не можем ощутить этот мир в полном объеме. Как в кино. Чуть попозже я включу вам звук, а то эти господа сильно шумят и будут мешать нашей беседе.

– Я вас покину ненадолго.

– Конечно, Тихон, занимайся своими делами, тебе вряд ли будет интересен этот разговор.

Тихон взмахнул крыльями, взлетев, он сделал круг по поляне, чуть не зацепив голову вожака возмущенных чем-то аборигенов. Тот тут же махнул рукой остальным, и они двинулись вслед за улетающим Тихоном вниз, в сторону главной площади города.

Их было около тридцати человек. Они прошли совсем рядом со столом. Их голые руки и ноги выглядели загорелыми и крепкими, волосы достаточно светлыми, по чертам лица можно было бы признать их европейцами, если б это не был совсем другой мир, где никакой Европы быть не должно.

Когда эта группа скрылась под горой, стал слышен их возбужденный говор и гораздо более отдаленный шум толпы на площади. Все это сливалось с шумом ветра в листве деревьев, но самого ветра не ощущалось на разгоряченном жарой лице.

– И запахов нет, – добавил Корвер к мыслям людей, – А запахи здесь изумительные. Вот у этих желтых цветов совершенно неподражаемый аромат, даже не знаю с чем можно сравнить из привычного вам. И вообще, это прекрасный мир.

– Местные люди никогда не видели Солнца, казалось бы, какая жалость? Но благодаря этому здесь никогда нет зимы… нет ночи. Здесь всегда тепло, и одеждой они пользуются исключительно в эстетических целях. Урожай они собирают, когда заблагорассудится или когда считают нужным. Если вы думаете, что они дикари, то вы ошибаетесь, у них изначально имеется масса свободного времени для самосовершенствования. В результате их уровень познания мира гораздо выше, чем ваш. Технология постройки зданий у них примерно такая же, как у строителей египетских пирамид – вашему уровню техники это совершенно недоступно. А вот радиотехники у них нет, потому что она им совсем не нужна они могут получать информацию непосредственно, без дополнительных приспособлений.

– Природный дар?

– Нет, Аня, это благоприобретенное, этому учат в школах. И вообще, для воздействия на материю совсем не обязательно иметь машины, есть другие способы. Раньше и здесь были самолеты, корабли и прочее, но сейчас их нет, они им просто не нужны. Самое главное, что они полностью отказалась от оружия.

– Нет войн? Полный глобализм?

– Войн нет, Егор, но и глобализма в вашем понимании тоже нет. Местные власти здесь полностью доминируют над центральными. В этом мире работает самая справедливая и демократичнейшая система власти. Не смотри на меня так, Егор, это правда. В вашем мире демократия – обман, фикция, ширма для прикрытия махинаций, здесь же она подлинная – в принятии решений участвуют все, кто этого хочет. Работает механизм прямой информационной связи. Кроме того, здесь нет денег, поэтому нет лоббирования интересов тех или иных групп людей. Мотивация в решениях – только здравый смысл, больше ничего.

– Да это же рай земной!

– Об этом можно только мечтать.

– Да, у вас об этом мечтают и думают, что это освободит людей от страданий. Так нет же! Во-первых, никакое самое справедливое решение не может удовлетворить всех. Те, кто остается в меньшинстве, всё равно недовольны. Во-вторых, недовольство внешними раздражителями всегда смягчает страдания от внутренних причин, а здесь первых очень мало и вторые вырастают до размеров катастрофических. И это главное, друзья мои. Представьте себе, что не существует проблем голода, холода, тупости бездарных правительств, а здесь этого действительно нет, но подумайте, куда девать несчастную любовь, неудовлетворенный азарт, гордыню, жажду познания, наконец? Здесь многие люди чувствуют себя не менее несчастными, чем в вашем мире. Поверьте мне.

Некоторое время все трое молчали. Корвер спокойно ждал, потягивая пиво из запотевшей кружки. Наконец Энн задумчиво произнесла:

– Так что же? Счастье для человека вообще недоступно?

– Почему же? Для отдельного человека счастливые моменты не редкость. Вспомни, как ты была счастлива, когда Хотланд согласился тебе помогать, или в детстве еще, когда ты нашла в траве мамино колечко с бриллиантом, из-за которого она так долго расстраивалась. Как вы обе были счастливы? Какие сладкие слезы лили? Для счастья нужен пустяк, впрочем, как и для несчастья. Но «человечество» в целом осчастливить невозможно. Я уже говорил, нет никакого человечества, все сами по себе. Особенно это заметно в этом вот мире с самыми справедливыми законами. Чем более совершенно общество в социальном плане, тем более оно разобщено. Парадокс, но факт. Людей объединяют общие внешние проблемы, а когда их нет, все замыкаются сами в себе.

Егор прикурил очередную сигарету и молчал. Ему хотелось спорить и не соглашаться, но зацепиться было не за что. Аргументы этого дьявола казались ему практически безукоризненными. Он вспомнил своё детство и юность, военное училище. Это была совсем другая жизнь, другая страна. Это были другие люди. Они были тогда свободными и счастливыми, абсолютно не понимая этого. И при этом, все были недовольны чем-то. Ведь они же сами, своими руками развалили страну и загнали себя в угол, в паутину гнусных внешних проблем, не имеющих отношения к человеку, как таковому, к его внутренним духовным потребностям. Пока они боролись с внешним врагом, они были единым целым, а потом развалились, как карты из пресловутого домика. Говорить об этом вслух не хотелось. Анна не поймет – она американка, а Корвер наверняка обоснует закономерность и правильность всего, но от этого будет только гаже на душе.

Но Корвер всё понимал и без слов.

– Пример с Советским Союзом, Егор, не характерен – в том случае одни проблемы сменились на другие, только и всего. А вот здесь вы сейчас станете свидетелями настоящей революции, её начала. Посмотрите на город.

Людей на центральной площади становилось всё больше и больше. Улицы, прилегающие к ней, тоже были заполнены.

– Им-то чего не хватает? – мрачно проговорил Егор.

– Оружия! У них появился внешний враг, и это объединило их.

– Прости, Корвер, но ты сказал, что здесь нет войн, а значит и внешних врагов.

– Мы говорили о людях, а здесь враг другой. Посмотрите вон туда… вон на то зеленое пятно, что-то вроде парка. Если как следует сосредоточите внимание, сможете рассмотреть все подробности. Вы как бы приблизитесь туда, не сходя с места.

Егор сосредоточился и действительно, зеленое пятно стало приближаться к нему, стали видны отдельные деревья, открытые площадки между деревьями. Всё ближе и ближе.

– О, май Гаад! Что это? – полушепотом спросила Энн. Она, видимо, приблизилась уже вполне достаточно.

– Парк юрского периода, – ответил Корвер и весело засмеялся.

По большой зеленой поляне, совсем как в фильме, гуляли огромные травоядные динозавры, какие-то мелкие, в сравнении с ними, ящеры паслись тут же, иногда пробегая между ног великанов, как между колоннами Большого театра. Хищники с огромными зубастыми головами располагались отдельно. Эти, в большинстве своем, не двигались с места, лишь изредка шевелили хвостами или поворачивали голову, опять надолго замирая в неподвижности. Но никаких заграждений между «волками и овцами» не было видно, как и общего забора вокруг самого парка.

– Силовое поле.

– Что?

– Хищники от травоядных отделены силовым полем, я же говорил вам, что это высокотехнологичная цивилизация, хоть внешне это совсем не бросается в глаза. Может показаться, что здесь слишком тепличные условия, для развития технологий. У вас техника развивалась, как средство борьбы с голодом и холодом, а здесь этих проблем нет, зачем, казалось бы, совершенствоваться, когда бананы и так на голову падают? Но здесь другая проблема, свято-место пусто не бывает. Им тоже пришлось бороться за жизнь, но не с голодной смертью, а вот с этими монстрами. Совершенствование оружия и методов борьбы для них было изначально главным делом жизни. Страх смерти всё равно остается главным стимулом развития. Были и войны между людьми. Имея хорошее оружие нельзя не воевать, оружие должно работать.

Корвер помолчал немного, грустно глядя то на Егора, то на Анну, потом как бы встряхнулся и продолжил:

– Когда возникают супердержавы, войны вообще становятся неизбежными, но это не такое уж плохое дело, как кажется. Люди всё равно должны умирать, а смерть в бою одна из лучших, можете мне поверить, я много раз умирал и хорошо помню каждый случай. Однако здешние люди в определенный момент решили покончить с войнами, прекратив производство какого бы то ни было оружия.

– И давно это они живут без оружия?

– Я понимаю тебя, Егор, с твоей профессией трудно в это поверить, но живут… давно ли? У них тут совсем другое исчисление времени – биологическое. У них нет солнца, поэтому здесь не сменяются дни и годы, но есть растения и бабочки, живущие строго определенный срок. По вашему летоисчислению это случилось чуть более двух тысяч лет назад, при жизни Александра Македонского. На самом деле, время не имеет значения, но люди без него не могут, всегда найдут способы его считать.

– А зачем им сейчас это оружие понадобилось? – спросила Анна, которой жизнь без оружия казалась простой и естественной.

– А вот смотрите. Вон там в море черные точки. Обостряйте опять своё зрение.

– Это же…

– Да, да – это они, те самые, с которыми вы знакомы. В море появился новый вид ящеров очень опасный, совершенно не поддающийся внушению. Вы видите, они не могут преодолеть круговую линию – там тоже силовое поле, но одним силовым полем вопрос не решить, что теперь всем сидеть в резервациях? Обычные ящеры легко поддаются внушению. Одной встречи с обученным этому внушению человеком достаточно, чтобы всю оставшуюся жизнь ящер его боялся и избегал. А эти внушению не поддаются. Никто не знает, откуда они взялись такие.

– И ты не знаешь?

– Я знаю, – Корвер опять засмеялся, – Это троглобионты, пещерные животные. Что вы на меня так смотрите, вам это слово должно быть знакомо. Троглодит – это пещерный человек, а троглобионты, пещерные животные. Дело в том, что некоторые так называемые карстовые разломы не имеют дна. Это длинные разветвленные пещеры, где-то заполненные водой, где-то нет, соединяют два столь не похожих, в принципе, мира. Пещеры не так густо, но заселены, и эти вот красавцы родились от преступного соития местного ихтиозавра с гигантской пещерной саламандрой. Для аборигенов это как бы существо из другого мира, они пока ничего с ним не могут поделать.

– Что за саламандры? – поинтересовалась Анна, – Они бывают у нас?

– Они встречаются очень редко, но известны некоторые разновидности и описаны учеными. Никогда не слышали об «огненных саламандрах»?

– Я читала где-то, но мне казалось это мифом. Саламандры, не горящие в огне… этого же не может быть.

– Может, Аня, и они реально существуют, их иногда выбрасывает лавой из вулканов.

– Почему же они не сгорают?

– Кремнийорганическая жизнь, Егор, там, где в ваших молекулах углерод, у них кремний. Здесь всё кремнийорганическое и вот эти деревья и люди. С физико-химической точки зрения жизни двух миров совершенно несовместимы. Для вас эти ящеры совершенно безопасны, вы им абсолютно не интересны – они не могут вас съесть, это всё равно, что вам съесть камень.

Больше вопросов не последовало, и Корвер продолжил:

– Эти монстры начали тут откровенный разбой, некоторые каким-то образом даже умудряются проникнуть через силовое поле. Вон там в улочке, возле главной площади лежит один. Отсюда виден только хвост. Совершенно безмозглое существо, он откусил от жилого дома силовой щиток и погиб, но по пути сюда от берега моря он успел убить и сильно поранить около сотни человек.

Из города доносился шум возбужденной толпы и отдельные выкрики. Эти звуки резко контрастировали с беззаботным пением птиц в окружающих поляну кустах и кронах деревьев.

– Почему же нельзя применить оружие? как исключительную меру, хотя бы, – удивленно спросил Егор.

– А оружия нет… физически нет. Вот эти заостренные палки, которыми размахивают люди – самое грозное оружие из имеющегося в их распоряжении. Есть еще, правда, кухонные ножи и вилки.

– Тогда его нужно сделать.

– Вот в этом-то вся загвоздка. Есть описания, чертежи, они хранятся в храме – вот эта самая большая пирамида и есть главный храм знаний и искусства. Видите ли, ребятки, у любой демократии, даже самой справедливой, есть свои издержки. Когда уничтожалось оружие, был принят закон, по которому возобновить производство оружия можно будет только в случае самой крайней необходимости по решению квалифицированного большинства, здесь оно, так же как и вас, составляет семьдесят пять процентов, то есть три четверти голосов. После трех голосований достигнуть такого большинства так и не удалось. Есть достаточно много людей, которые считают, что новое появление в свет оружия гораздо опасней самых страшных монстров. Может и справедливо считают.

Шум толпы всё усиливался. Кольцо митингующих смыкалось вокруг храма.

– Эти люди пришли сюда с мирными намерениями, палки они взяли только для демонстрации слабости такого средства против врага, но добром это не кончится.

Егор с Анной сосредоточились на происходящем в городе. Лица митингующих были возбуждены и озлоблены. Что именно они кричали, было не понять, но крики явно не походили на призывы к спокойствию. Защитники храма в белых одеждах и с пустыми руками тоже кричали что-то, но их было очень мало и их аргументы не производили никакого впечатления. На нейтральную полосу, еще остававшуюся между спорящими сторонами, вдруг вырвался тот самый человек, что возглавлял малую группу здесь, наверху. Он поднял руку, обернувшись к толпе своих единомышленников, прокричал что-то, повернулся и бросился вперед на защитников храма, выставив перед собой острие палки. Защитники отпрянули, но остался один. Растопырив руки, он пытался преградить путь наступавшему главарю.

Острие палки воткнулось в этого человека в районе солнечного сплетения, неожиданно легко вошло в тело, и белые одежды человека моментально окрасились ярко красным пятном. Движение перед храмом на миг остановилось. И наступающие и их оппоненты замерли от неожиданности и ужаса. Но кровь уже пролилась, и остановить развитие событий стало невозможно. Первые ряды наступавших, видевшие и осознавшие всю дикость и преступность произошедшего, не хотели больше идти вперед, но их подпирали задние ряды и наступление продолжилось само собой.

Вот толпа уже растоптала тело человека, испачканное кровью, вот уже защитники попытались скрыться в храме, но их догнали. Толпа ворвалась в храм.

– Всё кончено. Джин вышел из бутылки. Не надо осуждать бунтаря, его жена и дочь погибли в зубах чудовища, он почти лишился разума. Никто не хотел проливать кровь и никто не виноват. Но дело сделано и теперь вся их жизнь пойдет несколько в другую сторону.

– Не без внешнего участия, я так понимаю…

– Ничто в жизни не обходится без нашего участия, Егор, – совершенно серьёзно сказал Корвер и задумался.

7. Живой труп

Очередное изменение Егор почувствовал по свежему ветерку, обдувавшему лицо и руки. Он огляделся. По глазам сразу резанули голубые краски неба и белых облаков. Они опять сидели за столом на Медвежьем острове. Вид на озеро загораживало огромное чудовище, совсем не страшное здесь, неподвижное и мертвое, как восковая фигура со стеклянными глазами. Костер догорал. Егор встал, чтобы размяться и подкинуть веток в костер.

– Поставь чайничек, Егор, – Корвер с Анной тоже встали из-за стола.

– А не проще тебе еще раз щелкнуть пальцами? и…

– Проще, конечно, но в этом чае будет легкий привкус искусственности. С костра, с дымком он гораздо вкуснее.

Анна попыталась взяться за ручку чайника, но тут же отдернула руку.

– Он горячий, – Анна веточкой зацепила и приподняла крышку, – Пар идет, только что не кипит.

– Кипел уже.

– Тогда давайте попьем чайку, – Корвер спокойно голой рукой взял чайник за раскаленную ручку и направился к столу, – Вы будете?

На столе опять проявились помятые закопченные кружки и черные сухари. Корвер бросил в кружки по щепотке заварки и залил кипятком. Егор, тоже вернувшись за стол, сразу отметил несоответствие. Испачканные сажей кружки на белой скатерти смотрелись явным диссонансом. Он рассмеялся даже – всё остальное, значит, можно было воспринимать спокойно и нормально. Он еще раз осмотрелся вокруг. И действительно, ничто, даже статуя ящера, не вызвало в душе протеста. Корвер отламывал кусочки сухаря и с видимым удовольствием хрустел ими, запивая чаем. Анна, облокотившись на руку, задумчиво смотрела куда-то в пространство.

– А мне?

Все тут же обернулись на голос. На своем месте вдруг откуда-то появился Тихон. Корвер молча отлил чаю из своей кружки в блюдце и протянул его Тихону.

– Подуй только – горячий.

– Он думает, что уел меня? – Тихон важно прошелся по столу, взял в клюв кусок сухаря и бросил его в блюдце, – На все твои хитрости, Корвер, у нас найдутся свои.

– Ну, что? Оттянулся, получил удовольствие?

– Ты о чем? О чае или о драке на площади? – перья на Тихоне были немного взъерошены, клюв слегка приоткрыт и проглядывал язык, как у загнанной собаки.

– На площади, конечно. Я не сомневался, что с чаем ты вывернешься, ты же не какой-нибудь глупый журавль из басни.

– Омерзительно, но прекрасно. Захватывает. Троих ваших уложил голыми руками… потом меня чем-то по голове сзади, – Тихон пригладил перья на голове правой лапой, потом клюнул сухарь в блюдце и перевернул его, – Твердоват еще.

– Какими такими руками? – заинтересовалась Анна.

– Клюй свой чай и отдыхай, Тихон, я им объясню, – Корвер с сожалением отставил пустую кружку в сторону, – Тихон совместился с телом одного из защитников храма и принял участие в сражении.

– В двух, Корвер, но с первым промашка вышла, а вот второй, просто молодец.

– Разве это возможно? – опять вмешалась Анна.

– Возможно, – продолжил Корвер, – но только за некоторое, очень малое время до смерти, когда человек сильно возбужден и потерял уже контроль над собой. Порядка событий это уже не меняет, но удовольствие получить можно. А вообще, прочувствовать человеческую жизнь по-настоящему можно только одним способом – нужно родиться человеком и прожить его жизнь, вот как вы с Егором это сейчас делаете. Громоздко, конечно, но другого способа нет.

– Есть, я вот, например двести с лишним лет живу вороном, уже счет годам потерял, – фальшиво трагическим голосом произнес Тихон.

– Мы тебе памятник поставим, при входе… куда-нибудь. Ты герой труда, Тихон, но я бы очень не хотел очутиться на твоем месте. Жить триста лет нудно и не продуктивно, – это он обращался уже к людям, – Я например, обычно больше тридцати не живу, и помирать люблю в сражении, сам, а вот Тихону приходится пробавляться чужими страстями.

– Значит, и тебе человеческое не чуждо? – спросил Егор, внимательно следивший за разговором.

– Плох тот генерал, который перестает быть солдатом. По мне, мертвый лев гораздо лучше живой собаки.

– Софист, – фыркнул Тихон.

– Отнюдь, Тихон, отнюдь, я практик, поэтому и люблю сам залезать в гущу событий. Можно ведь наблюдать за жизнью со стороны, так как мы сегодня это делали там, – он ткнул пальцем в землю, – Но это всё равно, что жевать бумагу, вместо пирожного или, хотя бы, вот такого сухаря. А вкусные же сухари… не поставить ли нам еще чайку?

Егор встал, ополоснул кружки остатками остывшего кипятку и пошел к озеру, зачерпнуть воды. Так или иначе, пришлось пройти совсем рядом с чудищем. Между его ногами-ластами и кустами оставалась совсем узкая полоска песка. Егор провел рукой по бугристой чешуйчатой коже чудовища и почувствовал мерное сотрясение. У этого, казалось бы, каменного истукана продолжало биться сердце. Егор отдернул руку и отошел в сторону. Зачерпнув чайником воды, он тут же вернулся обратно к столу и обратился к Корверу:

– Я всё же не понимаю, а причем тут этот ящер и вообще…

– Я же начал вам объяснять, вы сами мне не даете этого сделать.

– С этого мгновенья я нем, как рыба, – сказал Тихон и громко захлопнул клюв.

– Я тоже, – добавила Анна, – очень интересно.

– Придется опять зайти издалека. Сначала надо вам объяснить, что такое человек, да и всякое живое существо, – Корвер покосился на Тихона, – разница между ними не такая уж большая, как кажется людям. Люди не понимают главного – двойственности всего сущего. Любое существо живет как бы в двух мирах одновременно и состоит из двух ипостасей, принадлежащих к разным мирам. Одна часть бренна и недолговечна, она для нас как прокатный автомобиль. Она и не принадлежит нам, она собственность того маленького мира в который мы временно опускаемся. Люди считают эту часть главной, но это не так, главной остается частица большого мира, условно называемая душой. В момент рождения, точней – зачатья, две эти части соединяются в единое целое. С этого момента физическое тело, будь оно телом человека, какого-нибудь жучка-паучка или, например, ворона, – Корвер опять посмотрел на Тихона, – это тело становится одухотворенным, живым, оно способно воспринимать и анализировать действительность физического мира, совершать в нем те или иные действия. Вновь приобретенные способности ограничиваются строением полученного тела. Животные обычно не говорят не потому, что физически не могут этого сделать, а потому что это им не нужно и строение их мозга не рассчитано на громоздкий речевой аппарат. Птицы обычно молчат, за исключением ученых попугаев и ворон.

Тихон откуда-то из-под стола достал бельевую прищепку и демонстративно защемил себе клюв.

– Но человеку гордиться этим речевым аппаратом тоже довольно глупо, – улыбаясь продолжил Корвер, – Он лишен многих замечательных способностей животных. Да и вообще, гордиться чем бы то ни было смешно, потому что все различия лежат только в одной составляющей – физической, способности второй составляющей, которую мы назвали душой, у всех практически одинаковы.

– У животных человеческая душа? – не выдержала молчания Анна.

– Можно сказать и так, а можно и наоборот сказать, что у некоторых людей душа животного или овоща, какого-нибудь. Посмотришь иногда на человека – ну, типичный помидор и женился на свекле.

– А ты злой.

– Нет, но я реалист. И реальность такова, что каждый выбирает свою судьбу. Никто никого не заставляет становиться капустой или дождевым червяком, дело это сугубо добровольное. Так вот. Я уже говорил, что посещаю иногда этот мир в образе человека, но я не могу делать это часто. Понимаете, какая штука, с одной стороны душа одухотворяет тело, но с другой стороны, эта душа буквально привязана к этому телу в течение всего времени его существования. Это хлопотно, моя работа не позволяет мне быть столь расточительным. Приходится выбирать варианты попроще.

– Сейчас ты и есть этот ящер?

– Егор, ты схватываешь на лету. Этой крошке всего полгода от роду по вашему времени, и через три дня он погибнет там, где мы с вами побывали. «Если б его песня не была такой короткой, она не была бы такой щемящей». Благодаря даже такому телу я могу ощущать физический мир во всей его полноте. Вы себе не представляете, насколько красивы эти пещеры там, глубоко внизу. Вы пользуетесь этим воздухом, этой водой очень расточительно, вы не отдаете себе отчета в том, как прекрасны: запах сосновой хвои, солнечные зайчики на песке, дым костра, вкус горячего чая. Мне это нужно иногда ощущать, иначе становится тяжело работать.

– Значит это ты, – не отставал от Корвера Егор, – Ты ударил в нашу лодку и убил…

– Егор, не будь таким нудным, я же тебя не обвиняю в том, что ты убил десяток ни в чем не повинных немцев. Скажу тебе, чтоб ты знал, это ведь были даже не солдаты, на самом деле, это строители, рабочие, одетые в военную форму. И знаете, чем они там занимались? Вам обоим это будет интересно, особенно тебе, Аня. Вторую часть дневника Тимофея выкрала из библиотеки немецкая разведка. Вы же знаете, Гитлер очень увлекался всякими таинственными штучками. Немцы построили под часовней секретную лабораторию, с целью изучить моё повторное появление в этом месте. Можете попозже туда наведаться, весьма любопытно. И вот эти ребята, которых вы грохнули походя, делали там маскировочный ландшафтный дизайн.

– Но…

– Не продолжай Аня, я понимаю, что ты хотела сказать. Вы думаете, что убив десять человек из 1944 года, изменили весь ход мировой истории. Ха-ха-ха. Глупая людская самонадеянность. Человек ничего изменить не может, всё это было запрограммировано заранее. А как это произошло, Егор, ты помнишь? Разве ты действовал вполне осознанно? нет, ты плыл по течению. Ты же не мог не защитить своего друга, поэтому ты пошел его искать и защищать, а увидев людей в форме привычного, стопроцентного врага, ты нисколько не усомнился в своём праве их убивать. Задумался ты гораздо позже. Примерно то же самое произошло на озере. Вашу лодку опрокинул не я, а мой сотрудник Курт, кстати, тот самый Курт Хейнер, которого ты ничтоже сумняшеся освободил от обязанностей немецкого офицера. И сделал он это вовсе не из мести, а тоже походя, чтобы защитить меня. Вы же начали стрелять, когда я беспечно выставил голову из воды. Я сам всегда удивляюсь этим механизмам неосознанных действий. Хотя, казалось бы, всё просто, представьте, что вам на лоб сел комар. Вы же сначала прихлопнете его, а потом только будете соображать, хорошо это или плохо.

– А зачем всё это?

– Что зачем, Егор?

– Вот это, что с нами произошло. Тем более, если оно запрограммировано бог знает когда.

– Резонный вопрос, и последний, на который я могу ответить, мне уже пора собираться. Давайте еще чайку на посошок. Как там у нас с чайником?

– Кипит, – Тихон выбросил прищепку и заговорил.

Корвер опять сам заварил чай и, ожидая, пока он немного остынет, начал говорить.

– Я уже говорил вам, что схема событий на определенные периоды истории планируется двумя группами, поочередно сменяющими друг друга. Очередная такая эпоха подошла к концу. Мы должны передать вам первенство в этом мире, а вы нам в том, – он опять показал большим пальцем вниз, – Нужно будет составить что-то вроде акта приема передачи. Вы члены комиссии, объективные свидетели, так сказать. Должны быть объективными свидетелями, но пока таковыми не являетесь, потому что, согласитесь, как же вы можете судить объективно, когда вы сами не понимаете, что происходит? Это не ваша вина, конечно. Это свойство человека в этом мире – рождаясь здесь, он неизбежно теряет память обо всём остальном. Так вот, наша сегодняшняя встреча и нужна для того, чтобы эту память вам освежить.

Корвер развел руками, вуаля, дескать, потом взял кружку и отхлебнул, жмурясь от удовольствия.

– На такой встрече обязаны присутствовать представители обеих заинтересованных сторон. Вот мы и встретились. Надеюсь встреча прошла в обстановке взаимопонимания и дружеского обмена мнениями…

Эта его уже почти шутовская тирада была прервана странным и даже противоестественным звуком со стороны озера. Все обернулись и увидели голову еще одного ящера совсем рядом с берегом, но ни его появление, ни даже трубный рев не произвели уже сколько-нибудь пугающего впечатления. Этот ящер остановился, не выходя полностью из воды. Места на берегу не хватило. Он нежно и даже идиллически положил голову на спину первому и застыл. Из-за этой скульптурной группы, прямо из воды вышел молодой человек с пепельными волосами балтийского типа, одетый точно так же как Корвер. Не узнать его Егор не мог, не смотря на слишком короткую и сумбурную первую встречу и то, что он выглядел сейчас гораздо моложе и свежее. Молодой человек подошел ближе и, улыбаясь, остановился возле стола. С его ног стекала вода.

– Что за фамильярности, Курт? О нас с тобой бог знает, что могут подумать.

– Мне не хотелось ломать кусты, шеф, а по-другому зацепиться за берег…

– Ладно, ладно, шучу. Чайку выпьешь?

– У нас мало времени, шеф, нужно спешить, я хотел только поздороваться, – Курт говорил с легким немецким акцентом.

Егор подошел к Курту и протянул ему руку.

– Приношу свои извинения.

– За что?

– Ну… – Егор замялся, – Я же тебя немножко убил прошлый раз.

– Не стоит извинений, – Курт добродушно рассмеялся, и добавил, совсем исковеркав язык – Я ваших тоже немножечко убивать… как это будет сказать? шисн… пу, пу унд тотн – капут.

Анна, стоя рядом с Егором, протянула руку Курту. Тот галантно поцеловал эту руку.

– Рад встрече, Анна.

Тихон, усевшись на плечо Егору, тут же протянул Курту свою лапу.

– И мне поцелуй, Курт, и мне…

– Виделись, Тихон, – сквозь зубы ответил Курт, – Егор, если ты не против, я заберу свой бумажник, он мне дорог, как память.

Курт уложил документы во внутренний карман куртки, туда же отправил и смятую пулю от парабеллума и повернулся к Корверу, который, отхлебнув последний глоток, выплеснул остатки чая на песок.

– Перед смертью не надышишься. Ну что ж, счастливо вам оставаться. Наблюдайте и свидетельствуйте. В начале осени произойдет событие с большим международным резонансом – это начало. Остальное вам Тихон растолкует. Увидимся… Привет Азимиру.

Уже у обреза воды оба одновременно обернулись. Курт щелкнув каблуками, вскинул руку в прощальном, однако нацистском, приветствии, а Корвер громко засмеялся. Они просто растаяли в воздухе, но хохот Корвера еще продолжал звучать. Ящеры сразу ожили. Уходили в воду они почти без брызг, но созданная ими волна далеко выкатилась на берег к самым ногам провожавших их людей.

8. Где настоящий дом?

– Пижоны, – проскрипел Тихон.

– Почему? – засомневалась Анна, – вполне обходительные джентльмены.

Егор молчал. Последние слова Корвера: «Привет Азимиру… увидимся…», то ли интонацией, то ли прямым смыслом зацепили какой-то пласт памяти. Он был и до этого готов, но никак не мог вытащить этот пласт наружу, что-то мешало, но сейчас вдруг отпустило, и он всё вспомнил. Вспомнил не разложенным на эпизоды и слова, а целиком, единой вспышкой понимания.

Это не было сном. Это было на самом деле, только не здесь, а где-то совсем в другом месте… там, где был его дом.

В тот раз, вынырнув из сна в какое-то другое состояние гораздо более реальное, чем сон и даже чем жизнь, Егор осознал себя идущим по тротуару вдоль большого каменного дома, этажей в восемь-девять. Ноздри щекотал до боли знакомый запах нагретого солнцем асфальта, запыленных листьев липы и легкий запах дома, исходивший, видимо, из приоткрытых форточек полуподвала. Машин на дороге не было, немногочисленные прохожие шли по своим делам, не обращая на Егора внимания.

Дойдя до парадного подъезда с невысокой мраморной лестницей и чугунными перилами, Егор уже знал, что ему надо войти в дом. Он знал, что здесь его дом, что нужно подняться по лестнице на второй этаж, а потом повернуть налево.

Внутри было сумрачно и прохладно. Хлопок двери эхом разнесся по пустой лестнице. Егор взбежал на второй этаж. Здесь не было квартирных дверей, как это принято сейчас, а в обе стороны от лестничной площадки шли полутемные коридоры. Впрочем, все, что нужно, было прекрасно видно. Егор повернул влево. Навстречу ему вышла женщина средних лет в теплом халате и тапочках с помпонами. Он хорошо знал эту женщину, она тоже узнала Егора и обрадовалась ему. Она показала рукой на одну из дверей и улыбнулась молча.

Егор открыл дверь и вошел в квартиру. Входя, пришлось рукой снять паутину, аркой нависшую в дверном проеме. Это и был его дом, как он мог о нём забыть? Он снял серый пыльный чехол и сел в кресло возле камина. И сразу всё запустение стало исправляться само собой: исчезли чехлы с мебели, пропала паутина и пыль с окон, через которые в дом проник яркий, но теплый свет. Входная дверь отворилась, и в ней появился среднего роста человек с короткой седой бородкой в светлосерой фрачной паре из какой-то удивительно мягкой ткани.

Непонятная радость, наполнившая Егора, как только он переступил порог дома, еще усилилась. Он вскочил с кресла навстречу вошедшему.

– Учитель? Это ты? – и вдруг остановился – он понял, что совершенно голый и растерялся.

Учитель с улыбкой плавно провел рукой на уровне глаз Егора. Егор оглядел себя и увидел, что уже одет во что-то напоминавшее спортивный костюм из той же изумительной серой ткани совершенно не мешавшей движениям. Он это понял, опустившись по знаку Учителя обратно в кресло.

– Это с непривычки ты забыл одеться. Возвращаясь из дальних странствий, нужно снова привыкать к дому.

– Учитель, я умер?

Раскаты веселого смеха поколебали пламя свечей откуда-то появившихся на столе в темном старинном подсвечнике.

– Ты очень основательно всё забыл, посиди немного, я сейчас.

Учитель принес с кухни большой фарфоровый чайник и вазу с баранками.

– Присаживайся поближе, я заварил твой любимый чай.

Егор пересел к столу на вкусно скрипнувший венский стул. На столе уже стояли пиалки и две маленькие вазочки с вишневым вареньем и серебряными ложечками. Столь же колдовским способом появившиеся в камине дрова, уже пылали, посылая в комнату доброе тепло и аромат горящей бересты.

– Умереть ты не можешь, дорогой мой Егор, даже если очень захочешь этого, а вот забыть обо всём, это пожалуйста, это сколько угодно у нас…

– Но я очень хочу остаться тут…

– Выбрав путь, ты должен пройти его до конца…

В этом месте случился какой-то сбой, как будто дефект записи или обрыв пленки у киномеханика, но очень быстро положение восстановилось.

Егор опять увидел себя сидящим за столом у камина. На столе в потемневшем от времени подсвечнике горели три толстых свечи, Из пиалки с только что налитым чаем шел душистый пар. Между пиалкой и вазой с баранками стояла розетка с вишнёвым вареньем и маленькой серебряной ложечкой. За столом, напротив Егора, сидел Учитель, Азимир. Стоячий воротник черной шелковой рубашки без галстука или бабочки, с расстегнутой верхней пуговицей, отогнутыми крылышками ложился на серый фрак. Глаза Учителя смеялись.

– Ну что? вернулся? Можно продолжать? Ты не беспокойся, меня это нисколько не напрягает.

– А я разве уходил?

– Да нет, считай, что нет. Ты пей чай и ешь своё любимое варенье с баранками, а я буду говорить. Так вот я и говорю: мы сами выбираем себе путь и должны пройти его до конца. В этот раз ты выбрал путь свидетеля смены эпох. Это трудная и неприятная работа, но кто-то же должен её делать. Самое неприятное в этой работе то, что приходится забыть всё, что знаешь. Связь с человеческим телом это прочные путы, кандалы, горькое лекарство, вызывающее полную амнезию. Механизм консервирования памяти подчиняется только законам Нави, отменить или даже сколько-нибудь облегчить его не под силу даже высшим архатам. Даже я тут бессилен. Так что, пока ты связан со своим физическим телом, восстановить полностью твою память невозможно, придется тебе пока чувствовать себя слепым котенком.

– Это не самое плохое чувство, Учитель, в этом есть что-то даже приятное.

– Я знаю. Приятно чувствовать себя маленьким ребенком, если есть защита родителей и, если откинуть обычное детское желание как можно быстрее стать взрослым.

– Да, именно это я имел в виду. На руках у мамы тепло и уютно.

– Однако мы вынуждены тебя немного потревожить. Я тебя пригласил сюда, чтобы подготовить к встрече с Корвером.

– Кто это?

– Наш главный оппонент.

– Дьявол?

– Да нет, – Азимир даже немного поморщился, – Люди выдумывают богов и чертей, как нечто сверхъестественное, мистическое, на самом деле всё проще. Для планирования развития человеческой истории существуют два института – наш и Корвера. Это разветвленные организации с большим количеством сотрудников, с отделами по всем направлениям человеческой жизни: отдел рождений, отдел смерти, отдел любви, научные отделы, отделы по видам искусства и так далее. Отделы занимаются общими тенденциями развития, более детальная разработка по направлениям производится опытными лабораториями. Вся работа разложена по полочкам и не такая уж непостижимая. Самым сложным, на первый взгляд, кажется сплетение отдельных событий и судеб в единый процесс, но только на первый взгляд, потому что это происходит автоматически в соответствии с законами Нави. Главное тут внимательность и своевременные корректировки.

– А зачем два института? Мы что? сами не можем?…

– Можем, но это не будет соответствовать целям существования миров. Целей этих я тебе объяснить не смогу. Пока ты связан с физическим телом, тебе это недоступно. Это вообще недоступно разуму, это можно только прочувствовать непосредственно. Закончишь свою миссию, и понимание к тебе вернется, а пока тебе это и не нужно, будет только мешать. Единственное, что тебе должно быть понятно и сейчас – полноценное развитие невозможно без борьбы двух противоположностей, а мы с Корвером противоположны почти во всём. Это касается не только меня и его, но и всех наших сотрудников.

– А в чем хотя бы, в чем разница между нами?

– Это не так просто тебе объяснить. Они считают нас идеалистами, потому что мы ставим во главу угла духовное развитие человечества, а они – его материальные успехи. Прежде всего, они индивидуалисты, а мы общественники, но всё выглядит наоборот – мы развиваем общество через индивидуальный духовный рост, а они через накопление общественных материальных богатств, методом кнута и пряника. При этом стремления одно, а результаты – другое. Мы проектировали античность, они – нынешний капитализм. Но реальное воплощение проектов – плод коллективного труда; нам тоже нужен пример капитализма, чтобы люди поняли, насколько это плохо, а им нужна была античность, чтобы блеснуть проектом Римской империи. При всей неприязни к Корверу, нельзя не признать, что это было красиво. Корвер до сих пор из себя легата корчит. Он тогда лично поучаствовал во всём. Жил среди людей то Корвусом Нотором, то Луцием Фером, то еще кем-то, его и называют сейчас смесью этих имен. Но, главным образом, он Романус – римлянин и гордится этим.

– И всё-таки мы эту империю разрушили?

– Да, но не совсем. Эта империя оставила ядовитые семена. Видишь ли, можно представить себе дело так, будто один институт, ответственный за эпоху, сочиняет программы, а другой запускает туда вирусы, но дело обстоит несколько сложнее – мы вынуждены взаимодействовать друг с другом. Например, одной из мер против Римской империи была идея Христа, это наша идея, но они сумели вывернуться и даже употребить её себе на пользу… впрочем, не буду пока забивать тебе голову этим. Тебе нужно сначала понять только, что мир развивается не сам по себе, а управляется на принципах соревнования противоположностей и законов Нави, недоступных человеческому пониманию. Пойдем со мной, я тебе покажу, как это выглядит.

Егор вышел вслед за Азимиром в прихожую. Слева от зеркала там оказалась вторая дверь. Азимир распахнул её и пропустил Егора вперед. Егор шагнул через порог и очутился на широком балконе с мраморным полом парапетами из того же материала. Только плиты пола пестрели темными прожилками, а парапет был гладкий и молочно-белый. Егор облокотился на него и посмотрел вниз. Внизу он увидел еще порядка десяти уровней таких же широких и бесконечно длинных балконов. В этом месте они закруглялись полуокружностью диаметром метров сорок, а дальше становились параллельными и уходили вдаль. Егор как бы стоял у основания огромной буквы «U», если смотреть сверху. Было ли где-то второе закругление, превращавшее это грандиозное сооружение в вытянутую букву «О», определить не удалось, потому что боковые стены соединялись далеко впереди по законам перспективы. Сверху, над еще десятью-пятнадцатью этажами таких же открытых балконов, голубело небо с белыми облачками. На всех этажах, сколько хватало взора, виднелись люди, мужчины и женщины, в разных положениях. Кто сидел за рабочими столами, расставленными в живописном беспорядке, кто прогуливался по галереям, кто разговаривал, так же как Егор, облокотясь на парапеты.

– Впечатляет? – Азимир подошел и стоял сзади Егора.

– Да… грандиозно! Но здесь же потеряться легко. Как в этой толпе найти кого-нибудь?

– Это легче легкого. Нужно точно знать, куда тебе нужно попасть или представить себе нужного тебе человека. Дай твою руку.

Егор дал руку и тут же они с Азимиром заскользили по воздуху. Ни страха пустоты под ногами, ни сопротивления воздуха Егор не почувствовал, в душе был только чистый восторг полета. Примерно через полкилометра, по представлению Егора, они приземлились возле красивого фонтана. Однако, присмотревшись, Егор понял, что это не фонтан вовсе, а если и фонтан, то не из воды, а из какого-то странного вещества, мерцающего неопределенным, но благородным блеском. От этого зрелища трудно было оторвать взгляд.

– Это наша вселенная. Не смотри так долго, голова закружится.

– Хочется нырнуть туда.

– Это естественно – ты часть этой вселенной, пусть только наполовину. Смотри только на меня, а то это плохо кончится. Я тебя привел сюда, чтоб предупредить вопрос о том, где мы находимся.

– За пределами материальной вселенной?

– Молодец. Схватываешь на лету. Полетели дальше. Сам сможешь?

– Попробую.

У него получилось, они друг за другом взмыли вертикально вверх и очутились в просторном фойе возле массивной двери с золотой табличкой: «Директор института Азимир Ясный».

Подлетая, они чуть не столкнулись с человеком просторных в черных одеждах, сколотых на груди большой золотой пряжкой, коротко стриженным, с одновременно каменным и смешливым выражением лица. Это лицо показалось Егору смутно знакомым.

– Роман? Ты ко мне? – Азимир не захотел даже скрывать неприязни в отношении этого человека.

– Нет, Азимир, я заходил согласовать тут одну мелочь с вашим историческим отделом. Не мудрствуй излишне, меня сейчас интересует только Внутренний мир, – но, говоря это, смотрел он в основном на Егора, – Ну, здравствуй, – он подошел ближе и, похлопав Егора по плечу, сказал, – Увидимся… – и растворился в воздухе.

– Это и есть Корвер?

– Да, – ответил Азимир и сразу переменил тему, как бы забыв о ненужной встрече, – Следующий раз, если захочешь сюда попасть, просто представь себе эту дверь или вот Ольгу, – он указал на женщину сидевшую в пол-оборота и быстро печатавшую что-то на старинном «Ундервуде», – Даже лететь, как мы сейчас, не придется, ты мгновенно окажешься здесь.

– Еще раз приветствую тебя, Егор, – женщина обернулась, и он узнал её. Это её он встретил в подъезде в халате и тапочках, – А ты молодец, ничему не удивляешься.

– Принимаю, как данное свыше, – улыбаясь ответил Егор и обратился уже к Азимиру, – А если Ольги не будет на месте?

– Когда нужно она всегда на месте, золото, а не секретарша. Пойдем.

Кабинет выглядел типичным казенным кабинетом советского периода не бедным, но и не богатым. Азимир прошел к столу и сел в массивное кожаное кресло, а Егор остановился в дверях, оглядывая обстановку. От дверей к директорскому месту была проложена красная ковровая дорожка с зеленой каймой, длинный Т-образный стол обит темно-зеленым бильярдным сукном с виднеющимися кое-где чернильными пятнами. У стола стояли стулья с прямыми спинкам, а по углам ленинские диваны. Высокий потолок украшала хрустальная люстра. Лепнина потолка имела местами трещины, грубо замазанные масляной краской. Стены до средины закрывали деревянные панели под матовым лаком, одной фактуры со стульями. Чувствовался даже легкий запах старинного табаку. Такой кабинет мог иметь секретарь провинциального райкома партии.

– Что смотришь, не нравится? Это мой стиль. А вот так лучше?

Кресло вдруг приняло современный вид, Азимир откатился в нем от стола. Столешницы стали прозрачными на тонких ножках, совещательный стол сам собой уставился включенными ноутбуками. Стены и потолок засияли белой штукатуркой.

– Так лучше? Или вот так, например?

Пол и стены покрылись персидскими коврами. Совещательный стол понизился почти до пола и покрылся восточным орнаментом. Вместо стульев вокруг стола разложились подушки.

– Чего-то не хватает… а, прости, пожалуйста…

На столе появился кальян и чайник с пиалками.

– Хорошо? Какой вариант выбираешь?

– Первый.

– Я тоже.

Обстановка вернулась к первоначальному виду. Егор прошел к столу, легким движением отодвинул третий от края стул и сел.

– А ведь сел ты точно на своё место. Видно память закрывается не полностью, что-то остается. Пересядь поближе ко мне. Закуривай, – Азимир придвинул Егору пепельницу из светлого нефрита с лежащим белым медведем и раскрыл полную пачку Казбека.

Егор понюхал папиросу, постучал ею о стол, слегка смял гильзу и взял её зубами.

– Прикуриться она должна сама собой?

– Зачем? Вот спички!

– Ничто человеческое и тебе не чуждо?

– Ты о курении? Оно не может мне ничем повредить, к тому же, здесь не может быть дурных привычек. Можно курить, можно не курить, можно даже не есть и не пить, но зачем отказывать себе в удовольствии? Хороший табак раньше был, правда?

– В этом кабинете тебе больше бы пошло курить «Герцеговину Флор» и трубку.

– Ха-ха-ха… – Азимир хорошо смеялся, искренне и весело, – Сталина еще вспомнят добрым словом, поверь мне. Я же тебе говорил, что последствия тех или иных событий чаще всего противоположны ожидаемым. Коммунизм это, конечно, перебор, но беспристрастным и невооруженным глазом видно, что это общество было более справедливым, чем то, что сейчас одержало временную победу. Рот и желудок победили голову, – он еще раз хохотнул, покачав головой, – Но и это нужно… нужно для того, чтобы люди сами увидели всю пошлость и беспросветность общества потребления и сами создали новый общественный порядок, позволяющий им развивать душу, а не накапливать битые черепки.

– Фашизм был плохой, коммунизм плохой, нынешний капитализм тоже не лучше, это сейчас многие понимают, но никто не знает, что делать дальше. Что лучше? никто не знает.

– Диалектика, Егор, простая диалектика, почитай Гегеля на досуге. Любое общество, чтобы стать стабильным и долговечным должно быть уравновешено противоположностями. Сейчас все страны мира не стабильны, все находятся в состоянии неустойчивого равновесия. Особенно это заметно в России: что царь-батюшка, что коммунисты, что нынешние правители давят на народ сверху совершенно не встречая сопротивления и радуются, не понимая того, что этим они усугубляют однополярность системы и неустойчивость своего положения. Любая сила, назовем её, к примеру, «вертикаль власти», обязательно должна быть уравновешена другой силой, направленной обратно и равной ей по значению. Только такие системы способны функционировать тысячелетиями и развиваться за счет внутренних противоречий. Ну, хватит дымить. Сейчас придут женщины, ругаться будут.

Как только мужчины загасили папиросы, пепельница исчезла со стола. Азимир провел по воздуху рукой, разгоняя дым, и он тут же совсем исчез. Почти сразу после этого в кабинет зашли две женщины. Одна из них, Анна, весело помахала рукой Егору. Вторая, очень серьёзная дама со сложной греческой прической и в того же типа одежде, с кожаной папкой подмышкой обошла стол и села напротив Егора. Анна присела рядом.

– Опять кто-то курил здесь?

– Ну что ты, Софа, кто может себе это позволить? Егор, Анну тебе представлять не нужно, а вот эта сердитая дамочка – Софья, наш начальник отдела антропологии.

– Не столько знакомить его нужно, сколько напоминать ему, – это еще она произнесла недовольным тоном, глядя вниз на свою папку, лежащую на сукне стола, но тут же подняла лукавые глаза и улыбнулась.

– Ну вот, из-за туч показалось солнышко, – это сказал Азимир, но и Егору пришло на ум то же сравнение.

Софья вдруг стала выглядеть веселой озорной девчонкой и, к тому же, красавицей южного средиземноморского типа. Она раскрыла свою папку, достала оттуда бумаги.

– Вот ваши инструкции, – она подала Егору и Анне по пять или шесть страничек машинописного текста, скрепленных железной канцелярской скрепкой, – Прямо сейчас читать не обязательно. Успеете еще ознакомиться, они будут всегда при вас. А почему Тихона нет? мы же его вызывали.

В этот момент в кабинете появился молодой человек в ярко-белом летнем костюме. Соломенные волосы его были острижены в кружок на старорусский манер. Это простоватое, деревенское лицо плохо сочеталось со строгим европейским костюмом.

– Я не опоздал?

– Опоздал, конечно, но тебе простительно. Триста лет птичьей жизни кого угодно сделают забывчивым. Присаживайся, Тихон.

Тихон? С восприятием Егора что-то случилось. На месте молодого человека он увидел белого ворона. Тихон… Тихон?

– Ну, Тихон я, Тихон. Что ты повторяешь одно и то же?

Егор осмотрелся. Кабинет исчез. Вокруг зеленели кусты и сосны, дымил, опять догорая, костер. Тихон сидел на столе. На его фоне сознание Егора еще рисовало образ молодого парня в белом костюме, но остальное видение исчезло, растворилось в воздухе.

9. Тихон

– Я только что видел кабинет Азимира и тебя там…

– А… вспоминается потихонечку? ничего, лиха беда-начало. Начальный толчок дан, а там пойдет, начнет разматываться клубочек. Собственно, официальная часть встречи закончилась, но у меня есть немного времени – готов ответить на ваши вопросы, но потом я вас покину.

– Лично меня интересует Тимо Ваттанен, – сразу вмешалась, подошедшая к ним Анна.

– Ты слышал это, Егор? Вот что значит настоящий ученый! Частные случаи и абстрактные идеи её интересуют больше собственной жизни. Преклоняюсь, – Тихон, действительно преклонился.

– Не ученый, а ученая… и нечего надо мной смеяться. И ничего нет особенного в том, что я хочу узнать подробности того, что мучило меня целый год.

– Пожалуйста, пожалуйста, только рассказывать особенно нечего. Тимоша Ватунин был таким же свидетелем, как и вы с Егором. Тогда был переход к всемирным войнам и революциям двадцатого века. Встреча проходила вон там, – Тихон указал правым крылом на юг, – возле нынешней третьей заставы. Во время таких встреч организуется пятно совмещения миров – небольшая площадка земли, окруженная туманом. Здесь смещены понятия пространства и времени, вы это заметили, надеюсь. Тимоша тоже побывал тот раз в глубинах истории, выстроил на этом теорию справедливости, он её окончательно сформулировал для себя, живя в Америке, и поехал на одном пароходе с Троцким обратно в Россию воплощать идеи в жизнь.

– Но сказано, что он уехал в четырнадцатом году, – уточнила дотошная Анна.

– Нет, это было позже. В четырнадцатом году он еще раз поменял документы и фамилию.

– И ты, конечно, был при нем? – Егор тоже слушал с интересом.

– Конечно, куда же без меня. Был там еще один чудик – немецкий турист от Корвера. Он как бы случайно попал в зону смещения пространства, насмотрелся чудес и потом таскался за нами по Штатам, пока не украл половину дневника Тимофея.

– Случайно? – удивилась Анна.

– Ничего случайного даже в этих зонах не бывает. Этот дневник – одна из маленьких гирек, перевесивших для Гитлера чашу весов в пользу войны с Россией. Историки до сих пор не могут выстроить цепочку разумных аргументов в пользу этой войны. Всё совершенно нелогично, но логика была… только в другой плоскости. И Сталин, и Гитлер больше руководствовались в своей деятельности метафизикой, чем своими же теориями, выставленными напоказ. Правда, Сталин был более скрытен.

– Нам тоже придется вляпываться в политику?

– И что нам делать? – Анна произнесла это вместе с Егором.

– Жить, – ответил им обоим Тихон, – Инструкции вы оба получили. Вы вспомните их, когда будет нужно. Просто живите и прислушивайтесь к себе… и всё будет, как надо. Политика-кровопролитика это всё ерунда, это всё само собой, главное для вас это человеческие чувства, восприятие отдельным человеком всех этих мирских катаклизмов. Человеческие чувства и переживания гораздо важнее всех политических дрязг и переворотов. Важны ваши личные чувства, эмоции ваших знакомых, друзей и родственников.

– Мы, наверное, не одни такие… на весь мир-то?

– По сто человек от каждой стороны за тысячелетие. В этом вы от нас последние.

– Но новое тысячелетие уже началось?

– Там, – Тихон указал верхним пером крыла куда-то вверх, – Нет понятий времени и это не имеет значения. Да и в этом мире изменения происходят не сразу – есть небольшой люфт, где обе программы практически одинаковы. Не волнуйтесь, ваши отчеты попадут куда надо вовремя. Только помните главное, от вас многое зависит. Прошлое тысячелетие мы ведь проиграли. Я так понимаю, Азимир вам не сказал этого?

– Нет.

– Я не помню такого, – Егор засомневался в категорическом ответе Анны, – Но я понял, такого не может быть… и Корвер подтвердил.

– Всё может быть. И Корвер себе на уме – мягко стелет, да жестко спать после него. В наш период античности он вставил свою Римскую империю. Всё это выглядело очень красиво, но мы прекрасно понимали, к чему он клонит и заложили ему на следующее тысячелетие мину замедленного действия – новую религию. Наверно, это было нашей ошибкой. С одной стороны, мы здорово навредили Корверу – результаты первого тысячелетия новой эры должны были быть совсем иными, но с другой – эти красивые для нас результаты сыграли с нами же злую шутку. Мы проиграли тендер. Корвер остался главным проектировщиком второго тысячелетия.

– Но этого не может быть. Азимир говорил про законы Нави…

– Может, как выяснилось. Решение принимается в Нави после подачи всех материалов обеими сторонами. Как это происходит, никто не знает. В тот раз, может быть, сыграло роль слишком большое наше преимущество во Внутреннем мире или сказались успехи духовного христианства во Внешнем, понять трудно, но факт остается фактом – Корвер выиграл.

– Но равновесие соблюдается в любом случае?

– Да Аня, в любом, но сейчас равновесие по двум мирам доведено до маразма. Слишком велика поляризация. В красном мире сама Справедливость стала излишней, а здесь у вас все понятия вывернуты наизнанку. Пузырь лжи разросся до катастрофических размеров. Вы живете в вымышленном мире, перепутав понятия добра и зла.

– Непонятно…

– Попробую объяснить. Для того, чтобы восстановить преимущество, Корверу пришлось пойти на небольшой обман – используя справедливейшую идею христианства, он создал церковь – военно-политическую организацию с совершенно противоположными целями. Для того, чтобы это прошло незамеченным, человечество попросили кое о чем забыть, потом еще кое о чем, и еще… В результате, к концу шестнадцатого века вся история человечества оказалась переписанной заново, причем, в спешке это получилось коряво и неумело, но никто почти не обращает на это внимания. Вы же сейчас сделаете круглые глаза, если я вам скажу, что вы ничего не знаете о том, что происходило в первом тысячелетии?

– Ну почему, я замечал. Особенно в истории России… тут даже не белое пятно, а пропасть целая.

– Но есть же документы, – попыталась возразить Анна, – памятники архитектуры…

– Нету, Аня, нету. Ни одного подлинного документа моложе шестнадцатого века в обороте нет – только поддельные копии. А памятники эти совсем другому… Давайте не будем сейчас ломать копья, просто поверьте мне на слово. Всё это сплошная ложь, и нужна она для того, чтобы поддержать вымышленную картину мира, оправдывающую существующий миропорядок. Одна ложь тянет за собой другую. Образовался огромный всемирный нарыв лжи, и если он не будет вскрыт при смене тысячелетий, мне даже страшно подумать, что может быть. Даже сейчас правда приведет людей в состояние шока, а если это будет продолжаться дальше?

– Ну, а мы-то, что можем сделать?

– Многое, Аня, многое. Вы можете изложить в отчетах свои эмоции, только этот язык и понимает Навь. Вы оба на это способны, поэтому вас и выбрали. Москва и Нью-Йорк – центры диаметрально противоположных взглядов на жизнь, оба этих взгляда вы должны отразить, исходя из нашего видения мира. Люди Корвера тоже своё мнение выскажут.

– Азимир им устраивает такие же встречи, как Корвер нам? – немного нелогично ушла в сторону от темы Анна.

– Азимир Учитель, а не «Князь мира сего», он приходит без дешевой помпы. Он не является в виде Змея рыкающего или старца с нимбом на голове. Там всё проще. Кстати! Совсем забыл, он же тебе, Егор, подарок передал, – при этом, Тихон клюнул носом в скатерть и отошел в сторону. На этом месте появилась картонная коробка папирос «Казбек» и старинная фанерная коробка спичек.

Егор открыл пачку и улыбнулся. Там не хватало двух папирос. Анна заинтересовалась толстыми необычными спичками. На этикетке был изображен самолетик с коротенькими крыльями, похожий на толстую сигару, Она прочла надпись на этикетке вслух:

– «Истребитель И-16. Сталинские соколы на страже мира». Это намек… только не понятно на что, – она задумчиво чиркнула спичкой и поднесла её горящую Егору, – Хорошие спички.

– И папиросы… сейчас таких не выделывают. А намек это мне… на один чисто теоретический разговор.

А Тихон между тем продолжал:

– … И нет никакой необходимости являться для разговоров в каком бы то ни было материальном теле. И точки перехода не нужны – это можно сделать где угодно.

– А что есть еще такие точки? – научная любознательность всё-таки не давала Анне покоя.

– Есть, почему нет? В Азии две точки: одна на Тянь-Шане, высоко в горах, другая на Телецком озере…

– Алтай… – полувопросительно произнес Егор, вдыхая ароматный дым, – Я был на Телецком озере. Красиво… А на Тянь-Шань дальше нашей границы не продвинулся, но там мне тоже нравилось.

– Это дальше – в Тибете. В Африке одна точка, в Америке – две, даже в Австралии есть, но ею давно не пользовались. Но еще раз говорю – они все не очень-то и нужны, всё равно, чтобы прочувствовать жизнь по-настоящему, нужно эту жизнь прожить. Нужно любить и ненавидеть, не догадываясь о реальной подоплеке всего сущего, нужно попадать в глупые ситуации, – он хитро посмотрел на Егора, – И выкручиваться из них самостоятельно. Нужно воевать и рожать детей… жить, одним словом. Жизнь только кажется глупой и несуразной, на самом деле она интересна и весьма познавательна.

– А как насчет трехсот лет жизни? – хитро спросила Анна.

– Действительно, Тихон, тебе не надоело?

– Это может показаться странным, но нет. Прежде всего, мне проще, чем вам – у животных несколько иное восприятие мира. Мне, например, всё равно на каком языке говорить, я понимаю все, и потом… вы не можете помнить своих снов, так, урывки одни, а я помню всё. Благодаря этому, я могу спокойно совмещать работу в институте с жизнью ворона, а вам приходится при каждом появлении в институте вспоминать… и даже хуже – принимать на веру, то что вам говорят. Обычно я пристраиваюсь поспать где-нибудь на ветке густой елки, засыпаю и всё… я уже на работе.

– Теперь понятно, почему ты всё время опаздываешь.

– Кто никуда не торопится, никогда не опоздает.

– А сколько тебе лет на самом деле? – спросила Анна, как все женщины неравнодушная к этому вопросу.

– Я еще в полном расцвете сил, – ответил Тихон, развернув плечи крыльев, – Как ворону мне всего-то 211, жить еще да жить. Родился я в почтенном семействе воронов, в очень милом лесу недалеко от Нанта. Почтенное семейство переругалось из-за цвета моих перьев, и я еще вороненком пристроился жить у французского крестьянина, ставшего потом отчаянным революционером. У него было бы очень мило, если б не огромное количество гусей. Гнусные птицы, все время норовили обидеть… я с тех пор полюбил есть их печенки.

– Французская революция, – мечтательно протянула Анна, – Это же интересно.

– Ничего интересного. Полный раздрай. Правда для ворона и тут есть преимущество перед людьми – люди голодают, а воронам пир горой.

– Ты что ел трупы? – удивленно спросил Егор.

– А почему нет? Немного мешает двойная психология, но в физическом мире доминируют потребности тела. И потом, труп это труп, после того, как жизнь уходит, от человека или животного остается что-то вроде изношенного костюма. Вы же не стесняетесь есть трупы свиней, птиц, рыб, какая разница? Вы себе не представляете, как аппетитно для ворона выглядят последствия удачного артобстрела, особенно на второй-третий день, когда уже заведутся черви…

– Прекрати, – взмолилась Анна, – Меня стошнит.

– Хорошо, не буду. Собственно, Егор спросил – я ответил. Так вот, после того, как моему якобинцу отрубили голову на Гревской площади, я отправился в Вену с одним аристократом. Потом немного пожил в Англии. А позже опять из Парижа походным порядком перебрался в Россию. Вот здесь действительно было интересно. С 1812 по 1825 год тут было очень весело – брожение умов, эйфория, но я не могу долго сидеть на одном месте. В двадцать шестом году проводил друга в Сибирь, а оттуда маханул своим ходом в Китай, на несколько лет задержался в Тибете. Потом из Индии на английском корабле ушел на Гаити. Оттуда уже вернулся в Севастополь. Большую часть жизни я провел всё же в России. Надо будет как-нибудь засесть, написать книгу воспоминаний… читатель толпой попрет!

– На компьютере будешь работать, или гусиными перьями по старинке?

– Мы новых технологий не чужды, тем более что я не так уж и зол на гусей за обиды молодости, чтобы из них перья дергать.

– Ты же и в Штатах пожил?

– Пожил с Тимофеем, но, извини меня, Анна, ваша Америка мне никогда не нравилась.

– Извиняю, но не понимаю, почему?

– А что там хорошего? Ах, машины, ах небоскребы, ах, Бруклинский мост… технических достижений много, но радоваться им некому. Народ скучный, только о деньгах думают. Другое дело в России тридцатых годов – построят занюханный заводишко, а радуется этому целый город, если не вся страна. Казалось бы, какое им дело? Нет, все искренне рады. Радость стоит дороже подарка.

– А сталинские расстрелы?

– Разговоров больше, не верьте особенно-то… Да и охи-ахи у вас с Егором скоро пройдут, привыкните. Все эти войны, расстрелы и прочие казни – плановые мероприятия. Любой человек рано или поздно должен выходить из игры, раньше, позже, какая разница. Ну, прожил бы мой первый друг Антуан не пару лет больше, помер бы не на гильотине, а на больничной койке от чахотки, было бы лучше? вряд ли. У каждого своя судьба.

– Если ты такой циник, представляю себе, насколько циничен Корвер…

– О нет. Корвер и Азимир гиганты, они всю матрицу во все стороны видят постоянно, знают всё, что было и что будет. Им некогда быть циниками, они не могут быть добрыми или злыми… как вам сказать, они просто никакие, безличные, как может быть безличной ледяная пустыня или космос.

– А почему же одни работают у Корвера, другие у Азимира?

– Главное тут – направление вектора сознания. Одни тяготеют к одному полюсу, другие к другому, а третьи остаются безразличными. Деревяшку магнитом не притянешь.

– Я теперь понимаю, Егор, почему меня к тебе тянет. С самого начала заметила: противный такой мужик, надутый и озабоченный, а ведь свой в доску! Магнетизм виноват.

– Не обольщайся, ты мне тоже вначале совсем не понравилась. От горшка два вершка и нос кверху.

– А сейчас?

– Сейчас, другое дело.

– Кстати, чтоб вы знали оба, самые прочные браки на земле и всякие там роковые связи бывают, когда пары подбираются из разных лагерей, – опять ехидно наклонив голову, Тихон посмотрел Егору прямо в глаза, – Натыкается человек на какую-нибудь фам-фаталь и с ней не может и без неё никак.

– После смерти разборки начинаются? – не понимая о чем речь, спросила Анна.

– По-разному бывает. Ну, вы тут разбирайтесь со своими отношениями, а я полетел, у меня дела еще в десятом веке, а то скоро окно закроется.

– Что? и всё? – разочарованно спросила Анна.

– У вас тут есть еще время до завтрашнего утра, занимайтесь, чем хотите. Здесь вас больше никто не потревожит. Встретимся в Москве. До свидания.

– До свидания, Тихон.

Тихон взлетел, громко захлопав большими крыльями, сразу повернул к озеру и полетел низко над водой. Егор с Анной махали ему руками, пока он совсем не скрылся в тумане.

– А что это за фам-фаталь? – вдруг спросила Анна, до неё только сейчас начало доходить и она почувствовала откровенный укол ревности, – На кого это он намекал?

– Да так, дело прошлое…

– Я вот тебе покажу, прошлые дела…

Чем они занимались, оставшись вдвоем до утра, мы не знаем, а они сами не рассказывают. Знаем только, что утром их обнаружил спасательный вертолет, лежащими на песке без сознания с полной или частичной амнезией.

10. Вперед в прошлое или совсем другая история

Тихон с большого дерева во дворе увидел Егора с Анной, заходящих в подъезд. Он перелетел на парапет балкона и сделал вид, что сидит здесь уже целую вечность. Когда балконная дверь наконец отворилась, развернувшись в сторону дома, он некоторое время с удовольствием наблюдал за полунемой сценой в квартире. Разговор людей состоял из двух имен, произносимых поочередно и нескольких междометий.

Егору просто не хотелось ничего говорить вслух, а Анне показалось, что она, заснув во время взлета из Нью-Йорка, проснулась только сейчас. Но этот сон ей нравился и просыпаться окончательно ей совсем не хотелось.

Егор первым опомнился, немного отстранил от себя Анну и обратился к Тихону:

– Ну, заходи, что ли… или залетай.

– А что к вам залетать – холодильник пустой. Может мне на помойку лучше?

– Ну, ну. Давай, не придуривайся, сквозняк же… не май месяц.

Тихон, махнув крыльями, спланировал в комнату и уселся на спинку стула.

– Ну, что ж, придется угощать вас по вашей бедности, – он хлопнул крыльями, на столе появились три общепитовских тарелки с бутербродами и два тонких стакана жидкого кофе с алюминиевыми ложечками, – Я не князь мира сего, разносолов делать не умею.

– Я не хочу, – сказала Анна, от зеркала, где приводила себя в порядок после слез.

– Мы в больнице поели, – подтвердил Егор.

– Ну и что? За компанию, – Тихон соскочил на стол, взял клювом колбасу со своего бутерброда, подкинул её вверх и заглотал целиком.

– А как же фуагра?

– Надоело есть одно и то же. Что, правда, не будете? – Тихон махнул крыльями, перемещаясь обратно на стул. Тарелки при этом исчезли со стола, – Как хотите.

– Я думала, только там эти чудеса возможны.

– Я же вам объяснял, что это не чудеса… впрочем, ладно. Что думаете делать дальше?

– Что бог даст. Мне уже всё равно, – весело сказала Анна, сходу приземляясь на диван.

– Более чем трезвый ответ на вопрос, – согласился Тихон, – Самое лучшее, что можно придумать.

В этот момент на кухонном столе зазвонил телефон.

– На домашний номер? – искренне удивился Егор, – Кто бы это мог быть?

– Подойди, послушай, узнаешь, – серьёзно сказал Тихон и добавил в спину уже отходящему Егору, – Я так думаю, это товарищ Иванов с новыми сведениями.

– Алло? – сказал Егор в трубку.

Алексей Петрович Иванов действительно был на другом конце провода. Параллельно он смотрел в онлайне изображение из квартиры Егора. Он вздрогнул, услышав свою фамилию из уст ворона, и не сразу начал говорить.

– Алло, Егор? Это Иванов.

– Да, я слушаю.

– Егор, мне сейчас звонили из Карелии. Там ребята с третьей заставы обнаружили в воде труп. Лицо сильно повреждено, может рыбы объели. Тебе придется выехать туда на опознание. Торопиться некуда, но завтра вам с Анной желательно выехать… Отпуск потом догуляешь.

– Слушаю.

– Рейс завтра в 13—30. Билеты будут в аэропорту, на твоё имя.

– Понял.

– Ну, всё, звони…

Егор вернулся и сел за стол, напротив Тихона. Тот сразу заговорил:

– Ну вот, Аня, бог уже дал, – и даже пропел еще, – Дорогу дальнюю, казенный дом… – и после этого обратился к Егору, – Когда едем?

– Самолет завтра днем.

– Я летать боюсь, – проскрипел Тихон, опустив голову.

Егор с Анной рассмеялись.

– Поехали поездом, но это с пересадкой.

– А машина? В гараже стоит, в двух шагах отсюда. То ли дело машиной – достойное путешествие, едешь сам по себе, никаких тебе билетеров, кондукторов…

Егор встал и подошел к фотографии родителей, висевшей в золоченой рамке на стене. В водовороте реки старая колдунья показала ему момент их гибели. Может она тут и не причем, а он, действительно увидел то, что его тогда волновало больше всего. Странно, у самого проблем было выше крыши, а он думал о родителях. Они ехали на казенной машине. Авария была подстроена, это было убийство. Да, он это увидел совершенно точно, Егор догадывался об этом и раньше, что сильно мучило его, но, почему-то сейчас это перестало его волновать. Он даже рассеянно провел рукой у лица, пытаясь отогнать наваждение, но это не помогло. Родители смотрели на него из рамки, как из совсем другой жизни. У каждого своя судьба. Уже нет ни их, ни Игоря с Ольгой, много кого уже нет, но ничего от этого не меняется. У каждого своя судьба. Нужно жить и что-то делать. Зачем? Слишком много событий за последние месяцы… слишком много информации. Или это действительно, только сон и больше ничего? Один сон во время другого сна. Всё это не укладывалось в голове. Забыть бы всё или считать настоящим сном, галлюцинацией. Он обернулся. Так вот же Тихон сидит на спинке стула. Никакая он не галлюцинация. Уехать бы куда-нибудь, к черту на куличики… Так они и едут…

– Но я не знаю, где ключи, где документы?

– Документы в машине, страховка еще действительна, – тут же отозвался Тихон, – А ключи… сделай вот так, тьфу ты, перьями не получается. Одним словом, щелкни пальцами и зажми кулак, а потом скажешь: «Черт, черт, поиграл, отдай». Ну, делай, что стоишь?

Егору еще не особенно хотелось шутить, но он комически изогнулся в позу старинного официанта или полового, скорчил дурацкую рожу, протянул руку вперед и щелкнул пальцами. Он готовился сказать Тихону вместо детской присказки, что-нибудь колкое, но почувствовал, что-то зажатое в кулаке. Он раскрыл ладонь и увидел на ней ключи от машины. Егор так и замер с открытым ртом. Анна, вскочив с дивана, зааплодировала.

– Ты теперь тоже волшебник.

– Только учусь, – ответил Егор, чуть погодя.

– Может прямо сейчас и тронемся? – спросил Тихон.

Егор оглядел квартиру пустым взглядом.

– Мне-то что? Дело солдатское.

– Поехали, – Анна подошла к Егору и взяла его под руку.

– А вещи? – запротестовал Тихон.

Только убедившись, что Егор нагрузился всем необходимым, Тихон взгромоздился ему на плечо и сказал:

– Поехали.

Алексей Петрович Иванов, или как его там звали на самом деле, нажал на красный косой крестик в правом углу экрана. На вопрос компьютера сохранить ли файл? он ответил «нет». И вообще, стер из компьютера всё, что относилось к сегодняшней записи.

Потом он открыл толстую папку скоросшивателя «Дело №…» озаглавленную: «План Хотланда – Борштейна. Совершенно секретно». На вложенном пустом бланке написал: «Дело закрыто в связи с…» и глубоко задумался.

Дело это было мутным с самого начала. Весной внештатный агент Борштейн (кличка – Бармалей) вышел на своего куратора с просьбой помочь организовать некоему Хотланду, профессору геологии из Нью-Йорка, маленькую экспедицию в погранзону.

Когда стали разбираться с деталями, оказалось, что это как-то связано с дневниками Тимо Ваттанена, фигурировавшими в своё время в отчетах о секретных разработках Гитлера. Дело передали ему, Иванову, как связанное с неопознанными явлениями и мистикой. Вся «мистика», которой до этого занимался Иванов, в результате оказывалась либо фикцией, либо объяснялась вполне обычным, совсем не мистическим образом. Но в этот раз получалась полная ерунда.

Из Штатов вместо двоих по плану, прилетела одна Шертли и её не узнали сотрудники в аэропорту, чуть было не засветив всё дело. Но это мелочи.

Решено было не посвящать начальника заставы и даже начальника отряда в план операции, чтобы всё выглядело натурально, но для контроля и экстренной помощи на соседний остров высадились двое опытнейших сотрудников с оружием и самым современным оборудованием. Они доложились о прибытии. Потом сообщили об аварии лодки, но это было их последним сообщением, они тоже пропали бесследно.

Из восьми людей, пропавших на озере, удалось найти только двоих, но и из этих не получилось вытянуть что-либо вразумительное. Всё это было плохо, но терпимо. И вдруг… этот бредовый разговор на квартире у Градова. Ну, ладно еще разговор, но говорящая белая ворона? А фокусы с тарелками и ключами? Цирк, издевательство? Но как и зачем? Ни Градов, ни Шертли не притворялись в клинике, это было бы выявлено, тем более что авария была на самом деле, это подтвердили агенты.

Градов и Шертли вели себя безупречно, а тут они явно что-то вспомнили, но что? Почему Градов не решился сказать об этом по телефону? И что, если это такая же каша из фокусов и небывальщины, как то, что сам Иванов видел на мониторе?

То что это всё может оказаться той самой мистикой, за которую он уже много лет получал деньги и немалые деньги, исходя из затрат на всю лабораторию и дослужился до звания генерал-лейтенанта ФСБ, ему даже не пришло в голову. «Нет никакой мистики. Инопланетяне? И инопланетян никаких нет и быть может. Тогда что это?»

Что бы это ни было, но никогда, ни под каким видом он не пойдет докладывать начальству о таких вот глупостях. Даже, как первоапрельская шутка, не годится. В это может поверить только полный идиот. А еще больший идиот может пойти докладывать… Может я и вправду с ума сошел? Нет, ответил сам себе Иванов, я более чем нормален.

Он решил до приезда Егора просто выкинуть всё из головы. А вдруг он не приедет? Не приедет и бог с ним.

Иванов решительно подвинул к себе папку и написал: «Дело закрыто в связи с отсутствием необъяснимых явлений».

На нет и суда нет.

А Егор с Анной и Тихоном в это время ехали уже в машине. Егор покатал было Анну по Москве, по бульварам и площадям, вокруг Кремля, но все эти красивые, в общем, виды почему-то совсем её не волновали. Ей хотелось побыстрей вернуться в Карелию, на заставу.

Это несколько странно, потому что ничего особо весёлого их там не ожидало. Там им предстояла достаточно неприятная процедура похорон товарищей, по большей части фальшивые, но иногда и искренние объяснения, например с Тамарой, женой прапорщика Казака.

Все тела были найдены со следами повреждений при аварии лодки, что и требовалось доказать.

Потом, правда, они поехали в Крым, к Черному морю.

Потом… впрочем, это уже совсем другая история.

Content

Дан Борисов
Троглобионт

Вместо предисловия

Часть первая

1. На ступенях храма

2. С корабля на бал

3. Против всех

4. На родине предков

5. Сладкий сон

6. Почти у цели

7. Русский «авось»

Часть вторая

1. Авария

2. Контакт с неизвестностью

3. Наваждение

4. На другой стороне реальности

5. Кошмарный сон

6. Продолжение кошмарного сна

7. Мистика

8. Ради любви

9. Ахтунг!

10. Месть

11. Экспедиция в одну сторону

12. По кругу

13. Один конец?

Часть третья

1. Здоровые больные

2. Не солоно хлебавши

3. Нежданный гость лучше татарина

4. Какое нам дело?

5. Наконец-то дома

6. Красный мир

7. Живой труп

8. Где настоящий дом?

9. Тихон

10. Вперед в прошлое или совсем другая история