Тыл — фронту

СЛОВО К ЧИТАТЕЛЮ

Дорогой читатель! Ты держишь в руках книгу, посвященную 45-летию Великой Победы. Молод ты или сед, только начинаешь жить или уже имеешь богатый жизненный опыт, этот сборник не оставит тебя равнодушным. Ибо все, что связано с той многострадальной войной, задело каждого из нас: у кого в семье погиб отец или старший брат, у кого умерли с голоду дети. Так или иначе Отечественная война опалила всех нас. И потому наше стремление осмыслить то огненное прошлое естественно.

О подвиге уральцев в Великой Отечественной войне рассказано уже немало, в том числе и в книгах, которые выпустило в свет наше издательство. К 45-летию Великой Победы мы переиздаем сборник «Так добывалась Победа» (о добровольцах 63-й Челябинской гвардейской танковой бригады), а также выпускаем две новые книги: «В бой — с Урала!» (о воинских соединениях, сформированных в нашем краю) и этот сборник — «Тыл — фронту» (о трудовом вкладе наших земляков в Победу).

В книгу вошли воспоминания ветеранов труда, очерки журналистов о солдатах тыла. В ней впервые публикуются редкие архивные материалы — документы и газетные публикации военных лет, письма бойцов и командиров с фронта и письма уральцев на фронт.

Безусловно, книга эта не претендует на исчерпывающий рассказ о вкладе южноуральцев в Победу. В ней, например, нет отдельной главы, посвященной военной Магнитке, ибо о трудовом подвиге магнитогорцев в ту пору обстоятельно рассказано во многих других сборниках. Наверное, есть и другие «пробелы». Составители сборника будут очень признательны тебе, дорогой читатель, за все замечания и предложения, за новые интересные документы и письма, рассказывающие о том суровом и памятном времени.

ПО ЗАКОНАМ ДОБРОТЫ

Война… Когда произносят это слово, то рядом с ним мысленно встают горе, мучения, лишения, страдания. Так всегда — там, где война, там люди теряют близких, лишаются крова, страдают от холода, голода, мучаются от ран. Так было и в суровую пору Великой Отечественной войны. От нас, южноуральцев, война была далеко. Мы не бежали в бомбоубежище, не знали, что такое затемнение. Но война чувствовалась во всем: ушли на фронт отцы и братья, разместились в школах госпитали, бесконечно длинными стали очереди за хлебом. Не хватало мыла, сахара, соли, все продовольствие строго ограничивалось карточками. Но и в то жестокое время люди сумели сохранить главное — человеческую доброту. Но было, по-настоящему было в те годы милосердие и сострадание. Чужой беды воистину не существовало.

Как встречали первых «беженцев» — людей, эвакуированных из прифронтовой полосы? Усталые, измученные долгой дорогой, потерявшие родной кров, а часто и близких родственников, они как бы впитали в себя весь ужас войны. Когда приходили поезда с эвакуированными, на вокзалах собирались толпы людей. Встречали их, как родных и близких, с особой теплотой и заботой делали для них все, чтобы облегчить их страдания. На узловых станциях круглосуточно работали эвакопункты, кухни, буфеты. Если поезд с людьми следовал дальше, проводился медицинский осмотр, выдавался каждому сухой паек, агитаторы, докладчики рассказывали о положении на фронте. А когда эвакуированные оставались в городах области, сразу выделялось жилье. Конечно, оно было всякое — это и бараки, и землянки, и приспособленные помещения, но была крыша над головой, а это — главное. Все обеспечивались продовольствием, топливом, в кратчайший срок устраивались на работу.

К марту 1942 года в область прибыло более 428 тыс. человек эвакуированных из прифронтовой полосы, в том числе 226 тыс. неорганизованного населения. И всех надо было обогреть, помочь пережить нахлынувшее на них горе. Наши земляки, порой отрывая от себя последнее, делились с «беженцами» всем.

Особо тревожное чувство вызывали поезда с красными крестами. Они следовали один за другим с запада на восток. Провожая их взглядами, женщины долго всматривались им вслед, смахивая украдкой навернувшиеся слезы. Ведь там мог оказаться муж, сын, отец.

Уже на четвертый день войны в Челябинск поступила команда развернуть работу по подготовке помещений для первой очереди госпиталей. Дело это было не из легких. Предстояло в кратчайший срок, к моменту подхода военно-санитарных поездов, подобрать кадры специалистов, изыскать медицинское оборудование. Под госпитали отдавали самые лучшие здания: учебные заведения, частично больницы, все существующие в то время в области санатории и курорты: на озерах Сунгуль, Увильды, Горькое, Медвежье, Кисегач, Тургояк и другие. В городах и районах заботу о госпиталях все население считало своей кровной обязанностью. После напряженного рабочего дня рабочие и колхозники находили силы ремонтировать помещения, наводить в них порядок и уют — готовили к приему раненых, ежедневно прибывающих с фронта.

За короткое время в области развернулись десятки госпиталей. Врачи, медицинские сестры, санитарки делали все возможное для восстановления здоровья воинов. Им чаще других приходилось сталкиваться с трагической реальностью войны — смертями, увечьями, страданиями. Но будучи людьми высокого гражданского, профессионального и человеческого долга, они самоотверженно боролись за жизнь и здоровье защитников Родины. Восстанавливать здоровье и силы раненых помогала не только квалифицированная медицинская помощь. Исход дела порой не в меньшей степени решал и неустанный уход за больными. Солдатские матери и жены, сестры в свободное от работы время становились няньками и сиделками у госпитальных коек. Не отказывались от самой неприятной работы, терпеливо переносили кровь и стоны, преданно выполняли свой гражданский долг. Эффект доброты и сердечности был иногда выше любого хорошего лекарства.

Много тысяч раненых и больных прошло через госпитали нашей области, большинство из них возвращалось в строй. Люди в белых халатах, все, кто своей сердечностью и добротой помогали вернуться в строй раненым бойцам, день за днем приближали нашу Победу.

А сколько страданий причинила война детям! Она отняла у многих из них детство, лишила крова, оставила их сиротами. Как писал Б. Окуджава: «Ах, война, что же ты сделала подлая: стали тихими наши дворы, наши мальчики головы подняли — повзрослели они до поры…»Тогда невыносимо трудно было всем, но детям — особенно. Более 30 тыс. детей-сирот, лишенных родного крова, прибыло в наш край в конце 1941 года из прифронтовых областей.

Горе и страдания этих жертв войны описать невозможно. Дети были разного возраста. Измученные за долгую дорогу, они уже не плакали. Многие были больные, обессиленные и тихо стонали. Требовалось без промедления обогреть всех, окружить лаской, теплом, заботой. Им отдавалось все, что было возможно. Детские дома размещались в школах, жилых домах, детских больницах, санаториях, в приспособленных пионерских лагерях. Промышленные предприятия, колхозы, совхозы брали шефство над ними. «Челябметаллургстрой» все годы шефствовал над эвакуированным из Ленинграда детским садом-интернатом № 37. И мебель, и игрушки для детей этого сада делали сами строители, они заготовляли топливо, шили одежду, помогали продуктами, делали все, чтобы облегчить участь детей-сирот. Шефствовали над детскими домами многие предприятия, колхозы и совхозы Чебаркульского, Варненского, Кусинского и других районов.

Милосердие и сострадание к чужой беде проявлялось во всем. В государственных банках были открыты специальные счета. На них перечислялись средства, поступающие в фонд помощи детям. А средства эти шли от проводимых воскресников, декадников, месячников, отчислений двух-трехдневного заработка, от концертов, платных лекций, рационализаторских предложений.

Комсомольцы области бросили клич: «Горе сирот нам не станет чужим!» И в ответ на него в фонд помощи детям потоком стали поступать деньги, одежда, обувь, тонны продовольствия. Только за два года было собрано более 5 млн рублей, передано детям 2,2 тыс. пар обуви, около двух тысяч пар белья. На средства комсомольско-молодежного фонда открыто девять детских домов и один санаторий, установлено 600 стипендий учащимся — детям-сиротам и детям воинов-фронтовиков.

Война действительно заставила «повзрослеть детей до поры». Многие из них подростками, в 14—15 лет, пришли на производство. Когда сегодня мы смотрим кадры военной хроники, слезы перехватывают горло, потому что мальчишки и девчонки, вставшие на ящики, чтобы дотянуться до станков, — это наши сверстники, наши одноклассники. Мы тоже в то суровое время оставили школу и пришли на завод. Он стоял в лесу в пяти километрах от станции Уржумка. Корпус завода еще не был достроен, но уже стояли и работали станки. С крыши падал снег. Работали в телогрейках, платках, шапках. Каждый день 11—12 рабочих часов, еще два часа на выгрузке оборудования, а потом пешком до станции Уржумка, откуда рабочий поезд привозил нас домой в Златоуст. А иногда объявлялось «казарменное» положение, и по десять дней не уходили с завода. Так было надо, и все это понимали. И так повсюду. Только в течение первого военного года на фабрики и заводы нашей области пришло около 200 тыс. подростков. Многие из них стали позднее организаторами комсомольско-молодежных фронтовых бригад, передовиками и рационализаторами.

Трудно было и тем детям, которые оставались в школах. Занятия проводились в три-четыре смены. 36 школ в Челябинске занимались в 23-х зданиях. Многие школы были заняты госпиталями, эвакопунктами, а кое-где в них проживали семьи эвакуированных. Не хватало учителей. В первую военную зиму более 10 тыс. из них ушли на фронт.

Тогда сама необходимость заставляла детей приобщаться к производственной деятельности. Чтобы помочь фронту, они брались за любое дело — заготовляли топливо для школ, собирали металлолом, лекарственные травы, шили одежду, обувь, готовили подарки для фронтовиков, писали им письма. А сколько детскими руками было убрано хлеба, собрано овощей, накошено сена! В 32 районах нашей области в уборочной кампании сорок первого года участвовало более 75 тыс. школьников. Они заработали 348,8 тыс. трудодней, сдали в фонд обороны почти 150 тыс. рублей.

В школах Троицка, в поселке Кочердык из школьников были организованы швейные, обувные, столярные, шорные, переплетные и часовые мастерские. В них только за три с половиной месяца 1943 года изготовлено 10 тыс. пар белья, 7 тыс. пар обуви, 400 свитеров, более тысячи пар варежек.

А какую неоценимую помощь оказывали в военные годы тимуровские команды! Вот где в полную меру воедино сливалось трудовое и нравственное воспитание детей. Вот где воспитывалось в них милосердие и сострадание. Более 3 тыс. тимуровских команд работали в области в 1942/43 учебном году. 28 тыс. детей шефствовали над 15 тысячами семей фронтовиков.

Разве забыть благородные дела тимуровцев Пласта? В августе сорок первого их возглавила 70-летняя Александра Петровна Рычкова. Команда «бабушки Шуры» обслуживала тогда 300 семей красноармейцев, обслуживала не формально, а в полной мере — обеспечивали дровами, следили за малолетними детьми, шили одежду, белье, обувь. Много дел на счету этих юных патриотов. Более 300 благодарственных писем пришло в их адрес от бойцов и командиров Красной Армии.

Трудно сейчас установить, по чьей инициативе в области начался сбор средств на строительство танка «Пионер». Но было это в то время, когда формировался Уральский добровольческий танковый корпус. На деньги, собранные детьми, был построен и вручен воинам-добровольцам танк «Пионер». А затем школьники собирали средства на строительство самолета имени Марины Расковой, на танковую колонну «Челябинский колхозник», на строительство других танков для Уральского добровольческого танкового корпуса.

Всего за годы войны комсомольцы, пионеры и школьники области сдали в фонд обороны свыше 57,6 млн рублей. За этими цифрами огромный ребячий патриотизм, жгучее желание вернуть на землю мир и счастье.

Много ярких страниц отведено Челябинской области в истории Великой Отечественной. С помощью воспоминаний и документов хочется рассказать еще об одной, может быть, не так широко известной. В ней переплелись и подвиг, и бескорыстие русской души. Это — всенародная помощь фронту, это народная инициатива помочь восстановить разоренные немцами города и села.

Широкое понятие — «всенародная помощь фронту». Здесь и средства, переданные в фонд обороны. Только за первые полтора года войны от трудящихся области поступило в этот фонд более 185 млн рублей. Здесь и сбор средств на вооружение и боевую технику для уральских воинских соединений. Таких, как танковые колонны имени Челябинского комсомола, «Челябинский колхозник». Все снаряжение, вооружение, обмундирование — от тяжелых танков до носового платка — для Уральского добровольческого танкового корпуса было сделано на средства, собранные южноуральцами.

В конце 1941 года мопровские организации Тракторозаводского района Челябинска и шахты № 204 треста «Челябинскуголь» собрали средства на строительство эскадрильи самолетов имени Челябинской организации МОПР. Физкультурники области в сорок втором году перечислили на танковую колонну «Советский физкультурник» более миллиона рублей. Рабочие и служащие золотых приисков Миасса передали на строительство танковой колонны «Советский старатель» 400 тыс. рублей деньгами и 9,6 килограмма золота. На сбережения трудящихся области были построены также подводные лодки «Челябинский комсомолец» и «Магнитогорский комсомолец».

«Тыл отдавал все для фронтовиков: и хлеб, и одежду, и табак, — вспоминает в своей книге «Испытание на зрелость»[1] Н. С. Патоличев[2], руководивший в годы войны Челябинской областной партийной организацией. — Все это в тылу было по карточкам, но труженики тыла ухитрялись выкраивать из своего скудного пайка, чтобы послать посылочку на фронт совершенно незнакомому солдату. Самим было голодно, а слали. Сами голодали, ходили полураздетые, но на фронт отправляли собственные валенки, телогрейки. Школьники вышивали для фронтовиков кисеты, а мальчишки добывали каким-то способом махорку. И в окопах эти незатейливые подарки были так же дороги и необходимы солдатам, как снаряды, патроны, пушки, танки. Они напоминали лишний раз о доме, о том, что их помнят, ждут с победой».

17 раз южноуральцы за время войны отправляли эшелоны на фронт. В них 613 вагонов с подарками на общую стоимость свыше 226 млн рублей. И в каждом подарке кусочек человеческой души, тепла и ласки.

Война катилась все дальше на запад. А перед тружениками тыла вставала новая забота — помочь восстановить порушенное войной хозяйство. Когда Красная Армия освободила города и села Курской области, туда выехала группа челябинцев. Вернувшись, они писали в «Челябинском рабочем»: «В селе Разумном, например, мы установили, что здесь на три дома имеется всего одно ведро, на два дома — одна кружка, на все село — шесть топоров и одна поперечная пила. В школах на 25 учеников — один учебник…»

И как после этого не собрать все, что можно, и не послать своим братьям?! И шли эшелон за эшелоном из Челябинска в Курск. Южноуральцы, приютившие в годы войны десятки тысяч человек с западных районов страны, разделив с ними и кров и пищу, домашнюю утварь, теперь организовали сбор посуды, одежды, домашних вещей в фонд Курска и других городов. И шли эшелоны в Сталинград, Донбасс, Харьков, Ленинград. Много примеров проявления подлинного братства, самоотверженной бескорыстной помощи. Оно помогло нам не только выстоять — победить. Оно помогло возродиться из пепла и руин разрушенным городам и селам нашей земли, по которой огненным смерчем прокатилась самая жестокая и страшная война.

Броню и железо, свинец и литье

Везут по дорогам, рожденным войною.

Страна моя, мать моя, сердце мое,

Я слышу дыханье твое за спиною.

Заботу, привет согревающий твой

Я чувствую в каждом движенье и взгляде,

В письме и посылке моей фронтовой,

В челябинском танке, в уральском снаряде.

Железная дружба, святая война

Народы страны воедино сплотила,

И Родина наша, как крепость, сильна

Великим содружеством фронта и тыла.

М. Матусовский

Из докладной записки Челябинского облисполкома в СНК РСФСР

Январь 1942 года

Городское население области выросло за 1941 год на 300 тыс. человек. Положение с жильем в городах и рабочих поселках чрезвычайно напряженное. Города переуплотнены настолько, что дальнейшее уплотнение их грозит серьезными последствиями в смысле эпидемических заболеваний.

Так, в Челябинске под жилье использованы два школьных здания, несмотря на то, что большинство крупных школ заняты госпиталями; использованы подвальные помещения, приспособлены складские; практикуется размещение рабочих в бараках на нарах в два-три яруса. В таком же положении в смысле обеспеченности жильем находятся Магнитогорск, Златоуст, Копейск и другие города и рабочие поселки…

Для обеспечения минимальной средней нормы жизнеобеспечения на жителя области 2,9 квадратных метра требовалось дополнительно построить 767 тыс. квадратных метров жилой площади.

Из докладной записки Челябинского облисполкома в СНК РСФСР

Март 1942 года

В Челябинскую область прибыло до 1 февраля сего года 428 тыс. человек эвакуированных из прифронтовой полосы, в том числе неорганизованного населения 226 тыс. человек, с предприятиями и учреждениями — 168 тыс., детей с детскими учреждениями — 34 тыс.

Из постановления бюро Магнитогорского горкома партии

19—20 августа 1941 года

В целях создания в городе некоторого резерва жилплощади бюро горкома ВКП(б) постановляет:

1. Предложить исполкому горсовета в трехдневный срок выявить в городе все пустующие здания для переоборудования под жилье, уплотнить некоторые учреждения, как, например, рабфак горно-металлургического института, контору бетонитового комбината и другие.

2. Обязать тт. Носова и Дымшица:

а) до 1 ноября с. г. отремонтировать (приспособить для жилья) подвалы, чердаки и другие пустующие здания;

б) возбудить ходатайство перед Наркоматом черной металлургии об отпуске средств и дополнительного фонда на строительные материалы, необходимые для ремонта и строительства новых бараков и землянок из расчета 140 тыс. квадратных метров…

3. Предложить городскому архитектору т. Степанову до 28 августа 1941 года наметить и произвести разбивку участков для размещения строительства бараков и землянок, а начальнику ОКСа комбината т. Иванову до 25 августа с. г. разработать типовой проект бараков и землянок…

4. Обязать хозорганизации города, не входящие в систему комбината, к 1 ноября с. г. переоборудовать под жилье имеющиеся на балансе пустующие помещения, построить новые бараки и землянки. Поручить председателю исполкома горсовета т. Жемерикину поставить вопрос перед Совнаркомом РСФСР об отпуске средств на строительство…

Из протокола заседания исполкома Магнитогорского городского Совета депутатов трудящихся

2 июля 1941 года

Помещение клуба медиков на доменном городке временно закрыть, использовав здание для размещения эвакуированных семей…

Из решения исполкома Магнитогорского городского Совета депутатов трудящихся

20 июля 1941 года

1. Анненские санлагеря с 20 июля сего года закрыть.

2. Предоставить здания Анненских санаторных лагерей и все имущество для размещения 300 эвакуированных детей. Оставшиеся средства, выделенные на содержание лагеря, использовать для содержания эвакуированных детей…

Встречали как родных

Я получила задание вместе с женским активом организовать прием и питание в столовой нашего цеха прибывающей партии ленинградцев. Многие из нас в те дни отказывались от обеда, чтоб побольше досталось эвакуированным. Но врачи запретили это делать. Они сами составили рацион первого обеда. Помню, он состоял всего из нескольких ложек питательного бульона и небольшого кусочка хлеба. Постепенно питание должно было увеличиваться в объеме.

Вешаем на окна свежие занавески, накрываем столы скатертями и каждый стол украшаем вазочкой с цветами. Вот уже все готово. На кухне дежурит врач, а мы, женщины, волнуясь, стоим в вестибюле цеха, возле табельных досок, и ждем… Наконец, у нашего подъезда зазвучали сирены автобусов. Мы выбегаем, чтобы помочь выйти из машин этим страшно истощенным, опухшим от голода людям. Только с нашей помощью они, шатаясь, одолевают лестницу и заполняют столовую. Много мест почему-то пустует. Оказывается, часть людей прямо с аэродрома была направлена в больницы.

Тяжело вспоминать, как высококвалифицированные, в большинстве своем потомственные рабочие прославленного Кировского завода молча и напряженно смотрели в сторону раздаточной, откуда шел аппетитный запах мясного бульона, как дрожали их руки во время еды, как они просили добавки, потому что были голодны и знали, что продукты рядом, что в раздаточной есть еще еда…

З. И. ТАРУНИНА,

работница инструментального цеха ЧТЗ[3]

Прибывали в Копейск эвакуированные заводы, а с ними и мирное население, которое необходимо было обеспечить жильем. Конечно, деревянных или кирпичных домов за короткое время не возведешь. Решили строить ускоренными темпами земляные бараки. Другого выхода не было. Однако на это простое строительство требовалась, хотя и не квалифицированная, но рабочая сила. Обратились к копейчанам: «Поможем обеспечить жильем эвакуированное население!» И люди шли с лопатами на строительство земляных бараков.

Делали на заводах двухъярусные койки, в школах трудовых резервов уплотняли жилые комнаты, учебные классы, освобождая некоторые для жилья. Огромное количество квартир предоставляло и само население. Для обеспечения эвакуированных необходимо было по-новому организовать общественное питание и торговлю. Нашли дополнительные помещения на шахтах, заводах и в других учреждениях, в которых разместили столовые и магазины.

Копейску было дано задание организовать три помещения для военного госпиталя — это школы № 6 и № 2 и помещение горбольницы. Все оборудование — стулья, диваны, столы, койки, постельные принадлежности, культинвентарь — пианино, гитары, гармошки, балалайки — обеспечили предприятия и учреждения. Огромную помощь оказала общественность города. Домохозяйки, учащиеся девушки, да и работающие женщины в свободное время приходили в госпитали, убирали строительный мусор, белили и красили помещения, расставляли кровати. А сколько принесли в госпиталь занавесок, накидок с разными вышивками — на столики, кровати, диваны. Все подоконники в коридорах были уставлены цветами.

Младший обслуживающий персонал госпиталя был укомплектован за счет местного населения.

В связи с оборудованием госпиталей в школах № 6 и 2 (а школа № 1 была занята воинской частью) пришлось проводить огромную работу по организации учебы в других школах. Заниматься здесь стали в три смены — другого выхода просто не было.

Транспорт работал плохо. Приняли обращение к населению: «Построим силами общественности трамвай от Копейска до Челябинска!» Этот призыв нашел горячий отклик. С помощью специалистов разработали трассу, определили объем земляных работ, причем все это делалось бесплатно, после трудового дня.

В выходные дни в колоннах, с красными флагами, с музыкой шли на трассу выполнять работы. Шли трудящиеся предприятий и учреждений, шли домохозяйки и учащиеся. Участки своих работ каждый знал, так как они были распределены заранее. За два летних сезона трасса была готова. Помнится, тогда говорили, что в японской печати появилась статья. В ней сообщалось: несмотря на трудности военного времени, на Урале, в шахтерском городе Копейске, народ строит трамвайную линию. Да! Народ ее построил.

И. Н. ФИРСОВ,

секретарь Копейского горкома партии

Это письмо пришло из Литвы. Прошло много лет с тех пор, как эвакуированные литовцы жили и работали на Урале, а не забывают они о гостеприимстве уральцев.

Целый месяц эшелон с эвакуированными из Литвы шел по просторам России. Позади осталась прифронтовая полоса. Где-то в районе Калининской области прекратились налеты вражеской авиации. Как память о себе, стервятники оставили многочисленные пулевые и осколочные отверстия в стенах и крышах вагонов. Ехали люди, оставив дом и кров, родных и близких. Не было у них больших узлов и чемоданов — платье, рубашка, сбитые в переходах ботинки. Ехали молча, на узловых станциях кидались к репродукторам. А вести были неутешительные. Там, где десять дней назад жили эти люди, уже хозяйничал враг, устанавливая «новый порядок».

Конец июля 1941 года. Уральские горы, седые молчаливые скалы. Люди не отходили от дверей вагонов, смотрели, смотрели…

Поезд замедлил бег и остановился возле здания вокзала, над которым виднелось слово «Челябинск». По вагонам передали: «Приехали, нужно выгружаться». Но через некоторое время снова лязгнули буфера вагонов, и состав медленно тронулся.

Наконец поезд остановился возле одноэтажного здания. Станция Чумляк. Непривычно тихо и пустынно кругом. С любопытством глядели на прибывших женщины и ребятишки. Пришли какие-то люди и сообщили: «Дальше поезд не пойдет, здесь предстоит выгружаться». Опустели вагоны. Люди расположились в пристанционном садике. Откуда-то появились пшенная каша, хлеб, молоко…

Молодые мужчины и женщины тут же включились в работу, заменив ушедших на фронт. Косили сено, доили коров, убирали хлеб, возили его на элеватор. Но эвакуированные рвались на фронт, мстить за поруганную Литву, за кровь погибших отцов и матерей. В декабре 1941 года пришел долгожданный приказ: граждане Советской Литвы призываются в армию, в ряды 16-й Литовской дивизии.

Давно отгремели залпы войны, земля залечила раны. Но никогда не изгладится из памяти гражданский подвиг простых людей Южного Урала, раскрывших свои объятия эвакуированным, деливших с ними горе и радость, хлеб и кров. Сколько добра, душевной теплоты мы ощущали в тех непривычных условиях! Тепло ваших сердец согревало нас в самые суровые морозы, вселяло надежду.

И мы, пережившие четыре тяжелых года вдали от родной Литвы, потерявшие многих родных и близких, как самую светлую память храним в своем сердце доброту уральцев. И рассказываем об этом своим детям, чтобы и они знали, как в тяжелую годину братья с Урала протянули руку помощи эвакуированным жителям Советской Литвы.

Я. Радис,

сотрудник газеты «Советская Литва» (г. Вильнюс)

Из документов партийного архива Челябинского обкома КПСС

За 1941—1943 годы на Южном Урале (в Челябинской области и входящей в ее состав Курганской) было принято 483 военно-санитарных поезда, около 220 тыс. раненых и больных (треть из них в тяжелом состоянии). Через месяц после начала войны, к моменту приема первого военно-санитарного поезда, область уже располагала десятью госпиталями. А на 31 декабря 1941 года насчитывалось уже 73 госпиталя, в которых лечилось 24,5 тыс. раненых воинов.

Не было чужой беды

Наш госпиталь располагался в Челябинской школе № 27. Уже 1 июля 1941 года в здании все было готово, чтобы принять раненых. И когда прибыл первый санитарный эшелон, встречали его все — врачи, медсестры, санитары. На привокзальной площади было много народу. Мы разместили раненых по палатам, и началась наша трудная работа. Все делали с большим желанием. Часто сутками не выходили из госпиталя, работали за санитаров, помогали врачам, обрабатывали раны, накладывали повязки, шины, гипс, протирали спины, делали массаж, кормили лежачих, выносили на свежий воздух — спасали раненых от смерти. Отдавали все, что могли, — сердце, душу, облегчали страдания. И не уставали, а работали бегом. Многие из раненых возвращались вновь на фронт, но были и горькие минуты, когда бойцы умирали, а нам приходилось их хоронить.

Очень помогали шефы, местные жители. Они дарили тумбочки, вышитые салфетки, посуду, раненым приносили подарки. Особенно бойцы были рады, когда приходили дети — пионеры. Они приносили книги, давали концерты и старались как-то развеселить раненых. Часто в госпитале не хватало лекарств, бинтов, ваты. Тогда стирали окровавленные бинты, чтобы утром их прогладить и сменить повязки бойцам. Использовали лекарственные травы, которые нам приносили школьники.

Е. В. СЫЧЕВА,

медсестра госпиталя

Наш госпиталь специализировался на лечении огнестрельных ран бедра и нижних конечностей. Но поскольку он располагался недалеко от вокзала (в здании нынешнего института культуры), нам нередко доставляли раненых и с другими видами поражений. Им требовалась немедленная помощь. Все операции были, как правило, трудоемкими.

Врачи и весь медперсонал работали самоотверженно. Домашние, семейные заботы приходилось отодвигать на второй план. С отдыхом, свободным временем не считались, забывая, сколько в сутках часов. Ночь или полдень — оперировали, выхаживали «тяжелых», как маленьких детей, берегли их самочувствие, как самое дорогое. А оно на самом деле было дорогим, потому что это было самочувствие наших защитников, которым снова после выздоровления предстояло возвратиться на фронт.

Помогали нам, очень помогали жители Челябинска. Работницы шефствующих предприятий не просто ухаживали, а выхаживали наших больных: читали газеты и журналы, писали письма, утешали и подбадривали, заботились о моральном самочувствии бойцов, приносили чего-нибудь домашненького, выкраивая из небольших семейных пайков. Группой общественниц с ЧТЗ руководила Александра Николаевна Линькова, а группой с ЮУЖД — Клавдия Филипповна Пузикова. Их помощь была поистине незаменимой.

Т. С. МИРЮЩЕНКО,

врач госпиталя

Больше трех лет работала я в Златоустовском госпитале. Помню, каких душевных мук стоило это нам, молодым и старым санитаркам. Тяжело было видеть страдания бойцов. Мы ухаживали за ними, как могли, подбадривали, пели песни, писали от их имени письма родным. Отдавали, когда надо, свою кровь для переливания раненым. Тяжело было провожать на фронт выздоровевших бойцов. Но во сто крат тяжелее провожать в последний путь тех, чьи раны оказались неизлечимыми…

М. ВЕДЕШКИНА,

санитарка госпиталя

Начальник госпиталя Петр Михайлович Тарасов потребовал обеспечить ватой. А где было ее взять — вся отправлялась на фронт. «Так что же, прикажешь закрывать госпиталь? — не унимался он. — Ну а мох ты раздобыть можешь?» — «Мох? — ответил я. — Могу». Есть такой в Катайском районе на озере Червяное. Достали машину, съездили, добыли из-под торфяного слоя спрессованный мох, нарезали брикетами, привезли в госпиталь. Для пробы положили один брикет в банку с водой. Когда минут через пятнадцать вошли посмотреть, были просто поражены: мох, вобрав в себя влагу, поднялся из бочки, как на дрожжах. «Это именно то, что надо, — воскликнул Петр Михайлович. — Он будет впитывать в себя из ран всю нечисть». Так пошел в ход этот озерный мох. После стерилизации он успешно применялся при перевязках.

Заменителем ваты служили и опилки в марлевых мешочках. А начальник эвакогоспиталя в Камышлове хирург П. П. Смирнов применял для перевязок даже белую глину. По договоренности с Камышловским промкомбинатом эту глину потом получали госпитали других городов области.

Г. Л. МЕШАЛКИН,

заместитель начальника отдела эвакогоспиталей по организационным вопросам Челябинского облздрава

Солдаты милосердия

Эти люди не выплавляли броневой металл в Магнитогорске и Златоусте, не изготовляли танки и «катюши» на заводах Челябинска, но то, что совершили они, сродни подвигу, достойно всенародного поклона. В ту тяжелую пору каждый из них показал образцы подлинного человеколюбия, самопожертвования, высокого понимания профессионального долга. Память об этом, как и о грозном лихолетье, — мемориальные доски на зданиях бывших госпиталей. Таких досок в нашем крае немало.

С самого начала войны, наряду с организацией выпуска боевой продукции, в нашей области предстояло развернуть и сеть госпиталей — в предельно короткие сроки укомплектовать их лечебным и обслуживающим персоналом, подготовить необходимые медикаменты, соответствующие помещения, хозяйственный инвентарь. Опираясь на помощь партийных и советских органов, общественности, возглавила всю эту работу заместитель председателя облисполкома врач М. Д. Ковригина[4]. Энергично и настойчиво решая стоявшие перед ней задачи, она прилагала огромные усилия для того, чтобы раненые фронтовики, которых должны были принять южноуральцы, почувствовали тепло их сердец, заботу и внимание.

В оснащении и становлении госпиталей, а им передавались многие здания школ, все санатории и дома отдыха, участвовали коллективы лечебных учреждений области. Медики Челябинска, например, поделились с ними всем, чем располагали: инструментами, препаратами, перевязочными материалами, постельным бельем; направили сюда наиболее квалифицированных специалистов. Среди них были врачи, чьи имена пользовались большим уважением горожан: хирурги Н. И. Игнатов, оказывавший помощь еще участникам первой мировой войны, а позднее, вступив в Красную Армию, раненым красноармейцам; Н. И. Смалин, ставший врачом в 1915 году и возглавлявший в гражданскую войну красноармейский лазарет в Челябинске. Несмотря на возраст, оба не отходили от госпитальных коек до самого Дня Победы.

Все, что касалось создания госпиталей (некоторое оборудование для них готовили и трудящиеся промышленных предприятий), являлось одной из неотложных забот первого секретаря обкома ВКП(б) Н. С. Патоличева, заведующего военным отделом обкома С. В. Зиновьева, инструктора отдела В. С. Коржева. Вдумчиво и оперативно решали эти вопросы начальник подразделения эвакогоспиталей облздравотдела Л. Д. Цилев и его заместитель Г. Л. Мешалкин.

В конце июля 1941 года в области насчитывалось 10 госпиталей. Но уже к концу года их стало более 70. Они имели 24,5 тысячи коек. Неоценимую помощь работникам этих учреждений, особенно на первых порах, оказали находившиеся тогда в Челябинске крупные украинские ученые — профессора Киевского мединститута.

Госпитальная сеть продолжала увеличиваться и в первой половине сорок второго года превысила 120. Зачастую, в зависимости от обстановки на фронте, для организации новых госпиталей отводилось максимум 15 дней. Сейчас такое невозможно представить. Но не было случая, чтобы этот срок оказался нереальным. Тяжелое и вместе с тем серьезное испытание на зрелость держали в военное время медики Южного Урала, в течение 1941—1943 годов они приняли около 500 военно-санитарных поездов, т. е. почти 220 тыс. различной степени раненых.

Лечение фронтовиков, возвращение их в армейский строй или к труду потребовало от работников госпиталей предельной мобилизации всех сил, проявления инициативы, изобретательности.

На вооружение были взяты достижения медицинской науки того времени. Широко применялись сульфамидные препараты, для ускорения срастания переломов и заживления мягких тканей — сыворотка, предложенная академиком А. А. Богомольцем. Существенное значение придавалось внедрению в лечебный процесс физиотерапии и лечебной гимнастики. Большая заслуга здесь принадлежала врачу облздравотдела Н. И. Морозкину. В госпитале, развернутом в санатории на озере Медвежье, где лечились воины с пораженными руками, действенным средством восстановления их являлись грязь водоема и белая глина. Изготовляя из нее различные незатейливые поделки, раненые выполняли своеобразную лечебную гимнастику, способствующую развитию подвижности кистей рук, отдельных пальцев. Сапропелевую грязь озера Боляш использовали в своем лечении нейрохирурги санатория «Кисегач». Каждый второй боец, лечившийся здесь, возвращался на фронт.

Из воды соленых озер для приготовления слабительных средств была налажена добыча сернокислотных солей. Чтобы восполнить недостаток витамина C в пищевом рационе, в него добавлялись витаминизированные настои, приготовляемые из хвои, шиповника и смородины.

Медицинские работники стремились всемерно использовать передовой опыт своих коллег. Значительная роль в этом принадлежала научным конференциям хирургов госпиталей. Первая из них состоялась в областном центре в августе 1942 года.

Почти 80 процентов раненых вернули в строй медики Южного Урала. Весомую лепту в достижение этого внес персонал Челябинского госпиталя № 1722. Возглавлял его майор медсанслужбы П. М. Тарасов. Назначенный на эту должность и одновременно являясь ведущим хирургом, он в короткий срок создал дружный, преданный своему делу коллектив, где основными критериями стали четкая исполнительность и высокая ответственность. И когда госпиталь принял первую партию раненых, Петр Михайлович делал все для их спасения. Его энтузиазм и трудолюбие служили примером для всех сотрудников.

— По своему настрою, — говорил он им, — мы, медики, сегодня тоже фронтовики. Но поле боя у нас — операционный стол. Наш святой долг — выиграть сражение за жизнь тех, кто, поднимаясь в атаку навстречу свинцовой метели, пролил кровь в жестокой схватке с врагом.

Впервые этот гуманный долг П. М. Тарасов начал выполнять в гражданскую войну. Тогда он, юный боец при штабе М. В. Фрунзе, помогал выносить из-под огня противника раненых красноармейцев, ухаживал за ними. Потом окончил мединститут. И вот вновь битва за спасение воинов. Только теперь он уже опытный врач с многолетним стажем.

Госпиталь специализировался на лечении огнестрельных ран бедра и ног. Оперативное вмешательство при таких ранениях — дело сложное. От хирурга требуется огромное физическое и нервное напряжение, он должен учитывать, что состояние больного осложнено множеством осколков от снарядов и мин. Однако главное, что решает успех, — профессиональное мастерство. Владея им, Петр Михайлович в годы войны вернул к жизни более тысячи солдат и офицеров. Все они считались тяжелоранеными. То был подвиг, о котором напоминает ныне один из стендов народного музея Челябинской городской клинической больницы № 1. На нем экспонируется лишь небольшая часть осколков фашистских снарядов, извлеченных хирургом во время операций, выполненных им в те грозные годы.

Рассматривая эти осколки, я вспомнил одну из встреч с П. М. Тарасовым. Заметив, что мое внимание привлек изящно обработанный кусочек металла, лежавший на письменном столе, он сказал:

— Бывший осколок, удаленный из брюшной полости. Когда раненый начал поправляться, попросил его на память. А спустя несколько лет прислал мне, но уже в виде вот такого, как он выразился в своем письме, благодарственного сувенира.

Были в том письме и душевные слова: «Я преклоняюсь перед Вами, доктор. Ваши поистине золотые руки отвели от меня, казалось, неминуемую беду. До конца дней своих не забуду Вас, дорогого мне человека, вернувшего родителям сына, а семье мужа и отца. Большое Вам спасибо за все».

Так же, как и П. М. Тарасов, отдавал себя выполнению высокой благородной миссии весь персонал госпиталя.

Военно-санитарные поезда прибывали и днем, и ночью, порой сутки в госпитале становились понятием относительным. Прежде всего раненых надо было обмыть, накормить, успокоить. Операции начинались немедленно. Никого не удивляло, если врачи, медсестры, санитарки, не щадя себя, двое-трое суток не выходили из операционной. Это считалось нормой. Пока оперированного отвозили на место, а другого больного готовили к операции, врачам удавалось немного отдохнуть. Невозможно перечислить все, что сделали для спасения людей, испивших горькую чашу войны, хирурги Т. С. Мирющенко, З. В. Плотникова, К. П. Борисова, Л. В. Панфилова, врач-ординатор Н. С. Тюрина. Им помогали фтизиатр А. Д. Усова, рентгенолог Е. А. Брилах, провизоры Р. Я. Абрамович и Л. А. Большакова, медсестра Д. П. Кутепова и другие.

Но успешно проведенная операция означала далеко не все. Не менее важно после нее, как выражаются медики, «выходить больного», т. е. вернуть ему силы, поддержать морально, окружить вниманием. Работники госпиталя заботливо ухаживали за ранеными. Бережно, словно малолетнего ребенка, они буквально выхаживали каждого.

По заданию фронтовой редакции Всесоюзного радио мне часто приходилось рассказывать об этих неутомимых людях. Я думал: что движет ими, помогает выстоять, переносить неимоверные трудности? Любовь к своему Отечеству, сознание неоплатного долга перед его защитниками — вот источник, откуда они черпали силу, мужество, стойкость.

Несмотря на занятость и усталость, врачи всегда находили возможность побеседовать с больными, поинтересоваться их настроением, узнать, о чем пишут родственники, каковы у выздоравливающих планы на будущее. Для всех находились теплые слова, житейский совет. Наверное, после одной из таких бесед у молодого бойца Даниила Глубокова возникло желание посвятить себя медицине. В Челябинске его, потерявшего в бою много крови, пришлось снять с поезда, следовавшего в Сибирь, и срочно доставить в госпиталь — состояние солдата было почти безнадежным. В борьбу за его жизнь вступил П. М. Тарасов. Неоднократно отдавала свою кровь Глубокову медсестра Д. П. Кутепова. После войны он закончил Челябинский мединститут, стал профессором, доктором медицинских наук, а затем ректором этого вуза, который ранее возглавлял П. М. Тарасов. Так, унаследовав профессию своего спасителя, Даниил Александрович принял у него эстафету борца за здоровье народа.

…Исцелить раненого… Во имя этого работающие в госпитале не только ночью не смыкали глаз, но и проявляли находчивость, смекалку. Вот один из примеров. Известно, что после операции отломки костей необходимо зафиксировать в неподвижном состоянии. Без гипса тут не обойтись. Но его не хватало. Медики обратились к строителям, возводившим металлургический завод (теперь ЧМК), с просьбой приготовить гипсовый порошок. Один из инженеров сконструировал установку, позволившую ежесуточно выпускать полтонны порошка. То был превосходный, быстросхватывающийся материал. Проблемы гипса больше не существовало.

Самых добрых слов заслужили коллективы и других челябинских госпиталей, руководимых умелыми организаторами М. М. Оржеховской, Е. А. Диановой, Н. С. Михеевой. В памяти раненых фронтовиков навсегда сохранились имена работавших здесь ведущих хирургов А. Д. Зинковской и М. В. Варфоломеевой, врачей А. Г. Воробьевой, Л. М. Рыскиной, А. В. Власовой, А. Д. Мусарыгиной. Этих талантливых специалистов отличали смелость в принятии ответственных решений, чуткость и отзывчивость.

Можно без преувеличения сказать, что восстанавливать здоровье раненых, возвращать им силы помогал людям в белых халатах весь город. Война не ожесточила сердца челябинцев, а научила милосердию, хотя и дорогой ценой.

Ежедневно на станцию переливания крови, возглавляемую Е. Д. Шустовой, обращалось до 700 доноров. Крови требовалось много, и она поступала отсюда в госпитали бесперебойно и в нужных количествах. Всего в годы войны сюда было поставлено 1500 литров. Многие донорские ряды формировали организации добровольного общества Красного Креста, они же обслуживали доноров в пунктах взятия крови. Эти организации также возглавляли и подготовку для госпиталей медсестер. Краткосрочные курсы в военное время закончили 1500 человек.

Работники контрольно-аналитической лаборатории аптекоуправления наладили выпуск необходимых госпиталям сульфамидных препаратов, стрептоцида, растворимого сульфидина. Сотрудники аптек участвовали в заготовке лекарственных трав. Активно помогали взрослым в этом пионеры и школьники.

Особой признательности заслуживали женщины-общественницы. В ту пору наиболее ярко высветились их высокие нравственные качества — самопожертвование, готовность облегчить страдания раненых воинов, проявить о них материнскую заботу.

Отработав на заводах одну, а то и две смены, солдатские матери, сестры, жены спешили в госпитали — все равно, кем бы ни взяли, лишь бы отдать людям, опаленным войной, тепло своих сердец. Они делились с ними нехитрой домашней стряпней, по их просьбе писали родным и близким, читали книги, газеты, журналы, а если требовалось, дежурили как сиделки и няни у госпитальных коек, выполняя любую работу.

Постоянно находились в эвакопункте сандружинницы управления ЮУЖД. Они встречали военно-санитарные поезда, помогали выносить из вагонов раненых, участвовали в размещении их по госпиталям.

Все эти акты милосердия не отмечались орденами и медалями. По велению совести люди просто выполняли свой долг. Без этого не было бы Победы.

Принимая боль войны, город не знал инфекционных заболеваний. И это в условиях, когда санитарные и противоэпидемические нормы резко ухудшились. Врачи санитарной службы приложили немало усилий, чтобы сохранить здоровье населения, оградить его, особенно тружеников оборонных предприятий, от эпидемических заболеваний. И здесь нельзя не вспомнить об Е. М. Майзлиной, М. М. Матвеевой, С. И. Попове, Е. А. Василенко, Е. Д. Питиримовой, В. П. Ревягине, стоявших на страже здоровья наших земляков.

А сколько челябинских медиков находилось на фронте, на самой передовой! Сотни огненных верст прошла по военным дорогам Е. И. Проскурякова. Встав в армейский строй сразу после получения диплома в сорок втором году, она почти до самого окончания войны была хирургом медсанбата 150-й стрелковой дивизии, водрузившей впоследствии победное знамя над Берлином.

Памятны Елизавете Ивановне кровопролитные бои под Старой Руссой. Небольшой участок, где находились наши передовые части и медсанбат, непрерывно бомбардировала гитлеровская авиация, он подвергался ожесточенному артиллерийскому и минометному обстрелу. Несмотря на это, часто при свете самодельной коптилки, врач оказывала раненым первую, не терпящую отлагательств, помощь. Она знала: не окажет — их уже потом не спасти. Заслуги Е. И. Проскуряковой перед страной отмечены боевыми наградами. А после демобилизации, когда Елизавета Ивановна возглавила акушерско-гинекологическое отделение Челябинской городской клинической больницы № 1, к ним прибавился орден Трудового Красного Знамени.

На выпускной институтский экзамен в 1944 году Р. В. Моргунова явилась в военной форме. Получив врачебный диплом, она стала партизанским хирургом. Над территорией Польши самолет, в котором она находилась вместе с десантниками, был атакован фашистскими истребителями. Машину, объятую пламенем, пилот и Раиса Владимировна, когда на них уже горело обмундирование, покинули на парашютах последними. В живых, кроме них и двух бойцов, больше не осталось. От гитлеровцев Моргунову, получившую ожоги, укрыли польские друзья, они же помогли ей встретиться с наступающими советскими войсками. А потом лечение в госпиталях Сумы и Львова и заключительный его курс — в Челябинске. Ныне Раиса Владимировна заслуженный врач РСФСР, кавалер многих наград.

Четыре года был хирургом медсанбата, двигавшегося в первом эшелоне войск, Е. В. Калантаев. Если бы Евгений Васильевич вел фронтовой дневник, то о многом поведали бы его страницы — об огромном психологическом напряжении при выполнении неотложных операций, о стонах раненых, о борьбе за жизнь каждого. Во имя этого он не жалел себя. Об этом свидетельствуют его ордена Отечественной войны II степени и Красной Звезды. После войны Е. В. Калантаев вернулся в родной Челябинск и стал руководить отделением экстренной хирургии в клинической больнице № 1. Тогда же был награжден орденом «Знак Почета» и удостоен звания «Заслуженный врач РСФСР».

Майский салют сорок пятого года возвестил об окончательном разгроме фашистских полчищ. Но врачам и медсестрам Челябинского госпиталя № 1722, который считался одним из лучших на Южном Урале, война еще долго напоминала о себе. Лишь в июле следующего года, после излечения тех, кто получил ранения уже в конце войны, они вернулись в ряды гражданских медиков. А когда в том же году состоялись выборы в Верховный Совет СССР, трудящиеся Челябинска избрали своим депутатом бывшего начальника этого госпиталя П. М. Тарасова. Выступая перед избирателями, он тогда сказал:

— Мне чаще других приходилось видеть кровавый лик войны, ее трагическую реальность, то страшное, что делает она с человеческим телом. Такое никогда не должно повториться.

И весьма символично, что Петр Михайлович был членом Всесоюзного комитета защиты мира.

Г. АБРАМОВИЧ,

корреспондент Всесоюзного радио по Челябинской области

В горном краю

Если человек вступает в партию в 56 лет, да еще в военное время, надо полагать, делает он это вполне осознанно. Николай Федорович Комарь, главный госсанинспектор Златоуста, написал заявление в 1944 году, считая, что имеет полное моральное право обратиться с такой просьбой. Написал и небольшую автобиографию — короткие сухие строки. И задумался. Как же изложить, кто и что он в нравственном отношении. И надо ли излагать? И вообще, кому об этом расскажешь?

Наверное, самому близкому человеку, например, жене. Но у Николая Федоровича не было жены — в далеком 20-м году умерла она от тифа, не помог и муж-фельдшер. Остались без матери две девочки. Он воспитывал их один. В 1926 году его направили на учебу в Томский институт. Старшую Лену отдал бабушке и, как бы не было трудно, каждый месяц посылал деньги. Младшую Зину взял с собой.

Вырастил, замуж выдал обеих. В войну Зина приехала к нему с сыном. Зять был на фронте. Говорить с дочерью о том, что его волнует, как-то не получалось.

Душу он излил в письме знакомой женщине Вере Михайловне, жила она в Подмосковье и через год стала его женой. Писал: «…Я простой человек, не обладаю никакими особенными качествами, на вид невзрачный, не обеспечен материально более того, что честно заработано, но я уже говорил, имею чистое незапятнанное имя советского гражданина, тружусь добросовестно, честно, моя жизнь скромна, зато спокойна и тиха. Не карьерист, нет наклонности к незаработанному благополучию, но, если понадобится, способен удвоить работу для двоих… и хотя сейчас не время говорить о личном, но и не время молчать в эти дни испытаний, кто знает, что ждет нас завтра».

Он мог бы сообщить о себе, что поет украинские песни и голос у него хороший, но об этом мало кто знает, что сочиняет сказки, пишет стихи, но никому их не показывает, пишет о красоте природы: седые горы, гремучие ручьи, золотые ожерелья осенних гор или:

…Там, где плещется Ай,

Где царит Таганай,

Как рубин золотой,

Стоит город большой.

Как преданья гласят,

Сказы как говорят,

Как доносит молва сотен уст,

Тот рубин дорогой

В честь земли золотой

Назван был в старину Златоуст.

О городе он мог говорить много, исходил его вдоль и поперек не один раз, и по службе вынужден был это делать, и потому что искренне любил этот город и весь край, любил его людей — «кузяков» — рабочих казенных заводов. А что они вынесли в гражданскую войну и в Великую Отечественную — лучше его, пожалуй, никто и не знал.

Родился и вырос он далеко от этих мест, под Харьковом. Детство было трудное, рано начал работать. Потом окончил фельдшерскую школу и приехал работать в Златоустовское уездное земство еще в 1912 году.

Колесил по горному и болотному краю, где на лошадке, где пешком. В уезд тогда входили Сатка, Усть-Катав, Куса, Миасс. Вот тогда и пленили его горы, седой Урал, тогда и начал он изъясняться сам с собой поэтическими, былинными словами и не оставил эту привычку в зрелом возрасте.

С 17-го года он работал в госпитале страхового общества. В начале 19-го белогвардейцы насильно вывезли госпиталь в Томск. Там весь персонал перешел к красным.

Вернулся Николай Федорович в Златоуст зимой 20-го года. Город произвел на него удручающее впечатление. Завод разрушен, разграблен. Город в запустении, в грязи. И еще — свирепствуют холера, оспа и тифы. За зиму только сыпным тифом заболело 13 тыс. человек. По существу, больные были без медицинской помощи.

И вот в такое тяжелое время Николаю Федоровичу пришлось организовать борьбу с эпидемией, он был основателем санитарной службы города. Для лечения и ухода за больными мобилизовывали учителей, парикмахеров, домашних хозяек. Изыскивали мебель для больниц, белье, мыло, лекарства.

Еще не закончилась эпидемия, весной 21-го года начался голод страшнейший… Осенью заведующий санитарным отделом (такая тогда была должность у Николая Федоровича) и заведующий уездным отделом здравоохранения писали отчет: «…Медицинский персонал занимался сбором трупов по улицам, сбором суррогатов, семян лебеды и других трав для употребления в пищу. За десять месяцев в городе зарегистрировано 14 случаев людоедства…» Дикий, длинный кошмарный сон.

Николай Федорович и его помощники тоже еле ноги передвигали. Чудом выжили его дети, а жена не выдержала. Но как бы ему не было трудно, он каждый день ходил на работу, в больницы, в исполком, в заводские конторы. Он уже тогда был идеалом санитарного врача. Его не всегда понимали. В городе нет лишних рук, а он требует скалывать нечистоты, убирать свалки от пруда и рек, организует контроль за рынком, столовыми, во все вмешивается, не идет ни на какие компромиссы. Не витал в облаках, исходил из возможностей и находил их везде.

Занимал врачебную должность, а образования все-таки не хватало, особенно когда приезжали врачи из Челябинска, разговаривать ему с ними было трудно.

Потом его послали учиться на медицинский факультет Томского университета, правда, на лечебное отделение. Вернулся в Златоуст в 30-м году на должность госсанинспектора. И с этого времени ни один объект в городе — будь это лечебное учреждение, детский сад, школа или предприятие — не строился, не сдавался в эксплуатацию без его санкции или согласования.

Все раны гражданской залечены, город строился. Николай Федорович гордился своим городом, горожанами.

— У нас посмотришь на дом — стекол вроде нет, такие они чистые! У каждого дома лужайка зеленая, чтоб дети могли играть, — рассказывал он в Челябинске коллегам.

Городские власти приняли большие планы строительства города, но не суждено было им сбыться. Грянула война.

В госсанинспекции у Комаря тридцать человек штата, наполовину сократили, а потом из этих четверо ушли на фронт. В августе и Николай Федоровича призвали в армию, хоть и вышел он из призывного возраста. Назначили начальником госпиталя. Объем работы резко возрос. В июле начали прибывать эвакуированные, строительные батальоны и колонны, ремесленные училища. Надо было следить за условиями их приема и размещения. В Златоусте до войны было 100 тыс. населения, в первые месяцы оно увеличилось до 150 тыс., а за четыре года войны возросло вдвое.

На пределе работали столовые и хлебозаводы. Надо было усиливать контроль санитарной инспекции. Горисполком настаивал перед военкоматом о возвращении врача Комаря, он нужен городу. Первые месяцы показали, что война предстоит долгая и трудная, условия жизни людей в городе, расположенном в горах, будут тяжелые.

Городские власти будто в воду глядели, по дистрофии в годы войны Златоуст не намного уступал блокадному Ленинграду. Николая Федоровича вернули городу. Никогда ему не забыть, как он принимал первый эшелон с эвакуированными.

Ранним утром из распадков гор пополз густой туман, заполняя заснеженные лощины, затянул пруд так, вроде приподнял его до уровня домов. Зимой густой туман — явление редкое. Николаю Федоровичу он напоминал чудище о семи головах, выползавшее из ущелий. Не здесь ли, в Златоусте, родилась сказка о Змее-Горыныче, думал он.

Однако настроение у госсанинспектора было совсем не лирическое, скорее — наоборот. На выстуженном железнодорожном вокзале, в медпункте он находился вторые сутки. Сам настоял извещать его о прибытии эшелона немедленно и в любое время. И вот сообщили, а эшелона нет и нет, где-то застрял в пути.

В первую очередь пропускают воинские грузы, танки, окрашенные в белый цвет, зачехленные пушки, санитарные поезда, оборудование заводов. Эвакуированное население находится в пути по полтора-два месяца.

Николай Федорович сам проверил, натоплен ли клуб НКВД, приспособленный под эвакопункт, запасена ли питьевая вода, готов ли к выдаче хлеба киоск. Невысокий, энергичный, в белом халате, он не шел, а мчался в изолятор, в санпропускник. Комендант еле поспевал за ним.

— Где матрацы? На чем будут спать люди? Опять на голом полу? Набивайте соломой наволочки! — требовал госсанинспектор.

Комендант не спорил, он даже не оправдывался. У Комаря и раньше-то были большие полномочия, не зря же за глаза его называли сандиктатором, в военное время он может и под суд отдать. В войну можно бы и послабление сделать, а он стал строже, будто упивается своей властью. Так многие думали, не понимая, что каждая ошибка, каждое нарушение режима могут обернуться большими неприятностями.

Он проверял аптечки, график работы медиков из поликлиники на все пять дней карантина.

— Где носилки? В эшелоне могут быть больные. Вызвали бригады носильщиков?

— Николай Федорович, разве это мое дело? — взмолился комендант.

— А чье? На ваш «энский» завод прибывают люди. Связывайся с заместителем директора. Будь добр встретить людей как положено!

Он напомнил, как однажды этот комендант принимал эшелон и что из этого вышло. Эвакуированные прибыли из Киева, долго находились на вокзале. Молодая девушка, помощник санинспектора, прошляпила, не уследила или не придала значения, что несколько человек из эвакуированных пошли к жителям продавать, менять на продукты вещи.

Измученные, голодные, они пережили бомбежки, потеряли родных, применять к ним драконовские меры вроде бы и нехорошо, но с точки зрения медицины, эпидемиологии — они месяц не раздевались, не мылись, среди них могли быть больные тем же сыпным тифом. Через вещи, при общении они могли заразить местных жителей, и это могло быть началом эпидемии. Потому и держат людей в эвакопункте пять дней, никуда не выпускают, а потом уж определяют на жилье.

Приехали люди из Сталинграда, Саратова, Курска. По тому, откуда прибывают эшелоны, можно догадаться, куда подступает враг.

Эшелон, который встречал Николай Федорович вместе с горкомовскими и исполкомовскими работниками, прибыл в полдень. Раскрылись двери теплушек, заводские комсомольцы начали помогать женщинам, старикам и детям собирать вещи, спуститься на землю. На разгрузку эшелона отвели только три часа.

Николай Федорович, работники железнодорожного медпункта, эвакопункта поднялись в вагоны, спрашивали громко:

— Товарищи, больные есть! Товарищи, кто больной? Отзовитесь!

Люди — лица посеревшие, пустой взгляд или агрессивные — не хотят ничего понимать, приходится успокаивать, уговаривать, что не на край света они приехали, их ждут. В первые дни они получат двухразовое питание из двух блюд, хлеба по 400 граммов. Им сделают прививки против оспы и дифтерии.

В те дни донесения санинспектора напоминали фронтовые сводки или приказы: «…В клуб Ленина прибыло 226 человек из Сталинграда, медосмотра не было, санобработка проводилась дезстанцией… В клуб НКВД прибыло 410 семейных, одиночек — 92, детей — 90. Прошли санобработку, прививки не проводились. Больных — трое, отправлены в больницу…»

Приходилось Николаю Федоровичу писать донесения и прокурору, неприятное это дело, но другого выхода не было. Писал: «…В адреса заводов (указывались их номера) прибыло 10 семей, директоры не обеспечили своевременную доставку людей на эвакопункты, люди выгрузились со всем имуществом на перрон. Люди ходили на рынок, в дома к жителям».

Получал и сам строгие предписания проследить, проконтролировать. И следил, и контролировал, почти ежедневно бывал на заводах. Вот где настоящий героизм! Златоустовские заводы за годы войны во много раз увеличили выпуск высококачественного металла для самых сложных видов вооружения, стали нержавеющей, быстрорежущей. В 1942 году выпускали 163 марки высококачественных сталей.

А работали старики, женщины, подростки по 12 часов, и на охрану труда не всегда находились силы и средства. На точилах не было кожухов, на станках — ограждений. Ранения и увечья становились привычным делом. Комарь и здесь воевал — с организаторами производства, мастерами и начальниками. Здесь его называли «гроза Златоуста».

Врач-терапевт или хирург могут посчитать, сколько они вылечили больных, а как посчитать, сколько заболеваний предупредил санитарный врач? Когда он дождется «спасибо»? Война требует металла, оружия, а их делают люди. Задача санитарной службы, ее работников — защитить и сохранить людей, и это тоже работа для фронта. Своим сотрудникам Комарь говорил:

— В войну нет мирных профессий! Смотрите, как работают дети! Они приехали из села, там пасли коров, вязали снопы, а тут — станки. Сколько же сил надо приложить, чтобы перестроиться, а эти дети дают по двести процентов выработки!

На заводе Николай Федорович иногда остановится, наблюдает, как работают люди. Человек истощен, ни на что не реагирует. Видит только деталь, свою работу, на другое нет сил, кажется, и остановиться у него недостает сил. Над его станком табличка: «Выполнение боевого задания». Будь Николай Федорович женщиной, наверное, слезы бы навернулись на глаза.

Как напишешь об этом в письме той же Вере Михайловне? Он звал ее в Златоуст, писал: «Или вы думаете, что польза дела зависит от величины места, города? Делать большое, хорошее дело можно везде. У нас сейчас люди с большими учеными степенями работают как рядовые, и мы считаем, что они творят именно нужное дело…

У нас не Москва, у нас труднее и серее жизнь, но зато мы видим самих себя, свою работу, и нас ценят…»

Оценили труд Комаря и в горкоме партии, когда разбирали его заявление, никто плохого слова не сказал, а секретарь заявил:

— Николая Федоровича все в городе знают как очень необходимого человека!

Его, конечно, приняли в партию, он воспринял это как большую награду. Позже его наградят орденом Красного Знамени, медалями. Значок «Отличник здравоохранения СССР» вручат одному из первых врачей в городе, а потом первому санитарному врачу в нашей области присвоят звание «Заслуженный врач РСФСР». Министр здравоохранения страны М. Д. Ковригина пришлет ему поздравительную телеграмму.

Настроение в те дни у него было такое, что словами не выразить. Он хотел тогда пожелать каждому прожить свою жизнь так же, как он, и быть так же очень полезным и нужным людям.

М. МЕНЬШИКОВА,

литератор

Из докладной записки Челябинского обкома партии в ЦК ВКП(б)

15 января 1942 года

О состоянии эвакуированных детских учреждений

На 1 января 1942 года в Челябинскую область прибыло 123 детских дома с количеством 14 722 человека, 78 детских интернатов — 5878 человек, 65 детсадов — 6148 детей, 15 домов ребенка — 1473 человека, пять детсанаториев — 647 человек, всего с домами собеса — 29 565 человек.

Дети вывезены из Москвы, Ленинграда, Московской, Ленинградской, Тульской, Орловской, Рязанской областей, из Украины и Белоруссии. Основная масса детей прибыла в ноябре и декабре. Все они, за небольшим исключением (ленинградцы в Троицке), размещены в сельской местности — в помещениях школ, изб-читален, клубов и других учреждений, а также в отдельных приспособленных домах.

78 детских домов из 122 приехали совершенно без всякого оборудования, без кроватей, посуды, постельных принадлежностей, белья, обуви, одежды. В таком же состоянии прибыл ряд детинтернатов. Дети школьного возраста, живущие в интернатах, ходят учиться в школы, но в связи с тем, что отдельные учащиеся не обеспечены одеждой и обувью, случаются пропуски школьных занятий.

Областной отдел народного образования принял ряд мер по оборудованию детских домов: мобилизованы имеющиеся ресурсы внутри области, местное население, городские школы участвуют в сборе посуды, белья, одежды и т. д. 17 декабря 1941 года отпущено для детей платьевых и одежных тканей, тику для матрацев на 115 тыс. рублей. По распоряжению облисполкома из рыночных фондов выделено на 45 тыс. рублей мануфактуры.

Хорошо помогают детучреждениям отдельные колхозы Шадринского района («Заветы Ильича», «Путь к социализму» и другие), которые создали продовольственные фонды для детучреждений, обеспечили их овощами, крупой, мясом, выделяют для детей младших возрастов молоко.

* * *

Была суровая зима. Морозы достигали 30 и более градусов. В нашем, тогда небольшом городке спешно строился металлургический завод. Шли решающие дни пускового периода. В эти дни и прибыл на станцию вагон с детьми, вывезенными из Ленинграда. Четыре месяца шел вагон до Урала. Довезли не всех. Одних похоронили, других оставили в госпиталях. Дети почти все были раздеты, за дорогу так измучены, что ни на что не реагировали, многие из них просто тихо лежали. Наши чебаркульские женщины брали их на руки, выносили и сами заливались слезами.

Тогда и появилась у комсомольцев города мысль — открыть в Чебаркуле детский дом «Комсомолец».

Бюро райкома комсомола приняло решение: «Организовать детский дом «Комсомолец», члена бюро райкома комсомола Мурашову назначить директором». И закипела работа. Освобождали помещения, доставали продукты, одежду, подушки, одеяла, подбирали воспитателей, искали поваров — и находили. Вскоре над ребятами взяли шефство чебаркульские металлурги. Отсюда, из нашего детского дома, дети войны начали свою дорогу в жизнь.

Е. ВОДОВОЗОВ,

секретарь Чебаркульского райкома комсомола

Из резолюции Челябинского городского митинга по вопросу помощи детям, потерявшим родителей, и взятию шефства над детскими эвакуированными учреждениями

Декабрь 1941 года

1. Участники митинга считают необходимым создать городской денежный фонд помощи детям в сумме 150 тыс. рублей, привлекая для этих целей средства профсоюзных организаций, добровольные отчисления трудящихся, отчисления от проводимых воскресников. Собранные деньги передать в распоряжение городской комиссии по устройству детей, оставшихся без родителей.

2. Городская комсомольская организация берет на себя обязательства:

а) весной будущего года засеять своими силами пригородные участки, урожай с которых передать для ленинградских детей школьного и дошкольного интернатов Кировского завода, а также помочь в посевной и уборочной Щербаковскому детскому дому Сосновского района;

б) собрать силами комсомольцев в городской денежный фонд помощи детям не менее 100 тыс. рублей;

в) организовать поделку игрушек, мебели для дошкольных детских интернатов Ленинграда, находящихся в Сосновском районе.

3. Митинг обращается к хозяйственным организациям заводов и предприятий принять в свои рабочие коллективы для производственного обучения 500 воспитанников детских домов, прикрепить их к лучшим мастерам, которые могли бы дать ребятам квалификацию.

4. Комсомольская организация стройремконторы облкомхоза берет на себя заботу о трудоустройстве десяти подростков из детдомов, о их обучении и политическом воспитании.

5. Участники митинга считают необходимым организовать производство детской обуви и одежды в мастерских местной промышленности, а также открыть городскую детскую столовую для детей фронтовиков и эвакуированных, нуждающихся в усиленном питании.

6. Участники митинга приветствуют почин челябинцев Крыловой, Кустиковой, Стародубцевых, Гуриных, Лепко и других, взявших детей на воспитание, и выражают уверенность в том, что их возвышенное и благородное дело будет широко поддержано трудящимися нашего города. Пусть командиры, политработники и бойцы Красной Армии знают, что их дети будут окружены всеобщим вниманием и заботой.

Участники митинга обращаются ко всем партийным, комсомольским, профсоюзным и хозяйственным организациям, ко всем трудящимся Челябинска и области с призывом усилить заботу о детях, прибывших к нам с прифронтовой полосы, окружить родительской любовью и вниманием детей фронтовиков, сделать все, чтобы обеспечить сохранность жизни каждого ребенка…

Чужих детей не бывает

В жизни случаются разные встречи. Одни мимолетные, обычно о них и воспоминаний-то не остается. А другие западают глубоко в душу и заставляют нас еще и еще раз переживать далекие события, пусть даже происшедшие без нашего участия…

Был летний субботний день. Центр города всегда многолюден. Но эта пожилая женщина, сидевшая на соседней скамейке, привлекла чем-то мое внимание. Она явно кого-то ждала и, взглянув уже в который раз на часы, проронила: «Ну вот, я так и знала…» И обратилась уже ко мне: «Вы не очень заняты? Что-то дочь задерживается, а мне одной до вокзала столько тортов не довезти, помогите донести до такси…» Я улыбнулась: «А сколько у вас тортов? Пять? Шесть?..» Она даже немного обиделась: мол, по такому пустяку я бы не обратилась, и поспешно добавила: «Десять двухкилограммовых». Я не поверила своим ушам: двадцать килограммов? Да сколько же надо народу, чтобы их съесть?

— Народу хватит, — сказала она, — сто тридцать шесть человек: все мои дети, внуки, снохи, зятья…

— А муж? — почему-то спросила я.

— Муж? — она вздохнула. — Похоронку получили в сорок третьем.

— Простите, — тихо произнесла я. — Но как же дети?

— О, это длинная история…

…Ранним февральским утром сорок второго в дверь заколотили кулаком.

— Марья, вставай! — кричала соседка. — Иди на станцию. Детишек привезли. Раздавать будут!

Марья спросонья ничего не поняла. Открыв дверь, она спросила: «Дусь, чего привезли?»

Та, не останавливаясь, уже из-за калитки прокричала: «Де-ти-шек! Раз-давать бу-дут!» — И скороговоркой добавила: «Председатель велел всем бабам идти…»

Марья быстро оделась. Мимоходом поправила одеяло, свесившееся с печки: там мирно посапывали ее малышки-близняшки и уже по-взрослому похрапывали мальчишки-сорванцы. Выйдя на крыльцо, подумала: «Надо бы воды поставить. Мыть ведь придется…» — И вернулась в хату.

Гришка, старший, завозился на печи, потом, подняв голову, спросил: «Мам, ты куда?» Она улыбнулась своим мыслям: «За братишками. Ты спи…» Гришка снова улегся на подушку, но тут же сел на печи:

— Мам, ты чего сказала?

— Эшелон с детишками пришел. Надо идти взять сколько-нибудь, а то пропадут…

— И я с тобой, — поспешно одеваясь, проговорил Гриша.

Марья пригладила хохол на голове сына. Совсем как у мужа! И тут же защемило сердце: о Федоре с начала войны ничего не знала…

На станцию пришли позже всех.

— Ну, Марья, иди выбирай. Тебе как многодетной солдатке и одного взять можно, — разрешил председатель.

— А другие взяли по сколько? — тихо спросила Марья.

— По-разному. — Кто — двух, кто — трех. А Дуська-бригадирша пятерых взяла…

— А что ж меня-то обделили? Только одного?

Ребятишек было еще много. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу — маленькие старички, сморщенные и сгорбленные. У Марьи невольно перехватило дыхание и потекли слезы: она шла меж скамеек и ничего не видела.

— Мам, смотри, — Гриша кивнул в сторону выхода. Там, на сквозняке, сбившись в кучку, стояли шестеро ребятишек. Самый старший — в рваном пиджаке, подпоясанном шарфом, — мальчик лет девяти держал на руках белокурую девочку. Ему было тяжело, но малышку с рук не спускал. Они подошли к детям. И Марья, глотая слезы, но стараясь быть спокойной, положив руку на плечо мальчику, спросила: «Что ж вы тут стоите?»

Малыши прижались друг к другу, а старший дрожащим голосом, все еще не веря, проговорил:

— Вы нас всех шестерых возьмете? Не обманете?

— Ладно, пошли.

— Возьмите тогда Свету. А то мне не донести. У нее ножки не ходят.

Марья взяла на руки невесомую Свету: «Сколько ж тебе годиков, дочка?» — Девочка в ответ показала три прозрачных пальчика.

Председатель только покачал головой, когда она с детьми подошла к столу…

— Вот так и стало у меня десять детей, — закончила моя новая знакомая.

Мы зашли в кулинарный магазин, взяв связанные коробки, вышли снова на улицу. Увидев необычный груз, шофер, молодой и веселый парень, присвистнул от удивления и выскочил из машины. Усадив Марию Федоровну, осторожно установив коробки, он вопросительно посмотрел на нас: «В честь чего это?»

Мария Федоровна смутилась:

— День рождения. Мне семьдесят лет…

Машина мягко тронулась, и она, негромко вспоминая, продолжала:

— Через год получили мы похоронку. Председатель принес сам. Сижу реву, вдруг слышу шажки: топ-топ, топ-топ. Будто малыш топает, несмело так. Смотрю, Да это Светочка ножками идет. Подхватила я ее, а сама думаю: «Что же это я? Федор-то велел детей сберечь…» Вот так и жили. От урожая картошки до нового урожая…

В конце сорок третьего еще один эшелон проходил. Сама не пошла, послала Григория. Он привел двух мальчиков, но то ли не записал, то ли взрослые проглядели. В общем, вечером пришел председатель и привел еще двух девочек. Куда же их девать? Стало четырнадцать детей. А фамилии-то такие у них чудные: Цибуля, Горобец, Птах. Был и Фарид у меня, и Зейнаб… Все нации…

Войну прожили. Победу встретили. Дети выросли. Григорий стал трактористом, другие тоже работали летом. Колхоз сильно помогал: то отрез на рубашку, то валенки.

Мария Федоровна задумалась…

— В 1949 году нашлись родители Оксаны, потом и другие нашли родных, только у двоих никто не объявился. Но все они мои дети и хорошие люди, — с гордостью добавила Мария Федоровна. — Вот завтра соберемся все за столом. Соберемся, чтобы вспомнить, а вспомнить есть что, внукам чтоб рассказать…

Мы простились. Я смотрела вслед женщине и думала: скольким же малышам в лихую годину чужие матери стали родными! И важно, чтобы каждый из нас знал и помнил сегодня об этом негромком и великом подвиге женщины, чье имя Мать.

И. ГОРОХОВА

Информация Челябинского обкома ВЛКСМ об организации и работе тимуровских команд

29 августа 1941 года

В 29 районах области имеется 617 тимуровских команд с охватом 12 260 человек. В таких городах, как Челябинск, — 126 команд (1924 чел.), Магнитогорск — 38 (860 чел), Златоуст — 46 (760 чел)… Из сельских районов наибольшее количество тимуровцев в Полтавском — 89 команд (2118 чел), Кировском совхозе — 24 (805 чел).

В настоящее время все тимуровские команды занимаются сбором металлолома — черного и цветного, участвуют в уборке урожая, собирают грибы, ягоды и лекарственные травы, собирают и сдают в аптеки аптечную посуду, помогают семьям красноармейцев. Так, тимуровцы Колхозного района собрали 6,5 центнера ягод, ребята сами делают игрушки для детей ясельного возраста, ухаживают за детьми, работают на полях.

В Белозерском районе тимуровцы Лихачихинского сельсовета проводят культивацию пара, участвуют в сеноуборке и в уборке ржи, работают ездовыми на жнейках, помогают семьям красноармейцев.

10 тонн металлолома собрали тимуровцы Ольховского района, они же, работая на прополке, заработали 279 рублей и сдали их в Фонд обороны страны.

Тимуровцы Кировского района Магнитогорска собрали свыше 30 тонн черного металла и 10 килограммов цветного. По заданию РК ВЛКСМ ребята носят газеты рабочим полей орошения (почта туда не ходит).

Тимуровцы Варгашинского района собрали 40,7 тонны металлолома. Пионеры и школьники дают возможность матерям работать на поле и ходить на военные занятия, оставаясь с их детьми.

Тимуровцы Тракторозаводского района Челябинска собрали 50 тонн черного металла и 320 килограммов цветного, 14 центнеров ягод.

В Златоусте тимуровцы обслуживают 18 семей красноармейцев, работают в госпиталях, собирают ягоды и передают их раненым, доставляют им тетради, конверты. Они собрали свыше 46 тонн черного и 700 килограммов цветного металлолома. Вместе со взрослыми пионеры и школьники участвовали во Всесоюзном комсомольско-молодежном воскреснике.

Пионеры и школьники Челябинска, работавшие на полях, в конце августа начали возвращаться для начала учебного года.

Из отчета школ Магнитогорска за 1941/42 учебный год

Школа № 9 в помощь фронту собрала 1230 рублей, сдала на 2050 рублей облигаций. Отправили две посылки на фронт бойцам, провели сбор теплых вещей, обучили на курсах ПВХО 171 человека…

В школе № 41 работали пять тимуровских команд. Они организовали семь вечеров для госпиталей с художественным обслуживанием учащимися. Школа оказывала помощь фронту подарками.

Из газеты «Челябинский рабочий»

5 марта 1942 года

Отправлен эшелон подарков для женщин и детей Подмосковных районов, освобожденных Красной Армией от немецких оккупантов. В эшелоне 47 вагонов. Трудящиеся области послали освобожденным советским людям белье, одежду, обувь, посуду и много продуктов питания.

* * *

…С пионерами была в госпитале, в бывшей 30-й школе. Мы уговаривали медсестру впустить нас в палату. Она предупредила, чтобы мы не пугались лицевых ранений. Когда мы вошли, многие раненые отвернулись. Раздался сердитый голос: «Зачем они сюда пришли?» Но наши девочки ласково и нежно начали разговаривать с ранеными. А было тяжело. Больные, искалеченные лица. В тот день мы познакомились с ранеными и обещали приходить чаще…

…Напряженно прошел год. Ребята удивительно повзрослели. Владик поступил в ремесленное. Одновременно кончает курсы киномехаников и уже ездит с кинопередвижкой по госпиталям. Все успевает. Игорь, наш председатель, вместе с испанским другом Туэро поступил в энергетический техникум. Многие мальчики ушли на завод и сказали: «Доучимся после войны». Кто знал, что этот год будет так труден! Для многих он был особенным в жизни.

И. А. ФИЛИППОВА,

старшая пионервожатая школы № 1 Челябинска

Из рапорта секретаря Магнитогорского горкома комсомола

Апрель 1943 года

Пионеры и школьники города, страстно желая приблизить день окончательного разгрома гитлеровских орд, собрали 150 тыс. рублей на строительство танка «Магнитогорский пионер». Сбор средств продолжается.

Из письма в «Челябинский рабочий»

Я, ученик 4-го класса Челябинской школы № 1, внес на танковую колонну все свои сбережения — тысячу рублей, которые я собирал с 1-го класса. Пусть мои сбережения ускорят разгром фашистских захватчиков, загубивших много замечательных ребят нашей дорогой Родины.

Пионер Валя Ерыгин

Из выступления А. П. Рычковой на областном слете тимуровских команд

Декабрь 1941 года

Мои ребята умеют делать и делают все. Они косят, пилят, умеют починить крышу, лестницу, грабли, наточить косу, сплести лапти, лукошко, замесить глину и заштукатурить стену. Они смело берутся за всякую работу. Я сама удивляюсь, как ловко у них все получается. Начнут класть воз сена — и это одолеют, возьмутся ходить за сохой — смотрю и не налюбуюсь, точно всю жизнь только этим и занимались…

А как трудно достается нам тепло. Дров не хватает почти у всех красноармейских семей. Ребята порой отправляются в лес, чтобы оттуда принести какой-нибудь сухостой. А это не близко. Чтобы одолеть, придумали сделать тележку на колесах и тем облегчили свои походы за дровами.

Дети учатся друг у друга, учатся у взрослых и с полной ответственностью относятся к своему делу.

Из приветственного письма Секретариата ЦК ВЛКСМ

3 апреля 1943 года

За проявленную инициативу в организации тимуровской команды и за проведенную ею большую работу по оказанию помощи семьям фронтовиков Секретариат ЦК ВЛКСМ принял решение наградить Рычкову Александру Петровну ценным подарком, а созданную ею тимуровскую команду № 1 в Пласте Челябинской области — Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ.

Из постановления бюро Магнитогорского горкома КПСС

23 декабря 1941 года

1. Предложить заместителю директора комбината т. Петрякову и начальнику цеха ширпотреба т. Кролеусу с 24 декабря организовать изготовление ежесуточно 300 штук хромированных ложек и с 10 января начать производство ножей и вилок.

Из протокола заседания исполкома Магнитогорского городского Совета депутатов трудящихся

23 июля 1942 года

…Учитывая наличие больных, остро нуждающихся в диетическом питании, подлежащих обслуживанию в сети общественного питания городского торга, исполком решает:

1. Обязать Магнитогорскторг с 19 июля сего года выделить в ресторане «Атач» специальные столы на 50 диетических больных по специальным направлениям горздравотдела…

Из протокола заседания исполкома Магнитогорского городского Совета депутатов трудящихся

3 июня 1943 года

1. Утвердить план заготовки в течение сезона 1943 года щавеля и крапивы в количестве 56 и 55 тонн и дикорастущего чеснока в количестве 16,8 тонны с распределением по организациям согласно приложению к данному решению.

2. Установить норму потребления из расчета: щавеля — 100 граммов на блюдо и чеснока — 5 граммов на блюдо…

Из документов партийного архива Челябинского обкома партии

10 ноября 1943 года

Бюро обкома ВКП(б) одобрило патриотическое обращение коллектива завода им. С. Орджоникидзе «Ко всем рабочим промышленных предприятий Челябинской области» об оказании помощи в возрождении Донецкого угольного бассейна. Принято постановление — направить на 6 месяцев в Донбасс 400 квалифицированных рабочих и оказать помощь в промышленном оборудовании. Коллектив завода имени С. Орджоникидзе отправил 13, строители Магнитки — 40, ММК — 36 вагонов с металлом, инструментами, строительными материалами и другим оборудованием.

Из обращения коллектива Кировского завода

Ноябрь 1943 года

Ко всем рабочим, инженерно-техническим работникам и служащим танкостроительных заводов страны

…Победоносное продвижение нашей Красной Армии поставило перед заводом новую задачу — помощь освобожденным районам, которую надо было решать параллельно с выполнением основной программы. Мы же отправили в Ростовскую, Харьковскую, Сталинградскую и другие области на 1 млн рублей тракторных запасных частей, много оборудования и материалов.

…Мы, кировцы, решили взять шефство над Сталинградским тракторным заводом и оказать ему помощь в быстрейшем восстановлении производства танков, моторов и тракторов. С этой целью мы посылаем на СТЗ 100 инженерно-технических работников и 200 квалифицированных рабочих.

Кроме того, мы просим Наркомат танковой промышленности выданный нам наряд на получение 800 рабочих для выполнения программы четвертого квартала передать Сталинградскому тракторному заводу.

Мы посылаем сейчас на СТЗ первые 100 единиц оборудования, высвобожденного нами в результате лучшего использования имеющегося, и обязуемся оказать ему необходимую помощь в изготовлении моделей, инструмента, приспособлений для производства танков и моторов.

На Сталинградский тракторный выезжает бригада представителей нашего завода для заключения обоюдного договора по быстрейшему восстановлению завода…

Письма с фронта и на фронт

Городские и районные газеты в годы войны вели энергичную переписку с земляками-фронтовиками.

Челябинец В. И. Размахов в одном из писем попросил редакцию «Челябинского рабочего» рассказать, как в тылу заботятся о семьях фронтовиков. Ответила ему заведующая отделом газеты С. Штеренберг:

— Сегодня, Василий Иванович, я была свидетелем волнующей картины. У нас в области проводится декадник помощи семьям фронтовиков. Я видела, как 65-летняя Мария Федоровна Бобрик с улицы Плеханова, 15 принесла в райсовет для детей фронтовиков целый тюк одежды.

Мать бойца Пелагея Епифанова, председатель уличного комитета, собрала 10 различных детских вещей. Это славная женщина может не спать целую неделю подряд, обшивая ребят. Много домохозяек привозят дрова и уголь из своих запасов, чтобы поделиться с семьями защитников Родины. Тысячи семей фронтовиков за последние дни получили топливо, одежду, продовольственную помощь.

Колхозники дают детям фронтовиков молоко от своих коров и другие продукты. На никелевом заводе в Уфалейском районе работники берут индивидуальное шефство над детьми военнослужащих, одевают, обувают, помогают во всем…

Передайте бойцам и командирам своего подразделения, что все трудящиеся области проводят большую работу по оказанию помощи их семьям.

Дорогой товарищ редактор!

…Ваше письмо мне и моим боевым товарищам дало много воодушевления, бодрости и боевого духа. Бойцы остались довольны газетой, и большинство из них заявили: «Мы крепко уверены, какую постоянную заботу проявляет тыл о наших семьях. И мы идем в бой, чтоб полностью разгромить фашистских гадов».

Мы знаем, что дает наша Челябинская область фронту. Много вашего вооружения, снаряжения и боеприпасов есть на нашем фронте и даже в наших руках. Мы крепко заверяем всех рабочих, колхозников и интеллигенцию, что ваше оружие находится в верных руках ваших защитников…

С коммунистическим приветом

орденоносец Г. Л. Пильников

Из писем М. Луканиной, капитана тимуровской команды Пласта своему отцу

Здравствуй, папочка!

У нас в городе большие новости. Помнишь, мы с тобой давно смотрели картину про Тимура? Он организовал такую команду из ребят, которая помогала семьям красноармейцев, заботилась о них. Помнишь, тебе понравилась эта картина, и ты говорил, что хорошо, если бы такие команды в самом деле появились. Так вот у нас теперь появилась такая же команда. А кто организовал ее — это тебе ни в жизнь не угадать. Знаешь бабушку Рычкову? Все ее любят и зовут «бабой Шурой». Я тоже записалась. Мама говорит: «Бездельничать хоть не будешь». А ты что скажешь?

Папочка! Тимуровский привет тебе и твоим товарищам! Долго не было от тебя писем. Мы с мамой уже забеспокоились, все газеты перечитали по нескольку раз, думали, о тебе что-нибудь есть.

Первым делом расскажу о команде нашей. У нас сейчас большая радость: райком комсомола вручил нам Красное знамя. На нем золотыми буквами вышито: «Лучшей тимуровской команде». Это за хорошую работу.

О том, как мы семьям фронтовиков помогали, я тебе уже писала. А сколько вещей мы собрали для жителей освобожденных районов и для госпиталя! И книги, и подушки, и одежду, и посуду — все нам несли. Много денег собрали в Фонд обороны, своими силами концерты устраивали, да и по домам ходили.

…Сейчас у нас много работы. Малыши лекарственные травы собирают, а мы ходим картошку полоть. Научились работать тяпками, и делают это быстро и чисто. Краснеть не приходится. А скоро мы будем ягоды да грибы заготовлять. Словом, дел хватит. Тимуровцы без дела не сидят…

Ну, до свидания, папочка. Бей фашистов, чтобы война скорее кончилась, и приезжай домой.

Родные наши, славные танкисты? Лейтенант Бучковский, сержант Агапов, рядовые Фролов и Русанов!

Сегодня вручаем мы вам боевую машину. Мы купили ее на свои деньги. Помните наш родной Урал, помните, как ярко по ночам озаряется ночное небо. Это плавится уральская сталь, это у домен и мартенов несут трудовую вахту наши старшие товарищи, наши отцы и братья. Они работают для Победы.

Мы, пионеры и школьники, вручая вам свой танк, даем наш боевой наказ: пусть под гусеницами танка «Челябинский пионер» найдут себе смерть проклятые враги? Мстите, родные, фашистам за растерзанных детей — наших сверстников, а мы тут не подкачаем? Нужен будет танк — еще купим. А главное, будем хорошо и отлично учиться!

Из наказа пионеров и школьников экипажу боевого танка «Пионер»

Я, боец Энской части, получил новогодний подарок и теплое письмо от неизвестной мне девушки. Кто бы ты ни была, милая девушка, благодарю тебя от всего сердца, благодарю трудящихся Челябинска за заботу о нас, защитниках Родины.

Подарок вручили в присутствии многих моих товарищей по оружию. Принимая посылку, я поклялся перед всеми товарищами в том, что буду служить Родине еще лучше, разить врагов еще больше. Примите, девушка, мой искренний привет.

Боец Я. Лонкин

ЕСТЬ ОГНЕННОЕ СЛОВО — ТАНКОГРАД!

Когда челябинские тракторостроители отмечают торжественные даты во Дворце культуры, в зал обязательно вносятся дорогие реликвии — знамена Государственного Комитета Обороны.

33 раза в суровое лихолетье войны выходил победителем коллектив завода во Всесоюзном социалистическом соревновании, и 33 раза ему вручалось переходящее знамя ГКО. Два знамени оставлены навечно.

Навсегда запечатлен героический труд челябинских танкостроителей и в монументах 350 танков Т-34, установленных на постаментах там, где пролегал их боевой путь. Во всех боевых сражениях Великой Отечественной участвовали челябинские танки.

На протяжении всей войны шло состязание конструкторских умов воюющих сторон. Германия трижды меняла конструкцию своих танков, однако ей так и не удалось достигнуть боевой мощи советских машин. А творческая мысль конструкторов, самоотверженный труд танкостроителей Челябинска позволил создать и поставить на серийное производство 13 новых типов танков и самоходных артиллерийских установок и шесть типов новых моторов.

Танки на Челябинском тракторном начали производить до начала Великой Отечественной. Еще в июне 1940 года было принято решение о выпуске танков на ЧТЗ. А уже 30 декабря завод выдал экспериментальный танк.

С первых дней войны перед коллективом встала задача — наладить серийное производство тяжелых танков КВ. На первых порах не было качественного металла, броневого листа, необходимых для производства мощного мотора. С завода немало людей ушло на фронт. С 1 июля 1941 года цехи и участки, занятые выпуском деталей к КВ, перешли на 11-часовой рабочий день. Отменялись все основные и дополнительные отпуска. И все же людей не хватало, производство танков возрастало медленно.

Перелом произошел осенью 1941-го. С начала октября на ЧТЗ стали прибывать оборудование и персонал Ленинградского Кировского, Харьковских дизельмоторного и станкостроительного заводов. Несколько позднее — московских заводов «Красный пролетарий», «Динамо», шлифовальных станков. В ноябре по указанию ГКО на ЧТЗ[5] был полностью прекращен выпуск тракторов и завод освободили от механической обработки боеприпасов. Все цеха теперь стремились день ото дня увеличивать производство танков и дизельных моторов. Как на поле боя, челябинские танкостроители, не считаясь с лишениями, ни днем, ни ночью не покидали своих рабочих мест. Завод выпускал могучие тяжелые танки КВ — поистине стальные крепости на гусеницах. Производство боевых машин нарастало с каждым днем.

По решению Государственного Комитета Обороны коллективу завода поручалось одновременно организовать массовое производство и средних танков Т-34. Судьба фронта, судьба Родины во многом зависела от того, как скоро с потока завода начнут сходить эти танки. Предстояло на том же оборудовании, в тех же цехах делать две разные боевые машины, почти в два раза увеличить выпуск танковых дизелей. Надо было свершить чудо, чтобы за месяц установить 1200 прибывших станков и около 700 переместить из цеха в цех, спроектировать и изготовить тысячи наименований штампов, моделей, приспособлений, обучить тысячи рабочих и мастеров работе над новой машиной. Годы потребовались бы для выполнения предстоящего объема работы в мирное время. Но война свои устанавливала сроки. За 34 дня задание было выполнено. 22 августа 1942 года с бывшего тракторного конвейера сошли первые серийные танки Т-34. Челябинские танкостроители сделали технически невозможное — возможным.

Легендарная тридцатьчетверка! Сколько о ней сложено легенд и песен. Ее на фронте любовно называли «ласточкой». Ее барельеф остался навечно на медали, посвященной 50-летию советского танкостроения. Несколько тысяч быстроходных танков получила Красная Армия от Танкограда в годы Великой Отечественной.

«Тридцатьчетверка прошла всю войну от начала до конца, — вспоминал Маршал Советского Союза И. М. Конев, — и не было лучше боевой машины ни в одной армии. Ни один танк не мог идти с ней в сравнение — ни американский, ни английский, ни немецкий. До самого конца войны Т-34 оставался непревзойденным. Как мы были благодарны за него нашим уральским и сибирским рабочим, техникам, инженерам!»

Вскоре фронту потребовалось большое количество тяжелых машин — танков прорыва. И завод в сжатые сроки перестроился на выпуск нового танка ИС. По своей бронезащите, артиллерийскому вооружению и маневренности он до конца войны оставался непревзойденным. Когда танки ИС появились на полях Отечественной войны, немецкое радио вынуждено было признать, что этот танк является «чудом большевиков».

За годы войны коллектив танкостроителей дал фронту 18 тыс. тяжелых танков и самоходно-артиллерийских установок, 48,5 тыс. танковых дизель-моторов, 85 тыс. комплектов топливной аппаратуры. В этом великая заслуга талантливых конструкторов, инженеров, многих тысяч рабочих, в числе которых трудились представители 55 национальностей, 40 процентов — женщины, 32 — молодежь.

Красавец-танк — ровесник Дня Победы — последняя боевая машина военных лет стоит сегодня на высоком постаменте у стен прославленного завода. В нем навечно запечатлена эпопея героических дней танкостроителей, их подвиг в годы Великой Отечественной войны.

Среди названий славных

и наград,

Которыми особенно

гордятся,

Есть огненное слово —

Танкоград,

Есть боевое званье

Танкограда!

И в том пути, где год

сменяет год,

Где для волненья годы

не преграда,

Хранит в сердцах и в памяти

народ

Неугасимый подвиг

Танкограда!

Е. Ховив

Сутками не уходили домой

Такой знаток военной техники, как немецкий генерал Эрих Шнейдер, писал: «Танк Т-34 произвел сенсацию. Этот 26-тонный русский танк был вооружен 76,2-миллиметровой пушкой, снаряды которой пробивали броню немецких танков с 1,5—2 тысяч метров, тогда как немецкие танки могли поражать русские с расстояния не более 500 метров, да и то лишь в том случае, если снаряды попадали в бортовую или кормовую часть танка Т-34».

…Триста технологов и конструкторов по приспособлениям были собраны в одно место и работали по 15 часов ежедневно. Сутками не уходили домой. Спали тут же в бюро. Для станков нужно было изготовить сотни приспособлений. Инструментальные цехи не могли справиться с такой задачей. Всем цехам завода поручили самостоятельно изготовить для себя часть оснастки…

С. А. ХАЙТ,

главный технолог

Однажды мне сказали, что на станцию прибыл состав с эвакуированными. «Может быть, встречу кого-нибудь из знакомых», — подумал я и направился на вокзал. Пришел, взглянул на толпившихся у вагонов людей и обомлел: «Да ведь это Никонов!» Он стоял у вагона с перевязанной головой. Никонов — опытный специалист по производству танковых корпусов, хорошо знал также прессовое хозяйство. Я пробрался к нему и в разговоре выяснил, что он вместе с бригадой едет в Саратов. «Он здесь нам нужен, — подумал я. — Может организовать монтаж пресса и наладить штамповку броневых деталей». Я уговорил его. И мы с вокзала вместе пошли прямо на завод.

А за несколько дней до встречи с Никоновым в Челябинск прибыл еще один эшелон из Ленинграда с эвакуированными учениками ремесленного училища. Часть ребят уже работали на заводе. Один подросток с первого дня выполнял суточную норму взрослого рабочего на 120 процентов. Я рассказал Никонову об этом мальчике и, когда мы вошли в цех, подвел к нему. Никонов тотчас узнал его и спросил: «Андрей, как ты сюда попал?» Увидев знакомого, тот вначале просиял, а потом погрустнел и отвернулся. Он стер рукавом сбежавшую слезу и, не оборачиваясь, продолжал работать над снарядной заготовкой. Мы пошли дальше: Никонов сказал мне, что он давно знает эту семью. В Ленинграде они жили в одном доме, одном подъезде. Собственно от семьи-то один мальчик и остался. Отец на фронте погиб, а мать с сестренкой — во время бомбежки.

В. С. ЕМЕЛЬЯНОВ,

уполномоченный ГКО по производству танков в Челябинске

Цех у нас был молодежный. Особенно много работало девчат. Девчонки были прямо золотые, очень дружные. Часто после смены домой не уходили, ночевали в красном уголке. Там по радио слушали сводки с фронта, по душам говорили, мечтали. А отдохнув, опять шли к станку. Решение о создании первых комсомольско-молодежных бригад возникло потому, что постоянно думали, как дать больше продукции фронту, и еще потому, что чувствовали, понимали: работать только каждый за себя — мало, надо, чтобы один за всех и все за одного. И вот сначала Анна Пашнина, Шура Садикова, потом Миша Сибиряков и другие стали во главе своих коллективов. Тысячники Зина Данилова, Гриша Ехлаков первыми появились тоже в нашем цехе. Когда начальника цеха Александра Петровича Дриля наградили орденом, он во всеуслышание сказал: «Этот орден заработал комсомол!» Как мы были горды этим.

Было очень трудно. Всего не хватало. Но мы успевали еще многое делать помимо работы. Дежурили в госпиталях, писали письма на фронт, собирали подарки, шефствовали над семьями фронтовиков. Да разве все перечислишь!

Н. Г. ЗАЙЦЕВА,

комсорг цеха нормалей

Из документов партийного архива Челябинского обкома КПСС

Патриотическое движение двухсотников-стахановцев военного времени ширится с каждым днем, охватывая новые сотни комсомольцев-производственников. Работать за себя и за товарища, ушедшего на фронт, — это желание каждого молодого патриота.

Свыше 400 комсомольцев ЧТЗ являются двухсотниками. Комсомолка Кайгородцева, работая на двух строгальных станках, производственное задание выполняет на 200 и выше процентов. Она хорошо изучила станок, знает все его недостатки, при работе бывает исключительно внимательной, мелкие неполадки устраняет сама, не требуя слесаря. Прежде чем приступить к обработке детали, всегда обращает внимание на марку металла и в зависимости от этого пускает скорость.

Дорофеев работает в цехе разметчиком. Раньше на участке, где он трудится, было занято семь человек, теперь он один и норму выполняет до 400 процентов.

Фрезеровщица цеха топливной аппаратуры Овчинникова, работая одновременно на четырех станках, производственное задание выполняет на 250—260 процентов.

Комсомолка Паршина несколько месяцев назад пришла в один из механических цехов. Она впервые встала за резьбонарезной станок. Деталь, которую обрабатывала, была дефицитной и задерживала сборку. Паршина заранее наладила станок, подготовила инструмент и, начав работу, старалась использовать производительно каждую минуту. При норме в 660 концов она нарезает за смену 1800, выполняя задание до 300 процентов.

Узнав о рекорде Паршиной, ее подруга комсомолка Аня Богданова тоже перестроила свою работу и добилась выполнения дневного задания на 300 процентов.

Подобные примеры можно приводить по каждому предприятию области. Задача комсомольских организаций заключается в том, чтобы распространить движение двухсотников на все участки производственного процесса для того, чтобы больше давать продукции, необходимой фронту.

Помню всегда

Каждое утро спеша на работу, прохожу по Комсомольской площади, мысленно здороваюсь с танком-памятником. Очень дорог он мне. Как дорог сам Танкоград.

А тогда, в сорок первом, я и не подозревала, что судьба крепко-накрепко свяжет его и меня. Наша семья жила в Ленинграде. Отец умер рано, и мама растила нас с братом одна. Когда грянула война, мне едва исполнилось пятнадцать, училась еще в школе. Братишка был двумя годами старше, работал на Кировском заводе.

Начались страшные дни блокады. Голод, холод, затемнение, бомбежки и артобстрелы — все довелось пережить. Совсем обессиленных, на грани истощения, погрузили нас в самолет, вывезли из города. Потом эвакуация в глубокий тыл. Ехали в товарных теплушках. Поезд шел медленно, давал дорогу встречным воинским эшелонам…

Только через месяц прибыли наконец в Челябинск. Он показался нам сначала таким спокойным, мирным, будто и не было войны. Но очень скоро поняли: город живет по законам военного времени. Повсюду бросался в глаза лозунг: «Все для фронта, все для победы!».

Разместили приезжих кого где — в общежитиях, школах, у местных жителей. Нашу семью приютила в своей комнатке женщина с дочкой — моей сверстницей. Впятером на восемнадцати квадратных метрах и жили всю войну. Как говорится, в тесноте, да не в обиде…

Вслед за братом и я пошла на завод. Врезалось в память 16 января 1942 года, когда впервые переступила порог проходной. Целое скопище танков. Казалось, они вот-вот ринутся в бой. Грозно вздымались жерла орудий. Холод, ветер, а вокруг под открытым небом работали люди. Они время от времени подносили руки ко рту, отогревая их своим дыханием.

Я совсем оробела. Стою, с места сдвинуться не могу. Сейчас начну вспоминать и, как в кадрах кино, вижу себя: худенькая, одни глаза да заострившийся нос на лице, с головой, замотанной поношенным клетчатым платком, в растоптанных валенках, в мамином не по росту, старом пальто. Как устоять в такой одежде против уральских морозов? А они в ту зиму были трескучие — под сорок градусов. На улице — стужа, в домах — почти как на улице.

Первое, что увидела, когда пришла в свой цех, — костер посреди пола. То женщина к нему приблизится, зябко поеживаясь, то подросток подскочит, хлопая ладонью о ладонь. Кругом станки гудят, под потолком кран грохочет, там и сям автокары снуют.

— Что, испугалась? — услышала вдруг голос рядом. Женщина с добрым, открытым лицом улыбалась, глядя на меня. — Я мастер, пойдем, покажу тебе твое рабочее место.

Подвела к сверлильному станку. Он высокий, а я маленькая. Не знаю, как и подступиться. Кто-то подал деревянный ящик:

— Вставай на него, удобнее будет.

Вот так и начала я работать в Танкограде. Весь 1942 год сводки Совинформбюро были тревожными. Враг наседал на Ленинград, рвался к Сталинграду. От нас требовалось одно — давать Красной Армии танки. Давать как можно больше.

Вот тогда-то на нашем участке и родилось движение фронтовых комсомольско-молодежных бригад. Идею подала Анна Пашнина. Она же возглавила первую такую бригаду.

Переношусь мысленно в те незабываемые дни. Передо мной пролет цеха, ряды станков, и за одним из них Аннушка — в жакетке защитного цвета, в красном беретике на белокурых кудряшках. Работает — не подступись: наклонилась к станку, все внимание сосредоточено на детали, движения точны, рассчитанно-скупые.

И под мое начало определили двенадцать девчат. Высоко над станками появился плакат: «Здесь работает комсомольско-молодежная фронтовая бригада имени Зои Космодемьянской. Бригадир Шура Садикова».

Нашим девизом в те дни стало: «Станок — оружие, участок — поле боя». Часто мы по двое-трое суток не уходили из цеха, чтобы не терять ни минуты, все силы отдать выполнению задания.

Дыхание фронта, если можно так сказать, мы ощущали постоянно. Не раз бывало так: обрабатываешь деталь, а рядом стоит фронтовик, прибывший за боевой машиной, ждет, когда закончу обработку. Принимает деталь из моих рук и спешит с ней на сборку.

Между фронтовыми бригадами разгорелось соревнование. Всем хотелось быть впереди. Иногда сразу после смены, несмотря на усталость, бежим на другой конец завода, в цех, где работала бригада Василия Гусева.

— Ну как, ребята, дела?

Видим, смеются у Васи глаза. Значит, обогнали нас «гусята».

Уходим огорченные, но не обескураженные. На другой день беремся за работу еще горячей.

Надо ли говорить о том, что пример в труде всегда показывали коммунисты, старшие товарищи. Они вели комсомольцев, молодежь за собой…

Бодрились мы, не унывали, а жизнь была совсем нелегкой. И голодно, и одеться не во что. Юбки, кофтенки поизносились, на ногах — брезентовые ботинки или босоножки на деревянной подошве — только стукоток стоит при ходьбе. А как хотелось выглядеть попригляднее. Тут уж не до шелковых платьев, не до туфелек на высоких каблуках. Пришьешь белый воротничок, повяжешься яркой косынкой — глядишь, и нарядной стала. Девчонки ведь…

Жила наша бригада дружно. Помню, как-то раз не вышла на работу Аня Машукова. Неслыханное дело. После смены кинулись к Ане домой. Жила она в холодном и сыром полуподвале. Приходим, а она лежит больная. Поверх одеяла гора тряпья накидана. Лицо бледное, губы запеклись, глаза лихорадочно горят, волосы разметались.

— Ой, девочки, не могу подняться, сил никаких нет, — еле слышно прошептала она. — Подвела вас, вы уж меня простите.

— Да ты, Аня, не волнуйся, — как можно бодрее ответила я. — Задание мы сегодня выполнили, даже с превышением. Поесть вот тебе принесли.

Это мы с девчонками каждая от себя по кусочку хлеба отделили, да еще раздобыли талоны на дополнительное питание, которые выдавали передовикам. На талоны получили в столовке овсяную кашу. Выглядела она аппетитно, хоть жидковата была и без масла, само собой. Поела Аня, повеселей стала.

Вообще замечательные были девчата в комсомольско-молодежной фронтовой бригаде. Помню их всех — Юлю Зырянову, Дашу Сазонову, Тоню Трусову, Нину Линючеву…

Работали беззаветно, дружбе верны были. Когда меня в 1944 году наградили орденом «Знак Почета», я членам своей бригады сказала:

— Будем, девчата, носить орден все по очереди — он ведь принадлежит не только мне, но и вам тоже, всей нашей бригаде.

В общем, своим трудом мы приближали Победу. И она пришла. Дорогая, желанная. Этот день буду помнить всегда. Работала я тогда в ночную смену. Вдруг врывается на участок наш комсорг Нина Зайцева, кричит, перекрывая гул станков:

— Шура, девчата, война кончилась. Победа!

Сбежались мы, давай обнимать, целовать друг друга. Даже про станки забыли — они продолжали гудеть…

С того дня минуло сорок пять лет. Наш завод выпустил уже миллионный трактор. Было тогда большое торжество. Смотрела я на его «виновника» — сильную могучую машину и думала: пусть всегда с конвейера ЧТЗ сходят богатыри хлебных нив, пусть служат счастью и благополучию людей.

Будь моя воля, на каждом тракторе нарисовала бы я белого голубя — символ мира, созидания, чистого неба над головой.

А. Ф. САДИКОВА (ФРОЛОВА),

бригадир комсомольско-молодежной фронтовой бригады

(Лит. запись И. В. ЧЕРНЯДЕВОЙ)

Юность трудовая, комсомольская

Казалось, что мы с Валей Сидоровой, небольшого роста, светловолосой, энергичной девушкой, сделали все для подготовки комсомольского собрания: написали объявление, доклад, даже принесли из дома патефон с пластинками, но — кроме нас и еще двух человек — больше никто на собрание не пришел. В чем дело? Почему ребята не явились?

В военном, 1942, году в центральной заводской лаборатории Челябинского тракторного завода так же, как и в остальных цехах, работало много молодежи и комсомольцев, эвакуированных из Ленинграда, Харькова, Сталинграда. Условия их жизни были тяжелыми. Многим приходилось жить в бараках, с двухъярусными кроватями, хлеб выдавался по карточкам, и его не хватало. Но дело было не в трудностях, все понимали, что они вызваны войной. Ребята не пришли на собрание потому, что у нас в цехе еще не сложился коллектив. Как его создать? Как сплотить комсомольскую организацию? Эти мысли не давали покоя.

В то время в Челябинске уже был организован госпиталь для тяжело раненных бойцов. На очередном заседании бюро мы единодушно решили взять шефство над несколькими палатами этого госпиталя. Мы — это главным образом девушки-лаборантки, молодые инженеры и техники: Зоя Лисина, Маша Арцугова, Зина Гарскова, Мира Авербах, работники химической, антикоррозийной и других лабораторий.

С энтузиазмом взялись за изготовление конвертов, зубного порошка из меди, мыла из отходов крепителя, применяющегося при формовке деталей в литейных цехах, любовно вышивали кисеты, носовые платки, готовили концертную программу, чтобы с ней выступить перед ранеными. Как горько было смотреть на искалеченных войной наших сверстников. Тяжелый воздух в палатах, бледные, измученные страданиями лица большей частью еще совсем молодых ребят. Болью и гневом сжимались наши сердца. А сколько радости принесли скромные подарки бойцам в палатах для выздоравливающих, как тепло они встретили наших артистов. Многих из нас бойцы тут же попросили, под их диктовку, написать письма своим близким. С того памятного дня шефская работа в госпитале стала неотъемлемой частью работы комсомольской организации.

После посещения госпиталя многие девушки ЦЗЛ подали заявление в завком с просьбой зачислить их на курсы медсестер. Занимались мы после работы в помещении театра ЧТЗ. Идем на занятия, около театра горят костры, возле них греются люди.

В эти дни театр был превращен в приемный пункт для эвакуированных. Кресел в зрительном зале не было, вместо них сколочены нары. На нарах, главным образом, женщины с детьми. Отсюда эвакуированные получали направление на подселение.

Однако по окончании курсов медсестер не всем девушкам удалось попасть на фронт, многие из них по-прежнему остались работать на заводе.

На счету комсомольцев ЦЗЛ было много и других дел, позволивших сплотить организацию. Активное участие принимали комсомольцы в сборе теплых вещей для бойцов. Шапки, перчатки, варежки, шарфы, носки — каждый приносил что мог, иногда отдавая последнее. Вместе со всеми на этот призыв горячо откликнулась Таня Фрунзе — дочь советского полководца Михаила Ивановича Фрунзе. В то время, будучи студенткой одной из военных академий, она эвакуировалась из Ленинграда в Челябинск, и в течение нескольких месяцев состояла на учете в комсомольской организации заводской лаборатории. Отзывчивая, скромная, Таня Фрунзе пользовалась большим уважением комсомольцев цеха.

Не менее активно в нашей организации прошел сбор средств на строительство танковой колонны имени Челябинского комсомола, начатый по инициативе комсомольцев Челябинского абразивного и других заводов…

Позднее мне пришлось оставить работу в ЦЗЛ. Я стала заместителем комсорга завода. И, вспоминая сейчас факт за фактом, могу сказать, что неиссякаемой была комсомольская инициатива. Готовясь к празднованию 25-й годовщины ВЛКСМ, мы взяли на себя обязательство выпустить в сентябре 1943 года сверх плана 10 комсомольских танков Т-34 и в октябре построить сверхплановую танковую колонну «Ленинград».

Тысячи ребят и девчат, работая по лицевым счетам, перевыполняли задания в среднем на 50 процентов. 4 октября в сдаточном цехе состоялась торжественная передача сверхплановых десяти машин Т-34 представителям танковой части. Каждому танку было присвоено имя одного из героев-краснодонцев.

С 20 по 30 октября по инициативе комсомольской организации, одобренной парткомом, на заводе в честь 25-летия ВЛКСМ объявили фронтовой декадник. В те дни обстановка в цехах была как на фронте. По двадцать часов многие комсомольцы не покидали рабочих мест. И слово свое сдержали. Сверхплановую колонну танков «Ленинград» изготовили в срок.

Несмотря на напряженный труд в годы войны, комсомольская организация завода жила полнокровной жизнью: в цехах работали комсомольские политкружки, которыми руководили коммунисты — начальники цехов и участков, была создана школа комсомольского актива, проводились теоретические собрания и конференции. Ежедневно то в одном, то в другом цехе в обеденный перерыв проводились лекции, а иногда теоретические комсомольские собрания и конференции. Лекторами и докладчиками были молодые инженеры и техники, комсорги цехов.

Передо мной лежат пожелтевшие от времени листки с планом подготовки комсомольской конференции «Образ молодого человека советской эпохи». С докладом выступил токарь, член лекторской группы завкома комсомола Роберт Евзерев. Доклад его содержательный и, если можно так сказать, поэтичный, вероятно, дошел бы и в наши дни до сердец многих юношей и девушек. «Социализм можно строить чистыми руками, с чистой душой, — говорил Роберт. — Но не чистыми руками белоручки, а чистыми руками шахтера и писателя, кузнеца и артиста, колхозника, ученого — руками людей, которые умеют думать и не боятся труда. Руками чистыми людей, которые заботятся не о личной наживе, а о всеобщем благе».

Волнующим было выступление старпомполита молодежных общежитий Нефедова, служившего в гвардейской танковой части, а до войны работавшего на ЧТЗ. Во время одного из танковых сражений он был ранен, потерял ногу. За проявленное мужество и бесстрашие в борьбе с немецкими захватчиками Нефедов был награжден орденом Отечественной войны.

С докладом «Комсомол и молодежь тыла» на конференции выступила комсорг чугунолитейного цеха Римма Шустерман. Доклады чередовались с выступлениями участников художественной самодеятельности клуба завода. Закончилась конференция демонстрацией кинофильма «Оборона Севастополя». Даже самые тяжелые дни войны в цехах и общежитиях проводились вечера, в гости к молодежи приглашали артистов, организовывали работу кружков художественной самодеятельности.

Но больше всего внимания комитет комсомола уделял быту молодежи. На заводе проводились месячники по благоустройству общежитий. Можно сказать, по-отечески комсомольские организации заботились о подростках. В 14—16 лет порой трудно удержаться от соблазнов. Ведь на рынке можно было легко обменять хлебную карточку на конфеты и другие вкусные вещи. День-два молодой рабочий сыт, а через несколько дней он, грязный и голодный, оставался ночевать в цехе, не выходил на работу. Приведет такого паренька секретарь комсомольской организации в комитет ВЛКСМ. Мы его убеждаем, стыдим, а потом снова «отмываем», направляем в молодежное общежитие, достаем ему продуктовую карточку, но теперь она уже хранилась у комсорга или мастера участка, которые выдавали подростку по одному талону на каждый день.

Много было и других трудностей в работе комитета ВЛКСМ и комсомольских организаций. Большую трудовую закалку получили мы в годы войны.

И. А. КОРОБОВА,

заместитель секретаря заводского комитета комсомола

Незабываемые страницы трудового героизма вписаны в летопись Танкограда. Хочу рассказать такой эпизод. Зимой 1944 года у директора завода появилась книга, озаглавленная в «В фонд Победы». Если в приемную входил человек в спецовке и неуверенно оглядывался по сторонам, секретарь директора, не ожидая вопроса, сама спрашивала: «Вы с предложением?» — и приглашала вошедшего в кабинет. Он тут же писал, где работает, что предлагает для улучшения производства военной техники. Чтобы внести предложение в «фонд Победы», к директору мог зайти любой работник завода в любое время. Почти 2500 предложений внесли танкостроители в течение только одного месяца.

Никогда не забыть мне тех суровых лет. Особенно запомнился день Девятого мая сорок пятого года. Седьмой час утра. Ночная смена заканчивает трудовую вахту. И в это время по радио сообщили о долгожданной победе. Трудно передать то состояние, которое испытывал каждый из нас. Люди целовались, обнимались, плакали. А потом началась демонстрация. По главному проспекту города шел Танкоград. Каждый цех словно полк, боевая гвардия!

Танкоград праздновал Победу.

Ю. З. ЧЕРЕЗОВ

рабочий третьего механического цеха[6]

Это было

Время идет вперед, к будущему, а память иногда настойчиво возвращается к прошлому. Никуда от этого не деться, да и не хочется забывать тех военных лет, наполненных напряженным трудом. Эти годы — наша комсомольская юность.

С первых дней войны с фашистской Германией я работала на ЧТЗ, на Кировском. Сначала бригадиром студенческой строительной бригады. Строили корпус для моторных цехов, затем — контролером ОТК в цехе 200, как он тогда назывался.

Фунтик и общежитие

Веру Рыженкову, заместителя секретаря комсомольской организации, и меня остановил начальник участка шестерен. Всегда приветливый, на этот раз он не ответил на наше «Здравствуйте!», а сердито спросил:

— Видите, станочки стоят?

— Видим, — ничего не понимая, ответили мы.

— На этих станочках ваши комсомольцы работают. Не знаете, где они? А должны бы знать. Хотите — покажу?

И он повел нас в угол, где у теплых труб плотно, плечом к плечу, сидели на корточках мальчишки и спали, уткнув головы в колени.

— Полюбуйтесь на них!

По возрасту им за партами сидеть бы. И есть, и спать вдоволь. А мы видели бесконечно уставших людей. Разбудили. Спрашиваем Фунтика — был у нас такой парнишка, должно быть, по фамилии Фунтиков. Но он был так мал, что все звали его ласково Фунтик. У него была самая высокая подставка у станка. Когда он протер глаза и встал на свой «капитанский мостик», спросил меня:

— Ты где живешь?

— Как где? — не поняла вначале. — Дома, конечно.

— А я в общежитии. Была у нас?

К своему стыду, мы с Верой там не бывали.

Сложно складывался коллектив цеха и комсомольская организация. Большинство рабочих и специалистов эвакуировалось с Харьковского завода. Много было с Ленинградского Кировского, конечно, челябинцев, сталинградцев. Летом 1941 года строили корпус, где и поместились потом цехи 200, 400, 600, 800 моторного производства. По мере прибытия оборудования монтировались станки и с ходу включались в работу. Все еще было вперемешку, неспокойно. Люди устраивались на новую жизнь, знакомились, приспосабливались. И в нашей организации секретари менялись то и дело. Кто на фронт уходил, кто на другую работу. Вот в такую пору и шел разговор в то давнее утро.

— А ты зайди, погляди, как мы живем, — пригласил Фунтик. — Может, по-другому и разговаривать будем на комсомольском собрании.

Этой фразой он отвечал начальнику участка, который предложил «пропесочить» ребят на собрании.

После смены мы с Верой пошли в общежитие. В окнах почти не было целых стекол. А стоял ноябрь. Дул холодный ветер. Сушильные шкафы не работали. На трехъярусных кроватях только матрацы. Ни одеял, ни простыней. Кое у кого лежали подушки. А Фунтик, как белка, вскакивал на окна, выбегал в дверь и приговаривал: «Вот такая у нас вентиляция воздуха… А дома, конечно, теплее».

Члены бюро ВЛКСМ после нашего сообщения решили провести комсомольское собрание с отчетом замначцеха по быту. Но сей начальник заявил, что нет у него охоты тратить время на пустые разговоры: все равно, мол, ребята променяют одеяла и подушки на хлеб, не удержишь. Мы возмутились и направились к парторгу цеха. Лев Аронович Йорш понял нас с полуслова, поддержал. Попросил к собранию хорошо подготовиться, все проверить, решение толковое подработать.

На собрание пришел парторг и заместитель начальника по быту. В решении было записано все, что необходимо сделать. Спустя какое-то время пошли проверять. Порядок был наведен. В общежитии стало чисто, светло, уютно. Создали совет, начали выпускать стенгазету. Ребят предупредили: если кто разобьет стекло, продаст одеяло или подушку, будет выселен (что делать, другого выхода у нас не было). Жалоб не поступало. Член бюро ВЛКСМ Катя Гречанинова жила в общежитии, ей поручили заботиться о его жильцах.

Вот с этого и началась жизнь цеховой комсомольской организации, возглавлял которую Миша Сарайлов.

Хвойный коктейль

Долго мучились с очередями в столовой. Было в ней неуютно, грязно, сумрачно. Работники столовой грубили всем и каждому. В ней обедали рабочие нескольких цехов. Устанавливали графики питания, кассир стал работать в цехах по отделениям, и в столовую проходили только с чеками. Но очередь не исчезала. Окрыленные успехом в ремонте общежития, мы решили взяться за столовую. Долго обдумывали, спорили и решили, наконец. Подобрали старательных комсомолок, которые согласились работать официантками. На комсомольском собрании, где решался этот вопрос, дали им наказ: работать честно, обслуживать быстро, вежливо, не воровать продуктов. Если же заметим неладное, взыщем самой строгой мерой. Заведующим столовой партийная организация направила харьковского рабочего-доводчика.

Начали девчата с наведения порядка. Отработают смену и остаются, чтобы мыть, скоблить, красить. Им сделали деревянные подносы, чтобы можно было ставить не по четыре, а по восемь тарелок в два «этажа». Было трудно, конечно: поднос и сам тяжел, а на нем еще тарелки с супом. Они наливали воду в тарелки и тренировались, чтобы даже капельки не расплескать. Посветлела столовая. Столы, посуда — все в ней сияло чистотой. Справились наши посланцы. Исчезли длинные очереди.

Давала себе знать цинга. И в столовой ввели порядок: не подавать обеда (овсяный суп без всякой заправки и хлеб), пока человек не выпьет пол-литровую кружку хвойного напитка. Он, может, был бы даже приятным, будь в нем хоть немного сахара. А нам давали натуральный, ничем не подслащенный. Сводило не только челюсти, но и желудки, глаза пощипывало, но пить приходилось. Эта мера позволила сохранить зубы, хотя и поныне военная нехватка витаминов дает себя знать.

Сама жизнь ставила перед комсомольской организацией задачи, которые надо было решать неотложно. Когда в цехе наладилась работа по всему циклу, сложились отношения в коллективе, выяснилось, что у некоторых нет теплой одежды, обуви. И снова мы шли за советом и поддержкой к нашему парторгу. Не все мастера хотели считаться с нашим мнением, старались почти все талоны на теплую одежду отдать кадровым рабочим. Понятно, люди семейные, основные специалисты — им и внимание. А кто позаботится о подростках? После споров, советов, согласований решили составлять списки на талоны, которые будут действительными только за подписью парторга, предцехкома и комсорга. А ребята, почувствовав заботу товарищей, старались трудиться еще лучше. Редко кто сам просил: «Дайте талон». Чаще хлопотали товарищи, соседи по станку, сменщики, групкомсорги.

Что дает комсомол? 1000 процентов!

Наскоро, хаотично монтировавшиеся станки со временем выстроились в четкие линии потока. Нарастала производительность труда. Какое-то время все шло вроде само собой. Все продумывалось начальством, а мы, молодежь, оставались в стороне. Отмечали успехи кадровых рабочих, они заслуживали высокой чести. Мы, контролеры, вписывали в наряды рабочим количество годных, качественных деталей и видели, кто и как работает. Начальник отделения ленинградец Сергей Владимирович Бильдюгин подводил итоги месяца. Но это мало, если можно так выразиться, подливало масла в огонь соревнования. Мы договорились со сменным мастером Колей Бариновым, что наша нормировщица Лида поможет нам. Она не была комсомолкой, но охотно принялась за дело, быстро готовила все нужные сведения. К концу смены уже знали, кто как трудился. Еще не успевали почистить станки; сдать инструмент, а красочная «молния» сообщала о лучших рабочих. Толпились люди, улыбались, подначивали друг друга, а про себя мечтали перегнать передовика. Наш комсорг Миша Сарайлов быстро составлял лаконичный текст, а дядя Саша, цеховой художник, красиво, ярко оформлял. И пошли вверх проценты. Выполняли сменное задание (не норму, а задание!) на 200—300—500 процентов. Потом появились и тысячники.

Представим только, что проценты эти давались на станках типа ДИП, а не на современных, с числовым программным управлением, людьми истощенными, но одержимыми. Где-то раздобыли школьную доску и после каждой смены подводили итоги. Выходила цеховая стенгазета. И у людей словно прибавлялось сил. Было неистовое желание сделать больше, чтобы там, на фронте, наши бойцы ни в чем не нуждались.

Очень тяжелы были первые месяцы работы. Двенадцать часов на заводе. Да еще дорога, часто приходилось добираться пешком до дому. И потому все наши усилия были направлены на поддержание в людях всех человеческих интересов. Нельзя терять духовной стойкости — основу характера человека.

На участке 206 работал Вася Брюханов. По мере знакомства я вела разговор с молодыми рабочими о вступлении в комсомол. В очередную встречу слышу от Васи: «Опять агитировать в комсомол пришла?» Обиделась. Сказала, чтобы не воображал, без него найдутся желающие.

Часто задавали вопрос: «А что нам даст комсомол?» И теперь нередко так спрашивают, а не наоборот: «Что я дам комсомолу?» Однозначно не ответишь. Комсомол, прежде всего, воспитывает в молодежи чувство коллективизма, сознательное отношение к труду, ответственность. В этом возрасте человеку важно понять главное: он должен трудиться не только ради денег, а прежде всего ради нужности своего труда цеху, заводу, обществу. «Без меня не обойдутся», — вот что притягивает молодого человека к коллективу, к комсомолу. В нашем цехе кого только не было: учителя, студенты, даже артисты. Общая работа, высокая цель, забота о судьбе страны сдружили нас.

Пришло время, и Вася Брюханов сам заговорил о вступлении в комсомол. Он убедился в жизнеспособности, деловитости, в силе влияния организации на жизнь молодежи. Парень решил учиться в техникуме. После работы и теперь тяжело учиться, а тогда, в голодное время, после двенадцатичасового рабочего дня, — и подавно. Хорошо бы трудиться только в первую смену. Тогда лекции мог бы слушать. Мастер не хотел, не осмеливался брать ответственность на себя, а вдруг все захотят учиться… Брюханов делал канавки на кольцах и обеспечивал деталями обе смены. Нам хотелось поддержать Васю. Пришлось снова действовать через парторга. Добились!

Мне говорили, что позже Брюханов был комсомольским работником. Так что исчерпывающе мог ответить сам, что дал ему комсомол. Тот, кто вложил в жизнь организации свой труд, азарт, всегда будет помнить и любить комсомольские годы.

Фикус на участке

Станки работали безостановочно. Смену передавали на ходу. К концу ее контролеры не успевали принять все детали. Ведь каждую гильзу, кольцо, прокладку надо было осмотреть, проверить по всем размерам, поставить клеймо и записать в журнал. А выполнение плана смене засчитывалось по сданной на сборку продукции. Чаще нам приходилось работать и за сменщиков. Мы, контролеры, очень уставали, но понимали: сборка не ждет, фронту нужно много танков.

Работать по-старому нельзя. Надо было что-то менять, искать выход. Я работала в смене мастера Николая Баринова на центрально-контрольном пункте, проверяла готовые к сборке детали. Хорошо знала контролеров на всех станочных операциях. Мы подружились, между нами никогда не возникало недоразумений. Коля Баринов, ленинградский рабочий, чуть раньше меня стал кандидатом в члены партии. Влюбленный в технику, он работал на многих станках, мог сделать, кажется, любую деталь. Быстро рос как специалист: рабочий — наладчик — мастер.

Когда мы стали придумывать, искать варианты нового метода контроля, Баринов поддержал нас. Постепенно сложился такой порядок. Рабочий обязан был на каждую операцию предъявить запарафиненный (проверенный в лаборатории) мерительный инструмент, технологический чертеж и первую годную деталь-эталон. На эталон я ставила свое круглое клеймо — разрешение работать. Эта деталь стояла на станке до конца смены. Стала проверять у станков и те размеры, которые становились окончательными. Это позволяло снять с обработки негодные детали с последующих операций. Теперь мне не нужно было на центрально-контрольном пункте снова проверять все размеры, когда к концу смены на стол поступали горы готовой продукции. В начале смены я помогала контролерам на участке, а потом они — мне. Самые «капризные» детали проверяла по всем размерам сама. Такая организация позволяла принять все детали предыдущей смены и своей.

Труд был напряженным. Но работать в постоянном режиме все же легче, чем в челночном темпе: подъем — спад — подъем. Особенно это важно в ночную смену, когда в 3—4 часа глаза смотрят, а мозг онемел, выключилось внимание и не фиксирует отклонений. Мы, чтобы избежать такое состояние, перестроились. Ходили обедать раньше обычного (договорились со столовой), а потом читали письма с фронта, сочиняли ответы. Сонное состояние проходило, и мы снова включались в работу.

Наш бригадир нажаловался начальнику отделения, считая, что мы нарушаем порядок, дисциплину. И вот как-то Сергей Владимирович Бильдюгин подошел ко мне и с возмущением стал выговаривать: «Кто вам позволил самовольничать? Почему вне очереди ходите в столовую? Какой пример вы, комсомольцы, подаете — думаете об этом?» Я обиделась за старательных девчонок и ответила: «А вы думаете, почему мы сдаем продукцию двух смен? Не ругать надо, а помогать нам».

Стали думать вместе. Договорились, что Сергей Владимирович в обеденный перерыв (в том числе, и в ночную смену) будет проводить информацию. Люди должны знать, кто как работает, кому и чем помочь, где образуются узкие места и как их устранить. Собрания обязательно начинались с сообщения о положении на фронте. Это особенно интересовало рабочих. Газеты тогда выписывали очень немногим, в основном по бюджетной подписке, для проведения политинформаций. И вот послушать такие информации собиралось все больше народу. Здесь обо всем можно спросить, многое узнать, что-то решить. И легче было включаться в работу после такого перерыва.

После объяснения с Бильдюгиным и цеховое начальство взглянуло на нас более внимательно. Дошло и до начальника ОТК завода. Приходил в цех, расспрашивал, как и что делаем.

Однажды прихожу на смену и не узнаю своего рабочего места. Мой старый обшарпанный стол накрыт листом ватмана и новым стеклом. Рядом в кадушке, тоже обернутой ватманом, возвышался на табурете… фикус. Раньше цветок «проживал» в конторке начальника бюро технического контроля. Спрашиваю, что это за фокус с фикусом? Объясняют, что начальство решило распространять наш опыт, будет школу передового опыта проводить. Фикус попросила убрать на прежнее место. Ребята вмиг его уволокли. А сама задумалась. Верно, опыт есть. Работала на трех из четырех участков цеха, могла проверять почти все детали, допуски все помнила почти наизусть. За три с лишним года со сборки не вернули ни одной детали с моим клеймом.

А школу мы провели. Собрали всех работников технического контроля цеха, пришел и начальник ОТК завода. Я рассказала, как мы работаем, ответила на все вопросы и продемонстрировала нашу методику контроля.

Наш парторг

Однажды Вася Шакула с участка клапанов с возмущением рассказал, что нашелся какой-то пакостник — ворует хлеб у товарищей. И пообещал: «Поймаем — отлупим!» Договорились, что выследить надо, а «лупить» — это не по-комсомольски.

Через несколько дней ко мне подвели парнишку лет шестнадцати. Щеки его пылали неестественным румянцем. Серые глаза лихорадочно блестели. Ясно — больной. Спросила в упор: «Ты почему воруешь хлеб у ребят?» В глазах сначала появился испуг, потом беспомощность и какая-то просительная жалость. Произнес: «Я больной. Доктор сказал, что надо хорошо питаться, а то умру… Туберкулез у меня. А мастер талонов не дает. Я норму не выполняю — сил не хватает…»

Оказалось, что Игорь (так звали парнишку) хотел удрать на фронт, когда его с родителями эвакуировали. На вокзалах вылавливали таких «фронтовиков». Про родителей он ничего не сказал, и его направили на Кировский завод в Челябинск. Жаль стало мальчишку. А как помочь? Адреса родителей не знает, найдутся ли они еще. Пошли за советом к парторгу. Йорш договорился, что мастер станет давать Игорю талоны на дополнительное питание. А через несколько дней Йорш подал мне направление в больницу: «Пусть подлечится парнишка».

В то трудное время люди были измучены тяжелой работой, плохим питанием, трагическими вестями о гибели родных на фронте, но в них были сконцентрированы высочайший дух товарищества, солидарности, взаимной поддержки. Без этого бы не прожили. Когда у меня украли хлебную карточку, друзья тайком подкладывали мне под стекло рабочего стола талоны на «удп» (усиленное дополнительное питание) и хлеб. Ежедневно, весь месяц!

Помню, как ликовали, когда наши войска освободили Харьков, и как почернели лица, когда его вновь потеряли. Блокадный Ленинград был частью нашей жизни, нашей гордостью и болью. Все понимали, что ленинградцы скорее погибнут, чем отдадут свой город фашистам. Оставить город, колыбель революции, значит, потерять аккумулятор стойкости. Мы ложились спать и просыпались с мыслью о Ленинграде. Работали с ожесточением. Смены не менялись месяцами. На обед тратили минуты и снова — к станку. Потому и пишу о наших комсомольских делах, чтобы отдать дань уважения тем, кто трудился в лихие военные годы, не щадя своих сил, о тех, кто зовется рядовым тружеником, солдатом и одерживает победы на любом поле: военном, заводском, сельском.

Когда после болезни я вышла на работу, Лев Аронович Йорш «обрадовал» меня: «Партийное бюро поручило тебе сбор подарков к Дню Красной Армии». Я приуныла. Отправили посылки к 7 ноября, к Дню Конституции, к Новому году. И вот — снова! Да осталось ли что у людей для подарков? Собрали бюро ВЛКСМ. Разбили цех на микроучастки. Каждый обязан был поговорить с людьми и выяснить, кто и что может подарить нашим фронтовикам. Выписали материала, и девчата стали шить носовые платки, мастерить кисеты, писали теплые письма. Люди откликались охотно. Несли все, чем можно порадовать наших воинов. Кто-то принес портсигар, кто-то — носки, теплый шарф, варежки. Слесарь с участка шпилек, щеголь, не пожалел расческу в посеребренном футляре.

Отказывались чрезвычайно редко. Однажды мне назвали такого, и я пошла беседовать. Пожилой рабочий сердито сказал, что все отдал, нечего больше посылать. И сын его там, на фронте. Поняла, в самом деле нечего посылать, потому и сердится. Спросила: «А найдутся у вас нитки, иголки, пуговицы для гимнастерки? Боец из боя выйдет, а у него пуговицы оборваны. Вот и пригодятся нитки с иголкой, а к ним еще письмо ласковое. Чем не подарок?» Рабочий заулыбался: «Верно, дочка, хорошо подсказала».

А когда заколачивали ящики, Йорш признался: «Мы не думали, что соберем столько подарков. Молодцы комсомольцы, славно поработали».

Тогда Вера Рыженкова, Исаак Гольдберг, Катя Гречанинова и я были кандидатами в члены партии. Мне рекомендации давали старший мастер сталинградец Точеный, Йорш и комсомольская организация. Лев Аронович попросил: «Ты напиши заявление как-нибудь поинтереснее. А то все, как под копирку». Я обещала постараться. И вот сижу дома над тетрадным листом. Мысленно произношу пылкие слова, горячие обещания. Но рука не смеет написать их. Чего выхваляться, надо сделать, остужаю себя. Себе обещаю всегда работать честно, не избегать трудностей, ничем не запятнать чести коммуниста. Думаю, чем же я могу быть полезной партии? Вспоминаю своих братьев коммунистов-фронтовиков. Один из них погиб. Вместо павших в ряды партии должны встать новые бойцы. И теперь на меня, на моих сверстников партия вправе рассчитывать, надеяться на нашу помощь, на умение работать активно, деятельно. Нам нужно многому учиться, мужать, чтобы хоть в какой-то степени заменить погибших.

А написала я в заявлении всего несколько строк, как и все: «Прошу принять меня в партию. Обязуюсь честно выполнять Устав…»

Для меня с понятием «партия», «коммунист» связано все самое светлое, героическое, справедливое и очень сложное, трудное дело. Коммунист сможет сделать то, что другие не смогут. В этом убедила меня жизнь, а не только литература, искусство.

Когда в 1941 году пришла в цех, в нем еще только устанавливалось оборудование. Станки сразу включались в работу. Однажды меня оставили на вторую смену. Должны были сдавать какие-то диковинные детали. К тому времени я уже освоилась, поработала на участке шестерен, клапанов. А теперь вот и на 206-м, где много разнообразных деталей и мерительный инструмент сложный. Жду. Полсмены прошло, устала. Вдруг слышу — зовут меня. Расставили передо мной с десяток полых полированных цилиндров, подают пассиметр. Я его, как и детали, в глаза не видела раньше. Прошу предъявить технологическую карту. Нет ее. А я допусков не знаю. Что же делать? Начальства разного набежало. Технолог на память называет размеры, допустимые отклонения, торопит: детали на сборке ждут. А вдруг технолог неточно помнит допуски? Проскочит брак, я в ответе. А что будет с танкистами? Решено, не буду принимать, пока не предъявят чертеж. Сержусь на свое начальство: не додумались раньше показать детали. Между тем сбегали за кем-то. Просят уговорить меня, чтобы приняла детали. Человек этот стал учить правильно замерять размеры, чтобы точность была, при этом приговаривал: «Я же бывший технолог этого цеха, все размеры наизусть знаю. Обманывать, что ли, буду. Я же теперь парторг цеха». У меня словно гора с плеч. Парторг не может обманывать…

Вот так я и познакомилась с Йоршем. Этот человек был всем нужен. Каждого выслушивал внимательно, никого не оставлял без помощи. И самое главное, помогал осуществить всякую полезную мысль (напомню, ремонт общежития, работу столовой), уважал чужое мнение. Поэтому был авторитетен, а мы, комсомольцы, просто любили его.

В 1943 году погиб мой брат Вениамин Мартынов. Мне на смену идти, а нам извещение о его гибели принесли. Маме «скорую» вызвала. А что делать мне? Старший брат был опорой семьи. Ему семнадцать исполнилось, когда умер отец. И вот его нет… А мне на работу пора. Врач подсказал: «Я посижу пока, иди отпросись с работы. Такое горе — отпустят». Наш мастер Анатолий Николаевич Хоменко не знает, кем заменить меня. Девчонки окружили, в их глазах тревога и жалость. Подошел Йорш. Просит немного подождать, поработать. Я боюсь все перепутать. В голове одна мысль: брата нет, я его никогда не увижу… Собственная жизнь показалась маленькой, ненужной. Я словно оглохла, ослепла, онемела. Даже плакать не могла.

Наступил обеденный перерыв. Люди подходили ко мне, говорили что-то. Сначала не понимала их. А они не утешали, рассказывали о своих потерях. Седоусый рабочий глухим голосом сказал, что потерял сына. Женщина скупо обронила: «Думаешь, мне легко с двумя-то детьми? Они отца и помнить не будут». Оказывается, у многих уже оплаканы похоронки. И люди стали мне ближе, дороже этой общей болью. Смотрела на них и корила себя, что не знала об этих потерях. Гибель самых дорогих для каждого из нас людей сблизила и объединила общим горем. Подивилась мужеству молодой вдовы. С двумя малышами легко ли ей жить? А я прежде считала ее нелюдимой, вечно всем недовольной. Стыд какой! Кончился перерыв, подошел Йорш, сказал: «А теперь иди домой. И помни, у тебя много друзей. Так что не вешай носа!» Мне потом не раз приходила мысль, что он меня специально задержал на работе: хотел, чтобы я побыла на людях, которые разделили со мной мою беду, как бы приобщили меня к своим личным потерям и тем самым облегчили мои переживания.

Как-то появилась возможность выписать немного овощей. Их было действительно так немного, что решили распределить среди специалистов — мастеров, технологов, руководителей цеха, которые сутками не покидали производства, часто и ночуя на заводе. И вот пошли по цеху разговоры: «Небось тебе не выписали, а начальству, парторгу — пожалуйста». Не помню, по какому случаю, мы с Верой Рыженковой были у Йорша дома. В светлой пустой комнате (может, только въехали) его маленький сын, исхудалый, бледный, катался на стареньком трехколесном велосипеде. Мальчик днями оставался на попечении бабушки: жена Йорша тоже работала в соседнем цехе. Два иждивенца из четырех. Ну, если и выписали им овощей, то ведь какие-то крохи.

Мы почти все отощали. Началась развиваться дистрофия, цинга. Снизили нормы хлеба. На обед — овсяный суп, то есть жидкая каша, ничем не приправленная. Уже позже, когда до нас стала доходить американская мясная тушенка (в насмешку ее называли «вторым фронтом»), суп сдабривали ею. Мяса не было — один аромат. Истощенные недоеданием, рабочие падали в голодный обморок прямо у станков. Тяжело это и теперь вспоминать. И вот после того разговора об овощах вижу: несут на носилках из соседнего цеха женщину. И тут же увидела онемевшего, бледного Йорша. На носилках лежала его жена.

Я переболела тяжелой формой рожистого воспаления ног. Пришла на завод ослабевшей. Дома никаких продуктов, кроме хлеба. Через несколько дней Йорш подал мне направление в заводской дом отдыха. Бревенчатый дом в нашем городском парке. В столовой столы накрыты белыми скатертями. Обед, как до войны у мамы, вкусный, ароматный. Чистая постель. Тепло, уютно, тихо. А вечером под гармонь у камина пели песни. Это было после сражения на Курской дуге, которое выиграли, как мы считали, наши, уральские танки.

Вот это ощущение, что старшие товарищи рядом, всегда поддержат, помогут, научат, давало уверенность. Ни у кого не было и мысли, что тебя оставят в беде. И мы старались, очень старались выполнить каждое поручение наилучшим образом. Считалось постыдным не справиться с делом, которое тебе доверили.

Для Йорша не было маленьких дел. В воспитании все важно. В нашем цехе было несколько цыган. Неприученные к труду, они не знали, куда деть себя. Один из них повадился на наш участок. Ходил от станка к станку, отрывал от дела. Все девчонки у него были Розочкой, за всеми пытался ухаживать, всем говорил одни и те же доморощенные комплименты. Я как-то пристыдила его. Он признался, что не умеет работать, не получается. Вот петь, плясать — пожалуйста. Наш разговор я передала Льву Ароновичу. «Пусть лучше поют и танцуют для рабочих, чем бездельничать, — сказал он. — Нельзя зря хлебом кормить». На очередной заводской комсомольской конференции группа цыган выступала перед нами с концертом. Они старались до пота, честно зарабатывая свой хлеб.

Приближалась победа

День ото дня крепла сила коллектива. Работали так, что заводу несколько раз подряд присуждали переходящее знамя ГКО. И питание стало получше, побольше порции. Мы втянулись в напряженный ритм. Завком профсоюза и комитет ВЛКСМ закупали билеты то в театр, то на концерт. Редко, но праздники эти были. В Челябинск приехал оркестр под управлением Эдди Рознера. Очень хотелось послушать настоящую «живую» музыку. Концерт состоялся в актовом зале монтажного техникума. С нами пошли Йорш, начальник отделения Бильдюгин, старший мастер ОТК Хоменко.

Окна в зале были зашторены. На сцене слабый голубоватый свет. Играли «Караван в пустыне». Я закрывала глаза, чтобы по звукам, только по мелодии представить все, о чем рассказывает оркестр. Виделась пустыня, волнами перекатывающиеся пески. Тревожно, тонко, пронзительно воет ветер. Изредка тихо звякает колокольчик на шее верблюда, еле слышен вздох измученного человека… Стояла тишина, словно зал пустой. Мы были так очарованы музыкой, что не слышали грозы, разразившейся за стенами помещения. Когда вышли на улицу, сияло солнце. Обмытая дождем, зелень ярко блестела. По асфальту текла «река». Мы разулись и веселой гурьбой, как в детстве, пошли по лужам босиком. Радость просто распирала нас, и мы пели подряд все, что знали.

Как-то под утро я обнаружила, что нет моих помощниц-контролеров. А детали тащат со всех сторон. Пошла искать. Нашла их в коридоре второго этажа. Парами под свое «ля-ля-ля» танцевали девчонки кто фокстрот, кто танго, а кто и вальс. Хотела пристыдить и осеклась: им время пришло танцевать, дружить с мальчишками, любить. Хотела уйти незаметно, но тут меня увидела Рая Бунова, подлетела: «Давай, Клава, потанцуем!» И подхватила меня. А через несколько минут все дружно работали.

Об этом случае я рассказала Вере Рыженковой и Мише Сарайлову. Созвали бюро и решили перестроить проведение комсомольских собраний, чтобы дать молодежи возможность еще и отдохнуть, повеселиться, поднять настроение. Очередное собрание провели в столовой. После официальной части пригласили всех к столу. Заранее все талоны на «удп» отдали нашему художнику дяде Саше — мастеру на все руки. Он приготовил ужин из двух блюд. Овсяный суп дядя Саша сдобрил какой-то ароматной заправкой. На второе — гуляш (по паре кусочков консервированного мяса) с ложкой картофельного пюре. Все казалось необыкновенно вкусным. Такое мы ели впервые за годы войны. А потом — танцы. Было хорошо и весело всем.

Наши собрания проходили интересно, в откровенных и порой острых спорах. Коммунисты, причем не только Йорш, участвовали почти в каждом из них. Как-то незаметно, ненавязчиво старшие товарищи учили, наставляли нас и в то же время внимательно прислушивались к нашим требованиям, нуждам.

Плохо было с обувью. Масло, эмульсия, стружка словно съедали ее. И вдруг в цех привезли несколько тачек босоножек. Колодка-платформа и два ремешка накрест. Мы вмиг подобрали по размеру. Как преобразились девчонки — изменилась походка, стали стройнее. Но возникла другая беда: то у одной, то у другой появились сильные порезы, особенно у контролеров (ходили между станками, где много стружки). Есть такая отметина и у меня. Нам запретили ходить без чулок. Но где их взять? Мы берегли их только для зимы.

Прошли годы. Многие разъехались из Танкограда. Девчата повыходили замуж. Вера Рыженкова — Вера Васильевна Чудникова закончила Челябинский политехнический институт, вырастила сына. На Жодинском автозаводе долгое время была членом парткома. Миша Сарайлов живет в Ленинграде, Вася Шакула — в Челябинске. Исаак Гольдберг окончил пединститут, работает в Калининграде. Приезжал в Челябинск — город юности притягивает к себе. Володя Шенкман, Валя Данилов, Маша Кальченко — бывшие комсомольцы, активисты… Все народ деятельный, добрый.

Однажды, еще в конце войны, случайно встретились на заводе с бывшим комсоргом ЦК ВЛКСМ Яшей Непомнящим. Он приехал из Ленинграда, а я из Москвы, где учились. Встрече обрадовались и, как всегда в подобных случаях, вспоминали нелегкие испытания, доставшиеся нашему поколению.

Яша… Вначале он мне казался слишком строгим, суховатым. Как-то в разгар ночной смены всех членов бюро нашего цеха экстренно вызвали в комитет комсомола. Там Непомнящий начал нам «вправлять мозги»:

— О чем вы только думаете! Задолженность по членским взносам чуть ли не больше всех других организаций…

Возмущение понятно. Но зачем же кричать? Я считала, что головомойку надо устраивать тем групоргам, кто работает спустя рукава, а не всем без разбора. Так и сказала комсоргу ЦК. Разговор как бы запнулся. Помолчав, Яша уже другим тоном сказал:

— Если у тебя нет задолжников, помоги другим групоргам.

— Хорошо… Значит, я могу идти? Надо ведь детали принимать…

На другой же день мы с Верой Рыженковой обошли всех задолжников. В первую же зарплату долги были погашены. А когда мы в цехах стали просить талоны для молодежи, Непомнящий добился, чтобы порядок этот стал не исключением, а правилом по всему заводу. К 25-летию ВЛКСМ многих активистов наградили ценными подарками, отметили благодарностями министерства.

С приходом Непомнящего к руководству заводская комсомольская организация окрепла, развилось соревнование, появился интерес сделать что-то свое, придумать новое. Но не только работой жив человек, даже в такое горькое время, как война. Яша был строг, но и человечен. С приближением победы все чаще появлялись мирные желания. Как-то узнали, что для завода откуплен спектакль в театре музыкальной комедии (да, был когда-то такой в Челябинске!). Когда мы спохватились, билетов уже не было. Вера обратилась к Яше, но и в комитете ничего не осталось. «Ладно, — сказал Яша, — приходите, проведу вас». На беду нашу мы опоздали, в цехе почему-то задержались. Прибежали в театр, а спектакль уже начался. Ну, думаем, все пропало. Но в дверях в зрительный зал стоял Яша и энергично махал рукой: скорее, мол, идите.

Вот эта черта (если обещал — сделай) была главной в его характере. Он и в нас, комсомольских активистах, воспитывал эту обязательность. А еще был искренним и честным, того же требовал и от нас. Ему мы и возражали, и спорили с ним, не опасаясь, чем это может аукнуться в дальнейшем.

Потом Яша уехал в Ленинград. Но в Челябинск приезжал не раз. Ведь Танкограду отдал лучшие годы своей молодости. А теперь его уже нет…

Лев Аронович Йорш мечтал: «Кончится война — поеду жить только в Ленинград. Такой город и такие люди-ленинградцы на всей планете единственные». Он и уехал туда. Только рано умер. Скорблю о нем, как о брате. Как брат, он учил меня, заботился, оберегал. Нет Раи Буновой, доброй, веселой, справедливой. Нет еще кого-то. Это печально. Но жизнь продолжается в наших детях и внуках…

Я рассказала о том, в чем участвовала сама, что запомнилось в товарищах, что дорого сердцу. То драматическое время не ослабило в нас человеческого достоинства, не убавило доброты, искреннего желания прожить жизнь с пользой для людей. В какой-то мере это нам удалось. Удалось потому, что рядом с нами были такие коммунисты, наши старшие товарищи, как Йорш, Бильдюгин, Точеный.

К. И. АЛЕКСЕЕВА (МАРТЫНОВА),

контролер ОТК цеха № 200

Помнить подвиг отцов

Мой отец, Федоренко Сергей Васильевич, бывший во время войны начальником конструкторской группы по вооружению танков и самоходных установок, много рассказывал нам, своим детям и внукам, о Ленинграде, об эвакуации в Челябинск, о работе над конструированием и производством танков на ЧТЗ во время войны.

У него остались дневниковые записи предвоенных и военных лет. Помнить о тех, кто приближал победу в Великой Отечественной войне, — наш долг, и об этих людях — мой рассказ.

После окончания Ленинградского политехнического института в 1930 году моего отца направили на завод «Красный путиловец», впоследствии переименованный в Ленинградский Кировский, в отдел технического контроля тракторного производства, где он работал с опытными инженерами, прошедшими дополнительную подготовку в США. В 1937 году стал начальником специального конструкторского бюро по артиллерийскому вооружению, где трудилось более 50 инженеров-конструкторов.

В 1938-м к ним на завод пришел прославленный впоследствии Жозеф Яковлевич Котин (генерал-лейтенант, генеральный конструктор по танкам). Отец рассказывал, что в то время Котин был еще молодым военным инженером, окончившим Академию бронетанковых войск. Вскоре он стал начальником специального конструкторского бюро по танкам — СКБ-2. Конструкторское бюро по артиллерийскому вооружению было включено в состав этого СКБ-2.

Стиль работы Котина — требовать непрерывного напряжения сил всего конструкторского коллектива. Отец говорил, что они почти никогда не бывали в отпуске, так же, как и сам Котин. Работали без выходных — и зимой, и летом — всегда сверхурочно. Приходили домой в 9—10 вечера. Нередко были ночные вызовы, особенно во время изготовления опытных образцов машин.

После Советско-финляндской войны многие члены их коллектива получили правительственные награды. В Таврическом дворце в Ленинграде, куда прибыл М. И. Калинин, состоялось вручение орденов и медалей, тогда Ж. Я. Котина наградили орденом Ленина. Получил и отец свою первую медаль «За трудовую доблесть».

В 1940 году отца вместе с бригадой специалистов командировали в Челябинск. Предстояло помочь ЧТЗ в освоении производства танков КВ. В отделе главного конструктора в то время было создано специальное конструкторское бюро по танкам, которое возглавлял молодой талантливый инженер М. Ф. Балжи. Это КБ было сформировано из инженеров-конструкторов, местных и с Ленинградского завода имени Ворошилова. В состав этого бюро временно включились и инженеры-конструкторы Ленинградского Кировского завода — М. Н. Ижевский, П. И. Кремнев и мой отец. Технологи Миркин и Шамшур вошли в службу главного технолога ЧТЗ. Позднее из Ленинграда прибыла группа рабочих-сварщиков танков под руководством мастера Жуковского.

Сборка танков на ЧТЗ проходила под руководством начальника производства И. Н. Злотника. Главным технологом был А. Ю. Божко. Отец рассказывал, что находился с Александром Юлиановичем в дружеских отношениях. Божко тоже был ленинградцем, человеком высокой культуры, талантливым инженером и мастером на все руки — даже дома у него имелась маленькая мастерская.

В своих записях отец пишет: «В 1940 году А. Ю. Божко жил в трехэтажном доме напротив нынешнего главпочтамта. Будучи у него в гостях вместе с инженерами-ленинградцами, я впервые увидел домашний холодильник, который он привез из США вместе с женой-американкой. На его автомобиле мы объездили окрестности Челябинска — у него была «эмка», которую в 1941 году взяли для нужд фронта (личные машины во время войны забирали у всех, а в блокадном Ленинграде требовали сдать даже мотоциклы и велосипеды). Божко один из тех инженеров ЧТЗ (Глазунов, Ленкова и др.), которые были командированы в США для проектирования будущего ЧТЗ, что они впоследствии с успехом и сделали».

Первый танк КВ был собран накануне 1941 года и проходил обкатку на участке от заводуправления до гостиницы «Южный Урал» по булыжной мостовой улицы Спартак (ныне проспект им. В. И. Ленина).

В новогоднюю ночь в клубе завода состоялся банкет, на котором заводчане во главе с директором Соломоновичем и гости, командированные с ЛКЗ[7], отмечали общую победу — выпуск первого тяжелого танка КВ на уральской земле.

В феврале 1941 года отец и остальные ленинградцы уезжали к своим семьям. Думалось, больше не придется возвращаться в Челябинск. Но время распорядилось иначе.

Из записей отца:

«В воскресенье 22 июня 1941 года я мирно отдыхал на даче со своей семьей в поселке Вырица в 60 километрах южнее Ленинграда. По приемнику услышали выступление министра т. Молотова о вероломном нападении на нас фашистской Германии. Через час я уже мчался на пригородном поезде в Ленинград к месту работы, навстречу мне неслись товарные поезда, переоборудованные под солдатские теплушки, — и в них к линии фронта ехали новобранцы в летних гражданских рубашках — форму и оружие они должны получить в пути. В тот же вечер началось затемнение города и прозвучала первая воздушная тревога.

В сентябре начались бомбежки, а затем артобстрелы. Каждый из нас, уходя на работу, не был уверен, что возвратится домой живым и застанет дом, не разбитый бомбами. Над городом стали поднимать на тросах аэростаты заграждений. Мы, конструкторы, дежурили и работали ночь дома, другую на заводе. В ту ночь, когда я находился дома, разбомбили наше КБ. Утром, придя на работу, мы застали печальную картину: на той стороне здания, где взорвалась бомба, все окна вместе с рамами были вырваны и отброшены к противоположной стене. Все чертежные столы и кульманы изломаны и прижаты к противоположной стене. Чертежные доски (вернее, то, что от них осталось) были покрыты впившимися в них стеклянными осколками. Всюду холодный ветер гонял обрывки разорванных чертежей. Были раненые. Тяжело ранило инженера Н. М. Синева — взрывной волной и обломками его ударило в грудь. Нашли его без сознания под обломками. Но богатырское здоровье взяло верх, и после больницы он встал в строй, впоследствии даже работал заместителем главного конструктора. Генерал Котин во время взрыва был в коридоре и отделался царапинами. Один из дежурных инженеров, находившийся на улице, видел спускавшуюся на парашюте бомбу и принял ее за парашютиста. Взрывной волной его перебросило через гребень крыши, но он отделался лишь контузией.

Наши семьи эвакуировались специальным поездом на Восток. Мы продолжали работать под обстрелом и бомбежкой. Затем было принято решение о переброске основного коллектива сборщиков танков и конструкторов на ЧТЗ».

В середине октября, рассказывал отец, их коллектив эвакуировали в Челябинск. В серый от снегопада день поднялись в воздух около десятка камуфлированных самолетов. Летели над Ладожским озером на бреющем полете. Проскочили благополучно под носом у немцев. Ленинград уже окружили — выход был только через озеро.

В Тихвине, где их высадили, сразу стало многолюдно — в тот день прибыли кировцы: танкисты, рабочие-сборщики, конструкторы, технологи и другие специалисты. Что их больше всего обрадовало — это сытный мясной обед без всяких ограничений (были бы деньги).

Из записей отца:

«В Тихвине нас усадили в холодные товарные вагоны эшелона, двигавшегося на Восток по северной дороге на Киров, Свердловск, Челябинск.

В Челябинске нас разместили в заводоуправлении опытного завода, затем определили на подселение к местным жителям. Челябинцы восприняли наплыв эвакуированных в общем радушно. С дружеской улыбкой принял нашу семью технолог ЧТЗ Иосиф Израилевич Барштейн и его жена Софья Степановна Дергачева. У них была семья из пяти человек. В их двухкомнатную квартиру с проходными комнатами втиснулись и мы вчетвером. После войны у Барштейнов родился третий ребенок, и у нас родилась третья дочь. Мы еще долго жили вместе, и сейчас, через много лет, у нас сохранились дружеские отношения. Так было и во многих других семьях.

Началась военная трудовая жизнь и напряженная творческая работа. Наши машины становились все мощнее, устаревшие образцы заменяли новыми, некоторые типы стали выпускаться на бывшем тракторном конвейере. В особо напряженные периоды переходили на казарменное положение, то есть вообще не уходили с завода. В КБ были установлены койки, где можно было вздремнуть, — и опять за работу».

Отец рассказывал, что Челябинск военный резко отличался от Челябинска мирного, который ему довелось видеть во время его полугодовой командировки в сороковом году.

Прежде всего это чувствовалось на заводах, на которых ему приходилось работать и бывать по долгу службы. Они стали многолюднее, шумнее. Массы людей утром и вечером двигались на смену (на перегруженном транспорте вплоть до крыш трамвая). Нескончаемые потоки вливались в заводские проходные.

В толпах рабочих можно было увидеть и узбекские халаты, и солдатские шинели, много женщин и подростков, часто слышалась нерусская речь. Экипажи танкистов принимали участие в сборке машин, на которых они отправлялись на фронт.

Всю эту армию рабочих, инженеров, служащих и домочадцев нужно было расселить, накормить, приодеть, обеспечить медицинской помощью, детей — школами, не говоря о яслях и садиках, а многие школы были превращены в госпитали или больницы.

Не хватало магазинов (очереди тогда были раздельные — для женщин и для мужчин). Не хватало электроэнергии — в поселке ЧТЗ (так назывался седьмой участок), где наша семья жила на «уплотнении», был установлен график подачи электроэнергии в жилые дома. Идешь домой после длинной смены и видишь, что несколько пятиэтажных домов сияют освещенными окнами, а твой дом и еще соседние стоят темными, кое-где теплятся в окнах тусклые свечки или керосиновые лампы. На следующий день — наоборот.

Жили и работали дружно, мелкое, личное затмевалось грозными отзвуками войны. Тарелка репродуктора в каждую квартиру доносила голос Левитана, сообщения Совинформбюро живо отражались на настроении всех.

Отец говорил, что с ним работал высокий красивый инженер Александр Иванович Василенко — он был блестящий конструктор, но еще более талантливый международный обозреватель — послушать его возле географической карты с длинной указкой в руках в обеденный перерыв собиралась целая толпа, причем всю эмоциональную информацию он преподносил с собственными комментариями с явным удовольствием и без всякого принуждения со стороны.

Из воспоминаний отца:

«Главной проблемой жизни эвакуированных была проблема питания. Мы жили при карточной системе. На белую булку могли рассчитывать только больные. Я помню, как в случавшиеся редкие командировки в Москву привозил белые батончики, как лакомство детям.

Основной продукт, который мы добывали сами, была картошка. Ее сажали все. Наши конструкторские огороды располагались далеко за кислородным заводом — сейчас там раскинулись жилые корпуса Северо-Запада, а раньше там был плодороднейший чернозем, с которого мы собирали богатый урожай. Картошку привозили домой на «Лайбе» — это списанный танк Т-34, с которого была снята башня и над корпусом возвышалась обширная стальная платформа, на которую грузилась гора мешков с картошкой, на них усаживалась трудовая армия конструкторов с женами, лопатами и пр. «Лайба» неслась по улицам Заречья. Мы опасались, как бы не оборвать провода, натянутые над улицей. Дома картошку засыпали в квартирах под кроватями или в закрома в коридорах и прихожих».

А вот записи из дневников отца:

«14.12.43 г. Челябинск. Кировский завод. 20.00.

Сижу на четвертом этаже заводоуправления ЧТЗ. Ежедневно мы работаем до половины двенадцатого ночи. В полночь после сытного ужина идем домой. Дома сейчас лежит больная дочь Галя. Бедняжка исхудала и побледнела. Я боюсь, что она заболеет туберкулезом. Жена Наташа тоже похудела и сильно постарела. Да и я потерял свою прежнюю неутомимость. Частенько после обеда засыпаю за рабочим столом».

В тяжелых трудовых буднях отец и его сотрудники оставались людьми, которым ничего человеческое не чуждо. Они были молодыми мужчинами в возрасте от 30 до 40 лет, и никакие обстоятельства не могли убить в них любовь к жизни.

Из дневников отца:

«16.04.44 г. 14 апреля я стрелял из пушки на испытаниях. Это занятное ощущение, когда все рядом содрогается от мощного взрыва. Возвращались в Челябинск перед надвигающейся грозой. Все небо впереди было изрезано вспышками и зигзагами молний. В страшном грохоте несущегося танка Духов (впоследствии генерал-лейтенант, трижды Герой Социалистического Труда. — Л. Ф.), сидя рядом со мной, молча повторял рукой зигзаги молний со свойственным ему юмором. Смеялись так, что не слышно было грохота танков».

Отец рассказывал, что питались они в заводских столовых — были такие, где при входе каждый получал скрученную алюминиевую ложку, а при выходе ее возвращал.

Конструкторы, в зависимости от квалификации и отдачи, питались в столовых заводоуправления литеры «А», литеры «Б» (между собой их называли «Акеры», «Бэкеры» и без литеры «кое-какеры»), где на специальном пропуске делалась отметка, что ты уже пообедал.

Те из конструкторов, которые работали до глубокой ночи, получали (по инициативе генерала Котина) дополнительный ужин. Наиболее активным вручали продуктовые премии.

Из записей отца:

«Мне случалось получать премии «Лучшего начальника цеха» из 24 предметов. В нее входили: бутылка водки, пачка табаку, плитка шоколада (из США), две-три коробки американской тушенки и т. п. Водку и табак жена (она тоже работала на заводе) обменивала на базаре на мясо, которым мы кормили детей.

Питаясь в столовой литеры «Б», я имел портативную жестянку, такие имели многие конструкторы, в которых мы помещали второе блюдо и относили его домой полуголодным ребятам.

Последние партии наших инженеров, прибывших из Ленинграда — молодые ребята — имели жалкий вид. Некоторые были опухшие от голода в блокаде, но постепенно к ним вернулись и здоровье, и красота.

В качестве официанток в нашей столовой работали некоторые молодые артистки Ленинградского драматического театра, которые не нашли применения своим талантам в сложившейся обстановке».

В тяжелых условиях отец оставался заботливым сыном. В блокадном Ленинграде остались его отец и мать.

Из письма отца:

«2.02.42 г. Челябинск.

Дорогие мама и папа, не знаю, получите ли вы это письмо и посылку, которую я отправляю с товарищем. До Москвы дойдет, а дальше… Для улучшения своего питания продайте все мои и Наташины вещи за любую цену или обменивайте их на продукты. Здесь с питанием тоже очень тяжело. Я получаю 800 граммов хлеба, Наташа и дети по 400. Сахар почти не дают. Выдаваемые нам карточки отовариваются процентов на 25. На рынке молоко стоит 25 рублей (меняем хлеб на молоко), мясо — 80—130 рублей кило. Жиров нет. На деньги почти ничего не продают, процветает обмен».

Посылка не помогла, а может, и не дошла. В конце февраля 1942 года наш дед — Василий Константинович Федоренко, ученый-историк — умер в Ленинграде от дистрофии.

В это время на фронтах шли бои, а с конвейеров ЧТЗ сходили новые модели танков.

К концу войны отец получил два ордена и три медали. Но его оценка своих заслуг была очень критической. Он всегда занимался самооценкой и ставил перед собой высокие нравственные цели.

«13.08.44 г. 10 августа узнал о том, что награжден орденом «Знак Почета». Для меня это третья правительственная награда. Знакомые поздравляют. Из газет о моем награждении узнают многие из знающих меня за пределами Челябинска. Награда скромная, но, пожалуй, заслуженная».

«3.02.46 г., воскресенье. Основное на сегодня у меня — это нехватка времени. Семья, партийная работа, труд на заводе, чтение самого важного, что необходимо прочесть, — съедают все время без остатка. Не пишу о фактах — они сложны и тяжелы, важно другое — в воздухе пахнет весной, а мне скоро пойдет 40-й год. Тевелев (инженер-конструктор ЛКЗ) поздравил меня с орденом Красной Звезды.

Делаю небольшую работу для Каплана. Он создал здесь целую лабораторию. Что создал я? Ж. Я. Котин моложе меня на год, а имеет мировое имя. Пора поставить цель в мечтах. Примерно так: я — инженер с широким кругозором, танкист-вооруженец, профессор в своей и родственных областях. Наверно, неплохой организатор — старый член партии, имею работы в области экономики СССР и философии, поэт и художник и т. д.»

Отец был художественно одаренным человеком. Писал стихи, хорошо рисовал, причем владел шаржевым стилем. Секунда — и дружеский шарж готов. Применял этот свой талант в воспитании детей. Вместо нравоучений за провинности и шалости я получала смешную картинку, которая действовала очень сильно. Иногда, рассматривая ее, я от обиды горько плакала, как если бы меня выпороли.

Его качества — истинно интеллигентного человека: самоирония, критический анализ, блестящее чувство юмора.

Из дневников отца:

«17.08.44 г. Сегодня на улице мне пришла в голову странная, но простая мысль: самое главное в нашей жизни — это дети и то, что мы даем им при нашей жизни и оставляем после нашей смерти. Что оставлю я? Этот вопрос стал меня частенько беспокоить. Пока больших дел мною не сделано».

Суровые военные будни продолжались.

Из записей отца:

«Почти всю войну являлся начальником конструкторской группы по специальному оборудованию (вооружению) танков и самоходных установок. Много разработок сделано руководимой мною группой инженеров-конструкторов всех рангов и лично мною для почти всех типов машин, которые проектировались в КБ. Как известно, на заре танкостроения многочисленные ранения получали танкисты в глаза при наблюдении из танка через смотровые щели. Ранения эти вызывались свинцовыми брызгами (пули плавились при ударе в броню) из-за несовершенства и недостаточной герметичности смотровых приборов.

Наша группа занималась установкой и испытаниями разнообразных смотровых приборов, прицелов и т. п., совершенствованием танковой оптики. Новые приборы у нас испытывались снайперским обстрелом. Там, где должны быть глаза танкиста, в башне укреплялся тонкий лист бумаги. При недостаточной герметичности прибора на бумаге получались просечки от свинцовых брызг — мелких осколков. Случалось и мне брать в руки трехлинейку для обстрела своих и чужих конструкций смотровых приборов и прицелов (Отец был охотник. В шкафу висело красивое немецкое ружье, а после его приездов с охоты наша женская семейная команда: мама и нас три дочери — сидели на кухне и общипывали уток. — Л. Ф.).

Различные установки самых разнообразных пушек, пулеметов, зенитных пулеметов для машин семейства ИС также проектировались и испытывались инженерами нашей группы. Одно время я был старшим инженером новой машины КВ-12. Она прошла испытания, но по каким-то соображениям не была поставлена на производство. Жаль напрасно потерянного времени.

В обязанности нашей группы входило также проектирование разнообразных механизмов для вертикального и горизонтального наведения оружия. Башни танков у нас крепились на шариковой опоре (так называемый погон). При ударе снаряда по башне она могла слететь с машины; чтобы этого не происходило, существовали так называемые захваты, которые работали неудовлетворительно.

В ноябре 1943 года мною была предложена новая конструкция погона, воспринимающего одним рядом шариков, без всяких захватов, радиальные и аксиальные (т. е. осевые) нагрузки. Леонид Семенович Духов сразу оценил преимущества новой конструкции и приказал в течение пяти дней изготовить новые чертежи погонов для всех танков семейства ИС (эта конструкция погонов была принята на всех отечественных танках).

Впоследствии мне пришлось заниматься под руководством инженера Григория Андреевича Манилова доводкой огнеметных танков типа КВ-8 и КВ-8С. После того, как СКБ-2 было разделено на два бюро (одно — под руководством Котина, другое — под руководством Духова), я принимал участие в бюро Духова в разработке и испытаниях танка ИС-4, значительно превосходивший хваленый немецкий «королевский тигр».

Суровый и неустроенный быт не уменьшал героический труд этих людей.

Из рассказов отца:

«Плохо было с одеждой. Ботинки износились и пришлось их подкреплять вязальной проволокой. Впоследствии завод решил пошить нам в массовом порядке форму (куртки и брюки). Мне достался костюм оранжевого цвета, моим товарищам — салатного. Позднее мне выдали солдатские штаны и фронтовой белый полушубок, которые пришлось сменять на масло для ребят, а я ходил в солдатском ватнике защитного цвета. Аналогичным образом одевались и все остальные мои товарищи. В конце войны я получил ордер на отрез черного добротного сукна «серт», но пришлось отдать его жене и дочерям, которые начали ходить в школу.

Чертежи на кульманах мы прибивали гвоздиками, кнопки были дефицитом. Американские иностранные проспекты, их в отделе было очень много, почти все конструкторы использовали не по назначению — делали из них тетрадки для детей школьников».

Я задумываюсь над тем, что же давало этим людям силы? И прихожу к выводу, что прежде всего — глубочайший патриотизм, ответственность за судьбу страны.

Из дневников отца:

«2.06.44 г. Сегодня началось наше наступление за Ленинградом. Взят город Териоки — 224 орудия сделали 20 залпов. Война идет к концу. «Жизнь нужно дожить», — написал я в своем календаре.

Сегодня на станке увидел надпись: «Грузить в Ленинград. П. Т. Сосов и Г. Я. Горбульский (инженеры-конструкторы) уезжают в родной город.

Скоро мне сорок. К этому времени обычно большие люди имеют уже карьеру. Я ее не имею. Руководитель маленькой конструкторской группы на большом заводе. С чем я кончу жизнь? Не знаю. С чем бы я хотел завершить жизнь? Постараюсь ответить.

1. Я хочу, чтобы моя страна победила.

2. Хочу иметь хорошее здоровье, закаленное спортом.

3. Хочу иметь здоровую семью.

4. Хочу иметь приличное материальное обеспечение.

5. Хочу иметь свободное время для того, чтобы наслаждаться красотой природы и творчеством человека.

6. Я сам хочу творить культурные и материальные ценности.

7. Хочу, чтобы мое творчество было оценено моим народом и моим правительством.

8. Я не хочу больше войны и нужды».

«25.08.44 г. Объявление о взятии Люблина — 90 километров до Варшавы. В Германии после покушения на Гитлера большие беспорядки? Война, видимо, идет к концу. Наша страна окрепла в боях, но хозяйство разрушено, массы обнищали. Я сам вошел в войну мальчишкой, а выхожу из нее стариком. Седина блестит на висках. Как-то сложится наша жизнь — жизнь средних интеллигентов? Опять беспросветный труд и нужда.

Необходимо усвоить (вернее, развить) одну истину: я живу в обществе людей и постоянно должен это чувствовать. Переделывая общество и мир, я должен переделать и самого себя (по мере сил и возможностей)».

«15.10.44 г. Вчера вечером был в клубе с Наташей. Выступал артист Горянов. Забавный старик — его выступление продумано и оставляет впечатление. «Профессор Полежаев» (персонаж пьесы «Кремлевские куранты». — Л. Ф.). Я никогда не буду профессором, но собираюсь стать преподавателем Челябинского механико-машиностроительного института — 18-го начинаю читать «вооружение танков».

Трудовой путь моего отца был еще очень долог.

Из записей отца:

«…Помню состоявшуюся в 1951 году командировку в ГДР, в составе бригады специалистов Министерства транспортного машиностроения. Мы занимались модернизацией парка машин. В апреле наш поезд пересек границу. Это было в воскресенье утром, в открытые окна вагона доносился звон церковных колоколов.

Началась обычная, напряженная работа на заводах среди солдат и немцев-рабочих, которые трудились рядом (были среди них и враги). Только через год возвратился на Родину, к семье. В 1957 году расстался с заводом: назначили главным конструктором одного из управлений Челябинского совнархоза. Работа очень сложная: техническое шефство почти над двумя десятками КБ различных заводов. Позже некоторое время трудился заместителем главного конструктора Челябинского радиозавода, а в 1961 году перешел в политехнический на кафедру гусеничных машин, заведовал кафедрой».

Отец закончил свою трудовую жизнь в 1986 году в звании доцента кафедры гусеничных машин ЧПИ с общим стажем работы 53 года. Утром сходил в институт, прочитал лекции, а вечером умер.

Из его выступления на 40-летии кафедры в 1983 году:

«…Я хотел сказать о тех, не побоюсь этого выражения, выдающихся людях, которые являлись основателями и руководителями нашей кафедры при ее зарождении, о людях, которые в основу деятельности кафедры заложили определенные традиции. Всех этих людей я знал лично, работал под их руководством.

…Генерал-лейтенант Ж. Я. Котин, так же, как и мы, в большинстве молодые инженеры-конструкторы, не знал отдыха, работая на заводе. Но стране нужны были специалисты: конструкторы-танкостроители, и многим из нас было предложено наряду с напряженной работой на заводе включиться в преподавание специальных дисциплин.

…Новый институт в Челябинске размещался тогда в здании, которое теперь занимает магазин «Детский мир» на проспекте Ленина (а до института в нем находился наркомат танковой промышленности. — Л. Ф.). Большие залы этого здания были переоборудованы под аудитории, перегорожены тонкими перегородками. Чтение лекций в одной аудитории было хорошо слышно в соседней. Практические занятия заменялись частично посещением цехов завода, который всегда помогал становлению кафедры, выделяя узлы, механизмы и целые машины для лучшей организации учебного процесса.

Николай Леонидович Духов был зачислен на должность заведующего другой кафедрой. На ЧТЗ в то время он занимал пост заместителя главного конструктора завода, будучи генерал-майором инженерно-технической службы. Духов был своеобразным человеком, работать с ним было легко, любил шутку, не терпел людей, равнодушных к технике.

В составе совета института в те годы еще фигурируют: директор ЧТЗ И. М. Зальцман, главный инженер ЧТЗ С. Н. Махонин, главный инженер другого завода Ниценко, инженер Л. Б. Тевелев, инженер Усов и другие. Сила духа этих людей была колоссальна, вера в победу незыблема».

Так жили и работали в Танкограде наши отцы и деды.

Из дневников отца:

«28.08.43 г. Буйное лето заканчивается в пыльном Челябинске. В далекой Европе горят немецкие «тигры». В воздухе, мне кажется, пахнет концом войны. Германия выдохлась, она уже не способна наступать с успехом.

Наши силы растут с каждым днем. Я вижу в недалеком будущем капитуляцию Италии, занятие англо-американскими войсками Югославии, Греции, Норвегии, выход из войны Финляндии. Свободная Франция вышвырнет немцев со своей территории, затем начнется паническое бегство немцев с советской территории, и Гитлер должен будет уйти со сцены или пустить пулю себе в лоб.

Нескоро еще успокоится кипящая наша Родина, но страстно хотелось бы дожить до ее светлых дней, дней нового подъема наших колоссальных мирных сил. Я хочу сохранить свою жизнь, свои силы и жизнь близких, чтобы снова с гордостью строить великое здание культуры на нашей многострадальной земле.

Но если я и погибну, найдутся тысячи и миллионы мыслящих, честных, сильных, здоровых, красивых людей, которые пронесут в века все лучшее, что представляет собой  ч е л о в е к».

Л. С. ФЕДОРЕНКО,

ведущий инженер-конструктор ПТИАМ

Годы, оставшиеся в памяти навсегда

Если человек работает на одном месте, трудовую книжку он «в лицо» не знает.

— Я свою увидел, когда пошел на пенсию, — рассказывал Евгений Андреевич (много лет он был ведущим конструктором главного конструкторского бюро тракторного завода). — В восемьдесят пятом мне было семьдесят, сорок пять лет стажа, да еще семь лет не записали!

…Трудовую книжку он изучал дома. Поощрения, награды, хотя и не все записаны, но отведенные для этой цели страницы заполнены, да еще вкладыш. Первая запись — благодарность, вторая — «премирован полушубком».

— Лена! — весело позвал он жену. — Ты помнишь, белый полушубок был у меня?

— Когда?

— В войну. В сорок втором?

— Не было у тебя полушубка! Ходил в пальтеце на рыбьем меху.

— Ну как же не было? Теплый такой! Длинный, почти до колен. Ты, Ленуся, трудовой книжке веришь? Написано: «За выполнение задания по юбилейным моторам объявлена благодарность и премирован полушубком». Ну и дела! — Евгений Андреевич неожиданно расхохотался.

Потом резко оборвал смех, задумался. Да-а, кто-то погрелся в том полушубке. И он всем существом своим, аж до озноба, ощутил, как не хватало этого полушубка в лютые военные холода.

На память ему пришли далеко не героические людские поступки тех лет. Как начальник эшелона эвакуированных перед Челябинском выбросил заплесневелые буханки хлеба; сгноил, а людям не дал, для себя берег. Вспомнились хозяева ленинградского парнишки Пети Юзенка: то топчан его выбросят, то на ключ закроют в комнате, а ему на работу надо (что-то у них пропало, не он ли взял).

Война еще тот оселок! Испытанию подвергаются все человеческие качества, все низменное, подлое лезет наружу. Вспомнилась оголтелая ругань одного начальника, оскорбления. Евгений Андреевич мастером у него в цехе был, не смолчал, когда его коснулось:

— Не имеете права унижать человека! Можете наказать, отправить на фронт, но не оскорбляйте!

— Мальчишка!

— Имейте в виду, в следующий раз вот этот ключ будет на вашей голове! Харьковчане — люди! А Ленинградцы? Челябинцы?

Начальник был харьковчанин и признавал за людей только своих. Тихонова с этого момента он не задевал, но орден Ленина, полагающийся мастеру, «загремел» его стараниями. Из списка, представленных к ордену, фамилию мастера вычеркнули.

Много в войну видели разной накипи, забылось и вспоминать не хочется, хотя надо бы для объективности, чтобы высветить героизм тех дней и с этой стороны.

Евгения Андреевича потом перевели в другой цех, в 150-й, и вскоре ему было присвоено звание «Знатный мастер». Он был толковым организатором, производства. Хоть и молод, а пытливый, за плечами большой опыт.

Сын вяземского крестьянина, с детства к работе приучен, все умел, кроме как серп держать, левша, а на левую руку серпы не делали. В семье был тринадцатый, и ласку и таску видел, бегал босиком по снегу, но рос крепким.

В пятнадцать лет приехал к сестре в Ленинград, пошел на комиссию, чтобы устроиться на работу. Предложили крепышу идти в кузнецы, а ему хотелось на токаря или фрезеровщика учиться. Поставили черный штамп на документ, то есть получи волчий билет за строптивость: погуляешь полгода без работы, вернешься.

Его сестра копировщицей работала, взяла Женю к себе, немного подучила, и стал он работать в разных учреждениях, переходил только с повышением оклада. Трудился старательно, пожалуй, кроме работы и учебы, ничего не знал. В вечерней школе пятый, шестой и седьмой классы за один год прошел. Ему говорили:

— Что ты делаешь? Чахотку заработаешь!

Он тогда в научно-исследовательском институте работал чертежником, вокруг инженеры, архитекторы; чистый литературный язык, а он с вяземским акцентом говорит, деревня-деревней. Ему хотелось стать умным, благо есть у кого учиться. Один окружность без циркуля чертит, такая твердая рука, другой душой красивый, говорит Жене:

— Если нечего делать, иди в уголок, занимайся уроками. Если спросят, скажи, я разрешил.

С группой инженеров Женю как лучшего копировщика послали на Карсакпайский медеплавильный. Интересна история этого завода. Английский, его четыре года везли к месту, построят несколько километров железной дороги, провезут, разбирают путь, строят впереди. Привезли, а тут революция. Англичане ни одного килограмма меди не взяли. Но станки, оборудование остались без чертежей. Ленинградские инженеры разбирали станки, делали чертежи.

Женя тогда много работал. Учил казахский язык. Узбекский учил у водовоза-узбека, его же обучал русскому.

Потом юного чертежника послали на Волховский алюминиевый завод. Этот цех выполнял сложные заказы, ремонтировал судовые коленчатые валы, станки спецпроизводства. Там он познакомился с известным конструктором танков Жозефом Яковлевичем Котиным и его заместителем Николаем Леонидовичем Духовым. Это была хорошая школа. Жене давали путевку на Всесоюзную выставку в Москве.

Николай Леонидович Духов, невысокий, круглолицый, всегда с доброй улыбкой, технически одаренный инженер-конструктор, посоветовал поступать в промакадемию. Женя готовился. В июне сорок первого поехал в санаторий за город Лугу. Там и застала его война. Неожиданностью это не было, а руки опустились, перевернулось все в душе. Первая мысль — возвращаться на завод, а вначале позвонить. С завода ответили: «Надо будет — вызовем!» А через несколько дней на Лугу, на Ленинград налетели немецкие самолеты, и выехать из санатория не на чем.

Женя Тихонов организовал человек пятьдесят отдыхающих, и пошли они пешком. В одном месте командир воинской части пожалел, выделил две машины, подъехали немного. В городе Тихонов упросил начальника санитарного эшелона перевезти их только через реку Лугу. Перевезли. И тут бомбежка началась, эшелон, не останавливаясь, дошел до Ленинграда.

Потом народное ополчение. Женя был контужен. Однажды утром ополченцев построили, зачитали список, оказалась в нем и фамилия Тихонова. Прозвучала команда:

— Три шага вперед!

Это специалистов возвращали на завод собирать и ремонтировать танки, на самом же деле для демонтажа производства. Но об этом Тихонов узнает позже.

Город был уже окружен. На территорию завода сыпались зажигалки, рвались фашистские снаряды, погибали люди на рабочих местах. Сгорели Бадаевские продовольственные склады. Пожалуй, тогда впервые открыто появились слезы на глазах женщин. Стало ясно — надвигается голод. А Женя уже на грани дистрофии. Давала знать контузия, работал день и ночь, скудным пайком делился с зятем. Тот было эвакуировался со своим заводом, но их эшелон разбомбили, зять вернулся домой, пайка не имел.

Женя эвакуировался с конструкторским бюро, летел самолетом до Тихвина, потом поездом, полуголодный — паек, который выдали на дорогу, он оставил зятю — до Перми и Челябинска. Почти месяц в дороге. Шло великое переселение заводов, промышленности на Урал.

Челябинск Жене представлялся довоенным Ленинградом. Фронт далеко, нет маскировки, нет развороченных снарядами и бомбами мостовых, рухнувших или стоящих с обнаженными внутренностями домов, наконец, нет рвущих душу сирен воздушных тревог и бомбоубежищ. Все люди улыбчивые, как до войны. Но город оказался суровым, мрачным, переполненным эвакуированными. И здесь чувствовалась беда, нависшая над страной.

Тихонов с напарником Александром Хазиным пошли искать свой завод. Никто не говорил, где находится Кировский танковый, хотя многие знали его расположение. Только в обкоме партии по предъявлению документов им объяснили, как найти Танкоград.

Они же не могли не завернуть на рынок, там купили штук по десять сырых яиц и сразу выпили.

В этот день прибывших расселяли по квартирам. Для челябинцев это уже второе уплотнение, потом, и третий круг будет. Тихонов помогал начальнику ЖЭКа.

— Ты что ж о себе не беспокоишься? — спросил начальник.

— Я холостой. Мне много не надо.

Он попал в отдельную комнатку с двумя мастерами. Почти до конца войны их комната была заезжим двором. Потом он остался в ней один, все шли к нему. У Тихонова же один привет:

— В баню! И сколько поместитесь, располагайтесь.

Сам дневал и ночевал в цехе. Гигант-завод еще до войны начал работать на оборону, он и построен был с учетом, в случае необходимости, перейти на производство танков и артиллерийских тягачей. До войны ЧТЗ освоил выпуск дизелей, тягачей и тяжелых танков КВ конструкции Кировского завода. Но то были опытные образцы. И уж вовсе не планировалось размещать здесь другие заводы. Но пришлось.

За считанные недели десятки эшелонов переместили сюда единственный в стране моторный завод из Харькова, танковый из Ленинграда, московский завод — тысячи станков и другое оборудование, десятки тысяч людей. За считанные дни станкам и людям надо найти место, не просто пристроить, а чтобы они сразу давали продукцию, причем во много раз больше, чем у себя дома. На раскачку, на оглядку времени не отпущено. Враг под Москвой, под Харьковом, у стен Ленинграда. Фронт ждет танки, нужно и другое оружие.

Даже теперь, по прошествии почти полувека, трудно охватить умом, оценить то, что сделали тогдашние командиры производства, рабочие — челябинцы, приехавшие харьковчане, ленинградцы. Очевидно, талант, ум и сила по-особенному проявились, обострились в трудную годину.

Тихонова направили в моторное производство к знаменитому Я. И. Невяжскому, он послал в ремонтно-механический. Начальник цеха сказал, что конструкторы ему не нужны.

— Пойдешь мастером?

— Пойти можно, но я никогда не работал им.

— Научишься!

Тихонов с технологом разыскивали станки на разгрузочных площадках. Тогда всю многокилометровую территорию предприятия завалили станками, лежали они без паспортов, чертежей. И вот мастер с технологом рассчитывали, где и как установить оборудование, как затащить в цех. Тогда же встретился с Котиным и удивился, что тот его не забыл, спросил, в каком цехе работает, как устроены и где работают ленинградцы. Встретился он и с Духовым, потянулся как к родному и оробел. Николай Леонидович был в генеральской форме. Но конструктор улыбнулся, спросил:

— Ну как, Евгений Андреевич, идет мне генеральская форма?

И всю робость будто рукой сняло.

В конце войны Духов возьмет Тихонова в свое КБ ведущим конструктором, и там Евгений Андреевич познает творческий взлет. Памятуя об этом, товарищи запишут в приветственном адресе: «…узлы и системы, разработанные и внедренные в изделия спецтехники при Вашем участии, безотказно работали на благо нашей Отчизны».

Но говорить об этих узлах не было принято — «спецтехника». Бесчисленное множество технических задач, которые придется решить в годы войны, станут тем волшебным сундучком-кладом нужного всякому конструктору опыта. Получит он авторские свидетельства на рацпредложения и изобретения, грамоты и премии за создание новой, уже мирной техники. Все, все это будет позже.

А в сорок втором Духов и Тихонов с болью в душе вспоминали Ленинград.

— Как там сейчас трудно, представить нельзя, — сказал Николай Леонидович. — Наша задача помочь им выстоять. Помочь оружием, танками.

Мысли о том, что Ленинград сдадут, никогда и ни у кого не было, и, если бы она появилась, человек перестал бы себя уважать. День за днем усталые, голодные люди работали, чтобы скорее наладить выпуск танков, вооружить Красную Армию.

Тихонова перевели в цех обработки коленчатых валов, сначала мастером, потом старшим мастером участка хвостовиков. Деталь высокого класса точности, не просто наладить ее выпуск. Харьковчане привезли с собой дюжину коленвалов и четыре десятка хвостовиков, из них тридцать семь бракованные. Надо попытаться исправить брак. Каким образом? Кто будет это делать?

На участке сорок рабочих. Если в Ленинграде на Кировском токарей ниже шестого разряда не было, то тут в основном вчерашние фэзэушники или совсем необученные домашние хозяйки, есть еще старики. Станки-переселенцы без фундамента, закреплены на шашечном полу, кое-как подключены к энергопитанию, словом, расхристанное хозяйство. Мастеру много покрутиться надо, чтобы привести в порядок его.

Большой недостроенный цех продувается всеми ветрами, только лишь поземки нет, крыша, стены покрыты изморозью. В цехе стоят бочки, в них жгут кокс, дрова, чтоб хоть изредка рабочий мог отогреть руки. Забота о людях — задача мастера.

За токарным станком Таня Жилина — семь классов и четырехмесячные курсы токарей. Запорола резец и — в слезы. Мастер наказывает старому рабочему, чтобы присматривал за ней, как бы не заснула ночью у станка.

За шлифовальным Шура Бормотова, веснушчатая, маленькая росточком, сколько же она слез пролила из-за того, что эмульсия густеет и замерзает, придет на смену, а подставка-ящик пропал. Она Же без него поверхность обработки не видит.

— Что ты все плачешь?! — сердится Тихонов.

— Продукцию фронт ждет! — и заливается слезами.

Похвалить девчонку надо, а за что?

— Не реви, Шура, ты у нас самая красивая!

— Да-а, а веснушки?

— Веснушки — это хорошо! Сама не понимаешь, как хорошо!

Смотрит удивленно на мастера, не верит, думает, что он насмехается. А Тихонов серьезный. Шмыгнет Шура носом и улыбнется.

То у нее станок не включается, сломался.

— Может, не сломался, а разладился. Иди к Язенку, — советует мастер. — Его спроси.

Петя Язенок — ленинградец, слесарь-ремонтник, а по сути, наладчик и, как говорится, от бога, хоть совсем не выпускай из цеха, такая в нем нужда. Да только, если человек ночует в цехе две-три ночи, начинает опухать от гари, наждачной пыли, холода.

У Петра в Ленинграде остались мать и три сестры. Что с ними? Живы ли? Не узнаешь. Фронтовые сводки не радостные.

Много задач надо держать в голове, но главная — увеличить выпуск деталей, идет борьба за каждый хвостовик. Участок гонит брак. В военное время это пособничество врагу, потеря металла, средств, времени, это удар по своим, так думал Тихонов. Брак шел со шлифовального станка. Его разбирали и собирали, ставили к нему асов шлифовального дела — брак не уменьшается. Тихонов искал новый станок, искал упорно много дней подряд и ведь нашел. А начальник цеха не разрешил останавливать линию.

— Где гарантия, что этот станок лучше? Время будет упущено, из-за нас остановится сборка моторов. Поменяем шило на мыло!

Понять начальника можно, худо-бедно за сутки они выдают деталей на полсотню моторов. Их ждут и другие танковые заводь». Только в Челябинске выпускают дизеля. Никак нельзя рисковать.

Но и так работать нельзя, думал Тихонов. Завтра потребуется сотня хвостовиков, а участок их не даст. И тогда Евгений Андреевич взял всю ответственность на себя, сознательно пошел на риск. Сам не раз все просчитал, потом с механиком цеха проверили, затем с другом энергетиком Александром Соломоновичем Хазиным.

И однажды дневная смена не ушла домой. Убрали старый станок, завезли новый, собрали, подключили. Работали еще один день, а в ночь выдали 108 хвостовиков без единого брака, с точностью обработки до микронов.

Начальник цеха только лишь не целовал Евгения Андреевича. Тогда и появился приказ директора трижды орденоносного Кировского завода А. А. Горегляда[8] присвоить Тихонову звание «Знатный мастер». Всего несколько мастеров было на предприятии с таким званием. Тихонову выдали диплом, премию и прикрепили к столовой ИТР. Премировали рабочих и прикрепили к стахановскому магазину. Большое дело!

Газеты «Челябинский рабочий» и «За трудовую доблесть» выпустили листовку «Норма участком выполнена на 200 процентов и брак снижен в 20 раз». Это была победа! Участок перевели на работу в одну смену, наполовину сократили рабочих.

Евгению Андреевичу доверили отделение коленвалов. Завод переходил на выпуск танка Т-34, не снижая темпов выпуска КВ, моторов и другой продукции. На этом участке другие проблемы. Коленвал давался не менее трудно. Рабочих 900 человек, подъемных средств нет, почти двухсоткилограммовые коленвалы трое-четверо вручную поднимают на станки, при случае и Тихонов помогает.

Работали трудармейцы разных национальностей, в ватниках, ботинках, солдатских обмотках до колен. Голодные, истощенные до предела. Некоторым — не выстоять 12 часов у станка — Евгений Андреевич давал подходящую работу — слесарную или у сверлильного станка, там можно присесть. Заботясь о людях, он умел найти подход к ним. Узбеки уважали его за то, что знал несколько узбекских слов, не забыл уроки водовоза из Джезказгана. Другие уважали за то, что работал без позы, был справедливый.

На участке случалось воровство. Одного уличили и самосуд устроили — человек попал в больницу. Тихонов вышел из себя:

— Он что украл? Хлеб! Голодный был, потому и украл! А вы? Вы спросили его? Помогли?

Ходили к нему в больницу и те, кто его бил. Кто кусочек хлеба, кто кусочек сахара принесет. Поднялся человек на ноги.

Тихонов строго следил, как распределяются карточки, выискивал возможность получить дополнительный паек, учил не быть алчным, распределять паек на весь день, по малой толике, но на весь день. Он сам так поступал и никогда, ни при каких обстоятельствах не воспользовался лишней карточкой или талончиком. Непотерянная совесть дороже, она дает больше сил и крепости.

Работал он много, был кожа да кости и все время есть хотелось. Директор завода, тогда уже снова стал И. М. Зальцман, однажды при встрече сказал:

— Тебя в конструкторское бюро просят, да какой ты конструктор! Подгони месячный план и зайди ко мне.

Когда Евгений Андреевич зашел, Зальцман выдал ему путевки на два срока в дом отдыха Тургояк, а затем вытащил из кармана талоны на промтовары:

— Употреби их на питание. Не знаю, поменяешь или продашь, но только на питание.

Строгого Зальцмана называли танковым королем, он не боялся ни трудностей, ни ответственности, если на участке не идет дело, он сам себя назначал мастером и выводил участок из прорыва.

В доме отдыха Евгений Андреевич поправился на восемь килограммов. Щеки порозовели и даже голос окреп. Сильный голос тоже нужен, ведь Тихонову приходилось на митингах выступать.

Митинги тогда были короткие. По звонку быстро соберутся люди к конторке на пять-десять минут. Евгений Андреевич объявит сводку: «Наши Харьков взяли!» — у людей слезы радости на глазах… «Харьков сдали!» — а у рабочих там семьи. Как-то надо успокоить людей, вселить уверенность, им же к станкам становиться. Евгений Андреевич говорит: «Товарищи, это явление временное. Город обязательно освободят. Победа будет за нами при условии, если мы не раскиснем. Здесь пот льется, а там кровь!» Расскажет, как отделение коленвалов выполняет план, парторг выступит — и все по своим местам, каждая минута дорога.

Когда он вернулся из дома отдыха, зашел в директорский кабинет.

— Вот теперь с тебя и работу можно спросить! — сказал Зальцман. — Но пока останешься в цехе.

А здесь работы и забот столько, бывало, не заметит, как день перейдет в ночь и ночь в день. Его постоянно обуревали конструкторские идеи. Балансировка коленвала статическая, перейти бы на динамическую. Он обучает толкового паренька динамической балансировке, добивается, чтобы платили по труду, то есть в три раза больше. Плановики шум поднимают, он стоит на своем:

— Сколько заработал, пусть столько и получает! На него другие смотрят, завидуют, вот когда догонят, тогда и расценки пересмотрим!

Были и светлые минуты, например, когда работа ладилась, когда идея получала завершение.

Пришла радостная весть — снята блокада родного города, туда поезда пошли. Ленинградцы засобирались домой. Котин организовывал реэвакуацию, Тихонову сказал:

— Придет время, все уедут, а пока многие, в том числе и ты, нужны здесь.

Евгений Андреевич провожал первый эшелон. В товарных вагонах коров отправляли — молоко ленинградским детишкам.

Его отпускали в Ленинград к матери, она при смерти лежала. Котин вызвал, сказал, что выписана командировка, отметку надо сделать на заводе, заданий ему никаких не дают, он должен быть с матерью и сделать все, что в его силах. Это внимание, доброта останутся в памяти Евгения Андреевича на всю жизнь.

В январе сорок пятого Духов взял Тихонова в свое КБ. Привел в цех к танку. Тогда завод осваивал выпуск ИС. Духов сказал:

— Люки командира и механика-водителя тяжело открываются. Конструктивно все правильно. Подумай, что можно сделать.

Долго ходил молодой конструктор возле новой машины, десяток раз обследовал люки, отходил и опять возвращался, мысленно видел, как танкист с трудом, медленно поднимает крышку люка, а счет в бою идет на секунды, на мгновенья. А если человек ранен? Если горит машина и надо выбрасываться. В поисках решения он до злости упрямый, сон не идет и об отдыхе не думается.

Пришел к Духову через день, доложил:

— Это не конструктивный, а производственный дефект. Надо увеличить люфты в местах крепления.

— Молодец! Значит, правильно мы сделали, взяв тебя в КБ! — сказал Николай Леонидович и дал еще более сложную задачу.

Тихонов найдет новую конструкцию беговой дорожки погона башни, и она не будет скалываться при больших нагрузках. Найдет третью точку крепления ствола, спаренного с пушкой пулемета, что создаст хорошую кучность стрельбы.

Сорок пятый год для Евгения Андреевича оказался необычайно удачливым. Конечно, самая главная удача, главнее быть не может для него и для всех, стала победа. И детям, и внукам он много рассказывал про тот счастливейший день, какой он был солнечный, радостный, как все на заводе и в городе ликовали. Собирали у кого что было из еды, несли к кому-нибудь в комнату, накрывали столы. Во всех подъездах, на всех этажах гулянье, гармошки везде объявились — и так во всем городе, по всей стране.

Евгений Андреевич был в гостях у родственников своей девушки, Леночки, у Елены Павловны — руководителя группы изготовления чертежей их КБ. Они тогда объявили всем, что поженятся, Елена Павловна станет прекрасной женой, подругой, товарищем, единомышленницей по работе.

Тогда, в День Победы, счастливее их не было на всем белом свете. Никакие трудности не страшны.

В комнату Евгения Андреевича вернулся с фронта хозяин. Квартиранта выселили, вещи вынесли в контору ЖЭКа. Он тогда решил: раз нет жилья, могут отпустить в Ленинград. Запрос на него как «имеющего большой опыт по обработке гильз и коленвалов» пришел за подписью заместителя наркома танковой промышленности.

Зальцман вызвал помощника по быту:

— Или у него будет комната или пойдет в твою квартиру! А ты себе найдешь! Он нужен заводу!

В этот год его наградили медалью «За трудовую доблесть» и еще получил самую дорогую медаль — «За оборону Ленинграда». Подумал, незаслуженно наградили, всего два месяца был в ополчении.

— Отличная работа на заводе разве не в счет? Не на оборону работал? Страны и родного Ленинграда? Пройдут годы, и люди оценят, что каждый наш день был подвигом. Поклонятся заводским рабочим и инженерам, — говорили Тихонову.

…Евгений Андреевич трудовую книжку положил в кармашек папки, в которой хранятся разные документы, бережно отложил сохранившийся пропуск на Ленинградский Кировский завод, пожелтевшую от времени командировку в Челябинск от 14 октября сорок первого года. Ехал не надолго, а оказалось, на десятилетия. Но он об этом не жалеет.

М. МЕНЬШИКОВА,

литератор

Письма с фронта и на фронт

Декабрь 1942 года

Я люблю свой город, особенно в настоящее время, и потому что с ним, с его окрестностями у меня связаны светлые дни моего детства, юности. Я люблю его потому, что в тяжелую годину войны с проклятой нечистью дал он мне в руки грозное оружие, выкованное золотыми руками рабочих-кировцев. Оружие это — танк.

Под мое командование страна вручила мне пять грозных боевых машин вместе с экипажами. Я поклялся жене, брату, мастеру Кировского завода, родным и друзьям, тоже в большинстве своем танкостроителям, не уронить чести уральца-воина.

…Расскажу вам о бое, который провели мы 4 декабря 1942 года. «Взять высоту!» — был отдан приказ действующим здесь частям. Как всегда, после основательной артподготовки и победной песни «катюш» наши танки рванулись вперед. Враг, укрывшись от артогня в землю, долго не мог прийти в себя. Без потерь мы, а за нами и пехота приблизились к переднему краю обороны. Тут только заговорили вражеские орудия и пулеметы, ожили доты и дзоты. Нужно было подавить укрепления фашистов… Мой танк вырвался вперед и выскочил в одну из балок, где оказалось самое логово врага. В балке стояли повозки, палатки, автомашины, противотанковые пушки. Но сделать хотя бы один выстрел они не успели. Могучий «Кировец» рванулся и подлетел к этим пушкам. От пушек и автомашин ничего путного не осталось.

Командир танкового подразделения

челябинец В. А. Волков

1942 год

Коллективу комсомольской организации Кировского завода — кузнецам грозных боевых машин мы, бывшие рабочие и служащие вашего завода, а ныне бойцы Ленинградского фронта, шлем вам, дорогие товарищи, боевой красноармейский привет. А еще желаем вам наилучших успехов в вашей славной работе!

Дорогие товарищи, на машинах, которые вы создаете, мы громим подлого врага не на жизнь, а насмерть. С помощью их мы выполняем любые наитруднейшие задачи. Расскажем один из многих случаев нашей боевой жизни. Нужно было занять сильно укрепленную позицию одного населенного пункта, в котором фашисты, численностью до двух батальонов, сидели свыше одиннадцати месяцев. Два наших танка вышли в направлении главного удара… Преодолев препятствие, проделав проходы в проволочных заграждениях для пехоты, они в упор расстреливали дзоты и блиндажи противника. Враг заметался в смерче огня, и через 30 минут с ним было покончено.

Так танки помогают нам выполнять боевую задачу. Большое спасибо вам, товарищи, за танки, за вашу заботу! Делайте побольше, мы скорее разгромим врага с вашей помощью.

Новиков, Полетов, Зорин

Январь 1943 года

Дорогие друзья-кировцы!

Всему коллективу вашего завода орденоносный экипаж танка Т-34 шлет гвардейский привет и желает наилучших успехов в работе. Танк Т-34, на котором воюет наш экипаж, превысил все расчеты эксплуатации. На этой замечательной машине, сделанной вашими руками, за период боев мы уничтожили свыше 800 гитлеровцев. Гусеницами танка подавлен не один десяток вражеских орудий, минометов, пулеметов и другой техники…

…Просим вас, дорогие товарищи, не покладая рук работать и выпускать боевые машины еще в большем количестве и лучшего качества, а мы, танкисты, на ваших машинах будем беспощадно уничтожать гитлеровскую сволочь

Командир машины лейтенант Миносян

Механик-водитель старший сержант Марчук

Командир башни гвардии сержант Акулов

Радист-пулеметчик гвардии сержант Молошный

1 октября 1943 года

Девушкам Кировского завода

Ваше письма, присланное на танковую часть имени Челябинского комсомола, было вручено нам, медицинским работникам. Большое спасибо, что не забываете нас, думаете про нас и пишете о своих достижениях в работе.

Мы здесь, на фронте, спасаем жизнь бойцам и офицерам, которые героически дерутся с ненавистным врагом, и сами участвуем в истреблении гитлеровских захватчиков. Много славных героев-медиков выросло в нашей части за время пребывания на фронте.

Клара Коваль, бывшая учительница из Челябинска, показала образец отваги и геройства на поле боя по спасению жизни раненых товарищей, за что награждена орденом Красной Звезды. В одном из боев за Белгород Клара находилась непосредственно среди бойцов на передовой. Разгорелся жаркий бой. Под сильным огнем противника она оказывала помощь раненым, не считаясь с опасностью для своей жизни. В этом бою Клара была ранена…

Дорогие девушки!

Мы во многом обязаны вам, вашей заботе о Красной Армии. Можете надеяться, что мы, медицинские работники танковой части им. Челябинского комсомола, сделаем все от нас зависящее для полного разгрома гитлеровских захватчиков…

По поручению комсомольцев письмо подписали:

комсорг — Шмакова,

комсомольцы — Дагаева, Лядовская, Рудин.

5 октября 1943 года

Здравствуйте, дорогие друзья, комсомольцы-уральцы Кировского завода! Мы, комсомольцы танковой части им. Челябинского комсомола, шлем вам комсомольский боевой привет и желаем только отличных успехов в вашей трудовой жизни!

Дорогие друзья-кировцы! В дни великих сражений с германским фашизмом, когда весь наш народ напрягает все свои силы на помощь нашей доблестной Красной Армии, мы, фронтовики-комсомольцы части, носящей имя Челябинского комсомола, гордимся вами, дорогие земляки, что вы тоже идете впереди и оказываете нам большую помощь. Мы гордимся вашими стахановцами: Ильиных, Коротышевой, Голушко, Константиновой и всей вашей комсомольско-молодежной бригадой, добившейся стахановских успехов на трудовом фронте. Ваш труд ускоряет нашу общую победу над фашистской чумой, и мы, челябинцы-танкисты, посланные вами на поле брани, не раз прославили себя в боях и вашу технику.

За последнее время наша часть получила три благодарности от Верховного Главнокомандующего.

Храбро, мужественно и умело сражаются в рядах танковой части, носящей имя Челябинского комсомола, ваши земляки-комсомольцы, воспитанники Урала. Свято выполняя ваш наказ и данное вам обещание, храбро сражаются орденоносный комсомольский экипаж лейтенанта Смирнова, комсомольцы-орденоносцы Третьяков, Воронин, Краев, Евстифеев и другие, которые за последние бои уничтожили много живой силы и техники противника, много освободили наших городов и сел от немецкого ига. Командование части гордится такими воспитанниками — комсомольцами Урала.

Дорогие друзья! Час общей победы близок. Мы на ваших танках идем вперед, на запад, несем счастье и свободу нашим братьям, временно попавшим под немецко-фашистское иго. На нас смотрит весь мир, как на силу, которая уничтожит фашизм, и миллионы людей просят нашей братской помощи. Напряжем все свои комсомольские силы — вы на заводе, в тылу, а мы здесь, на фронте, тем самым ускорим час нашей победы. Надеемся, с победой мы снова вернемся к вам, в вашу семью и вместе с вами будем строить счастливую жизнь.

По поручению общего комсомольского собрания письмо подписали:

командир танка орденоносец лейтенант Смирнов,

радист-пулеметчик сержант Воронин,

радист-пулеметчик орденоносец сержант Хмуров,

механик-водитель орденоносец сержант Третьяков,

башенный стрелок орденоносец старшина Краев,

оружейный мастер орденоносец старший сержант Евстифеев.

ОСОБЫЙ ЗАКАЗ

В годы войны Челябинск вошел в историю как Танкоград. Но справедливости ради его можно назвать и Огнеградом. Вся промышленность города и области в самые короткие сроки была перестроена и приспособлена к нуждам фронта. «У нас не может быть теперь мирных предприятий, — писала 10 июля 1941 года «Правда». — Каждый завод, каждая фабрика должны работать для удовлетворения военных нужд».

Машиностроение и металлообрабатывающие заводы, производившие до войны станки, плуги, сельскохозяйственные машины, стали изготовлять танки, минометы, пулеметы, боеприпасы, снаряжение. Предприятия швейной промышленности перешли на пошив военного обмундирования, плащпалаток, сумок для противогазов. Артели промкооперации — на изготовление шапок, обуви, валенок, варежек. В те годы многие предприятия были «номерными», о них ничего не писали, еще меньше говорили, но все знали, что они выполняют заказ фронта. А когда в нашу область из прифронтовой полосы прибыло оборудование около 200 предприятий, таких «номерных» заводов стало еще больше. Потребовалась огромная работа, чтобы в сжатые сроки разместить и организовать на них производство. Большая часть эвакуированных предприятий влилась в действующие, а для некоторых были приспособлены гаражи, склады, школы, театры, клубы, магазины. Так, Московский часовой завод разместился в Златоустовском драматическом театре, «Калибр» — в Челябинском, еще недостроенном, оперном. В зданиях педагогического и сельскохозяйственного институтов — патронный № 541. Завод органического стекла занял здание пивоваренного и дрожжевого заводов. В гараже трампарка разместилась часть оборудования московского завода «Компрессор», ставшего филиалом завода им. Д. Колющенко. Отсюда вышли первые, зачехленные брезентом, челябинские реактивные установки, названные любовно в народе «катюшами». Каждый день по несколько вагонов боеприпасов отправлял на фронт небольшой завод, располагавшийся в то время на окраине Челябинска в складах «Заготзерно». Можно представить, какие тут были условия для работы. Помещения не отапливались, готовая продукция с ходу грузилась в вагоны, никаких подсобных помещений не существовало. А люди работали, да еще как! Когда вдумаешься в это, невольно возникают вопросы: как можно было работать с металлом в неотапливаемых помещениях? Как могли это выдержать люди, а ведь среди них было немало женщин и подростков? Все это кажется невероятным, выше всех человеческих возможностей. Тогда это не называлось ни подвигом, ни героизмом — это была каждодневная реальность. Так трудились на всех предприятиях, которые по воле войны оказались «на передовой позиции».

И на старых уральских, и на обновленных предприятиях с каждым месяцем возрастало производство вооружения и боеприпасов. В течение всей войны труженики этих предприятий сражались не менее ожесточенно, чем на фронте. «Все для фронта!» — для них это был не только лозунг, это была строгая, до предела суровая жизнь военного времени. Уже в первом квартале 1942 года, по сравнению с октябрем 1941-го, в 2,3 раза увеличилось среднемесячное производство реактивных минометов на заводе им. Д. Колющенко. Нескончаемым потоком с уральских заводов шли на фронт пулеметы, противотанковые пушки, минометы, автоматы, пистолеты, гранаты, снаряды всех калибров, мины, патроны. Можно прямо сказать, что не было такого рода войск Красной Армии, в вооружении и оснащении которого не принимали бы участие трудящиеся нашей области.

И в том, что к началу 1945 года наши Вооруженные Силы превосходили гитлеровскую армию: по танкам и самоходно-артиллерийским установкам — в три раза, по орудиям и минометам — почти в четыре раза, по самолетам — в семь раз, — немалая заслуга наших земляков-южноуральцев.

На завершающем этапе войны к уральской военной продукции добавилась еще одна. В сжатые сроки, в трудных условиях военного времени в Миассе был построен мощный завод по выпуску автомобилей для Красной Армии. К 1 июля 1944 года он уже выпустил свыше 41 тыс. автомоторов и более 60 тыс. коробок скоростей. Первый Миасский автомобиль «Урал-ЗИС» сошел с конвейера 8 июля 1944 года.

«…Ко всей разнообразной боевой продукции, потоком идущей с Урала на фронт, — писала «Правда» в те дни, — прибавляется еще один вид боевой продукции — уральские автомобили. Марка уральского металла, уральских танков, уральского вооружения и боеприпасов всегда была высокой, высокой будет и марка уральских автомобилей. Иначе нельзя — ведь это Урал».

Да, линия фронта никогда не проходила близ городов Южного Урала. Не слышали наши земляки грохота канонады. Но за «обеспечение разгрома немецко-фашистских захватчиков в Великой Отечественной войне» города Челябинск и Магнитогорск награждены орденом Ленина, Златоуст — орденом Октябрьской Революции, 16 предприятий — орденами и медалями, 18 предприятиям переданы на вечное хранение знамена Государственного Комитета Обороны. Медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.» увенчала ратный подвиг более ста тысяч наших земляков.

Значит таков был вклад южноуральцев в победу, что труд их приравнен к ратному подвигу.

Урал!

Опорный край державы,

Ее добытчик и кузнец,

Ровесник древней нашей славы

И славы нынешней творец.

Когда на запад эшелоны,

На край пылающей земли

Тот груз, до срока зачехленный,

Стволов и гусениц везли, —

Тогда, бывало, поголовно

Весь фронт огромный повторял

Со вздохом нежности сыновней

Два слова: «Батюшка Урал…»

А. Твардовский

Из письма участников слета молодых двухсотников машиностроительной промышленности Челябинска ко всем молодым двухсотникам области

Не позднее ноября 1941 года

Дорогие товарищи, комсомольцы и комсомолки, юноши и девушки! На заводе имени Колющенко нет ни одного комсомольца, не выполняющего нормы. Газосварщик Катайцев, орденоноска Шахматова, станочники Люцко, Селиванов, Лебедев, Кожемякин, Васильев, Киселев, Шпаковский дают по 3—4 нормы в смену и иногда, выполняя срочные заказы фронта, по несколько суток не уходят из цехов. Секрет успеха молодых двухсотников прост. Они добиваются таких результатов путем уплотнения рабочего дня, правильной организации рабочего места, образцового содержания оборудования.

Мы обращаемся с призывом ко всем рабочим, работницам, комсомольцам и молодежи Челябинской области удесятерить помощь фронту. Все силы, все знания без остатка отдать Родине, максимально повысить производительность труда, улучшить качество продукции.

24-ю годовщину Красной Армии мы обязуемся встретить высокими показателями в работе. Многие комсомольско-молодежные бригады ЧТЗ, станции Челябинск, заводов имени Колющенко и Орджоникидзе уже выполняют взятые обязательства, делом доказывая свою любовь к Красной Армии.

Мы призываем всех молодых рабочих, инженеров, техников, мастеров шире развернуть социалистические соревнование. Будем бороться не только за увеличение числа двухсотников и трехсотников, но и за двухсотные бригады, смены, цеха и целые предприятия.

За напряженную работу, дорогие товарищи! Для фронта не пожалеем своей молодой энергии. Все силы на разгром врага!

Из информации обкома партии в ЦК ВКП(б)

8 мая 1943 года

О работе мобилизованных узбеков на предприятиях Челябинской области

На предприятиях Челябинской области работает 11700 мобилизованных узбеков, 70 процентов — на стройках.

…В угольной промышленности работает 1500 узбеков. В мае не предприятия области ожидается поступление новой партии рабочих узбеков в количестве 3500 человек.

Обком, горкомы партии принимают меры по обеспечению их общежитиями, постельными принадлежностями, сушилками одежды, камерами хранения личных вещей, медпунктами, изоляторами, выделяются культработники, знающие русский и узбекский языки, на предприятиях проведены недельные курсы-семинары агитаторов, прочитаны доклады, организованы выступления по радио.

Также подготовляются к открытию национальные столовые с чайханами, посылаются представители на места жительства рабочих за продуктами и музыкальными инструментами для красных уголков.

Проводимая политработа среди рабочих узбеков недостаточна из-за отсутствия кадров пропагандистов и литературы на родном языке. Значительные затруднения испытываем из-за недостатка нужных продуктов питания: чая, сухофруктов, риса, сахара, а также тканей для белья и одежды.

В целях обеспечения нормальных условий просим Вас помочь следующим: направить в наше распоряжение 20 пропагандистских работников, знающих русский и узбекский языки, и выделить две тысячи экземпляров периодической литературы на родном языке, ежемесячно разрешить разбронировать 12 тонн сахара и выделить чая зеленого одну тонну, сухофруктов 60 тонн, рису 20 тонн, отпустить единовременно 140 тыс. метров хлопчатобумажной ткани бельевой и 140 тысяч для верхней одежды.

Оружие отмщенья и побед

Для тех кто, как и я, был ребенком-дошкольником в годы Великой Отечественной войны или родился после нее, никакие фильмы и спектакли не заменят живых рассказов фронтовиков и тружеников тыла. И чем больше слушаешь их, тем яснее понимаешь, в чем истоки неодолимой силы советских людей, вынесших все тяготы самой жестокой на земле войны и победивших фашизм — эту коричневую чуму XX века.

О том, что выпускал в те годы Челябинский завод имени Д. Колющенко, я впервые узнала не от отца, всю войну проработавшего там, не из книг и газет. Немало лет прошло после победы, прежде чем, наконец, было разрешено говорить и писать, какую конкретно «продукцию для фронта» изготовляли в цехах бывшего плужного завода, после войны перешедшего на выпуск дорожно-строительной техники.

За два с лишним десятка лет работы в заводской газете расспрашивала многих ветеранов. Их бесхитростные рассказы, скупые и подробные, чем-то похожие и в то же время очень разные, выплеснутые когда-то на газетные страницы и оставшиеся в журналистском блокноте, а главное — в сердце и памяти, и легли в основу этого очерка.

— У нас радиорепродуктора не было. О том, что началась война, я узнал в понедельник, придя на работу, — рассказывал Михаил Зырянцев, которому в сорок первом было лишь 15 лет, но он уже почти месяц работал токарем. — На заводской площади у памятника В. И. Ленину состоялся митинг, решили работать по 10 часов, ничего не жалеть до победы.

Участники митинга единодушно приняли резолюцию, в которой говорилось: «Если потребуется, каждый из нас с оружием в руках будет защищать целостность и неприкосновенность границ Советского Союза… «Все для фронта, все для победы!» — так и только так будет работать отныне каждый…»

В тот же день в партийном комитете собрались секретарь парткома Д. В. Филоненко, директор завода С. А. Полянцев, главный инженер Н. Н. Дятлов, председатель профсоюзного комитета С. П. Земсков, секретарь комитета комсомола В. Ф. Колсанов, ведущие специалисты. Они обсудили вопросы перестройки завода на военный лад, разработали меры по переходу на производство снарядов и мин.

Выпуск военной продукции потребовал не только изменения технологии, но и расширения площадей, дополнительной установки специального оборудования. И в течение нескольких дней в экстренном порядке под цехи приспособили гаражи, складские и различные подсобные помещения, смонтировали резервное оборудование.

В первые дни войны по мобилизации на фронт ушло более 500 квалифицированных рабочих, инженеров, техников. Взамен ушедших на завод поступили 443 подростка и более 800 женщин, большинство из которых были раньше домохозяйками. Всех новичков надо было научить работать на станках. Через учебную сеть (курсы технического минимума, повышения квалификации, стахановские школы, различные кружки) только в 1941—1942 годах прошли обучение более четырех тысяч человек. Подготовке кадров немало сил и умения отдали и лучшие заводские мастера Г. И. Корниенко, А. А. Лелик, И. Г. Куприн, М. Я. Шепетовский, В. Г. Уточкин, П. А. Шумцов, П. Н. Кашигин, А. Ф. Игнатьев, Т. И. Белан и другие.

За очень короткое время завод перестроился на военный лад. Уже 29 июня 1941 года партком заслушал отчет начальника второго цеха об освоении производства 120-миллиметровой мины. А во второй половине июля Государственный Комитет Обороны поручил коллективу предприятия освоить производство новых снарядов РС-132. Это первые советские реактивные снаряды. 9 августа ГКО принял решение: на заводе имени Д. В. Колющенко и московском «Компрессоре», эвакуированном на наше предприятие, организовать выпуск секретной боевой установки БМ-13, которую бойцы стали называть «катюшей».

Что из себя представляла установка БМ-13? Первоначально ей предшествовала небольшая, на конной тяге установка М-8, на которой применялись малогабаритные реактивные снаряды. Затем была сконструирована более мощная установка — БМ-13, состоявшая из подвижной фермы, восьми направляющих — лонжеронов и простейшей электрической системы. Вся эта конструкция монтировалась сначала на тракторах СТЗ-НАТИ и отечественных автомобилях ЗИС-5, а позднее — на автомашинах «Студебеккер» и других.

Лонжероны заменяли стволы обычных артиллерийских орудий. В них по всей длине с двух сторон (сверху и снизу по отношению к ферме) располагались Т-образные пазы, в которых и удерживались реактивные снаряды — 16 штук. С небольшого пульта управления из бронированной кабины автомашины каждый снаряд приводился в действие электрической вспышкой, от нее загорался пороховой заряд, и снаряд мгновенно соскальзывал с лонжерона, устремляясь к цели. Наводка боевой установки на цель производилась по угломеру с помощью подъемного механизма фермы. Снаряды употреблялись различные: РС-132, РС-82 и другие.

Установки БМ-13 предназначались для поражения скоплений боевой техники и живой силы противника, для нанесения массированных ударов по вражеским сооружениям, при прорывах фронтовых укреплений. «Катюши» участвовали во всех значительных сражениях Великой Отечественной войны.

Опытные образцы реактивной артиллерии успешно прошли государственные испытания в конце 30-х годов. «Катюша» была коллективным детищем, главными творцами которой являются ученые-конструкторы Н. И. Тихомиров, Г. Э. Лагнемак, И. Т. Клейменов, Б. С. Петропавловский, Ю. А. Победоносцев, В. А. Артемьев, И. И. Гвай, Л. Э. Шварц. Это их цели и конструкторские разработки легли в основу окончательного варианта орудия залпового огня.

Долгое время официально основным автором «катюши» считался А. Г. Костиков. Но это был лжеотец ее. В условиях культа личности Сталина он как руководитель научно-исследовательского института, где исподволь рождалась «катюша», фактически приписал себе то, что было сделано его талантливыми коллегами. Некоторые из них не без его помощи были репрессированы.

Освоение производства реактивных установок в кратчайшие сроки стало для колющенцев главным делом. В день получения этого задания у директора собрались представители Наркомата минометного вооружения и областного комитета партии, главные специалисты завода. Главному конструктору С. М. Тарасову поручили составить заявки на все материалы и техническую документацию на комплектующие узлы и детали, главному технологу Н. К. Семенову — подготовить маршрутную технологию и определить потребность в оборудовании, инструменте. Ответственные и срочные задания получили и другие специалисты.

Началась подготовительная работа. К концу вторых суток конструкторы и технологи выдали необходимую документацию отделу снабжения и цехам.

Выполнение задания Государственного Комитета Обороны потребовало увеличения площадей и оборудования. В черте города заводу предоставили дополнительные производственные помещения на углу улиц Елькина и Труда, у железнодорожного вокзала, у трамвайного парка и другие.

В сентябре 1941 года в Челябинск почти одновременно стали прибывать эшелоны с людьми и различным оборудованием: из Херсона эвакуировали завод имени Г. И. Петровского, из города Сумы — цех завода имени М. И. Фрунзе. Производственные планы этих предприятий были включены в план завода имени Д. В. Колющенко, который стал выпускать еще и гаубичные 152-миллиметровые снаряды, 250-килограммовые фугасные бомбы, корпуса 82-миллиметровых мин и другие боеприпасы.

Колющенцы по-братски встретили эвакуированных, поделились с ними кровом, пищей, одеждой. Размещением людей занимался начальник ЖКО Я. С. Огарков.

— Помню все до деталей, — рассказывал он. — Заранее к эвакопункту с конного двора подавались лошади. Ответственные дежурные из числа рабочих встречали эвакуированных и размещали по квартирам, а во время большого наплыва — в палатках. Во всех домах и бараках провели уплотнение, высвободили для жилья 40 кухонь. Более 5500 человек пришлось разместить нам. И при этом надо отметить, что люди нашего завода с большим сочувствием отнеслись к приезжим. Ни обид, ни шума. Встречали, как своих родственников. Делились всем: посудой, мебелью, обувью и одеждой. Прибывшие люди тотчас включались в производственную жизнь…

Вот как вспоминает о тех днях ветеран завода Митрофан Михайлович Юрченко:

— Эвакуировался я из Сум вместе с мамой и сестренкой-школьницей. Брат служил в армии. Завод имени Фрунзе, на котором я работал технологом после окончания техникума, вместе с оборудованием и специалистами перебазировался в Челябинск. Первые два дня мы жили в палатках. Помню, как только выгрузились возле завода, нам сразу принесли хлеба и рыбы. А затем разместили по квартирам. Жили в бараках, по две семьи в комнате. Конечно, в тесноте, но все понимали, что в то тяжелое время большего для нас сделать было невозможно. Завод обеспечивал рабочих углем. Мы сажали и выращивали картофель. Для многих украинцев Урал стал родным, и они навсегда связали свою жизнь с этим суровым краем.

Прибывшим оборудованием оказалась забита вся территория, от переезда до завода вдоль железнодорожного полотна. Перетаскивали его вручную, на листах железа, с помощью канатов. Торопились, пока строители не заложили проемы в стенах и не начались большие морозы.

— Станок еще тащат в цех, — вспоминал главный диспетчер Я. М. Гуренко, — а на него дается план. Подчас над станком не было крыши, а его уже подключали. Вокруг росли сугробы, но люди не прекращали работу…

Особенно тяжело было женщинам. Многие из них подавали детали к станкам, протирали, перевозили. Тяжелые, с шероховатой поверхностью детали быстро рвали рукавицы, сшитые из лоскутов. Ладони кровоточили. Женщины бинтовали руки тряпками.

— Эту ноябрьскую ночь сорок первого года я буду помнить до конца своих дней, — рассказывал главный конструктор завода С. М. Тарасов. — Меня срочно вызвали к директору. Увидев меня еще в дверях, Сергей Алексеевич Полянцев попросил: «Надо что-то делать с участком мойки деталей, так дальше работать нельзя».

Я знал, что поступавшие с других заводов поковки и детали для предохранения от ржавчины осаливались, а у нас на участке мойки обезжиривались. Для этого использовались различные растворители: керосин, солярка, бензин, скипидар. Их всегда не хватало, из-за чего были большие простои.

Получив задание, немедленно отправился в цех. На участке мойки из-за отсутствия растворителя работницы занимались кто чем: одни что-то шили, чинили, другие смазывали ранки на руках, бинтовали пальцы друг другу. На руки некоторых работниц страшно было смотреть. Ладони и пальцы покрывали синевато-серые пятна. Во время протирки деталей заусеницы и крошки металлической стружки рвали кожу, а растворители разъедали раны.

Меня поразили не только руки работниц, но и их покорное молчание: ни жалоб, ни замечаний. Захотелось немедленно что-то сделать для них, как-то избавить от этих незаживающих ран. Мое тревожное состояние было вызвано еще и полученным днем письмом отца, в котором сообщалось, что где-то на подступах к Москве погиб мой брат.

С какой-то яростью я принялся счищать жир с горячих и холодных деталей разными способами. Шли минуты, часы, наступила вторая половина ночи, а просвета в поиске нет. В голове лишь наброски механизмов, которые еще нужно сделать и проверить. Во время короткого перерыва, вытирая руки обрывками бумаги, провел ими по поверхности теплой детали. Удивился, как чисто бумага сняла остатки жира. Но где взять столько бумаги?

В цех к автоматам носили опилки. Распорядился, чтобы высыпали немного на верстак, стал протирать горячую деталь. Результат обрадовал: жир снимался почти так же, как и бумагой. Детали, тщательно протертые опилками и обдутые сжатым воздухом, были чистыми. Для их промывки расход растворителя будет ничтожным, не потребуется окунать в него руки.

И как же я обрадовался, увидев, что работницы, наблюдая за мной, уже приняли новый способ очистки деталей от жира. Не дожидаясь указаний, кто в чем мог, несли к верстакам опилки и начинали протирать ими детали. Пришел мастер, повеселел. Пригласили начальника цеха И. С. Морашко. Он немедленно опробовал новый способ.

Позднее узнал: применение опилок позволило более чем вдвое ускорить работу, а с рук работниц исчезли кровоточащие раны. В цехе вместо едких паров — здоровый запах сосны, и простои из-за нехватки растворителя исчезли. Сократилось и число работниц на участке. И все-таки труд оставался тяжелым — особенно на протирке внутри головки снаряда и камеры. Часто заглядывал я на участок, видел, как работали Татьяна Никифорова, Вера Пугачева, Клавдия Бородина, Анна Федорова, Екатерина Федянина, Дарья Напольских. Они не щадили себя, хотели быть достойными воинов и, как признались много лет спустя, в тайне даже гордились, что израненные руки чем-то сближали их с бойцами на фронте…

С каждым днем наращивалось производство боеприпасов. Уже в ноябре сорок первого года на фронт было отправлено с завода более 18 тыс. снарядов РС-132. А в декабре за успешное выполнение заданий правительства по освоению и производству вооружения, повышающего мощь Красной Армии, были награждены орденами и медалями мастер М. А. Калистратов, токарь В. С. Шахматова, мастер Н. М. Гончаренко, слесарь А. Н. Слесарев и лакировщица В. И. Шелухоткова.

Нелегко далось колющенцам освоение производства «катюш». Особенно сложным оказалось изготовление фермы боевой установки. При сварке ее тонкостенные трубы несколько деформировались. Технологи и рабочие во главе с мастером А. Н. Гусаком применяли самые разные способы правки труб, но необходимой точности добиться не могли. Сварщик Е. Т. Рябенький вспоминал:

— Приходил на завод секретарь горкома партии, расспрашивал рабочих, потом отводил главного конструктора и начальника цеха в сторону, говорил им: «Как же так: коммунисты, а не можете трудности преодолеть. Выдержите или вам еще варягов звать? Ведь из ЦК каждый день звонят. Из ГКО что ни день — вопрос: нужна ли помощь? Так как?»

Но существовал, видимо, своеобразный психологический барьер, который не могли преодолеть эти рабочие. Тогда изготовление ферм решили поручить другим людям. Мастером назначили П. Н. Алексеева с Московского завода «Компрессор». Он подобрал наиболее квалифицированных рабочих: электросварщиков И. Дубинского и В. Павлова, заготовщика С. Алексеева, сборщиков И. Норкина и В. Крохина. Более тщательно стали выполнять каждую операцию. Мастер изготовил приспособление для выпрямления деформированных труб, и дело пошло. Бригада П. Н. Алексеева стала выдавать по 45—50 ферм в месяц.

Производство установок было рассредоточено по разным цехам, и лишь сборщики видели конечный результат.

Ветеран завода А. Я. Масленников, работавший электриком, рассказывал, как вместе с товарищами, неделями не выходя из цеха, выполнял электромонтажные работы на установках, устранял неисправности в чередовании зажигания лампочек на контрольных ракетах-носителях. Помогали рабочим проходившие на заводе практику курсанты Московского артиллерийского училища имени Л. Красина, эвакуированного в нашу область и готовившего командиров для частей реактивной артиллерии, а также артиллерийских техников — специалистов по установкам БМ-13.

В 1942 году военные представители на заводе поставили перед инженерами и рабочими задачу — повысить боевые качества «катюш». Дело в том, что в первых выпусках ракетных установок БМ-13 их залпы не обладали необходимой кучностью, снаряды рассеивались по большой площади. Надо было уменьшить эту площадь. Чтобы решить эту задачу, усовершенствовали не боевую установку, а снаряд. Для усиления кучности минометных залпов, точности попадания снарядам придали вращательное движение во время полета.

По новым чертежам, полученным в начале сорок третьего года, в снарядах УК (улучшенная кучность) нужно было просверлить по 12 тангенциальных отверстий диаметром 2,9 миллиметра. Из-за большой твердости металла и глубины отверстий тонкие сверла ломались, трубы шли в брак. Тогда решили создать специальный участок УК.

Г. В. Дворников через три с лишним десятка лет рассказывал на одной из встреч:

— Был я тогда начальником цеха. Заболел, и сверловку тангенциальных отверстий начали осваивать без меня. Поставили на эту операцию самых лучших рабочих, но у них ничего не получалось. Сообщили мне. Еще не оправившись от болезни, я пришел в цех, снял «асов» и поставил на эту операцию девочек из ремесленного училища, вывозивших из цеха металлическую стружку. По просьбе мастера закрыл участок и не пускал туда никого, чтобы не отвлекать и не смущать девчонок. А им сказал: «Не бойтесь, ломайте сверла и трубы, пока не научитесь сверлить отверстия». И вот настал день, когда Зина Черноскулова сделала одну годную трубу. Я собрал митинг в цехе, торжественно объявил о достижении Черноскуловой и вручил Зине премию — пять кусков мыла и десять спецталонов на питание. На другой день две годные детали сделала Нина Пономарева, а Зина Черноскулова — пять. С этого началось — с каждым днем выработка росла, и через месяц все девчата вышли на заданную норму. Потом на этом участке мы оставили всего пятерых.

Трудно было со сверлами. Первые пачки сверл я получил лично у секретаря обкома партии Н. С. Патоличева. Затем в Златоусте освоили производство высококачественных сверл. Девчатам-сверловщицам было по 16—17 лет, а им приходилось подымать заготовки весом в 23 килограмма. Поднимут несколько штук, а потом ни рукой, ни ногой двинуть не могут. Тогда я решил поставить к ним в помощь глухонемых рабочих (трудились у нас и такие). Производительность сразу поднялась на одну треть.

А станки были у нас старые, с ременной передачей, да и то вместо ремней приходилось пожарные рукава использовать.

Цех наш всегда выполнял план, часто побеждал в соревновании, награждался переходящим Красным знаменем. Многие рабочие, в том числе Зина Черноскулова, Нина Фадина, Валя Шахматова, Данила Паньков, были награждены орденами…

Немалый вклад в освоение производства снарядов для «катюш» внесли заводские технологи. А. М. Кирюхину на всю жизнь запомнилась неподатливая камера — деталь снаряда, уж очень трудно было ее растачивать. Перебрали несколько вариантов, пока не решили применить цанговый люнет. В. Р. Рушиц был ведущим технологом по детали «сопло» реактивного снаряда, В. А. Карбовничий опекал камеру, Ф. Я. Кузнецов внедрял всю кузнечную оснастку. Ведущим технологом по сборке снарядов был М. С. Арасланов. Детали для них поступали с разных заводов, поэтому Магасум Садыкович организовал тщательный контроль — и по весу, и по размерам, и по чистоте обработки всех деталей перед сборкой. Много нового внес он в техпроцессы изготовления.

В годы войны завод стал арсеналом, кузницей боеприпасов. «В труде, как в бою!» — вот девиз участников соревнования, в первых рядах которого шли коммунисты и комсомольцы.

Токарь Анна Андриянова вступила в партию в сорок втором году. За своим токарным станком она буквально творила чудеса, перевыполняла нормы на 300—400 процентов.

В первые дни войны, оставив школу, пришла на завод 16-летняя комсомолка Вера Шеина. Освоила специальность электросварщика. Ей поручили варить стабилизаторы к реактивным снарядам.

— При сварке, — рассказывала она, — искры с раскаленными кусочками металла часто попадали на ноги. От ожогов жуткая боль. Однажды из-за сильного ожога я оказалась дома на больничном. Но за мной пришел мастер, привел в цех, и я, положив забинтованную ногу на одну табуретку, села на другую и качала варить снаряды. От вспышек электросварки болели глаза, но мы, комсомольцы, знали, что фронту надо все больше боеприпасов, и работали, не считаясь с трудностями.

Вера Шеина добилась на сварке самой высокой производительности и отличного качества. Трудовой подвиг комсомолки в сорок четвертом отмечен орденом Ленина. Шел ей в ту пору всего девятнадцатый год.

Жаркое соревнование разгорелось между стерженщицами литейного цеха Н. Власовой, А. Игольниковой, Е. Щедриной и О. Плотниковой. Чаще других побеждали коммунистка Елена Щедрина и комсомолка Ольга Плотникова. Рекорды производительности достигали 400—500 процентов в смену.

На заводе развернулось соревнование фронтовых комсомольско-молодежных бригад. Первыми в него вступили бригады токарей Данилы Панькова, Ивана Романова, Евгения Курочкина. Все они работали в восьмом цехе, начальником которого был Г. В. Дворников, а комсоргом — Леля Корт. Леля была душой молодежи, любимицей комсомольцев, их желанным советчиком и помощницей. Для ослабевших она добивалась дополнительного питания, хлопотала об обуви, одежде, никогда не оставляла никого без внимания. Именно по ее инициативе в цехе организовали первую комсомольско-молодежную фронтовую бригаду, которую возглавил Данила Паньков, первым из комсомольцев ставший многостаночником.

— За большие токарные станки вставали бывшие школьники и ремесленники, — рассказывала Л. И. Зборовская (Корт.) — Рабочих на заводе не хватало, станки на участке иногда простаивали. Однажды я подошла к небольшому худощавому пареньку Даниле Панькову и предложила: «Попробуй работать на двух станках, а я буду помогать, подносить детали». Он согласился. Затем я обратилась к девушкам Жене Зотовой и Нине Фадиной. Александр Школа и Нина Фадина потом работали на трех станках, а Данила Паньков обслуживал даже четыре. Стали многостаночниками Михаил Зырянцев, Иван Романов и другие ребята. Подсобных рабочих тоже не хватало, и мы решили: пока ребята приловчатся, детали подносить будем мы, контролеры, а также мастер, наладчик.

Бригада Д. Панькова, состоявшая вначале из 10 токарей, освоив многостаночное обслуживание, высвободила троих человек. Семеро членов бригады обслуживали 19 станков. Сам бригадир, которому в 1942 году было всего 17 лет, сменные задания выполнял на 400 и более процентов. Об ударном труде бригады часто рассказывали и областная газета «Челябинский рабочий», заводская многотиражка «Колющенец». Однажды молодые токари получили такую телеграмму: «ЦК ВЛКСМ и Наркомат отметили хорошую работу комсомольско-молодежной бригады тов. Панькова. Поздравляем вас и желаем дальнейших успехов в повышении производительности труда…»

По примеру токарей Д. Панькова работали и другие фронтовые комсомольско-молодежные бригады: Фаины Вольхиной и Марии Гамаюновой, Валентины Шахматовой и Нины Фадиной. В начале 1944 года Нина Фадина перешла в отстающую бригаду и вскоре вывела ее в передовые. Комсомольско-молодежные бригады были первыми во всех начинаниях, в том числе и в соревновании за экономию материалов, инструмента, электроэнергии.

— Памятным для меня стал сорок четвертый, — вспоминал Д. Л. Паньков. — Мы с Женей Курочкиным стали участниками Всесоюзного совещания бригадиров лучших комсомольско-молодежных бригад. В Москве мне вручили значок «Отличник социалистического соревнования», который теперь хранится в заводском музее, наручные часы и Почетную грамоту ЦК ВЛКСМ. В том же году уже в Челябинске нас, группу в шесть-семь человек с завода, пригласили в облисполком и вручили ордена и медали. Мне — орден «Знак Почета». А было каждому из нас тогда по 18—19 лет.

Далеко за пределы области разнеслась добрая молва о фронтовой комсомольско-молодежной бригаде слесарей-лекальщиков Семена Кукова. По инициативе слесарей на участке установили отрезной и доводочный станки, внедрили немало рационализаторских предложений. Это позволило значительно увеличить выпуск инструмента. Поддержав почин бригады электросварщиков Егора Агаркова, работавшей в Челябинске на сварке танков, слесари-лекальщики высвободили мастера. Ежедневно в коллективе обсуждались итоги работы каждого, новички учились у более опытных товарищей. В начале 1944 года бригада С. Д. Кукова заняла второе место по области, затем ей было присуждено второе место во Всесоюзном соревновании. За счет совмещения профессий, расширения зон обслуживания на заводе высвободили десятки мастеров, диспетчеров, наладчиков, рабочих.

В ту пору работникам завода ежедневно приходилось решать много сложных вопросов, проявлять находчивость, смекалку и выдумку. Так, в начале 1942 года из-за нехватки ящиков задерживалась отгрузка продукции. Из 34 тыс. снарядов РС-132, изготовленных в апреле, отправили на фронт только половину. В мае не отгрузили своевременно более 34 тыс. снарядов. Челябинская база по изготовлению тары не справлялась с заданием. Пришлось организовать ее производство на заводе. Экстренно построили тарный цех, установили лесопильные рамы, пригласили работать домохозяек и школьников. И вышли из затруднения, снаряды без задержки пошли на фронт.

Лучший электросварщик завода И. И. Дубинский, работавший на сварке ферм БМ-13, помог соседнему цеху выйти из прорыва. Соседи делали бугели для авиабомб. Приварка ушек на ленту производилась автогеном. Затем бугель испытывался на отрыв ушек под нагрузкой 1,8 тонны. Многие детали не выдерживали испытаний и шли в брак. И. И. Дубинский подобрал соответствующий электрод и попробовал применить электросварку. Все бугели выдержали испытания. Они разрушались только при нагрузке более 3,5 тонны, и рвались по целому месту, а не по шву. В дальнейшем, не оставляя своих ферм, бугели делал только И. И. Дубинский. Тем самым он высвободил четверых автогенщиков. Золотые руки этого электросварщика не раз выручали завод: то он «лечил» поломавшийся коленчатый вал компрессора, то котел парового экскаватора, который завод одолжил для уборки литейных отходов, то ремонтировал лопнувшую станину…

На заводе ощущался недостаток веретенного масла, в котором производилась закалка некоторых деталей реактивного снаряда. Тогда инженер А. В. Тимофеев, техник А. Л. Кацев, термист С. Т. Крылов и начальник участка А. Г. Коноваленко сконструировали приспособление, с помощью которого детали стали закаливать в простой воде. Это нововведение позволило заводу сэкономить сотни тонн дефицитного веретенного масла.

С помощью рационализаторов, экономивших средства, материалы, энергию, высвобождавших людей, только в 1944 году на заводе сберегли почти полтора миллиона рублей.

На заводе даже в суровое военное время немало делалось для улучшения жизни людей: строили жилье, столовые, организовали дополнительное питание по талонам, снабжение рабочих одеждой и обувью, коллективное огородничество. В конце войны в подсобном хозяйстве выращивали: картофель — на 145 гектарах, овощи — на 65, зернобобовые культуры — на 190. Под индивидуальные огороды в сорок четвертом году было выделено 160, а в сорок пятом — 240 гектаров.

Созданием более благоприятных условий труда и быта особенно выделялся цех № 8, который возглавлял Г. В. Дворников. Здесь открыли сапожную мастерскую. Она обеспечивала рабочих ботинками и сапогами собственного изготовления. Использовав тепло закалочных печей, активисты оборудовали душ. Варили мыло. А чтобы хоть как-то поправить тяжелое положение с продуктами питания, в цехе организовали бригаду для ловли рыбы в реке Миасс и близлежащих озерах. Все это помогало рабочим поддерживать ослабевшие силы и здоровье.

Коллектив завода проявлял большую заботу о семьях фронтовиков. По инициативе парткома и профсоюзного комитета был создан специальный «фонд помощи». Только в 1944 году из этого фонда семьям фронтовиков выдали 213 тыс. рублей и различных подарков на сумму 23 тыс. Постоянно оказывалась им помощь в ремонте жилья, снабжении промышленными товарами.

Трогательную заботу проявляли колющенцы о защитниках Родины. На заводе систематически проводились сборы денежных средств в Фонд обороны и теплых вещей для бойцов. Так, на собранные деньги был куплен боевой самолет и передан гвардейской авиационной части. К 26-й годовщине Красной Армии собрали 156 тыс. рублей, на которые заводские активисты закупили шерстяные носки и варежки, табак, кондитерские изделия. Все это отправили бойцам и командирам.

В числе членов челябинской делегации на Северо-Западный фронт ездила с эшелоном подарков комсомолка Екатерина Васильева. Вернувшись на завод, она выступила в каждом цехе, передала сердечную благодарность от воинов, рассказала, как забота о бойцах придает им мужество и отвагу.

Колющенцы активно помогали жителям городов и сел, освобожденных от немецко-фашистских захватчиков. Так, в Курскую область заводчане отправили металлообрабатывающие станки, плуги, на десятки тысяч рублей различных инструментов, изготовили для жителей разоренных деревень металлические тазы, тарелки, ложки, вилки, корыта и другие предметы бытового назначения. В марте 1944 года колющенцы отправили в Мелитополь 16 токарных станков и паровой молот, в Сумскую область — 23 токарных станка, в Запорожскую — три электромотора, мотовоз, несколько сельскохозяйственных машин.

И вот пришел долгожданный День Победы. На заводе состоялся многотысячный митинг. Люди ликовали, смеялись и плакали, обнимали и поздравляли друг друга. С болью вспоминали о погибших. Память павших почтили минутой скорбного молчания. А потом тысячи колющенцев со знаменами, транспарантами направились в центр города. Праздник продолжался до позднего вечера.

С гордостью могли сказать колющенцы, что внесли достойный вклад в борьбу с фашизмом, сделали все для того, чтобы приблизить этот радостный день. Успешно выполняя задания Государственного Комитета Обороны, челябинцы ежемесячно отправляли на фронт 45 боевых реактивных минометных установок. А реактивных снарядов изготовили за годы войны более миллиона штук. А еще мины, авиабомбы — тоже несколько миллионов.

Родина наградила орденами и медалями 107 работников завода. Ордена Ленина были удостоены электросварщица В. И. Шеина, стерженщица О. А. Плотникова, слесарь-лекальщик С. Д. Куков, токарь П. П. Дмитриев, начальник цеха И. С. Морашко, директор завода С. А. Полянцев.

Прошли десятилетия, но 1418 тревожных дней и ночей войны не забыты. Колющенцы навсегда увековечили трудовой подвиг создателей легендарных «катюш» и в канун 30-летия Победы установили у заводского Дома культуры памятник, сооруженный по проекту заслуженного художника РСФСР скульптора В. С. Зайкова и заслуженного архитектора РСФСР Е. Е. Александрова. На гранитный пьедестал поднялась боевая машина БМ-13 с укрепленными на направляющих макетами снарядов. На постаменте высечены строки:

Создателям гвардейских минометов —

Оружия отмщенья и побед

С великой благодарностью.

С. НАРОВЛЯНСКАЯ,

журналист

Тайна «катюши»

Уже в первые месяцы войны, когда превосходство противника угнетало и подавляло, беспощадные залпы «катюш», наводившие ужас на врага, были предвестниками неизбежной расплаты. Сбивая спесь с фашистов, «катюши» вселяли в наших бойцов гордость и восторг: и мы не лыком шиты. «Катюши» воевали не только снарядами, они поднимали боевой дух наших воинов, укрепляли их достоинство, учили презирать врага. Слово «драпают» было начинено зарядом, которое обрушилось на захватчиков мужеством и отвагой.

В годы войны и много лет после нее «катюши» оставались под покровом тайны, которую мы сами берегли. Мы позволяли себе лишь удивляться: откуда они «вдруг» появились; «катюши» — оружие, которое никто не имел, кроме нас. Мы не знали, кто их создал, кто, где и как их выпускал. Мы не понимали, откуда в них такая мощь, такая неземная огненная сила.

Теперь, почти полвека спустя, тайны как будто нет, но и до сих пор остается ощущение легенды.

Так кто же создавал «катюши»?

Один из них — Семен Михайлович Тарасов. В годы войны он был главным конструктором завода имени Д. Колющенко.

Семен Михайлович родился в Верхнеуральске в начале нынешнего века. Вальцовщик на мельнице, начальник радиостанции в армии, пропагандист союза пищевиков, парторг на заводе, студент Томского индустриального института и, наконец, инженер завода имени Колющенко — таков его путь до войны.

— В Челябинск я приехал в брезентовых туфлях. Пошел бы в науку, приглашали, но меня смущала грамматика. Мой одноклассник писал «фтулки». Этого боялся. А технику, признаться, схватывал быстро. На заводе я был, кажется, восьмым инженером.

Чему посвятил себя инженер Тарасов за два года до войны? Он создавал новый плуг. Обыкновенный, которым пашут землю. Конкретно: придумал новый механизм подъема плуга с любой глубины пахоты за один оборот колеса. Это первое изобретение Тарасова. Авторское свидетельство было опубликовано в журнале 31 марта 1941 года.

— Уже после войны попал я как-то на сельскохозяйственную выставку у нас, в парке Пушкина. Смотрю: мой автомат на плуге. А я уж, было, забыл о нем.

Говорят, у «катюши» и космических ракет один исток. Это факт. Но есть у них еще одно начало: плуг, перекованный в меч.

Плуг забыли сразу же, как началась война.

— Уже в июле, в первой декаде, я получил чертежи снаряда РС-132. А 9 августа Государственный Комитет Обороны обязал ряд заводов, в том числе и наш, освоить производство установок БМ-13.

— Семен Михайлович, кто выпускал «катюши»?

— Кто? Пока нам дали броню, самые квалифицированные рабочие ушли на фронт. Мы приняли сотни женщин и подростков, которые и подойти к станку боялись. Несколько легче стало, когда поступили оборудование и люди из Херсона, Сум, Москвы. Но опять загвоздка — где все разместить? Представьте себе: цех без одной стены, ее переносят на новое место. Снег, холод. Горнушки — только руки погреть.

— А знали ли вы, какое оружие вам доверено?

— Откровенно сказать, нет. Собранную «катюшу» видели немногие. А на тех, кто видел, она не производила особого впечатления: уж слишком проста и в то же время необычна. Сначала и я недоумевал: как она стреляет? По одному наводить и выстреливать каждый из снарядов? Вроде долго. Только потом узнал, что пускающее устройство «катюши» — как арифмометр: крутишь ручку — и снаряды вылетают один за другим. Что ни секунда — два снаряда.

Не сразу узнали мы, какой ужас наводили «катюши» на врага.

— Но все-таки видели, как она стреляет?

— Нет, не видел. Приезжали к нам фронтовики принимать «катюши». Спросить бы — нельзя. И те молчат. Только иной большой палец покажет. Хорошая, дескать, штука, давайте побольше. Понравилась, и то ладно.

Был у меня такой случай. Прибыл с фронта брат двоюродный. Сели мы за стол, как положено, разговариваем про дела на фронте и в тылу. Гляжу, брат вроде что-то по секрету хочет мне сказать. Как только жена отойдет от стола, наклонится и шепчет: «Ты знаешь, что я на фронте видел!..» — «Что?» — «Мы занимали склон горы. С наблюдательного пункта далеко видно. Внизу, вдоль реки, немцы сосредоточились. Много их набралось, аж черно на снегу. И тут наши как пальнули, на том месте — сплошной огонь. Представляешь?» И он, оглянувшись, закончил: «Есть у нас орудие такое…»

К тому времени я уже догадывался, как воюют наши «катюши». И тут понял, что брат говорил о них. Он, конечно, удивился бы, скажи я ему, что это самое «орудие» мы делаем на своем заводе. Но я промолчал тогда…

Так рождались легенды о «катюшах». Будто они, как в сказке, появляются неизвестно откуда. А чудо было в другом — их в голоде и холоде выпускали подростки, вчерашние школьники, стоявшие у станков по две смены.

Как было в те годы? Надо, и все! Помню, как не могли мы сверлить отверстия диаметром 2,9 миллиметра. Сталь твердая, сверла летят, идет брак. Кто ни возьмется, не получается. И тут случился прием в обкоме партии. Отвечая на вопрос Н. С. Патоличева, как идут дела, колющенцы признались: беда, сверла слабоваты. И тогда Николай Семенович открывает сейф и достает несколько пачек сверл. Видимо, знал он про нашу беду.

В первый же день Зина Черноскулова, работая новыми сверлами, сдала несколько деталей. Вместе с ней восемнадцать девушек были заняты на этой операции. Мы им даже отгородили место в цехе, чтобы никто не мешал. И дело пошло.

Конечно, мы догадывались, какое важное дело нам поручено. Например, уже в декабре 1941 года в «Правде» в списках награжденных прочитали фамилии своих товарищей. Работники тыла в первые месяцы войны награждались крайне редко.

Должен сказать, что нам было очень необходимо знать, как действуют наши «катюши». Вести с фронта поступали нечасто, особенно в первые годы. Но когда мы узнавали, что там довольны нашей продукцией, это очень помогало в работе, всех буквально подстегивало. Мы радовались и забывали о трудностях.

Отвлекусь и скажу, что была у нас в те годы еще одна радость. Сразу после разгрома немцев под Москвой поступил приказ: восстановить производство плугов. Где, как? Все заняты военными заказами. Места нет. А мы радовались: если правительство беспокоится о производстве плугов, значит, угроза миновала. А главное — эта работа как бы возвращала нас к мирной жизни.

— Семен Михайлович, а что такое «катюша»? Как она устроена? Мне, например, понятен танк, гаубица или миномет. А «катюша» до сих пор, признаться, загадочна. Такое ощущение, что ее секрет до конца не раскрыт. Теперь-то можно раскрыть тайну? Уж вы-то хорошо знаете конструкцию.

— Главное в ней, конечно, снаряд. Он — реактивный. В камере двигателя — семь шашек пороха (длиной 55 и диаметром четыре сантиметра). Сгорая, порох создает в камере давление в 300 атмосфер, температура поднимается до трех тысяч градусов. Раскаленные газы, вырываясь через сопло, создают тягу. При сходе скорость снаряда 70 метров в секунду, а максимальная — 355. Ну, и головка, в ней боевой заряд. Дальность полета — 8,5 километра. Так устроен снаряд РС-132.

Просто? Теперь-то просто. А тогда… Ведь у нас был плужный заводик, старенькое оборудование.

Сама же установка была еще проще. Направляющие, ферма, поворотная рама. Сложность была в том, что подрамники надо было делать под разную тягу: от тракторов до «студебеккеров».

— Наверное, эта кажущаяся простота и вводит в заблуждение. С каких-то рельсов сходят длинные снаряды, завывая, пролетают, будто огненные копья, над головой — видно, как они «плывут» в воздухе, как опускаются и зажигают землю, снег, металл…

— А знали вы, что «катюши» делают не только в Челябинске?

— Нет, конечно. Как-то нам привезли платформу «катюш» на ремонт. Меня и главного технолога послали на Переселенческий пункт посмотреть, какой ремонт требуется. Прибыли мы туда, смотрим, не все наши. Тогда и догадались.

— И город не знал о том, что вы выпускаете?

— Сборка «катюш» велась в одном месте. Это старый гараж на углу улиц Елькина и Труда. Оттуда все они и отправлялись, конечно же, скрытно. На этот счет было очень строго.

Однажды был у меня повод поволноваться. Иду зимним вечером по улице Труда, подхожу к гаражу: что такое? Окна большие, покрытые тонким слоем инея. И при вспышках сварки на окнах — силуэты «катюш». Тому, кто их видел, нетрудно догадаться, чем заняты в гараже. Пришлось тут же переставить сварку так, чтобы тень не падала на окна. Время было такое.

— И все-таки, Семен Михайлович, хочется представить «катюши» на улицах Челябинска. Давайте попробуем.

— Отгружали их всегда ночью. Установка обязательно укрывалась брезентом — тогда говорили «капотом». Колонна выезжала из ворот на улицу Васенко…

— И на станцию?

— Да. Был случай, я сам ездил, но сейчас не вспомню, по каким именно улицам.

— Да тут дорога, собственно, известная. И нам нетрудно вообразить: ночной город военной поры, по пустынным улицам едет колонна грузовиков. Высоко над кабиной наклонно поднимаются покрытые брезентом «спарки». Это видение надо запомнить навсегда: «катюши» в ночном городе.

— Семен Михайлович, а само слово «катюша» когда вы узнали?

— Я знал несколько названий. Офицеры говорили «гвардейские минометы». Солдаты по-всякому их называли: гитара, секретка, адская мясорубка и даже Раиса Семеновна с гитарой. А осталось одно название — «катюша». Кстати, мы на заводе направляющие называли спарками, а снаряды — ровсами.

…«Катюши» многое объясняют в войне, увенчанной победой. Они объясняют современникам нашу революцию, нашу страну, наш Союз. «Катюши» не с неба свалились. Теперь ясно: они были маленькими ракетами, которые ныне поднялись до космических высот. Ясно теперь и то, что страна была готова не только создать, но и освоить новое оружие. Иные смотрели на «эрэсы» с позиций старой, крестьянской России: где взять столько снарядов на такую «швырялку»? И где взять столько автомобилей? Но все нашлось: и снаряды, и тяга. Потому что бой приняла новая Россия, взявшая разбег до войны и обнаружившая свою мощь, пусть тогда еще невеликую, первыми залпами «катюш» в первый же год войны.

М. ФОНОТОВ,

журналист

В сжатые сроки

С первого дня войны завод начал срочно перестраиваться на выпуск военной продукции. В середине июля 1941 года мы получили сообщение о том, что к нам эвакуируется завод из Брянска. Несколько позднее прибыло оборудование с Мытищинского и Сталинградского заводов. Все монтировалось и восстанавливалось в сжатые сроки.

Очень сложной задачей оказалось принять эвакуированных людей. Наш маленький городок состоял в основном из личных домиков, коммунального жилья почти не было. Мы встречали эшелоны, ставили людей с чемоданами и узлами в шеренгу и… вели на очередную улицу, подводили к очередному дому и оставляли одну из семей появившейся на стук хозяйке. И не помню случая, чтобы кто-то отказался принять эвакуированных.

…Всех нас в то время выручали огороды. Картошку и овощи выращивали все. Но тяжелым оказался 1943 год — дождем смыло весь урожай. Это грозило дистрофией. Как от нее спастись? Очень помогли дрожжи, выдавались по два ведра на цех. Начальник цеха приглашал мастера, смену рабочих, первую кружку растворенных дрожжей пил сам, потом заставлял всех остальных. Неприятно, но надо!

Месяца три пили эти дрожжи, а дистрофию побороли. После тяжелой зимы 1943—1944 годов распространили инициативу «Каждой семье вырастить не менее 100 кочанов капусты». И вырастили. Таких трудных моментов, какие пришлось пережить в сорок третьем, больше не было.

Наш завод — кусочек Урала, опорного края державы — успешно справился со сложными заданиями в годы войны и заслуженно был награжден орденом Трудового Красного Знамени.

М. А. АНАНЬИН,

парторг Усть-Катавского вагоностроительного завода

В феврале 1941 года я приехал на Урал с новеньким дипломом выпускника МВТУ. Приехал на завод, который только начинал свое существование. Когда пришла война, в густом болотистом лесу стояло всего несколько двухэтажных деревянных домов… Некоторые семьи рабочих жили еще в землянках… Молодых специалистов разместили на частных квартирах. Я жил в городе. Утром вставал в пять утра, на трамвае добирался до вокзала, потом поездом до Уржумки и пять километров пешком до проходной.

Производственный корпус еще только строился, но с первого дня войны было решено параллельно наладить выпуск военной продукции. Линия фронта как бы прошла через завод… Рабочие, не дожидаясь, когда появится крыша над головой, начали выпускать продукцию.

В сентябре на Уржумку прибыл эшелон со станками и людьми эвакуированного из Тулы завода. Осенняя слякоть, ранние морозы, отсутствие техники крайне затрудняли разгрузку, транспортировку и монтаж оборудования. Все как один объявили себя мобилизованными на эту работу. Станки тащили волоком по деревянным настилам. Плохонькая одежонка не спасала от пронизывающего ветра. Но темпы были поистине скоростными. Уже через два-три месяца в недостроенных корпусах рабочие выдавали продукцию.

Жили трудно — по несколько человек в двенадцатиметровых клетушках барака. Дрова заготовляли сами. На заводе была одна столовая с очень скудным выбором питания: суп из крапивы и жидкая пшенная каша. Работали в две смены по 12 часов. Выходившие в первую смену обычно оставались еще на два-три часа. Когда что-то не ладилось, срывалось выполнение задания, люди в течение нескольких суток не уходили с завода… Все невзгоды, отсутствие бытовых удобств воспринимались как суровая необходимость. Главное, чтобы фронт получал все, что нужно…

А. С. БОЙКОВ,

начальник цеха Златоустовского машиностроительного завода

С первого сентября 1941 года я стал учиться в ремесленном училище № 18 в Каслях в группе слесарей-инструментальщиков. Мастером-наставником был у нас Н. Д. Ахлюстин. Но по-настоящему учиться не пришлось. Заводу нужны были рабочие руки, чтоб выпускать снаряды и мины. Через три-четыре месяца мы уже работали в цехах наравне со взрослыми. Меня, А. Мурышкина и В. Лепаловского направили в цех по производству стабилизаторов для мин, на окончательную обработку.

Другие ребята и девчата работали на токарных станках, на штамповке. Многие из них не доставали руками до ручек управления. Под их ногами стояли ящики из-под снарядов. А Наташа Дрочан и с ящика еле-еле управляла станком.

Особенно тяжелой была для нас зима 1942—1943 годов. Что-то не ладилось со снабжением и транспортом. Люди умирали от истощения, особенно из литейного цеха. Работали в две смены: первая с семи утра до семи вечера; вторая — с семи вечера до семи утра. Часто после смены приходилось идти на погрузку ящиков с минами и снарядами. Нелегко было истощенным, неокрепшим мальчишкам в 16—17 лет таскать на спине ящики весом 40—50 килограммов по трапу в вагон.

Зимой после такой работы те, кто жили в общежитиях, с завода не уходили. Шли в литейный, находили теплый угол и кучкой спали до своей смены. При очень нужной и срочной работе не выходили из цеха неделями…

Иногда нас премировали талонами на дополнительное питание, давали по 100—200 граммов хлеба или пачку табаку. Очень плохо было с обувью. Особенно тяжело приходилось эвакуированным. На заводе в тарном цехе наладили изготовление «колодок». Подошва-доска из березы толщиной 20—25 миллиметров, а верх — брезент. Но приобрести их можно было только на талоны. Я лично износил три пары обуви, а Николай Андреевич Цветков говорит, что износил 18 пар… Вот так мы жили и работали.

И. ЧУДАНОВСКИЙ,

выпускник Каслинского ремесленного училища № 18

Из документов Златоустовского краеведческого музея

…В октябре 1941 года Московский часовой завод им. С. М. Кирова в соответствии с решением Государственного Комитета Обороны эвакуировался в Златоуст. Сразу же возникла масса трудностей. Вместо светлого четырехэтажного здания часовому заводу было предоставлено совершенно неприспособленное здание школы и драматического театра. В сжатые сроки требовалось смонтировать и пустить 1300 единиц оборудования. По два-три дня не оставляли часовщики рабочих мест, часто монтаж шел при свете керосиновых ламп, так как электроэнергия подавалась с большими перебоями.

…В конце февраля 1942 года завод стал выдавать продукцию. Но не хватало кадров. В Златоуст с заводом прибыло всего лишь 290 работников, на их плечи в основном и легла вся ответственность за монтаж оборудования и подготовку кадров. На завод пришли вчерашние школьники, 14—15 лет, домохозяйки и инвалиды. Они должны были в сжатые сроки овладеть искусством изготовления сложнейших мелких деталей, сборки и регулировки точных приборов. Более 1700 новых рабочих подготовили часовщики за годы войны… Уже в апреле 1942 года завод выдавал все виды точных приборов — для самолетов, танков, артиллерии, кораблей Военно-Морского Флота. Кроме того, стал изготовлять детали для взрывателей к минам и гранатам…

Всего за годы войны часовой завод выпустил свыше 12,7 тыс. авиационных приборов, 77 тыс. танковых, 45 тыс. артиллерийских, 7,5 млн узлов и деталей для боеприпасов, множество другой продукции. Почти 73 процента советских танков и 92 процента самолетов были оснащены надежными приборами златоустовцев.

Есть уральский автомобиль!

Уральский автомобильный создавали на базе эвакуированного оборудования Московского автомобильного завода: его основное производство по выпуску автомобиля разместилось в Ульяновске, кузнечно-прессовое производство — в Челябинске, автоагрегатное (радиаторы, карбюраторы) — в Шадринске и автомоторное — в Миассе.

Сооружение объектов автомоторного производства в Миассе началось в конце сорок первого. На месте строительства имелся небольшой поселок (два барака и четыре двухэтажных деревянных брусчатых дома). На площадке был построен модельный цех да стояли колонны здания другого цеха.

Строительство велось с главного объекта — высоковольтной линии электропередач. Без электрической энергии невозможно было ни строить, ни организовать промышленное производство. Высоковольтную линию протяженностью 16 километров при 40-градусных морозах построили за 45 дней, за семь дней смонтировали заводскую электростанцию. На ее сооружении отличались бригады каменщиков Фомичева и штукатуров Васина. Они трудились по двое суток подряд, не покидая места работы.

Особо высокими темпами развернулись работы после того, как в январе 1942 года Государственный Комитет Обороны принял решение о строительстве Миасского автомоторного завода. Уже через четыре месяца, в конце апреля завод начал выпуск моторов и коробок перемены скоростей. К июлю он произвел 41 тыс. моторов, 60 тыс. коробок и много запасных частей для автомобилей и боевых машин.

Построить за столь короткое время более 80 тыс. квадратных метров производственных площадей, в том числе механического и литейного цехов, конвейера для сборки моторов — дело сложное и трудное. Эти трудности усугублялись тем, что стояли лютые морозы. На площадке — высокий уровень грунтовых вод. Приходилось прокладывать дренажные канавы, а для ускорения производства земляных и бетонных работ — применять электроподогрев.

После того, как на полную мощность стали работать все заводы, расположенные в области, — автоагрегатный, кузнечно-прессовый и автомоторный, возникла идея построить в Миассе автомобильный завод с замкнутым циклом, выпускающий автомобили. Эту идею поддержал первый секретарь обкома ВКП(б) Н. С. Патоличев. Много усилий, труда и энергии вложил в строительство завода его директор Г. С. Хламов, ставший потом министром автомобильной промышленности. Автозаводцы своими силами смонтировали все технологическое и станочное оборудование.

Многие партийные организации и предприятия области оказывали помощь в сооружении УралАЗа. За девять месяцев были сооружены механосборочный корпус, а также литейная № 3, ремонтно-электромеханический цех. Несмотря на сжатые сроки, завод построили комплексно, с применением долговечных конструкций. 8 июля 1944 года с главного конвейера сошел первый уральский автомобиль.

Что способствовало столь быстрому сооружению первой очереди завода? Во главе строительства обком партии поставил коммунистов с незаурядными способностями, с чувством высокой ответственности за порученное дело. Партийная организация сумела мобилизовать коллектив на самоотверженный труд. Строительство возглавлял управляющий трестом М. А. Прихожан. Михаил Александрович был энергичным инженером, требовательным и настойчивым в выполнении поставленной задачи — за все это его высоко ценили и уважали люди.

Хорошей опорой ему в работе был главный инженер треста Б. М. Эпельбаум — человек вдумчивый, тактичный, с большими инженерными знаниями. Начальником стройуправления «Уралавтострой» длительное время (до и после пуска в эксплуатацию завода) был Фрейман. Много труда вложили в сооружении предприятия мастер Тимченко, прорабы Кравцов, Гладков, Чернышев.

Организация строительства объектов была хорошо продумана, работы велись по совмещенному поточному графику, с применением передовой технологии и стахановских методов труда. Большое внимание уделялось творческим поискам изобретателей и рационализаторов. В результате в производство было внедрено 400 рационализаторских предложений.

Бригада плотников коммуниста Лоскутникова работала на самых ответственных участках, днем и ночью, в пургу и метель, всегда задание выполняла досрочно, давая три-четыре нормы в смену. До 40 кубов бетона за смену при больших морозах укладывали бригады Мурдасова, Щербакова.

По-боевому работала на стройке комсомольская организация. Комсомольцы шли вслед за коммунистами. На стройке трудились 52 комсомольско-молодежные бригады, среди них особенно отличались бригады Ярицкого, Фомичева и Миллерова. Бригада слесарей-сантехников Умедмана была инициатором движения — с меньшим числом рабочих выполнять большой объем работ. В его бригаде вместо шести слесарей стало три, но она выполняла задание на 180—200 процентов.

С начала 1944 года и до самого пуска автозавода на стройке работала бригада обкома партии во главе с заместителем секретаря обкома по машиностроению Я. Н. Смирновым. Яков Николаевич занимался вопросами подготовки производства По выпуску автомобилей, изготовлением вспомогательного оборудования, подготовки кадров. Мне, как его заместителю, были поручены вопросы, связанные со строительством завода…

Сейчас УралАЗ — один из крупнейших гигантов отечественной автомобильной промышленности. Его мощные «Уралы» хорошо известны и в нашей стране, и за рубежом. А мне вспоминаются самые первые автомашины этого завода — трехтонные «УралЗИСы», которым довелось пройти по огненным дорогам войны. Вспоминаются они еще и потому, что именно с их кузовов прозвучали победные залпы «катюш».

Н. А. КОРОБОВСКИЙ,

зам. завотделом Челябинского обкома партии

Стояли подростки у станка

В далеком сорок втором году Кыштым был тихим, опустевшим. Электричества мало, ночью город выглядел темным. Даже машиностроительный завод не светился огнями, хотя трудился для фронта.

Мне еще не было 14 лет. Был я тогда невысокого роста, худой, и в первую минуту на заводе (в цех привел меня отец) почувствовал робость. Меня оглушил шум многочисленных станков, работавших на повышенных режимах.

Михаил Александрович Пискунов, мой первый наставник, высокий и плотный человек: по-доброму улыбнулся мне и дал первое задание — поворачивать ручку выключателя. Потом показал, как закреплять штурвалом цанги деталь и высвобождать ее, а к концу смены он вместе со мной выточил несколько деталей. Одну из них я обработал самостоятельно.

Обратил внимание, что в цехе было много молодых парней, которые трудились у станков. Некоторые из них ободряюще улыбались мне: мол, не робей. А ровно через месяц все они были уже на фронте — за станки встали такие же подростки, как я.

Бывая в музее машзавода, я всегда смотрю на стенд, посвященный тем, кто не вернулся с войны. Здесь фотографии многих тех молодых парней. Когда-то они казались мне такими взрослыми, большими и сильными, а сейчас, когда мои виски покрыла седина, смотрю на их фотографии и думаю: как же были они молоды! Как сейчас вижу сосредоточенное лицо и согнутую над станками спину Виктора Батятина. Он уходил на фронт прямо из цеха и не вернулся домой.

До станка дотянуться мне было трудно. Чтобы удобнее работать, мне установили два ящика и трап под ноги. Над станками виднелись платки да вихрастые макушки таких же пацанов. Вместе с уехавшими на фронт парнями исчезли шутки и смех… А ритм работы все нарастал.

Постоянно видел я в цехе технолога Гармана Кузьмича Тарасова, механика Александра Лукича Шибкова. Как теперь понимаю, они не уходили с работы сутками, «колдовали» над станками, как их лучше расставить и загрузить. Так родился «трехниточный» поток. Весь процесс обработки был разбит на операции, продумана их очередность. Созданы были специальные приспособления, фасонные резцы. В результате производительность труда резко возросла. На моей операции при норме 53 детали можно было изготовить 150—200 штук.

А потребности фронта росли. Изучая документы тех лет, прихожу к выводу, что сильно сдерживал работу литейный цех. Тогда земляные формы разового использования заменили металлическими кокилями. Литейка «завалила» нас отливками.

Резко увеличилась выработка. Теперь на Доске показателей редко уже была цифра 450 процентов, чаще — 750. А в одну из смен мой напарник Борис Савватеевич Миляев достиг рекордной выработки — 1000 процентов. Он был первым на заводе, одолевшим 10 норм за смену.

Станок он мне передал «на ходу», и я шел на рекорд, но до такой высокой выработки просто не хватило отливок. Этот день мне запомнился на всю жизнь. В конце смены кружилась голова, болели плечи и пальцы рук, все тело била мелкая дрожь от неимоверной усталости и одновременно от радостного сознания, что ты не отстал от более старшего товарища и внес свой трудовой вклад в дело защиты Отечества.

К началу 1944 года ритм работы в нашем цехе достиг наивысшего накала. Образовались комсомольские бригады, закипело соревнование. И стимулировали его не дополнительные кусочки сала, которые выдавали стахановцам, а искренний горячий патриотизм.

Ударной силой на главной операции обработки корпуса были: Василий Андреевич Мыларщиков, Виктор Сергеевич Кореньков, Володя Верин, Володя Шипулин, Саша Глухов и Вася Щукин. На своей операции не знали равных Николай Калачев и Алексей Романов. И если первый брал лихостью, то второй — отточенностью движений.

Был у нас удивительный станок «Гемальд» — на одной станине две передние «бабки» и обе рабочие: одна — с левым управлением, другая — с правым. На этом станке трудился Павел Федорович Демин. Он был невысокого роста, широкий, с большими сильными ладонями, могучий и ловкий. По лицу его струился пот. «Паша Демин пашет», — говорили в шутку о нем товарищи.

При норме 70 штук корпусов за смену Вася Щукин обрабатывал 120. Усталый и довольный, он, обтирая станок, насвистывал веселый мотив. Ребята его смены говорили, что ел он только раз в сутки на работе, получив по своей усиленной карточке килограмм хлеба и поллитра похлебки. Это был рацион военных лет, других продуктов питания он не имел.

Сергей Петрович Мордашев, бывший токарь цеха № 11, вспоминает: «Трудился на второй операции. Когда у нас была двухсменная работа по 12 часов, я работал в смене Александра Васильевича Фомина, а когда перешли на трехсменку по 8 часов, попал к Василию Федоровичу Алферову. Он был требовательный, справедливый человек. Смена его задавала тон всему общезаводскому соревнованию, по ней равнялись и другие смены. Бывало, Вася Мыларщиков (ныне уже покойный) скажет: «Нажмем, ребята!» И начинала раскручиваться трудовая карусель. Детали с операции на операцию переносили бегом. Гора их росла, и все этому радовались. Высокая цель одухотворяла наш труд, вносила в него поэзию и красоту».

Маруся Швейкина (Абрамова), Нина Аношкина (Романова) трудились контролерами. Эти девушки были старше нас на два-четыре года, но нам они казались взрослыми. Они даже пели в ночную смену, помогая нам и себе преодолеть голод, сон и усталость.

У воспитательницы детского дома Вали Шалимовой погиб единственный брат, вступивший в Уральский добровольческий танковый корпус. Она всю смену плакала, но работу не бросила.

Запомнилась мне Зоя Сырейщикова, трудившаяся рядом на такой же операции, как и у меня. Проводив отца на фронт, она осенью 1941 года пришла на завод. Немногословная, ни в чем не уступала мужчинам, наоборот, частенько оставляла нас, парней, позади себя на Доске показателей.

Вспоминается мне комсорг Маруся Маркина, которая перед началом работы выставляла на станки вымпелы передовиков соревнования по итогам предыдущей смены. Она организовывала нас, комсомольцев, после 12-часовой смены поработать еще в фонд обороны: на разгрузке вагонов, переноске упакованных ящиков и т. д. Девушки выходили с нами вместе, пели песни, и усталость, как рукой снимало. А ведь они были такие же утомленные и голодные, как и мы.

Когда я думаю о том времени, то понимаю, что вся эта ударная, самоотверженная работа осуществлялась под руководством партийного комитета завода. В те годы секретарями парткома были Петр Иванович Скрипин, Василий Михайлович Борисов, Василий Михайлович Лысаков. Парторганизацию цеха № 2 возглавлял технолог Николай Прокопьевич Бычков. Лишь сейчас я осознаю, какую вместе с начальником цеха он провел огромную работу, чтобы создать «потоки» — линии станков с последовательной обработкой деталей.

Отлично помню комсорга цеха № 11 Карла Гошека. Он был веселым, неунывающим парнем, энергичным и предприимчивым. За трудолюбие, честность и доброту комсомольцы любили его, горячо поддерживали. Помню, как Карл бегал в литейный, уговаривал там уставших формовщиков не подвести нас, обеспечить заготовками.

Встречаясь сейчас друг с другом, мы, как о самом дорогом, говорим о годах своей нелегкой молодости.

В. КАЗАКОВ,

рабочий Кыштымского радиозавода

Спасибо вам, девчата с патронного!

На старом, краснокирпичном здании Челябинского института механизации и электрификации сельского хозяйства (ЧИМЭСХ) по улице Красной белеет мрамором мемориальная доска. На ней высечено: «В этом здании в годы Великой Отечественной войны размещался один из цехов патронного завода».

Об этом заводе не знает никто. Разве только те, кто здесь работал. И это неудивительно. С войной он родился, в День Победы был закрыт. Не нужна стала людям его смертоносная продукция. Коллектив завода распался: кто перешел на другие предприятия, кто продолжил прерванную учебу. Собственных корпусов завод не имел, квартировал с временной пропиской в зданиях ЧИМЭСХ, пединститута и в том, что стояло напротив. Челябинский патронный именовался в сводках и газетах военных лет заводом № 541, или предприятием директора Алешина.

Не осталось летописи патронного. Где-то хранятся его архивы, но у историков еще не дошли до них руки. Пусть же историю завода № 541 расскажут те, кто здесь работал.

Толчком к составлению летописи живой памяти послужил номер заводской многотиражки. Именовалась она «Стахановец», попала мне в руки, когда я вел в «Вечернем Челябинске» рубрику о Великой Отечественной войне. Знакомство с газетой было для меня открытием. Оказывается, не только танки и «катюши» отправляли на фронт челябинцы, но и боеприпасы. Да столько, что город вправе называться не только Танкоградом, но и Огнеградом.

Мы в редакции решили начать поиск завода, восстановить эту страницу военной истории Челябинска. Под рубрикой «Тыл — фронту» опубликовали обращение молодежной бригады с завода № 541 тех лет:

«Мы, работницы фронтовой комсомольско-молодежной бригады имени Зои Космодемьянской, приложим все силы для выпуска дополнительной продукции для доблестных воинов Красной Армии… Мы взяли на себя обязательства — выполнить программу марта не ниже, чем на 180 процентов, совершенно ликвидировать брак, овладеть вторыми специальностями, чтобы заменить своих товарищей, ушедших защищать нашу Родину.

Обращаемся ко всем женщинам и девушкам города с призывом последовать нашему примеру.

Выше знамя социалистического соревнования! Больше вооружения, боеприпасов для нужд фронта!

По поручению бригады обращение подписали бригадир Нила Трусилина, члены бригады Кучеренко, Масаева, Гусихина, Баландина».

Судя по газетной информации, почин фронтовой бригады Нилы Трусилиной был широко подхвачен, а тон в соревновании задавали сами инициаторы. Они стали лидерами соревнования комсомольско-молодежных коллективов не только завода, но и области.

И, представьте себе, знаменитый бригадир Нила Трусилина, уже Нила Ивановна Матусевич, пришла в редакцию, приехала аж из Ворошиловграда. Обратилась с просьбой помочь разыскать подруг по молодежной бригаде.

— Нас было восемнадцать девчонок. Мне в сорок первом, как раз в июне, исполнилось семнадцать, а иные были и помладше. Большинство эвакуированные, как и я. Я, например, из Ворошиловграда, Марта Кучеренко из Харькова, Клава, фамилию не помню, из Киева… Коренных челябинок среди нас, помнится, было шестеро: Зоя Гусихина, Шура Скулыбердина, Тася Баландина, Роза Гетьман, Шура Букина, сестры Ира и Эля Яновские.

Они именовались осмотровыми работницами, потому что их обязанность — осматривать гильзы от патронов. ОТК — само собой, после них. И если недосмотрели изъяна хотя бы в одной гильзе, должны были проверить заново всю партию. С тех пор у Нилы Ивановны болят глаза — перенапрягла. Ведь иной раз по двое суток не выходили. Поспят на сцене или балконе часа три — и снова за смотровой стол. Цех их размещался в старом здании ЧИМЭСХ, а участок — в сегодняшнем актовом зале.

Бригада поначалу была просто молодежной, да и весь цех молодежный — постарше лишь женщины да инвалиды. Потом все в бригаде стали комсомольцами.

«Сегодня взяла в руки нашу «Вечерку» и читаю: «Девчата с номерного завода». Батюшки! — думаю, — это же наша бригада и бригадир Нила Трусилина». На глазах слезы. На снимках тех лет я сразу узнала тебя и Зою Гусихину. А я Муся Захарова.

Нила, ты помнишь, ходила всегда в гимнастерке под ремень, в темной юбке, в сапогах, всегда подтянутая, бодрая.

Как давно все это было. Вот и ты приезжала в Челябинск и города не узнала. Может, и мы прошли мимо друг друга и не узнали.

У меня трое внуков. Работаю в универмаге «Детский мир». Я уже на пенсии, но работаю. А помнишь, Нила, как мы подписывались на всю зарплату на заем и как провожали наш добровольческий танковый корпус, мы все отдали тогда ему, всю нашу зарплату. И все же на что-то жили, ведь не умирали.

Нила, я вот на работу пришла, девчонкам газетную статью показала, все прочитали, поплакали, а я вот весь день не могу — и слезы, и вспоминаю, и рассказываю. Как ты нам не давала стонать и унывать. Я, помню, заснула, и у меня загорелся бурок на ноге, а нам надо было грузить ящики с патронами. Я говорю: «Как я буду грузить, у меня же нога замерзнет?», а ты мне: «Зою Космодемьянскую как пытали? По снегу босиком заставляли ходить в лютый мороз — она молчала. И мы погрузим, не замерзнем».

Как мы выжили! А ведь это ты у нас такая молодчина была, на давала нам покоя: чуть свободная минута, ты нас собираешь петь, танцевать. И ведь, правда, забывали о еде и сне. И, знаешь, мне передался от тебя твой задор, что-то от твоего характера».

Это письмо Н. А. Трусилина-Матусевич получила после газетной публикации от члена своей бригады М. А. Краевской-Захаровой. Девчата с патронного стали находить друг друга. Они делились с нами радостью встреч, рассказывали о своей военной юности.

Перед войной К. Д. Букреева работала в столовой, отсюда ее направили на курсы сандружинниц.

— Нас учили не только тому, как оказывать помощь раненому, но и стрельбе, гранатометанию и даже штыковому бою, — рассказывает она. — Словом, всему, что должен уметь и знать солдат. Запомнилась слова инструктора после экзаменов: «Мы готовим вас, товарищи, для того, чтобы, если завтра грянет война, вы сумели защищать Родину». И надо же — это завтра наступило через три дня после экзаменов. Но попала я не на фронт, а по направлению райкома комсомола на патронный завод. «Здесь, — сказали, — тоже фронт». Попала я во второй цех, где делали пули. Сначала меня поставили на контроль, а потом на станок. И уже вскоре я выдавала по две-три нормы. Конечно, тяжело нам, девчатам, было таскать свинец с первого на второй этаж, а приходилось в смену поднимать до 500—600 килограммов. Ну а курсы сандружинниц мне все-таки пригодились, когда нас стали посылать в госпитали. Мы ухаживали за ранеными, кормили их, даже закручивали цигарки — первое время они у нас никак не получались. Ничего, научились. Сегодня трудно поверить, как мы выдерживали: 12 часов смены, потом госпиталь — и снова на завод. Иной раз приходилось отдыхать по два-три часа в сутки. Переходили мы порой и на казарменное положение.

Голодно, холодно, трудно было нам, но мы знали одно: разве сравнить наши беды с теми, что выпали на долю тех, кто был в осажденном Ленинграде, в оккупации. Мы чувствовали себя перед ними в долгу и делали все, чтобы ускорить разгром врага.

— Особенно тяжела была ночная смена, — вспоминает Л. Г. Старикова-Коваль. — Чтобы не заснуть, пели песни, на всю жизнь тогда напелись. Получалось словно про себя, ведь все заглушал шум станков. А то играли в географию всем цехом, от одного к другому передавали, где Португалия, Аргентина или где какие горы и реки. Так заставляли свой мозг работать, отвлекались от сна. Чтобы освежиться, выходили на балкон (наш монтажный участок находился на втором этаже). И такая стояла ночная тишина, что не верилось: где-то гремят бои. И невольно мечталось. Неужели когда-то на всей земле будет мирная тишина и ночью можно будет спать?

— Нас, малолеток, очень жалела старший мастер Елена Климентьевна Ковалева, — с благодарностью вспоминает Л. А. Зыкова-Долгополова. — Мы ей, пожалуй, годились во внучки. Она где-то доставала нам дополнительные талоны на хлеб и обеды. Работали мы сначала по восемь, а затем и по 12 часов. Калибровали мы гильзы вручную, тут мне было сподручно, а как поставили автоматы, я достать до них не могла. Что делать — стали мне подставлять ящик.

Жила я тогда, как и сейчас, в поселке завода ЖБИ-1. Очень это далеко, а никакого транспорта не было, все пешком. Но всегда успевала вовремя.

В сорок третьем, помню, ходили на железную дорогу чистить пути от снежных заносов. Мороз за сорок! А у нас одежда на «рыбьем меху». Но мы не хныкали. Очистим заносы и снова в цех…

— Война застала меня в девятом классе школы № 50, — вспоминает К. А. Задорина-Потей. — Помню, к нам в школу пришла представительница завода № 541, женщина в синем халате, и сказала, что нужны рабочие руки. Всех изъявивших желание работать пригласили в райком комсомола, там сообщили, что мы должны считать себя мобилизованными. До шестнадцати мне не хватало недели, так что в третий цех я пришла уже взрослой. И работать сразу стала как взрослая.

— О заводе мне сказали подружки. Я тогда уже работала в пекарне, но сразу же перешла на патронный. Здесь, считала, важнее. Пятнадцати мне тогда еще не было, — рассказывает Л. А. Зыкова-Долгополова.

Семнадцать лет исполнилось в сорок первом Л. Г. Стариковой-Коваль, шестнадцати не было А. П. Петровой… Из всех, кто прислал в редакцию свои отклики, лишь Н. М. Тихомировой было за двадцать. В годы война она стала первой на заводе многостаночницей. При норме два станка работала на двенадцати, то есть за шестерых. И о ней писали в газете, говорили по радио. Прилетал даже корреспондент из Москвы. О челябинской многостаночнице передавали стихи по радио.

— В сорок третьем меня приняли в партию, — говорит Н. М. Тихомирова. — Никогда не забуду этого дня, принимали меня коммунисты завода. Партийный билет напоминает мне о моем вкладе в победу, а еще — газеты тех лет, которые я бережно храню: в них и о моем ударном труде.

В газетах, которые сохранила Нина Моисеевна, буднично рассказывается о самоотверженном труде девчонок. Взрослых среди них почти не было. Парнишек того меньше, ведь они работали здесь лишь до призыва в армию. Выступление Нины Тихомировой публиковалось в октябре сорок второго с обязательством: «Приложу все свои силы к тому, чтобы с каждым днем давать все больше смертоносного металла для успешного разгрома немецкой грабармии». Рядом — портрет молодой решительной женщины.

У нее были явные актерские способности. Сдавала экзамены и даже приходил вызов в студию МХАТ. Но это все до войны. Было тогда движение жен-активисток. Муж Нины Моисеевны руководил строительством железнодорожной ветки Чурилово-Синеглазово, а она занималась общественной работой среди женщин. В сорок первом организовала женскую помощь новому заводу — патронному. Он только-только въехал и обживал институтские корпуса. Ей предложили место в конторе. «Только в цех, только к станку», — настояла она.

Поставили на калибровку. Это контроль по размерам патронов. Для этого ящик с ними, пуд весу, поднимаешь, высыпаешь рядом со станком. После выбраковки ссыпаешь в ящик и оттаскиваешь. Легко ли женщине? Сколько таких «поднять-опустить» за смену? А ведь станок-то сначала только один, потом два, шесть, одиннадцать. Сколько же тонн за день! Конечно, таких старались поддержать. Четыре порции супа зараз из мороженой картошки. В конце войны Тихомирова — мастер. Тяжесть не меньшая, хотя и не в тоннах. Девчонки, они есть девчонки.

«Правда» как-то посвятила челябинскому заводу № 541 целую полосу. Он тогда по Наркомату боеприпасов занял второе место. Находился наркомат, кстати, в Челябинске, занимал полукруглое здание на площади Революции. На «правдинской» полосе выступление Н. Тихомировой: «Я стала хозяйкой 11 станков».

— В конце сорок первого ввиду тяжелого военного времени нас, учащихся РУ-2, распределили по заводам. Несколько человек направили на номерной завод, который выпускал патроны, — вспоминает один из немногих мужчин № 541-го Г. А. Суворов. — Наш свинцеплавильный участок во втором цехе давал для пуль свинцовую проволоку. Находился в старом складе-сарае. Наш участок молодежный. Мне было шестнадцать лет, да и остальные ненамного постарше, но работали как взрослые — в две смены по 12 часов.

Часто приходилось оставаться и после смены, если какой-нибудь пресс выходил из строя. Ремонтировали их сами. Каждый из нас имел все специальности, которые необходимы для нашего участка. Были слесарями по ремонту, прессовщиками, кочегарами на печах для плавки свинца, грузчиками на загрузке ванн свинцом. Жили единой семьей и помогали, и заменяли друг друга во всем.

Т. Г. Крехина-Маслова была эвакуирована с семьей в Челябинск в сорок первом. На патронном, кроме нее, работали мать и сестра.

— Жили мы в общежитии пединститута, — вспоминает она. — В комнате на 11 квадратных метров нас было 12 человек. Как мы размещались? Работали по 12 и более часов, так что спали по очереди. Особенно трудно было в ночные смены. И вот когда засыпали на ходу, наш мастер Полина Семеновна посылала за пустыми ящиками на улицу. Сон проходил, и мы начинали снова работать.

Трудно, но никто не хныкал, и делали все, чтобы ускорить разгром врага. Среди нас были слабые, больные из-за плохого питания, голода. Тяжести совершенно не могли поднимать, а ведь ящики по 40—50 килограммов, но мы помогали друг другу и подбадривали. Говорили: вот кончится война, хлеба наедимся досыта, и у всех силы прибавятся.

Тамара Георгиевна вспоминает, как за перевыполнение обязательств ее, Клаву Воронину, Шуру и Маргариту Мясищевых премировали отрезом шелка. Вручал эту премию сам директор завода Алешин.

— Шли к нему и так боялись. Он был очень строгим, нам тогда казалось. А он так просто пожал наши грязные руки и сказал: «Спасибо, дочки!» Обратно мы не шли, а бежали. Ведь в то время получить кусок шелка было большим счастьем. Нас все поздравляли, обнимали.

После окончания войны семья Крехиных, как и другие эвакуированные, вернулась в Калинин.

«Прочитала материал «Я ведь тоже с завода № 541», и стало очень приятно на душе, что наш труд во время войны не забыт, — писала Людмила Александровна Павлова-Кравченко из Ставрополя. — Я тоже работала на этом заводе. Мне тогда не было еще и пятнадцати лет. Работала в цехе № 3, который выпускал готовую продукцию, идущую прямым назначением на фронт (начальником цеха была Карелина)».

Л. А. Павлова-Кравченко не писала, как она работала, но медаль «За трудовую доблесть» говорит сама за себя. А ведь было ей в ту пору всего 15—16 лет.

«Я стояла на трех автоматных станках, потом перешла на шесть. Когда к нам пришла Нила Тихомирова, она начала работать на моих станках, затем взяла еще шесть станков. А я пошла контролером. — Это из письма Л. С. Шурчковой. — У нас на квартире расположились две эвакуированные семьи, а сама я домой ходила редко. Составлю три ящика патронов, посплю немного за станками и снова кого-нибудь подменять. Я могла работать на всех станках. Особенно в ночные смены мы, контролеры, проверив станки, подменяли слабеньких несовершеннолетних».

— Я занималась универсальной шлифовкой в инструментальном цехе, — вспоминает Ф. З. Архипова-Тарбазанова. — Помню, приезжал к нам представитель Наркомата обороны. Он рассказал нам, как нужны на фронте наши патроны, и мы после этого работали целый месяц, не выходя с завода, здесь и спали.

Был у нас мастером Новак. Очень беспокоился о нас, как бы наши косы не закрутило в станок, и все просил, чтобы мы повязывали свои головы.

Спать хотелось особенно утром, часов в шесть, и мы говорили: «Спички, что ли, вставить в глаза». Работали со мною Аня Коровина, Манефа Цветкова, Зоя Мокрушева, Валя Губкова — многостаночница первая у нас в цехе.

Меня тогда звали Фая-маленькая, потому что была еще Фая-большая, а фамилия моя была Тарбазанова. Наверняка у кого-нибудь сохранилась фотокарточка нашего цеха, мы снимались, и я там есть.

Сохранились такие фотоснимки.

«Храню две фотокарточки. На них лица моих товарищей-иструментальщиков, — пишет Нина Павловна Данилова-Шиндина, комсорг фронтовой бригады. — Начальник смены Новак Александр Иванович, сменный мастер наружной шлифовки Иващенко Анатолий Иванович, сменный мастер внутренней шлифовки Иван Иванович (фамилию запамятовала) — все они из Ворошиловграда. Шлифовщик Семен Сенько, он из Чернигова, пришел к нам после госпиталя. Шлифовщицы Валя Губкова, Манефа Цветкова, Зоя Горлова, Клава Мезенцева, Феня Тарбазанова…»

Вот видите, и фото есть, и помнит Нина Павловна шлифовщицу Тарбазанову. Только вот имя немного перепутала. Что ж, это простительно, ведь сорок пять лет прошло. А цех Нина Павловна помнит хорошо: «Расположен он был на третьем этаже пединститута. В одном конце расположены наружная и внутренняя шлифовки, а на другом работали слесари-лекальщики. В середине этажа находился контрольный отдел, который очень строго принимал наши детали. Закрою глаза — и передо мной весь наш цех, как будто бы это было вчера. Несколько раз, во сне, я работала на своем станке, а рядом гудели станки моих сверстников, таких же 17—18-летних».

Пришло письмо из Кинешмы, оно о комсомолии, ведь автор его, Зоя Ивановна Синицына, была комсоргом ЦК ВЛКСМ на заводе.

«Комсомольская организация наша насчитывала более полутора тысяч человек. В каждом цехе были созданы комсомольские организации (всего 13), избраны комитеты комсомола. Возглавляли их энергичные, инициативные комсомолки. В цехе № 1 — Виктория Сумеркина, в цехе № 2 — Клава Петрова, в цехе № 4 — Панна Макарова, в цехе № 6 — Аня Семенова. В комсомольский комитет цехе № 3 входили Великанова Зина, Колдунова Леля, Смирнова Тамара.

Комсоргами ЦК ВЛКСМ завода № 541 избирались: Катя Кривова, Тося Никифорова, ее сменила Маша Рожкова, а с января 1944 года комсоргом ЦК ВЛКСМ была избрана я. Так тогда именовался секретарь заводского комитета комсомола.

Членами завкома ВЛКСМ вначале были Никифорова Тося, Ашкинази Ида, Сумеркина Виктория, Макарова Панна, Синицына Зоя, Павлов Коля. Позднее в состав комитета комсомола вошли Петрова Клава, Семенова Аня, Смирнова Тамара, Богомазов Валентин.

В июле 1943 года из Челябинска отправили эшелон с материалами в освобожденный Сталинград. От завода в составе делегации была Ашкинази Ида. Она повезла вагон инструмента и подарков от нашей молодежи и рабочих.

Большое внимание на заводе уделялось созданию фронтовых молодежно-комсомольских бригад. В цехе № 3 работала фронтовая бригада имени героя Сталинграда снайпера Василия Зайцева. В конце войны Зайцев приезжал в Челябинск и был на встрече с членами бригады Елисеевой. Одной из лучших фронтовых бригад на заводе и в городе стал дружный коллектив, который возглавляла Дуся Оспельникова (Даренская). Бригадир Оспельникова (единственная на заводе!) получила медаль «За отвагу».

Я помню, когда приходила к девчатам в общежитие, любимой едой был небольшой кусок ржаного хлеба, посыпанный крупной солью, и кружка крутого кипятка. И это после трудной, 12-часовой смены, а в дни пересмены работали по 16 часов, без выходных дней.

Было трудно с топливом, мы принимали участие в заготовке торфа на болоте, на пустыре, не доезжая ЧТЗ. Участвовали в сборе теплых вещей, вязали варежки и шили кисеты для фронтовиков. Посещали подшефный госпиталь, проводили там концерты. Каждый цех имел в госпитале свою палату».

Третий цех был в основном женский. Только слесари-наладчики и грузчики — мужчины. В цех привозили гильзы, порох, пули, капсюли, а отправляли уже готовую продукцию, уложенную в непромокаемые коробки и ящики, прямо на фронт.

— Работать я и мои подружки Лида и Зина пошли в сорок втором году по окончании семи классов. Было нам по 14—15 лет, — рассказывает A. M. Корецкая-Кружкова. — Поставили нас на участок упаковки патронов в коробки, а их укладывали в ящики. Входило в коробку 360 патронов. Делали все это аккуратно, перекладывая ряды промасленной бумагой, затем все патроны завертывали в бумагу, надевали коробку, сильно промасленную, чтобы не мокли патроны под дождем. Военпреды часто проверяли нашу упаковку прямо в корыте, полном воды. Но патроны оставались сухими.

Несмотря на голод, все мы работали на совесть, и молодые, и пожилые, и писала о нас газета «Челябинский рабочий» — о том, что мы отказываемся от прибавки людей на участок, а обязуемся сами выполнять еще большую работу теми силами, что у нас есть.

Часто мы выполняли по две нормы. Пожилым было трудно за нами угнаться. Обычный рабочий день их полсуток, а в воскресенье работали так — с восьми утра до четырех дня, потом шли домой, а в 12 ночи опять на работу до утра. Мы же, малолетки, работали по шесть часов тоже без выходных и отпусков. Так почти до самого Дня Победы.

Как мы все его ждали! Читали газеты, слушали сводки Совинформбюро. Ведь у всех кто-нибудь был на фронте. Мы все вместе читали письма с фронта, писали ответы. Было трудно и тяжело, но, несмотря ни на что, молодость брала свое. И нередко пели «Землянку», «Уралочку», которая «на фронт послала валенки, а пишет, что пимы, и в каждом слове токает, все то да то, да то, зато такого токаря не видывал никто…»

Уже с 16 лет мы работали так же, как все, — по 12 часов. Только когда стала приближаться победа, начали давать выходные — один день в месяц.

И вот он пришел, этот долгожданный день! Мы получили сразу три выходных дня. День 9 мая был очень теплый, солнечный, все высыпали на парад. Шли со своим цехом. Был у нас в то время «оркестр», играли на баке из-под масла, на каких-то железках, ну и музыкальные инструменты тоже имелись. Играли все — и марш, и вальсы. Нам было весело, радостно, город убран очень красиво. Запомнился этот день на всю жизнь. Везде шли концерты, танцы, а когда стало темно, был салют. Такой!!! После никогда такого не было, какой был в сорок пятом. И опять — концерты, кино до утра.

Через три выходных дня мы пришли на работу, а завода уже нет, все увезли, все уехали. Мы еще месяц работали, но уже «разоружались». На маленьком станочке вытаскивали пулю из гильзы, высыпали порох. Все, войне конец! Стали ждать возвращения родственников. Многие не дождались, мы тоже…

Сколько трогательных, трудных узнаваний — ведь расставались девчонками, а встречались бабушками! Сколько улыбок и слез. Сколько волнующих воспоминаний об опаленной войной юности, невыносимо тяжком, совсем не женском труде, гордых воспоминаний об общем вкладе в победу.

В. И. Сумеркина: — Когда началась война, мы вытащили из нашей школы парты и оборудовали госпиталь. Закончили курсы сандружинниц и, конечно, стали проситься на фронт. А лет-то нам было… Только девятый закончили. В райкоме комсомола говорят: «Подрастите сначала. Вот вам направление. Этот завод оборонный».

Я была секретарем комсомольской организации первого цеха. Вызывают к директору. Нужны крепкие комсомольцы — на вырубку. Пожелало пойти комсомольское бюро цеха в полном составе. Прорыв был ликвидирован.

В. А. Сачко до войны училась на третьем курсе и была среди студенток, что остались в здании института — уже, заводском, чтобы работать на победу. Вера Александровна закончила курсы мастеров и в сорок четвертом стала уже технологом цеха.

Чего вроде бы особенного — закончить курсы. Но ведь их смены длились полсуток, а порой и дольше. Где же они брали силы и время еще на учебу? А ведь они учились. На курсах медсестер — Ольга Шульман-Калинкина, Кима Батракова, на других курсах — Шура Кунгурцева и другие.

Многому из того, что вспоминалось на встрече, просто невозможно было поверить.

А. В. Глазырина: — Меня ранило 17 сентября сорок четвертого в ночную смену. Я стояла тогда на каморных станках-автоматах, их было у меня 10. И вот один из станков выстрелил. Попало в руку и ногу. Надо в госпиталь, а не на чем, ведь ночь. Вызвали директорскую машину. Привезли, а я уже без сознания от потери крови. Оперировал сам начальник госпиталя Тарасов. На завод я вернулась лишь через три месяца…

Фронт проходил по заводским цехам. И, как на фронте, были ранения и списывали из строя. Л. А. Павлова-Кравченко, как и А. В. Глазырина, носит отметку о заводском ранении. А ее сестру списали, дали группу инвалидности. Она надорвалась при переноске ящиков с патронами. Приходилось таскать по три пуда, а сама весила меньше пятидесяти килограммов.

Фронт проходил по цехам 541-го, а они рвались на фронт. Отказывали им категорично. Но были среди пришедших на встречу и заводчане, ставшие фронтовиками.

О. И. Шульман: — Знали бы, чего это стоило. Сколько я ходила в военкомат. И наконец 8 марта сорок третьего пришла мне повестка. Радостная, я — к начальнику цеха. А он по телефону в военкомат: «Ты что, всех ребят у меня позабирал, за девчат принялся. С кем я буду боеприпасы давать армии!» Я — в слезы. В общем, выплакала…

Воевала Ольга Ивановна во 2-й воздушно-десантной дивизии 18-й армии, рядом с земляками из 15-й лыжной бригады. В полевом передвижном хирургическом госпитале прошла боевой путь от Звенигорода до Закарпатья.

Им было тяжело, рабочих рук не хватало, но они помогали тем, кому было еще труднее. Начиная с сорок второго, когда прогнали захватчиков из-под Подмосковья, челябинцы помогали жителям освобожденных районов чем могли, урезая свои и без того скудные пайки, собирали одежду и посуду, выделяли станки и стройматериалы. Молодежь патронного участвовала в бескорыстной помощи Курску и Ленинграду, Сталинграду и Донбассу. Не хватало рабочих рук, но они выделяли ребят на восстановительные работы. Только из первого цеха по комсомольским путевкам уехали на восстановление около 20 девушек и парней.

Война войной, а дело молодое. Свадьбы были великой редкостью, но их справляли. В сорок четвертом образовали семью Митрофан Прокопьевич и Клавдия Андреевна Чмыховы. Он — ворошиловградец, она — челябинка. На встречу пришли вместе.

Еще громыхала война, а они, девчата с патронного, уже старались сделать город краше. Третий цех в победную весну сорок пятого высаживал тополя и акации на Алом поле. К тому времени парк, заложенный до войны, был почти весь измочален колесами автомобилей. Здесь парковались «УралЗИСы» и «студебеккеры» для оснащения челябинскими «катюшами».

Есть вполне понятная нам субъективность в их воспоминаниях. По ним, вся война — долгая, пасмурная зима, в которой и дневного света-то не было. Всё ночь и ночь с черной светомаскировочной бумагой на окнах. В глазах будто песок от недосыпания. В ушах — неумолчный до самой Победы гул станков — их выключили только 9 мая. И лишь тогда они услышали тишину, увидели солнце на голубом небе.

Как и вся страна, жили они тогда одним — выстоять и победить. И они вынесли все, что определено было им по закону военного времени. И выстояли.

Ваш вклад в Победу не забыт, девчата с патронного! Спасибо вам за ваш совсем не девичий труд!

А. МОИСЕЕВ,

журналист

Письма с фронта и на фронт

Добровольцем ушел на фронт коммунист Григорий Вульфович Мельников, ведущий инженер одного из научно-исследовательских ленинградских институтов, эвакуированных в Челябинск. Здесь он был избран Депутатом Ленинского районного Совета депутатов трудящихся, вел большую лекторскую работу. Вот некоторые выдержки из его писем, которые он посылал в свой коллектив:

1 марта 1942 года. …Мой батальон уже готов к бою. С техникой познакомились, с тактикой тоже. Практика будет на поле боя. Теперь могу от имени своего батальона вызвать вас на соревнование. Берем на себя следующие обязательства:

1. Истреблять оккупантов как можно больше.

2. Захватывать трофеи годными к использованию.

3. Освобождать народ и землю советскую.

4. Минимум тяжелых жертв.

Выполнять все приказы точно и в срок.

Жду ваших обязательств.

Июнь 1942 года. Искренне благодарен за ваше участие в быте моей семьи. Наши дела идут успешно. Могу похвастаться, что ряд командиров и бойцов ходят с немецкими револьверами, автоматами, винтовками. Имеем также минометы, много боеприпасов. Все это захвачено в боях.

В бою 6 июня в пылу схватки нужно было подавить мешающие немецкие пулеметы, подвернулся Т-34, я на него прыг — задачу танку и пехоте и вперед! Под гусеницами рвались мины, пули и осколки щелкали По броне, а танк неумолимо прокладывал путь пехоте, прикрывая ее от немцев. Таким образом, мой командный пункт из штаба переместился в танк за передний край немцев. Значительно удобней. Несмотря на болотистую местность, танк под руководством лейтенанта Авдеева выполнил задачу безукоризненно…

16 июня 1942 года. …Институт должен выпускать новое — это бесспорно. Но дайте сперва главное — в достаточном количестве уже имеющиеся образцы. Это сейчас основное. Новое нужно, в этом прогресс, но дайте прежде всего то, что нужно сию минуту фронту…

21 сентября 1942 года. Почти год, как я, оставив вас, поехал на фронт расплачиваться с непрошеными гостями; пять месяцев, как лицом к лицу с врагами. На мое счастье выпала доля — за все эти пять месяцев ни разу не отступить, не отдать ни одного шага родной земли. Это не значит, что все наши действия были удачными. В первых боях мы обстреливались, учились, узнавали врага — это нам далось ценой крови. Но — «за одного битого десять небитых дают». После первых боев мы стали опытнее и вели бой уже не числом и стремлением прорваться «вперед», а ползком и открыто, внезапно и стремительно.

Что мы увидели, как только очистили от немцев один важный рубеж? На высоте, где эсэсовцы закрепились с прошлой осени и упорно держали ее, мы нашли наших товарищей, павших смертью героев еще зимой, неубранными. Более того, фашистские звери заминировали трупы красноармейцев, и когда санитары убирали их, то были случаи подрыва.

При удачном внезапном, стремительном ударе немцы бегут, как зайцы, бросая раненых, оружие, документы. К нам в плен попадали немцы в бою, в разведке и переходили сами. В разной степени пленные признают и в письмах убитых сказано об этом, что, несмотря на успехи на отдельных фронтах, положение немцев жуткое. Они уже прямо заявляют, что Гитлеру и Геббельсу солдаты и население не верят, но боятся об этом говорить вслух. Наше упорство, партизаны окончательно сводят их с ума.

Владимир Федорович Колсанов начал свой трудовой путь на Челябинском заводе им. Д. Колющенко. Был секретарем заводского комитета ВЛКСМ, затем секретарем Кировского райкома ВЛКСМ. Добровольцем ушел на фронт в составе 96-й танковой бригады им. Челябинского комсомола. Вот выдержки из его писем жене, секретарю Челябинского обкома комсомола:

Здравствуй, милая Зоенька!

…По рассказам приехавших новых ребят видно, что в Челябинске многое изменилось. От всего сердца радостно за челябинцев, что они хорошо работают, как настоящие герои тыла. Я часто вспоминаю свой цех и знаю, как по-ударному трудятся мои друзья.

Сейчас мы готовимся к нанесению сокрушительного удара по фашистским псам. Жду, скорей бы в бой.

…Я счастлив, что защищаю Родину в родной Челябинской комсомольской бригаде, первой по Союзу. За мои небольшие успехи в боях правительство наградило меня медалью «За отвагу». Командирование присвоило мне звание лейтенанта. За короткое время так быстро вырос. И всем лучшим во мне я обязан Ленинскому комсомолу. Он меня воспитал, он меня вырастил…

Вместе с Володей Колсановым в этой же бригаде была санинструктором наша землячка Клара Коваль. 17 февраля 1943 года в своем письме секретарю обкома ВЛКСМ она сообщила о трагической гибели политрука В. Колсанова:

Вам, секретарю обкома комсомола, я хочу рассказать все. Наши ребята действовали отлично, смело, заняли Тим, Курск, Старый Оскол. 13 тыс. немцев попали в кольцо. И вот наша бригада, освободив за одну ночь три населенных пункта, врезалась в самую гущу мечущихся эсэсовцев.

Шел бой за каждый дом. Дрались за каждый бугорок, за каждый клочок нашей земли. У наших солдат кончились патроны, не было гранат, но дрались они как львы. Володя, как всегда, был впереди. Первая пуля попала в грудь. Он залег, но через минуту пополз снова. Вторая пуля попала ему в висок. Он лежал на снегу нашей родной русской земли, лицо его было так спокойно. Он погиб за счастье и радость своего народа, за славу челябинского комсомола. Сегодня он был похоронен в братской могиле у деревни Пузачи Курской области. Почтим его память.

Как тяжело терять такого хорошего человека, как Володя. Он был любимцем всего батальона. Был представлен к награде, его ждал орден Красной Звезды. Его уже аттестовали на капитана. Это все говорит о его боевой работе. Да, он не мог плохо воевать. Ведь он — воспитанник уральского комсомола…

3 марта 1943 года

Дорогие товарищи уральцы!

…Много радостей приносит бойцу весть от семьи, письмо из дома, от родных, от знакомых, от друга, от девушки, от любимой. Будь то письмо девушки из незнакомого и дальнего города или сердечная записка жены, боец одинаково прочтет их с волнением, поделится радостью с товарищем. Заведет с незнакомой душевную переписку, будет в этих простых письмах передавать свои переживания, радости, удачи.

Приятно и радостно получить подарок, пусть он будет небольшим, скромным, но мы, бойцы, знаем, что в посылку вложены материнская любовь, теплота и забота о воинах Красной Армии. Так было и в этот раз. Наша часть после шестидневных напряженных боев совершила ночной марш и расположилась на отдых в сосновом лесу. Утром мы сделали шалаши, развели костры, обсушились, пополнили боеприпасы, отдохнули, а вечером нас ждала новая радость: мы от вас, трудящихся Челябинской области, получили подарки. Вот они — прямоугольные, квадратные, аккуратно сколоченные ящики, с короткими подписями. В посылках простые, сердечные письма. Вот письмо Горыниной Екатерины Степановны из Кусы: «Дорогой боец! Посылаю вам свой подарок и прошу, если у вас будет время и будет возможность, то дайте ответ, кому попал мой небольшой подарок с уральским табаком. Прошу, напишите письмо по адресу: Челябинская область. Кусинская пожарная команда. Кате Горыниной. Затем до свидания. Желаю боевых успехов в победе и разгроме немецко-фашистских захватчиков. Если будет возможность, ответьте. С приветом! Катя».

Отвечаем тебе, дорогая Катя, твоя посылка вручена старшине подразделения В. С. Скороходову. Твоим приятным уральским табаком угощались бойцы, и мы желали бы, чтобы теплые струйки дыма долетели до Вас, до Вашей хаты.

На часть писем бойцы ответили, но пусть товарищи, пославшие нам подарки, не обидятся, если не все получат ответы, Ибо перерывы и привалы между боями коротки. Да и они в большинстве заняты в маршах, в переходах. А короткий отдых между боями мы заполняем напряженной учебой, совершенствуем боевую выучку.. Пусть это коллективное письмо будет выражением нашей благодарности за заботу о нас, бойцах и командирах Красной Армии.

Мы знаем, что вы своим напряженным трудом неустанно укрепляете Красную Армию. Дыхание ваших домен, мартенов, шахт ощущаем и слышим здесь, на передовых позициях; в свисте мин, в грохоте артиллерийских орудий, в взрывах гранат, в полетах наших ястребков — звон уральской меди, свинца, стали. Это наш совместный удар по врагу — тружеников Урала и воинов Красной Армии. Спасибо за творческую работу инженеров и техников, изобретателей и новаторов производства! Это благодаря им буквально на наших глазах повышается техническая оснащенность Красной Армии. К нам поступают новые виды вооружения. Качество такое, какого у немцев нет. А что касается боеприпасов, то в них теперь недостатка мы не видим. Благодаря вашим усилиям фрицы всегда в достатке получают ваши «гостинцы». Взять последние бои, которые мы вели за высотку. Здесь так славно поработали минометчики, артиллеристы, что вместе с вражьими черепами взлетали в воздух немецкие блиндажи и дзоты. Кипел и таял снег, высотка стала бурой. Немало гитлеровцев нашли здесь свой бесславный конец…

Письмо написано в лесу, у фронтового костра. От имени бойцов и командиров подразделения его подписали:

Лейтенант Рыженко,

старший лейтенант Татаринов,

старший лейтенант Ловков

и еще девять подписей.

Секретарю Челябинского обкома ВЛКСМ

24 марта 1943 года

Мне вручен подарок от комсомольцев часового завода им. Кирова — часы. От всего сердца благодарю за этот замечательный подарок. Я очень жалею, что мне не удалось лично поблагодарить Вас. Обещаю Вам, что еще сильнее, еще крепче буду бить врага. Вот только выздоровлю и — снова в бой. А в бою я еще посчитаюсь с гадами. Я им отплачу и за смерть моих товарищей, и за свою рану, и за все, все! Желаю новых успехов на трудовом фронте, новых побед. Фронтовики восхищаются славными подвигами комсомольцев тыла, которые, как и мы, в бою с врагом, стремятся тоже не отставать.

До свидания. Еще раз спасибо за подарок!

С комсомольским приветом

Герой Советского Союза Х. Мельдзихов

«ЖЕЛЕЗО НАЗОВУТ ОНИ УРАЛОМ…»

В Трептов-парке в Берлине стоит всемирно известный монумент Воина-освободителя со спасенным ребенком на руках, его победоносный меч опущен на фашистскую свастику. Этот монумент прославляет героический подвиг советского воина, с честью выполнившего свой-долг, свою благородную миссию.

Победоносный чудо-меч Воина-освободителя — кто его выковал, кто вложил его в могучую руку советского солдата?

Это сделали герои тыла — те, кто денно и нощно стоял у гудящих домен и мартеновских печей, кто сутками не выходил из цехов, вооружал, кормил и поил нашу армию, вдохновлял ее на ратные подвиги.

А позднее подвиг героев тыла Великой Отечественной войны 1941—1945 гг. был увековечен в мемориальном ансамбле — памятнике, установленном в Магнитогорске. Скульптурная композиция, в которой рабочий передает воину победоносный меч, выкованный из уральской стали, олицетворяет то неразрывное единство тыла и фронта, которое и обеспечило победу советского народа в Великой Отечественной войне.

В гитлеровском плане Барбаросса, плане нападения на СССР, было учтено расположение металлургических предприятий в нашей стране, в частности, то, что основные мощности, производящие качественный металл, находились в западных районах страны. Именно эти области в числе первых подверглись нападению фашистов ранним утром 22 июня 1941 года. Расчет гитлеровцев был таков: внезапным нападением лишить страну основных баз производства военного металла, оставить советские Вооруженные Силы без брони, без снарядного металла.

В первые месяцы войны многим на Западе казалось, что они близки к цели. Но не учли гитлеровские стратеги того, что советский народ умеет совершать чудо. Умеет собраться в единый кулак и сделать «невозможное возможным».

Буквально в считанные дни металлургические предприятия области сумели перейти с производства «мирного» металла на выпуск легированных марок стали. Ровно через месяц после начала войны прославленные металлурги сталевар Д. П. Жуков и мастер Е. С. Сазонов выпустили первую плавку броневой стали на реконструированной третьей мартеновской печи Магнитогорского комбината, а в октябре магнитогорцы стали варить сложнейшую высококачественную сталь в огромных 370-тонных мартеновских печах. Это было сенсацией для всех металлургов мира. Ни наука, ни практика металлургической промышленности того времени не знали такого. Считалось, что сталь таких марок можно получить только в небольших печах, применяя при этом весьма сложный, так называемый дуплекс-процесс. Это было первое, но не последнее «чудо» военных лет.

Одновременно с освоением выплавки броневой стали на комбинате готовились к организации производства броневого листа. По указанию Государственного Комитета Обороны с Мариупольского завода им. Ильича в Магнитогорск эвакуировался самый мощный толстолистовой броневой прокатный стан. Обсуждались различные проекты: где разместить, как ускорить его монтаж. В рабочем коллективе родилась смелая и дерзновенная идея — катать броневой лист прямо на блюминге. Блюминг — мощный прокатный агрегат, единственным назначением которого считалось обжатие стальных слитков, превращение их в блюмсы, в заготовку квадратного сечения. 28 июля сорок первого на нем был прокатан броневой лист. Такое тоже было впервые в практике мировой металлургии. Но именно это сыграло огромную роль в снабжении Красной Армии боевой техникой.

Советский патриотизм, техническая зрелость кадров и большевистское упорство в достижении цели позволили магнитогорцам сделать то, что казалось недостижимым. Танкостроительные заводы получили магнитогорскую броню на полтора месяца раньше срока, установленного ГКО. День ото дня нарастало производство металла для фронта. Только ММК к концу 1941 года увеличил его выпуск в сравнении с 1940-м на 24,2 процента.

Не отставали и златоустовские металлурги. Их завод полностью переключили на производство качественного металла. За все предвоенные годы своего существования Златоустовский металлургический выпустил около 10 сортов стали. А в суровое военное время только за первый год войны освоили выплавку 163 новых марок стали, из них 67 в мартенах и 96 — в электропечах. Всего на заводе в годы войны выплавлялось около 300 легированных и углеродистых марок стали.

В конце 1941 года в область стало прибывать оборудование металлургических предприятий, эвакуированных из прифронтовой полосы. Его большая часть использовалась действующими металлургическими заводами, на основе другой — строились новые производственные мощности металлургии. Так, на строительную площадку Челябинского металлургического завода прибыло оборудование заводов «Электростали», Липецкого, Ворошиловградского и Сталинградского «Красный Октябрь». На территории Магнитогорского комбината разместилось оборудование 38 эвакуированных заводов.

Но с развитием военных действий потребность в металле возрастала. Теперь каждый оборонный завод в зависимости от рода выпускаемого оружия требовал соответствующие профили проката и строго определенное качество стали. Возникла необходимость принимать экстренные меры. В ноябре 1941 года было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о развитии черной металлургии на Урале и в Сибири. В нем утверждался план строительства и ввода в строй новых мощностей доменного и сталелитейного производства. Строительство металлургических заводов по важности и значимости приравнивалось к объектам оборонного значения. Объектами особой значимости считались Челябинский и Чебаркульский металлургические заводы, доменная печь № 5, коксовая батарея и две мартеновские печи на ММК, Челябинский трубопрокатный завод, доменная печь на Саткинском металлургическом и многие другие объекты.

Строить их приходилось в трудных условиях. Стояла суровая зима, не хватало строительных материалов, людских ресурсов. Но объекты вводились в невиданно короткие сроки. За семь месяцев было завершено строительство крупнейшей для того времени пятой доменной печи на ММК. Первые цехи Челябинского металлургического были заложены в марте 1942 года — 19 апреля сорок третьего завод уже выдал первую сталь для фронта. За два с половиной месяца был сооружен металлургический завод в Чебаркуле. 20 октября 1942 года произвели первую продукцию челябинские трубопрокатчики.

На всех металлургических предприятиях области кипела напряженная работа по увеличению выпуска металла. Успешно работали для нужд войны коллективы Ашинского, Саткинского, Уфалейского металлургических заводов. Челябинский ферросплавный, ставший в годы войны почти единственным поставщиком ферросплавов, наращивал производственную мощность, в основном, за счет совершенствования технологии и реконструкции электропечей. Коллективы Саткинского завода «Магнезит», Карабашского медеплавильного, Кыштымского медеэлектролитного, Уфалейского никелевого, Челябинского цинкового заводов вносили свой достойный вклад в великую победу. С их помощью Челябинская область стала «металлической опорой фронта».

За годы войны металлурги области дали стране 11,5 млн тонн чугуна, 13,3 млн тонн стали, 9,5 млн тонн проката, что составило по стали 36,5, по прокату — 35,6, по чугуну — 35,5 процента от общесоюзного производства. Более чем одну треть!

Свыше 50 тысяч советских танков, выпущенных в годы войны, были одеты в магнитогорскую броню.

Да, поистине по праву величественный монумент «Тыл и фронт», сооруженный к 30-летию Великой Победы, был поставлен на нашей южноуральской земле, на берегу реки Урал в Магнитке.

* * *

С первых дней войны поставка угля для промышленности области из других районов страны резко сократилась. Временная потеря Донбасса и Подмосковного бассейна лишила страну основной топливной базы. Вся тяжесть снабжения электростанций и заводов топливом легла на плечи шахтеров Челябинского бассейна. На всех угольных шахтах были введены обязательные сверхурочные работы, отменены отпуска. Шахтеры стали работать по две смены в сутки. Горный надзор перешел на казарменное положение. Инженерно-технические работники, служащие контор и трестов день или два в неделю работали непосредственно в забое. В шахты пришли выпускники ремесленных училищ и школ ФЗО, женщины-домохозяйки. Военная обстановка требовала резкого увеличения угледобычи.

В декабре 1941 года СНК СССР принял постановление о развитии добычи угля в восточных районах страны. Во всех угольных бассейнах предлагалось повысить среднесуточную добычу на 22 процента в первом квартале 1942 года и еще на 25 процентов — во втором. Но положение было критическим. В феврале 1942 года добыча угля в стране составила 32 процента к июню 1941-го. Не лучше обстояло дело и в Челябинском угольном бассейне. Здесь создали пять угольных трестов и два треста шахтного строительства.

Южноуральские шахтеры, мобилизуя все свои силы и возможности, к концу 1942 года заметно увеличили добычу угля. Было построено 11 новых шахт. Уже в первые четыре месяца 1943 года добыча угля на предприятиях комбината «Челябуголь» по сравнению с тем же периодом 1942-го возросла более чем в полтора раза, а по тресту «Коркинуголь» — почти в два раза. Угледобыча на Южном Урале продолжала расти и в последующие годы. Всего за время войны в результате героического труда шахтеров и шахтостроителей в области было построено 28 шахт, четыре разреза, общей мощностью около 5 млн тонн угля в год. Комбинат «Челябуголь» увеличил добычу угля более чем вдвое, в том числе трест «Коркинуголь» — почти в четыре раза за счет развития открытых горных работ. Значительно возросла среднесуточная добыча угля по комбинату в целом. Доля Челябинского бассейна в общеуральской добыче «черного золота» составила 45 процентов.

Шахтеры области успешно справились с трудной задачей военного времени. Они бесперебойно и в нужном количестве обеспечивали промышленность, транспорт, электростанции топливом. Как писала «Правда», «уголь — основа всех отраслей производства. Без угля нет электроэнергии, нет металла. Без угля не может работать химическая промышленность. Уголь нужен транспорту всей нашей военной индустрии».

Сразу же, как началась война, в области резко обозначился дефицит электроэнергии. Еще в мирное время добыча и производство ее отставало от нужд и потребностей народного хозяйства. Когда же в экономику области влилось дополнительно более 200 эвакуированных предприятий, возрос объем производства военной продукции, вопрос об энергетических ресурсах стал одним из главных. Уже в июле 1941 года было принято постановление обкома ВКП(б) и облисполкома об экономии и режиме потребления электроэнергии. В нем говорилось, что необходимо принять все меры к экономному расходованию электроэнергии. Постановление требовало свести до минимума расход ее на нужды коммунальных предприятий, учреждений и населения. Хлебозаводы, котельные бань, больниц, жилых домов — все строго ограничивались в потреблении. И все же положение оставалось трудным. В конце 1942 года потребность промышленности в электроэнергии возросла на 58 процентов по сравнению с 1941-м. В апреле сорок второго в докладе на областном партийном активе отмечалось, что электроснабжение промышленности отстает от нарастающих потребностей, что надо «экономить во всем, установить контроль за каждой лампочкой, за каждым электроаппаратом». На всех электростанциях вводился удлиненный рабочий день, часто — так называемое «казарменное положение», когда рабочие по нескольку дней не покидали производство. Но это не решило проблемы.

В ноябре 1941 года началось ускоренное строительство Челябинской ТЭЦ. Эта стройка приравнивалась к военным объектам. В январе 1942 года вошел в строй действующих первый агрегат мощностью в 25 тыс. киловатт, затем — следующий агрегат такой же мощностью. Однако и это не решило проблемы до конца. Тогда в августе 1942 года ГКО принял специальное постановление — форсировать строительство Челябинской ТЭЦ. На стройку было направлено дополнительно 5,5 тыс. рабочих, передано 400 лошадей, 100 новых грузовых автомобилей, 40 тыс. кубометров лесоматериалов.

С одной из электростанций московской электросистемы был снят и установлен на Челябинской ТЭЦ единственный в стране турбогенератор мощностью в 100 тыс. киловатт. Станция возводилась как оборонный рубеж. И по мере ввода в действие ее агрегатов улучшалось обеспечение электроэнергией предприятий области. Самоотверженный труд энергетиков увенчался успехом. Уже в 1945 году выработка электроэнергии в области выросла в сравнении с 1940-м в 2,5 раза.

* * *

Большинство грузов на запад проходило по нашей Южно-Уральской железной дороге. Поэтому на ней сразу же возник «караванный способ движения поездов». Со станции поезда отправлялись друг за другом, на расстоянии видимости сигналов и хвоста ушедшего состава — 200—250 метров. Это позволяло на отрезке 100—200 километров размещать 70—80 поездов. Трудно представить, какая требовалась четкая организация, чтобы составы шли без аварий и точно в срок прибывали к пункту назначения. При таком уплотненном графике поезда проходили до 800 километров в сутки. Но вскоре навстречу воинским эшелонам пошли поезда с эвакуированным оборудованием и людьми. Положение значительно осложнилось. На дороге сложилась фактически кризисная ситуация. Дело в том, что Южно-Уральская дорога вступила в войну в трудном положении. На ней не были завершены многие работы по реконструкции и строительству новых железнодорожных путей. Недостаточной была пропускная способность выходов с Южного Урала в центр, на Северный Урал, в Сибирь и особенно в Среднюю Азию и Поволжье. Многие железнодорожные станции, локомотивные депо не соответствовали бурно возросшему объему перевозок.

Положение на дороге осложнялось с первых дней войны еще и потому, что более 10 тыс. квалифицированных железнодорожников было призвано в армию. Зимой 1941—1942 годов только в трех депо — Златоуста, Челябинска, Кургана — не хватало 198 машинистов, 173 помощника машиниста и 310 кочегаров. Их место заняли преимущественно женщины. До войны на Южно-Уральской магистрали работало 6766 женщин, а в начале сорок второго — 13990, из них — 5960 — на ведущих профессиях.

В те годы успешно владели профессиями паровоза И. И. Терехина, Р. И. Лепешкова и многие другие. Их локомотивы всегда были в отличном состоянии, работали без межпоездного ремонта, водили тяжеловесные поезда. В труднейших условиях под огнем противника в конце 1941 года из прифронтовой полосы железнодорожники вывезли около 1,5 млн вагонов, или 30 тыс. поездов с оборудованием, материалами и людьми. Многие из них проследовали по Южно-Уральской железной дороге. Грузы с Запада продвигались в большинстве случаев неорганизованно. По дороге некоторые составы попадали под бомбежку. Они рассортировывались, на станциях скоплялось большое количество вагонов. В октябре сорок первого только в районе Челябинска скопилось 6,6 тыс. вагонов с грузом и 21,7 тыс. вагонов были на подходе.

Трудились железнодорожники в труднейших условиях. Строгость и требовательность предельно высокие. Приходилось постоянно выискивать резервы пропускной способности дороги. Это в те годы по инициативе машинистов П. А. Агафонова из Челябинска, М. И. Куприянова из Златоуста, Захарова из Троицка были созданы фронтовые колонны паровозов. Они совершали скоростные рейсы, делая в сутки по 450—500 километров. На дороге организовали 22 паровозные колонны. Машинисты их провели более 9 тыс. тяжеловесных поездов, в которых дополнительно перевезли около 7 млн тонн грузов.

Но чтобы вывести дорогу из столь затруднительного положения, одной творческой инициативы было мало. Требовалось расширить подъездные пути, провести реконструкцию ряда локомотивных депо, капитальный и средний ремонт путевого хозяйства. В 1942 году ГКО принял постановление о ликвидации узких мест на Южно-Уральской железной дороге. В соответствии с ним скоростным методом был построен 40-километровый южный объезд Челябинского узла, сооружены новые грузовые станции Камышная, Металлургическая, Восьмой километр. В конце 1942 года закончилось строительство новой железнодорожной магистрали Карталы — Акмолинск, которая давала выход карагандинскому углю на Южный Урал.

С помощью промышленных предприятий — шефов дороги была расширена ремонтная база, это позволило железнодорожникам своими силами ремонтировать весь подвижной состав и оборудование. К концу сорок второго года удалось несколько ослабить обстановку на Южно-Уральской железной дороге. И уже в первом полугодии сорок третьего самая крупная дорога Урала — Южно-Уральская — значительно увеличила объем перевозок, завоевала первое место во Всесоюзном социалистическом соревновании и получила Красное знамя ВЦСПС и Наркомата путей сообщения.

Труд железнодорожников во время войны был поистине героическим. Не считаясь с огромными трудностями и лишениями, день и ночь, в холод и в жару несли они свою фронтовую вахту. Их труд трудно чем-то измерить и с чем-то сравнить. Было немало случаев, когда приходилось рисковать жизнью, чтобы не задерживать продвижение военных грузов.

И так было всюду, во всех отраслях народного хозяйства нашей страны. Наш край самоотверженно работал на оборону. Наш край по-солдатски приближал Победу.

Как верно и образно сказал о трудовом подвиге своих земляков поэт:

В пороховой окутываясь запах,

Идет на запад наших танков вал.

И сам Урал подвинулся на запад,

Продвинул пушки к западу Урал.

Пройдут года — над веком небывалым

Потомки совершат свой поздний суд.

Железо назовут они Уралом,

Победу назовут они Уралом

И мужество Уралом назовут

М. Львов

ОТСЮДА — НА ФРОНТ!

ВОЕННАЯ ПРОДУКЦИЯ НА ПОТОКЕ

ОНИ ЗАМЕНИЛИ УШЕДШИХ НА ФРОНТ

ОТПРАВЛЯЕТСЯ ПОСЫЛКА

СТАЛЬНАЯ ОПОРА ФРОНТА

Что значит перевести налаженное производство обычного «торгового» металла на выпуск качественного металла для танков, авиации и т. д.? Это значит, что надо коренным образом перестроить всю прежнюю технологию, приспособить мартены к выплавке таких сталей, которые в них никогда не варились; создать совершенно новую технологию разлива металла, ввести совсем иной режим проката; создать новые приспособления, внедрить новые методы производства.

П. И. КОРОБОВ,

заместитель наркома черной металлургии СССР[9]

Броневой лист прокатан

Первая военная задача завода сводилась к следующему: в кратчайший срок смонтировать эвакуированный с юга броневой стан и начать катать броню. Весь технический персонал был мобилизован. Возник ряд проектов, где установить стан. Оказывалось, всюду стан будет мешать нормальному производству.

В моем кабинете разгорелся горячий спор, на каком варианте остановиться. В разгар дискуссии появляется озабоченный заместитель главного механика Николай Андреевич Рыженко. Он, один из наших старых кадровиков, знает каждый угол завода, каждый кран и стан. Рыженко всегда там, где больше всего нужен. Он находил самые неожиданные выходы из трудных положений.

— А ваше мнение каково, где мы поставим стан? — спрашиваю я его. Он будто собирается с духом и говорит:

— Где бы мы ни поставили его, он будет не на месте… А затем на монтаж стана уйдет слишком много времени, а его у нас нет. Вы слышали сводку?

Этого я от Рыженко не ожидал. Не думал я, что он впадет в панику, мне хотелось его оборвать, даже накричать на него. Но на какой-то миг я сдержал накипевшую во мне ярость, и хорошо сделал.

Рыженко продолжал излагать свои мысли:

— Я уверен, что мы можем гораздо скорее и в большем количестве получать броневой лист.

— Каким образом? — почти кричу я.

— Будем броневой лист катать на блюминге.

…Настал день, когда предстояло на практике мощным валкам блюминга проверить все теоретические расчеты. Решено было первые испытания провести не с броневой, а с более мягкой сталью…

Наступил час испытаний. У перил поста управления блюмингом собрались почти все, кто так или иначе причастен к этому делу. Рыженко в последний раз проверяет механизмы. Команда отдана. Кран поднял раскаленную болванку и перенес ее на рольганг. Старший оператор блюминга Василий Спиридонов взялся за рукоятки контроллеров. Вот уже болванку захватили валки. Слиток идет вперед-назад, вниз в зал, где установлены моторы. Через несколько минут докладывает: «Авария — мотор…»

Двадцать восемь часов ремонтировали мотор. За это время многое передумано. Поломка мотора — плохое предзнаменование. Не отступить ли? Рискуем ведь блюмингом! Но нет! Как только мотор был отремонтирован и вся электрическая часть проверена, мы снова собрались на мостике.

На этот раз решили провести эксперимент до конца. В нагревательные колодцы погружены два слитка мягкой стали и несколько слитков брони.

Слитки легкой стали прошли отлично, приспособление Рыженко работало безотказно. На стеллаже лежал первый в мире стальной лист, прокатанный на блюминге. Вновь команда. Теперь слиток броневой стали идет к валкам. Оператор работает тонко, осторожно. Первый пропуск через валки, миллиметр обжатия. Второй, третий… Двадцатый, тридцатый, сороковой. Последние проходы, лист убран с блюминга.

Затем пошел второй слиток и третий. Блюминг выдержал. Мощности хватило.

Г. И. НОСОВ,

директор Магнитогорского металлургического комбината

Из докладной записки секретаря Челябинского обкома ВКП(б) по черной металлургии членам бюро обкома

20 декабря 1941 года

О восстановлении металлургических заводов, эвакуированных в Челябинскую область

На основании постановлений Государственного Комитета Обороны и приказов Наркомчермета на предприятия системы НКЧМ Челябинской области по состоянию на 20 декабря 1941 года направлено 54 эвакуированных предприятия, из них:

1. Полностью восстановлены и работают 6 предприятий

2. Частично пущены и находятся в стадии монтажа 7 »

3. Прибыли и используются в действующих предприятиях, восстановлению как самостоятельные предприятия не подлежат 17 »

4. Прибывающие предприятия, включенные для восстановления в строительную программу 1942 года на основании постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) о развитии черной металлургии на Урале и Сибири в 1942 году 11 »

5. Предприятия, не прибывшие на заводы 13 »

По Магнитогорскому металлургическому комбинату

На Магнитогорский металлургический комбинат в соответствии с решениями ГКО и приказами Наркомчермета направлено 38 эвакуированных предприятий Наркомчермета, из которых 34 размещаются на территории Магнитогорского металлургического комбината, а остальные четыре завода размещены в черте города как самостоятельные предприятия…

* * *

Хотя со времени строительства Магнитогорского броневого стана прошло уже более сорока лет, эта стройка стоит перед моими глазами, как будто все было вчера. Об уральской броне писали, но, на мой взгляд, в действительности, в настоящей жизни все было намного сложнее и человечнее, чем написано. Даже не в сложности дело. Правильно было бы сказать — оно в обстановке тех дней, в самом начале борьбы, в истинном характере наших советских людей, в их личной ответственности за судьбу советской Родины в тот грозный час.

В. Э. ДЫМШИЦ,

управляющий трестом «Магнитострой»[10]

Из обращения первой женщины-сталевара Магнитогорского металлургического комбината М. Зикеевой ко всем женщинам Магнитогорска

25 июня 1941 года

Пусть наши мужья и братья спокойно идут на фронт, уверенно и беспощадно громят врага. На их место к машинам, станкам и агрегатам встанем мы, советские женщины, и будем работать так, как потребует от нас партия, правительство.

Я снова встаю на вахту к мартеновской печи. Пусть сталь, которую я буду варить, могучей лавиной обрушится на голову зарвавшихся фашистских разбойников. Я призываю всех женщин Магнитогорска идти на производство, заменить наших мужей и товарищей, идущих в ряды доблестной Красной Армии.

* * *

Вахта у мартеновской печи — это ответственный трудовой фронт. Как на линии огня, так и у мартеновской печи должна быть самоотверженность, высокая дисциплина, четкость работы. Мне дали поручение сварить ответственную качественную марку стали. Мне дали на это одиннадцать часов, но я сказал товарищам на сменно-встречном совещании, что плавку сварю на 30 минут раньше. Сваренный металл вышел отличного качества.

Г. И. БОБРОВ,

сталевар Магнитогорского металлургического комбината

Приказ директора Магнитогорского ордена Ленина металлургического комбината

23 октября 1943 года

Отмечая стахановский труд молодых металлургов в выполнении комбинатом заданий Государственного Комитета Обороны в честь 25-й годовщины Ленинского комсомола, лучшим молодым стахановцам и руководителям комсомольско-молодежных бригад, смен объявить благодарность с занесение в трудовую книжку и премировать:

отрезами на шерстяные костюмы — 16 чел,

отрезами на полушерстяные костюмы — 20 чел,

теплым костюмом (ватные брюки, фуфайка) — 35 чел,

брюками шерстяными — 14 чел,

валенками — 49 чел,

брюками полушерстяными — 19 чел,

платьем шелковым — 30 чел

Из специального выпуска газеты «Магнитогорский металл»[11]

Октябрь 1943 года

…Трудящиеся ордена Ленина Магнитогорского металлургического комбината вместе со всем народом нашей страны участвуют в разгроме ненавистного врага. Много сделали металлурги Магнитки — арсенала советского оружия — для победы над немецко-фашистскими захватчиками. В кратчайший период наш многотысячный коллектив сумел коренным образом изменить лицо завода, перестроить его на военный лад. В установленные правительством сроки наш комбинат, один из первых в стране, освоил выплавку легированных сталей для оборонной промышленности. Прокатчики Магнитки в годы войны, впервые в практике отечественной и мировой металлургии, научившиеся катать листы и слябы на блюминге, выпускают много сложных профилей, несвойственных нашим сортовым станам. Освоение фасонных профилей ускорило выпуск танков на танкостроительных заводах, упростило изготовление деталей для танков. Эвакуированные с юга и восстановленные на Магнитке два листовых стана выдали фронту на новом месте брони для более чем 10 тыс. тяжелых танков. Основные цехи комбината пополнили свои мощности за счет новых объектов.

Все эти достижения в области изменения технологии производства, высокая сознательность всего коллектива позволили нам выполнять и перевыполнять все государственные задания по количеству, качеству и сортаменту…

Лучшие люди нашего завода, не зная устали, трудятся для фронта, для Красной Армии. Передовые сталевары и мастера тт. Бобров, Сухинин, Зинуров, Гребенников, знатные доменщики тт. Беликов, Шатилин, Горностаев, отличники сортопрокатного цеха тт. Гуров, Кривошейцев, Тимошенко и многие, многие другие пользуются славой в коллективе…

* * *

Когда хотят коротко сказать о роли Магнитогорского металлургического комбината в победе над гитлеровской Германией, то просто фиксируют: каждый третий снаряд и броня каждого второго танка сделаны из магнитогорской стали. Вот и все. Так что командиры орудия, подавая команду «заряжай!», могли через два выстрела на третий отдавать приказ: «Магнитогорским — заряжай!», «Магнитогорским — огонь!..»

Н. С. ПАТОЛИЧЕВ,

секретарь Челябинского обкома партии

Трудармейцы

Заговорившая память

Алексей Толстой в августе сорок второго года писал в «Правде», что «весь наш тыл живет, равняясь по нравственной высоте Красной Армии: борется за металл, за уголь, за хлеб, за хлопок, за картошку, за производство оружия и военных машин с таким упорством, самопожертвованием, с отдачей всего себя, как это делает Красная Армия. Тыловой труд — будничный, незаметный, в нем не кровь льется, но пот, в нем не наносят жгучих или смертельных ран, но не меньше нужно величие души, чтобы день за днем, ночь за ночью, преодолевая усталость, отдавая все силы, вооружать и снабжать Красную Армию, верить в нее священной, всенародной верой, что победит и отомстит она покорителям Родины нашей».

В том, что сказал Алексей Толстой, что повторили тысячи авторов следом за ним, нет неправды. Тыл действительно помогал фронту всеми силами, делился последним, действительно жил предстоящей победой, приближал ее, действительно не жалел себя. И мы, послевоенные, искренне верили, что был только энтузиазм, что все до единого в тылу работали до изнеможения по доброй воле, по зову души, без всякого насилия. Правда, в узком кругу случайно узнавали, что все было не совсем так, как нам рассказывали приходившие в школу ветераны, что в книгах пишут правду, но неполную. Что о многих значительных фактах просто не принято писать и говорить.

Время перестройки оживило память тех, кто больше молчал. Мы вслух заговорили о том, что многие годы не могли прочитать в газетах. А потом одно издание за другим стали выдавать шоковую информацию о минувшем. Взглянув по-иному на известные события, мы вдруг стали отчетливо осознавать, что наряду с героическим в нашей истории немало трагического. Возникло много вопросов, ответы на которые не даны и по сей день. Почему в городе, окруженном лесами, солдатки замерзали от холода? Почему на дрова шли надворные постройки? Почему у рубленых изб спиливали на дрова углы? Почему в деревне пухли с голода дети и смертей было не меньше, чем на фронте?

Через много лет после войны моя мать накануне праздника Победы начала пересчитывать соседей — кто погиб на фронте, кто умер от голода, кого задавило на заводе. И количество погибших там и умерших здесь, на нашей улице, оказалось не в пользу тыла. Почему?

И, наконец, главный вопрос, который встал неожиданно именно в последние годы: почему мы в войне потеряли почти в три раза больше людей, чем воюющая с нами Германия?

Вопросы. Вопросы. Разом на них не ответить. Видимо, необходим коллективный разум, свидетельства очевидцев, особенно тех, кто многие годы молчал. Видимо, необходимо по-новому, с позиций нашего времени, осмыслить прошлое страны.

Каждую субботу в редакции челябинской областной газеты члены общественного совета проводят прием граждан. Пришлось вести его и мне. В одно из первых дежурств в совет пришел немолодой уже человек и рассказал о судьбе своего отца, который не был арестован — сам явился в военкомат по повестке, не был судим, но всю войну провел за колючей проволокой, а потом умер на поселении.

— А кем был ваш отец до войны?

— Работал учителем в школе, учил детишек математике и немецкому языку, пока его не мобилизовали в трудармию…

— В стройбат? — спросил я.

— Нет, в трудармию. Это не совсем одно и то же. Это стройбат, но за колючей проволокой. Трудармеец был приравнен к заключенному. Это почище любого стройбата. Вы знаете, миллионы людей были направлены в трудармию. В Челябинске трудармейцы вместе с военными строителями в годы войны построили металлургический комбинат, многие предприятия в Металлургическом районе, строили они и жилье. Много их там погибло…

Посетитель долго говорил. Он рассказал немало подробностей из собственной жизни: как голодал, пока учился воровать на базаре, как тайно ходил к лагерю, где жил его отец. Я записывал его воспоминания, а когда речь зашла о фамилии, он категорически отказался ее назвать, видимо, в нем не прошел тот страх, в котором жила его семья, его многие близкие в течение не одного десятилетия.

Заинтересоваться всерьез трудармией меня побудила встреча в, созданном в Челябинске обществе «Мемориал» с Карлом Людвиговичем Вехтером. Его предки, переехавшие в Россию из далекой Германии еще в позапрошлом веке, были истинными хлебопашцами. Выращивать хлеб готовился и он сам, но в начале тридцатых годов крепкое хозяйство деда, где батраками и не пахло, потому что все делалось руками детей и внуков, было признано кулацким. Всю семью из Запорожской области выселили на Урал, в сельскую местность. Здесь она снова обустроилась: почти на голом месте появился дом, сарай, купили корову. Но пожить не пришлось. Снова «раскулачили», и всю семью направили на кирпичный завод в Копейск. В 1938 году отца, дядю и его сына забрали вместе с еще несколькими рабочими завода и увезли в Челябинскую тюрьму, на этом их след оборвался до самой реабилитации, наступившей только после XX съезда партии посмертно.

Началась война. Карл Людвигович получил повестку, но в армию не взяли… Причина? Пятая графа анкеты — национальность. Взяли в трудармию. Перебрасывали со стройки на стройку.

Одеты строители были в красноармейскую форму Русские, украинцы, татары, немцы, эстонцы, армяне. Никого до поры до времени не выделяли — все на равных, работали на совесть. Но осенью сорок первого воинов-строителей немецкой национальности пригласили на собрание в армейский клуб. Проверили там документы, уточнили какие-то данные, спросили, нет ли у кого оружия — оружия не было. Вот тогда и появились возле клуба вооруженные солдаты. 700 или 800 участников собрания построили в колонну и под конвоем через весь Челябинск провели к строительной площадке будущего металлургического завода. Вели днем, через центр города, на виду у всего народа.

— Горожане, — вспоминает Карл Людвигович, — недоумевали: «Кого ведут?» Мы были в красноармейских формах, а нас сопровождали автоматчики как врагов народа? Почему? На каком основании из нас сделали врагов? Кому мы насолили? За что к нам такая ненависть?

Без малого полвека прошло с тех пор, а вразумительного ответа на свои вопросы Карл Вехнер и тысячи таких же, разделивших с ним судьбу трудармейца, не получили. Попытаемся хоть-как-то понять, что и почему произошло.

Шла суровая война. Мужик нужен был фронту. Но его труд не в меньшей степени требовался и в тылу. Где взять? Да еще как направить его туда, где труднее — на лесозаготовки, на рытье котлованов, на бетонные работы. На добровольцев тут надежды мало. Созданная же в 1934 году система Гулага (Государственное управление лагерями при НКВД СССР) показала высокую «эффективность» в борьбе с инакомыслием, стала источником мобильной и крайне дешевой рабочей силы. Заключенный не требовал вежливого обхождения, хорошего питания, здоровых условий быта, а если и требовал, то на него можно было не обращать внимания. Он не человек — он враг народа, его в короткое время можно было перебросить с одного конца страны в другой в телячьих вагонах. Только где в условиях войны взять этих самых «заключенных каналостроевцев»? Как наладить бесперебойную поставку кадров для системы Гулага — государства в государстве со своими еще более суровыми законами? Методы 1937 года уже не годились, на доносителей надежды было мало — требовался иной размах, иной подход к делу.

Попытаемся представить те принципы, по которым велся отбор в трудовую армию. По всей вероятности, на первых порах ее основу составили люди нерусской национальности. Это были в первую очередь немцы, проживающие в районах Поволжья, на Украине, Кубани и Кавказе. Их предки поселились здесь еще в XVII—XVIII веках, а связь с Германией практически утеряна, особенно для сельского населения. Но с началом войны власти опасались, как бы в тылу у Красной Армии не возникла пятая колонна. Конкретных фактов не было, во всяком случае до сих пор ничего не опубликовано, но эти факты можно сфабриковать — в НКВД опыт такой был накоплен в ходе подготовки «громких» процессов. На свет появился документ, который мог показаться современникам правдоподобным.

«По достоверным данным, — читаем в Указе Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 года, — полученным военными властями, среди немецкого населения, проживающего в районах Поволжья, имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы в районах, населенных немцами Поволжья.

О наличии такого большого количества диверсантов и шпионов среди немцев Поволжья никто из немцев, проживающих в районах Поволжья, советским властям не сообщал, — следовательно, немецкое население скрывает в своей среде врагов советского народа и Советской власти.

В случае, если произойдут диверсионные акты и затеянные по указке из Германии немецкими диверсантами и шпионами в республике немцев Поволжья или в прилегающих районах и случится кровопролитие, Советское правительство по законам военного времени будет вынуждено принять карательные меры против всего немецкого населения Поволжья…»

Диверсий, как известно, не было, а карательная машина против немецкого населения Поволжья и других регионов заработала во всю мощь. Без суда и следствия мужчины, женщины стали резервом для пополнения трудовых армий, которые начали действовать на Урале, в Сибири, в Казахстане, на Крайнем Севере.

Кроме немцев, трудармии стали пополняться за счет выходцев из западных районов Украины, Молдавии и Прибалтики. После присоединения этих территории в 1940 году к Советскому Союзу инакомыслящих направили на перевоспитание в малонаселенные районы страны. В годы войны ими пополнились ряды трудармейцев.

И, наконец, в трудармии попала значительная часть русского населения. Кто они? Во-первых, инакомыслящие: за острое слово, за анекдот, за возмущение порядками, за протест против произвола местного начальника. Во-вторых, спецпереселенцы. Они были рождены коллективизацией конца 20-х — начала 30-х годов, то есть те, кого именовали кулаками, подкулачниками, середняками. Никто из них никогда не выступал против Советской власти, они просто хотели быть на своей земле хозяевами. Им, как и немцам, пришлось пережить не одно переселение. К примеру, выселенные с Дона, они закреплялись в какой-нибудь полуопустевшей деревне Урала, например Мишкино (ныне Курганской области) или Баландино Челябинской области, отстраивали дома, разводили хозяйство, чтобы потом по указанию сверху бросить все вновь нажитое и отправиться на «стройки коммунизма», какими стали Челябинский тракторный, Магнитогорский металлургический, железная дорога Абакан — Тайшет. Стоит полистать подшивки многотиражных газет, поглядеть фотографии, чтобы убедиться, что ударные бригады формировались из бритых наголо мужиков.

В годы войны эти «ударники» пополнили ряды трудовой армии. Как тут не вспомнить своего соседа дядю Митю Бахарева. Десятки лет он прожил на Урале, а от акцента, характерного для курской земли, не избавился. Дед его кулаком не был, но не ко двору пришелся в родной деревне, попал на выселки, а недоверие рикошетом ударило по внуку: в армию не, взяли как неблагонадежного, «доверили» работать на Севере за колючей проволокой.

Со временем трудовые армии пополнились еще одной категорией мнимых «врагов». Вышли бойцы из окружения — доверия им нет, значит, место им тоже в трудармии, если у этих бойцов не было контактов с оккупантами. Если такие контакты были, то путь их лежал в лагеря НКВД.

Все эти выводы сделаны после многочисленных бесед с бывшими трудармейцами, приходившими в «Мемориал». Я ни в коей мере не считаю их абсолютными. Вполне возможно, что система отбора была более тонкой и обстоятельной. Об этом станет известно, когда будут открыты архивы НКВД для журналистов, писателей и историков, когда заговорят те, кто непосредственно занимался формированием и подбором кадров трудармий. Может быть, тогда мы узнаем еще одну тайну, которая мне давно не дает покоя, но разгадать которую я пока не в состоянии. Бывшие трудармейцы не раз рассказывали, что были случаи, когда в охрану лагеря советских немцев ставили евреев, побывавших под оккупантами. Ни для кого не секрет, как относились фашисты к людям этой национальности. Можно представить, как, выйдя из ада оккупации, эти евреи могли относиться к людям, которые носят немецкую фамилию и говорят пусть на швабском диалекте, но немецкого языка? Как правило, в таких лагерях больше было произвола, суровее жизнь трудармейцев.

Известны и другие случаи, когда бригадиром в отряд евреев назначали, к примеру, латыша или крымского татарина. Разный уровень культуры, разная религия, разный язык — в тех условиях это не сближало, а разъединяло. Неужели таким образом воспитывался интернационализм? Не здесь ли следует искать истоки и нынешнего обострения межнациональных отношений?

А теперь, опираясь на письма и воспоминания очевидцев, попытаемся рассказать об условиях труда и быта трудармейцев.

Немало воспоминаний бывших трудармейцев и трудармеек было опубликовано на страницах «Вечернего Челябинска». Так случилось, что несколько материалов подряд рассказывали о судьбе советских немцев. Читатели сразу нас поправили: не только немцы были мобилизованы в трудовые армии.

«Из всех деревень области, — пишет в редакцию Степанида Дмитриевна Усольцева, — мужиков, не годных для фронта, взяли в трудармию. Жили они в таких же тяжелых условиях, как и советские немцы. Длинные землянки на 100 человек, в два этажа нары, всего две железные печки, которые топить было нечем. Постель… Есть силы в деревню за соломой сходить — набьют соломой мешки, нет сил — спали на голых досках. На нижних нарах люди примерзали к ним, на верхних тоже мерзли, но не так, зато задыхались от смрада, от вони. Умирали мужики каждый день, хоронили их в общей яме, без крестов и отличительных знаков.

Кормили баландой два-три раза в день и давали 700 граммов хлеба. Я сама с сорок второго года до конца войны ела 700 граммов хлеба и баланду, где капустинка капустинку догоняла. А как жили трудармейцы на ЧТЗ в землянках, сама видела, потому что ходила проведать земляка. Их тоже на работу водили под конвоем…

Да и кто жил во время войны здесь хорошо? Только спекулянты, и мародеры. Остальные так же на баланде».

Бывший трудармеец Андреас Иоганнович Гец вспоминает:

«На строительстве Челябинского металлургического завода было создано пятнадцать лагерей. В каждом содержалось около пяти тысяч человек только немецкой национальности. И общее число было не менее 50 тысяч человек. Они выполняли все строительные работы, киркой и ломом копали мерзлую землю, ломом и кувалдой добывали камни в карьерах, строили заводские корпуса, жилые дома: на морозе, под открытым небом устанавливали оборудование, бетонировали фундаменты. Чтобы не заморозить бетон под оборудование, приходилось многие сутки подряд днем и ночью прогревать его. Официально нас называли трудармейцами, а содержали за колючей проволокой в три ряда. По углам ограды стояли вышки с охранниками. На работу и с работы ходили колоннами под охраной. Нас предупреждали: «Шаг налево, шаг направо — стреляю без предупреждения». Правда, за все годы не было случая, чтобы кто-то пытался бежать. Но до сих пор обидно, что из нас сделали рабов. Прошли десятилетия, а вклад трудармейцев в победу над врагом никак не отмечен, над могилами тысяч погребенных нет ни обелиска, ни надгробной плиты. Справедливо ли это?»

Такой вопрос задают многие ныне здравствующие трудармейцы, члены семей погибших.

После выхода в Воениздате (М., 1988 г.) книги А. Н. Колесника «Рассказ о военных строителях» в редакцию обратился с письмом бывший трудармеец Владимир Петрович Киблер. Его возмущает, что до сих пор не дана объективная оценка трудовым армиям. «Врать надо тоже в меру», — восклицает он. Да, в книге правильно отмечено, что командовал стройкой генерал Комаровский. Да, верно сказано, что начальником политотдела был Воронков. Оба авторитетные руководители. Да, были на стройке военные строители, но в основном комбинат строился руками трудармейцев — мобилизованных русских немцев. Жили они в землянках с нарами в три ряда: по краям — в один ярус, в середине — в два. Жило в землянке по 200—250 человек, по краям стояли железные печурки. Зимой спали не раздеваясь, потому что было холодно. Несколько землянок составляли лагерь, окруженный колючей проволокой.

«Я прибыл сюда, — пишет В. П. Киблер, — 24 июня сорок второго года и был направлен на РМЗ (теперь это завод Ремстройдормаш). Директором завода был Шкаренков, подполковник, начальниками цехов и отделов — вольнонаемные. Все остальные — трудармейцы. Меня определили мастером в котельно-сварочный цех, где на стеллажах под открытым небом изготавливались все металлоконструкции. Было у меня в бригаде 30—35 человек из трудмобилизованных, некоторые из них не знали, что такое гаечный ключ, а приходилось делать из металла формы перекрытий цехов, стойки, каркасы — все для ЧМЗ. Кантовали, снимали узлы со стеллажей вручную, потому что кранов не было. Условия труда ужасные, станки для резки металла стояли прямо под открытым небом».

Понятно: шла война и в первую очередь нужно было заботиться о потребностях фронта, а потом уж думать об условиях труда и быта людей. Многие, поделившиеся воспоминаниями о работе на строительстве ЧТЗ, отмечали, что к концу войны и условия жизни, и условия труда на заводе улучшились, меньше стало жестокости, больше внимания уделялось тем, кто добросовестно трудился. Но все осуждают недоверие властей к целым народам, превращение тысяч ни в чем не повинных в рабов. Они и без охраны трудились бы на оборону, как делали тысячи рабочих на других предприятиях.

Сегодня многие задаются вопросом: как могло случиться, что в стране, строящей социалистическое общество, использовался рабский, подневольный труд? И ведь если воевавшие на фронте, и если вольнонаемные труженики тыла отмечены орденами и медалями, имеют определенные льготы, то бойцы трудовых армий, немало сделавших для победы над фашизмом, остались вне официальной памяти, по-прежнему остаются вне наград, вне льгот. Об этой категории тружеников тыла мы не встретим пока ни музейных экспонатов, ни мемориальных досок. Нет даже надгробий на братских могилах. Мы до сих пор не знаем, где и сколько их похоронено. Все это предстоит еще сделать.

В письме в «Мемориал» Василий Васильевич Цицер, в годы войны трудармеец, пишет: «Если бы не было зверских репрессий властей против собственного народа (всех национальностей), значительно меньше было и изменников за линией фронта, легче было бы выиграть войну, мы не потеряли бы за годы войны в три раза больше людей, чем напавшая на нас Германия».

Хочу высказать еще одну мысль. Вместе с отечественными немцами под охраной в трудармии оказались и люди других национальностей: болгары, греки, поляки, финны, итальянцы. Были среди них и коммунисты-эмигранты, бежавшие к нам из фашистской Германии. Все они оказались под подозрением и даже в изменниках по национальной принадлежности. С бывшими внешними врагами сейчас установились приемлемые взаимоотношения, а внутренние «враги» так и остались не реабилитированы. Большая вина в этом лежит и на молчавшей пропаганде.

Деятельность «Мемориала» помогает вскрывать то, о чем долгое время не принято было говорить. На страницах многих газет появилось немало материалов о прошлом, состоялись вечера, где дается возможность высказаться тем, кто молчал более полувека.

А. ЕРОШКИН,

журналист

Время испытаний

Металлургический завод, строившийся в Челябинске, до августа 1942 года назывался Бакальским. Дело в том, что вначале его предполагалось построить на базе руд Бакальского месторождения вблизи поселка Бакал. Сметная стоимость в действующих ценах того времени составляла 400 млн рублей, численность трудящихся завода планировалось довести к 1939 году до 30 тыс. человек, а население Бакала — до 100 тыс.

К составлению проекта реконструкции Бакальских рудников и изысканию площадей под будущий металлургический завод была привлечена наряду с советскими организациями и американская фирма «Оглбей Нортон».

Однако изыскательские работы показали недостатки водных ресурсов и отсутствие ровной и достаточно большой площади для строительства в окрестностях Бакала, и тогда в 1934 году начались изыскательные работы в районе поселка Першино под Челябинском. Там даже было построено несколько небольших зданий для управления строительства и около десяти времянок для строителей. В 1935 году стройку законсервировали — не хватало средств.

В августе 1940 года было принято решение о возобновлении строительства качественных сталей на базе высококачественных бакальских руд. Еще до начала Великой Отечественной войны создается строительное управление Бакалстрой, вошедшее в состав Наркомстроя. После новых изысканий и острых споров окончательно утверждается площадка для строительства — Першинская.

В первые же месяцы войны на этой площадке разворачивается эвакуированное строительное управление треста «Запорожстрой», а с декабря 1941-го Куйбышевский особстрой направляет сюда людей, значительные материальные и технические ресурсы, а в марте-апреле 1942 года в соответствии с решением ГКО прибывает из Сталинграда 5-я саперная армия с квалифицированными кадрами инженеров и техников, рабочих различных строительных специальностей.

В августе 1942 года по решению Совнаркома СССР эта стройка получила новое название — Челябметаллургстрой. О сложностях строительства, героических буднях рабочих и специалистов на строительстве Челябинского металлургического хорошо рассказал в книге «Записки строителя», вышедшей в Воениздате в 1973 году, генерал армии А. Н. Комаровский. К сожалению, время, в которое жил и работал Александр Николаевич, не позволило ему поведать всю правду о событиях на стройках ЧМЗ и Бакальского аглокомбината, выдававшего заводу агломерат. И взгляд начальника строительства далеко не всегда совпадает с оценкой нынешних моих собеседников — участников и очевидцев тех уже теперь далеких событий. Действительно, на строительную площадку ЧМЗ за короткий срок прибыло несколько десятков тысяч человек. Кто были они, эти люди? В исторических исследованиях о них говорится лишь конспективно. А правда такова, что на территории Челябинской области за короткий срок были развернуты десятки лагерей, лагучастков и лагпунктов, в которых содержались сотни тысяч заключенных, осужденных за уголовные преступления; много в них было политических заключенных, осужденных по 58-й статье, огромное число людей, получивших большие сроки заключения в соответствии с предвоенными сталинскими законами и наказанных за различные мелкие нарушения и поступки на основании суровых законов военного времени.

На стройках Челябинской области в сорок втором году появились так называемые трудмобилизованные, или трудармейцы. А. Н. Комаровский в своей книге сказал о них так: «Надо было прежде всего принимать и расселять рабочих из числа так называемой трудовой армии, т. е. лиц военнообязанных, но не призванных по той или иной причине в действующую армию». Весьма туманная формулировка.

Петр Александрович Эзау окончил машиностроительный факультет Московского инженерно-экономического института буквально 25 июня 1941 года. После окончания вуза он получил направление на Урал и работал в Миассе. 22 марта сорок второго года его привезли в трудармию, из Миасса группу до Челябинска сопровождал милиционер. По прибытии в Челябинск Эзау направили в 7-й стройотряд, который работал на строительстве ЧМЗ.

В отрядах, как вспоминает Петр Александрович, было до двух тысяч трудармейцев. Основную часть составляли немцы Поволжья, советские немцы из других районов страны, финны и греки. Все они содержались под охраной. Прибывшие же летом 1942 года трудмобилизованные из Средней Азии работали без охраны. П. А. Эзау вспомнил в связи с этим любопытный эпизод:

— Меня поразило, что в составе нашего отряда было немало бывших в недавнем прошлом военных немецкой национальности, многие из них награждены орденами и медалями, и первое время они даже носили их, а потом поняли, что, когда тебя ведут под охраной с овчарками, носить награды негоже. Хорошо помню одного немца-трудармейца, на груди которого алел значок депутата Верховного Совета СССР. Работали мы в основном чернорабочими, землекопами. Однажды генерал Комаровский узнал в одном землекопе, возившем тачку с грунтом, своего руководителя, под началом которого трудился в 30-е годы. Он перевел коллегу на более легкую работу.

Вообще, 1942 год был тяжелейшим временем для трудармейцев. Питание очень плохое, угнетали жестокие морозы. Резко увеличилась смертность. П. А. Эзау вспоминает, что на строительстве действовали постоянно четыре похоронные бригады, куда еще дополнительно выделяли по одному-два человека. Ежедневно умирало до 50 трудармейцев.

— В нашем отряде, — говорит П. А. Эзау, — было два инвентарных гроба, в которые ложили умерших, а у общей могилы гробы освобождали, засыпали умерших землей, и возчик возвращался с пустыми гробами за другими.

Больных и истощенных трудармейцев, а также заключенных, вылечить которых, по мнению медиков, считалось невозможно, как тогда говорили, «актировали» и представляли, так сказать, самим себе. Их помещали в отдельный барак, снимали охрану, и они постепенно умирали.

Жизнь в трудармии была настолько тяжела, что некоторые мобилизованные, прослышав, что в лагерях заключенные питаются лучше, всерьез обсуждали вопрос о том, как бы получить небольшой срок и попасть в это заведение. Товарищем по бригаде у П. А. Эзау был некто Кирбиц — белорус по национальности, попавший за колючую проволоку лишь за то, что кому-то из чиновников показалось в его фамилии немецкое звучание. Этот Кирбиц к концу 1943 года все же доказал, что он — белорус и добровольцем отправился на фронт. В составе бригад советских немцев были люди и других национальностей: евреи, эстонцы, фамилии которых походили на немецкие, но доказать свое происхождение в той обстановке они просто не могли.

Надо сказать, пока в 1941—1942 годах источник пополнения подразделений трудармии казался неисчерпаемым, высокие начальники, мягко выражаясь, мало обращали внимания на социальные вопросы, в том числе на питание. Ситуация резко изменилась в сорок четвертом, когда источник пополнения иссяк, тогда были предприняты все меры для улучшения в первую очередь питания и жизненных условий.

А что же в Бакале? В 1942 году там тоже развернулось строительство — агломерационного комбината, продукция которого должна была идти для обеспечения нужд ЧМЗ.

Карлу Карловичу Симону 63 года, он до сих пор трудится в Бакальском рудоуправлении. А когда началась война, он жил в Верхне-Чирчикском районе Узбекской ССР, недалеко от Ташкента. 23 июня вместе со своими друзьями — тремя русскими и немцем он подал заявление о вступлении в Красную Армию добровольцем. Ему сказали, что надо подождать. После августовского Указа 1941 года немцев, проживающих в их селе, выселили в Самарканд. 31 марта 1942 года К. К. Симону принесли повестку, только не в действующую, а в трудармию. Везли их в товарных вагонах, в 40-тонных размещались 104 человека, а в 20-тонных — 52.

— Привезли нас в Бакал, — вспоминает К. К. Симон, — и сразу в баню. Выходим из нее, увидели охранников и с ними лающих овчарок. До этого у нас не было никакой охраны, мы ехали совершенно свободно.

Прибывших на Бакал советских немцев размещали в бывшей церкви, для чего вокруг возвели вышки и ограду из колючей проволоки, а также на Успенском поселке. Симон рассказывал мне:

— Питание в первое время было негодным, вместо хлеба часто давали жженые сухари, а зимой мерзлые турнепс и капусту. Работали мы на строительстве котлована под аглофабрику. Глубина его была до 20 метров. Сначала на строительстве котлована почему-то использовали в основном служащих: бывших счетных работников, врачей, экономистов. Как правило, эти люди были в возрасте, нормы не выполняли, а это сказывалось на питании.

Существовали три котла: первый и второй были для тех, кто выполнял нормы выработки. По первому котлу полагалось в 1942 году 800 граммов хлеба, три раза — первое блюдо и дважды — второе; по второму котлу — 600 граммов хлеба, трижды — первое блюдо, один раз — второе и, наконец, по третьему выдавалось 400 граммов хлеба и дважды — первое блюдо. Ясно, что люди, не привыкшие к тяжелому труду, чаще уходили из жизни.

Возводя аглофабрику, трудармейцы одновременно развернули строительство для будущего лагеря заключенных. Сейчас в печати появляются сообщения, рассказы, воспоминания о страшных колымских и красноярских лагерях, о лагерях, расположенных в Коми АССР, но я пока не встречал рассказов о лагерной жизни в нашем крае. В силу климатических условий жизнь у нас была не намного легче, чем на Колыме.

Многое зависело и от руководителей. К счастью для заключенных, оказавшихся в Бакальском лагере, начальником строительства здесь был Д. С. Захаров. Он понимал, очевидно, кто сидит вместе с уголовными элементами в подчиненном ему лагере. Тут были и командиры Красной Армии, и хозяйственные руководители, и врачи, и учителя, и инженеры, репрессированные перед войной. Д. С. Захаров иногда представлялся заключенным человеком, который все может, вроде кудесника. В качестве премии передовым бригадам выделялись испеченные пироги и так называемое премиальное блюдо. Но даже всесильный Д. С. Захаров, естественно, не мог сломать традиций и порядков, существовавших в сталинских лагерях, он мог только отдельным людям облегчить судьбу.

Р. Г. Франк до войны был комсомольским активистом, вступил кандидатом в члены партии. Прибыв на Бакал трудармейцем, он только три дня как кандидат в члены партии находился без охраны, а затем и его взяли под охрану, хотя кандидатскую карточку не отобрали. Он вспоминает, что летом сорок второго в Бакал прибыло много бойцов и командиров Красной Армии немецкой национальности. Особенно выделялся старший офицер-орденоносец, участник гражданской войны, последующих боевых событий А. Я. Диц, награжденный именным оружием. В неразберихе тех дней он несколько недель ходил с именным пистолетом, пока охрана не сообразила, что такая трагикомичная ситуация должна быть прекращена, и Диц сдал свое оружие.

Медицинское обеспечение в трудармии и лагерях было плохое. На Бакале медики из уральских трав приготовляли настойку «Адонис-верналис» — универсальное средство от всех болезней. Трудармейцы и заключенные говорили: «Идешь в санчасть, голову неси под мышкой, иначе освобождения не получишь». При всех заболеваниях медик наливал из ведерной бутылки в стакан настойку, давал заключенному, тот выпивал, и на этом лечение заканчивалось.

С 1944 года содержание заключенных и трудармейцев несколько улучшилось. Тем, кто систематически перевыполнял нормы выработки, полагалось выдавать по 1,2 килограмма хлеба; трудармейцы немецкой национальности с работы и на работу ходили уже без охраны. Полностью охранный режим был снят только после победы, в августе сорок пятого. Однако на спецучете с унизительной процедурой ежемесячной регистрации советские немцы находились вплоть до 1956 года.

…Давно прошли те трудные годы. Бывшие трудармейцы — граждане немецкой национальности разъехались по стране. Но многие остались на Урале. Известно, например, что к концу 1942 года на площадке Челябметаллургстроя было возведено для трудмобилизованных 12 рабочих поселков общей жилой площадью 40 тыс. квадратных метров. В рабочем поселке № 4, на месте которого сейчас располагается рынок Металлургического района, а также в поселке № 3, где сегодня магазин «Утес», жили в основном немцы Поволжья. Жили они и в других рабочих поселках. После войны они строили двух- и трехэтажные дома на улицах Богдана Хмельницкого, Сталеваров, Мира. Постепенно эти дома сносятся, на их месте возводятся современные жилые здания.

Многие немцы Поволжья навсегда связали свою судьбу с Челябинском, стали заслуженными ветеранами производства. Здесь вместе с металлургическим комбинатом[12] поднялся и город металлургов и строителей с современным благоустроенным жилым фондом, бытовыми и культурными сооружениями.

Отличными организаторами строительного дела стали и многие трудармейцы управления № 4 Рудбакалстроя. Такими, как Р. А. Райт, А. Е. Майснер, П. А. Эзау, Э. Я. Гуйо, Р. Г. Франк, гордятся в нашем небольшом городе. Сейчас некоторые из них на заслуженном отдыхе, другие уже ушли из жизни. Но те, кто жив, никогда не забывают трудное военное время — время суровых испытаний, когда, находясь, казалось бы, даже в нечеловеческих условиях, они вместе со всем советским народом помогали нашей армии добывать Победу.

Е. П. ТРОФИМОВ,

работник Бакальского рудоуправления

Дни и ночи у мартеновских печей

По железной дороге, которая полудужьем опоясывает Златоустовский металлургический и потом ныряет в междугорье, запыхавшиеся усталые поезда везли с фронта раненых, а им навстречу по другой колее бежали тяжелые эшелоны с танками и орудиями.

В мартеновском цехе, одном из самых старых на заводе, висячие садочные машины с облизанными огнем хоботами, словно мамонты, ворочаются над площадками, суют мульды с шихтой в огненные зевы печей.

На дворе морозная ночь, а у печи жарко: идет доводка плавки. Подручные бросают лопатами в печь известь, одежда на них дымится, пот — ручьем. Сталевар Иван Стругов машет рукой, останавливая подручных:

— Порядок!

Постоял в задумчивости, покусывая пшеничный ус, и подошел к плите, над которой первый подручный уже выливал в чугунный стаканчик из длинной стальной ложки взятую из печи пробу.

— Ну, голубушка, живо присылай анализ! — командует тихо, но жестковато Стругов пирометристке Ане Игольниковой, девочке в синем халатике.

Лаборантка щипцами подхватила стаканчик с застывающим в нем металлом и упорхнула, будто ее тут и не было.

Иван Савельевич нервничал, войлочную шляпу с синими очками отбросил, полотенцем обтирал лицо, посматривая на мастера Бубнова, который с иронической улыбкой вышагивал по площадке, ожидая вестей из лаборатории. Тот держится с достоинством человека, знающего себе цену. Всем видом демонстрирует спокойствие, как бы говоря: суетиться нечего, все будет в порядке.

Стругов строг, любит ювелирную точность в исполнении всякой, даже мелкой работы. Подручные у него вышколены, дело знают до тонкостей и чаще всего слышат от бригадира ходкое в ту пору слово: «Даешь!»

В раздевалке, где начальник смены проводит оперативки, Стругов обычно сидит, притулившись к стенке, голоса не подает. Если скажут ему: «До конца смены, кровь из носа, надо выпустить со второй печи плавку!», — отвечает односложно: «Постараемся». И опять как в рот воды набрал. Зато, поднявшись на площадку, преображается. Подмечает все, что не сделано теми, от кого приняли смену, и работает вместе с подручными до седьмого пота. За семь часов выпускал Стругов плавку. По тем временам такое достижение было куда как не частым.

А ночь плывет над цехом. Отсветы от выпускаемых плавок зарницами бросаются ввысь, поджигая кромки туч. В разливочном пролете тоже горячка: там, где слитки поостыли, их выбивают из изложниц. Потом, когда они возьмут цвет синевы, набрасывают цепи, и краны, подхватив их, осторожно кладут на тележки рядком.

На второй канаве все готово к выпуску плавки. Женщины, которых называют канавщицами, уже отошли в сторонку. Работают они почти все время в горячей среде. Канава еще не успевает толком остыть, а они уже спускаются в нее, и мелькают в их проворных руках маленькие кельмочки, шамотные сифоны, позванивая, ложатся в гнезда-кресты. В наклон работают до тех пор, пока не закончат свое дело. Потом в раздевалке будут долго растирать занемевшие поясницы.

Тут же, невдалеке, ковшевой уже пробует прилаженный стопор, еще раз залезает на ковш, садится на закраину и осматривает механизм, что-то прикидывая, командует своему помощнику. Тот нажимает на изогнутый рычаг, стопор приподнимается, и ковшевой по одному лишь ему известным приметам определяет: сделано все как надо.

Вот уже и мостовой кран, стальное чудище, качнул лапы-крюки, и они поползли к ковшу. Плавка на второй печи готова: подручный, подходя, дважды ударил железякой по висячему куску рельса. Захлопал крыльями голубь, сорвавшийся откуда-то из-под крыши.

Все собрались за печью. Здесь душно и жарко, как в парилке. У желоба подручные с маху бьют кувалдой по ломику, пытаясь пробить летку. Но, видно, намертво спекло утрамбованный магнезит.

Начальник цеха Малышев пулей вылетел на площадку и, сложив руки рупором, закричал в сторону первой печи:

— Молодцова сюда! Сию минуту!

Федя Молодцов, подручный на первой печи, в этот момент пил студеную газировку. Услышав, что его зовет начальник цеха, осторожно поставил кружку и зашагал по площадке.

— Быстрее! Бегом! — кричат ему уже все, кто поблизости. — Шевелишься, как карась в тине.

Наконец, подошел он к летке, где уж все ослабли от неимоверных усилий, скинул суконную робу и, взяв кувалду, медленно, будто нехотя, размахнулся. Подручные замерли, Малышев и Бубнов напряглись, ожидая чуда. У Молодцова в руках силища страшная, бил он в ломик точно, и часто одного его удара было достаточно. Сейчас тоже так вышло. В летке сверкнуло, пламя метнулось вдоль желоба, и металл, искрясь, набирая скорость, рванулся в ковш.

Федя Молодцов отбросил кувалду, сказал с хрипотцой подручным: «Слабаки!» и, накинув на плечи спецовку, удалился.

Бубнов закричал глуховатому Феде в самое ухо:

— Молодчага!

Все вздохнули свободно: плавка удалась. Мастер Бубнов вынул из кармашка часы, постучал ногтем по циферблату:

— За семь часов и пятнадцать минут сварганили плавку. Скоростная, как ни крути…

И только взялись заправлять заднюю стенку, откосы и пороги печи, бросая лопатами магнезит, как тут же все приостановилось на миг: взоры обратились на человека, поднявшегося по лестнице на верхнюю площадку. Темно-синее пальто с каракулевым воротником, аккуратная шапка чуть сдвинута на лоб, черные усы ухожены, делают лицо строгим и неулыбчивым. Многие давно знали его.

— Нарком в цехе! — передавалось с площадки на площадку, и слова эти облетели весь цех. И всюду люди, работая, урывками бросали взгляды на верхнюю площадку, где у третьего мартена остановились И. Ф. Тевосян и начальник цеха С. И. Малышев. Оба невысокие, только Иван Федорович грузноват, в движениях вроде медлителен, а Сергей Иванович с виду легкий, как перышко, в неизменной синей куртке, брюках, заправленных в сапоги, горячо говорил что-то наркому.

Тевосян посмотрев сквозь синее стекло в деревянной оправе в печь, кивнул удовлетворенно и направился к желобу, видно, узнать, в каком состоянии, заодно сверху окинуть взглядом канаву с рядами изложниц.

Мы, два недавних фэзэушника — Мишка Яговитин и я, измазанные смелой огнеупорной глиной, мокрые, как мыши, только-только заправили желоб и отошли от него, чтобы глотнуть свежего воздуха.

— Ого! Да у вас все готово! — сказал Тевосян, глянув на желоб, замытый жидким стеклом.

— Бригады каменщиков у нас сильные, — отозвался Малышев и продолжил, видно, прерванный на площадке разговор: — На днях третью печь на капитальный ремонт остановим.

— Вижу, на ладан дышит. — И Тевосян вернулся на площадку, которую побрызгали водой, и парок над ней поднимался, как над росной луговиной. Чувствовалось, нарком доволен. Цех действительно не заслуживал упреков. Тогда с гордостью говорили: из наших мартенов впервые в стране начали выпускать марки стали, которые ранее варили только в электропечах, а они в ту пору были невелики, горшками их окрестили. Двенадцать тонн одна плавка, а две наши печи давали по 60 тонн, еще две — по 120. Но дело даже не в этом. Оборонные заводы требовали металл самых прочных марок и как можно больше. Перейти на выпуск легированной электростали в мартенах — смелый по тому времени шаг, одобренный партийными органами и Наркоматом черной металлургии; увеличение выпуска этого металла после того, как он стал выплавляться в мартенах, и не только в Златоусте, сразу двинуло дело вперед. Эта инициатива была высоко оценена: группе работников завода, в том числе и начальнику нашего цеха С. И. Малышеву, присвоили звание лауреатов Государственной премии СССР.

На каждом участке был тяжелый труд, люди недоедали, недосыпали, сутками не уходили из цехов, каждая остановка агрегата воспринималась как великая беда, и лозунги со стен кричали, призывая скорее ликвидировать простой, восполнить недобор. Но из всех участков самым тяжелым казался тот, где по соседству с нашим цехом с помощью абразивных кругов на электроприводе зачищали стальные заготовки. Визг и скрежет, искры и пыль заполняли это отделение. Сотни женщин, в основном жены фронтовиков, самоотверженно работали здесь. Знали: металл идет на помощь мужу, отцу, брату, туда, где кипят сражения и льется кровь.

Одна смена уходила на отдых, другая бралась за дело. Женщины, надев маски, надвинув очки на глаза, склонялись над заготовками. Иногда прибегали и метались у окон этого отделения ребятишки. Приплюснув носы к пропыленному стеклу, искали голодными глазенками своих матерей. А они, увидев их, подходили к окну и, отодвинув стекло, совали им свертки в плотной бумаге — остатки своего спецобеда. Махнув детям рукой, кричали что-то и снова торопливо шли на свое место. А краны подвозили и подвозили заготовки и потом, готовые, очищенные, связками волокли их к вагонам, которые подкатывали к цеху, и не было этим вагонам конца…

Как только цех перешел на выпуск электростали, мастер Иван Архипов, человек смелый и опытный, дал о себе знать ценным почином. Он заверил, что намерен каждую плавку выдавать по заданному химическому составу. Это означало: весь металл пойдет только по заказам.

Иван Архипов на оперативках объяснял:

— Как у нас до сих пор было? Надо добавить в расплав триста килограммов марганца, а где он? Его приготовленного нет. А плавка не ждет. Вот я и говорю, надо заранее, кучками от ста до пятисот килограммов заготовлять марганец, титан, хром, никель. Скажем, требуется добавить хрома или марганца, а он у вас уже взвешенный, рядышком лежит, бери — и в печь. И еще: ферросплавы будем загодя прогревать, чего тоже раньше не делали. Хлопотно? Но зато надежно — попадание в химический анализ обеспечено.

Хорошо отладил мастер эти операции. Сталеварские бригады поняли ценность его предложения и потом уже не отступали от заведенного порядка, и это подняло качество металла. А Иван Архипов на фронт ушел: был он знатным металлургом, стал артиллеристом высокого класса.

Мартеновские печи по тепловым параметрам были в то время малопроизводительны, работали на мазуте, но на это не оглядывались, непрерывно совершенствовали процесс сталеварения, старались исключить из него и трудоемкие операции. Тут нельзя не вспомнить сталевара Ивана Панкова. Он нашел простой, но эффективный способ скачивания первичного шлака из печи. Операция эта изнурительна: на длинный стальной прут насаживается деревянная плаха, и три-четыре человека выгребают — скачивают шлак в приставленные к окнам печи чугунные коробки.

Иван Панков все переиначил. Он «наводил» шлак после расплава, давал в печь руду и несколько минут держал ванну под факелом, а затем выключал мазут, и шлак, поднявшись, как опара, шел самотеком в коробки.

— По тем временам это было великое дело, — рассказывал бывший начальник смены М. Г. Брюнеткин, с которым мне недавно довелось встретиться. Михаил Георгиевич 43 года проработал в мартеновских цехах, много лет возглавлял мартеновский цех на Челябинском металлургическом заводе, был здесь главным сталеплавильщиком. Не все сохраняет память человека, поэтому я уточнил: какие были самые трудные моменты в ту пору?

Михаил Григорьевич сказал сразу:

— Помнишь, цех стоял несколько дней без мазута? Пустой, серый, глухой, будто мертвый. Тогда нам сообщили: немцы перерезали нефтяную магистраль, возник серьезный сбой в подаче топлива. И тогда в Баку полные цистерны снимали с колес и отправляли через Каспийское море до Красноводска, а потом по железной дороге — на Урал. Этим и выручили нас…

Михаил Григорьевич сидел некоторое время молча, потом снова заговорил не спеша:

— Для меня лично выпал один тяжелейший месяц. Тогда я еще мастером был. Случилось так, что один за другим свалились от переутомления и болезней многие мои коллеги. Остались только Георгий Волков, помнишь, тот богатырь, чуть ли не самый высокий в цехе, и я. Двенадцать часов один на четырех печах отработаешь — в глазах темнеет. Сменит меня Волков и тоже двенадцать часов ведет плавки. Обеды нам прямо на площадку приносили. Как мы с ним выдержали — и сейчас чудом кажется. Ну, а потом к нам сталевары из Сталинграда приехали, с других южных заводов. Подмога была кстати.

И. ПАЙВИН,

рабочий Златоустовского металлургического завода

Из статьи сталевара Златоустовского металлургического завода В. М. Амосова «Моя помощь фронту — скоростной метод»

Для разгрома врага нужно дать фронту как можно больше танков, пушек, орудий и другого вооружения. А для производства этого грозного оружия нужна высокосортная сталь. Поэтому вся моя работа подчинена одной цели — увеличению выплавки стали.

Вступив во Всесоюзное социалистическое соревнование, я стал давать скоростных плавок значительно больше, чем давал раньше. В мае мною дано 10 скоростных плавок. Скоростной метод сталеварения — это моя помощь фронту в разгроме коварного врага[13].

Из документов Златоустовского краеведческого музея

С первых дней войны на Златоустовский завод металлоконструкций легла ответственность — в сжатые сроки выдавать для реконструкции старых предприятий и восстановления эвакуированных тысячи тонн металлоконструкций и специального заводского оборудования.

«Обязать директора Златоустовского завода металлоконструкций изготовить металлоконструкции для мартеновских печей ММК в месячный срок со дня получения металла»; «Для формирования Уральского добровольческого танкового корпуса необходимо изготовить семь бензоцистерн. Мобилизуйте коллектив завода на досрочное выполнение этого важнейшего для корпуса заказа», — так требовали идущие один за другим постановления обкома ВКП(б) того времени. На заводе работало много молодежи. Было пять комсомольско-молодежных фронтовых бригад. Фронтовая бригада сборщиков под руководством Бабаева выполняла задание на 260—550 процентов. Трудился весь коллектив самоотверженно и заказы фронта выполнял в срок.

В глубоком тылу

В первые месяцы войны примерно половину плавильщиков, мастеров, начальников смен призвали в армию. Бывало, спрашиваешь: «А где старший плавильщик и горновой печи?» — и слышишь в ответ: «Их ночью в военкомат вызвали».

Плавильщиков заменяли молодежь и женщины. Советские законы о труде и во время войны запрещали женщинам работать плавильщиками. Но женщины все же настаивали на своем, и некоторым разрешили выплавлять ферросплавы. В то тяжелое, грозное время к печам встали Мухина, Панкратова, Ахметова, Соколова, Андреева, Березовская, Смолина и многие другие. И как они работали! Приходилось удивляться их трудолюбию и настойчивости.

Для оборонной промышленности требовалась не простая углеродистая сталь, а качественная и в значительных количествах. Для выплавки такой нужны ферросплавы, а к концу 1941 года в стране в числе действующих остался только один Челябинский завод ферросплавов. Государственный Комитет Обороны потребовал от нас удвоить выпуск ферросплавов на действующих мощностях. Понимая всю ответственность, наш коллектив под руководством партийной организации настойчиво приступил к изысканию путей увеличения производства ферросплавов.

Помощи ждать было неоткуда, поэтому челябинские ферросплавщики надеялись на свои силы и опыт, на свои возможности. Как никогда, поднялась на заводе исполнительская дисциплина. Во всех делах чувствовалось деловое взаимопонимание между металлургами, электриками, механиками.

Уже в сентябре 1941 года коллектив цеха № 2 одержал первую победу на электропечах № 11, 12, 13 при выплавке углеродистого феррохрома. Проведенные исследования подтвердили наши предложения о том, что выплавку углеродистого феррохрома можно производить и под закрытым колошником. Производительность электропечей возросла на 25 процентов. Намного снизился и расход электроэнергии. Этой технологией выплавки углеродистого феррохрома под закрытым колошником и в настоящее время пользуются в цехе № 2.

В конце августа сорок первого года на наш завод неожиданно поступило оборудование электропечи, которая предназначалась для выплавки карбида кальция на каком-то украинском заводе. Решили использовать этот агрегат для выплавки ферросилиция. Бригада проектировщиков института «Гипросталь» через неделю выдала первые чертежи на расширение здания цеха № 2 для установки новой электропечи, которой присвоили номер 19.

Сооружение фундаментов под здание и оборудование началось в середине сентября. Тогда не было башенных кранов и другой строительной техники, все земляные работы выполнялись вручную. Строительство велось круглосуточно, выходных дней и в помине не было. На строительной площадке в основном трудились женщины. К зиме здание было под крышей, а 8 марта сорок второго года элекропечь № 19 уже подготовили к включению. Еще утром загрузили кокс и с нетерпением ожидали, когда монтажники закончат последние работы. Такую возможность строительный трест предоставил нам только вечером. Электропечь № 19 была включена в конце суток.

У электриков тоже победа. На электропечи № 5 они увеличили мощность трансформатора в два раза. Производство малоуглеродистого феррохрома на ней удвоилось.

Как только металлурги освоили увеличенную мощность этой электропечи, электрики сразу же приступили к реконструкции еще трех трансформаторов для печей № 6, 7, 8.

Трудно сказать, когда отдыхал С. И. Земсков, самый опытный мастер электроцеха по реконструкции трансформаторов. Когда бы ни пришел в трансформаторную башню, непременно видел там этого талантливого мастера своего дела.

Всеми работами по реконструкции трансформаторов руководил главный электрик завода Алякринский. Много энергии, творческой смекалки и труда в это дело вложили Михедко, Лобачев, Медников, Лысенко и другие работники электрослужбы завода.

Без устали трудились и механики. Они реконструировали, усиливали многие узлы и детали механического оборудования электропечей.

Тяжело было с питанием, продовольствие и обеды в заводских столовых отпускались только по карточкам. Правда, каждый сажал картофель, его было почти вдоволь, но тяжелая, изнурительная работа на электропечах, на мостовых кранах и литейных пролетах истощала организм. Иногда случалось, люди теряли сознание на рабочих местах.

Еще в начале войны заводу ферросплавов передали в постоянное пользование подсобное хозяйство одной из торговых организаций. Бедное досталось нам хозяйство. И тут нужно отдать должное директору завода Н. М. Деханову. Он много вложил труда и настойчивости, чтобы создать свою заводскую продовольственную базу. Там сравнительно быстро построили коровник на 800 голов, два свинарника, курятника. Ферросплавщики почувствовали прибавку к пайку. Начиная с 1943 года, рабочие, занятые на тяжелых операциях, к обеду стали дополнительно получать по стакану сметаны и яйца…

В сорок четвертом коллектив завода одержал большую трудовую победу. Производство ферросплавов по сравнению с 1940 годом мы увеличили в 2,1 раза. Большой вклад в это внесли фронтовые бригады, особенно старшего плавильщика печи № 1 Левкина.

За выполнение задания Государственного Комитета Обороны по увеличению производства и бесперебойному обеспечению оборонной промышленности ферросплавами коллектив завода в марте 1945 года был удостоен высшей награды Родины — ордена Ленина. Орденами и медалями наградили и большую группу рабочих, инженерно-технических работников предприятия.

В. Н. ГУСАРОВ,

главный инженер Челябинского ферросплавного завода[14]

Трудно себе представить хотя бы одну отрасль народного хозяйства, которая бы ке нуждалась в трубах нашего производства. Моторостроительная, автотракторная, нефтедобывающая и нефтеперерабатывающая промышленность, котлостроение и коммунальное хозяйство — вот основные наши потребители, и можно без преувеличения сказать, что дальнейшее развитие этих отраслей зависит от выпуска труб большого диаметра. Особенно нужны они военной индустрии. С пуском нашего трубопрокатного цеха, единственного в СССР по сортаменту изделий, оборонная промышленность сможет выпускать дополнительно много десятков тысяч тонн боевой продукции.

В процессе строительства и особенно во время монтажа пильгерстанов монтажники и трубопрокатчики умело разрешили ряд сложных технических задач, преодолевая серьезные трудности военного времени. Одна иностранная фирма, строившая такой же цех в благоприятной мирной обстановке, потратила на сооружение цеха около двух лет. Нашему коллективу потребовалось на это меньше года.

В июне 1942 года на пустую площадку, густо заросшую травой, начало прибывать оборудование, но отгружать его было нечем: отсутствовали паропутевые краны. Не было даже простейших разгрузочных приспособлений. Прокатчики, сварщики, машинисты, инженеры, не жалея сил, не теряя времени, целыми сутками производили разгрузку дорогостоящих деталей. Люди жили в палатках, тут же, на площадках. В то время немецко-фашистские армии рвались к Сталинграду, над Родиной нависла серьезная угроза, и наш коллектив решил отказаться от отдыха. Скорей пустить стан было его заветной мечтой.

Монтажники вели установку агрегатов, не дожидаясь строителей, а те по-военному воздвигали гигантские корпуса будущих цехов…

М. Ф. ЩЕРБАНЬ,

директор Челябинского трубного завода

С первых дней войны с Саткинского металлургического завода ушли в Красную Армию несколько сот лучших рабочих. К нам вернулись пенсионеры, пришли женщины и подростки. Перед нами стояла задача: обеспечить предприятия оборонной промышленности высококачественным малосернистым и малофосфористым чугуном из бакальских руд, выплавленных на древесном угле…

Но случилась беда. Доменную печь № 2 пришлось поставить на капитальный ремонт. Страна требует чугун, а домна не может его дать. Как быть? Инженеры А. П. Кузнецов и М. Ф. Шаров предложили необычный вариант — домну № 2-бис поставить рядом со старой, а потом последнюю убрать… Когда же пустили новую домну, а старую отремонтировали, получилось три домны, и все три работали.

А как строили новую печь! Не было не только специализированных строительных организаций, но даже и механизмов. На базе ремонтно-строительного цеха организовали отдел капитального строительства и всем коллективом начали строить…

Не было такого цеха или отдела, такого человека, который бы не строил доменную печь. А зима выдалась на редкость холодная. Строительство домны шло напряженно.

Служащие городских учреждений, женщины-общественницы и домохозяйки, школьники старших классов — все, кто мог держать в руках носилки и лопату, участвовали в строительстве домны: копали землю, подносили камни и кирпичи. Дорога́ была каждая минута, и зачастую работали круглосуточно. Часть рабочих и инженерно-технических работников была переведена на казарменное положение. Жили они в конторе ОКСа. В сентябре 1944-го строительство доменной печи закончили. 16 сентября был получен первый чугун. Пока новая домна строилась — старая плавила чугун. Рабочие всех цехов завода выполняли государственные задания.

Высококачественный чугун Саткинского металлургического завода на протяжении всей войны эшелонами шел на заводы оборонной промышленности, чтобы превратиться в танки, пушки, пулеметы и другие грозные орудия.

П. И. МИНЕЕВ,

директор Саткинского металлургического завода

Перед отъездом на Урал мне сказали в Центральном Комитете, что строительство Чебаркульского завода по своей срочности и важности не сравнимо ни с чем. Это строительство находилось под строжайшим контролем ЦК и правительства.

Может быть, слова: кубометр земли, квадратный метр производственной площади, кубический метр бетона, тонна веса металлоконструкций — звучат не так, как терминология, применяемая в бою, на войне. Но, зная, в каких условиях строился Чебаркульский завод, какого напряжения он требовал от людей, я беру на себя смелость сказать, что здесь было, как на передовой. Здесь проходила линия фронта — так считали труженики этого боевого участка советского тыла.

Вот некоторые фактические данные. Нужно было исключительно в короткий срок построить и пустить в эксплуатацию новый завод качественной металлургии, имевшей первостепенное оборонное значение. А что это означало конкретно, в цифрах? Требовалось возвести здания и сооружения площадью 62 тыс. квадратных метров и объемом более 400 тыс. кубических метров.

В пусковой комплекс завода входили семь основных производственных цехов, множество вспомогательных сооружений, железнодорожные пути, водовод с двумя насосными станциями и водозабором, воздухопроводы высокого и низкого давления, паропровод и ряд других сооружений и коммуникаций. Требовалось выполнить около 40 тыс. кубических метров земляных работ, уложить более 10 тыс. кубических метров бетона и железобетона, смонтировать 7700 тонн сложного технологического оборудования и металлических конструкций, предстояло выполнить большие объемы кирпичной и шлакобетонной кладки и многие другие работы. Вот что стояло за этим заданием.

Могут сказать, что объемы-то не особенно велики, если сравнивать с нынешними гигантскими стройками. И это верно. Но ведь надо было сделать все это в фантастически короткие сроки, в труднейших условиях. Судьбу стройки решали не месяцы и даже не дни, а каждый час.

Начинали на голом месте, в условиях жесточайших морозов.

План строительных работ был детально обсужден, установлена очередность возведения отдельных цехов и сооружений, определены способы производства работ. На огромной территории были размечены контуры будущих цехов, а внутри них расчертили места, где должны стоять станки, прессы, молоты и другое оборудование. Одновременно с закладкой фундамента здания бетонировались основания под оборудование.

Этот трудовой подвиг совершил коллектив строителей и монтажников треста «Запорожстрой», эвакуированный с Украины. Работали они круглосуточно, непрерывно. В трескучие уральские морозы и днем и ночью горели сотни костров.

Чебаркульский завод должен давать поковки коленчатых валов для авиационных моторов. Не будет завода — не будет достаточного количества самолетов, так необходимых фронту. Партийная организация, весь коллектив строителей и монтажников хорошо это понимали. Здесь было так же напряженно, как на фронте. В середине марта 1942 года завод вступил в строй и выдал первую продукцию. Но еще месяцем раньше застучали молоты в цехах, хотя крыш у цехов еще не было. Строители торопились, а их подгоняли эксплуатационники. Во главе завода стоял старый коммунист, участник гражданской войны и очень твердый руководитель П. Е. Карпенко, а во главе партийной организации B. В. Завражнов. Всей работой строителей руководил C. З. Гинзбург — народный комиссар строительства. Я и раньше знал этого умного, талантливого человека, а здесь еще раз убедился в его высоких организаторских качествах.

Теперь, по прошествии многих лет, мы при встрече вспоминаем многое, но Чебаркуль памятен больше всего. Это был поистине «огненный рубеж» Отечественной войны, хотя он и находился далеко от фронта, в глубоком тылу.

Н. С. ПАТОЛИЧЕВ,

секретарь Челябинского обкома партии

В ЗАБОЙ, КАК В БОЙ!

…В угольных бассейнах страны шла упорная борьба за повышение добычи угля… В Челябинском бассейне машинист врубовой машины П. А. Томилов, совершенствуя метод двухкратной зарубки лавы, добился высокой производительности труда, метод Томилова стал основой для конструирования нового типа врубовых машин с двумя барами.

История Великой Отечественной войны.

М., Воениздат, т. 4, 1962, с. 590.

* * *

Помню, как-то пришел я в лаву. Молодые ребята забойщики чуть не плачут: щель зажало, не могут взять уголь. Всю смену не давали мне покоя эти усталые мальчишеские яйца. Не заметил, как случилась вынужденная остановка. Надо было вывести бур машины, а потом снова второй раз заводить его в зарубную щель.

Присмотрелся я внимательно к участку, где дважды рубил щель, и меня осенило: а что, если дважды подрубать пласт? Высота зарубной щели тогда увеличится, пласт станет разрушаться сильнее, и брать его навалоотбойщикам будет намного легче…

Рассказал я о своих соображениях начальнику нашего участка Ивану Захаровичу Русских.

— Попробуй, — согласился он.

Я попробовал — получилось здорово. За полсмены мы выполнили целую норму.

Вот так и родился метод двойного вруба. Он дал многое. Сменная производительность навалоотбойщиков при этом поднялась с 6—8 тонн угля до 20.

П. А. ТОМИЛОВ,

машинист врубовой машины шахты 7—8 Челябинского угольного бассейна

Из утреннего сообщения Союзинформбюро

1 октября 1941 года

Сотни тысяч учащихся ремесленных училищ и школ фабрично-заводского обучения самоотверженно помогают нашей промышленности быстрее выполнять заказы фронта…

…Десятки учеников школы фабрично-заводского обучения № 3 Челябинской области работают проходчиками, забойщиками и навалоотбойщиками Копейских рудников и перевыполняют нормы. Прекрасно овладев отбойным молотком, ученик школы Кирпичников вырабатывает по три нормы в смену.

Из отчета треста «Копейскуголь»

Апрель 1944 года

…В бригаде женского участка шахты № 4—6 тт. Подорвановой и Солдатовой прошли замечательную школу шахтеров 67 девушек, из которых 50 трудятся навалоотбойщиками, 32 девушки из месяца в месяц перевыполняют нормы. С момента организации эти бригады не знают случаев невыполнения государственного плана. В этих бригадах выросли истинные героини труда, которые, работая отбойными молотками, на тяжелой мужской работе, дают высокую производительность, значительно перевыполняют нормы выработки навалоотбойщиков…

Копейск на фронтовой вахте

1941 год. Поезд идет на Урал. В вагоне душно. Рядом со мной двое сынишек и дочка. Далеко позади остались родные брянские места.

На Урале сначала в колхозе работала. Приходилось и жать, и косить, и снопы вязать. Потом выучилась на тракториста, взяла старшего сына Алексея к себе на прицеп, так мы работали два сезона.

В марте 1943 года поступила на шахту № 4—6 гардеробщицей. Через некоторое время решила пойти в забой. Отговаривали, но я настояла на своем. Привели меня к десятнику Кузьме Довадюку. Посмотрел он на меня сверху вниз, ничего не сказал, только головой покачал. Представил Тихону Ивановичу Горлову:

— Прошу любить и жаловать. Новый навальщик.

Так в тридцать девять лет пошла я в шахту. Спасибо Т. И. Горлову. Учил он хорошо горняцкому делу. Освоилась быстро и стала перевыполнять план. По шахте пошла молва: «Женщина работает на молотке». Здесь же еще и Катя Подорванова работала. Решили создать бригаду.

И вот в кабинете начальника шахты Д. И. Ларионова собрали нас, женщин, человек 20. Агитировать долго не пришлось. Появилась на шахте первая фронтовая женская бригада. Бригадиром назначили Катю Подорванову. А вскоре мы мужчин стали обгонять. 150—170 процентов — такой была наша ежедневная выработка. Конечно, трудно было нам, особенно первое время. Но огромное желание помочь фронту, приблизить победу над врагом помогало преодолеть трудности. Нас иногда спрашивали:

— Что тяжело, небось?

В таких случаях мы отвечали:

— А бойцам на фронте легко?

Мы тоже чувствовали себя бойцами и старались работать как можно лучше…

А. И. СОЛДАТОВА,

забойщик шахты № 4—6 Челябинского угольного бассейна

В начале октября 1941 года эшелоны с оборудованием нашего завода из Горловки были отправлены на Урал. В одном из них ехал и я. Недалеко от Харькова мы увидели войну по-настоящему. Трудно описать, сколько здесь скопилось составов и людей, а вражеская авиация налетала постоянно, воздушные тревоги не прекращались.

Пока ехали, несколько раз попадали под бомбежку. 7 ноября прибыли в Копейск. Поселили нас во Дворец культуры угольщиков, в спортивном зале всех вместе. Прямо на полу мы спали, не было никаких постельных принадлежностей. Затем нас стали расселять по городу. Некоторые старожилы приходили сами и брали себе жильцов добровольно.

Завод разместился в центральных механических мастерских копейских угольщиков. Станки и оборудование монтировали прямо под открытым небом, а потом делали навесы из досок и сразу же включались в работу. Со временем никто не считался, если надо было срочно сдать заказ, то сутками не уходили. Завод строился и давал продукцию. Жили трудно, в землянках с двухэтажными нарами, питались кое-как, но каждый знал и помнил, что все, что он делает, нужно для фронта.

Т. К. РУСАКОВИЧ,

рабочий машиностроительного завода им. Кирова

После вероломного нападения Германии потребовалась огромная перестройка работы всех предприятий, учреждений, учебных заведений, школ, больниц. Со всех предприятий и учреждений Копейска многие либо были призваны в Красную Армию, либо ушли добровольно. Их работу необходимо было выполнять, их место занимали товарищи — с второстепенных поверхностных работ шли на добычу угля в шахтах, на заводы к станкам. Особенно много поступали на работу женщин-домохозяек и учащихся школ. Несмотря на трудности, резко повысилась производительность труда, увеличился выпуск продукции на всех предприятиях. Рудоремонтный завод, находящийся в то время, где ныне завод им. Кирова, был частично переведен на выпуск военной продукции.

Наряду с производством приходилось выполнять и другие ответственные работы. С запада эвакуировалось много заводов, для их размещения нужны были помещения. Нам дали задание: подготовить место для завода из Осипенко. Были освобождены гаражи, находящиеся по улице Борьбы. Во всей этой подготовке участвовали не только рабочие гаража, но и трудящиеся других предприятий, учреждений, многие во внеурочное время. Работали и домохозяйки. Бесплатно. К моменту прибытия завода помещение уже подготовили. Завод был организованно демонтирован, так же организованно его смонтировали и здесь. После установки очередного станка он уже выдал военную продукцию.

Копейску дали задание: подготовить помещение для эвакуированного завода горного машиностроения из Горловки. Копейский рудоремонтный завод был переведен в здание энергоуправления, а к нему сразу с двух сторон начали пристраивать два огромных цеха. Завод в квадратуре сразу утроился, а впоследствии еще увеличился. Отдельные цеха были переведены на выпуск продукции для фронта.

В механических мастерских ремесленного училища разместился эвакуированный Московский экспериментальный завод режущих инструментов и тоже сразу стал выпускать продукцию для фронта. Все эти заводы (теснота, иногда без всяких элементарных удобств для трудящихся) не только выполняли, но и перевыполняли государственный план. Не раз отдельным шахтам, заводам присуждались Красные знамена ГКО, а на заводе им. Кирова оно оставлено на вечное хранение.

Были случаи: возникла срочная необходимость увеличить выпуск военной продукции. Обращались к трудящимся, главным образом городских учреждений, и на наш призыв откликались сотни людей, и нужное количество продукции в установленные сроки давали. Особенно требовалось много военной продукции во время ожесточенной битвы на Волге. В эти дни с промышленных предприятий, городских учреждений, даже из школ человек по сто в смену приходили на завод. А оставшиеся на предприятиях выполняли работу каждый за двоих, не считаясь со временем.

Немецкие фашисты все больше продвигались в глубь нашей страны, был захвачен и важнейший район добычи угля — Донбасс. Обеспечение углем страны возлагалось на восточные районы, в том числе и на копейские шахты. Принимались срочные меры по увеличению его добычи. На разведанных участках в районе шахты № 205 срочно были заложены наклонные шахты №№ 1, 2, 3, 4, 5, 6, которые сразу же давали уголь. Такие же наклонные шахты №№ 15 и 16 были созданы в районе между шахтами № 41 и № 42-к. Все они через 1,5—2 месяца после начала проходки уже давали необходимое количество угля.

Для оказания практической помощи угольщикам приезжал в город Копейск уполномоченный ГКО Д. С. Коротченко. Приезжал тогда (в августе или сентябре 1942 года) член Политбюро ЦК КПСС Н. А. Вознесенский, который оказал немалую помощь в обеспечении угольщиков материально-техническим снабжением, а главное, продовольствием и даже повышением по некоторым профессиям продовольственного пайка. Он был в шахте № 7—8, на заводах, беседовал с руководителями и трудящимися города и предприятий.

У нас широко применялась цикличная система добычи. Особенно хорошо и четко она внедрялась на участке шахты № 4—6, где начальником участка был И. С. Митрушенко. Увеличение добычи угля, конечно, требовало и бо́льшего количества трудящихся. Мы бросили клич: «Женщины, заменим мужчин в шахтах!» И в забой пошли женщины. Первыми среди них были Бывакина, Махтиенко, Солдатова, Подорванова и многие другие. Почти на каждой шахте создавались женские бригады.

Были у нас и другие призывы. Например: «Трудящиеся предприятий и учреждений города, отработаем один день в шахте на добыче угля!» И люди откликались. Или такой клич: «Каждому трудящемуся города добыть не менее трех тонн угля!» И люди, тысячи и тысячи, шли в шахту непосредственно на добычу угля.

И. Н. ФИРСОВ,

первый секретарь Копейского горкома партии

Из доклада председателя обкома союза рабочих угольной промышленности

Сентябрь 1945 года

Горняки Челябинского угольного бассейна добились некоторых успехов в борьбе за уголь. Коркинские разрезы за годы войны превращены в крупнейшие угольные предприятия. Большинство шахт улучшило свою работу. С 1941 по 1944 год по комбинату было добыто 35 млн тонн угля. Добыча в 1944 году по сравнению с 1940-м увеличена на 5,5 млн тонн, то есть вдвое. Среднесуточная добыча 1945 года выше среднесуточной добычи 1940-го более чем в два раза. Эти данные показывают, что угольщики Челябинского бассейна с честью выполнили свой долг перед Родиной…

Из докладной записки обкома ВКП(б) в ЦК партии

2 ноября 1942 года

…На строительстве Челябинской ТЭЦ занято 7200 рабочих и инженерно-технических работников. Особенностью состава трудящихся является его многонациональность. На строительстве работают представители 44 национальностей, в том числе: русских 3850, украинцев 750, белорусов 175, башкир 150, евреев 400, узбеков 120, казахов 175, чувашей 130, молдаван 164 и татар 530.

Из всего состава рабочих женщин 2097, молодежи 3500 человек.

Партийная организация насчитывает 171 человека (15 первичных организаций) и комсомольская организация — 1200 человек.

Коллектив строительства Челябинской ТЭЦ систематически выполняет производственные планы. Ему присуждено Знамя Государственного Комитета Обороны. В сентябре 50 работников строительства награждены правительственными наградами…

Из рапорта строителей и монтажников Челябинской ТЭЦ секретарю обкома ВКП(б)

11 декабря 1942 года

Сегодня, 11 декабря, коллектив строителей и монтажников Челябинской ТЭЦ, выполняя решение Государственного Комитета Обороны, закончил и ввел в строй третий котлоагрегат и турбогенератор мощностью в 50 тыс. киловатт. Котлоагрегат при некомплектном оборудовании смонтирован за 80 дней, а турбогенератор — за 50 дней.

Со вступлением в строй третьей очереди теплоэлектроцентрали значительно увеличилась энергетическая база предприятий Южного Урала. Все строительные и монтажные работы проводились скоростными методами. Монтажные шли параллельно со строительными. Чувствуя ответственность перед Родиной и фронтом, рабочие, инженеры и техники проявили максимум энергии, инициативы и настойчивости для своевременного выполнения почетного задания.

Наступательные действия наших войск под Сталинградом и на Центральном фронте вдохновили наш коллектив на самоотверженный труд. Наши стахановские фронтовые бригады по нескольку дней не уходили с поста, пока не выполнили своих заданий. Весь коллектив проникнут желанием до конца выполнить свой патриотический долг перед Отечеством.

С полной уверенностью в своих силах приступаем мы к новым работам по сооружению очередных мощных агрегатов.

* * *

Мужчины со станции ушли на фронт. В годы войны, надо прямо сказать, ЧГРЭС была в наших женских руках. Работать было куда труднее. Энергии требовалось все больше и больше. Прибавились эвакуированные заводы. А ЧГРЭС была тогда единственной мощной станцией на Южном Урале. А значит из каждой нашей турбины надо было «выжать» все, что она могла дать.

Особенно трудно было в первое время, когда наша армия отступала. Бывало, послушаешь перед сменой сводку — тревожно станет. К турбинам идем, как на боевую позицию. Все чувствовали, что дела на фронте зависят от нас. И как ни тяжело было, никто не жаловался.

Не только большого труда требовала война. Многим пришлось пережить тяжелые утраты. Мой муж ушел на фронт добровольцем, в Уральский танковый корпус. Но не пришлось ему долго повоевать.

После смены меня однажды вызывают в партком. Прихожу. Начинают со мной разговор. Я сразу поняла:

— Говорите прямо. Зачем тянуть?

И тогда мне дали письмо. В нем рассказывалось, как погиб мой муж. Сжало меня всю. Одна я осталась. Дочь наша Галочка умерла незадолго до этого. Что я теперь?

День пробыла дома. А на второй пошла в цех. Не время было плакать. Как родные встретили меня товарищи по работе, подруги. Не у меня одной было такое горе. И вместе было легче переносить его…

О. И. ЯКОВЛЕВА,

турбомашинист ЧГРЭС

Из журнала «Техника молодежи»

Декабрь 1943 года

На обложке снимок. Портальный кран поднимает огромный блок пароперегревателя. Подпись: «Крупнейшей стройке военных дней — Челябинской ТЭЦ — посвящается этот номер».

Журнал открывается поздравлением Председателя ГКО строителям ТЭЦ по случаю монтажа самого мощного в стране турбогенератора в 100 тыс. киловатт. Со статьями в номере выступили начальник строительства Б. А. Никольский и парторг ЦК ВКП(б) стройки В. И. Пелих, инженеры С. Гончаров, Д. Винницкий, Н. Воскобойникова. Они рассказали о том прогрессивном, что нашло впервые место на ТЭЦстрое, называли героев стройки. Прораб А. И. Моргунов писал: «Я отец пяти фронтовиков. Дети сообщают, что здорово бьют фашиста. Просят, чтобы я тут не отставал. До разве можно нам тут отставать, когда стране нужна энергия».

И он не отставал. Только от внедрения одного его предложения наполовину сократилось время для возведения водораздельной. На полтора месяца ускорил монтаж турбины бригадир А. Емельянов. А рационализация бригадира В. Щербакова и слесаря Д. Кондрашева ускорила монтаж агрегатов на 20 дней.

Среди строителей было немало мальчишек, но они не уступали в труде. Одной из мальчишеских бригад, где старшим не было шестнадцати, посвящена статья Н. Леонидова «Победа отряда Ратундинова». Отряд в числе ведущих коллективов. Ребятам доверяли монтаж сложных узлов и агрегатов — они выполняли его отлично. Только за пять месяцев сделали работ более чем на 1 млн рублей.

Коркинский разрез работает на оборону

До последнего дня своей жизни не забуду товарищей по труду, которые отдавали себя целиком и полностью интересам народа, интересам победы, интересам своей Отчизны. Трудились мы день и ночь, уставали, отдавая последние силы, и все равно можно было слышать: «Ради победы готов остаться и после смены». Если женщины шли на работу, затаив свое горе, мужчины шли, несмотря на усталость.

Оборудование приходило с разных концов страны, отечественное и зарубежное, которое подвергалось бомбежкам. При монтаже недоставало целых узлов, все это надо было монтировать и ремонтировать, быстрее направлять в эксплуатацию.

На все это нужны были квалифицированные кадры, которых недоставало, однако. Не помню такого момента, чтобы экскаватор простаивал из-за отсутствия машиниста. Квалифицировать приходилось прямо на ходу, люди очень быстро осваивали новые профессии.

Немного позже организовали школу горно-промышленного училища, которой руководил талантливый организатор Михаил Степанович Ледовских. В этом училище молодые рабочие получали квалификации всех направлений, в том числе и машинистов экскаваторов. Это давало хорошие результаты в работе.

Да, было в ту пору нелегко, но все трудности мы побеждали, и уголь по четырем галереям в два параллельных конвейера плыл круглосуточно. Для заводов, для ТЭЦ, для железной дороги.

Прилив наших сил пополняли те письма, которые продолжали поступать с передовой линии фронта. Вот одно из многих. История его такова. Надо было срочно уничтожить фашистский склад с боеприпасами, и командование Ленинградского фронта поручило это нашему земляку офицеру Гавриле Павловичу Масловскому. Перед тем, как отправиться на выполнение важной боевой задачи, он отправил письмо своему сыну. Вот что в нем писал: «Мой милый сын, мы больше не увидимся. Час назад я получил задание, после выполнения которого едва ли живым вернусь. Может случиться самое худшее, но, мой дорогой, не пугайся. Гордись такой гордостью, с какой идет твой папа на смерть. Не каждому доверено умирать за Родину».

В то время сколько было таких семей, которые могли получить такие же письма! Несмотря на тяжелые переживания и усталость, люди не падали духом, работали на совесть. И горное оборудование, которое вообще тихо не работает, а с каким-то многотонным перебором, стучало так, что, если внимательно прислушаешься, то оно чуть ли не словами выговаривало: «Победа, победа, победа, победа!»

Это слово выговаривали конвейеры, которые до предела были загружены углем. О том, как мы трудились в ту пору, думается, красноречиво поведают такие цифры.

За четыре года войны на разрезе было добыто 22,6 млн тонн угля и вывезено 24,8 млн кубов вскрыши. Только за 1943 год добыча на разрезе выросла на 2,2 млн тонн. Такие темпы роста украсят и сегодня любое предприятие, имеющее современную технику. В 1945 году вскрышные работы достигли глубины 55 метров, а добыча угля велась на глубине 95 метров.

В эти нелегкие годы труженики разреза систематически завоевывали переходящее Красное знамя Государственного Комитета Обороны, Наркомата угольной промышленности и отраслевого ЦК профсоюза. Решением ГКО и Наркомугля эти знамена переданы нашему коллективу на вечное хранение. Этому мы очень радовались. И эта искренняя радость останется в нашей памяти навсегда.

Т. Т. КУЗЬМЕНКО,

главный механик Коркинского угольного разреза

Дни работы жаркие, на бои похожие

Более двадцати лет работаю я в журналистике. Не один раз приходилось писать об огненных годах Великой Отечественной, ее славных героях, выигрывавших бои, бравших «языков», пленивших вражеских офицеров, ведущих на таран самолеты… Свист пуль, скрежет гусениц танков, дым пожарищ, победные крики «ура» и стон раненых. Легенды об этих днях рождала сама жизнь.

Но у этой стороны медали была и другая — тыльная. С годами мы все явственнее ощущаем: без трудового пота оставшихся в тылу, нередко полуголодных матерей, жен, детей, вряд ли были одеты, обуты, сыты, оснащены самой передовой техникой, окружены моральной поддержкой бойцы Советской Армии. Все переплелось в одно целое.

В моем журналистском архиве сохранились отдельные документы, письма, воспоминания тружеников тыла, в большинстве своем комсомольцев. Это всего лишь капля, в которой отразились военные годы. Несколько маленьких штрихов, но и без, них портрет поколения сороковых был бы не полон.

В субботу вечером 21 июня 1941 года копейчане гуляли в саду, заложенном в 20-е годы комсомольцами, кружились в вальсе на открытой танцплощадке, многие пошли в клубы на просмотр нового кинофильма, концерта художественной самодеятельности. На следующий день было намечено загородное массовое гуляние. Но солнечное воскресное утро принесло страшную весть: началась война!

В тот же день в горком комсомола, в горвоенкомат стали поступать заявления от юношей и девушек, желающих быстрее отправиться на фронт бить вероломных захватчиков.

Кратко и ясно содержание этих дорогих бумаг: «Прошу добровольно принять в Красную Армию. Комсомолец. Имею оборонные значки. Бобров». Комсомолец Кокшаров в заявлении на имя секретаря горкома ВЛКСМ писал: «Я — участник боев с японскими самураями, добровольно вступил в партийно-комсомольский батальон в борьбе с белофиннами. Сейчас прошу немедленно отправить меня на фронт, чтобы вместе со всеми воинами Красной Армии дать сокрушительный отпор агрессорам». А вот заявление от девушек шахты № 204: «Мы, группа комсомолок, готовы идти медсестрами в ряды Красной Армии. Если потребуется, с винтовкой в руках пойдем в решительный бой за Родину! Попова, Лукашева, Софронова, Гайнутдинова, Юровская, Любимова, Шигарина».

За первые два месяца войны в армию ушел уже каждый третий коммунист и комсомолец. В Копейске резко упала добыча угля, стала остро ощущаться нехватка рабочих рук. Только на шахтах к концу сорок первого не хватало более полутора тысяч рабочих подземных квалификаций. Комсомольские организации начали вести широкую разъяснительную работу среди юношей и девушек. Горком ВЛКСМ бросил клич: «Комсомольцы, в забой!» Первые 86 человек ушли на подземные работы. Количество молодежи на предприятиях и стройках города быстро увеличилось и в 1942 году уже превышало половину.

— За станками стояли в основном 14—16-летние мальчишки и девчонки, — вспоминает инженер-конструктор завода имени Кирова Н. П. Калтыкьян. — Работали по 11 часов, а то и сутками не выходили из цехов, месяцами не имели выходных.

На шахтах новички нередко из-за небрежности или халатности допускали поломки механизмов, особенно на лебедках и насосах, и это, конечно же, отрицательно сказывалось на общих итогах работы.

— Горнякам моей бригады, — рассказывал в то время бригадир шахты № 204, кавалер ордена Трудового Красного Знамени И. Шаламов, — хорошо известно, к каким плачевным результатам приводит недисциплинированность, расхлябанность на других участках и в бригадах. У себя мы установили строгую дисциплину труда. Нарушителей мы вытаскиваем, как говорят, за ушко да на солнышко. Нарушил дисциплину — держи ответ перед народом, — такой уж порядок заведен в бригаде. Вот на днях члены бригады Решетников и Братцев выехали из шахты без жетонов. Их ударили рублем — лишили заработка за всю смену. Это чтобы не повадно было другим нарушать установленный порядок.

Крепко предупредили на бригадном собрании забойщика Низамеева. Однажды заметили, что он делает замыкание светового кабеля и прикуривает от него. А это было сопряжено с возможным взрывом метана и, следовательно, под угрозой оказывалась жизнь людей.

Серьезный разговор состоялся и по поводу небрежного отношения, а то и утери рабочего инструмента: лопаты, обушка. Пришел в бригаду новичок, вручаешь ему инструмент и даешь наказ: береги его, как снайпер свою винтовку.

Остро встала проблема — обучить трудовым навыкам новое пополнение. Индивидуальным обучением, как правило, занимались опытные производственники. Если сегодня хорошо известно имя лучшего в Копейске наставника молодежи, знатного токаря, Героя Социалистического Труда Николая Ивановича Доброносова, то в годы войны не меньшей славой и уважением пользовался коммунист-забойщик Нургиян Шарипов. В 1941 году ему было 60 лет. Но старый шахтер сказал:

— Пока не кончится война, не уйду на пенсию, а буду работать.

И он сдержал свое слово. Возглавляемая им бригада постоянно шла в числе передовых не только на шахте № 21, но и во всем угольном бассейне. Сам Нургиян обучил горняцкой профессии за годы войны 125 молодых рабочих.

Ценную инициативу проявил навалоотбойщик шахты № 201 Николай Цехотский. Он организовал комсомольско-молодежную бригаду из 31 выпускника ФЗО. В первое время Николай сосредоточил свое внимание на обучении и воспитании молодых рабочих. Им он передавал свой опыт, свои навыки и добился отличных результатов. Годовой план бригада выполнила на 135 процентов. Затем половина членов коллектива была передана на другие участки для организации новых комсомольско-молодежных бригад.

В тот же год молодая работница Московского подшипникового завода Екатерина Барышникова выступила с почином: за счет высокопроизводительного труда членов бригады высвободить рабочих для создания новой бригады. В короткий срок это начинание нашло широкое распространение на всех заводах и шахтах города. Это позволило высвободить 1385 рабочих и создать 69 комсомольско-молодежных коллективов. Только на рудоремонтном заводе было организовано 10 таких бригад. Здесь особенно отличились коллективы И. Рязанова, Н. Чайкиной, Н. Деева, Е. Торгашевой, выполнявшие норму на 250—300 процентов.

Так, чуть окрепнув, многие из молодых вставали в ряды трудящихся под лозунгом: «Работать не только за себя, но и за товарища, ушедшего на фронт!» На шахтах и заводах города росло движение двухсотников, многостаночников, совместителей профессий. Токарь завода имени Кирова комсомолец Александр Попов выполнял производственное задание на 300—400 процентов, передавал свой богатый опыт молодым рабочим, пришедшим на предприятие прямо со школьной скамьи. За доблестный труд в годы войны Александр награжден двумя медалями. Комсомолка Анна Лукина, одна из первых в городе удостоенная орденами Красной Звезды, выполняла норму на 500—600 процентов. Как награду, она получила право в составе делегации Челябинской области выехать на Северо-Западный фронт, куда от трудящихся Копейска к 26-й годовщине Великого Октября было собрано и отправлено восемь тысяч посылок. Три тысячи их ушло из города добровольцам Уральского танкового корпуса.

Почину передовиков последовали выпускница ремесленного училища Морозова, навалоотбойщик Сердюков и забойщик Беренчук — оба с шахты № 204, Хасанов и Брус с шахты № 205 и многие другие. К концу 1942 года число молодых двухсотников возросло до 317.

Запевалами движения «двадцатчиков», выполнявших месячное задание за 20 дней, явились молодые рабочие завода «Строммашина» Нетудыхата, Лось, Лошак, Снисаренко, Шараманова, вставшие за два станка. Передовики производства, они выполняли месячные планы за 16—18 дней.

Широчайший размах среди молодежи получило движение рационализаторов. Стахановец Анатолий Бойник с завода имени Кирова внес предложение литейщикам: отливать подающую часть врубовой машины с отверстием под ролик с уменьшенными припусками на обработку. В результате процесс обработки этой операции уменьшился на 50—60 процентов и вместо пяти передков за смену рабочие стали давать 10—12.

Эти примеры можно было продолжить. Именно так — нанизывая их, подгоняя друг к другу — в годы застоя писалась любая героическая страница из нашей истории. А ведь в тылу, как и на фронте, были свои победы и поражения, радости и горести, герои и дезертиры, люди болели и умирали — от недоедания и холода, плохого материально-технического обеспечения, невнимательного отношения к нуждам и запросам.

Зоной умолчания, белым пятном истории до недавнего времени оставалось какое-либо упоминание о насильственном переселении на шахты города немцев из Поволжья или жителей Средней Азии.

В мае 1943 года в трест «Копейскуголь» прибыло в порядке мобилизации из Узбекистана 895 человек и 650 человек — в «Челябинскуголь». К приему нового пополнения рабочих трест не подготовился. Для приезжающих не оказалось мест в общежитиях, поэтому их временно размещали в конторах, красных уголках и даже на улице. Не хватало в нужном количестве постельного белья, обуви. В городе распространились слухи о якобы существующем людоедстве среди узбеков, и это, естественно, не способствовало дружелюбному отношению к ним местного населения.

Использовались национальные кадры из Средней Азии в основном на подсобной, трудоемкой, неквалифицированной работе. Это потребовало введения дополнительного питания. В массе своей узбеки плохо или совсем не знали русского языка, не могли читать газеты. Поэтому для них ежедневно проводилась специальная читка газет, приказов Верховного Главнокомандующего и сводок Совинформбюро.

Проверка общежитий, проведенная в июле, показала, что в комнатах тесно, грязно, неуютно, обнаружены клопы и даже вши. 47 человек по болезни пришлось отправить обратно на родину, девять человек умерли, 30 сбежали. Только на шахте № 1—2 из 103 узбеков 21 уехал, шесть сбежали, пятеро умерли.

Еще худшим было положение граждан немецкого происхождения из автономной республики Поволжья, которым было выражено недоверие и обвинение в пособничестве врагу. Они подверглись переселению в глубокий тыл, им было отказано в праве защиты Родины с оружием в руках. Все мужчины от 15 лет и старше оказались мобилизованными в трудармию. Это понять можно — надо же было кому-то ковать победу и в тылу. Но была ли необходимость держать советских немцев в условиях лагерей? Зачем сыновей отделяли от их семей и отправляли на поселение в другие места? 45 лет прошло после окончания войны, а многодетная Марта Шмидт все равно не может объяснить, где и почему в трудармии на уральских лесоповалах, стройках и шахтах пропали ее муж и сыновья.

Иван Иванович Менгель выжил. На шахте он освоил три десятка профессий, ныне уже отживших: желобовой, каталь, болтокрут и других — до старшего механика предприятия по автоматике.

В своих воспоминаниях «Мы не были врагами» И. И. Менгель, один из семи тысяч проживающих сегодня в Копейске немцев, пишет о тех годах:

«Выходя на-гора́ из шахты после 12-часовой смены в мокрой лаве, мы в первую очередь спрашивали: что под Сталинградом? А потом уже интересовались, с чем баланда в немецкой столовой — с капустой или пшеном. Поев, выжав мокрые веревочные лапти, мы в трескучий мороз строем шли в свои холодные бараки, где на двухъярусных нарах коротали время до следующей смены. Выдерживали не все, особенно трудно было пожилым. Я выдержал. Мне было 15 лет.

В этих условиях мы выполняли свои трудовые нормы. У нас были стахановцы и ударники. Мы понимали, что уголь очень нужен фронту, что своим трудом мы тоже приближаем победу.

К концу войны я уже был мастером угля, работал врубмашинистом. День Победы, как и для всех советских людей, был для нас радостным праздником. Однако чувство неполноценности не оставляло: комендантский режим, подписка о невыезде, штамп в паспорте о проживании только в пределах Копейска. После войны наши напарники по работе в шахте — русские, украинцы, татары, башкиры — получили медаль за доблестный и самоотверженный труд в годы Великой Отечественной войны. Нам же, советским немцам, в большинстве своем ее не давали, мотивируя тем, что война-то была с Германией».

В суровый 1942 год в каждом номере городской газеты «Копейский рабочий» можно было встретить такие призывы: «Шахтер! Твой фронт — забой, твое орудие — молоток. Руби уголь по-фронтовому, перевыполняй норму!», «Шахтер, стахановским трудом Отчизну защити!», «Шахтер, бей немца в сердце сверхплановым углем!» Эти девизы не оставались словами, они поднимали в людях боевой дух, звали их на трудовые дела.

В решении общего комсомольского собрания шахты № 42, опубликованном в газете 9 июля, юноши и девушки писали: «Нашей любимой стране дорого сейчас каждое вводимое в строй предприятие. Уголь, который рубят горняки Копейска, питает десятки и сотни оборонных предприятий, выпускающих вооружение и боеприпасы для фронта, наш уголь питает транспорт.

Мы никогда этого не забываем. Комсомольцы и молодежь шахты-новостройки № 42, включившись во Всесоюзное соревнование угольщиков, берут на себя обязательство — построить с помощью городских комсомольских организаций шахту № 16 и сдать ее в эксплуатацию к 25 ноября, присвоив ей имя «Комсомолец»…

Буквально в тот же день инициативу молодых горняков одобрило бюро горкома ВЛКСМ, а на следующий — бюро горкома партии. На молодежную стройку горком партии направил опытных коммунистов-шахтостроителей, а горком ВЛКСМ — 18 лучших комсомольцев.

Построить шахту «Комсомолец», влить в могучий фонд обороны Отчизны сотни тонн «черного золота» — этот призыв комсомольцев шахты № 42 вызвал горячий отклик среди всех комсомольцев и молодежи Краснознаменного Копейска.

На первый комсомольско-молодежный воскресник 19 июля 1942 года на строительство шахты вышло свыше 130 учащихся ФЗО № 30. Все они прибыли в город из районов, освобожденных Красной Армией от ига оккупантов. Ребята выполнили задание руководства шахты более чем на 300 процентов.

Новое предприятие росло быстрыми темпами. Образцы стахановского труда показывали здесь бригады проходчиков. Особенно высокой производительности добилась бригада А. Дубикова на проходке ствола. 22 июля сменное задание она выполнила на 204 процента. Хорошо работала в этот день на креплении ствола бригада Леушина, выполнив норму на 160 процентов, а в последующие дни достигнув рекорда — 340 процентов. В августе в число передовиков на проходке ствола вышла и бригада Мироненко.

Замечательно трудились на проходке шурфа члены бригады М. Костомарова. Соревнуясь с бригадой В. Смаля, они добились выполнения нормы на 170—300 процентов. Оба передовых комсомольско-молодежных коллектива вступили в социалистическое соревнование за звание «Фронтовой бригады Великой Отечественной войны». Не отставали от них и бригады проходчиков Нажмутдинова, Сосы, Романова, Киселева, Фомина, Лединева, землекопов Кожуховского, плотников А. Охотина.

Решением городского жюри за успехи в труде бригады Дубикова, Нажмутдинова и Смаля были занесены в «Книгу Почета героев трудового фронта Великой Отечественной войны», учрежденную горкомом партии, трестами и райкомами профсоюза угольщиков. Звания «Знатного мастера смены Великой Отечественной войны» удостоился лучший горный мастер на строительстве шахты В. Моисеев. А проходчики бригады М. Костомарова за образцовое выполнение производственного задания и обучение новых рабочих добились звания стахановцев Великой Отечественной войны.

День 25-й годовщины Великого Октября стал для молодежи города двойным праздником. В этот день молодые патриоты закончили в рекордно короткий срок — за 112 дней — строительство шахты № 16 «Комсомолец» и выдали на-гора́ 267 вагонов угля в счет комсомольско-молодежного эшелона для Красной Армии.

На имя секретаря ВЛКСМ Хорунжего, начальника строительства Черепова, стахановцев Вяткина, Кузнецова, Калинина, Костомарова, Бориль пришло поздравление Челябинского обкома ВЛКСМ, в котором говорилось: «Областной комитет комсомола выражает уверенность, что молодые угольщики шахты «Комсомолец» своим самоотверженным трудом добьются выполнения и перевыполнения государственных планов угледобычи и дадут Родине дополнительные сотни тонн угля».

8 декабря 1942 года «Комсомолец» впервые упоминается в газетной сводке работы шахт города, а 20 декабря она завоевала первое место в социалистическом соревновании, выполнив суточный план угледобычи на 140 процентов.

Активное участие приняла молодежь также в строительстве шахт № 42-бис, 41-й, «Красная горнячка» и других.

Осенью 1941 года, в трудные для нашей Отчизны дни, по инициативе комсомольских организаций заводов Москвы, Свердловска и Горького в стране зародилось движение фронтовых бригад. Первый такой коллектив в городе был создан на шахте № 12—16 во главе с комсомольцем бригадиром-забойщиком П. Маматом. За стахановский труд бригаде вручили переходящее Красное знамя горкома ВЛКСМ. Вскоре комсомольцы той же шахты Полосин и Тарханов организовали еще две фронтовые бригады. К началу 1943 года их количество достигло 87, в 1944 году — 213, в 1945-м — 309 бригад, в которых работало более восьми тысяч юношей и девушек.

Множились ряды солдат тыла, самоотверженно трудившихся во имя победы над врагом. Отбойный молоток взяли в руки не только юноши, но и девушки.

Рабочий путь Кати Подорвановой, как и многих ее сверстников, родившихся в горняцком городе, начинался на шахте. Здесь она прошла многие ступеньки технологической цепочки: ламповщица, бирошница, пожарная, породовыборщица, каталь. В горькие минуты, вызванные тягостными сводками Совинформбюро, Катя все чаще начинала думать: «Не пойти ли мне в забой? Вон и Александра Солдатова тоже пошла бы. Правда, двое они шахту из прорыва не выведут. Вот если собрать девушек в бригаду. Не имеют специальности навалоотбойщиц? Было бы желание…»

Своим решением Катя поделилась с начальником участка. Здесь же перед спуском в шахту сидели горняки. Кто-то из них, по простоте своей, произнес:

— Сдурела! Что с нее возьмешь: баба есть баба. Волос длинный, ум короткий. Разве можно женщине в забой, да еще на породу? Мы, мужики, и то еле управляемся.

Но Катю не так-то легко было отговорить. Настояла все-таки на своем. Да и в комитете комсомола не поддержали:

— Давай, но обдумай все. Зверей выучивают, а мы — люди.

И Катя училась «рубить» уголек. Овладевала передовой тогда горняцкой техникой — отбойным молотком, таскала на себе по крутому пласту тяжелый крепежный лес. Когда же мужчины пытались помочь ей, сердито бросала:

— Не подходи. Я сама.

О Кате заговорили на шахте. Работать, как Подорванова, изъявили многие девушки: Митрушенко, Прачева, Собакина, Савченко, Рагулина, сестры Басыровы, Солдатова. Вот тогда Кате и сказали в комитете ВЛКСМ:

— Подбирай девушек в комсомольско-молодежную бригаду и приходи со списком, обсудим на собрании.

…В раскомандировке шахты слышались шутки, смех. Здесь собралась молодежь. Предстоял большой разговор о том, как выполнить комсомольский долг перед страной. В числе первых выступила Катя Подорванова. Ее предложение создать женскую добычную молодежную бригаду встретили шумным одобрением. На призыв Кати откликнулись 40 девушек. Они избрали Катю своим бригадиром. Так впервые на Урале родилась женская комсомольско-молодежная бригада забойщиков.

В первый раз в лаву — 3 октября 1943 года — бригаду провожали с музыкой. На шахтном дворе собрались горняки, представители администрации, общественных организаций. Чувствуя всеобщее внимание, девчата, одетые в новые шахтерские спецовки, смущались.

Вдруг Катя запела:

Синенький скромный платочек

Падал с опущенных плеч…

Девушки подхватили песню.

Тяжелой показалась эта смена. Не каждая навалоотбойщица сразу нашла свое место. Кате Подорвановой то и дело приходилось поправлять подруг. Вот Рагулина единоборствует с тяжелой крепежной стойкой, и, кажется, стойка перетягивает ее. Только помогла Катя ей, глядь, Собакина отбойным молотком, как лопатой, действует. Через две недели девушки оформляли и крепили забой даже лучше, чем некоторые мужчины. Не сразу пришло мастерство. Учились отбойке угля в учебном комбинате. Оставались в раскомандировке и анализировали работу смены, думали, как лучше распределить свои силы в лаве. 150—200 процентов — эти показатели появились позднее.

Не раз девчата шли на рекорды. Однажды за смену прошли целую лаву. Сама Катя в лучшие дни проходила по 45 зарезок. В результате за три месяца сорок третьего года женская бригада дала сверх плана 1500 тонн угля, а в следующем году женская бригада дала сверх плана 1500 тонн угля, а в следующем году заняла первое место во Всесоюзном соревновании комсомольско-молодежных бригад и завоевала переходящее Красное знамя ЦК ВЛКСМ и Наркомата угольной промышленности. До конца войны бригада была первой и знамя осталось у нее на вечное хранение. Недавно Е. Подорванова передала в городской краеведческий музей врученную ей Почетную грамоту Центрального Комитета комсомола. На ней изображен стремительно несущийся танк с развевающимся на ветру знаменем и надписью: «Смерть немецким оккупантам!»

В журналах, в «Комсомольской правде», областных, городских, фронтовых газетах печатался портрет девушки в шахтерской каске с отбойным молотком в руках. Под одним из них стояла подпись: «Катя Подорванова (город Копейск Челябинской области) первой из девушек Урала спустилась в забой, заменив шахтера, ушедшего на фронт. Организовала женскую добычную бригаду. Вместе со своими последовательницами ежедневно выполняет норму на 150—200 процентов».

В Копейск приходили письма со штемпелями полевой почты. Бойцы посылали Кате и всем девушкам-горнячкам свой горячий фронтовой привет. Писали, что самоотверженность, проявленная Катей и ее подругами, вдохновляет их на ратные дела. В одном из писем было сказано: «С именем девушки Кати Подорвановой мы идем в бой».

В «Копейском рабочем» опубликовано несколько писем, адресованных женской бригаде. Вот некоторые из них:

«Артиллерийское подразделение из «Комсомольской правды» узнало о трудовом героизме бригады Кати Подорвановой. В честь вашего самоотверженного труда, во славу Отчизны мы дали артиллерийский залп и разрушили вражеский дзот с пулеметной установкой. Честь и слава вам, девушки!»

Командир орудия Иван Чуднов писал: «От руки фашистов погибли мой отец, мать, сестра. Нет теперь у меня больше дома, его разрушили немцы. Будьте мне сестрой, Катя. Мне хочется иметь такую славную, трудолюбивую сестренку, как вы».

«Ею гордятся угольщики Копейска» — сообщали газеты Урала. А в центре нашего города висел большой портрет Кати на коне в шахтерской одежде. Внизу слова: «Дочь богатыря».

Великое, патриотическое дело начала скромная копейская девушка. Отмечая высокую производительность труда, нарком угольной промышленности наградил Екатерину Подорванову значком «Отличник социалистического соревнования».

На всю жизнь осталось у Кати теплое воспоминание о слете стахановцев в Челябинске. Ее наградили именными золотыми часами. Делегаты вынесли Катю Подорванову из зала на руках. Такие слеты в годы войны проводились регулярно. А 15 декабря 1943 года ЦК ВЛКСМ и Наркомат угольной промышленности собрали в Челябинске Всесоюзное совещание представителей комсомольско-молодежных бригад угольных бассейнов. Совершенствуя методы работы, бригада Е. Подорвановой высвободила шесть человек, и через два с половиной месяца на участке была создана еще одна женская бригада, которую возглавила Александра Солдатова.

Почин девушек шахты № 4—6 Копейска широко подхватили предприятия страны. Только в самом Копейске было создано 20 добычных бригад. На шахте № 7—8 во главе бригад встали Клава Бондаренко и Лена Грязнецкая, на шахте № 22 — Надя Лоза, на шахте № 201 — Ксения Бывакина. На шахте «Красная горнячка» женскую добычную бригаду возглавила Оля Махтиенко. Это ее коллективу прислал телеграмму Михаил Иванович Калинин, благодарил девушек-шахтерок за сверхплановые тонны угля, за то, что в трудную для Родины минуту заменили они ушедших на фронт братьев и отцов. Женские бригады в Копейске объединяли 396 навалоотбойщиков. За годы войны они выдали на-гора́ 45 тыс. тонн угля сверх плана.

За годы Великой Отечественной войны комсомольско-молодежные бригады шахт и заводов Краснознаменного Копейска выдали сверх плана 75 тыс. тонн угля и на 11,3 млн рублей продукции. А всего копейские горняки выдали на-гора́ 12,4 млн тонны угля. 340 комсомольцев награждены орденами и медалями, значками Наркомата угольной промышленности.

Серьезный вклад в фонд обороны внесла молодежь Копейска. Весной 1942 года в области развернулось движение по сбору средств на танковую колонну имени Челябинского комсомола. Молодые копейчане внесли из своих заработков 1,8 млн рублей. Каждый копейский комсомолец испытал чувство глубокого удовлетворения, читая приказ Наркома Обороны СССР от 27 мая 1942 года о присвоении Н-ской танковой бригаде имени Челябинского комсомола. В этом священном деле была и его доля.

Комсомольцы и молодежь города горняков собрали и погрузили 35 тыс. тонн металлического лома, послали на фронт три тысячи посылок, организовали в госпиталях уход за ранеными, оказывали помощь семьям фронтовиков. В комсомольский фонд помощи детям они собрали 513 тыс. рублей, которые пошли на приобретение 485 путевок в санатории, 1512 путевок в пионерские лагеря. Многим детям погибших воинов выдали пособия.

Помнят ли об этом героическом времени дети и внуки тех, кто отличился в годы войны, самоотверженно работая в тылу? Несомненно. Мы уже говорили о руководителе женской бригады Ксении Бывакиной с шахты № 201. Отлично работали под ее руководством девчата. Недаром, когда закончилась война, и на смену женщинам в забои пришли мужчины, Ксению Бывакину попросили остаться еще — передать свой опыт новичкам. И она осталась. Учила не только труду, но и воспитывала характеры. За это К. Бывакиной присвоено звание «Почетный шахтер».

Спустя несколько лет на шахту № 201, на тот же участок, который когда-то возглавлял ее муж и где она трудилась в годы войны, пришел их сын Михаил. Здесь он научился работать, стал начальником участка, добился успехов, за которые награжден тремя знаками «Шахтерской славы». Михаил Матвеевич Бывакин первым из копейчан удостоен звания «Почетный гражданин города». Ныне эстафету от дедушки, бабушки и отца уверенно несет младшее поколение Бывакиных — молодые специалисты, горные инженеры Сергей и Александр.

В 1973 году во Дворце культуры угольщиков проходил праздник, посвященный Копейску и копейчанам, который снимался Центральным телевидением для передачи «От всей души». По приглашению ведущей на сцену, смущаясь, поднялась Екатерина Ивановна Подорванова, ныне Попова. Женщины и ее подруги не скрывали слез. Это слезы радости, признательности людям, которые помнят их трудовую молодость.

В зал внесли Красное знамя ЦК ВЛКСМ Наркомугля, которым женская бригада Кати Подорвановой была награждена в суровые годы Великой Отечественной войны. И как тридцать лет назад, его снова вручили Екатерине Ивановне. Зазвучала хорошо знакомая мелодия «Там, на шахте угольной…»

Я гляжу на женщин, стоящих у алого стяга. Они как будто помолодели, распрямились их плечи, разгладились морщины.

Секретарь горкома ВЛКСМ зачитала решение бюро о том, что это знамя прославленной бригады вновь становится переходящим и будет вручаться лучшей шахтерской комсомольско-молодежной бригаде.

Валентина Леонтьева пригласила на сцену бригаду Михаила Семыкина с шахты «Центральная». И вот они, представители двух поколений, — рядом. Молодые парни и пожилые женщины. Екатерина Ивановна с волнением передала знамя Михаилу. Принимая эту реликвию, молодой бригадир от имени своих товарищей заверил быть достойным высокой награды.

Теперь знамя Е. Подорвановой, как именуют его в Копейске, вместе с городским комсомольским знаменем выносится на всех молодежных торжествах. У этого знамени, в музее, вручают комсомольские билеты и повязывают пионерские галстуки, возле него проводятся Ленинские уроки и зачеты…

Связь времен не прерывается.

Ю. НИКИТИН,

журналист

АРТЕРИЯ ЖИЗНИ

Из докладной обкома ВКП(б), направленной в ГКО

Июнь 1942 года

Об узких местах на Южно-Уральской железной дороге, необходимости мероприятий по их ликвидации

В связи с эвакуацией и размещением в пределах дороги свыше 140 крупных предприятий резко увеличилась грузовая работа Южно-Уральской железной дороги. Эвакуированные предприятия разместились как на площадках действующих предприятий, так и на новых, не имеющих никакого внутризаводского транспорта, с примыканием к малым полевым станциям, приспособленным по своему развитию только для пропуска транзитных поездов.

В силу этого нагрузка по переработке грузов легла на станции дороги, причем, ряд которых по своему путевому развитию оказались так же неспособными к бесперебойному обеспечению переработки возросшего грузопотока… Так, к разъезду Восьмого километра, имевшего всего три пути, примкнуло 13 предприятий, к станции Тракторострой, обслуживающей ранее в основном ЧТЗ, — четыре крупных предприятия. Аналогично положение на станциях Уржумка, пост Второй километр, Маук, Миасс и других.

…Исходя из этого, возникает необходимость ускорить строительство на Южно-Уральской железной дороге вторых путей Челябинск — Еманжелинск, усилить железнодорожные линии Уктус — Челябинск, Бердяуш — Дружинино, развить Кропачевский, Бердяушевский, Карталинский узлы и расширять станции Козырево, Потанино, разъезды Восьмой километр, Тракторострой и другие. Обком партии просит подключить к решению этих вопросов наркоматы, в ведении которых находятся промышленные предприятия, примыкающие к узлам и станциям дороги, а также выделить дополнительно средства и воинские инженерные части для ускорения строительных работ…

Из справки транспортного отдела обкома ВКП(б)

Ноябрь 1942 года

…Зачинателем лунинского движения среди путевых обходчиков в первые дни войны стал Федор Андреевич Лисянский — дорожный мастер Троицкой дистанции пути. Он содержал свой участок в образцовом порядке, своими силами с женой и детьми проводил весь планово-предупредительный ремонт. По его инициативе на участке Карталы — Айдырля — Орск, где в то время была однопутка и поезда ходили с ограниченной скоростью, было организовано ускорение продвижения поездов. Накануне Сталинградской битвы поезда шли по этому участку один за другим на расстоянии видимости сигналов. Ф. А. Лисянский организовал железнодорожников, членов их семей и расставил их с сигналами по всей трассе на расстоянии 1—1,5 километра друг от друга. По сигналам «блокировки» день и ночь, в любую погоду шли поезда к Сталинграду. Применяемый такой способ организации движения увеличил пропуск поездов по сравнению с графиком в три раза и без единой аварии.

В августе 1942 года из 1918 путевых обходчиков на дороге по-лунински работало 662. Своими силами они произвели 20,8 тыс. погонных метров перешивки пути, сменили 1061 шпалу, сделали 17 тыс. погонных метров подбивки пути…

Помощники Красной Армии

В те дни наша задача состояла в том, чтобы быстрее продвигать поезда. Нужно было дорожить каждой минутой, каждой тонной топлива, каждым рублем, затраченным на ремонт машины. Наша бригада работала по-фронтовому. На подходе к станции я уже готовил паровоз для передачи его напарнику и дальнейшего следования. Передача локомотива в таких случаях сокращалась в пять раз против положенного по норме времени…

Преодолевая трудности военного времени, мы с напарником ездили исключительно по кольцу. В месяц мы делали 25—26 кольцевых рейсов. Нашему примеру следовали и другие машинисты…

М. И. КУПРИЯНОВ,

машинист Златоустовского паровозного депо Южно-Уральской железной дороги[15]

…Помню хорошо, как первый секретарь обкома партии Николай Семенович Патоличев приехал к нам на Челябинский узел и сказал: сегодня ночью получили телеграмму от ГКО. С Востока идут 122 эшелона с людскими резервами и военной техникой, и Челябинский узел должен не подкачать, пропустить все эти поезда скоростным методом без всякой задержки. Н. С. Патоличев лично обратился ко мне с просьбой сесть за руль управления и применить свой метод обработки поездов. Несмотря на то, что я в то время работал заместителем начальника станции, я все же садился за дежурного и сутками командовал. Но ведь воинские поезда шли с Востока, а с Запада шли поезда с заводским оборудованием, их тоже надо пропускать незамедлительно и применять скоростную обработку, тем более на этих поездах ехало очень много эвакуированных людей. Вот такая адская работа, когда приходилось по двое-трое суток не спать. Но мы все же пережили…

Н. В. ЖИТНИКОВ,

заместитель начальника станции Челябинск

Недаром говорят: «У войны не женское лицо». Но скольким юным девушкам пришлось взвалить на плечи нелегкое бремя войны. На тяжелых участках производстве нам пришлось заменить мужей, отцов и братьев, ушедших на фронт. Я, например, работала кочегаром на могучем паровозе «ФД». Водили мы тяжеловесные составы с грузом для фронта, и какие бы трудные дороги ни выпадали на нашу долю, мы прилагали все силы для того, чтобы доставить солдатам технику, боеприпасы, продукты. Ели несытно, часто недосыпали, уставали очень, но не падали духом, верили в победу. В те минуты очень помогала песня. Одну со множеством куплетов, сочиненную нашими железнодорожниками, я помню до сих пор. В ней были такие строки: «И на борьбу нас Родина призвала — пощады нет коричневой орде. Мы — сыновья и дочери Урала — не подведем ни в битве, ни в труде». Вот какая была эта песня…

П. И. РЕДЬКИНА,

кочегар паровоза Челябинского локомотивного дело

В годы войны наша Южно-Уральская дорога не только доставляла Красной Армии оружие и боеприпасы, но и сама создавала их. Так, в начале декабря 1941 года мы получили задание ГКО — подготовить и укомплектовать бронепоезда для фронта. С 13 числа, как только пришел броневой лист, приступили к выполнению необычного заказа. Сразу же столкнулись с целым рядом трудностей: задание сложное, ответственное, а опыта в сооружении бронепоездов ни у нас, руководителей, ни у специалистов не было.

Чрезвычайные обстоятельства требовали находиться на производстве по 14 и более часов. Поэтому с первых же дней основное внимание обратили на организацию работы с людьми. Прежде всего утвердили комиссаров по строительству бронепоездов. В Челябинске таким комиссаром был назначен секретарь узлового парткома Рождественский, в депо Златоуст — заместитель начальника политотдела отделения Никифоров, в депо Троицк — секретарь узлового парткома Диев, в вагонном и паровозном депо станции Челябинск — по совместительству политруки Кузнецов и Прудников. Партийные организации паровозных депо Челябинск, Златоуст, Троицк и вагонного участка Челябинска организовали политическую работу с людьми на строительстве бронепоездов. Рабочие и специалисты включились в социалистическое соревнование. Коллектив вагонного депо Челябинск, выполнявший задание ГКО, с первых же дней объявил себя воинским подразделением с армейской дисциплиной труда: задание от мастеров рабочие получали в строю и не покидали работу без разрешения мастера. На такой же режим перешли и коллективы паровозных депо Челябинск, Златоуст, Троицк. Результаты выполнения заданий каждую смену отражались на досках показателей.

Когда создалась особенно напряженная обстановка, котельщики Макаров и Коза работали по 18 часов, а слесари Рожко, Бляхер 36 часов подряд не оставляли станок. Сутками трудились бригады Першанина, Красникова, бригада слесарей Жучкова.

Основные работы позади. И вот заместители начальника депо Челябинск Абрамов и Молодцев, мастер Красников, бригадир Першаченко за восемь часов произвели установку четырех орудийных башен на бронеплощадке, прежде на эту операцию уходило двое суток. Сутками работали газосварщики Шундеев, Лаптев, Хотенко, Краснощеков и другие.

Группа рабочих вагонного депо Челябинск жила на линии станции Полетаево. На поездку на работу и домой терялось драгоценное время. Мы обратились к ним с просьбой: на время сооружения бронепоездов перейти жить в вагончики, пока не ездить домой. Рабочие согласились.

Кроме сооружения самих бронепоездов, наши железнодорожники полностью оборудовали базы управления бронедивизионов и бронепоездов. Бронедивизионы получили предметы культурного обихода: кинопередвижку, музыкальные инструменты (балалайки, гитары, гармони, патефоны), настольные игры (шахматы, шашки, домино), книги, плакаты, портреты. Такие подарки передал Кировский райком партии Челябинска, а женщины-домохозяйки по нашей просьбе изготовили для вагонов занавески, драпировки, скатерти, салфетки. Думается, бойцы и командиры бронепоездов были довольны, ведь все было сделано от души.

Л. П. МАЛЬКЕВИЧ,

начальник Южно-Уральской железной дороги

Бронепоезда уходят в бой

В конце ноября 1941 года довелось мне встретиться с секретарем узлового парткома А. П. Рождественским. Во время беседы он сказал:

— Нелегкую задачу предстоит решить паровозникам — построить два бронепоезда.

— Но ведь в депо их никогда не строили, — удивился я.

— Не строили. Значит, и опыта нет. Нет и соответствующей технической документации, необходимого оборудования, инструмента. Да и людей не хватает. Тем не менее задание Государственного Комитета Обороны мы обязаны выполнить, причем в предельно сжатый срок.

К делу приступили немедленно — фронт не мог ждать, он диктовал свои жесткие, неумолимые законы. На участок, специально созданный, по направлению парторганизации и администрации депо пришли высококвалифицированные рабочие. Тут же начали трудиться и конструкторы. Разрабатывая чертежи различных деталей, они тотчас же передавали их для исполнения.

Объявив себя, как и машинисты колонны имени ГКО, воинским подразделением, слесари и токари, фрезеровщики и разметчики, — все, кто имел отношение к строительству бронепоездов, зачастую круглые сутки не покидали депо. Производственные задания получали в строю.

Сложных технических проблем возникало немало. Много забот и хлопот, например, доставило опорное кольцо поворотного механизма орудийной башни. Чтобы изготовить его, было принято смелое решение — использовать бандажи колес широко распространенного тогда локомотива серии СУ. Но для этого с каждого стального бандажа требовалось снять металлический слой — до семи сантиметров. При обычном методе расточки продолжительность такой операции — почти сутки. Подобный срок, конечно, никого не устраивал. Выручил токарь-бандажник К. С. Чипышев.

— Есть у меня идея, — обратился он к своим товарищам. — Осуществление ее, думается, сулит многое. Я прикинул, что если изготовить вот такой резец, то скорость обработки бандажей значительно возрастает.

И Константин Степанович показал чертеж предлагаемого им инструмента, пояснил его преимущества перед другими. Когда резец изготовили и опробовали, оказалось, что время обработки можно ускорить более чем в три раза.

Для каждой бронеплощадки и орудийной башни предстояло просверлить свыше восьми тысяч отверстий. Нетрудно представить продолжительность сверловки, если подготовка лишь одного отверстия превышает шесть минут. Но и здесь нашли выход. Переоборудовав станки и изготовив сверла из быстрорежущей стали, внедрили скоростной способ сверления, разработанный в депо. Результат — просверливание отверстия стало занимать две минуты.

Четверо суток выделили мастеру Н. А. Молодцову для установки на бронепоезде крупнокалиберных пулеметов. Как справиться с этим, он не совсем ясно представлял, ведь дело предстояло совершенно незнакомое. На помощь пришла бригада по ремонту станков, которую возглавлял А. М. Першанов. Работали не покладая рук, ночевать домой не уходили — в депо имелись раскладушки. Об установке пулеметов мастер доложил в назначенный срок.

Строительство первого бронепоезда, в котором приняли активное участие мастер К. Кондаков, слесари В. Вишневский и А. Сачков, сварщики А. Расчектаев и Н. Лаптев, разметчики А. Рожковский и С. Тарасюк, было завершено 24 декабря 1941 года, второго — спустя три дня. В феврале сорок второго, после обкатки их приняли военпреды. На митинге, посвященном этому событию, они от имени фронтовиков горячо благодарили коллектив депо за помощь Красной Армии.

Так, обогнав время, проявив настойчивость и изобретательность в борьбе за выполнение важного задания, паровозники оказали ощутимую помощь фронту. И когда в победном сорок пятом за успешную работу в годы Великой Отечественной большая группа работников железнодорожного транспорта была награждена орденами и медалями, среди них значились и имена строителей бронепоездов.

У реверса этих поездов, показавших в боевой обстановке высокие качества, стояли челябинские машинисты В. Югов, Г. Чуяшенко и другие их товарищи. Все они храбро бились с врагом, с честью выполнили свой воинский долг.

Г. АБРАМОВИЧ,

корреспондент Всесоюзного радио по Челябинской области

Не уйдут из памяти их имена

Помню, во время войны мне долго снился один и тот же навязчивый сон. Лежу на земле лицом вниз. Меня не видно в высокой сухой кукурузе. И я не вижу, не чувствую никого рядом, хотя знаю, что поле усеяно телами прижавшихся к земле людей. Вдруг сверху, из-под самого неба, надвигается густой, заволакивающий все вокруг прерывистый гул. Он приближается, растет… Все ближе… Теперь уже гул переходит в оглушительный свист, и над моей буквально вдавленной в рыхлую землю несчастной головой, — так близко, что вот-вот коснется затылка, — проносится гигантское крылатое чудище с черными крестами на крыльях.

Этот сон, как наваждение, много лет приходил ко мне напоминанием о том, давнем, когда по дороге из Мариуполя на Свердловск, по длинной — в полжизни — военной дороге, двигался наш эшелон, застывая на сутки и недели в тупиках и на полустанках. Во время бомбежек все разноликое и пестрое население эшелона рассыпалось по полю, в лесочки — куда попало, чтобы спрятаться, выжить. А когда, отбомбившись, вражеские самолеты уходили за горизонт, раздавался призывной паровозный гудок, созывающий нас обратно, в наш двигающийся, лязгающий и уже обжитой на недели пути родной эшелон.

Мы не думали о тех, кто нас вез по этому кромешному аду войны туда, где не стреляют, где можно помыться и даже зажечь свет, не заботясь о маскировке. Наш поезд двигался словно сам собой, и мы верили, что доедем, хотя… Бывало ведь иначе…

Когда пишут и говорят о помощи тыла фронту, особенно если речь идет о Челябинске, первым делом вспоминают ЧТЗ. Ведь именно он давал стране знаменитые ИС, «тридцатьчетверки», на которых танкисты Уральского добровольческого корпуса вошли победителями в Прагу. Памятник, воздвигнутый в центре нашего города, стал символом Победы. Но тщетно было бы искать в Челябинске памятник машинисту или его помощнику, путейцу или слесарю депо. Есть, правда, сравнительно недавно поставленный памятник стрелочнику на развилке улиц Свободы и Российской, недалеко от Челябинского отделения дороги. Мускулистая фигура рабочего напряжена в усилии — он переводит стрелку на новый путь. Это памятник-символ, сооруженный в знак вечной признательности тем, кто в начале века «перевел стрелку» эпохи на новые социалистические рельсы, ведь именно в Железнодорожном районе Челябинска зародились первые марксистские кружки и именно там, в локомотивном депо, была создана первая на Южном Урале подпольная организация РСДРП.

И все-таки, думается мне, воздавая достойную хвалу Танкограду, мы незаслуженно забыли тех, кто в годы Великой Отечественной доставлял челябинские танки к полям сражений и снабжал Кировский всем необходимым для производства новых боевых машин, кто, рискуя жизнью, водил поезда на фронт в составе колонн имени ГКО, кто в четырех-пяти километрах от огневого рубежа восстанавливал разрушенные пути и на себе; таскал шпалы и обломки рельсов, прерывая эту работу только для того, чтобы укрыться в ближайшем леске от очередной бомбежки.

С первых дней войны Южно-Уральская железная дорога перешла на военный режим. Так было на всех дорогах страны. Недаром железнодорожный транспорт называли родным братом Красной Армии. Поезда шли по особому графику. Это означало, что в первую очередь продвигались войска и воинские грузы. Из локомотивов выжималась предельная скорость. Уже в ноябре 1941 года воинские эшелоны с Урала к Москве шли со скоростью 750—800 километров в сутки (это при том, что на станциях скапливалось огромное количество составов). С каждым днем все более тяжеловесные поезда вели челябинские машинисты. В 1943 году отделение дороги отправляло грузов вдвое больше, чем в предвоенном 1940-м.

О роли железнодорожного транспорта в те годы наиболее ярко свидетельствует тот факт, что начальник тыла Красной Армии генерал А. В. Хрулев в 1942—1943 годах был одновременно и наркомом путей сообщения.

В предвоенные годы на развитие транспорта выделялось много средств. Строились новые железные дороги, были внедрены самые мощные по тем временам локомотивы, большегрузные вагоны, начала внедряться автоматика. Главные направления дорог оборудовались автоблокировкой и централизацией стрелок. Повышались скорости движения поездов, увеличивалась пропускная способность тех магистральных направлений, которые связывали промышленные центры Урала и Сибири с центром страны, Донбассом и Средней Азией.

И все же к началу войны многие строительные работы не были завершены. Особенно это чувствовалось на Южно-Уральской дороге. Кроме того, многие станции и локомотивные депо не соответствовали бурно возросшему объему перевозок. Война по-своему беспощадно и строго обнажила все недоделки и предъявила свой бескомпромиссный счет: надо было бесперебойно держать связь фронта и тыла и, кроме того, доставлять уголь, металл, нефть, лес, хлеб, стройматериалы, машины промышленным предприятиям, чтобы создать условия для их беспрерывной работы.

Бывший в годы войны первым секретарем Челябинского обкома партии Н. С. Патоличев в своей книге «Испытание на зрелость» делит работу железнодорожников Урала в военную пору на три основных периода.

Первый — начало войны, когда более 10 тыс. железнодорожников ЮУЖД были мобилизованы в армию. Их место преимущественно заняли женщины (к концу 1943 года на дороге работало 25 тыс. женщин, в том числе и паровозных машинистов). Портреты некоторых из них, а также документы и фотографии из семейных альбомов любовно хранятся в музее революционной, боевой и трудовой славы локомотивного депо Челябинск. Ветеран депо Борис Тимофеевич Тараненко, прошедший путь от помощника машиниста до заместителя начальника депо, вспоминает: «Вот нас трое работало на паровозе: машинист, помощник, кочегар. Один ушел на защиту Родины — двое остались. Мобилизовали женщин. А что такое женщина на паровозе, вы себе представляете? Мы перед войной еще организовали курсы машинистов, так они у нас обучились на этих курсах и потом сами стали водить поезда. Первой поехала на паровозе «Феликс Дзержинский» (это сверхмощный паровоз — 2400 л. с.) Екатерина Леонтьевна Лепешкова. Уже в возрасте была, но настояла, чтобы отправили ее на курсы. Убеждала, что нельзя ей иначе. Муж ее, революционер, был казнен в 1918 году в Уфимской тюрьме. Второй поехала А. Н. Арсентьева (теперь ее фамилия Дорожкина). Причем она вначале помощником была у знаменитого на всю дорогу Льва Михайловича Логинова. Хороший он был наставник, выучил как надо. Безводные рейсы водила. А что такое безводный рейс? Это от Челябинска до Шумихи два с половиной часа без набора воды».

Бесконечный поток эшелонов шел со средней скоростью 800—900, а иногда и 1200 километров в сутки, то есть быстрее курьерского.

Второй период работы транспорта был еще труднее. Он начался с продвижения фашистских войск в глубь нашей страны. Образовалось два гигантских потока: на Запад шла боевая техника, войска, а на Восток — оборудование эвакуированных заводов и людей — семьи эвакуированных, а также первые санитарные поезда с ранеными. В первый год войны в Челябинской области разместилось около 200 эвакуированных предприятий. Надо было не только перевезти их, но и ввести в строй. Это был продолжительный и сложный этап.

Но, пожалуй, самым тяжелым был третий период в работе транспорта — с 1943 года и до конца войны. Производство промышленной продукции в Челябинской области к этому времени утроилось. Ее надо было перевезти. Но Южно-Уральская дорога была еще и важнейшей транзитной магистралью. В начале второй половины 1942 года здесь наступило величайшее напряжение. Поток грузов на фронт возрастал, и в то же время огромная сеть железных дорог осталась на оккупированной врагом территории. По этой же причине вышли из строя мощные угольные районы Донбасса. Дальность перевозок намного увеличилась, потому что центральные районы перешли на снабжение углем только из Кузбасса и Караганды. С потерей южной металлургии вся страна питалась металлом Урало-Кузбасса. Создалось критическое положение — угроза сбоя в снабжении углем железных дорог со всеми вытекающими отсюда последствиями.

ЮУЖД была ближе всех дорог к угольным бассейнам. И тем не менее начальник дороги Л. П. Малькевич думал, как быть. НКПС лимит угля не увеличил, не было его и на складах топлива. Единственный путь взять с проходящего состава или тот уголь, который шел на заводы области.

«Мы тщательно обсуждали положение, — вспоминает Н. С. Патоличев. — Считали и пересчитывали, сколько угля в поездах, куда идет, кто получатель? Где уголь энергетический, а где коксующийся? Звонили в Наркомат путей сообщения. Если там не получали помощи, обращались в ЦК или к наркому черной металлургии Тевосяну, прося дать 2—3 маршрута железнодорожникам.

…Начальник дороги систематически выпрашивал уголь у директоров металлургических заводов Г. И. Носова и М. А. Перцева.

Дорога получала тощие челябинские угли сверх лимита. Развернувшееся соревнование среди машинистов за экономию топлива и работу паровозов на тощих челябинских углях давало дополнительные ресурсы угля».

В этот напряженный период по инициативе машинистов Агафонова (Челябинск), Куприянова (Златоуст), Блинова и Утюмова (Курган), Захарова (Троицк) были созданы фронтовые колонны паровозов имени ГКО. Они совершали скоростные рейсы без захода на ремонт, вводили поезда повышенного веса строго по графику, добивались в самых, казалось бы, невероятных условиях строжайшей экономии топлива. Локомотивные бригады овладевали слесарной специальностью, чтобы самим ремонтировать паровозы. На дороге работали 22 таких колонны. Их машинисты провели более девяти тысяч тяжеловесных поездов, в которых дополнительно перевезли около семи миллионов тонн грузов.

С апреля 1943 года на железных дорогах было введено военное положение, по которому все рабочие и служащие на период войны считались мобилизованными и закреплялись для работы на железных дорогах. Забегая вперед, замечу, что ни один из тех, кто был в те годы мобилизован и остался жив, так и не получил никаких льгот, хотя бы вполовину приближенных к льготам для участников Великой Отечественной.

— Что такое колонны ГКО? — мой собеседник Б. Т. Тараненко на секунду задумывается, а потом, обрадовавшись удачно найденному сравнению, продолжает. — А вот вы представьте танк и его экипаж. Так вот паровоз и был таким танком. Я его беру вместе со своим экипажем на полное обеспечение. То есть получается, что локомотив — это боевая машина, а локомотивная бригада — отделение солдат. Мы готовим наш локомотив собственными силами. Машинист-командир и все его солдаты обучаются не только водить поезда, но и ремонтировать боевую машину, увеличивать пробег между промывочными и подъемочными ремонтами. Мы старались как можно меньше времени тратить на экипировку (она обычно три-четыре часа занимает) и менялись сменами непосредственно на путях. Ехали двумя бригадами. Одна дежурит, другая отдыхает — в теплушке, прицепленной к паровозу. Предусмотрено было снабжение углем на промежуточных станциях, чтобы времени зря не терять. Когда ехали в сторону Кургана, мы в Козырево снабжались, а в сторону Златоуста — в Миассе.

Бориса Тимофеевича Тараненко ветераны зовут ходячей энциклопедией и справочным бюро. Он помнит всех машинистов, помощников, кочегаров пофамильно и поименно. Он много лет «директорствовал» в деповском музее и собственными руками создавал его ценнейший архив. Теперь он после очередного инфаркта решил отойти от дел. Но неуемный его характер никак не желает утихомириться. И вот на очередном партийном собрании ветеранов опять горячо и страстно звучит его голос: «9 мая в 6.00 собираемся у парткома. Будет автобус. Едем на кладбище возлагать венки. А накануне, товарищи, надо навестить могилы ушедших от нас товарищей, посмотреть, в каком они состоянии. К Петру Агафонову не забыть наведаться».

Имя Петра Агафонова до сих пор, через много десятков лет с почтением и любовью повторяют его ученики и соратники: Иван Филиппович Богатенко, Леонид Иванович Кремлев, Юрий Иванович Ленский… Депутат Верховного Совета РСФСР, лауреат Государственной премии, член Челябинского горкома партии П. А. Агафонов дал жизнь знаменитым фронтовым паровозным колоннам.

Сегодня старые машинисты с гордостью и молодым блеском в глазах вспоминают те дни, когда они в составе колонны из сорока локомотивов водили воинские эшелоны. В теплушке, где размещался штаб колонны, был начальник штаба, его заместитель, врачи. Не раз в их воспоминаниях звучит слово «хозрасчет». «Да, — подтверждает Иван Ильич Закамалдин, — у меня мой ФД был на хозрасчете. Сам я регулировал, какой ремонт сделать. Сам был хозяином машины. Работали без простоев. Приехал, сменился — локомотив развернулся и на Златоуст пошел или на Кропачево. Без задержки…»

«Как задержишься, — подхватывает его старый товарищ, тоже Иван, только Филиппович (Богатенков). — Война. Особенно если санитарный поезд ведешь, там ведь раненые. Чем быстрей их в госпиталь доставишь, тем больше жизней спасешь». У Богатенкова, кроме Почетных грамот, медалей и других наград, есть самая высшая — орден Ленина. За то, что в войну водил поезда в любых, как теперь принято говорить, экстремальных условиях. Было такое понятие на транспорте — «согласованный машинист». Так вот мои собеседники, как и многие их товарищи, что работали в колоннах имени ГКО, были такими «согласованными». Их кандидатуры согласовывались в органах, им доверяли особо ответственные грузы (а Богатенков водил и правительственные поезда). У «согласованных» машинистов телефоны устанавливались в квартирах, чтобы в любое время можно было вызвать и отправить в рейс. Их женам разрешалось не работать, несмотря на всеобщую трудовую повинность. И все это потому, что «согласованный» машинист себе не принадлежал. По двое-трое суток без сна в рейсе, иной раз под бомбежкой, как, например, Андрей Иванович Сачков, водивший составы аж до самого Подмосковья и на участке Гатчина — Ленинград.

Что помогало им выстоять? Профессиональная выдержка? Воинская дисциплина? Патриотизм? И то, и другое, и третье плюс еще что-то неуловимое, что отличает настоящего мужчину: глубина чувств и сдержанность их выражения. Вот, например, вспоминают машинисты, как, бывало, приходилось «подъезжать под воинский поезд». Подходит начальник службы (Муратов Петр Григорьевич) с командиром воинской части.

— Как паровоз?

— Нормально, Петр Григорьевич.

— Два часа тридцать минут — и быть в Челябинске. Поняли?

— Понятно.

Все. Дорога зеленая. Никаких вопросов больше нет. И Муратов с командиром повернулись, пошли, а Богатенков с бригадой дали сигнал отправления. Время не тратили зря, берегли минуты.

Мне кажется, я теперь понимаю, почему среди железнодорожных машинистов так велика партийная прослойка. Ведь и среди армейских офицеров тоже большинство — коммунисты.

…Герои Сталинградской битвы вошли в историю и, как их далекие предки — участники Бородинского сражения, стали воплощением несгибаемого мужества. В то время, когда в степях под Сталинградом и в самом городе решалась судьба страны, за тысячи километров от этой земли, развороченной снарядами, покрытой обломками некогда превосходных архитектурных сооружений, формировались один за другим составы в помощь защитникам волжской твердыни. От железнодорожного узла Челябинск они шли по тем направлениям, которые до войны были мало загружены. Особенно сложным в этом отношении был участок Карталы — Айдырля — Орск. В мирное время на этой однопутке проходило не более 8—10 поездов в сутки. Теперь же на запад, к Сталинграду, здесь проходили составы один за другим — по сигналам живой автоблокировки, на расстоянии видимости сигналов. Об этом вспоминает Н. С. Патоличев как о подвиге в тылу, не менее значительном, чем фронтовой подвиг. Путейцы и члены их семей стояли день и ночь на посту с сигналами в руках по всей трассе на расстоянии полутора километров друг от друга. По этому живому коридору проходило второе больше поездов, чем предусматривалось графиком. И ни одной аварии.

Что это? Воинская дисциплина? Патриотизм? Обостренное чувство долга? И то, и другое, и третье плюс еще что-то, подмеченное в свое время великим Толстым в русском национальном характере. «Дубина народного гнева, — писал он в «Войне и мире», — поднялась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло все нашествие». «Пусть ярость благородная вскипает, как волна», — пелось в 1941-м в известной песне на слова М. Исаковского. Эта ярость не давала покоя тем, кто в тылу ни на секунды не забывал о близких, сражающихся на фронте.

…По телевидению шла передача о конкурсе красоты. На экране одна за другой возникали фигуры длинноногих очаровательных девушек. В нарядных воздушных платьях ослепительные красавицы под гром аплодисментов величаво и грациозно двигались по ярко освещенной, уставленной цветами сцене. Это был парад изящества, неги, кокетливой женственности. Это был праздник юности, феерия гармонии.

Но мне что-то мешало в полной мере наслаждаться этим роскошным зрелищем. В моей памяти нет-нет да и возникали образы совсем других молоденьких девушек, которых видела немало в своей юности. Их красота совсем не похожа на эту, нынешнюю, и все же они были очень красивы, хотя не интересовались тем, насколько их габариты соответствуют стандарту красоты. Просто стандарты диктовала не мода, а сама жизнь. Вернее, просто война, потому что нельзя назвать жизнью непреходящее чувство голода, изнурительный, почти без отдыха труд и страх за судьбу отца, брата, сестры, которые там, на фронте.

Раиса Александровна Вотинова, несмотря на свой солидный пенсионный возраст, и сегодня красива, хотя габаритами намного превосходит конкурсные размеры. У нее стенокардия и полиартрит, и еще куча всяких «болячек», но она не поддается им, как не поддавалась никогда житейским тяготам. Синие глаза и сегодня яркие, веселые, улыбка по-прежнему задорная. Посмотришь со стороны — все у этой женщины хорошо, все в порядке: и муж, наверное, есть, и, по всему видно, заботливый (вон как хорошо выглядит), и дети благополучные, Живет себе припеваючи в благоустроенной квартире. Чего еще надо на старости лет?

Ей и в самом деле хорошо, как, впрочем, было и прежде, когда жила в общежитии, вначале в общей комнате на четверых, а потом в отдельной, но только… без окон. Раньше это была кладовая. Комендант поставила там койку с тумбочкой и сказала: «Ты, Рая, поживи пока. Что же делать? Есть семейные нуждающиеся, а ты все же одна».

Она понимала, входила в положение и ждала. И вот, наконец, уже целых пять лет (подумать только!) блаженствует в отдельной квартире. Правда, одна не бывает. У нее действительно большая семья — локомотивное депо Челябинск. И дети есть — любимые племянники, и даже сад (у сестры), куда она регулярно ездит, чтобы отдохнуть за работой. Она привыкла трудиться.

Помнит, как начинала на станции Полетаево, на паровозной базе. Приходили паровозы один за другим, и она вместе с остальными разнорабочими очищала тендеры от угля. Кидала его тяжеленной лопатой. Переносила на себе и бидоны с мазутом. Лишь вернувшись домой после смены и наскоро умывшись, чтобы приняться за домашние дела (печку топить, ужин готовить к приходу отца), вдруг ощущала, как трудно ей двигаться, что-то делать руками, затекшими за день. Но шел второй год войны, брат был на фронте, мама умерла, и старому отцу-инвалиду, который тоже работал на базе, рассчитывать было не на кого, кроме нее. Значит, надо терпеть и жить дальше. Она крепкая, выдержит. Недаром удивляются люди, что ей еще шестнадцати нет, а выглядит старше.

Постепенно втянулась и даже оставалась после смены для новой работы — замены путей. Меняли их вручную. И шпалы, и рельсы таскали на себе. Работала в основном молодежь. За это давали дополнительную пайку хлеба, немного денег. В сравнении с другими девчатами она голодала меньше — спасал огород возле дома. Бывало, наберет осенью моркови, свеклы, лука, принесет на базу подруг угощать. Как-то принесла свои гостинцы, еще не успела раздать, как на путях остановился воинский эшелон. Кинулась к теплушкам: может, брат в какой-нибудь окажется… Красноармейцы зубоскалят, кричат ей что-то… Сама не понимает, как вышло, только стала она все свои овощи раздавать парням в гимнастерках. До кого не дотянется, тому бросит. Пусть поедят, полакомятся. На фронте, поди, витаминами не кормят. Так и повелось. Не один эшелон встречала она, и не один раз довелось ей слышать: «Спасибо, сестренка! Отвоююсь, приеду — замуж возьму…»

Не вышла она замуж, хоть всегда была окружена веселыми и надежными друзьями. Бывало, по весне ребята ей помогут огород вскопать, девчата — овощи посеять, картошку посадить. Так и жила в трудах и заботах, пока новой не прибавилось. Приехал в Полетаево эвакуированный из Москвы завод, и поселили в домишко к Вотиновым семью с двумя детьми. Стали жить вместе, в одной комнате. Две койки — у квартирантов и отца, Рая с детишками — на полу. А утром чуть свет на работу. И опять «бери больше, кидай дальше». Откуда только силы брались? Наверное, от щедрости душевной, от ощущения молодости, которая, несмотря ни на что, властно звала за собой, как только наступал вечер и за окном раздавались звуки гармошки. Вечорки полетаевские были особыми, не похожими на сегодняшние дискотеки и танцы под магнитофон. Здесь не только плясали и частушками перебрасывались, но игры устраивали — молодежь вместе со взрослыми, со стариками. И беседы бывали тихие, задушевные, и прогулки по ночному поселку…

Учиться очень хотелось, и потому пошла она на курсы автогенщиков (не больно-то женская профессия). Получила четвертый разряд и поехала в Челябинск. Мастер в депо сказал: «Автогенщиков нам не надо». Но она все равно осталась — подручной. Десять лет так проработала. Кислородные баллоны по 85 килограммов на себе таскала — не привыкать к тяжестям. Электрокары уж потом появились, а в войну — тележки. Но опять же не всегда на тележке по депо проедешь — кругом уголь, дрова для паровозов, а на себе сподручней. Вот и надорвалась. Получила инвалидность. Да что об этом говорить. Про болезни говорить неинтересно — они у каждого свои. Главное, появилась у нее в Челябинске возможность учиться в десятилетке. И вот в той самой комнатушке без окон окончила она девять классов вечерней школы (в десятом врачи не разрешили учиться). Много читала, удивлялась, какая интересная бывает жизнь. Профоргом избрали, а когда на пенсию вышла, выбрали ее в совет рабочей чести. Я думаю, очень подходящая для нее работа, как и членство в совете ветеранов района.

С Девятого мая весь день звоню Раисе Александровне. Телефон не отвечает. А за окном, бурлит праздничная толпа в ожидании фейерверка. Конечно же, она там, вместе с друзьями. День Победы — это и ее праздник.

…Есть на окраине Челябинска поселок Локомотивный. Здесь и названия улиц сплошь «железнодорожные»: Деповская, Паровозная, Тупиковая, Рессорная… Начинался он после войны и предназначался для машинистов и их помощников. Сто двадцать человек получили ссуду, построили сто двадцать домов с усадьбами. Отопление провели. Телефоны у всех машинистов (правда, по пять номеров на блокираторе, но все же связь). Иначе нельзя: машиниста в любое время могут вызвать. Нарадоваться не могли первое время: еще бы, ведь из теплушек переехали. Всю войну в вагонах жили, даже умудрялись под вагонами сарайки сооружать, для кур и поросят.

Мы приехали сюда с Михаилом Константиновичем Будниковым. Он принадлежит к послевоенному поколению машинистов, но положение секретаря партийной организации ветеранов депо обязывает его к тому, чтобы знать все о своих коммунистах. Кроме того, характер такой: любознательный и очень коммуникабельный он человек. Со многими жителями поселка ездил еще помощником машиниста, и потому в каждом доме его встречают, как своего.

Мой блокнот распухает от записей, а голова с трудом вмещает обилие информации и, главным образом, о поре военной, когда от каждого машиниста и помощника требовалось предельное напряжение сил, умение мгновенно сориентироваться, принять ответственность на себя и распорядиться на уровне армейского командира.

Каждый из них воспитал не одного машиниста, потому что стаж работы любого не менее 35—40 лет.

Во время войны эти люди и их соседи по поселку редкий день проводили дома, с семьей. Да и ночи были беспокойными. Жены и то по свистку узнавали «свой паровоз». Иван Никитич Максимов, проработавший в депо с 1931 по 1971 год, вспоминает:

— Во время войны на ФД воинские эшелоны водили — по пять суток ездили в Синарскую. В Тахталыме только трое суток стояли (там спецмаршруты с рудой доставляли в Нижнетагильский завод). Дорога до предела была загружена. Вернешься: пока не сэкипируешься, не сдашь паровозы, не заправишь (28 тонн угля, 144 тонны воды) — нельзя домой. Ждешь по три-четыре часа. Спишь. Да еще потом тендер чистить…

Из ста двадцати зачинателей поселка сегодня осталось меньше половины: кто уехал в город, а кто, как говорит М. К. Будников, «ушел в бессмертие». А поселок все растет — больше 10 тыс. населения. Но растет он не за счет железнодорожников, а по линии Челябинского горисполкома. Строятся большие многоэтажные дома, подводится к ним газ, водопровод, канализация. А в домах локомотивщиков кто успел, тот провел воду и построил теплый туалет, а кто не успел этого сделать до выхода на пенсию, так и остался, можно сказать, ни с чем. Даже хлеба свежего в поселковом магазине не всегда купишь, не говоря уж о других, более дефицитных товарах. Наболело это все на душе у старых машинистов. Не забыли они еще, как в годы войны, в самое тяжкое для страны время государство все же находило возможность снабжать «помощников Красной Армии» разными наркомовскими и другими спецпайками. Куда же девались прежние заботы, внимание, почет? Неужто вместе с молодостью, силой физической и духовной, что помогала им выстоять по пять смен у рычагов паровоза, проводить свои «согласованные» рейсы по тяжелейшим маршрутам до самой прифронтовой полосы — неужели со всем этим ушла память о них в родном коллективе? У многих, как только проводили на пенсию, тут же сняли телефоны, дескать, теперь без надобности. Так ли это? Как быть, например, Георгию Антоновичу Турбину, когда у него начинается очередной приступ горлового кровотечения? Куда бежать за помощью? Ближайший телефон — в поселковой бане, а она, естественно, не работает по ночам.

Не хочется заканчивать на печальной ноте, но ведь мы условились теперь говорить друг другу правду, и только правду.

С тяжелым чувством покидала я поселок Локомотивный, который, несмотря на «железнодорожные» названия улиц, локомотивщикам почти уже не принадлежит. За окнами, прикрытыми занавесками, одиночество. И горькие мысли не давали покоя. Может быть, где-то так же в полном забвении доживает свои безрадостные дни тот машинист, что тогда, в сорок первом, вел наш эшелон из Мариуполя в Свердловск. В тот страшный час бомбежки он не покинул своего паровоза и, как только вражеские бомбардировщики скрылись за горизонтом, немедленно дал свисток, спасительный сигнал: «Люди! Ко мне! Путь свободен!..»

«Никто не забыт, ничто не забыто!» Мы так часто повторяем этот девиз, что даже перестали понимать его смысл. А ведь относится он не только к погибшим.

…Недавно хоронили машиниста — Ивана Николаевича Ивлева. Многие пришли проводить его в последний путь: еще бы, он работал в депо с 1921 года. Стоя в скорбном молчании у гроба, старики вспоминали былое, а молодые с интересом разглядывали многочисленные награды: орден Ленина, значки «Почетный железнодорожник», «Отличный паровозник», «Ветеран дороги», медали за труд, за Победу…

Из жизни ушел человек, а с ним целый этап нашей истории. Из жизни ушел, но не из памяти. Так хочется на это надеяться.

Н. ХАЙБУЛЛИНА,

журналист

Письма с фронта и на фронт

Товарищи магнитогорцы! Мы выиграли много крупных сражений в борьбе с гитлеризмом. Будьте уверены, ваш металл попадает в надежные руки. Враг узнал силу ударов советских воинов. Чтобы до конца разгромить врага, надо еще больше снарядов, еще больше оружия. Поэтому у нас к вам просьба — давайте больше металла, ибо металл — это победа.

Моряки Краснознаменной Балтики

Мы на фронте гордимся маркой Магнитогорского металлургического комбината. Зато не терпит металла с маркой ММК броня хваленых «тигров». От снарядов, изготовленных из магнитогорской стали, горят как факел «фердинанды» и «пантеры», «мессершмитты» и «юнкерсы». Разваливаются немецкие пушки, минометы, пулеметы под гусеницами советских танков, построенных из магнитогорского металла. Слава кузнецам грозного русского оружия — металлургам Магнитки!

Бойцы и офицеры Первого Украинского фронта

Товарищи бойцы и командиры!

О ваших делах мы услышали из уст делегации, которая отвозила вам, героическим защитникам нашей любимой Родины, подарки. Нам рассказали о мужестве и геройстве наших славных воинов, презирающих смерть в боях с немчурой. Дорогие бойцы и командиры, чувство любви и преданности к вам все больше растет у нас, тружеников тыла. Мы готовы отдать все силы, всю энергию, всю любовь вам, славным героям.

Сплоченный тыл — это люди, которые воюют вместе с вами, они идут в бой вместе с вами, они сражаются за счастливое будущее вместе с вами. Взгляните на коллектив нашего цеха, в котором 80 процентов молодежи. У нас 270 комсомольцев. От комсомольской искры разгорается пламя жгучей ненависти к врагу в сердце каждого молодого рабочего. В нашем цехе работают девушки 14—20 лет, которые показывают образцы высокой производительной работы, как-то Толканюк, Беткова, Бызова, Мамаева, Ложникова, Шкерина, Козлова, Землянская, Ракитина, Симоненко и ряд других. Это все молодые стахановки, которые выполняют производственный план на 200 и больше процентов. Директором комбината издан приказ о присвоении цеху звания молодежно-комсомольского. Мы поклялись, что это высокое звание оправдаем с честью. За стахановскую работу в июле наш цех получил три знамени: переходящее Красное знамя райкома ВКП(б) как лучшему цеху, знамя заводского комитета ВЛКСМ — лучшей фронтовой бригаде и лучшей молодежно-комсомольской смене по комбинату. Мы заверяем вас, товарищи бойцы и командиры героической Красной Армии, что эти знамена мы гордо пронесем до конца войны, до полного разгрома немецко-фашистских захватчиков.

Дорогие товарищи! Победа на фронте вдохновляет нас на новые боевые дела, требует от нас больше самоотверженной работы. Мы всегда с вами!

Комсомольцы цеха Магнитогорского металлургического комбината

Дорогие друзья мои! Вы только что рисковали своей жизнью ради будущего счастья нашей любимой Родины. В это время я стояла у токарного станка, думала о вас и работала за троих. На нашу молодость выпало разрешить трудную, но почетную задачу. Мы своими руками должны избавить человечество от гитлеровской погани. Но когда сгинет последний фашист, а конец его близок, то будет большой праздник. С цветами и песнями, в лучших своих платьях выйдут все девушки освобожденной Отчизны встречать вас, освободителей. Желаю вам дальнейших успехов. Пишите мне.

С приветом Александра Крюкова

Магнитогорск

Дорогой Ваня! Фронт требует металла. Много металла. И мы, магнитогорцы, даем его во все возрастающих размерах. В этом месяце я, например, за двадцать фронтовых вахт сварил 372 тонны стали сверх плана. Из этой стали выйдет 18 тыс. снарядов для твоих пушек. Расходуй, Ваня, не жалей. Мы еще сварим…

Из письма сталевара А. Каминского брату-артиллеристу

Прошу отдать мой подарок и письмо самому храброму командиру, проявившему мужество и отвагу в боях с врагом.

Отважному командиру Красной Армии в день 25-летия Великой Октябрьской социалистической революции шлю горячий привет и желаю Вам, дорогой товарищ, успеха в боях за Родину.

Мы живем одной мыслью с фронтом, мы помним о вас постоянно, когда стоим у станков, домен, мартенов и прокатных станов, когда даем сверхплановый металл. Мы знаем, что этот металл идет к вам и его огненным потоком вы разите врага…

Будь беспощадным к врагам, бесстрашным мстителем за горе и слезы Отчизны и ее народа…

С товарищеским приветом

И. Я. Коростелева,

работница Магнитогорского металлургического комбината

Любимый товарищ! Вместе с праздничными подарками, отправляемыми фронтовикам коллективом нашего завода, я посылаю тебе это небольшое письмецо. От всей души поздравляю тебя с 26-й годовщиной Октября и желаю новых боевых успехов.

Я за двоих работаю на токарном станке. Сейчас у нас в цехе большая перестройка, и в скором будущем мы увеличим выпуск продукции для вас, фронтовиков. Вы хорошо бьете фашистских гадов, ко бейте их еще сильнее. Ведь сердце кровью обливается, как подумаешь, сколько прекрасных советских людей замучили и погубили фашистские палачи. Отомстите им за все! Жду от тебя ответа.

С приветом Лидия Головашова,

токарь Магнитогорского калибровочного завода

Трудящимся Челябинской области

1 марта 1942 года

Дорогие товарищи!

Примите наш боевой, дружеский привет и сердечную красноармейскую благодарность за заботу и внимание о воинах Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Ваши подарки и письма, присланные к 24-й годовщине РККА, мы получили. Ваша забота, ваши письма и подарки еще раз ярко продемонстрировали ту тесную дружбу и нерушимое единство, которое всегда существуют между Красной Армией и всем советским народом.

Фронт и тыл в нашей стране едины и неразрывны, и этот факт является одним из источников нашей непобедимости.

Дорогие товарищи, родные друзья!

Выполняя приказ нашего командования и волю своего советского народа, мы продолжаем беспощадно истреблять ненавистных фашистских бандитов и гнать их дальше на Запад. Обещаем вам, родные друзья-челябинцы, еще крепче бить и истреблять фашистских гадов. Твердо уверены, что и вы на трудовом фронте покажете новые образцы героического служения Родине, еще выше поднимете производительность труда, дадите фронту еще больше оружия и боеприпасов.

Командующий армией генерал-лейтенант Кузнецов

Член военного совета бригадный комиссар Колесников

Начальник политотдела бригадный комиссар Лисицын

Трудящимся Копейска Челябинской области!

Дорогие товарищи!

От имени бойцов и офицеров стрелковой дивизии передаем сердечную благодарность трудящимся Копейска за подарки, присланные нам к празднику 26-й годовщины Великой Октябрьской социалистической резолюции.

Днем и ночью уничтожаем мы немецких бандитов, очищаем родную землю от фашистской нечисти. Для победы мы не жалеем ни сил, ни крови своей, ни жизни. В боях с врагом многие наши воины покрыли себя неувядаемой славой. Всегда будет жить в наших сердцах память о боевом друге артиллеристе комсомольце Илье Голста. Он в решающий момент боя помог нашим пехотинцам преодолеть вражеский огонь, отбросить противника с занимаемого рубежа. Во имя победы не пощадил жизни. Он пал смертью храбрых и, как герой нашей части, навечно зачислен в список своего подразделения.

Не отстают от пехотинцев артиллеристы и минометчики. Смело и умело бьют врагов и остальные наши воины — рядовые, сержанты и офицеры. Свыше 2500 воинов нашей дивизии за доблесть и мужество, проявленные в боях с немецкими захватчиками, награждены правительственными наградами.

Заверяем вас, дорогие товарищи, что мы и впредь будем беспощадно истреблять немцев до полного их уничтожения. Еще раз благодарим за внимание и заботу о фронтовиках. Выражаем пожелание поддерживать с трудящимися Копейска постоянную связь и обоюдное шефство. Давайте соревноваться!

3 января 1944 года исполняется вторая годовщина существования нашей дивизии. Просим трудящихся Копейска, пожаловать к нам в гости к дню нашего юбилея.

Бойцы и офицеры Н-ской части

Дорогие копейчане!

Ваши отцы и братья в период борьбы с белогвардейщиной завоевали городу гордое звание Краснознаменного. Мы уверены, что вы, верные революционным традициям старшего поколения, сделаете много полезного в деле разгрома вражеских сил. Больше давайте угля! Каждая новая тонна его — разрушительный удар по налетчикам.

Коммунисты Н. И. Ерофеев, М. Н. Маркин

Бригада Е. Купричева с шахты № 7—8 Челябинского угольного бассейна соревновалась с минометным взводом своего земляка лейтенанта Г. П. Кожарова. Между ними шла оживленная переписка.

Дорогой товарищ Кожаров!

С большим воодушевлением прочел я горнякам бригады твое письмо с фронта. Мы никогда не забываем, что каждая добытая тонна угля — это новые самолеты, танки, пушки. Включившись во Всесоюзное социалистическое соревнование угольщиков, мы принимаем твой фронтовой вызов и берем обязательство работать так, чтобы добиться звания фронтовой бригады. Я беру обязательство выполнить месячный план на 150 процентов, а каждый член бригады — на 130. Мы обещаем не иметь ни одного случая нарушения трудовой дисциплины и постоянно обучать новых рабочих горняцкому делу. Мы, труженики тыла, удесятерим свою помощь Красной Армии.

От имени бригады Е. И. Купричев

Шахтерский привет фронтовикам!

Вот рапорт нашей бригады: план выполняем на 136 процентов. Мы клянемся, что 20 декабря, раньше срока на одиннадцать дней, выполним декабрьский план угледобычи и до конца года дадим нашей стране 1200 сверхплановых тонн угля. Кроме того, мы готовим вам, дорогие друзья, наши скромные новогодние подарки…

Купричев, Трапезников, Ильин, Первых, Гамзова

Комиссар Виктор Антонович Краснобаев работал заместителем директора Челябинской ГРЭС. Он ушел на войну добровольцем. Погиб в последние дни апреля 1945 года. С фронта он писал своей жене, дочкам.

24 декабря 1941 года

Здравствуй, дорогая женка!

…Свыше десятка лет мы делим с тобой и горе, и радость. Насколько будет тяжело сейчас тебе, я представляю. Думаю, что и ты ясно понимаешь, что ждет меня. Так найдем же силы пережить это, безусловно, последнее испытание. Найдем в себе столько любви друг к другу, чтобы пронести свои чувства через месяцы страданий без надлома, без трещин. Твоя задача — сберечь себя и детей, моя — вложить всю свою силу в дело завоевания нашего счастья. И, поверь, я выполню задачу, которая выпала на мою долю. Тебе, жене и другу коммуниста-бойца, не придется краснеть — я буду добиваться, чтобы ты могла мною только гордиться. Уверен, что и ты свой долг выполнишь не хуже меня, хотя он никак не легче моего…

26 января 1944 года

…Вчера получил новый зимний костюм, да такой, что и одевать жалко. Здорово крепка и богата наша страна: четвертый год воюем, а здесь, на фронте, не испытываем ни в чем недостатка. И питают, и одевают, и обувают очень неплохо. В этом заслуга вас, тружеников тыла. И твоей работы сюда крупица вложена. Гордись!

…Милый женок! Наберись силенок, не теряй головы и мужества, пусть твой разум управляет действиями, не поддавайся порывам настроения, и все будет в порядке. Силы ждать должны быть найдены! Слышишь, женка! Все тяготы и лишения, которые приходится переживать, окупятся сторицей. А сейчас весь смысл личного «я» в том, чтобы ждать и надеяться, надеяться и ждать. Постарайся, сумей скрасить это личное «я» общественно полезным трудом, добавь к своим обязанностям еще и желание во что бы то ни стало ждать.

Поцелуй за меня дочурок крепко-крепко. Привет добрым соседям.

11 марта 1944 года

Здравствуй, Тора!

…Торуська! Вызываю тебя на соревнование. Условие: ты учишься только на «отлично», а главное — слушаешь маму, помогаешь ей во всем, отлично ведешь себя в школе и дома, а я должен… бить врага на «отлично» и приехать домой с победой…

Ваш папка

1 мая 1942 года

Мы заверяем вас, товарищи-фронтовики, в том, что будем достойны вас, своих братьев-фронтовиков, героически сражающихся с лютым врагом. Важнейший железнодорожный узел нашей страны, выполняющий ответственные воинские перевозки, будет работать по-фронтовому, образцово.

Трудящиеся Челябинского железнодорожного узла

Коллективу Троицкого вагонного участка

Здравствуйте, дорогие товарищи-вагонники!

Из газеты узнал о ваших успехах. Горжусь, что мои земляки показывают образцы стахановского труда. Горжусь, что мы, четверо братьев, на фронте сражаемся с заклятым врагом за любимую Родину, а два брата работают в коллективе троицких вагонников, куют нам победу в тылу, вместе с нами приближают час полного разгрома врага.

От имени братьев-фронтовиков хочу дать наказ своим братьям-тыловикам — Ососкову Николаю Ивановичу и Ососкову Сергею Ивановичу, а также их товарищам по коллективу: отдавайте все силы, умение, инициативу, энергию на выполнение задач, которые диктуются интересами Отечественной войны. Добейтесь, чтобы не было ни одной отцепки вагонов по вине поездного вагонного мастера, ни одного случая срыва поезда с графика по вине будки технического осмотра. Досрочно и высококачественно производите средний, капитальный и годовой ремонт вагонов.

Ваши успехи, ваши победы в тылу вдохновляют нас на фронте…

Победа будет за нами!

С фронтовым приветом земляк и брат,

старший лейтенант Петр Иванович Ососков

Секретарю Челябинского обкома партии

6 марта 1943 года

Бойцы Северо-Западного фронта получили ваши подарки в честь 25-й годовщины Красной Армии. Бойцы, командиры и политработники, где командиром части тов. Цветков, выносят свою искреннюю благодарность трудящимся Челябинской области за заботу о бойцах и командирах Красной Армии. Сколько радости приносят эти маленькие посылочки, упакованные руками, начиная от стариков и кончая школьниками. Они поднимают дух всего личного состава нашей части на новые ратные подвиги против ненавистного врага. Пусть трудящиеся Челябинской области помнят, что бойцы, командиры и политработники Северо-Западного фронта оправдают ваше доверие, которое вы оказываете. С 19 февраля по 1 марта мы преследовали врага, который катился под ударами наших бойцов. Вследствие его наша часть очистила 25 населенных пунктов от немецких захватчиков. На этих успехах мы не остановились. Пусть подлый враг помнит, что он еще узнает силу наших новых ударов!

…Передайте трудящимся Челябинской области наше красноармейское спасибо. Пусть крепнет дружба между фронтом и тылом до полного изгнания немецких захватчиков!

По поручению бойцов, командиров и политработников части

лейтенант Севуха

Письмо коллективу Златоустовского депо

Ваш бывший машинист Лебецкий Александр Петрович на фронтах Отечественной войны, в боях с немецкими захватчиками показал мужество и отвагу. Будучи старшиной роты, он вместе с бойцами пошел в атаку. Во время наступления на деревню Г. он первым с криком «Ура! За Родину!» бросился на врага и сдвоим примером увлек остальных бойцов. Деревня была взята нами, несмотря на яростное сопротивление противника.

Мы, бойцы, командиры и политработники, обещаем вам разгромить и уничтожить лютого врага человечества — немецкий фашизм. Ни одного оккупанта не оставим в живых, очистим священную землю нашей Родины от фашистской нечисти.

Вы, железнодорожники, — родные братья Красной Армии. Вы, воспитавшие таких людей, как Лебецкий, с удесятеренной энергией добивайтесь увеличения погрузки и выгрузки, широко применяйте методы передовых транспортников — Лукина, Кожухаря, Лисянского и с кривоносовской скоростью доставляйте фронту необходимый ему груз.

С коммунистическим приветом

командир батальона, старший лейтенант Дементьев,

военный комиссар, старший политрук Поляков

ТРУДНЫЙ ХЛЕБ

Линия фронта в годы Великой Отечественной войны проходила не только по полям военных сражений, не только в корпусах новостроек, в цехах фабрик и заводов. Она продолжалась и на хлебных полях, где борьба за каждый пуд, каждый килограмм зерна расценивалась как конкретный вклад в приближение нашей победы. И хотя все главное поле страны — Украина, Северный Кавказ, Центр России — находилось в огне и пепле, советский солдат неизменно получал положенный ему хлеб. Его давала земля и самоотверженный труд земледельцев, работавших в глубоком тылу. С большим трудом доставался хлеб военных лет. Вся тяжесть хлеборобского труда легла на плечи женщин, подростков, стариков. В деревне военной поры редкостью была машина, трактор, комбайн, не хватало лошадей, пахали и сеяли на быках и коровах, работали от зари до зари.

Мы воздали должное воинам, соорудив в местах сражений величественные мемориалы и более скромные памятники и обелиски. Мы воздали должное героям индустриального тыла, подняв на пьедесталы танки и «катюши». Но мы пока в долгу перед сельскими тружениками, а вернее, труженицами военной поры. Что-то не доводилось видеть памятников их делам.

Вклад селян военного лихолетия измерялся одним — хлебом. Не было бы хлеба — погасли мартеновские печи, остановились бы станки, поезда. Аукнулось бы и на фронте: голодный — не воин. И потому тот, кто помнит вкус хлеба военной поры, кто помнит сладость полученного на карточки пайка, тот и сегодня низко поклонится хлеборобам, в труднейших условиях делавших свое нелегкое дело.

В первый год войны из нашей области более 40 тыс. работников сельского хозяйства ушло на фронт. Это 75 процентов от общего числа работающих на селе. На фронт было отправлено большинство исправленных автомобилей, треть тракторов, около 15 тыс. лошадей. Уже первая военная осень всей тяжестью обрушилась на оставшееся сельское население. Уборочная из-за ненастья началась на три недели позже. Люди на полях работали сутками. И все же часть посевов осталась под снегом. Уже на ледяном ветру продолжалась скирдовка и обмолот хлеба. И тем не менее в области было заготовлено 47 млн пудов зерна. Удалось сохранить в основном поголовье скота.

Все заботы о хлебе насущном легли на плечи женщин, подростков, стариков. В 1940 году среди механизаторов было 9 процентов женщин, в 1942-м — более 55. В сельскохозяйственных работах участвовало все трудоспособное население деревни, на полях ежегодно работало около 100 тыс. горожан. И при всем этом уже в 1942 году положение на селе резко ухудшилось. Ни один район области не выполнил план хлебозаготовок, сократилось поголовье крупного рогатого скота. Весна 1943-го началась с того, что уменьшились посевные площади, произошли неблагоприятные изменения в структуре посевов — сократились посевы пшеницы. До угрожающих размеров выросла засоренность полей, упала их урожайность, снизилась продуктивность животноводства. И все же труженики села вырастили хлеб. Это был поистине трудный хлеб! 7,7 млн пудов зерна южноуральские земледельцы дали для фронта и победы. А 1944 год стал переломным. Наверное, потому, что трудности заставили еще лучше организоваться, еще больше мобилизовать свои силы и возможности, научить сельскохозяйственному труду всех тех, кто ранее с ним не был знаком. А еще потому, что на село стали возвращаться, хотя больные и раненые, но свои механизаторы и организаторы колхозного производства. Передовые хозяйства вырастили хороший урожай. Колхозы «Новая жизнь» Брединского, им. Буденного Бродокалмакского, им. Калинина Троицкого районов и многие другие собрали по 12—15 центнеров с гектара. Государство получило на 43 тыс. тонн зерна больше, чем в сорок третьем году.

Сев последней военной весны проходил в обстановке всеобщего ликования. Наши войска вели бои в Германии. Уже во всем чувствовалось: победа близка, рядом. И год выдался на радость людям — урожайный. Передовые хозяйства собрали 15—18 центнеров зерновых с гектара. Область заняла второе место во Всесоюзном соревновании за получение высокого урожая. Ей вручили переходящее Красное знамя СНК СССР.

Все военные годы труженикам уральской деревни пришлось немало испытать бытовых трудностей. Почти прекратилась торговля на селе одеждой, обувью, посудой, исчезли мыло, соль, другие предметы первой необходимости. Резко сократилась стоимость трудодня. По итогам 1942 года в колхозах за работу в течение года в среднем на трудодни выдавали по 100 килограммов зерна и по 30 килограммов картофеля. Из личного хозяйства работники деревни более 50 процентов продуктов отдавали государству по обязательным поставкам. К тому же с каждого двора взимались налоги. И при всем этом труженики деревни как могли помогали фронту. Отрывая от себя почти последнее, они вносили средства в фонд обороны, выплачивали государственные займы, собирали деньги на формирование военных подразделений, посылали подарки бойцам и командирам, заботились о материальном обеспечении семей военнослужащих. А сколько тепла и заботы проявляли они об эвакуированных детях! Им отдавали порой больше, чем оставалось для своих.

И на току,

И в чистом поле

В войну я слышала не раз:

— А ну-ка, бабы,

Спляшем, что ли!

И начинался сухопляс.

Без музыки,

Без вскриков звонких

Сосредоточены, строги,

Плясали бабы и девчонки,

По-вдовьи повязав платки,

Не павами по кругу плыли,

С ладами чуткими в ладу,

А будто дробно молотили

Цепами горе-лебеду,

Плясали, словно угрожая

Врагу:

— Хоть трижды нас убей,

Воскреснем мы и нарожаем

Отечеству богатырей!

Наперекор нелегкой доле,

Да так, чтобы слеза из глаз,

Плясали бабы в чистом поле

Суровый танец — Сухопляс.

Л. Татьяничева

Из обращения колхозников, агрономов и агротехников Багарякского района ко всем работникам сельского хозяйства Челябинской области

1 июля 1941 года

Дорогие товарищи!

Мы, колхозники, колхозницы, специалисты сельского хозяйства Багарякского района, с глубоким возмущением и гневом встретили известие о гнусном, вероломном нападении немецко-фашистских бандитов на нашу священную Родину.

Мы обращаемся к вам с призывом вступить в социалистическое соревнование за образцовое проведение всего цикла сельскохозяйственных работ…

Стахановской работой на социалистических полях мы дадим нашей стране, Красной Армии больше хлеба, мяса, овощей, картофеля, яиц и других продуктов сельского хозяйства. Мы поможем нашей доблестной Красной Армии разгромить и уничтожить фашистских варваров…

Из записки секретаря обкома ВЛКСМ о движении двухсотников

26 сентября 1941 года

Образцы высокой организованности и производительности труда показывают комсомольцы-колхозники на уборке урожая. В колхозе «Большевик» Давыдовского сельсовета Глядянского района[16] 14 юношей и девушек, работая в поле, систематически перевыполняют нормы выработки. Комсомолец М. Башкирев на косьбе хлеба дает 300 и выше процентов, А. Жмакин на вывозке хлеба государству норму выполняет на 180—200 процентов. Организованный комсомольско-молодежный комбайновый агрегат, где бригадиром Черкасов, вместо нормы 8 гектаров убирает 11—13.

Комсомольцы колхоза им. Куйбышева Белоносовского сельсовета Покровского района явились инициаторами ночной молотьбы. Комсомолки Лобанова и Коровина на вязке ржи и пшеницы за день выдают по 250 снопов. Секретарь комсомольской организации колхоза им. Кирова этого же района Ляшкова, работая на тракторе «Универсал», засевала по 16—17 гектаров озимых вместо 13 по норме.

Комсомольцы колхоза им. Чкалова Октябрьского района Беленко, Лыдзарь и Довбаш, работая на конных жатках, скашивают по 5—6 гектаров вместо четырех по норме. Комсомолец-комбайнер Ф. Гомов колхоза им. Свердлова на сцепе двух комбайнов обязался убрать 1500 гектаров и свое слово выполняет, ежедневно убирая по 25—30 гектаров вместо 18 по норме. Хорошо работают комбайновые агрегаты комсомольцев М. Устьянцева из колхоза им. Сталина и т. Хатненкова из колхоза им. Коминтерна Красноармейского района, выполняя задание на 180—200 процентов.

В горячие и ответственные дни уборки урожая комсомольцы колхозов, совхозов и МТС обязаны не только сами работать производительно, но и увлечь своим примером всю молодежь на быстрейшее окончание сельскохозяйственных работ и сдачу хлеба государству.

В грозные дни Отечественной войны комсомол области, ясно понимая свою роль и ответственность перед Родиной, сделает все для того, чтобы помочь фронту, нашим славным воинам ускорить разгром ненавистного всему человечеству чудовища — немецким фашизм.

Из докладной обкома комсомола в ЦК ВЛКСМ

30 мая 1942 года

Девушки-трактористки Челябинской области с большим подъемом включились во Всесоюзное социалистическое соревнование. По неполным данным, у нас имеется 4376 женщин-трактористок. Организовано и четко работает 81 женская тракторная бригада. Во Всесоюзном соревновании участвуют 4168 трактористок. Все они имеют индивидуальные договора, кроме того, соревнуются 76 бригад.

Девушки-трактористки нашей области взяли на себя обязательство — по-фронтовому работать на колхозных полях, ежедневно перевыполнять свою норму выработки, закончить сев в минимально короткие сроки и с высоким качеством.

Взятое на себя обязательство они выполняют с честью, показывая образцы труда…

Будни военной страды

Лучшие кадры механизаторов, лучшие тракторы, лошади — все было мобилизовано на фронт. Все трудности легли на плечи женщин, стариков, подростков. Фронту нужен был хлеб, и мы отлично понимали это. Ни от кого ни разу не слышал я жалоб на усталость. Казалось, силы людей удвоились, утроились. Во время посевных и уборочных, не имея транспорта, мы использовали коров. Молотили хлеб вручную, цепами.

На всю жизнь запомнилась жатва сорок первого, она затянулась. В южных районах области осень выдалась дождливой, поэтому в октябре, когда уже выпал снег, мы еще убирали хлеб. Из центральных районов, в том числе из нашего Увельского, было послано 100 человек с лошадьми на помощь соседям.

Зима оказалась суровой, зачастили снегопады с метелями. И мы из-под снега лопатами добывали хлеб и молотили его, чтобы отправить на фронт.

В тот первый военный год обозы с зерном, идущие из деревень на хлебоприемные пункты, снова стали называть красными. Шли они из всех уральских деревень, и над каждым — плакат: «Хлеб — фронту!», «Картофель — фронту!» С пониманием суровой необходимости колхозники все отдавали во имя победы. Целые бригады посылали посылки на фронт — сушили сухари, собирали теплые вещи, стряпали и замораживали целые мешки уральских пельменей.

А. Ф. ЛУБНИН,

второй секретарь Увельского райкома партии

Сразу же, как началась война, мы отправили в армию пять гусеничных тракторов, а их в совхозе всего было девять, автопередвижку, два грузовика со своими трактористами и водителями. Уже в первый месяц из совхоза ушли на фронт свыше 100 квалифицированных работников. Из 27 коммунистов более половины отправились добровольцами, в том числе секретарь парторганизации Лепешкин, председатель рабочкома Коряков, директор совхоза Белин, управляющие отделениями Наумченко, Варченко, Антонов и другие.

Положение сложилось трудное. На наш призыв «Заменить уходящих на фронт» пришли члены семей: старики; женщины, подростки. Создали курсы трактористов и комбайнеров. Организовали шефство старых механизаторов над молодыми. За руль трактора и штурвал комбайна встали Таня Ковалева, Маруся Дмитриева, Маруся Руденко, Маруся Лебедева, Тоня Соврасова, Маруся Селезнева и многие другие. Водить трактора стали также подростки: братья Саша и Миша Михайловы, Петя Наумченко, Вася Кашин, Толя Федоров…

…На заготовке кормов тоже одни подростки. Техники тогда не было. Все делали на конном инвентаре и вручную. Школьники косили, сгребали, стоговали сено. В каждой сенокосной бригаде был всего лишь один взрослый, да и то из стариков. Он точил косы, налаживал грабли, а все остальное делали ребята.

В конце 1941 года к нам прибыло 120 эвакуированных семей. Это в основном были женщины и дети. Встретили их как родных — всех разместили по квартирам, обеспечили топливом, продуктами и всем необходимым. Большинство были эстонцы. Они не знали русского языка, не все имели представление о работе в сельском хозяйстве. Односельчане помогли им, и они вскоре включились в нашу работу и своим трудом оказывали большую помощь совхозу.

П. Н. ТУРЫШЕВ,

директор мясомолочного совхоза Варненского района

Окончила я курсы трактористов весной 1942 года, водила сеялки. Затем начала вспашку паров, агрегат был у нас женский. Нормы выполняли и перевыполняли, не считаясь ни с какими трудностями. А они у нас были. Не всегда все ладилось. Поплачешь, поплачешь и опять берешься налаживать машину. Во время уборки я водила комбайн, а после уборочной пахала зябь. Прицепщиками у меня были совсем еще молодые мальчишки и девчонки, хотя и сама я была еще несовершеннолетней. После зяби, зимой мы возили к фермам сено волоком. Было очень холодно. А когда встали на ремонт — в мастерской тоже холодно. Но мы ни с чем не считались, знали: идет война и нужно много работать в тылу, чтобы обеспечить победу на фронте…

Т. А. МАКСИМОВА,

трактористка Буранного совхоза Агаповского района

Война тяжелым бременем легла на плечи женщин. У нас в районе в то время трактористов, комбайнеров, шоферов, машинистов жаток, ремонтников, животноводов, ушедших на фронт, заменили их жены, матери и дочери. Они пахали и сеяли, косили травы и стоговали сено, пасли скот и доили коров, ремонтировали машины и животноводческие помещения. В горючую пору жатвы садились на тракторы, комбайны, лобогрейки, а то и просто серпами жали хлеб… Работали женщины за двоих, за троих. Плакали, когда приходили с фронта похоронки, но продолжали работать… Я не раз видел, как женщины пахали на лошадях и коровах, как несли тяжелые железные лукошки с зерном и цепочкой шли по тяжелой пашне, ловко разбрасывая семена. Не всегда ручной сев приносил добрый урожай. Но делать было нечего. Не хватало рабочей силы, машин, горючего…

А. Н. ПОРОХНЯКОВ,

работник политотдела МТС Верхнеуральского района

В колхозах и совхозах нашего района во время войны мужчин было мало. Не более 10—15 процентов к общему количеству населения, так как основная масса мужчин воевала на фронте. Те, кто остался, — инвалиды и старики. Поэтому в полеводстве и животноводстве работали главным образом женщины и дети от 12 до 16 лет. Это они на быках, лошадях производили боронование, вспашку земли под посев. Сидели на прицепах, плугах, культиваторах, косилках, лобогрейках, сеялках. Очень трудное положение было в колхозе «Красный боец» в селе Татищево. Там вообще основная рабочая сила были дети, которые трудились с раннего утра до поздней ночи. Но благодаря им колхоз производил много молока, мяса, зерна и постоянно выполнял государственный план.

Ф. Ш. НАЗМУТДИНОВ,

секретарь Полтавского райкома партии

До войны в Сосновский район входило три МТС: Полетаевская, Есаульская и Чебаркульская, которые обслуживали 39 колхозов и Митрофановский совхоз. Район не отличался высокой урожайностью ни зерновых, ни картофеля, ни овощей… Хозяйства окружали Челябинск сплошным кольцом.

Начавшаяся война, как и по всей стране, призвала на фронт и в трудовую армию едва ли не все мужское население колхозов. Был мобилизован почти весь гусеничный тракторный и автомобильный парк — во всех трех МТС осталось пять гусеничных тракторов и во всех колхозах несколько старых автомашин. Наполовину сократилось конское поголовье. Из-за недостатка запчастей возросли трудности с ремонтом оставшейся техники, не стало хватать горючего…

В совхозе «Красное поле» вышли на работу более 50 домохозяек, 86 жен рабочих и служащих Есаульской МТС стали трудиться в колхозах, 34 из них прошли курсы трактористов и сели за руль трактора. Средние школы района организовали курсы трактористов для учащихся старших классов. Занимались на них 400 человек. На сенокос, прополку, уборку массами выходят служащие и школьники, начиная с 9—10-летнего возраста.

В бригаде комсомольца Михаила Афанасьевича Аксенова Полетаевской МТС взрослым был один бригадир. Эта детская, как ее звали, бригада пользовалась в районе огромным, по-особому любовным уважением, хотя Михаил Афанасьевич и не переставал ворчать, что он не успевает бегать по своему детскому саду и заводить трактора — у чересчур юных водителей не хватает для этого ни сноровки, а зачастую и сил. Бригада была передовой в области и по выработке, и по качеству обработки полей, и по урожайности. Работали же в ней сплошь подростки…

Война продолжалась. На полевые работы всюду запрягали коров, колхозных и частных. Колхозницы вздыхали, кричали: «Откуда только навязался этот проклятый Гитлер? И чего это придумал наш председатель?» — но коров вели дружно. «Ведь и мой там, кормить-то их надо». Ни одного не было двора, чтобы муж, отец, братья не были на фронте.

И фронту нужен не только хлеб. Те же колхозницы, служащие несли деньги на военный заем, на эскадрилью имени Челябинского комсомола, на Челябинскую Танковую бригаду Уральского добровольческого корпуса. Отливали из скудного порой удоя молоко для ребятишек эвакуированных. Вязали носки и варежки, доставали из чуланов мужние полушубки и шапки, девушки шили платки и кисеты, набивали их выращенным на грядках табаком, вкладывали трогательные письма. И все это бесчисленными ручейками шло на фронт. Шло туда, где миллионы мужей, отцов и братьев грудью прикрывали страну от ненавистного врага.

Десятки и десятки миллионов оставшихся в тылу подставляли свою грудь, добровольно шли на любые лишения и жертвы, чтобы укрепить и облегчить тяжелый ратный труд наших бойцов и командиров.

Весной 1943 года председатель колхоза «Плуг и Молот» Гамза при осмотре семян (я первый раз объезжал колхозы после перевода из Каркульского района) пытался пройти мимо одного амбара. Когда я попросил все же открыть его, он оказался набитым почти чистым овсюгом с самой малой, почти неулавливаемой примесью пшеницы. Из этого зерна и выпекался хлеб колхозникам и их детям.

Черный, колючий, еще в печи черствый хлеб выдавали по 300—400 граммов на работающего. В некоторых колхозах не было и этого, ведь на нужды колхозников выделялось не более 15 процентов от сданного государству хлеба. А сдавалось-то его при низких урожаях совсем немного, тем более пригородными колхозами, где большие площади занимали картофель и овощи. Конечно, все это шло негладко и не самотеком. Были люди, из всех сил цеплявшиеся за остатки своего довоенного благополучия; были и просто уставшие от неудач начала войны и тыловых лишений, от непомерно высокого трудового напряжения…

П. СУРКОВ,

секретарь Сосновского райкома партии

Из газеты «Знамя Советов»

27 февраля 1943 года

Война с первых дней наложила отпечаток на жизнь и работу колхоза. Мужчины уходили на фронт. Старый уральский партизан проводил в армию двух сыновей. Места ушедших защищать Родину занимали женщины, подростки. Они еще не имели опыта. Председателю колхоза приходилось днем и ночью работать над тем, чтобы обучить людей новым для них специальностям.

— Работать по-фронтовому! — сказал как-то на собрании Александр Захаров. Этот лозунг стал популярен. Его повторяла Вера Косякова, жена погибшего красноармейца, когда вместо мужчины садилась на лобогрейку; повторяли Мария Захарова, Нина Шульга и десятки других девушек, когда они становились вместо мужчин и перевыполняли дневные нормы.

Колхоз считался передовым в районе и области. Он не сдал темпов и во время войны. Урожай сорок второго года убрал вовремя. С государством рассчитался досрочно. Колхозники получили неплохой по тем временам доход на трудодни. Председатель Александр Захаров, так много занимавшийся производственной деятельностью, никогда не забывал о помощи фронту. Если он давал лошадей для Красной Армии, то обязательно отводил их сам. Возвращался в село восторженным, когда из партии сданных им коней большинство шли в артиллерию и кавалерию.

В 1942 году колхоз засеял на тысячу гектаров больше, чем в 1941-м. Чистой прибыли хозяйство получило 1,1 млн рублей. Во время войны колхоз стал миллионером. Колхозники получили на трудодни по 4 килограмма пшеницы, 2 рубля 30 копеек, мед, фураж и овощи. Правительство высоко оценило успехи колхоза и наградило председателя медалью «За трудовое отличие».

Фронтовики и их семьи стали самыми уважаемыми людьми в колхозе. На собраниях читали письма бойцов и командиров односельчан. В знак любви к своим защитникам колхозницы пошили обмундирование и снаряжение на 30 бойцов. Из своего склада колхоз послал на фронт 60 пар валенок, 22 килограмма шерсти, 400 овчин, 60 центнеров хлеба.

У Александра Захарова накопились деньги, и он внес 121,5 тыс. рублей на строительство танковой колонны и получил благодарность товарища Сталина. Захаров вместе с делегатами челябинских рабочих вручил 150 боевых машин воинской части.

Таков колхоз «Красный партизан» в дни войны. Таков его председатель Александр Захаров — горячий патриот Родины, герой нашего тыла.

Двадцать гектаров

Была весенняя ночь сорок второго. Длинная, черная, душная. Бригадир тракторной бригады Семен Устинович Сотников, растолкав нас, спящих в передвижном вагончике, сказал радостно: «Ребята, семена подвезли! Быки пасутся рядом с бричками. Идите работать».

В разгаре была первая военная посевная. С прицепщицей Зиной Шуровой, 16-летней, но для этих лет рослой девушкой, мы шли в тьму, к своему тракторному агрегату. Поле лежало рядом, и через несколько минут ходу показался силуэт трактора С-60.

Этот 60-сильный стальной коняга тащил за собой такой набор прицепных машин, которые сейчас бы даже 220-й богатырь «Кировец» вряд ли отважился потянуть. За трактором, который, казалось, поник, сгорбился от непосильной работы, были прицеплены два пятикорпусных плуга, шесть борон и сеялка с анкерными сошниками. Современному агроному или механизатору покажется невероятным такой набор машин в одном шлейфе. Но иначе тогда было нельзя.

Да, мы сразу, пахали, боронили и сеяли. Зяби не было в нашем колхозе, ибо некому пахать — большинство опытных трактористов ушло на фронт. «На броне», как тогда говорили, оставался лишь один бригадир, Семен Устинович.

Нелегко приходилось нам с Зиной. Зерно в бричках стояло рядом с нашим агрегатом. Тут же, с ярмом на шее, паслись быки. Мы должны были сами и засыпать семена. По мере удаления от края пашни впрягли быков и подвозили зерно ближе к сеялке. Агрегат был «слепой». Не было в МТС электролампочек, и фары без стекол стали ненужным украшением трактора. Спичек тоже не было. Добыв огонь чуть ли не первобытным способом, запалив факел и подогрев коллектор (трактор в то время работал не на лигроине, а на неочищенном керосине, который по качеству намного ниже), мы завели двигатель.

Резкий, с отсечкой, как бы утробный выхлоп работающего двигателя разбудил ночную тишину. Надо сказать, что за эти годы немало пришлось мне слышать работающих моторов различных машин, но С-60 невозможно было спутать ни с какой другой маркой. Что-то богатырское, уверенное чувствовалось в его «голосе».

Когда факел погас, стало еще темнее. Лишь оранжевый язычок пламени, вырывавшийся из выхлопной трубы, подтверждал, что трактор ожил. Привыкнув к темноте, проверив на ощупь агрегаты, Зина встала на подножку сеялки. Агрегат медленно, на первой скорости двинулся вокруг поля. Двигатель работал на полную мощность.

Ровный массив, кстати, самый большой в колхозе имени Чапаева, звали все с давних пор «у Гусинки». Сейчас на краю его построен один из лучших машинных дворов в Октябрьском районе. На этом массиве всегда было приятно работать. Норму, если агрегат действовал исправно, можно было выполнить сравнительно легко.

В ту памятную ночь нам везло. Ни одной помехи! После каждого круга — засыпка семян. И снова, и снова бороздил поле наш агрегат, вспахивая и внося зерно в землю-кормилицу. Знали мы, что от нашего труда зависит многое. Таких мощных по тому времени тракторов было в колхозе всего лишь два. Остальные — колесные с 30-ю двигателями.

Бригадир тракторной бригады не раз выходил из вагончика, чтобы проверить, работают или нет агрегаты. В случае остановки, в любую погоду, он всегда появлялся у агрегата, и я вместе с ним определял, какая произошла поломка и как ее ликвидировать.

Та ночь прошла без «ЧП». Черная лента вспаханной земли все уже сжимала поле, и край его в некоторых местах был на большом расстоянии. Мы с Зиной понимали, что значительно перекрыли норму. За эти часы мы как бы слились с агрегатом, и казалось, что он движется без нашего участия.

К утру, когда воздух посветлел, Зина часто на ходу забиралась на трактор, чтобы хоть немножко согреться от дышавшего жаром двигателя (кабин не было). Проехав до поворота, она вновь становилась на свое место, включала автоматы плугов и сеялки, по работе двигателя определяя глубину вспашки, по расходу семян — качество сева.

Когда утренний рассвет окрасил горизонт серой полоской, работать стало веселей. С озера Гусиного прилетели, истошно крича, грачи. Выше чаек в воздухе висели, вздрагивая, два серых коршуна.

За десять часов почти непрерывной работы мы покрылись серым слоем пыли. Лишь зубы и глаза видны на лице. Но надо видеть и чувствовать, сколько было у нас, двух подростков, гордости и счастья, когда эти грохочущие и движущиеся машины безропотно повиновались нам! Мы считали тогда себя фронтовиками!

В конце смены учетчик объявил нам, что мы вспахали двадцать гектаров. Две нормы! По тем временам это было здорово.

В огромном цилиндрическом 250-литровом баке, который как-то неуместно располагался с левой стороны сиденья, было пусто. Подъехал заправщик на двух лошадях. Привез керосин и автол для трактора, одну бутылку молока — для нас двоих. Быстро справившись со скудным завтраком, мы, смертельно уставшие, пошли в отряд — отдыхать.

Вступал в права теплый весенний день. Озеро Гусиное стонало криками журавлей, гусей, уток и разной птичьей мелкоты. Но мы не замечали и не слышали этого. Спать! Набраться сил, чтобы вечером вновь заменить таких же, как мы, Бориса Запорошенко и прицепщицу Шуру Швецову.

Днем нас разбудили. Приехал директор Чудиновской МТС Дмитрий Григорьевич Григорьев. Он с отеческой теплотой поблагодарил нас за работу. Похвалил на весь отряд.

Надо сказать, что Дмитрий Григорьевич был чудесный человек и руководитель. В нем сочетались и непреклонная требовательность, и какая-то отеческая забота о механизаторах. Особенно ощущали это мы, молодые и неопытные, отцы которых были на фронте. Он много лет работал директором. Часто мне по работе приходилось бывать в деревне Лысково, в МТС. Никогда я о нем не слышал плохого слова. Даже Колесниковы, Шиншины, Воронины, эти знатоки техники, образовавшие целые династии механизаторов, с нескрываемым уважением говорили о его беззаветном труде.

Прошло много лет. Как-то не верится, что когда-то в нашем колхозе была одна автомашина, знаменитая ГАЗ-АА, на которой бессменно работал и уехал на ней же на фронт Иван Ильич Ланских. Что когда-то, находясь в километре от деревни, ни один механизатор и прицепщик не уходил домой отдыхать — спали все в вагончиках.

Да, суровость войны дошла в считанные месяцы и до Южного Урала, до нашей деревни Черноречие.

Потом мне довелось отслужить в армии, окончить Челябинский институт механизации и электрификации сельского хозяйства, поработать главным инженером и директором МТС, РТС, но те двадцать гектаров забыть не могу.

Помнят эти годы и другие оставшиеся в живых механизаторы тех лет. При разговоре, задумавшись, скромно отвечают: «Работали, как все. Была война».

В. ЛАНСКИХ,

тракторист Чудиновской МТС Октябрьского района

Своя борозда

Прасковья Ивановна Штрахова из дому выходит редко, разве что в магазин купить кое-какие продукты — болят ноги и поясница. Да и магнитные бури, будь они неладны, воспринимаются болезненно. Муж, Петр Яковлевич, и вовсе дома сидит: ему уже 80 и тоже ноги подводят.

Не думала Прасковья Ивановна, что в свои 65 лет не сможет держать на усадьбе скотину, копаться в огороде. Плохо слушаются и руки, некогда крепко сжимавшие руль сначала зарубежного, а потом советского трактора, штурвал зерноуборочного комбайна, а теперь щедро испещренные морщинами и вздувшимися венами.

Зато какой отменный хлеб она печет! Обыкновенный деревенский каравай. В духовке газовой плитки. Дрожжи сама делает по древнему, бог весть когда изобретенному рецепту. Печет не от хорошей жизни — от магазинного-то желудки болят. Да и внуки с удовольствием лакомятся ситным хлебом — борщом не корми. Попробовал и я: пригласили к чаю, нарезали каравай. На вид кусок приличный, а на вес — легкий-легкий. Сожмешь в кулаке — весь умещается, а разожмешь — принимает ту же форму. Ноздреватый. Мягкий. Цену хлебу Прасковья Ивановна знает.

Родилась в Высоком Яру Уйского района, когда уже новый век отшагал свою четверть. Позади были и революции, и гражданская война; страна вставала из руин, строила заводы, выращивала хлеб, растила новое поколение людей…

Утро выдалось теплое, ласковое. Пятнадцатилетняя Паша, сполоснув лицо пригоршнями прохладной воды, побежала в стайку помочь матери управиться со скотиной. Там уже хлопотала и старшая сестра Валентина.

— У-у, соня! — И она шлепнула ладошкой по затылку не по годам крепкой сестры. — Бери подойник-то!

На шум вошел отец — крепкий, широкоплечий мужчина. Паше почему-то иногда казалось, что когда он одевает черную папаху, удивительно становится похожим на Емельяна Пугачева: такая же черно-смоляная борода; строгие, пронизывающие глаза. А иногда вдруг казался этаким лихим казаком: коня бы ему, шашку в руки и — в поход. А отец просто был чабаном — пас колхозный скот.

Паша перебирала с легкой грустью, нахлынувшей на нее, школьные учебники. Позади только семь классов, а так хотелось еще поучиться, как некоторые, — поступить в ФЗУ. Но отец… Как страшился он дочериной мечты. Паша своим девчоночьим умом понимала: не в ФЗУ, как таковом, дело. Не хотелось отцу терять не только помощницу по дому — работницу, которая и немного, но приносила в дом еду за свою работу учетчицей в МТС. Но это было неинтересное занятие. Приходилось мириться, против отцова слова не пойдешь.

А вскоре началась война. Вся деревня в слезах — проводили на фронт родных и близких. Пошел воевать и старший брат Паши. Она, как и мать, бросилась к нему на шею, плакала навзрыд, каким-то внутренним чутьем понимая, что, может, больше не увидятся.

Приутихла деревня, приуныла. Оставшиеся так же ходили на работу, старались делать больше и лучше. Паша о ФЗУ уже не думала. Мысли уносились к брату, к сводкам, поступающим с фронта. Они тревожили, делали людей еще замкнутее, неразговорчивее.

— Глянь-ка, Паня, не твой ли тятя скачет сюда? — показала рукой подружка.

К ним кто-то спешил. Он еще был далеко, но Паша сразу узнала по папахе отца.

— Что случилось-то? — встревожилась она.

— Поехали быстрей, доченька!

Всю дорогу молчали, и Паша никак не могла понять, в чем же дело. Приехали в МТС — и сразу к директору.

— Вот, смотри, какая она крепкая, — отец подтолкнул рукой засмущавшуюся дочь. — Ядреная она, выдержит…

— Хорошо, хорошо, — почему-то нахмурился директор и сказал уже Паше: — С завтрашнего дня пойдешь заправщицей.

И тут Паша поняла: опять отец решил за нее, снова побоялся, что сейчас-то уж точно уедет в город в какое-то там ФЗУ или на завод, взамен тех, кто ушел на фронт.

Заправщицей работать оказалось куда сложнее. Заправка — это обыкновенная телега для перевозки трех-четырех бочек горючего и одной-двух масла для тракторов, занятых на вспашке и севе. Каждая бочка — по триста килограммов. «Как я их ворочать буду, ума не приложу», — думала Паша, погоняя лошадей к остановившемуся в поле трактору.

— Антон Иванович, помоги! — попросила она тракториста, лениво наблюдавшего за тем, как она пыталась справиться с бочкой.

— А ты сначала один конец подними, потом другой, — посоветовал тот, но из кабины так и не вышел.

Приноровилась: две жердочки к телеге приставит — и пошло дело. Спускать-то ничего, а вот поднимать… Упрется спиной в бочку, ногами от земли отталкивается — так и управлялась. Домой приходила усталая, в спине и ногах противно гудело.

— Может, поэтому сейчас и болят спина и ноги. — Прасковья Ивановна вытирает уголком платка навернувшиеся слезы. — Не выдержала я однажды, прибежала домой, хлопнула ладонью по столу: «Не буду больше работать заправщицей, лучше в ФЗУ пойду!» А сама реву и реву. Отец уже не строго, как-то умоляюще стал упрашивать. Жалко стало, успокоилась. Так до осени сорок первого и надрывала спину. К тому времени в колхозе «Путь к коммунизму» остались почти одни женщины. А через зиму сев. Тогда и решили организовать курсы трактористов из женщин. И тут отец свое слово сказал, убедил начальство, чтоб и меня взяли на курсы. Всю зиму знакомились с премудростями техники. Учили обычные механизаторы, которых еще на фронт не взяли. Учили, как заводить мотор, какие нажимать педали, как пахать…

Трактор — гора железа. Огромные, с шипами, задние колеса. Страшно подойти, а еще страшнее — садиться за руль. Но практику Паша проходила не на тракторе — поставили мотористом в ремонтной мастерской. Тот же двигатель от трактора, приводные ремни к токарным и другим обрабатывающим станкам. Каждое утро приходила она в мастерскую и заводила мотор.

— Главное, следи, чтобы не заглох и шкивы не слетели, — напутствовал токарь.

Следила как могла. А мотор старый: то свечи засорятся, то шкив слетит… Вот и возилась. Зато на пользу: каждую детальку в моторе изучила.

И вот наступила тяжелая пора — пахать и сеять. Впервые без опытных трактористов, мастеров своего дела. Волнующее чувство: она сидит за рулем трактора! Сцепление, газ… И тронулась стальная махина. Оглянулась: за спиной тянется черная борозда, а на свежевспаханную землю с гортанным криком садятся птицы. Все длиннее и длиннее становится борозда — глубокая, бесконечная. В лицо бьет горячий ветер, пахнет травой, цветами и полем. Но почему же заглох мотор? Паша слезает с трактора, берет рукоятку. Тяжело крутить, не поддается двигатель слабым девичьим рукам. Хрясь! Что это? Кусок материи оторвался от юбки, зацепившейся за рукоятку. На глазах слезы.

— Этого еще не хватало! — к трактору уже бежит заспанный сменщик, худенький паренек со светлым пушком на верхней губе. Свою смену он отработал ночью, а сейчас отсыпался прямо в поле. Заглохший мотор трактора сработал для него как будильник: сквозь сон почувствовал, что в поле тихо стало.

— Заглох и не заводится, — беспомощно развела руками Паша.

— Сейчас посмотрим…

Он яростно крутил ручкой, копался в моторе и снова крутил. Трактор, утробно урча, наконец-то завелся.

— Ну вот, и слезы ни к чему. Пойду досыпать…

Жила Паша в Высоком, а работала в Уйском — в райцентре. Это почти в десяти километрах. Часов в доме не было, во всем хуторе только одна семья имела ходики. Но разве набегаешься к ним, чтобы узнавать сколько же натикало? Поэтому чуть свет мать осторожно будила дочь.

— Вставай, Пашенька, пора. Вот и Кичиговы уже прошли, не дай бог на работу опоздать.

Паша вскакивала, наскоро проглатывала скромный завтрак, брала в руки узелок со снедью и — на улицу. Было слышно, как в соседних сарайчиках поют, бьют крыльями бог весть как сохранившиеся петухи, как стучат о загородку тощими боками свиньи и мычат кое-где полуголодные коровы, призывая хозяйку взять жалкие капли накопившегося за ночь молока.

Утром со свежими силами девчата легко одолевали десятикилометровый путь. Шли с песнями, как бы играючи, полоща босые ноги в траве о холодную росу, сгоняя остатки сна.

Обедали тоже по солнышку.

— Девчата, пора уже, — начинал намекать кто-нибудь самый смелый и, наверное, голодный.

Усаживались кружком, доставали нехитрую еду, у кого что есть: вареную картошку, лук, квас…

Работу заканчивали опять же, когда солнышко вот-вот сядет. Обратная дорога казалась длинней и тяжелей. Частенько отдыхали, присаживаясь на душистую и уже начинающую выгорать на солнышке траву. Перед глазами прыгала невспаханная стерня, ныли ноги и спина…

Отпахались тогда кое-как, отсеялись. А сеяла Паша вместе с отцом — ну, прямо семейный агрегат. Как-то однажды заглох мотор, посмотрела Паша: надо коробку снимать. Отец, сделав вид, что в технике он разбирается не хуже дочери, обошел трактор кругом, похмыкал.

— Коли надо — за дело, дочка.

Коробка тяжелая, хотя на двоих 40 килограммов не так страшно, но зато как неудобно снимать.

— Туды твою мать! — рассердился отец и давай ругаться на всю «подгорную»…

А осенью ушел на войну и сменщик…

Прасковья Ивановна замолчала, о чем-то задумалась. Может, вспомнила какой-то эпизод тех далеких и трудных лет своей юности, когда нужно было отдавать себя всю без остатка ради того, чтобы там, на фронте, легче было воевать односельчанам, чтобы побыстрее вернулись домой.

— А осенью 1943 года вызвал меня директор МТС, — опять она встрепенулась, — и говорит: «Вот ты хорошо работаешь, Паша, поэтому мы решили послать тебя на курсы механиков в Карталинский район. Поедешь?» Я, конечно, сразу согласилась.

Еще одна зима прошла в учебе. По весне на практику направили в колхоз «Маяк» Уйского района. Здесь закрепили три тракторные бригады, разбросанные в разных местах — в Высоком хуторе, в Захаровке и в Свободном. Между деревнями — по 10—12 километров. И опять, как и прежде, уже по привычке, отматывала Паша километры и моталась между бригадами, хорошо ли идут дела. Где поможет трактор подремонтировать, где посоветует, как лучше пахать.

По осени снова поехала на курсы. На этот раз в группе недосчитывалось чуть ли половины: война беспощадно истребляла солдат, их места занимали другие. В свою очередь, места других занимали женщины.

— Курсы отменяются, — объявили собравшимся. — Преподаватель Уфимцев тоже ушел на фронт…

Вернулась Паша в МТС.

— Может быть, нормировщицей пока поработаешь, — предложили ей.

Работа нетяжелая — обсчитывать труд рабочих да наряды выписывать — для слесарей, кузнецов, токарей… Задерживалась, бывало, заполночь.

— Приписки? — воскликнула Прасковья Ивановна. — Боже упаси! Никто не просил приписать лишнюю деталь, никто не грозил расправиться, если не сделаю. Все трудились от зари до зари и добросовестно. Понимали ведь…

Пришлось Паше и на комбайне поработать в колхозе «Путь к коммунизму». Приглянулся тут парень — Петр. И работник-то хороший, и собой пригож — высокий, широкоплечий. Поженились в феврале сорок пятого: несмотря на войну, жизнь продолжалась.

Работали вместе: он — на тракторе, она — штурвальной на прицепном комбайне. Крепко держала в руках большое, как на пароходе, колесо, и зорко смотрела под жатку: не дай бог камень попадется — сломается комбайн.

— Заботливый такой, — кивает головой Прасковья Ивановна на мужа, сидящего, как и мы, за столом и внимательно слушавшего воспоминания жены. — И телогрейку-то свою отдавал, и сапоги свои тоже заставлял одевать, чтоб не замерзала. Берег… Маленького ждали уже.

В ноябре Паша с трудом уже поднималась на комбайн, тогда ведь никакого декретного отпуска не было — до самых родов работали. Вот и родила девочку чуть ли не на комбайне.

На этом закончилась Пашина «война» на трудовом фронте. А муж дальше пошел — заработал два ордена Ленина, получил звание «Заслуженного механизатора РСФСР». Но и труд Прасковьи Ивановны тоже отмечен наградами, хотя и не так щедро, как Петра Яковлевича — есть Почетная грамота, медаль «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина». Иногда, перебирая награды, они вспоминают те далекие, трудные годы и как-то легче становится на душе: детей вырастили, внуки плечи расправляют. Хоть и трудно было, а жили: сквозь смех и песни глотали слезы утрат.

Нет-нет, да и навернется скупая слеза. Скупая, потому что много было пережито за эти годы, много их пролито: слез бессилия и беспомощности, слез отчаяния и обиды. Время вытянуло их без остатка — безжалостно и настойчиво.

Трудовой фронт… Да, здесь не гремели пушки, не вздымалась разорванная взрывами земля, не ложились под пулеметным огнем солдаты… Но здесь тоже шла война — тяжелая и изнурительная, холодная и голодная. Здесь тоже воевали не на жизнь, а на смерть, приближая долгожданную победу. Но, увы, труд многих таких людей в большинстве остался незамеченным. Никаких льгот у Прасковьи Ивановны нет, кроме дорогих и близких сердцу скромных наград. Но сколько же таких, как она, наберется в Челябинской области, по всей стране?

Низкий поклон им!

А. ТОРОПОВ,

журналист

Военная страда

Эта встреча состоялась 45 лет назад, в августе сорок пятого.

Разговор затянулся, начался он за скудным ужином. Мария Тимофеевна Черная, помощник секретаря райкома партии, горевала: нечем ей потчевать дорогую гостью, известную писательницу Мариэтту Шагинян. Из обкома партии сообщили поздно, ничего съестного не успела раздобыть. Стыдно сказать, ни молочка, ни яичка в доме. Накопала картошки, укропу накрошила, мятой чай заварила. А сахар Мариэтта Сергеевна выложила на стол из своей сумки.

— Живу одна, — извинялась Мария Тимофеевна. — Муж на фронте, начальник санитарного поезда. Дочка у родителей за сто с лишним верст — в Кустанайской области. В сорок первом взяли они ее к себе четырехмесячную, тогда думали, я на фронт поеду. Я ведь фельдшер. Так и живет у них.

До войны Мария Тимофеевна была заведующей районным отделением здравоохранения, с началом войны в орготдел райкома партии перевели.

— Заседания да совещания все больше ночью, утром сводки, в колхозы ехать. Куда ребенка возьмешь? Неделями дома не бываю. Ни куренка, ни котенка. Зимой изба настынет, так и уснешь в семи одежках. Огородик… небольшой есть.

— Сколько же раз дочку за это время видели? — спросила Мариэтта Сергеевна.

— Один раз. Сообщили, тяжело заболела воспалением легких. Отпросилась у секретаря и поехала на лошадке. Трое суток туда, трое обратно. Два дня и ночь с ней побыла. Эльвирочка меня не признала. У мамы в доме живут поляки, высланные в тридцать девятом году в Казахстан. Их две сестры и ребенок. Семья ингушей, семья немцев с Поволжья. По углам расселились. Комната одна. Еще тетя с ребенком из Донецка приехала. Она с мамой и сестренкой на кухоньке. Дочка ко всем на руки идет, а меня боится, сползает с колен. Она уж поправляться стала, когда я приехала. Таблетки ей, порошки привезла, у них там ничего нет.

— А они чем лечили?

— В деревне одно лечение — редьку, хрен натрут, ржаных отрубей добавят, чтоб тело не жгло, компрессы делают. Лечат тем, кто что подскажет. А там подсказчики со всего света.

— Не ссорятся?

— Нет. Дружно живут, одной семьей, колхозом. Огород сажают, в поле работают. Немцы землянку начали себе строить. Моя младшая сестренка Вера — трактористка, придет домой, сил хватает только сесть на лавку. Ингушка хлопает руками, сочувствует и рада, что хозяйская дочка пришла, что приготовлено на стол ставит, воду подносит руки помыть. Немцы и поляки русский язык знают, а ингушка не знает.

— Интернационал поневоле?

— Да-а. Но живут дружно, одной семьей. Отец наш в трудармии, на фронт по возрасту не подходил. Мама добрая, умная.

Мариэтта Сергеевна слушала, выспрашивала, ей все было интересно. И почему название села загадочное — Чесма. Не во славу ли и честь русского флота, в память о победе над турецким флотом в Эгейском море? Сколько километров от села до железной дороги? Как в войну жило село и район? Какой был урожай?

Мария Тимофеевна рассказывала не то чтобы охотно, стеснялась, но старалась говорить правду, пусть горькую, особо хвастаться нечем, но правду. Перескакивая с одного на другое, не по порядку, замолкала на минуту, спрашивала, то ли она говорит, видела заинтересованные большие, красивые глаза писательницы, ее быстрые кивки и продолжала рассказывать.

Приглядывалась к известному всей стране человеку. Среднего роста, полная, в мужских желтых сапогах с калошами, в темно-синем кителе. Слуховой аппарат. Столько всего этот человек знает, писать рассказы начала еще до революции, в революцию ей уже было тридцать лет. Она дружила с членами семьи Владимира Ильича Ленина, немало написала хорошего, энциклопедически образованный человек, зачем ей какая-то Чесма? А ведь зачем-то нужно, спрашивает. И Мария Тимофеевна рассказывала:

— Весной сорок первого на наш район обрушилась стихия. В майские праздники трое суток валил мокрый снег, дождь и мороз ударил. А у нас в районе повсеместно скотные дворы и кошары раскрыты. Солому с крыш на корм сняли еще в апреле. Тогда десять тысяч голов скота пало.

Мария Тимофеевна хорошо знала свой район, изъездила на лошади, исходила пешком не один раз вдоль и поперек. И даже с высоты птичьего полета видела. Был такой случай. Прилетел куратор из области на самолете, Заикин Иван Васильевич. Намеревался пробыть в районе сутки. Чесменцы за ночь отпечатали 25 тысяч листовок — призыв к комбайнерам, к сельским труженикам, погрузили в самолет. Мария Тимофеевна выбрасывала листовки. У летчика был план района, он делал круг над полевым станом, над поселком, махал рукой Марии Тимофеевне — и она сбрасывала пачку листовок. Разговоров потом было много, как самолет летел, как люди собирали листовки.

Читая сводки, все знала, все цифры помнила, сама передавала их в область.

Еще до войны как заврайздравотделом в 22 года была утверждена начальником медицинской службы района, мобилизационный план составляла, на исполкоме докладывала. В первый день войны с военкомом и председателем исполкома в восьмилетней школе оборудовали призывной пункт и в первый же день отправили человек сорок новобранцев на станцию. Люди не ловчили, наоборот, скрывали болезни — здоров и все!

Со второго дня в райцентр стали прибывать автомашины, трактора, повозки, лошади. Все пошло, поехало на фронт.

Руководил всей жизнью района райком. Все указания из области туда приходили, оттуда расходились по учреждениям и населенным пунктам. Надо было держать под контролем все поставки фронту. Приближалась уборка урожая. В войну не только в настроении людей, в обстоятельствах, кажется, в самом себе изменилось, перевернулось, взбунтовалось время. Если говорить про известия с фронта, то дни растягивались; один превращался в три, а если про уборку урожая, то время летело; вот только что наливался колос и уже созревает, клонится к земле, зажелтело поле. А работоспособные люди, трактористы, бригадиры ушли на фронт, техники мало. Как убирать урожай?

В первых числах июля Марию Тимофеевну приняли в члены партии, и сразу же взяли на работу в райком.

— Встретил и перевел через порог райкомовского дома, ввел в курс дела Антон Николаевич Колбасов. Высокий такой, стройный, из сказочных былин богатырь. Добрый, спокойными, люди его уважали. Познакомил сколько мог с работой и — на фронт добровольцем. Погиб. Еще раньше ушли второй секретарь, заведующие военным отделом, парткабинетом и партучетом, женщина была одна — Ольга Лупарь. Тоже выпросилась на фронт. Осенью ушел первый секретарь. Появились новые люди, неопытные. Очень тяжело было. Не всегда справлялись.

В августе начали прибывать эвакуированные. Сообщили заранее: приедут триста человек из Молдавии. Комиссия наметила, в каких селах их разместить, подводы на станцию вызвали. Хорошо распланировали на бумаге, а в жизни по-другому вышло. Люди не захотели ехать в глубинку. Настаивали: везите в райцентр.

Расположились на улице, на большой площади перед клубом. Кого только среди них не было — профессора, писатели, инженеры. Им подыскивали жилье, работу.

— Голова кругом идет. Какую у нас найдешь работу для профессора или инженера? Потом некоторые уехали. Но и осталось много, жили до самого освобождения своих родных мест, работали бухгалтерами, в больнице, в школах. До войны у нас было 14 тыс. населения, в войну в полтора раза увеличилось. В каждый дом — а у нас многие живут в мазанках, в землянках — по две-три семьи вселили.

Некоторые приехали полураздетые. А у иных были большие деньги. Они скупали продукты, не считаясь ни с чем. Цены выросли, ни к чему не подступишься. Утка стоила 400 рублей. Это было в сорок первом. Я уж не говорю про сорок третий — сорок четвертый годы.

Начали строго учитывать хлеб и все продукты. Как и во всей стране, в районе ввели карточки. Вначале распределяли 62 тонны муки в месяц, потом — 50, а в сорок четвертом 19 тонн на 7,5 тыс. человек. Колхозникам ни муку, ни хлеб не продавали.

В марте сорок четвертого рабочим райпромкомбината выдавали в день по 400 граммов хлеба, служащим по 300, а детям — 150. Зимой сорок пятого норма вдвое снизилась. Это в райцентре.

А в деревне? Приедешь туда, ночуешь в нетопленом сельсовете или в колхозной конторе на столах, голодная — горько станет, обидно. Утром придешь в семью, а там детишки рахитные, животы большие, ножки-ручки тоненькие. Мать на работе, на молотьбе. Молотили-то и зимой. Осенью хлеб в скирды складывали, зимой на волах подгоняли комбайн, называется «на стационаре». И каждый день сводка, сколько намолочено, сколько сдано. Что говорить про хозяйства, в районе ни одного зернышка не оставляли и не оставляем. Люди не роптали, понимали: хлеб нужен фронту, он тоже особый вид оружия, нужен солдатушкам нашим, рабочим на заводах.

Рассказывала Мария Тимофеевна, будто душу выплескивала. Мариэтта Сергеевна заверила, это ей нужно не для писанины, хоть она и спецкор «Правды». Что писать про горе и беды? Их люди каждый день видят. Разговаривали они в августе сорок пятого. Война с Германией кончилась, воевали с Японией. Похоронки шли и шли. И запоздавшие с западного фронта и с восточного. И когда эта война закончится… Много, очень много сил понадобится, чтобы подняться на ноги, восстановить порушенное и в городах и в селах, на освобожденных землях и здесь, в глубоком тылу.

Долго разговаривали за столом, потом улеглись: Мариэтта Сергеевна — на кровати, Мария Тимофеевна — на деревянном топчане. То одна, то другая приподнимутся на локте. Хозяйке хочется расспросить гостью, а гостья настойчивее, опытнее в расспросах.

— Страда круглый год, — опять рассказывала Мария Тимофеевна. — Посевная начнется, сроки растягиваются. А старые люди у нас говорят: посеешь в май — будет зерна через край, если в июнь — то хоть сей, хоть плюнь. А еще если в июле посеешь, то соберешь в октябре! В сорок третьем в засуху зерновых на круг получили, стыдно сказать, около двух центнеров, а самый высокий урожай семь-восемь центнеров.

— А на семена сколько идет?

— Почти центнер. Как работали, спрашиваете? На быках, на коровах пахали и сейчас пашем!

Об этом мучении и рассказать трудно. По весне коров обучали ходить под ярмом. Она идет, идет и ляжет, и что хочешь с ней делай — не встает. Мария Тимофеевна в «Красном партизане» на коровах пахала. Уполномоченной туда назначалась. Она ведь не только указывала, требовала скорой пахоты, но и помогала, чем могла, даже плуг ее руки знал.

Корова ляжет в борозду, она ее уговаривает, стегает вицей — не встает корова, хоть плачь. Потом пахать приноровилась. Выкопает яму перед мордой коровы, за рога ухватится и тыкает. Комолых коров на пахоту не брали. Скотине дышать в ямке нечем, она и встает.

Промучается пахарь всю ночь, наработается, а к утру в райком надо, там рабочий день начинается, а туда семь километров. Идет и спит на ходу.

А как из лукошка сеяли? В колхозе «Калиновка» старики вспомнили дедовский метод. В «Красном партизане» 14-летние мальчишки переняли их метод. В войну была сплошная мобилизация. Семь годков тебе, колоски собирай, на току зерно суши, переворачивай. А если 14 лет стукнуло — трудовая повинность.

— Лодырей и дезертиров с колхозного фронта отдавали под суд. Иначе нельзя, — не то чтобы обреченно, а со вздохом, потупив взор, рассказывала райкомовский работник.

Ее-то уж ранним детским трудом, нелегким крестьянским бытом не удивишь. Выросла в бедной семье, в тридцать третьем голод испытала. Все, что росло в окрестностях, все что зеленое, съедали — полевой лук, щавель, калачики, лебеду.

В одиннадцать лет хлеб умела стряпать, а с четырнадцати в поле работала, в тракторной бригаде: и водовозом, и поваром, и учетчицей. После ужина за продуктами в деревню ездила. Возвращалась к полуночи. Три-четыре часа на сон — и опять к печке, к котлу, накормит трактористов, посуду вымоет, садится составлять отчет.

В школу ходила за 15 километров по степи, зимой в 40-градусные морозы. Для школы сами ученики топливо добывали, сами печки топили. Но тогда и думалось: все так живут и все так работают на белом свете. В райкоме партии поняла другое: от людей, от организаторов многое зависит.

Чесменскому району долгое время с секретарями не везло: не то чтобы никудышние люди были, просто неопытные, неподготовленные, а время трудное, крутое.

В сорок третьем из области в район приехал уполномоченный Френкель. Хороший, умелый организатор, по специальности инженер, с твердым, волевым характером и, вообще, одаренная натура. Себя нигде не жалел. Он остался в районе первым секретарем. На партийной конференции ему высказали добрые напутствия и посочувствовали: мол, нелегкий район достался, и раньше-то не блистал успехами, а война вовсе подорвала экономику. Одни лесозаготовки с ума сведут. Но он не побоялся, принял отсталый район.

Со слов Марии Тимофеевны, побеседовав с самим Френкелем, поездив по полям, Мариэтта Шагинян в очерке «Из Миасса в Чесму» напишет про него:

«…Чесма недодавала хлеб государству из года в год. Не так давно секретарем Чесменского района стал бывший работник политотдела Юлий Маркович Френкель. Он вывез Чесму. Чем? Это нужно увидеть на полях… таблички: «За это поле ответственная бригадир такая-то» — нет обезлички.

И принцип у него: не менять людей в колхозе. «Если работник плох — я его поправлю, добьюсь, чтобы он стал хорошим. А хороший работник у меня не теряется, не может быть не замечен.

Во-вторых, машины. Над тракторным парком у нас стоят, как над родным ребенком, ежечасно следят и проверяют. И, в-третьих, колхозники в свое время получают, что им полагается. Никогда не промедлю срока выдачи. Люди чувствуют, что им стало лучше, дорожат этим…»

Мария Тимофеевна рассказывала и другое. Месяца два назад Юлий Маркович поехал в колхоз «Кзыл Юлдуз». Навстречу — ходок, к оглобле корова привязана. Ехали райуполминзаг и агент по заготовкам. Секретарь значения не придал, мало ли по какому случаю можно вести корову.

В поселке Редутово видит, у дома люди собрались, дети плачут, женщина голосит. Подъехал, оказалось, у женщины отобрали корову за неуплату налога. А у нее пять ребятишек, муж погиб на фронте. Секретарь аж побледнел, ничего не сказал людям, сел в машину и уехал. Молодцов-разбойников догнал у самой Чесмы и приказал вернуть корову владелице. А на другой день вынес этот вопрос на бюро райкома.

— Он у нас южанин, вспыльчивый, но такого яростного я никогда не видела, — вспоминала Мария Тимофеевна. — Вот мы с ним работаем, он про каждого из нас все знает. Заболел человек — домой придет, к инструктору, к техничке. Но и работу спрашивает.

Рабочий день в райкоме начинался в шесть часов зимой, а летом с восходом солнца. Транспорт — две лошадки, в последнее время «газик» появился, да еще в хозяйстве пара быков. Дрова на них возят, сено для лошадей. Круглосуточное дежурство в райкоме. Лошади всегда наготове, чтоб в любую минуту можно выехать. Зимой наготове четыре тулупа и двое валенок. Случалось ведь всякое.

Весной сорок четвертого в поселках Ключи, Порт-Артур и еще в восьми населенных пунктах появилась какая-то незнакомая болезнь, даже умирали люди. Спешно вызвали группу врачей из Челябинска, с ними профессор медицинского института Сергеев приехал. Установили, люди болеют септической ангиной, а причина ее колоски, прозимовавшие под снегом. В них развиваются болезнетворные микробы. Врачи, работники райкома поехали по поселкам, разъясняли, что нельзя есть такое зерно. А люди все равно собирали колоски, мыли, сушили, прожаривали и ели. Ведь в ту пору совсем было плохо с питанием. Травой питались, лебедой.

— Семена лебеды с отходами пшеницы на трудодни выписывали. Я вот о чем думаю: наступят другие времена, беды отойдут в сторону, люди начнут жить по-человечески, расскажет кто-нибудь про такое — не поверят. Разве поверят, что мы еще и награды, знамена получали?

В поселке Ключи председателем колхоза «VII съезд Советов» работал Василий Трофимович Денисов, 70 лет ему было, лучший хозяйственник. Когда не хватало людей, техники, тягловой силы, он взялся за целину, посеял просо и получил хороший урожай. Первый секретарь обкома партии Николай Семенович Патоличев наградил его именными часами.

Колхоз «14 лет Октября» получил Красное знамя за заготовку кормов, «Калиновка» — за хлебопоставки. А за рычагами тракторов, за штурвалами комбайнов сидели женщины и девчонки. Трактористка Тарутинской МТС Шура Чучвага на закрытии влаги выполняла по две нормы да еще горючее экономила. 13—14-летние мальчишки стали прицепщиками, штурвальными, пастухами. В «Красном партизане» пять 13-летних беспризорников работали, пахали, сеяли, питались затирухой. За перевыполнение нормы им давали по полкило хлеба. Работали они за этот хлебушек от темна до темна и вечером ждали табельщика как бога: тот выносил приговор — дать им хлеба или нет.

…После войны одного из них — Мишу Кутубаева — наградят орденом Ленина.

Райкомовских работников орденами Ленина не награждали. Мария Тимофеевна Черная получит медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.», «За освоение целинных и залежных земель» и еще три медали…

…Пошел третий час ночи. Гостья уснула, а хозяйка, разволновавшись, лежала с открытыми глазами. В памяти вставали картины — одна краше другой. С каким трудом обеспечивали поставку валенок фронту, организовывали пимокатную артель, цеха в хозяйствах. А как распространяли займы! Как принимали детские дома — Московский и Ленинградский. Школу им отдали — свои дети учились по квартирам. Посылки на фронт отправляли с пельменями, печеньем, табаком. Собирали деньги на танковую колонну имени Челябинского комсомола, на создание Уральского добровольческого танкового корпуса.

И чередой проходили перед глазами люди, все больше со своими бедами. Вспомнилась Анна Федоровна Акиньшина, председатель сельского Совета, просила помочь избавиться от должности.

— Почему? — не поняла Мария Тимофеевна. — У тебя дело идет!

— Не могу! Не могу похоронки разносить. Будто я их сама убиваю! Лучше на трактор, на скотный двор, на самую тяжелую работу.

— Боже мой, Анна Федоровна, ладно ли с тобой? Что ты говоришь?!

Успокоила, уговорила, как могла, Мария Тимофеевна председательшу, а когда та ушла, про себя подумала: будь воля ее, тоже бы ушла людей лечить, по своей специальности работать. И не потому, что в райкоме не нравится, поняла она уже, и здесь делает нужное дело. Настороженные взгляды, а иногда и косые — обижают. Не все ее жалуют, потому что власть и будто все может, будто от нее все беды идут и все ошибки. То есть без вины виноватая, и никому про это не скажешь, не пожалуешься.

Ушла бы, да время не то, дисциплина не позволяет, партийный и просто человеческий долг не велит. Не только так поступить, но и задуматься. И, пожалуй, так-то верно.

М. ПАШКОВА,

литератор

Преодоление

И один в поле — воин

Недавно в ЧИМЭСХ, в канун Дня Победы, была организована фотовыставка. На одном из снимков два пацаненка-погодки трех-четырех лет. Худющие, с глазами в пол-лица, в стираной скромной одежонке. И подпись: «Дети войны». Они как будто вглядываются в нас, кого-то ищут, высматривают. Может, отца, который на фронте…

Это — сыновья Бориса Федоровича Соколова. Они действительно не видели отца месяцами, хотя он и не воевал.

— У нас 398 человек ушло на фронт: преподаватели, работники, студенты. Я читал тогда математику и физику, тоже подал заявление, уверен был, что возьмут. Но получил синенькую карточку — бронь. А это, знаете ли, обязывало…

23 июня весь институт на митинг. Первое, что решили немедленно, — отказаться от отпусков и каникул. На следующий день у выпускников началась досрочная сдача госэкзаменов. А 25 июня вышел приказ по институту — откомандировать студентов третьего и четвертого курсов на работу в совхозы и МТС области до окончания уборки. Этим же приказом были созданы курсы комбайнеров и трактористов. Первыми курсантами стали преподаватели вуза.

На овладение техникой отводилось двадцать пять дней. И сутками урчали на тренировочном пустыре комбайны «Коммунар», «Сталинец», старенький трактор. Сводки с фронта с каждым днем были все страшней и тревожней, а мужиков в деревнях все круче подбирала война, оставались старики да мальчишки. И колос на полях уже звенел, наливался — лето стояло доброе, урожай обещал быть щедрым. Соколову казалось, что этот месяц учебы никогда не кончится. Но он, слава богу, кончился.

В Варненский район они приехали в первые дни августа. Трое преподавателей-физиков с механизаторскими удостоверениями в кармане. Но очень скоро в Кулевчинской МТС из городских остался он один — получил повестку в военкомат один из напарников, другому вовсе не повезло, сломал руку. Борис Федорович с товарищами распрощался, пообещал держать марку.

Это было непросто. Из взрослых мужчин в бригаде — он да старший комбайнер Енгисаев. Ну, еще тракторист Яша Князев, у которого уже усы пробивались. А тракторишка Соколову достался — сплошная мука, помногу раз на дню мотор разбирать приходилось. Намаялся с ним. К ночи с ног валился: на стан доберется, рухнет как подкошенный, и не поймет, то ли земля, то ли тело гудит от усталости. Потом втянулся, легче стало.

— Почти полвека прошло, а ту уборочную и людей тех помню. Яшка-тракторист — вот настоящий поэт был! Как он мне красоты широкозахватной косилки втолковывал: «Ты смотри, — говорит, — вот раскроешь крылья и — чистый аэроплан. Неужели не видишь? Как похоже». И действительно, похоже… Он летчиком мечтал стать, бить фашистов в небе…

Что знал, умел и понимал до этого лета будущий профессор и заведующий кафедрой сопромата Б. Ф. Соколов? Наверное, немало: знал математику, физику, умел читать лекции, понимал то страшное, о чем в те годы даже с родными говорить нельзя. Но все это отступило. Самым важным было то, что научился он косу и грабли держать в руках не хуже деревенских, с серпом управляться. И норовистый трактор его слушался. Дорого стоило его новое знание, умение и понимание, когда однажды он присел отдохнуть у бурта с зерном и увидел — идет пар. Догадался: начала гореть собранная в бурты рожь. Бригадира на месте не было. Соколов сам собрал людей — хлеб перелопатили. Тот самый хлеб, что для фронта, для победы. Почему-то именно тогда он понял, что преодолеет выпавшее на его долю — вот этими измозоленными рабочими руками интеллигента вытащит вместе со всеми страну из беды.

— Возвращался я из села домой, уже белые мухи летели. Ждал на станции поезд. И тут анекдот приключился. Представляете картину: холод, а я в светлом летнем плащике, хоть и грязном, да в шляпе. Бороденка чеховская. И два пуда зерна при мне — за ударную работу. Как ни гляди, личность подозрительная. Вот меня милиционер и приметил. Задержал. А поезд с минуты на минуту. Он, правда, пообещал: «Если не шпион, задержу состав, отправлю тебя: не волнуйся». Сдержал слово…

Еще две военных страды работал на комбайне Борис Федорович. Зимой, естественно, читал лекции, преподавал. А сыновей своих — Вадима с Артемкой (третий — Илья — родился после войны) — сфотографировал в сорок четвертом. И он когда этот снимок видит, вспоминает один и тот же день. Пришел однажды домой, а там — рев в голос: есть нечего, ни крошки. А до продовольственных карточек еще день жить. Стоял в комнате комод — главная мебель. В нем всю войну скудные припасы хранили. Вытащил он из комода все ящики, отодвинул его и, как в сказке, «по амбарам поскреб, по сусекам подмел» — насобирал полстакана гречневого зерна. Мальчишки кашу за обе щеки уплетали, а у него, как в той же сказке, по усам текло, да в рот не попало. Но это не главное. Главное, что смотрел на своих сыновей Борис Федорович и думал о том самом преодолении, о котором и мы сегодня речь ведем. Только теперь тащить страну из беды пришел черед его внукам. Им, конечно, легче — нет смертей, голода, страха за близких. И труднее — еще нужно учиться преодолевать. Но ведь есть у кого…

И последнее в этой главе. Для справки. Только за 1941 год в ЧИМЭСХ подготовлено для работы на селе 400 комбайнеров и девять тысяч трактористов. Первыми заменили ушедших на фронт механизаторов преподаватели института. Б. Ф. Соколов лишь один из них. А такой — и один в поле воин.

В ритмах Шостаковича

Ионе Ефремовичу Ульману 83 года. Жизнь лупила его так круто, порой наотмашь, что кому другому не то что работать до сего дня, но и дотянуть-то было б невмоготу. А он до сих пор консультант института, продолжает воспитывать и готовить молодых ученых через очную и заочную аспирантуру и соискательство. Им написано свыше 360 научных работ, среди его учеников 130 кандидатов и пять докторов наук. Сейчас профессор работает над учебником по технологии ремонта для сельскохозяйственных вузов страны. Только зная все эти цифры и факты, можно понять, почему в первые же дни войны 36-летнего доцента Ульмана назначили начальником военно-ремонтного пункта автомобилей и другой техники, мобилизованной в колхозах и совхозах области для отправки на фронт Это невероятной работоспособности человек. Какую силу самопреодоления нужно иметь, чтобы выработать в себе коэффициент полезного действия такой мощности!

В квартире Ионы Ефремовича я впервые в жизни увидела коллекцию в тысячу пластинок. Много еще довоенных. Он меломан. Может, это музыка аккумулирует его энергию? Конечно, я знаю, что в годы войны Ульман навряд ли мог слышать Героическую симфонию Шостаковича (жаль, не спросила об этом), но именно в ее ритмах — на сверхнапряжение, на разрыв аорты — прожил он эти военные годы. Вспоминает:

— Здание института и его мастерские со всем оборудованием, как вы знаете, были отданы военному заводу. Вот мы и собирали свой станочный парк по районам, по области — с миру по нитке…

Он сам мотался по селам и деревням вместе с представителями военкомата. И уж не то что какой станок, агрегат, но и столярные тиски, молоты-кувалды, болты-винтики из рук не выпускал — все прибирал, как Плюшкин. Потому уже к концу лета на военно-ремонтном пункте были оборудованы вполне сносные моторный, механический и монтажный цехи. И пошли на фронт автомобили…

— Нам иногда такие развалюхи присылали: в чем душа, то бишь мотор, держится. Работали днем и ночью. Когда поступала партия автомобилей, никто не считался со временем, только быстрей бы и качественней подготовить машину к отправке. Кроме машин, ремонтировали и двигатели, многие детали изготавливали сами. Станки работали круглосуточно. Люди не жаловались ни на усталость, ни на голод. Только курильщики маялись — с табаком было худо. Но им иногда везло — шоферы, что машины в ремонт пригоняли, щедро делились махоркой, если она у них была. В общем, наладили дело и работали с полной отдачей.

Скромничает Иона Ефремович. Дело было, налажено настолько неплохо, что уже осенью сорок первого руководство института сочло возможным назначить Ульмана заведующим кафедрой ремонта машин. В это же время его избрали председателем профсоюзного комитета. Навалились иные заботы:

— К новому, 1942, году в Челябинск эвакуировалось очень много научных работников с семьями — из Москвы, Одессы, Ленинграда, Сталинграда. Всем нужно найти жилье, работу. И как-то подкармливать людей.

Это была из проблем проблема. Не со стороны, а по собственному опыту знал Иона Ефремович, как трудно большой семьей продержаться на скудных пайках служащих и иждивенцев, ведь в его собственной квартире жило в это время 16 человек. В основном, женщины, дети, пожилые люди — собрались под одной надежной крышей гонимые войной родственники. В то время это было обычным, семьи челябинцев увеличивались вдвое, втрое.

Кормиться решили трудом своих рук. На землях учхоза выделили всем работникам института участки. Большие — по 25 соток. Профсоюзный комитет никого не забыл, всех оделили инвентарем, семенами. И весной начался сев, огородничество. Учебное хозяйство выполняло государственные планы поставок сельхозпродуктов. Выращивали овощи и для госпиталей, расположенных в школах № 30 и 10. До конца войны в рационе раненых бойцов были в достатке картофель, капуста, морковь и свекла. Плату за труд на учхозе тоже выдавали овощами. Это было большим подспорьем. И уже осенью второго года войны партийное собрание института отметило: «На весь год дополнительно овощами обеспечены столовая, работники, семьи фронтовиков, больных, инвалидов. Студенты института питаются лучше, чем студенты других вузов».

Кто из сегодняшних диссертантов смог бы одновременно тащить всю эту адову работу и писать диссертацию? А Ульман защитился в 1943 году. Это говорит о многом, но далеко не обо всем. Есть у него еще один очень весомый вклад в победу. В институтских цехах, мастерских ремонтировали не только машины для фронта, но и комбайны, трактора, другую сельскохозяйственную технику. Не хватало многих деталей, лигроина, да всего и не перечтешь, что было в дефиците. В его тисках мастерские просто задыхались. И так просто, спокойно Иона Ефремович рассказывает:

— Пришлось разработать схему переоборудования двигателей С-60 для работы на керосине. Изучив технологию натирания стальных деталей чугуном, увеличение чугунных деталей в объеме путем нагрева, разработки реконструкции поршней для уменьшения расхода масла и другие вопросы, я опубликовал результаты исследования под заголовком «Простейшие способы восстановления деталей»…

О том, как дорога, да просто бесценна была эта «ложка к обеду», говорит тот факт, что брошюра И. Е. Ульмана сама сразу стала острейшим дефицитом. Все его рекомендации были срочно внедрены в практику производства. В конце 1944 года Наркомат земледелия дал такую оценку этой работе института: «ЧИМЭСХ за годы войны провел плодотворные изыскания наиболее рациональных методов ремонта тракторных деталей, исследования причин износа, способа их предотвращения…» И. Е. Ульман в числе других был отмечен благодарностью и денежной премией. И знак «Отличник земледелия СССР» был ему вручен по праву.

А теперь, как и в предыдущей главе, пару цифр для справки. В 1941 году военно-ремонтный пункт института под руководством Ионы Ефремовича отремонтировал 65 машин и 187 двигателей. А всего за годы войны из мастерских ЧИМЭСХ на фронт отправлено более тысячи автомобилей.

— Как Вы встретили День Победы? — спросила я.

Ульман улыбнулся:

— Я слушал свои любимые пластинки…

Вот и все, что хотела рассказать об этих двух людях. Только еще одна деталь, важнейшая. Я очень хочу, чтобы на нее обратили особое внимание мои сверстники, все еще печально глядящие на наше поколенье, седеющие «юноши», до сих пор обдумывающие житье. Вот эта деталь: в ту самую годину испытаний И. Е. Ульман и Б. Ф. Соколов стали коммунистами, ибо понимали: преодолеть и себя, и все, что выпало на долю страны, можно лишь сплотившись вокруг силы, знающей пути преодоления. Разве у нас сейчас не та же ситуация? Вопрос о том, кто начал перестройку, не требует ответа. В дни социальных потрясений и преодолений нужно быть вместе с партией. И да будет нам нравственным ориентиром опыт и добрые дела старших. Они — современники наши, они — современники перестройки.

О. ЛЕВЧЕНКО,

журналист

Письма с фронта и на фронт

Осенью 1941 года из Таллина в маленькую затерявшуюся в горах деревеньку Комарушку, что возле города Нязепетровска, прибыла группа эвакуированной эстонской молодежи. Были в ней и сестры-близнецы Хелена (Леэн) и Анна Кульман.

Из дневника Хелены:

«16 октября 1941 года. Мы находимся в Челябинской области. Колхоз «Ленинский путь» села Комарушка прислал за нами подводы. Мы долго любовались просторами Урала, вековыми соснами, бескрайними полями. В колхозе нас ожидал приятный сюрприз: накрытые столы. Картофельное пюре с маслом, свежий хлеб и молоко — пей, сколько хочешь! Даже была приготовлена баня. Хотелось выразить огромную благодарность людям, которые так сердечно приняли нас.

Разместили по квартирам. Увидела, как опустели дома. Мужчин нет, ушли на фронт. Осенние работы не закончены, а уже морозы. Наши руки оказались очень кстати. Вытаскивали снопы из-под снега, молотили. Некоторые работали на ферме. Я стала телятницей.

18 октября. Предложила открыть детские ясли, чтобы матери могли спокойно работать. Правление колхоза согласилось. Меня назначили заведующей. Выделили дом.

Все 30 человек нашей группы начали изучать русский язык, историю партии, заниматься художественной самодеятельностью. Мы живем втроем: я, Ану, Тальтис. Наша хозяйка, Домна Никитична Кузнецова, очень радушная женщина, стала нам второй матерью.

Выбрали в комитет комсомола. Рада, что буду иметь возможность влиять на решение вопросов. Очень заняты подготовкой к празднику Великого Октября.

25 октября. Состоялся мой первый доклад по истории партии. Не ожидала, что соберется так много народа.

2 января 1942 года. Теперь на селе каждый ребенок знает, что я — Леэн, и, прощаясь, мне говорят: «До свиданья, Ленушка?» Сколько радушия и сердечной теплоты в русском человеке!»

Когда до колхоза дошла весть о том, что на Урале начали формировать эстонское воинское соединение, Хелена вступает добровольцем в него.

Спустя некоторое время дала согласие поступить в распоряжение штаба Краснознаменного Балтийского флота. Выполняя боевое задание, 178 дней находилась мужественная советская разведчица Хелена Кульман во вражеском тылу. Ею были переданы десятки ценнейших сведений о противнике. Она была схвачена фашистской полицией — по доносу провокатора. Погибла 6 марта 1943 года.

С фронта Хелена присылала письма на Урал сестре Анне.

13 августа 1942 года. Ануке, золотая, дорогая!

…У тебя, конечно, много работы, да еще комсомольские поручения и самодеятельность… Все думаю, как живете. Как живет комсомол? Напиши, кто секретарь, что вы сделали и как вообще идет комсомольская работа? Горячо приветствуй комсомольского секретаря от моего имени и пожелай ему неутомимой энергии и любви к организации. Каждому комсомольцу в отдельности товарищеское рукопожатие, пожелание силы, желания работать.

Ведь в этой работе — наше будущее!

16 августа. Моя золотая! Иногда мне так хочется снова быть вместе. Слышала, что у вас там в разгаре летний спортивный сезон. Занимаетесь легкой атлетикой. Как у тебя со стрельбой? Принимала ли участие в соревнованиях? Напиши мне обо всем этом. И напиши сразу, как получишь это письмо.

Слышала, что М. Марипуу — секретарь комсомольской организации. Пожелай ему успехов от моего имени. Скажи, что я бы за него проголосовала, так как верю в его знания, трудолюбие и убежденность. Радует еще одно обстоятельство в жизни нашей комсомольской организации, а именно то, что Каллас перешел в медсанбат. Теперь уж самодеятельность обязательно будет развиваться, потому что Каллас всегда умел найти правильное направление.

Ануке, передай товарищеский привет всем комсомольцам. Скажи, что, хотя я им этого никогда не говорила, каждый из них мне так дорог, как сестра или брат. Скажи, что летнее солнышко определенно влило в комсомольцев медсанбата много энергии, и под руководством нового секретаря работа, несомненно, пойдет хорошо и без перебоев. Это самое больше мое желание.

20 августа. Кто знает, каких еще жертв потребует теперешнее время. Если мы когда-нибудь будем стоять перед вопросом — жизнь или смерть, то будем знать — перед нами будущее, ради которого есть смысл бороться и которое вдохновляет нас на жизнь. Но если нужно, цель настолько велика и возвышенна, что можно отдать и жизнь за нее.

…Хочу тебя попросить передать родным мои наилучшие пожелания. Скажи, что свобода и победа будут достигнуты дорогой ценой, ценой крови многих любимых людей, и что эту победу надо беречь.

Твоя Леэн».

Дорогие товарищи колхозники и колхозницы Челябинской области — пламенные патриоты Родины! Мы, воины-уральцы, шлем вам свой сердечный фронтовой привет.

…Наша Уральская дивизия показала образцы мужества и героизма в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

Один из наших полков под командованием полковника Решетова первым ворвался в город Клин — важнейший узел сопротивления врага на подступах к Москве.

…За время пребывания на фронте мы выросли, закалились в боях, обогатились военным опытом. Свыше 1000 бойцов и командиров дивизии награждены орденами и медалями Советского Союза…

Дорогие товарищи, колхозники!

Мы знаем, что вы готовитесь к весенним полевым работам. Мы глубоко уверены в том, что славные уральские колхозники сделают все для того, чтобы образцово и в сжатые сроки провести весенний сев и обеспечить богатый урожай.

Давая больше хлеба, мяса, масла и другой продукции, вы тем самым поможете нам, бойцам Красной Армии, быстрее освободить родную советскую землю от немецких оккупантов!

По поручению бойцов и командиров обращение подписало 17 человек

Мы еще малы, нам, ребятам, нельзя на войну, но защищать нашу землю мы будем и здесь, в глубоком тылу. Мы считаем себя мобилизованными и каждый день после занятий три часа работаем на полях совхоза, помогаем убирать урожай. Чтобы скорее наступила победа.

Пионеры и школьники Гумбейской средней школы Нагайбакского района

Примечания

1

Здесь и далее воспоминания Н. С. Патоличева публикуются по книге «Испытание на зрелость». — М.: Политиздат, 1977.

2

После войны видный парт. и гос. деятель, почетный гражданин Челябинска.

3

Здесь и далее в подписях под воспоминаниями указана должность автора в годы войны. Там же, где даны специальные сноски, приводятся дополнительные сведения о послевоенной деятельности авторов публикуемых воспоминаний.

4

Впоследствии министр здравоохранения СССР, член ЦК КПСС.

5

С 6 октября 1941 года завод стал называться Кировским.

6

Впоследствии Герой Социалистического Труда.

7

Ленинградский Кировский завод.

8

В 1943 году, когда И. М. Зальцман исполнял обязанности наркома танковой промышленности, директором завода был назначен А. А. Горегляд.

9

Во второй половине 30-х годов главный инженер и директор ММК. В 1943 году за заслуги на посту зам. наркома в обеспечении в годы войны металлом высокого качества заводов, изготовлявших военную продукцию, удостоен звания Героя Социалистического Труда.

10

После войны стал крупным специалистом по делам строительства, в начале 80-х годов — первый заместитель Председателя Совета Министров СССР.

11

В 1943 году в области был организован сбор подарков для бойцов и командиров Красной Армии. Металлурги Магнитки в каждый подарок вложили специальный номер газеты «Магнитогорский металл».

12

С июня 1983 года ЧМЗ стал именоваться комбинатом.

13

За годы войны бригада В. М. Амосова дала сверх плана более 35 тыс. тонн стали.

14

После войны директор ЧЭМК, лауреат Ленинской премии, почетный гражданин Челябинска.

15

Впоследствии Герой Социалистического Труда.

16

Здесь и далее приводятся названия некоторых хозяйств и районов, которые в 1943 году вошли в состав вновь образованной Курганской области.

Content

Тыл — фронту

СЛОВО К ЧИТАТЕЛЮ

ПО ЗАКОНАМ ДОБРОТЫ

ЕСТЬ ОГНЕННОЕ СЛОВО — ТАНКОГРАД!

ОСОБЫЙ ЗАКАЗ

«ЖЕЛЕЗО НАЗОВУТ ОНИ УРАЛОМ…»

СТАЛЬНАЯ ОПОРА ФРОНТА

В ЗАБОЙ, КАК В БОЙ!

АРТЕРИЯ ЖИЗНИ

ТРУДНЫЙ ХЛЕБ

Примечания