Ротов Виктор Семёнович

Ближе к истине

В данной книге широко представлена публицистика известного русского писателя Виктора Ротова. В основном — это реакция художника на события последних десяти лет. На так называемую «горбостройку» и на разрушительные, преступные реформы, которые разорили и унизили великую державу перед всем миром. Россия превратилась в экспериментальную площадку дерьмократического криминального разгула. Кончилось тем, что вседержавное пугало, воздвигнутое демократами над Россией, с позором ретировалось в небытие со слезами покаяния. Но нам- то от этого не легче. Мы ютимся теперь на развалинах Российского Дома. Демократы притащили нас на край пропасти. Еще одно усилие их, и мы полетели бы в бездну. Но… Благодарение Богу! Русский народ, похоже, изловчился, собрался с духом и выбирается из охлократической трясины.

Кто живет и мыслит, тот не может оставаться в стороне от этой ловко замаскированной схватки. Все, в ком совесть жива и не сломлен патриотический дух, подняли свой голос против русофобствующих прохиндеев. Поднимается могучая волна общественного самосознания, чтоб смести эту грязную прохиндиаду, пригвоздить к позорному столбу.

Сборник публицистических выступлений Виктора Ротова — своеобразный творческий отчет о своем отношении к этой прохиндиаде. Разбросанные по страницам периодических изданий в разное время, а теперь собранные под одной обложкой, бескомпромиссные статьи его, открывающие широкую панораму народной жизни в условиях так называемых реформ, целая галерея людей труда; годы военного времени и жизни в условиях послевоенной разрухи, выступления на общественно-политические темы — делают книгу яркой, острой и злободневной.

ОЧЕРКИ

Памяти мамы,

Марии Григорьевны Ротовой,

посвящаю.

КУДА УХОДЯТ РОДНИКИ

(Автобиографический калейдоскоп)

…Выхожу я из дому пораньше, до восхода солнца, пока не поднялась жара. Полквартала вверх по улице Кольцовской, потом сворачиваю к Мефодиевскому рынку. У рынка поворачиваю на улицу Кирова — она меня и выводит на окраину города. Улица кончается, и начинается тропа, которая ведет по склону горы до самого Красовского перевала.

Пока иду по этой тропе, солнца не видно, оно справа за горой, по склону которой я иду. Ломаная тень от нее вычерчивается на противоположном, через балку склоне. По мере того как встает солнце — тень на той стороне сползает в ущелье, а освещенный склон блекнет, как бы тает в золотых лучах. На склонах в балке, в зеленых зарослях кустарника держи — дерева и молодого сосняка «кипит» невидимая глазу разноголосая птичья жизнь…

Виктор Ротов

На перевале уже солнечно, просторно и… пустынно. На широком крутом склоне Лысой, что слева, — ни деревца. Только травы да скорбный ковыль колышется под ветром. На том краю склона, под лесом, виднеется памятник, выкрашенный в аквамариновый цвет (цвет морской волны).

Своей огромной вогнутой чашей склон обращен к востоку и похож на радар, следящий за ходом солнца, а может, и накапливающий его. Потому что все здесь, от малой былинки до коршуна в поднебесье, чувствуется, пропитано его теплом и энергией. И я попадаю под действие этой солнечной энергии — почти ощущая, как она согревает меня и наполняет каким‑то особым состоянием: на душе беспричинная радость и гордость, и слегка кружится голова. Величавая пустынность склона завораживает, заколдовывает, пробуждает какие‑то высокие чувства и мысли. Я смотрю в глубину склона, улавливаю аромат пахучего разнотравья, и душа моя ликует. Во мне просыпается некое особое восприятие этого живого, солнечного, сдержанного ненаглядья.

Не видима, но ощутима скрытая бурная жизнь вокруг: улавливаю заливчатое пение жаворонка, тонкое чиликание синичек, восторженное тенькание пеночек, шорох мышей и ящериц. А краем глаза вижу тень коршуна, кружащего в поднебесье. Расслаблены мои нервы, обострено восприятие. Я чувствую щекой тончайшие струйки теплого воздуха, несущие запахи цветов и разнотравья. Я целиком в мироощущении, в неких милых пределах, переключаюсь с приземленных жизненных забот и тревог на высшее созерцательное восприятие мира.

Вот уже другими глазами вижу и город внизу: он мне кажется этаким чудищем, жадно припавшим к бледному морю. Море подернуто легкой серебристой дымкой: это отраженные и увязнувшие в испарениях лучи солнца. Город вроде не далекий и весь на виду. И в то же время не близкий — вон аж где! Внизу. На какое‑то мгновение мне даже кажется, что это не город в понимании места средоточия обитания людей, а гробница, которую упорно мастерят себе люди.

Пораженный этой мыслью, бросаю на мягкий ковер прошлогодних трав прихваченную с собой фуфаечку, которой меня всегда снабжает мама, сажусь и блаженствую в созерцании. Надо мной, кажется, рукой подать, пробегают облачка в синеве неба. Из ущелья и от корявого лесочка, что мнется справа от меня, веет прохладой. От нежноголубого пятнышка памятника с красной звездочкой струятся в душу легкокрылые воспоминания. Перевожу взгляд вдаль, на горные «волны», поросшие лесом, уходящие зеленым морем к горизонту, и вижу среди них голубой «осколок» водной глади, покалывающий глаза отраженными лучами солнца — это Неберджаевское водохранилище, утоляющее жажду портового города. Когда‑то мы там рыбачили с племянниками Колей и Вовой.

Красота необозримая и, кажется, необоримая. И не верится в хрупкость природы, о которой наконец забеспокоились во всем мире. Мне все‑таки кажется, что она вечна и бесконечна, а силы, наступающие на нее, — ничтожны.

Пока наслаждаюсь красотой и витаю мысленно в сферах высоких мыслей, — за это время отдышусь, отдохну, лежа на фуфаечке, под которой мягко стелется прошлогодняя травка; нагляжусь в синеву неба, подернутую золотой дымкой. Потом пойду к обелиску — памятнику бойцу Григорию Евсееву — месту нашего семейного палом — са

ничества. Он единственный здесь «оживляет» пустынный склон. Словно магнит притягивает всех, кто идет через перевал. Редко кто пройдет мимо, не свернет с тропы и не поднимется туда, чтоб — постоять возле, возложить цветы. Мы установили его с зятем Павлом Васильевичем (Пашей) в честь солдата, погибшего здесь, по моему роману «Памятник». Он погиб при выполнении задания командования, разыскивая девушку, бежавшую из оккупированного Новороссийска. Эпизод придуманный. Но придуманный не на голом, как говорится, месте: именно здесь, на этом самом месте, мы, мальчишки, нашли в октябре 1943 года небольшую воронку и останки нашего солдата: части тела, еще не истлевшие до конца, лоскуты от гимнастерки, покореженный автомат с расщепленным прикладом и помятый диск. Видно, солдат по какой‑то причине подорвал себя гранатой. В романе я попытался воссоздать картину его гибели: в неравном бою он израсходовал патроны и когда понял, что выхода нет, — подорвал себя. Ему мы и поставили памятник. Сделали надпись: «Здесь геройски погиб боец Григорий Евсеев. Помним всю жизнь и вечно…»

Этот памятник сварили из толстого железа на заводе «Красный двигатель», а потом Паша на горбу затащил его на перевал. Мы вкопали его поглубже и выложили надгробие из камней. Теперь к нему подходят все, а школьники носят цветы и флажки.

Я всякий раз восхищаюсь Пашей: и как он втащил такую тяжесть на перевал?

По «малому маршруту», на Красовский перевал и к памятнику, я хожу, когда бываю в гостях у мамы. А езжу я к ней каждый год на первомайские праздники в течение вот уже двадцати лет. В мае яростно пробуждается природа — много цветов, зелени, распускаются листья на деревьях, а всякая живность озабочена продолжением рода; воздух наполнен таким разнообразием ароматов, такой возбуждающей силой, что не сидится дома. Я принял на себя обет — ходить в горы: если мои ноги вынесут’ меня на перевал майской весной, то значит, я еще относительно здоров, значит, «мотор» еще тянет, и я «на дистанции».

«Малым» я назвал свой маршрут потому, что он относительно короткий, и вначале у меня минимальная задача — воити в форму после долгой зимы, после сидений на этаже в четырех стенах за книгами и пишущей машинкой; подготовить себя к довольно длительному переходу

по горам, по «большому маршруту» или даже по «супермаршруту».

Так что «малый маршрут» — это просто восхождение на Красовский перевал, недолгий отдых, возложение цветов к памятнику и спуск с горы. Вот и все. Ну, конечно же, на обратном пути я полажу по склонам, нарву попутно цветов для мамы. Она очень любит горные цветы: незабудки, пионы (по — нашему воронцы), тюльпаны, колокольчики и сочные ярко — синие пролески.

Прогулка эта занимает у меня два — три часа. Всего‑то! Но какой заряд бодрости! На подъеме мои легкие прогоняют многократно горный воздух по всей кровеносной системе, достигая мельчайших капилляров; глаза мои, душа моя напитываются картинами родной природы, отчего я как бы пьянею. Невзгоды жизни отступают на задний план, появляется уверенность в себе, вера во все лучшее; а до мечты как будто бы и рукой подать.

Подъем на собственно перевал довольно крутой. Особенно на последних метрах. Даже дыхание запирает. Во время же спуска — ноги дрожат в коленках…

Но что за прелесть побывать на перевале! Здесь каждое дерево, кустик и даже камешек кажутся родными, «улыбаются». Здесь все такое же, каким было когда‑то — пятьдесят, шестьдесят лет назад.

Впрочем, не все. О чем и болит душа.

За перевал ходят всякие любители «пообщаться» с природой. Есть и такие, которых я назвал бы не любителями, а губителями природы. Варвары! После них в лесу остаются кучи мусора — банки, склянки, бумага, следы зверского обращения с деревьями и кустарником. Они здесь не отдыхают, не природой любуются, не наслаждаются красотами, а демонстрируют свое скотство. Жутко и печально смотреть на следы пребывания их в лесу. А про некоторых я не знаю как и сказать: они не ходят туда и даже не ездят, их черти носят!

Однажды на самом крутом повороте тропы, буквально в нескольких метрах от вершины Красовского перевала я нашел грузовую машину. Как она туда попала, я так и не понял. Задние ее колеса зависли над смертельной крутизной — еще момент, и горе — шофер не собрал бы косточек. Каким образом его туда занесло — уму непостижимо! Зачем? Почему? На спор? По пьянке? А может, он чокнутый? Нормальный человек туда не попрется на машине…

После небольшого отдыха на Красовском перевале,

когда иду по «большому маршруту», я по тропинке с той стороны горного хребта спускаюсь на грунтовую дорогу Крымск — Новороссийск, по которой когда‑то прошел знаменитый «Железный поток». Тропинка долго идет по склону Лысой сначала мелколесьем, затем просторной и чистой дубово — грабовой рощей, пересеченной в одном месте глубокой балкой с черноземными склонами. На дне ее — родник со свежайшей и вкуснейшей водой. Так и манит порой приложиться.

Дорога вьется «по тылам» Лысой и Петушка, как бы подпоясывая горный хребет, и выводит на так называемый Кирпичный перевал. «Кирпичный» потому, что когда‑то за этим перевалом, в ущелье, был небольшой кирпичный завод.

На Кирпичном перевале и находится местечко, которое мама называет хутором Ермоленко. Когда она была еще девушкой, на этом хуторе жили добрые люди по фамилии Ермоленко. Они держали хороших молочных коров, пасли их на сочных горных травах и любили угощать знакомых парным молоком. Там нет уже и признаков хутора, но название «хутор Ермоленко» сохранилось.

За «хутором», примерно через километр — другой, начинается спуск к горе пониже, с названием Прожекторная. (На этой горе стоял прожектор в войну). Спуск приведет на Черепашку, гору еще ниже, которая уже в черте города.

Это уникальная гора. Похожая в самом деле на гигантскую черепаху. Как вроде бы она выползла из‑под матерого горного хребта, отползла к городу да и замерла там навеки, втянув в панцирь свои черепашьи лапы.

На Черепашке я тоже отдыхаю. Вернее, пребываю в особом состоянии, которое поглубже и посложнее, чем на Красовском перевале. Поэт, наверное, сказал бы: «Он испытывает душевно — романтический экстаз».

И в самом деле — прекрасные чувства и ощущения! Наверно, тысячу раз описанные, удостоенные лучших слов, какие только может придумать поэт и писатель; и, тем не менее, невыразимые.

На клочке этой каменистой, глинистой земли, замусоренной теперь и опаленной человеческой бытовой небрежностью, здесь, в «ротовской», как говорит моя мама, хате, я появился на свет, сделал свой первый вдох; впервые вскрикнул, заявив этому суматошному, необузданному миру о своем появлении. Здесь мои чувства и ощущения,

которые я испытал на Красовском перевале, дополняются особым сознанием родства с уголком земли. Единственным для меня и неповторимым. Здесь мои чувства и мысли уходят в такие глубины души, трогают такие струны, что мною овладевает и в самом деле что‑то вроде тихого душевно — романтического экстаза.

С Черепашки, теперь уже застроенной почти до вершины, собственно, и начинается мой родной район Мефодиевка.

Район Мефодиевка, северо — западная часть города, почти не изменился. Разросся только за счет индивидуального строительства в сторону гор и «Круга» — железнодорожного сооружения, на котором раньше гасили скорость поезда, катящиеся под уклон со стороны Гайдука. Новые благоустроенные микрорайоны строятся больше в южной части — на Малой Земле, Станичке, Мысхако — в сторону Широкой Балки; и в западной части в так называемой Цемдолине. Там многоэтажки, асфальт, магазины, службы быта и всякое благоустройство. Здесь же, на Мефодиевке, — в основном старые дома, старые улочки. Все то же, все так же. Разве что названия некоторых улиц претерпели изменения. Например, моя родная Старошоссейная стала Васенко. Некоторые — с прежними — «20 лет РКК».

На «20 лет РКК» жила наша «училка» по математике. Худая, востроносенькая, очень требовательная и очень милая женщина. С улицы «20 лет РКК» надо свернуть на Пироговскую, где жил мой закадычный друг Ледик Кузьменко. Сейчас там живет его старенькая мама, тетя Катя. Мы недавно встретились с ним — уже морщинистые седые дяди; выпили, посидели за столом, повспоминали. Вышли покурить.

Он на пенсии, но все еще работает на своем экскаваторе. На гравийных и песчаных карьерах. Спросил — тебе чего, песка или гравия надо? И все испортил: мне ничего от него не надо было, ни песка, ни гравия, мне просто хотелось «прикоснуться» к нашей юности.

С Пироговской надо свернуть на Гоголя. Она‑то и приведет прямо к Мефодиевскому рынку. (Круг замыкается). Рынок, кстати, до сих пор процветает. Правда, его то закрывали, то открывали власти. Теперь, кажется, надолго открыли. И там по выходным дням кишит народ — новоиспеченные наши, доморощенные «бизнесмены». Стоят тесными рядами — не пройти. Парни бойцовского вида

торгуют трусиками и бюстгальтерами. На этом рынке когда‑то, сразу после войны, мы с моим старшим другом Анатолием, часовых дел мастером, продавали на толкучке только что отремонтированные им часы. Я продавал, он набивал цену. И у нас получалось здорово. От неге я и научился часовому делу.

По улице Гоголя жил еще один мой друг, тоже старше меня — Яша Добрачев. Известный в Новороссийске человек. Классный баянист, бывший руководитель хора в клубе имени Маркова. Умер в 63 года после неквалифицированной операции на желудке. Я пел в его хоре, учился у него играть на баяне, крестил его дочь Таню, и вообще мы с ним были, как братья.

Возвращаясь из похода по «большому маршруту», я каждый раз прохожу по этим улицам, и воспоминания кружатся во мне. Многое, очень многое напоминают мне эти улочки. С нежной тоской в душе вспоминаются годы, когда босиком и в латаных «подстреленных» штанишках хаживал по ним, палимый нещадным летним солнцем, гонимый неясным до боли будущим. Все здесь то же, все так же. Разве что прижухли как бы, ссутулились домишки, кое — где подновленные, а кое — где обветшавшие за отсутствием крепких хозяйских рук. Исчез и трамвай — старое транспортное чудище. Не грохочет теперь по вросшим в булыжную мостовую рельсам, не колышется на ходу из стороны в сторону, словно старый занедуживший мерин. А когда‑то, помнится, он явился мне чудом техники, предтечей большой жизни. Светлой и людной. Помню продолговатые такие лампочки под потолком и ремни — держатели вместо теперешних поручней. Деревянные сиденья вдоль вагона по обеим сторонам, узкие окна, открывающиеся этак вверх; веселый трезвон и широкая искрящаяся дуга на крыше, под линией напряжения. Грохочущий немилосердно и стремительный, как мне тогда казалось.

Мама с папой в выходной день решили покатать нас с сестренкой Валей на трамвае. Это было летним вечером. Уже зажглись огни. Мы на остановке. Трамвая нет еще. И вот в стороне рынка показались освещенные, движущиеся окна.

Как встрепенулась моя душа! Как возликовала: сейчас я увижу трамвай! Он все ближе, ближе. Уже слышен грохот колес о рельсы, уже в переднем окне я различаю силуэт водителя, а внутри освехценното салона — людей. Много людей…

В трамвае было светло и многолюдно. Лица людей улыбчивые. Еще бы! Им, наверное, как и мне, занятно и хорошо прокатиться на трамвае! И, наверно, они догадываются, что я еду в первый раз…

Трамвай в Новороссийске ходил длинным маршрутом — от нашей Старошоссейной (Васенко) до цементных заводов и обратно. Это часа полтора — два езды в оба конца.

Я накатался вдоволь и под конец даже заснул у мамы на руках. Когда вернулись на нашу остановку и меня разбудили, я очень удивился яркому свету и чужим людям вокруг. Я едва переставлял отяжелевшие от сонливости ноги. Отцу пришлось взять меня на руки, а потом и на плечи…

До того как переехать в дедушкин с бабушкой дом, что на Старошоссейной, мы жили за горой Черепашкой, в доме Ротовых. То есть у папиных родителей. На углу улиц Джакобы и Наконечной. На самом краю северо — западной части города.

Видимо, существует некий магнетизм того места, где родился. Он оставляет в душе человека как бы биологический датчик, взаимодействующий с магнитным полем малой Родины всю жизнь. И на любом расстоянии. А когда человек приблизится к своей колыбели, — душа ликует. Очевидно, сила взаимодействия включает такой инструмент в душе, сладкозвучнее которого не существует в подлунном мире. Кто не испытал этого, тот не знает, что такое малая Родина. А кто испытал, тог не даст соврать — прелестнее этого момента нет ничего на свете. Разве только чувства к любимой женщине. Кстати, не в этом ли заключается тайна магнетизма малой Родины? Не в момент ли зачатия, когда мужчина и женщина испытывают наивысшее психофизическое самовыражение, в будущий плод закладываются не только наследственные гены, но и «гены» малой Родины, того места, где это случилось.

Конечно, того дома, где я появился на свет, нет и в помине. Перестроены или облагорожены и все соседние дома. Не узнать и улочек Джакобы и Наконечной. Да и расстроилось само местечко. Дома теперь взобрались почти на самую вершину Черепашки и до «пояса» горы Прожекторной. Черепашка вроде осела и покруглела со временем. В войну на ней была зенитная батарея. Одна из самых «кусачих», как писали в своих донесениях немецкие летчики, бомбившие Новороссийск. Обслуга этой зе

нитной батареи была сплошь из девушек. И выполняли они свою боевую работу старательно. Потому и прослыла батарея «кусачей». Немцы изо всех сил старались ее разбомбить. Больше всего бомб было сброшено именно на Черепашку. Но не так‑то просто было попасть в вершину горы, да если она еще огрызается огнем. Но две фугаски все же прилетели в самую точку. Говорят, много девушек погибло.

Черепашка буквально изрыта воронками от бомб. Потому, может, и не растут’ на ней, как прежде, до войны, цветы и чабрец. Запах которого кружил голову молодым девчатам, сложившим здесь свои головы; не испытавшим, наверно, ни радости любви, ни гордости материнства.

Сейчас в траншеях бывшей батареи запустение, бурьян да шастают мальчишки. И вряд ли кто из них догадывается, что здесь каждый комочек земли пропах порохом. Грустно теперь смотреть на мусор и свалки, устроенные беспамятными горожанами здесь. Где жили и маялись в траншеях милые девчушки, а некоторые приняли смерть.

Я мало что помню из той поры, когда мы жили за Черепашкой. Мне было всего два — три года. Но кое‑что врезалось в память.

Помню, как мы с сестрой выглядывали маму, теснясь на подоконнике, вытягивая до хруста шеи, старались получше разглядеть дорогу, но которой мама спускалась с Кирпичного перевала. По той самой дороге, по которой потом мы ходили на огород, а теперь вот я хожу походом в прошлое. Мама носила из лесу дрова, кизил, груши; а после дождя — грибы. Эти лесные дары здорово нас выручали в те голодные 32–33–е годы.

Помню, в доме натоплено, на кухне парит выварка на плите. Дверь в большую комнату занавешена ряднушкой, чтоб тепло не утекало: мама будет купать нас.

Помню своего закадычного друга Васу. Так звали мальчика, одетого под взрослого мужичка: кафтанчик под пояс, на ногах маленькие сапожки, а на голове высокий картуз, какие носили купцы — приказчики. Отец его, уже в годах, женатый на молоденькой кацапочке, сапожничал. В маленькой полутемной передней, пропахшей кожей и сапожным варом, в углу было у него «рабочее место» — табуретка с сиденьем из переплетенных ремней и еще одна, на которой лежали инструмент, гвозди, кусочки кожи, разная разность. Мне нравился молоток с толстым пятачком на одном конце.

На стене, на гвоздике висела балалайка.

Увидев меня, дядя Гриша радушно улыбался, откладывал молоток, тянулся и снимал со стены балалайку. В это время из комнаты в переднюю выходили всегда степенный Васа и его улыбчивая молоденькая мама. Васа тотчас подбоченивался, и мы с ним делали выход камаринской. Молоденькая мама, с ямочками на щеках, звонко смеялась и хлопала в ладоши. Потом меня просили спеть. Я знал две песенки: про Шамиля и про балалаечку. Про Шамиля песенка исполнялась в сопровождении танца: я становился на колени, складывал руки на груди, бил медленно поклоны и пел:

На Кавказе есть гора.

Самая большая…

Про балалаечку я немного переиначивал песенку. Видно, уже тогда у меня были склонности к сочинительству. Надо было петь:

Как у Коли в коридоре

Висит балалаечка,

Возьми, Коля, поиграй —

Я твоя хозяечка…

Вместо «у Коли» я пел «у Васи», стремясь реалистически изображать действительность: ведь у Васи же в передней висела балалаечка…

Помню еще переполох и душевный трепет от страха, связанные с появлением в местечке огромного желтобрюха. Животное в общем‑то безобидное, но малоприятное. К тому же с ним связывали пропажу кур. Думали, что желтобрюх крадет. Мужики устроили на него засаду, выследили и убили. По этому поводу вызвали из города начальство, которое приехало на подводе и увезло убитого гада. Это была огромная змея — хвост ее мощно свисал с подводы. Я хорошо помню этот мощно свисающий хвост. И еще помню, что похитителем кур оказался местный дурачок, который ловил их незаметно, потрошил в кустах, жарил на костре и ел.

Но самые яркие мои воспоминания связаны с родниками в балке. Из которых мы брали воду.

По тогдашнему моему восприятию это было далеко от дома. Надо было выйти на самый край балки, потом спуститься по крутой и, казалось, бесконечной тропинке на

дно балки, которая как бы «вытекала» из‑под гор, возвышавшихся громадно. За горами, мне представлялось, был какой‑то далекий, недостижимый и непостижимый, бесконечный мир. Он манил мое воображение и пугал. А через балку, на гой стороне, была усадьба лесника: дом и большой, всегда ухоженный, сад, виноградник и огород. В саду — качели. В моем представлении, там жили какие‑то сказочно благополучные люди.

По дну балки текла речка; бурная, быстрая. Глядя на нее, я от страха хватался за руку мамы. Шум воды, бесконечное бурное скольжение ее по камням и скалам вызывали в душе моей представление о некой могучей силе, которая гнездится где‑то там, в горах, а может, за горами. После дождя речка взбухала, бурлила, становилась еще страшнее — вода в ней делалась мутной, поток беспощадным. Она так разливалась, что правый берег ее почти достигал родников, притаившихся под скалами.

Родники были похожи на два глаза земли, устремленные в небо. Темные в непогоду и голубые в ясный день. В них всегда была прозрачная вода. Даже в долгие проливные дожди. (Нависшие над ними скалы и возвышавшийся скалистый берег отводили от них мугные потоки).

Прозрачное спокойствие воды в родниках всегда привораживало меня. Я мог часами глядеть в них. И наслаждаться бесконечной прелестью чистоты и некой непостижимой тайной. И что‑то говорило мне мягкое движение родниковых ключей на дне их. Что‑то я читал по ним, как глухонемой по губам собеседника. Наверно, с тех пор у меня осталась привычка смотреть собеседнику в глаза и на губы. Глазами говорит душа — самая загадочная суть человека, величайшая из тайн природы. Нет ничего более загадочного и более путающего наше воображение, чем душа человека.

Мама набирала воду, и мы шли к тропинке. Я при этом держался за дужку ведра. Возле тропинки мама оставляла одно ведро, со вторым мы поднимались наверх (сразу два было тяжело ей нести). Оставив ведро и меня наверху, она снова спускалась вниз. Пока она ходила, я, сидя на корточках, вглядывался в прозрачность воды в ведре, зачарованный 'тайной ее чистоты. Откуда вода берется и куда потом девается?..

Пробегая в мыслях, как бы начерно, наскоро маршрут, я с грустью констатирую: нет уже ни той тропинки, ни

родников, да и речки тоже нет, если не считать немощного ручейка, струящегося по дну наполовину затянутой щебнем балки. Щебень смывает потоками дождя с каменоломни, которая вот уже полвека питает камнем стройки города.

Город, подобно прожорливому чудовищу, поглощает камень. А люди все долбят и долбят горы, все возят и возят камень, набивая городскую ненасытную утробу. Уже неузнаваем стал Цементный хребет, обезображенный жуткими «ранами — террасами». А недавно перекочевала в чрево строек одна из вершин Петушка — горы, похожей на гребень петуха. И чем все это кончится — неизвестно. А пока новороссийцы, те, кто помнит город после освобождения от фашистских захватчиков и знает, как город был разрушен, завален разным оружием и боеприпасами, трупами немцев и наших моряков, тот сокрушенно качает головой. Многие ведь помнят и знают, что на перевале Петушка, как раз в седловине между его средней и крайней правой вершиной произошел кровавый бой. Моряки выбивали немцев, обосновавшихся за перевалом. Трупами моряков была усеяна широкая зеленая поляна на перевале. Теперь ни той поляны, ни самой вершины… Вместо нее — пустое место. И каменный карьер — ступенчатые террасы, откуда тянется в щель длинным белым языком отработанный щебень. Смываемый дождем, он заполняет балку, уносимый потоками все дальше и дальше в город. Не удерживают его дамбы, наращиваемые из года в год. Недалек тот день, когда эту балку — естественный сток — затянет щебнем доверху, когда потоки дождевой и талой воды хлынут по улицам окраины, снося на своем пути дома и усадьбы.

Родников, конечно, и след простыл. На тропинке образовалась мусорная свалка. Здесь такое скопление всяких отходов, что оторопь берет — откуда столько мусора?!!

На противоположной стороне некогда цветущая усадьба лесника с садом, виноградником и огородом превратилась в некое убогое захолустье. И глядя туда, я уже не думаю о том, что там живуг сказочно благополучные люди. И это тоже отзывается болью в душе. Под впечатлением я внимательно всматриваюсь и вслушиваюсь в жизнь природы в этих некогда цветущих, а теперь умирающих местах. И вдруг вижу и ощущаю некое настороженное, этакое безнадежное, полузамершее в страхе, приглушенное, вроде как пришибленное затишье. Видно, умирание балки с ее

резвой, некогда полноводной речушкой на дне, повлекло за собой необратимые процессы вымирания природы вокруг. Я вижу теперь, что на склонах балки уже нет тех буйных зарослей разнотравья, исчезают кустарники держидерева, терна, боярышника, нет зелени на склонах Петушка; нет того буйства цветов, которое было еще до войны. Не слышно разноголосья птиц, которых здесь было великое множество и которые распевали на разные голоса, радуясь чистоте склонов и обилию корма. Нет той живительности и аромата воздуха, что так бодрил, его прохладных струй, носившихся здесь по склонам, наполнявшим душу тихим праздничным восторгом, не стало даже и того особого сухого летнего зноя, присущего каменистой местности, перемешанного с дыханием прохлады, поднимающейся с зеленых склонов и со дна балки.

Эти мысли и чувства я испытываю каждый раз, стоя на краю мусорной свалки, когда‑то бывшей тропинки к родникам. Грустно и безысходно на душе от сознания того, что захламление природы, которое влечет за собой «захламление» наших душ и нашего бытия, кажется теперь необратимым. Неужели не найдется той силы, которая образумила бы человека, остановила его в безоглядной разрушительной деятельности?

Прелесть и грусть похода за перевал еще и в том, что за короткое время я побываю в нескольких средах обитания людей — от «цивилизации» (моя сестра живет в девятиэтажном доме в благоустроенной квартире с ванной, телефоном и горячей водой), до захолустья — в старом квартале на Мефодиевке, где в бывшей матросской баталерке живет моя старенькая мама. Где в тесном дворике нагорожено «клетушек» и в каждой живет семья, если не две. Здесь уже нет ни ванн, ни телефона, ни горячей воды… И туалет общий, во дворе, в который ходят все, а чистить никто не хочет.

У мамы я переодеваюсь в спортивный костюм или старенькие брюки брата Анатолия, который с ней живет; обуваю кеды на толстые шерстяные носки, беру старую фуфайку, на которой потом сижу или лежу на перевале, надеваю кепочку с козырьком от солнца и, напившись натощак воды, иду «на бугор», как говорит мама. Иду по улице Кирова.

Чем ближе к окраине города, тем захолустнее дома. Потому что у «чертей на куличках» уважающий себя че

ловек не хочет селиться. Здесь селятся те, кому уже деваться некуда. А совсем уже на окраине, чуть на отшибе, стоит хибара в одно окошко, крытая кое‑как толем, приваленным большими плоскими камнями, чтоб не сорвало норд — остом. Вокруг хибары изгородь из спинок кроватей и прочего хлама, которого тут вдосталь на обширных и бесчисленных свалках. Хибарка настолько мала и убога, впору для одной козы, не верится, что там живет человек. Однако живет! Одинокая и еще не старая женщина. Я видел не раз, как она тащила дрова из лесу.

Здесь люди испытывают летом недостаток питьевой воды. А в былые годы воды было навалом в балках в родниках. Теперь же, чтобы запастись двумя ведрами, надо выстоять длинную очередь. Если есть вода в кране. Но ее часто здесь не бывает, чаще кран сухой. Неделями, а то и все лето. Исчезает к этому времени и вода в родниках, еще полуживых в балке. И тогда ее возят сюда в цистернах.

Словом, житье на окраине — не сахар. И все из‑за воды. (В основном). И само собой приостановилось жилищное строительство. А живущие здесь стараются съехать отсюда при любой мало — мальской возможности. А ведь были времена, когда и город, и речку Цемесс подпитывали родники. Речка освежала воду в бухте. В морской воде, перемешанной с ключевой, охотно водилась кефаль, когда‑то кишевшая в Цемесской бухте. Теперь же рыбу невозможно есть — она пахнет не то нефтью, не то городскими стоками. А саму речку Цемесс не узнать — это затхлый, вонючий сток.

Очередь к цистерне с водой всегда производит на меня удручающее впечатление. Ну почему эти люди забыли о родниках? Больно и обидно за них. Они не знают, а скорее всего не хотят, ленятся знать, что всего в трехстах метрах от цистерны, в балке, под слоем смытого щебня покоятся неиссякаемые родники. Стоит немного постараться, расчистить туда тропинку, отрыть родники, и все местечко будет с водой. Чистейшей, вкуснейшей! Только надо немного постараться. Приложить немного труда, вспомнить, что природа всегда готова прийти на помощь человеку, только надо проявить заботу.

Чтобы не видеть этой унылой очереди под знойным

солнцем возле цистерны с водой, я иногда иду не по улице Джакобы вниз к остановке автобуса, а вокруг Черепашки, как мы ходили с огорода. Обхожу ее, спускаюсь в затянутую наполовину щебнем балочку, выхожу на шоссейную дорогу, забетонированную теперь, и по ней продолжаю путь. Мне идти мимо дедовского дома, дома моего детства, в котором мы жили после «ротовской» хаты, и далее по знакомым уже улицам — «20 лет РКК», Пироговской, Гоголя — на Кольцовскую.

Не доходя дедушкиного дома, я сворачиваю на обочину дороги, чтоб полюбоваться сверху тополем у колодца на дне балки, у подножья Черепашки. В том колодце до сих пор чистейшая вода. Из этого колодца пьет вся ближайшая округа. Сюда не возят воду в цистерне. Люди поддерживают источник. Тополь — такой же красавец, как и в те далекие годы. На нем ни одной сухой веточки и никаких признаков старения! Я каждый раз любуюсь этим роскошным деревом, и мне кажется, что оно бессмертно.

Невольно задаюсь вопросом — в чем секрет его вечной молодости? И отвечаю себе — наверно, в том, что он «пьет» чистую родниковую воду.

Глядя на нестареющий тополь у нашего колодца, я всякий раз с тревогой думаю: неужели и ему придет конец от безумной траты человека? Когда же человек поймет, что не храня природу, он медленно умерщвляет себя же?

В первые послевоенные годы было голодно в Новороссийске. Мы вернулись из эвакуации через месяц после освобождения города (в октябре 1943 года). Руины и безлюдье. На улицах и во дворах — бурьян выше головы. В бурьянах шныряют одичавшие кошки и собаки, отъевшиеся на человечине. Жутко было ходить по улицам — того и гляди нападут, разорвут и сожрут. На улицах на каждом шагу убитые: наши и немцы. Наши — в основном матросы — в черных бушлатах.

В первый же день маму мобилизовали на работы по уборке трупов. Их собирали и закапывали в ямы. Всех вместе — наших и немцев. Такой вот финал: смерть помирила врагов.

Рядом с женщинами работали пленные немцы, делали ту же работу, собирали и закапывали трупы. В растерзанном городе было пусто — ни пекарен, ни магазинов. Насе

ление и пленные голодали. Некоторые падали тут же от истощения. Наших забирали родственники. Немцев хоронили пленные немцы. Для них было отведено место за Мефодиевским кладбищем, под Лысой горой.

Тоже бедолаги приняли мучения. Жалко было на них смотреть. Оборванные, тощие. Люди жалели их как могли. Помню, к нам повадился один немец из похоронной команды. Они почему‑то ходили свободно, без конвойного. Наверно, считалось, что голодный далеко не убежит. Они ходили по домам попрошайничать.

«Наш» немец был вежливый: стучался в дверь, спрашивал разрешения войти, а войдя, говорил: «До свидания». Уходя — «Здравствуйте». Путал, бедолага. Остановившись у порога, он показывал на рот и лепетал по — детски «ням-ням». Мать или бабушка подавали ему кусочек кукурузной каши, кусочек отваренной свеклы или тыквы. А однажды он застал нас за чисткой хамсы, которую мама выменяла, как нынче сказали бы, по бартеру на дрова.

Мама с бабушкой растерялись, потому что в доме не было ни крошки. Только вот эта горста хамсы на пятерых: мама, бабушка, сестра, братишка и я. И у нас уже несколько дней крохи не было во рту. Словом, нечего было ему подать. Немец, видно, понял причину нашего смущения. Указывая на хамсиные головки и очистки, он залепетал: «Я! Я! Отшень карашо!» Глаза у него горели голодным блеском.

— А — а-а!.. — засуетилась мама, сгребла со стола в бумажку хамсиные очистки. Немец принял их с величайшей радостью. Прижал бумажный сверточек к груди, сам не уходит. Смотрит горящими глазами на стол, где еще немного неочищенной хамсы. Бабушка не понимает, что ему еще надо. Толкует ему: «Это деткам. Киндер!» Показывает на хамсу и на нас.

— Я! Я! Киндер… — согласно кивает он головой. — Майн ист голёвка…

— А — а-а! — снова догадалась мама. — Ну подожди минутку, мы дочистим.

Мы быстренько дочистили хамсу, и мама сунула ему второй бумажный сверток. Он радостно заулыбался, отступая за порог, кланялся и твердил «Данке шён» и «Здравствуйте». Вместо «До свидания».

Он ушел, а мы, глядя друг на дружку, не знали — смеяться нам или плакать. Смешно было от того, что немец путал слова, и грустно было от того, что так унижен чело — век. (Хоть и немец). Такой он тощий и жалкий. Бабушка отвернулась к плитке, где уже «тушилась» на воде хамсичка. Мама вытирала тряпкой стол. Мы, детвора, подталкивая один одного, вышли в другую комнату и там притихли, как мышата, в ожидании тушеной хамсы. Про немца уже забыли, на уме одно — поесть. Скорей бы! А то уже кишки послипались.

Кроме базара, где мама выменивала хамсу за дрова, она «моталась» — ее любимое выражение — еще на плавни. Низина в русле реки Цемесс. На плавнях, в огородах, остался неубранным урожай: кукуруза, картошка, свекла, тыква, а кое — где еще и помидоры. Хозяева огородов убежали, когда начались бои за Новороссийск, не успели собрать урожай. Немцы тоже не успели поживиться, потому что крепко их поперли из города. Правда, они успели заминировать плавни. То и дело слышались там взрывы — подрывались храбрые наши мамы, которым надо было кормить чем‑то своих ребятишек. Подрывались, но это их не останавливало. Не остановило и нашу маму — она «моталась» туда, потому что нас надо было чем‑то кормить. Мы уже начинали пухнуть от голода. Первым испытал это состояние я. Откровенно говоря, я не помню никаких ощущений. Разве что необычная вялость. И долго не хотелось просыпаться по утрам и вставать. Мама меня буквально вытаскивала из постели. Осматривала и ахала. И плакала. А я не мог ничего понять.

Уже потом, когда она умчалась на те заминированные огороды, а бабушка тайком от сестры и младшего братишки покормила меня кусочком кукурузной каши, урезав их законную порцию, я заметил, что пальцы моих рук припухли и плохо гнутся в суставах. Бабушка проделала надо мной какие‑то процедуры: надавит тело на руке и смотрит; надавит и смотрит. И я смотрю. И вижу, как вмятина долго не выпрямляется. Проделав эту процедуру раз и другой, бабушка вдруг обняла меня за голову и запричитала: «Унучек ты мой! Да что ж это такое? Да лучше мне, старой, помереть!..»

А потом я смотрелся в зеркало и не узнавал себя — лицо неестественно бледное, припухлое, и щеки продавливаются, как вата. Под глазами большие отеки. Я начал пухнуть от голода, как и многие люди в городе. Мне стало печально и жаль себя. Я лег, укрылся одеялом и стал ждать, когда умру. Но время шло, а я не умирал. С тем и заснул. А когда проснулся, в доме было натоплено, чем‑то вкус

ным пахло, и на кухне слышались приглушенные голоса. Бабушка говорила маме:

— Хлеб отдай ему. А мы и кабака поедим…

С этого дня мама стала еще чаще, каждый день, бегать на заминированные огороды. И каждый день мы ждали ее с тревогой.

Осень и зиму 43–44 годов мы кое‑как «продержались». А весной мама «мотнулась» за перевал и приглядела там кусочек земли. Под огород. У кого‑то заняла немного картошки, у кого‑то кукурузы на семена. У кого‑то еще чего. И мы всей семьей, с трудом передвигая ноги, потянулись в горы, за перевал. А это ни много ни мало — километров десять через перевал Кирпичный. Помню, всю дорогу мне хотелось лечь, полежать. А мама поднимала, и вперед. А там, на огороде, надо было ковырять землю тяпкой. А как ее ковырять, когда недоставало сил даже тяпку поднять.

Кое‑как, со слезами на глазах, мы махали тяпками, а мама сажала следом за нами, приговаривая:

— Еще немного! Еще чуть — чуть. Скоро отдохнем. И покушаем. У нас там есть каша, и Рагулины дали немного капусты соленой…

Помню, от этих ее слов «немного капусты соленой» у меня задрожало все внутри — так мне захотелось капусты. Откуда силы взялись — я заработал энергичнее. А мама, — наша двужильная, сильная мама — заметила, как все мы оживились и стала еще пуще подбадривать:

— А когда уродит в огороде, мы всего наварим и наедимся…

И мы, превозмогая себя, тюкали тяпками, кое‑как взрыхляя землю, а мама, работая вместе с нами, успевала еще тыкать в землю зернышки кукурузы.

Так и вышло — у нас все уродило в огороде, и мы ели уже от пуза. Огород нас и спас. Вернее, спасла нас мама. Предприимчивая, неутомимая. Надо было только дивиться ее энергии и самоотверженности. И теперь я не перестаю удивля ться тому, что может перенести мать ради своих детей. И как же мы бываем подчас неблагодарны потом своим матерям. Эта наша неблагодарность уже становится каким‑то проклятием над нами. Наказанием Божьим.

Правда, мы — сестра Валя, я и Анатолий — стараемся изо всех сил быть благодарными детьми — часто навещаем ее, помогаем чем можем. А сейчас ее взяла к себе старшая сестра Валя. В этом году маме исполнилось восемьдесят семь. Мы собрались в Новороссийске 5 марта и не

много отметили, хотя она возражала, понимая, что нынче не до именин. Но мы все же накрыли стол, поздравили ее, повспоминали. Она выпила с нами рюмочку, покушала и пошла легла. Силы уже на исходе. Она стала маленькая, худенькая. А все не сидится ей, все норовит помочь сестре. Удивляется своей немощи: «Бывало, по два, три раза ходила на огород. И не пустая, с оклунками…»

Мы на плечах переносили урожай с огорода. До приезда папы. До того, как его перевели служить из Севастополя в Новороссийск в составе водолазного отряда. Этому отряду было особое задание — разминировать Цемесскую бухту и электростанцию НОВОРЭС.

Тоже пришлось пережить: каждый день мы провожали его, как в бой — вернется ли? Мин в бухте было много, каждый день погибали люди. Отец остался жив исключительно благодаря своей выдержке и большому мастерству и хладнокровию. Хладнокровнее его не было в отряде человека. Он говорил нам, уходя — все будет нормально. И не разрешал маме плакать, когда она провожала его рано утром. Он появлялся поздно вечером. Серый от усталости и нечеловеческого нервного напряжения. Серьезный, непроницаемый и нарочито отчужденный, чтоб мы не приставали с расспросами. Он избегал нашего слезливого участия. Ужинал и ложился спать. Главное — выспаться. Восстановить силы. Потому что завтра снова «в бой».

С ним стало легче. Теперь мы перевозили урожай на подводе. Ну и плечо его было покрепче наших детских.

А урожаи на огороде год от года лучше, обильнее. Сказывались сноровка, умелый уход, наши старания. Картошка, капуста, которую мы солили в бочках, лук, чеснок; огурцы, помидоры, тоже засоленные впрок. Запасы тянулись почти до следующего урожая. Картошку, свеклу, соленья мы держали в подвале под домом. Кукурузу, рушенную и в кочанах, — на чердаке, возле дымохода, где особенно сухо и тепло. Оттуда доставали порциями, подсушивали на плите в жаровнях и мололи на каменных ручных жерновах.

Эта «мелкая» работа была нашим пацанячьим уделом. Сверху постеленной на пол ряднушки стелилась клеенка или чистый брезент, на него ставился камень и начиналась работа. По очереди. Первая — сестра, поскольку она старшая, а потому сознательнее на~ с Толиком — сорванцов, так и метивших увильнуть от работы. Потом садился я, после меня Толик. Ну, естественно, Толику поменьше порция, поскольку он еще маленький у нас.

Когда мы сели за каменные жернова в первый раз, ему было 5 лет, мне 12, сестре 17. Когда встали — ему было уже 11, мне 18, а сестре 23. За плечами у нас с сестрой голод 32–33 годов, война 41–45 годов, послевоенная разруха и адский труд по во: становлению дома и на огороде. Особенно трудно было, когда с нами не 5ыло папы. Когда весь урожай мы переносили на плечах «оклунками».

Оклунок — это мешок, заполненный наполовину или на треть, или даже на четверть — смотря для кого. (Взрослому побольше, детям поменьше). Заполненный до половины мешок перевязывается, содержимое делится (пересыпается) на две равные части. На спину чуть больше, чтоб не гнуло вперед к земле; и через плечо. Картошка, свекла, морковь, кукуруза и прочее. Словом, все твердое, что не мнется. А мнущееся — в основном помидоры, — носили в ведрах. За спину ведро, впереди ведро. На связку — что‑нибудь мягкое; тот же мешок, чтоб не так больно давило плечо. Или ведро ставится в мешок: одно назад, другое вперед; и пошел.

Но все равно — хоть так, хоть этак — спину и грудь наминало до боли. А плечи растирало до крови. Сколько было пролито горьких мальчишеских слез на этой «дороге жизни»!.. Сколько раз я плакал навзрыд на подъеме на Кирпичный перевал, вспоминал маму и проклинал эту крутую горку.

Родительский дом стоит на косогорчике на высоком, под уклон, фундаменте. Под домом просторный подвал. Наше овощехранилище, летом в нем прохладно, зимой — сравнительно тепло. Дом стоит над дорогой.

Крайний и угловой: угол Старошоссейной (Васенко) и Стахановской (Тамбовской). Саманный, крыт обычным железом, что требовало ежегодной покраски. Коридор, кухня и две небольшие комнаты. Вторая с выходом в коридор (изолированная) неотапливаемая, потому зимой нежилая.

Двор небольшой, сильно каменистый. Дедушка Григорий подводами возил землю и песок, чтобы хоть как‑то окультурить участок для огорода. Постепенно возле дома образовался небольшой сад — огород, где бабушка с дедушкой, а потом мама с папой посадили деревья и каждый год выращивали кое‑что из огородных культур. В центре сада росла развесистая, пышная абрикоса (жердела). По — над забором — несколько белых слив и груш. В углу, возле

туалета, — заросли смородины и сирени. Вдоль каменной дорожки, что вела в туалет, — всегда цветы — петушки. А после возвращения из эвакуации мама посадила еще и вьющуюся розу. Она быстро разрослась, так что пришлось соорудить для нее решетчатую стенку из жердей. Мама развернула решетку «лицом» к горам, чтобы розу было видно с Кирпичного перевала, со спуска. Розовое пятнышко. Оно нас радовало: там дом, там отдых, конец мучениям. Оно светило нам, словно огонек доброй надежды. Оно маячило вдали, пока мы шли с ношей на плечах по спуску, и на душе от этого было веселей, и плечи вроде не так болели.

Не знаю, с расчетом мама это сделала, или случайно у нее получилось, но эта роза на решетке из жердочек очень нам помогала, укрепляя дух.

Наша мама обладает удивительным талантом преодолевать трудности. В любой жизненной ситуации она знает точно, что и как нужно делать. И ее невозможно поколебать. Вот ей кажется, что это должно быть так, и она сделает именно так. И чаще всего бывает права. Иной раз кажется, что она знает все. Будто она проделала все тысячу раз своими руками и точно знает, как и что сладить наилучшим образом. Что тебе дом содержать, что тебе вести хозяйство, что тебе приготовить еду. Лучше нее никто не сварит борщ. Мы до сих пор объедаемся ее борщом. Вкуснее пирогов не состряпаешь. Чище нее белья не выстирать. Чище жилье, чем у нее, трудно себе представить…

Конечно, чтобы делать все по — своему, надо обладать характером. И надо его выдерживать. А это не всегда нравится окружающим и сопряжено подчас с большими неприятностями.

Она в совершенстве, мне кажется, владеет и огородничеством: что ни посадит — все у нее растет, как на дрожжах.

У нас был лучший огород за перевалом. Все в нем росло и плодоносило. Матерые огородники, наши соседи, жившие здесь годами, еще до войны — Рагулины и Бойко, бегали к нам любоваться нашими помидорами и капустой. «И как ты, Мария, все это делаешь?!» — поражались они нашим крупным сочным овощам. Она охотно рассказывала обычные вещи, которые почему‑то не воспринимались соседями всерьез, потому что, наверно, были слишком обычными. Она им рассказывала, как мы чистили родник, откуда потом брали воду и поливали грядки. Что после

того, как мы почистили родник, в нем стала прозрачная и вкусная вода. Этой водой мы и поливаем. Растения, мол, как и люди, любят уход и хорошую воду.

Соседи ухмылялись тайком и… не верили.

А с этим родником действительно мы помучились. В долгие годы войны здесь не было хозяина. Родник затянуло, и он почти заглох.

Мы выгребли из него с десяток, если не больше, пудов всякой грязи, ила и полуистлевшей листвы. Мы «мудохались» с ним несколько дней подряд. Бабушка Катя и мы, дети, уже начали роптать — сколько можно здесь копаться?! Мол, мы что, решили здесь угробиться? А мама — знай подбадривает нас, просит почистить еще немножко. Надо добраться до самых ключей. Мол, там таится такое сокровище, что мы «и горечка не будем знать». Мы ныли, жаловались на усталость, негодуя про себя на упорство мамы, но сами продолжали работать. И вот, вместо сокровища, лопата наткнулась на каменную твердь. Меня объял ужас в душе — неужели будем еще долбить этот камень? Но нет. Оказывается, камень — это то, что надо. Вот очистим этот камень — и все.

Очистили. Но в мутной воде ничего не видно, вроде ничего и не сделали. Уставшие и не очень довольные результатами своего труда, пошли спать. А когда утром проснулись, пришли к роднику, нашим глазам предстало чудо — на дне родника, этак из‑под горы выдавались два округлых края скалы, наподобие сомкнутых губ, пускающих ключи. За ночь муть стекла, взвешенные частицы осели, и в роднике, довольно большом, метра полтора на два, и глубоком, так что ведром свободно зачерпывалось, не поднимая мути, стояла такая прозрачная вода, что если бы не движение на дне и сквозь каменные «губы», то казалось, что ее и вовсе нет. С тех пор мы полюбили родник и лелеяли, берегли его как зеницу ока. Он действительно стал для нас настоящим сокровищем: мы пили из него сказочно вкусную воду, мы поливали этой водой наши овощи, и красивее и крупнее наших овощей не было ни у кого во всей округе.

Когда я вспоминаю этот родник, я думаю о маме — это же надо! Откуда она знала, что там таится такой великолепный родник? Или она сквозь землю видит? Но ничего тут особенного нет. Всякий разумный человек знает, должен знать, где природа готова пойти навстречу.

Такая мама во всем. Она знает, чувствует каждый жи

вой росток, каждое проросшее зернышко — знает, что ему надо, чего недостает, что надо сделать, чтоб ему было лучше. Она и жизнь видит как бы изнутри. Сердцем чувствует каждую извилину ее. Ее стараниями, ее активным разумом мы и выжили, несмотря на ужасный голод 32–33 годов, несмотря на страшную войну 41–45 годов, несмотря на последующую разруху и голод, неимоверные трудности. Все йы живы, относительно здоровы, согласно возрасту. И все благодаря тем резервам, тому фундаменту, которые заложены в нас в детстве. Благодаря расторопной, никогда не унывающей нашей маме. Она растила и воспитывала нас так умело и мудро, как делала все в жизни. И без оглядки, без тени сомнений. С изумительной изобретательностью. От всей души. И не просто лишь бы были сыты и здоровы, а старалась вдохнуть в нас и душевные качества, вложить в нас разносторонний интерес к жизни, чтоб жили мы не хлебом единым, который ох как нелегко доставался, а полноценно.

Еще до войны, несмотря на протесты бабушки Кати и папы, она купила нам патефон. Этакое чудо в ящике, оклеенном зеленым клеенчатым материалом. С каким‑то романтическим, волнующим запахом свежей клеёночки, столярного клея и лака. Запах, не похожий ни на что другое, нам в ту пору известное. Ненавязчивый, но стойкий, какой‑то не домашний, но уютный и дразнящий. Всякий раз, когда я поднимал крышку патефона, этот запах вызывал в моем воображении некий неведомый далекий мир, где гудят фабрики, а на фабриках работают люди; добрые, почти волшебники, которые своими руками делают это хитроумное, милое чудо. Вставляешь ручку, покрутишь ее; на вращающийся диск, покрытый зеленым сукном, кладешь испещренную канавками пластинку, на пластинку опускаешь мембрану, ходящую этак хитро, с вывертом, на блестящей никелированной трубке, уходящей куда‑то вовнутрь, напоминающее улиткино убежище, и ждешь. Оно пошипит, пошипит сначала, а потом и заиграет.

Я помню песню первой нашей пластинки до сих пор. И когда слышу ее по радио, волнуюсь.

Я милого любила,

Любила, любила!

Я к милому ходила,

Ходила, ходила!

В роще — калина,

Тёмно, не видно,

Соловьи кругом поют!

В роще — калина,

Тёмно, не видно,

Соловьи кругом поют!..

Патефон стал предметом нашей гордости и радости. Мы, детвора, в нем души не чаяли. Послушать его сбегались со всей улицы. По выходным степенно собирались и взрослые. Празднично приодетые, с бутылкой и с этакими «сладкими» лицами. Мы, детвора, высыпали на улицу, уступали забаву взрослым тетям и дядям. Они садились за стол, угощались и слушали патефон, умиленно улыбаясь.

Этот патефон потом сопровождал нас и в эвакуации. Он пережил с нами войну, послевоенную разруху и голод. Мы взрослели под музыку этого патефона. Учились танцевать парами. Не знаю, как училась танцам моя сестра Валя, но меня она учила «от печки». От печки вроде легче усваивается.

Когда фашисты приблизились к Новороссийску, мы засобирались в эвакуацию. Решено было бежать в станицу Придорожную. В Краснодарском крае. Мама успела к тому времени познакомиться с добрыми и сердечными людьми из этой станицы по фамилии Маслиевы. Мама познакомилась с ними на базаре. Стояли рядом, торговали. Эти люди переночевали у нас однажды. А потом, когда участились налеты и в городе стало невмоготу от бомбежек, пригласили к себе в станицу — там у них спокойно, «никакой войны». И вот мы собрали свои «хархары», как выражалась мама, — необходимые вещички, одежду, харчи… И конечно же — патефон. (Оставлять немцам такое сокровище! Ни за что!) Навязали узлы и покинули дом.

Со станции Новороссийск уже не ходили поезда: немец нещадно бомбил город. Поезда отправлялись с Гайдука, что километрах в восьми от Новороссийска. Оттуда рукой подать до тоннеля, в который шмыгал поезд, как только в небе появлялись немецкие самолеты. И мы пешком, нагруженные вещами, двинули в Гайдук, чтоб оттуда уехать в станицу Придорожную.

В Придорожной все хотели иметь таких квартирантов, у которых патефон. Потому что патефон — все‑таки развлечение и утеха для души в то жуткое время.

Когда освободили Новороссийск, мы вернулись в разрушенный город, в разбитый дом свой.

Дом наш, по сравнению с другими, не очень пострадал. Не было крыши; не было окон, дверей, полов. Зато были стены, потолок. И была печь. Начали потихоньку ремонтировать. Тащили со дворов, по возможности с дальних, чтоб не стыдно было перед соседями, когда они вернутся, — все, что можно было применить для восстановления дома. Те, которые приезжали вслед за нами, делали то же. И никто никого не осуждал и не упрекал: война! — Богу только известно, кто жив остался, а кто погиб. Если погиб, зачем ему остатки дома? Они сгниют под дождями.

Работали от зари до зари (на носу зима!). Есть нечего, зато патефон. Послушаем пластинку, и спать. Все легче.

С огорода мы кормились, под музыку патефона развлекались. И было ничего, терпимо.

Кроме патефона у нас, у мальчишек того времени, были и другие забавы. Своеобразные и… жуткие. Жуткое время — жуткие забавы. Такая уж выдалась нам доля.

Мы любили ходить на Передовую линию. Передовой линией, или просто «Передовой» называлась линия бывшего фронта, где более года наши противостояли немцам.

Это балка, или щель, как здесь принято называть, между двумя отрогами гор в районе цементных заводов «Октябрь» и «Пролетарий». На одном склоне этой щели, на восточном, стояли наши, на другом, западном, — немцы. Дальше этой щели они не продвинулись, как ни старались. Здесь они увязли намертво. Отсюда их погнали потом.

Здесь каждый метр земли был заминирован. Здесь столько полегло народу, что земля до сих пор скорбит: у подножия гор, над оживленной автомобильной трассой, стоит дом — памятник и танк — памятник. А когда‑то, до войны, здесь был Турецкий сад — увеселительное место горожан — карусели, чертово колесо, разные аттракционы. Теперь — это место вечной скорби.

За время боев здесь накопилось огромное количество военной техники и боеприпасов. И все это вдруг было кинуто в спешке отступления и теперь стало местом «паломничества» прибывающих из эвакуации мальчишек. Местом жуткой игры со смертью пацанов моего возраста. И чего там только не было: снаряды, патроны в лентах и россыпью, гранаты всех типов, винтовки, пулеметы, минометы, пушки, противопехотные мины; клубки спутанной колючей проволоки. И трупы, трупы, трупы… Почти разложившиеся, полуразложившиеся. Лежат в самых разнообразных позах, в которых настигла людей смерть. Кое — где еще дымится земля — будто только что кончился бой. Но это дымятся воронки от недавних взрывов противопехотных мин — их взрывают, дергая за проводок, мародеры или мальчишки наподобие нас. Этих мин — что капусты в огороде: стоят металлические стаканы на колышках, от них проводочки — растяжки. Мы переступаем через них, не трогаем, у нас иной интерес: мы собираем винтовочные патроны и гранаты с запалами. Впереди нас ходит между минами и трупами человек с охапкой моряцких бушлатов и бескозырок — мародер. Зацепился за проволоку — мина рванула, ударила осколками в тряпье, которым мародер нагрузился, и ему хоть бы что. Жив! Скалит гнилые зубы. На месте взрыва тотчас закурился дымок.

Выстрелы, взрывы тут и там. Это мальчишки забавляются. Сильно рвануло на противоположном склоне, и стайка мальчишек разбежалась с криками: «Митяй подорвался!..»

Мы лишь взглянули. Нам нипочем. Мы сами такие, вот-вот кто‑нибудь из нас взлетит на воздух. Мы солидно храбримся друг перед другом, мы просто не понимаем, что смерть — это всерьез и надолго.

Помню, мне понравилась новенькая, как потом оказалось, — автоматическая десятизарядная винтовка. И я ее взял. Другие мальчишки подобрали себе по вкусу, и мы принялись палить в камень, белевший на противоположном склоне. Большой плоский камень. Его хорошо видно и от него отлетает белое облачко, когда попадешь.

Палили до одури. Пока не надоело. Потом принялись шарить по блиндажам. И наткнулись на целый штабель ящиков с бутылками. Бутылки полные, под завязку, и крепко закупорены. Что в них? Газировка? Нас раздирает любопытство. Пытаемся открыть бутылку — не получается. Тогда я беру одну за широкую часть — и горлышком о камень. Жидкость выплескивается на камень и пузырится. И воняет странно. Я даю каждому понюхать и сам нюхаю, коснувшись кончиком носа облитого края бутылки. Неприятный, резкий запах! Оставляю бутылку в руке на отлете. И в этот момент вижу, что камень, о который я только что разбил бутылку, задымился, а затем и взялся пламенем. Глянул на руку, и рука моя в пламени. И штаны на мне дымят в местах, куда попали брызги из бутылки. Атас! Противотанковая жидкость! Только теперь до нас доходит, какая это «газировка». Пацаны врассыпную. Но двое начали гасить на мне штаны. Штаны прогорели да и

погасли, а вот рука!.. Нестерпимая жгучая боль. Тут кто-то посоветовал к морю. И мы бросились к морю. Там я сунул руку в воду, но боль не проходила. Рука исходила паром. Большой и указательный пальцы. На этом месте вздувался болючий волдырь. Что делать? Надо бежать домой. Мотая беспрестанно рукой, чтоб хоть чуть охладить жгучую боль, я рванул домой. Мама не стала расспрашивать, что и как, побежала к соседке, заняла у нее немного ряженки и густо смазала мне руку. Потом еще раз, потом еще…

Гранаты были любимой нашей игрушкой. У каждого из нас были целые арсеналы их, и к ним запалы. Хранили мы их в тайниках.

Я устроил свой тайник недалеко от дома, над дорогой, по которой ходил в школу. В нише, выдолбленной в каменном откосе.

По дороге в школу я заворачивал к своему тайнику, оглядывался — не подсматривает ли кто за мной, отодвигал камень — заслонку и брал эргэдэшку или лимонку с запалом, или «румынку» с длинной деревянной ручкой. В портфельчик. И шел дальше как ни в чем не бывало. (Идет по дороге мальчик с портфелем. А в портфеле…)

В портфеле рядом с книжками и пеналом — граната. Сейчас я сверну с дороги возле штольни, спущусь по тропинке в балку, перейду мостик через речку, под ним, под мостиком — небольшая дамба, с нее вода падает вниз, образуя что‑то вроде небольшой запруды. От мостика я поднимусь вверх по тропинке, ведущей дальше в школу, и вот там…

Там я вытаскиваю гранату, выдергиваю чеку, бросаю в запруду. И падаю на землю. Взрыв, и к небу взметается высокий столб воды. Вот ради этого момента я и рискую, совершенно не сознавая, что могу и сам взлететь к небу.

После этой маленькой экзотической забавы я спокойно иду в школу на уроки.

А в школе мы творили дела и того хлеще.

На большой перемене мы высыпали во двор и возле уборной проделывали такую штуку: кто‑нибудь выдергивал чеку у гранаты, клал ее на землю, а кто‑нибудь быстренько накрывал ее каской, и разбегались по сторонам. Взрыв, и каска пулей улетала в поднебесье. Мы довольны. А с крылечка за нами наблюдает группа преподавателей.

Вот такие чудеса!

Кроме «Передовой» мы, конечно же, облазили все ок

рестные горы, обследовали все склоны, все уголки за перевалом. И чего мы только там не видели! На Петушке, в седловине между двумя вершинами, на широкой зеленой поляне, мы увидели множество черных бугорков. Будто кроты понарыли. Какой же объял нас ужас, когда это оказались трупы моряков. Страшная картина кровавого побоища: немец, видно, засел с пулеметом на той стороне поляны, на опушке леса, и косил наших моряков сколько хотел. Правда, его все же достали, видно было: на месте пулеметного гнезда следы кошмарного разгрома: руки, ноги, головы и искореженный пулемет.

Теперь эта вершина срыта, вместо нее белеет «рубец» каменоломни.

На крутых склонах горы Лысой мы устраивали особо любимый «фейерверк»: в железную бочку из‑под горючего бросали лимонку с выдернутой чекой и пускали вниз. Через некоторое время взрыв, и клочья бочки разлетаются ввысь к небу и в разные стороны. Мы лежим навзничь на тропинке и ржем от удовольствия.

Конечно, эти игры не обошлись без жертв: оторвало ногу Толику Железнову, старшему из нас, большому добряку и книгочею. Другого пацана, Алешку Камышиникова, застрелили нечаянно прямо в живот. Многие пацаны подорвались на минах…

А еще были у нас замечательные козы. Замечательные потому, что сначала они были козлятами. Прыгучими, забавными. Мы их держали в доме, и они были как члены семьи. Своей беззаботной возней, живостью, неутомимой подвижностью козлята развлекали нас, помогали как‑то перемогать несытные дни. А появились они у нас тоже благодаря нашей предприимчивой, оборотистой маме: она что‑то продала, что‑то на что‑то обменяла, у кого‑то подзаняла деньжат и купила этих козлят — козочек. Белку и Галку, белую и черную. И у нас в доме стало не трое детей, а пятеро. Тесновато, зато весело.

Но это было потом, когда мы отремонтировали дом.

Сначала надо было покрыть крышу. Чем, где взять кровельное железо? И кто покроет? Ведь надо делать «гребешки» на стыках листов! Мама написала командиру части, где служил папа, и его отпустили домой на время.

Когда стало холодать и зачастили дожди, мы уже были

под крышей. И у нас уже была дверь. Уже настелили полы. — Пока только в кухне, почистили дымоход и затопили. То-то было радости: мы под крышей, у нас окно и дверь, полы, и тепло в комнате. Какое блаженство! Какое наслаждение! Мы спали на полу «покотом», как выражалась бабушка Катя. Под бочком друг у друга.

А к наступлению холодов мы успели навесить и коридорную дверь, и застеклить вторую оконную раму в кухне. Дверь в залу заколотили досками и утеплили мешками, чтобы туда не уходило тепло. Дров было в достатке — таскали деревянные части разбитых домов с чужих дворов.

Так и зимовали в кухоньке. Спали на приживленном полу, слушая по ночам бешеный грохот крыши под напором норд — оста. Согревая друг дружку под общим «жиденьким» одеялом.

Весной на наши неокрепшие плечи свалился огород за перевалом. Мы рады и не рады: это же адский труд! Но зато гарантия, что не умрем с голоду. При доме тоже небольшой участочек, и его мы засадили разной мелочовкой и картошкой. Из лесу пошли грибы, потом кизил, терен, груши, кислицы…

И вот когда все это суммируешь — оборотистая наша мама, огород за перевалом, родниковая вода, свежие, без химии, овощи, чистый лесной воздух, козье молоко, патефон, резвые козлята каждую весну, розовое пятнышко, светившее нам на перевал Кирпичный, когда мы с тяжелой ношей на плечах двигались домой; посильный, иногда, правда, изматывающий труд по весне — все это не так уж мало для закалки. Это и помогло нам выжить и жить в относительном здравии.

В день рождения мамы в трудные годы реформ мы подарили ей цветы, накрыли стол, поставили бутылку хорошо очищенного, специально к ее дню рождения припасенного, подкрашенного под коньяк самогона. Она «дернула» с нами рюмочку, сказала: «Ох и крепкая, сатана!..»

А после мы сели вокруг нее и стали вспоминать послевоенные годы. И как всегда — про огород.

— …И вот, помню, — говорит мама, — сяду возле того родника на Кирпичном, зачерпну водички, умакну в

нее кусочек кукурузного хлеба, и таким вкусным он кажется!..

Перед крутым подъемом на Кирпичный перевал был чистый, ухоженный родник с удивительно прозрачной и вкусной водой. Возле него мы всякий раз отдыхали, когда шли на огород, и особенно когда с огорода, с ношей. Перед подъемом подкреплялись чем Бог послал, запивая водой из родника. И нам казалось, что силы прибавляются. Без него, без родника, без его живительной влаги, определенно, я бы надорвал свои силенки и уже давно бы загнулся. А были моменты, когда от усталости, голода и боли в плечах на подъеме на Кирпичный хотелось удавиться, чтоб только не испытывать больше такого.

Таким запомнился мне подъем на Кирпичный.

Теперь это место для меня нечто вроде Мекки — я иду туда, где ковался мой характер, где так приятно и грустно от воспоминаний прошлых лет.

Вот и получается, когда я оглядываюсь на те годы, в детство и юность свою, вспоминаю те родники, из которых пивал живую воду, — видно, судьба у меня счастливая, раз она так щедро расставила на моем пути столько чистых родников. И самый главный из них — это, конечно же, мама. Неутомимая наша, неунывающая, сильная и красивая, старенькая теперь наша мама. Бабушка Маша. Пятирежды бабушка. И одиннадцать раз прабабушка! Внуки: Коля, Вова, Таня, Надя, Сережа. Правнуки: Виталий, Оля, Юля, Женя, Анна, Люся, Каралайн, Данниэль, Лена, Катя и Ирина. Праправнук — Никита.

Жизнь продолжается, несмотря ни на что. Несмотря на страшные капканы, расставленные судьбой. Когда я думаю о своей жизни, о тех временах хождения на огород за перевал, особенно подъем на Кирпичный, то вспоминаю еще одно место, которое до сих пор прохожу с непроизвольным страхом. Мины по бокам тропинки. Хотя там давно уже нет мин. На подъеме с другой стороны Кирпичной щели. Со стороны огорода. Довольно крутой, глинистый. Тропа там была заминирована немцами при отступлении. Наши солдаты, видно, торопились: саму тропу разминировали, а по бокам ее не успели. Знакомые мне «стаканы» на колышках. От них в разные стороны — путанные проводочки. Зацепить ногой, и взлетишь.

Мины стояли в ряд справа и слева с интервалом метра полтора друг от дружки. Поднимаясь по тропе между ними, мы каждый раз как бы проходили сквозь «строй» самих

смертей. Каждый раз душа сжималась невольно от страха. Каждый день, а то и по два раза в день. Когда идешь на огород, и когда обратно, — каждый раз душа уходила в пятки.

Каждый раз!..

Наверно, с тех пор, отравленный страхом, я иду по жизни, как по минному полю. И потому всегда настороже. Аккуратно. Может, потому мне удалось обойти не одну «мину», не один смертельный «капкан». Я мог погибнуть десять, а может, более раз. Но не погиб. Я попадал в такие, казалось, безнадежные ситуации, из которых не выбираются. Но я выбирался. Жив. И до сих пор хожу по «минному полю». Иной раз кажется, что силы и нервы на пределе. Еще чуть — и конец. Тогда я бросаю все и еду в родной Новороссийск, к маме. На следующее угро лезу на «бугор». Иду сначала по «малому маршруту». Потом по «большому». И уже когда окрепну (войду в форму) — по «супермаршруту». Отдыхаю в тех местах, где когда‑то мы мучились с ношей.

На месте бывшего хутора Ермоленко под пышным орешником у доооги тоже отдыхаю. Сколько себя помню, столько был здесь густой зеленый орешник. И вдруг вижу вместо орешника — зеленые ошметья. Подхожу ближе, передо мной картина буйства каких‑то подонков: кустарник иссечен железным арматурным прутом, который валяется тут же. Пепелище костра, клочья бумаги, объедки, консервные банки, разбитые бутылки, растерзанные пачки сигарет, какие‑то грязные тряпки, женские трусики на ветках кустарника, использованные презервативы. Что за чудовища здесь пировали? Когда же на них выйдет закон, по которому их будут отлавливать, а лучше отстреливать?..

Чего только не передумаешь, пока идешь. Но странно, не с горечью, а с гордостью я вспоминаю свои страдания в детстве на этой тропе. Даже с некоей вроде благодарностью судьбе, что она послала мне такие испытания, в которых я окреп физически и духовно. Которая послужила своеобразной школой выживания. Наверно, все‑таки каждый человек должен пройти некую школу возмужания, где и труд, и тяготы, и борьба за жизнь на пределе. Все это ох как помог ает потом преодолевать удары судьбы.

Я теперь иду по тропе и временами мне кажется, что я снова испытываю боль в плечах, ту самую — от ноши, от натертостей.

Особенно больно было, когда идешь и несешь вторым рейсом. Это осенью. Когда урожай собран и его надо перетащить в город, домой до холодов. Вторым рейсом плечи намнешь так, что больно притронуться. Но надо было перебороть боль, идти дальше. И мы перебарывали и шли дальше. На подъемах особенно трудно. И архитрудно на подъеме на Кирпичный. Последние десять — пятнадцать метров крутющая тропинка выжимала все силы. Плачешь, но карабкаешься. Взбираешься и обливаешься слезами. Не знаю, какие силы мною двигали. Какая‑то пружина непокорности внутри. Может, злость на паршивую судьбу?

Теперь я хожу на этом подъеме налегке, прогулочным шагом, и мне чудится нестерпимая боль в плечах, и хочется плакать. Только вот не пойму — от жалости к себе или от гордости? Скорее всего от благодарности тому мальчишке, который яростно преодолевал этот подъем, чтобы потом так же яростно преодолевать крутые «подъемы» в жизни. Чтоб потом, много лет спустя, приехать и вот так пройтись по «супермаршруту». Чтобы преодолеть в жизни то, что пришлось преодолеть. Чтобы пройти по жизни, не уронив человеческого достоинства. А когда было нестерпимо трудно — идти, сцепив зубы.

Я иду по этой «тропинке жизни», и во мне поет мое ликующее сердце — я жив, я преодолел все, что послала мне суровая судьба. Благодаря тебе, мой мальчик, благодаря тебе, мама, тебе, покойный папа, благодаря вам, сестра и брат, и вам, покойные бабушка Катя и дедушка Гриша. Ведь страдали мы вместе, вместе хлебнули соленого до слез. Теперь мы уже не те. Мы на склоне лет. Время и жизнь выветрили из нас наши достоинства — молодость, силы и родниковую чистоту души. Все теперь не то, не так, как было в наши годы. В годы нашего детства, юности и молодости. И город не тот, и люди не те, и море не то, грязное; и воздух не тот. Зимы не те: нет колючих метелей, нет сугробов, нет гололедицы… А главное — нет тех родников, из которых мы пили воду.

На бывшем нашем огороде родник затянуло так, что его почти не видно. Что‑то там темнеет под горой, под кучей прелой листвы, затянутое землей и илом, запорошенное сухими ветками, «зарешеченное» переплетениями корней. А на Кирпичном даже и следов былого родника нет. Я не говорю уже о родниках за Черепашкой, откуда я сделал свой первый глоток в жизни. Лишь колодец возле дома Рагулиных держится еще. И над ним, как и

прежде, серебрится огромный, вечно молодой тополь. Долго ли продержится при нашем отношении к природе, к истокам жизни и души?

Болит сердце неизбывной болью — куда уходят родники?..

Май 1992 года.

Мария Григорьевна Ротова

СЕМЕН ИСАЕВИЧ ЭСКИН

В аудитории светло и шумно. Нас, поступающих в техникум, человек двадцать пять. Мы ждем преподавателя по математике, который должен провести с нами консультацию перед экзаменом.

Внезапно шум стих, и мы увидели за преподавательским столом вполуоборот к нам черноволосого, средних лет мужчину в массивных роговых очках.

Он улыбнулся: угол его большого рта собрал в морщины всю правую щеку. Улыбка получилась кривая и, как мне показалось, презрительная. Покачал головой укоризненно.

— Значит, вы пришли учиться? — услышали мы наконец его голос.

— Да, учиться! — бойко ответила за всех Надя Коваленко, девочка с толстой косой, и спросила: — А как вас зовут?

— Семен Исаевич, — ответил он и снова сдвинул сползавшие очки глубже на переносицу. — Я вот смотрю на вас и вижу, что вы ни черта не знаете по математике.

Это развеселило нас.

Так состоялась первая встреча с полюбившимся потом нам преподавателем Ростовского статистического техникума.

Семен Исаевич Эскин преподавал у нас математику первые два курса. И в течение двух лет на его уроках мы всегда сидели с чувством ожидания чего‑то неожиданного, интересного и веселого.

Уроки он объяснял увлеченно и доходчиво. Кончив объяснять, он садился на стул и хитро поглядывал то на нас, то на доску с выводом новой теоремы или формулы. Весь его вид говорил: «Ага! Ведь вот какая интересная штука!»

А у нас в это время аж зудились кончики пальцев от удовольствия и нетерпеливого желания выйти к доске и повторить за ним этот вывод. В группе создавалось хорошее напряжение.

Семен Исаевич чувствовал этот накал и, доведя его до определенной точки, легко вскакивал с места и шел между рядами.

— Так! Кто теперь докажет эту теорему? А?

Желающих всегда было достаточно. Он называл кого‑нибудь и говорил:

— Ну, идите вы, — и получалось у него так, как будто выбор не зависел от него. (Это чтоб остальным не обидно было).

Наши ответы Семен Исаевич всегда выслушивал внимательно. Никогда не перебивал! Если ответ ему нравился, он говорил:

— Что ж, садитесь. Пять, — и снова в его тоне было что‑то независимое, будто отличный ответ — это явление само собой разумеющееся.

Если кто‑либо отвечал плохо, он морщился и грустно смотрел то на отвечающего, то на нас всех.

Эта его грустная, чуть насмешливая улыбка, в годы учебы в техникуме всегда настораживала меня. Я о ней всегда помнил. Она заставляла меня даже в трамвае мысленно повторять материал по математике. Бывало, обнаружу, что я забыл что‑то, и настроение мое портилось, и успокаивался я только тогда, когда открывал книгу и восстанавливал в памяти забытое. И все это не потому, что я боялся Семена Исаевича и плохой оценки, нет! Просто мне никогда не хотелось своим плохим ответом вызывать у Семена Исаевича эту его грустную, чуть насмешливую улыбку.

К сожалению, не все об этом заботились. Были среди нас неисправимые ленивцы. Они не умели или не хотели закреплять полученное на занятиях, отвечали плохо и объясняли это так: «Да вот, когда вы (С. И.) объясните, — все понятно, дома ничего не понимаю».

Семен Исаевич никогда не упрекал за плохой ответ. Если кто‑либо плохо отвечал, это вызывало в нем единственную реакцию — немедленно, любыми способами довести до сознания отвечающего материал. Он мог несколько раз повторять объяснение и делал это с веселой энергией, артистично.

Мы это ценили, и большинство из нас старались учиться хорошо. К математике мы готовились усердно. Так у нас поддерживалось постоянное чувство взаимоуважения. И я не помню ни одного плохого высказывания среди нас, учащихся, в адрес Семена Исаевича.

Среди коллектива преподавателей были такие, кто осуждал Семена Исаевича именно за добрый контакт с нами. Мы знали, что его не любили директор техникума и завуч…

Завучем был старый педагог — историк Василий Фокич. Отличный знаток своего дела! Но в обращении с учащимися он пользовался какими‑то старорежимными приемами. Отчего возникала некая враждебная атмосфера между ним и нами. Такие отношения он считал нормальными и требовал такого же от всех преподавателей. За это мы считали его чудаком и отжившим. На его уроках в группе всегда стоял гвалт. Мы занимались кто чем хотел, но не историей. Василий Фокич же не обращал внимания на шум. Он рубил воздух ладонью и нудно внушал, сосредоточенно вглядываясь в свои конспекты — исписанные вдоль и поперек листки.

Мы знали, что он как завуч требовал и от Семена Исаевича составления длинных планов проведения занятий и конспектов лекций. Семен Исаевич имел из‑за этого немало неприятностей. Но он всегда приходил на урок без конспектов и даже без журнала. Вынимал из верхнего, нахрудного кармана маленький блокнотик и, заглянув в него, начинал урок. А иногда даже не заглядывал в блокнотик. Заходил в аудиторию и сразу начинал с того, на чем остановился в прошлый раз. И это у него удивительно интересно получалось! И внешне он казался прекрасным: от моих первых впечатлений о нем не осталось и следа. Его толстые губы были очень подвижными, близорукие глаза — живыми и выразительными, а кривая усмешка — лукавой и нежной.

Приходил он иногда и печальным. Видимо, донимали его Фокич с директором. Бывало, придет в группу, сядет за стол и смотрит на нас своими умными близорукими глазами. Долго смотрит. Мы сидим, не шелохнемся. Муха летит — слышно. А он все смотри']'. Потом так устало сдвинет указательным пальцем свои толстые очки на переносицу, отвернется к доске и скажет:

— Ну, чего вы притихли? Идите кто‑нибудь отвечать.

— Как это — кто‑нибудь?! — вскакивает Надя Коваленко, та самая девочка с толстой косой. — А если мы сразу все выйдем к доске?! — и она так смешно удивится и уставится на Семена Исаевича своими чуть раскосыми глазами, что он крутнет головой и… заулыбается. Мы смотрим на него влюбленно.

Мне очень хотелось подарить ему что‑нибудь. Что‑то такое милое — премилое. Но я никак не мог придумать что. Да и не имел такой возможности. Единственное, что я втайне считал возможным, это нарисовать (я рисовал немно — го) и подарить ему какую‑нибудь миниатюрную картину. Но не смог осуществить этой мечты.

Пусть же это коротенькое воспоминание о нем будет тем подарком Семену Исаевичу от меня и всех нас, кому он передавал, и, может быть, передаст еще, свои чудесные знания.

1963 г.

МЫ РОЖДЕНЫ ДЛЯ ВДОХНОВЕНЬЯ

«Ну как?» — выжидающе смотрит на меня Юрий Михайлович и улыбается.

— М — да, — говорю я, не в силах оторваться от принесенного им альбома.

В альбоме — репродукции. Их много. И они хорошо отпечатаны. Конечно, я знаю, что подлинники находятся от меня где‑то за тридевять земель, но на душе все равно празднично: состоялась встреча с большим искусством. И устроил эту встречу не профессор из академии живописи, не искусствовед из московского музея, а мой сослуживец по мебельно — деревообрабатывающему комбинату, технолог участка спецмебели Юрий Михайлович Петров.

— Гляди‑ка, сколько эскизов сделал Карл Брюллов к картине «Последний день Помпеи»! — говорю я и исподтишка бросаю на Юрия быстрый взгляд. Мне подумалось, что процесс формирования характера человека, к примеру, такого, как Юрий Михайлович, очень похож на процесс создания этой картины…

Все рисунки занумерованы. На рисунке под номером первым грубыми и, кажется, неумелыми штрихами дан общий, в самом широком смысле этого слова, набросок картины. Чуть угадываются будущие здания, а на переднем плане — линии, черточки, завитушки. Они пока еще ничего не выражают, но таят в себе намеки на человеческие фигуры, в них чуть теплится какая‑то мысль.

Второй, третий… пятый эскиз. Все отчетливее вырисовывается некий замысел. Уже можно разобрать фигуры отдел, ных людей. Смотрите, вот уже целая группа! Различаю жесты, вижу выражение лиц, на них — смятение и ужас. Передо мною бегущие люди. Их застигла беда. Ка-

жется, все понятно. Но в серых набросках углем, в еще нерешенных эпизодах и невыписанных деталях не до конца проступает главная мысль автора. Что его мучило? Что хотел он донести до своего зрителя? Переворачиваю страницу и… Не пластичность фигур, не буйство красок поражают мое воображение. Движение, «темп» картины забирают меня в свой художественный полон! Рушатся величественные здания, низвергаются статуи, мечется толпа, залитая зловещим блеском молнии и отсветами пламени вулкана. Все подчинено движению! Несмотря ни на какие потрясения, движется жизнь… И, глядя на «Помпею», я думаю не о смерти, которая неминуема для этих людей, а

о жизни, которая вечна.

И вот какая штука: вновь просматривая наброски, я замечаю, что отдельные детали повторяются из рисунка в рисунок, претерпевают изменения, делаются законченнее и строже, а другие исчезают. Не так ли и в человеке проявляется и отстаивается характер, его склонности, его увлечения? И разве встреча с яркой натурой, самобытным характером менее волнующа, чем встреча с выдающимся произведением искусства? Конечно же, они по — своему похожи, эти два процесса: создание произведения искусства и формирование характера человека.

Трудился Юрий Михайлович у нас на комбинате конструктором, потом — старшим мастером в отделке, сейчас — технологом. Работает себе человек и работает. И часто за делами нам недосуг увидеть, к каким духовным рубежам он стремится, какие культурные планы составляет себе на текущий год.

Духовное кредо Петрова сводится к следующему: не каждому суждено стать таким певцом, как Шаляпин, или таким писателем, как Достоевский, физиком, как Эйнштейн, художником, как Айвазовский. Но почему бы не спеть — для себя и других — в минуты досуга, не поразмыслить над пестрым потоком жизни, не насладиться безудержным полетом фантастов, не попробовать самому написать пейзаж?!

В трамвае сосед ворчит: «Грамота из тебя и так прет, а ты еще с книжкой тут тискаешься!»

— А что? — широко улыбается Юрий Михайлович. — Я приятно провожу время даже в этой неприятной давке. Вот, скажите на совесть, 1зы, наверное, стоите и на чем свет клянете травмайное начальство за такую езду? И с утра вас гложет червь неприязни. А я в это время с удо-

вольствием читаю о том, как Барнаво сделал Жюля Верна знаменитым в первый день его рождения.

Юрий Михайлович всегда готов рассказать интересную историю, поделиться мыслями о прочитанном и увиденном. Он любит хорошую шутку. Он любознателен в лучшем смысле этого слова.

В восемь ноль — ноль — шутки в сторону. Рабочий день начался. Петров надевает халат и сразу идет на сборку мебели. Каких деталей нет в сборке? С этого начинаются заботы. Разговаривает с мастером, выслушивает рабочих, дает советы, распоряжения. Затем бежит на раскрой древесностружечных плит, оттуда — на стяжку облицовочных «рубашек» из фанеры. Потом на участок механической заготовки и обработки. Забот много. Там спецификаций нет, там размеры «запороли», а там нарушили чертеж. Или вместо заготовок на кресла, которые надо срочно делать, запустили в обработку детали стола, а они могут еще подождать.

Нелегко технологу спецмебели: не то, что в основном производстве, где одно и то же изделие выпускается в потоке в течение года или даже двух лет. А тут каждый месяц новое! И за всем надо усмотреть. Заказов — на год вперед, и всем надо срочно, и всем надо хорошо. Бывают самые неожиданные заказы. Приходится делать мебель для оборудования общежития, детских садиков, библиотек, купальных бассейнов, клубов, санаториев и гостиниц.

Надо сбегать в гостиницу «Кавказ», посмотреть на месте, как «вписалась» изготовленная мебель. Надо учесть замечания приемочной комиссии, внести изменения, исправления, добавления. Мебель для гостиницы «Кавказ» делали по московским чертежам. Но чертежи устарели, вкусы изменились…

Вечером я встречаю Юрия Михайловича, и мне кажется, что на его побледневшем лице прибавилось морщин. Но он улыбается, тянет руку:

— Ну, как дела?

По дороге домой мы оказались в одном трамвае. Стоит задумчивый. Хочу пробраться к нему и не могу: стиснут так, что не шевельнешься.

Когда становится свободнее, я подхожу.

— О чем задумался?

— Руки чешутся, — отвечает.

Я не совсем понимаю шугку.

Он поясняет:

— Дома, на мольберте, ждет меня недорисованная картина. Один этюдик сделал летом, сейчас переписываю его. Знаешь, асфальт мокрый не получается, — переходит на доверительный шепот. — Хоть брызгай на него… водой.

Мы смеемся.

— Ну, я его все‑таки добью. Я такую в уме смесь красок держу сейчас, ахнешь!

Я почему‑то уверен, что мокрый асфальт у него получится.

Недавно я смотрел эту картину. На ней изображена аллея, уходящая в перспективу. По бокам асфальтированной дорожки стоят пальмы и кипарисы. Дорожка мокрая — только что прошел летний, теплый дождь. Ее переходит человек. Ощущение свежести, чистоты уже не покидает меня…

Но картина — это просто так, к счету. Главное — я увидел в ней самого Юрия Михайловича. Он по — человечески радуется жизни. У него есть работа, в которую он вкладывает душу, и есть досуг, который он проводит от души.

В. РОТОВ.

Инженер — диспетчер мебельно — деревообрабатывающего комбината.

«Советская Кубань». 6.04.1965 г.

г. Краснодар.

ПОДАРИ ЧЕЛОВЕКУ РОЗУ

Однажды шел я по территории комбината. Справа и впереди — корпуса цехов, а слева цветники — ярко расцвеченные прямоугольники земли, отвоеванные у асфальта.

По заводскому радио диспетчер объявил:

— Внимание! Старший озеленитель товарищ Видина, вас просят зайти к заместителю директора!

Я невольно улыбнулся. Раису Васильевну Видину у нас на комбинате в шутку называют «зелентрестом».

Она и цветовод, и агроном, и завхоз, и экспедитор. Она планирует цветники. Решает, что, где, как сажать. Добывает семена и цветочную рассаду. «Выколачивает» у

начальства транспорт для подвозки чернозема и удобрений. И еще организует работу своего персонала, состоящего из четырех человек…

Очень любят у нас Раису Васильевну. Правда, не все. Положим, зайдет на ином участке речь о выделении транспорта или об изготовлении черенков к лопатам. И такая буря поднимается! Что, мол, с такими мелочами пристаете к занятым людям? Или кто‑то скажет: хорошо бы, мол, повысить разряд цветочницам. А в ответ:

— «Зелентрест»? Подумаешь, работа! Ковыряй себе землю, сажай цветочки, сей траву. Солнце, воздух и трава — курорт! Хватит и второго разряда!

А ведь озеленение — это чистый воздух, здоровье, хорошее настроение. Это улыбки, по которым можно безошибочно чертить кривую роста производительности труда.

— Три или четыре раза пропадали насаждения у парокотельной, — как‑то сказала мне Раиса Васильевна. — Место бывшей свалки! Да еще воды грунтовые… Замучились!

— А цветы все‑таки растут, — заметил я.

— Растут. А сколько их там пропало! Сколько мы туда чернозема насыпали!

Я смотрю в ее глаза и не могу точно определить их цвет. Мне кажется, они впитали в себя все цвета, а главное — цвет неба.

— А вспомните болота! Там, за сушилкой, до сих пор камыши растут… А тут вот в лужах тонули, — указал я под ноги. — Вспомните!

— И правда! Что тут было! А сколько трудов затрачено. Только вот не все замечают это. Иногда я и сама думаю — пустяками занимаюсь, бросить надо, заняться стоящим делом. А потом прикину — нет, вот вырастут деревья, разрастутся цветники, кустарники — хорошо будет! Людям приятно. И начинаю девчат уговаривать. Никто ведь не хочет работать у меня. Сезон побудут и уходят на производство. Нам, знаете, мало платят… Работала у нас Клавдия Александровна Ткаченко. Вот уж цветочница! Она за ними, за цветами, ну что за малыми детьми присматривала. Однажды кто‑то сорвал цветок, за которым она больше, чем за другими, ухаживала. И, представьте, расплакалась и говорит: «Хотела, чтоб порадовались люди, и надо ж, какой‑то негодяй…» Еле успокоила. Ушла она, не работает. Так жаль.

К нам подошел молодой человек.

— Извините, — сказал он, — я к вам, Раиса Васильевна. Понимаете, наш отдел переселили в новое здание. Очень просим вас дать нам пару цветков. Знаете, лист у них такой тонкий, ажурный…

— Аспарагус? Что ж, пожалуйста, пойдемте.

Мы пришли в цветочную оранжерею. Боюсь, чтоб слова «цветочная оранжерея» не прозвучали здесь слишком громко. Вообще‑то это небольшое помещение, но зато — истинное зеленое царство! В разной величины горшках на полу и на стеллажах — множество цветов. Здесь же весь рабочий персонал «зелентреста». Женщины поливали, пересаживали и мыли цветы.

Помню, шел дождь. Я спешил перейти двор. Откинув капюшон плаща, огляделся вокруг. Дождь шлепал по мокрому асфальту, шумела вода в водосточных трубах. Нигде ни души — все укрылись от дождя, и я не сразу заметил три согнутые фигуры на крайнем цветнике, там, где жирно лоснился свежий чернозем. Подошел ближе и увидел, как женщины прокалывали землю палочками и сажали цветочную рассаду, стебельки которой беспомощно роняли головки.

Я бы не сказал, что в это время лица женщин светились радостными улыбками и в глазах у них горел трудовой задор… Ноги по щиколотки утопали в черной грязи, на руки налипала грязь. По лицам скатывались ручейки.

Работницы глянули на меня строго и чуть с завистью…

А сейчас я им позавидовал. Позавидовал свежести и прохладе, царившей в оранжерее. И еще позавидовал тому, что вот любая из них может повести меня по территории комбината и сказать:

— Я вырастила эти цветы, посадила вот этот кустарник и вот эти тополя, эти кипарисы, эти розы, этот самшит, эти шатры из виноградных лоз, все это разноцветье. Вот, любуйтесь!

Хотел бы я так же ощутить результаты своего труда.

…Раиса Васильевна долго выбирала цветок, наконец выбрала и подала его парню.

Лицо его посветлело.

Видимо, на какой‑то миг душа его по — особому распрямилась. Разгладились на лице морщины. Трогательная, по-детски наивная улыбка заворожила. Мне хотелось видеть его таким всегда. Я шел и думал: «Жизнь сложна! Душа и сердце наши всегда напряжены, и потому часто мы суро

вы. Но стоит прикоснуться, хотя бы взглядом, к родной природе, и человек светлеет. Она вдыхает в нас добрый дух и свежие силы»…

В. РОТОВ. «Советская Кубань».

10.09.1965 г.

СЕРДЦЕ ПОДСКАЖЕТ

1

В прошлом году, когда решали, куда выехать на жатву, я вдруг почувствовал: пришло время сказать слова благодарности жителям станицы Придорожной, особенно Маслиевым Ксении и Усте, приютившим нас после эвакуации из Новороссийска в 1941 году. И назвал Каневский район, колхоз имени Калинина. Был уверен, что среди лучших хлеборобов колхоза обязательно найду тех, кто когда‑то поделился с нами кровом и хлебом. Думал так — хорошие люди всегда хорошие.

В колхозе мне сразу назвали первое отделение, где заведующий Алексей Иванович Донцов. А в отделении назвали лучшее звено комбайнеров Анатолия Федоровича Головко.

Звено известно тем, что первым в колхозе подхватило почин работать по единому наряду. Четыре комбайновых экипажа объединились в одно звено и стали работать в один «котел». Все и радости, и горести — поровну. Трудно переоценить важность этого союза в напряженные дни страды, когда не то что час — погожая минута на счету. И вот они, комбайнеры: Анатолий Федорович Головко, Александр Петрович Рогачев, Лука Федорович Головко, Вячеслав Иванович Бондарь; помощники: Николай Николаевич Семеняка, Николай Федорович Антипов, Николай Филиппович Пелюх, Юрий Александрович Рогачев — сын Александра Петровича. В этом году окончил десять классов.

Огаршему в звене, Луке Федоровичу, — 54 года, младшему, Юре Рогачеву, — 18. Все из Придорожной. Здесь и старожилы, и приехавшие уже после войны. Когда мы разговорились, то я подумал: этот Вячеслав Иванович Бон

дарь — не тот ли Славик Бондарь, который всегда крутился возле нас, мальчишек постарше, в те далекие военные годы? Это был покладистый, очень компанейский мальчишка. Уважительный и отзывчивый.

…Мы жили одно время в домике, что стоял наискосок через дорогу от их дома. У него была добрая, подельчивая Мать, тетя Ульяна. С нами водились две его старшие сестры — Зойка и Райка, так мы называли тогда друг друта: Зойка, Райка, Витька, Толька. Не по причине пренебрежения, так было заведено у подростков. Парубки и девчата постарше называли друг друга Павло, Петро, Валентина…

Мы, подростки, играли на улице, шастали за околицей станицы, лазали по садам, а вечерами норовили прорваться в клуб, где крутили кино. Электричества тогда не было. Мы по очереди крутили ручную динамо — машину, напрягались из последних своих силенок, лишь бы пустили в кино. Крутили попеременно, попеременно глядели фильм в маленьком душном зале, переполненном народом, сидящим прямо на полу, на доливке.

Закадычным моим другом был Федька Чуян. Сын всей станицы, полубесиризорный мальчишка, которого по очереди и без очереди подкармливали, обстирывали, обшивали сердобольные станичные женщины. И моя мама отдала дань воспитанию Федьки. Однажды она пошила нам с ним одинаковые майки и штанишки, наподобие теперешних шорт, из тонкой мешковины. Мы стали почти братьями.

Мы с ним были чуть постарше других мальчишек и поэтому однажды попросились в бригаду на работу. Нам разрешили. Гордые, мы вместе со взрослыми вставали пораньше, до восхода солнца, собирались у правления колхоза «Красная звезда», садились на арбу, запряженную быками, и ехали в «степ», как тогда говорили.

Нас определили в бригаду № 3, что была за линией железной дороги, за профилем (автомобильной дорогой на Каневскую).

В поле мы выполняли разные работы по заданию бригадира: пололи с женщинами осот штрыкачками (заточенными лопатками, насаженными на конец палки). Идешь по ниве и подрубаешь сорняк под самый корешок.

Подвозили воду работающим в поле, работали на конных граблях, скирдовали солому и даже косили на лобогрейках. Нам начисляли настоящие трудодни, по ним выдавали настоящие продукты и зерно, нам было тогда по одиннадцать, двенадцать.

Скажу откровенно — мне, городскому мальчишке, нелегко было прижиться в среде сельских ребят. Их смешил наш городской говор, особенно слово «что». И я научился балакать. Мы, городские, были во многом неумехами по сравнению с сельскими мальчишками, и нас учили всему упорно и даже жестоко. Над нами смеялись за малейшую промашку: копнул лопатой не так (штык надо держать почти перпендикулярно, а не наклонно) — и тебе выговор с издевочкой; срубил тяпкой ботвинку на прополке картофеля — опять выговор — уметь надо! Впрочем, это не только у мальчишек, у взрослых тоже. Неумелость высмеивается самым решительным образом. И если ты еще не прислушиваешься к критике — тебя засмеют.

Поэтому мы упорно учились орудовать лопатой, тяпкой, косой, учились плести ременные кнуты, ездить на лошади, запрягатБ, распрягать, нуздать, путать, поить. Не дай бог, напоишь лошадь «горячую» с ходу. Надо дать животному остыть.

Того, что должен уметь делать сельский мальчишка, не перечесть. Поэтому адаптация в их среде далась нам нелегко. Это была суровая, но в чем‑то высокая школа. Человек, тем более мужчина, должен уметь делать все. Эта старинная народная заповедь здесь по инерции соблюдалась свято, даже мальчишками. И я до сих пор благодарен сельчанам за эту школу, которая делает человека сильным именно потому, что он умеет в жизни практически все. Конечно, многое из того, что умел, я забыл, потому что отошел от тех условий жизни (сразу же после освобождения Новороссийска мы уехали домой), и, может, не смогу с первого захода, например, сплести ременный кнут, но подумаю, вспомню и сделаю. Потому что эта народная школа учит не автоматическому умению делать то или другое, а и соображению. Нам показывали, как надо делать, а потом ставили в такие условия, так все подстраивалось, что ты должен сделать, если хоть немного уважаешь себя. И так всюду, во всем. Дома, на улице, в поле.

Не вспомню теперь, по какому стечению обстоятельств мы с Федькой Чуяном взялись пасти колхозное стадо. Это было большим доверием со стороны колхозного руководства, и мы с ним гордились таким доверием, работали старательно.

Нам вручили по верховой лошади — ему молоденького жеребчика, каурого, с белыми пятнами, мне пегую старую кобылу, которую, чтоб заставить пробежать рысцой,

надо было стегать хворостиной по ушам. Я понимал, что мне дали ее из соображений безопасности — я не умел еще ездить рысью или галопом; заведующий МТФ был, видно, осторожным и добрым человеком. Но мне надо было выучиться ездить рысью и галопом. И я выучился. И довольно быстро. Потому что «учителем» моим был Федька Чуян. Потому что его самого когда‑то учили так же терпе ливо и мудро.

Давно это было. Так давно, что и не верится.

…Теперь мы сели в кружок на краю поля № 11, что возле фермы № 1. Комбайнеры и я с ними. У них перекур, за штурвалами их сменили помощники. Можно отдохнуть, обменяться мыслями, спланировать работу на завтра. Погода стоит хорошая, все идет по плану, нормально.

Я еще не признался, что когда‑то жил в Придорожной. Потому что еще не уверен, тот ли это Славик Бондарь, который крутился тогда возле нас? Тот ли это Саша Рогачев, который жил напротив стариков Семеновских? Прошло ведь сорок лет! А расспрашивать не решаюсь, мне кажется, что сейчас неуместно пускаться в «лирику». Тем более, мы урвали буквально минутку, используя этот короткий перекур, чтоб поговорить о деле. Спрашиваю:

— А как, с чего все началось, что вы объединились в звено? — и смотрю на Александра Петровича Рогачева.

Он слегка смущен тем, что я обратился именно к нему. Поднял за козырек фуражку и натянул на лоб поглубже, чтоб спрятать смущение в глазах. Неторопливо, веско говорит:

— Мы тики получили новые комбайны, — Умолкает и долго смотрит на звеньевого. — Вин и дэнь не поробыв, и в его поломка…

Это, значит, у Головко.

— Поломка серьезная — передний мост. — Он возмущается задним числом: — У нового комбайна!.. Ну вот. Думаю, надо помочь. И став помогать.

Головко утвердительно кивает головой: «Так, так». Улыбается светло. Видно, ему приятно вспомнить, как товарищ пришел на помощь.

— А потом разговорылысь, мол, ото бы так умисте и робыть… — сказал Александр Петрович и умолк, мол, дальше все ясно. Я всматриваюсь в его лицо. Его черты отдаленно кого‑то напоминают мне. И эта вот манера не говорить лишнего.

Подключился Вячеслав Иванович Бондарь:

— Ото ж, как говорится в пословице, гуртом и батька хорошо быты. Так и в звени. Колы мы робылы порознь, тико ото и думаешь, шоб не поломаться. А тэпэричка байдуже. Один поломався — три осталось, роблять. А там и цей поспие.

Просто. Предельно просто: гуртом в беде лучше, способнее, чем в одиночку. Комбайн — махина огромная, некоторые его узлы не то что вдвоем, втроем и даже вчетвером не поднять. А когда их восемь, то им сам черт не брат.

Это одна сторона дела.

Другая — оказалось, что работа звеном снимает многие проблемы. Например, учет намолота. Сколько было конфликтов: кому‑то записали лишний бункер, кому‑то не записали законный. Теперь за звеном закреплены определенные машины. Она отвозят зерно только от этой группы комбайнов. Исчезла проблема контроля за качеством жатвы и обмолота. То, бывало, не найдешь крайнего — у кого это на стерне остались нескошенные огрехи или необмолоченные колоски? Теперь за звеном закрепляется поле или часть его, и если на их половине нашли необмолоченный колосок, — в ответе все звено.

II

Жатва-82 складывалась трудно. Впрочем, легкой жатвы, говорят, не бывает. У каждой свои трудности. Но в этом году, кроме беспрестанных дождей, еще выпал град, побил и положил посевы на 361 гектаре.

В отделении, возле весовой на току мы встретились с секретарем парткома колхоза, ответственным за жатву в этом отделении, Василием Николаевичем Томазовым. Худощавый, с усталым озабоченным лицом, он выслушал меня и сказал: «Хорошо. Я сейчас». Отдал какое‑то распоряжение весовщикам и вернулся.

— Если вы готовы, — сразу за дело.

Я был готов.

Через десять минут мы уже в поле, возле комбайнов лучшего звена Анатолия Федоровича Головко и звена № 2 Георгия Яковлевича Поддубного.

Комбайны работают, над полем, опушенным со всех сторон лесополосами, туг и там клубятся столбы пыли; снуют туда — сюда машины, отвозящие от комбайнов зерно,

тут же крутится заправщик и трактор «Беларусь», снабжающий комбайны тележками для сбора половы, и еще трактор с навесным трехлемешным плугом, делающий противопожарные борозды.

Для меня это пока общая картина жатвы: комбайны, машины, тележки, заправщики. Но я знал уже по опыту, что через несколько минут эта картина начнет наполняться живыми впечатлениями.

Василий Николаевич извинился — через полчаса планерка в правлении, надо быть там. «Вы пока тут присматривайтесь, я подскочу через часок, полтора…»

А чего присматриваться? Я двинулся по стерне к ближайшему комбайну. Он шел мне навстречу. Впереди него курчавый, с залысиной, запыленный человек вилами старательно поднимает крайние полегшие слегка колоски, чтоб они попали под косилку. Я еще не знаю, кто этот человек, но он уже мне чем‑то симпатичен. Наверно, аккуратностью в работе. Это первое впечатление, первый штрих из трудовой жизни знаменитого звена хлеборобов.

Он только кивнул мне, не отрываясь от дела. Я, понимая важность его занятости, не стал отвлекать, молча пошел рядом. И только когда он перестал работать вилами, потому что дальше пошла ровная «стеночка» стеблей, я сказал: «Мне Головко Анатолия Федоровича».

Он поднял глаза на кабину, где за штурвалом сидел человек, не видный снизу за жалюзи, закрепил вилы в держателе и поднялся по сходням на комбайн.

Вскоре на стерню ко мне спрыгнул сам Анатолий Федорович.

Мужчина лет сорока — сорока двух, с простым спокойным загорелым лицом, темными внимательными глазами. Неспешно подошел, мы познакомились и чуть приотстали от грохочущего, извергающего тучи пыли комбайна.

Ничего особенного в этом человеке я не заметил. Это мне тоже понравилось, и я подумал — наверно, по — настоящему значительные люди не приметны с виду.

Такими были мои первые впечатления.

Впрочем, я не совсем прав. До этого на меня произвела впечатление усадьба отделения. Красивое место, капитальные здания, большие тенистые деревья, цветник. Его поддерживают в хорошем состоянии учетчица Анна Петровна Кулинич в порядке физической разминки, когда устанет работать за столом, весовщик Анна Дмитриевна

Третьякова да и заведующая столовой, она же старший повар Валентина Андреевна Шнигаревская. В столовой, которой она заведует, кстати, просторной и неплохо оборудованной, питаются все — местные и прибывшие на помощь хлеборобам. При столовой огород — свежие овощи к столу.

Мы с Анатолием Федоровичем неотступно следовали за комбайном. Звеньевой то и дело поглядывал на свою машину, подбегал, что‑то там поправлял на ходу, подавал какие‑то знаки штурвальному, иногда нагибался, подбирал незахваченный колосок и кидал его на несжатую ниву.

Мой интерес к их почину пришелся ему по душе, и он старался как можно шире и глубже раскрыть его сугь. Приводил примеры, свидетельствующие о выгоде новой организации труда, рассказывал о ребятах.

Комбайн зарылся косилкой в землю. Остановился, сдал назад, штурвальный спрыгнул на землю, и вдвоем со звеньевым они стали выгребать из‑под шнека землю, освобождать от клубков соломы. Откуда‑то появились еще двое: один молодой, голый по пояс, с сильным мускулистым телом, другой пожилой, спокойный, с сединой на висках человек. Потом оказалось, что они из этого же звена

— Николай Пелюх и Лука Федорович Головко. Они сразу подключились помогать выгребать землю, освобождать косилку от комков соломы, и через считанные минуты машина снова заработала.

— Вот вам налицо преимущества звеньевой системы, — не преминул заметить Анатолий Федорович. — Так бы они шли каждый за своим комбайном, и байдуже. А тут прибежали. Потому что каждый взмах мотовила — это копейка в кармане. — Помолчал, подумал. — Но это мелочи: в землю зарылся. Просто земля сырая еще и стебель внизу влажный, приходится брать его пониже, иначе он мнется, а не срезается, и не всякий раз успеешь поднять косилку, когда заметишь бугорок. Вот она и зарывается. — Он мотнул головой, мол, нелегко это дается.

А со стороны смотреть — вроде плавно, как по маслу идет. Но потом я проехал с Анатолием Федоровичем в кабине от края до края загонки и видел, как эта «плавность» дается.

Часу в восьмом вечера привезли ужин. Анатолий Федорович пригласил меня поужинать с ними. Мы пошли к автобусу, остановившемуся в тени деревьев лесополосы. То, что я увидел, поразило меня так, что я забыл даже

сказать людям обычное «приятного аппетита». Кто стоя, кто сидя на корточках, а кто прямо на земле ели, держа в руках перед собой чашки с супом. Я такого еще не видел. Вернее, я видел и похуже, но в далекие времена и в другой обстановке. А в наше время и в самый ответственный момент уборки, когда работают по двадцать часов в сутки, в других колхозах, я знаю, как‑то ухитряются кормить людей за столами. Хоть на полчаса человек расслабится во время еды.

Ужин хороший: и вкусный, и обильный, и недорогой. Суп, на второе выбирай: печень, котлеты, сердце с гарниром. На десерт — крепкий чай. Порции хорошие, стоят копейки. Отлично! Вот только какие‑нибудь раскладные или раздвижные столы и стулья. Мелочь? Ложка дегтя в бочке меда. Поистине!

Поздно вечером мы прощались с парторгом Василием Николаевичем возле конторы отделения.

— Если захотите душ принять, здесь имеется, — заботливо сказал он. И я подумал — молодцом! У них даже душ имеется на отделении.

III

В этот день «обломался», как здесь говорят, комбайн Головко Анатолия. Возле него мы и задержались с Василием Николаевичем допоздна. Здесь во время ремонта я и рассказал ребятам, что жил когда‑то в Придорожной и знаю Владислава Бондаря.

Он выглянул из‑за большого колеса комбайна, присмотрелся ко мне, немного озадаченный и растерянный.

— Помню, жили беженцы у Стебликив. Помню, шо была девочка взрослая уже и два пацана…

Мы с ним стаАи вспоминать события, общих знакомых: Федьку Чуян «а, Толика Шарко, Ваську Донцова, что за МТФ у сепаратной жил. Кто уехал, кто погиб, кто умер уже. А многие работают в колхозе. Механизаторами, животноводами.

В наш разговор вклинивались и другие. Под этот необычный взволнованный разговор спорилась работа.

Поломка была серьезная, рассыпался подшипник в узле передачи скорости переднего моста. Ремонтировать можно только на месте, в поле, иначе можно разворотить весь мост.

Поддомкратили, сняли колеса, вытащили полуоси. Сначала работали вчетвером: два брата Головко — старший и младший, Николай Семеняка, сын того самого Семеняки, который ухаживал за моей сестрой, молчаливый расторопный мужчина, первый мой знакомый в день приезда. И Вячеслав Бондарь. Потом, в конце уже, подключился энергичный и сильный, как вулкан, Толбачик, Николай Пелюх. Помогали и шоферы, что работают на отвозке зерна. И я распиливал дубовую доску на подкладки под домкраты.

— 1..К нему тянутся люди, — сказал мне Василий Николаевич, увидев целую бригаду добровольных помощников возле Анатолия Федоровича Головко. — И шоферы просятся к нему на отвозку зерна. Даже Андрей Фелер, что отвозит полову, — кстати, отлично работает! — каждую минуту свободного времени крутится возле него. Притягательный человек…

Действительно, я это испытал на себе и могу подтвердить. Всю вторую половину дня до позднего вечера (с утра я писал) я пропадал в поле в этом звене. Жара, пылища и бесконечная ходьба по загонке туда — сюда — а уходить не хотелось. Хотелось увидеть и понять что‑то завораживающее в работе этих людей. Даже во время ремонта.

Немногословно, без препирательств, слаженно, дружно они снимали деталь за деталью, узел за узлом, пока не добрались до главного, где поломка. Сотни движений и большинство из них с усилием. Я не раз ловил себя на мысли — откуда у них столько энергии?

Приезжают и уезжают на мотоцикле руководители машинного двора — Николай Иванович Волик и Иван Алексеевич Раков. Механик Николай Иванович Кужильный. «Что надо?» — спрашивают. Привозят нужные детали.

Поломка эта случилась на поле, где косили задетый градом клин. Пшеницу побило, положило. Пробовали КИРом взять, не получилось — рушится колос, зерно остается на земле. Решили комбайнами. Надо убрать хлеб, пока погода. А стебель сырой, полегший, забивает агрегат, требуется предельное напряжение не только людей, но и машин. А машина старенькая — девятую страду на ней работает Анатолий Федорович, и она не выдержала.

До десяти часов вечера ремонтировали. Потом переоборудовали все комбайны звена под подборщики и на подборке валков еще на соседнем поле работали до трех

часов ночи. «Наигрались, — как выразился Анатолий Федорович, — до отказа».

— Хоть бы вагончик какой организовали, — заметил он тогда секретарю парткома. — Ото б закончили работу, упали, поспали трохи и снова в загонку. А то пока доберешься до дому, потом утром снова сюда…

— Да вот, — роняет задумчиво Василий Николаевич, — не развернулись, животноводы забрали все вагончики.

Анатолий Федорович молчит. Я думаю: «Неужели действительно нельзя организовать им отдых? Солидный такой колхоз, до четырех миллионов прибыли в год!..»

На майском Пленуме ЦК КПСС, принявшем Продовольственную программу, обращалось внимание руководителей на культурно — бытовое обеспечение сельскохозяйственных работ. Особенно в период уборки.

Придорожная в трех километрах от отделения. Но все равно, когда человек уставший, после 20–часовой работы ему каждая минута дорога. А надо заводить мотоцикл или мотороллер, а он тоже может забарахлить, — ехать домой, дома тревожить семью, потом утром раньше вставать, собираться, добираться…

Я внимательно ознакомился с «Анализом хозяйственно — финансовой деятельности колхоза за 1981 год». В этом анализе есть одна интересная статья. Она называется «Отчисления в оонд соцобеспечения и на культурно — бытовые мероприятия». По плану на 1981 год предусматривалось использовать на эти цели почти 29 процентов от суммы чистого дохода. Это порядка 760 тысяч рублей. Использовано 678. Недоиспользовано 82. Недоиспользование говорит о том, что будто бы с вопросом культурно — бытовых мероприятий все в порядке: даже деньги некуда девать. Однако это не так.

В недалеком прошлом колхоз имени Калинина был отстающим. С приходом нового председателя дело поправилось. Три последних года десятой пятилетки коллектив завоевывал переходящее Красное знамя Совета Министров и ВЦСПС. Но, судя по показателям первого года одиннадцатой пятилетки (1981), наблюдался некоторый спад. Например, план по выпуску продукции растениеводства в 1981 году не выполнен, урожайность по целому ряду культур снизилась, уменьшились среднесуточные привесы скота. Эго наводит на мысль: наверно, в какой‑то степени сказалась недостаточная забота о людях. Наверняка сказалась.

IV

Когда анализируешь положение дел в колхозе, то складывается сложное и несколько противоречивое впечатление. Колхоз похож, говоря образно, на хорошего спортсмена, сделавшего на дистанции самонадеянный красивый рывок, не рассчитав всех сил. Устремившись вперед, здесь забыли о значении тылов. А прогрессивные устремления, как бы высоки они ни были, без опоры на достигнутое остаются во многом благими намерениями.

Здесь единственный пока в стране комплекс индустриальной безотходной технологии уборки зерновых культур. Хорошо! Посмотреть на комплекс едут со всей страны. Он действительно впечатляет. Без преувеличения могу сказать, когда я увидел это сооружение, мне показалось, что я попал в будущее сельскохозяйственного производства.

На крытой широкой площадке — вороха измельченной массы. Масса подается в приемный барабан, где дополнительно измельчается, затем попадает на длинные транспортеры с решетчатым низом. Снизу через эти решетки подается восходящим потоком теплый воздух, который подсушивает массу. Транспортеры доставляют ее к комбайнам, которые установлены в конце. Там обмолачивается и рассортировывается — зерно в одну сторону, полова задувается в огромный крытый амбар — половосборник; солома — в скирду между двумя передвижными стенками высотой с четырехэтажный дом. Предельно прост и к тому же нагляден весь производственный цикл. Остается добавить только — задача полевого комбайна скосить, произвести первичное измельчение массы и задуть эту массу в специальные тележки, на которых ее и подвезут к перерабатывающему комплексу.

В основу идеи этого комплекса заложен давний народный способ обмолота хлеба на токах, где его доводили до кондиции. Мне лично видится в этом комплексе прообраз будущей индустриальной уборки хлеба. Но… Когда смотришь на это великолепное в условиях сельского хозяйства сооружение, думаешь о том, что ток в отделении до сих пор грунтовый, не заасфальтированный, что там еще много ручного труда, что зерноочиститель не успевает пропускать хлеб и око/ э него простаивают груженые машины. Наконец, вспомнишь о том, что механизаторы в поле обедают стоя или сидя в неудобной позе на земле, а душе — вая в антисанитарном состоянии, и невольно настраиваешься несколько скептически.

Любому ясно, что этот комплекс обошелся колхозу в копеечку. И чувствуется — увлеклись прогрессом. Может быть, даже излишне на фоне тех недоработок в культурно — бытовом отношении. Другими словами, технический прогресс здесь несколько затмил главную заповедь — заботу о людях. И результат налицо — первый год одиннадцатой пятилетки дал снижение показателей.

Стремление вырваться вперед во что бы то ни стало, прослыть прогрессивными людьми любой ценой просматривается здесь невооруженным глазом. Никто, конечно, не против прогресса, но это не прогресс, если он любой ценой. Настоящий прогресс предполагает непременное подтягивание тылов. Могут сказать — эксперимент это всегда риск, он всегда идет в ущерб традиции и за счет благосостояния во имя благосостояния. Да. Но без спешки, которая оборачивается в ущерб прогрессу же.

Взять хотя бы те же звенья. Что это такое? Это, по сути дела, новая форма организации труда в условиях страды. Может, слово «новая» не совсем подходит, потому что само звено Головко уже работает по единому наряду пятый год. И потом, нечто похожее давно уже практикуется у рисоводов. Правда, там посложнее и в других условиях. Но явление это не повсеместное пока, и трудно пробивающее себе дорогу. Например, только в этом году было создано в отделении второе звено. И то, здесь считают, поторопились. Сказалось все то же нетерпение вырваться вперед. Во главе звена неутомимый, знающий свое дело механизатор Георгий Яковлевич Подлубный. Он тратит уйму сил и энергии, чтоб наладить работу в звене, но… Работа пока не клеится. И не потому, что другие в звене не стараются. Они тоже стараются. Но нет между ними лада. То есть непродуманно, наспех подобраны люди. Не все они подходят друг другу по характеру. А это противоречит самому главному принципу звеньевой системы — добровольному подбору на основе психологической совместимости.

И как результат — одиночные экипажи комбайновых агрегатов, таких, как экипажи Вышегородского, Сокола, обгоняют второе звено по выработке на одного человека. А ведь звеньевая система для того и родилась, чтоб доказать преимущества работы звеном.

Здесь, на поле, вместе с отцами трудятся их сыновья и дочери.

Помощником у Александра Петровича Рогачева, например, работает его сын Юрий. Высокий, тонкий, как былиночка, он вместе со взрослыми несет эту трудную вахту.

У Георгия Яковлевича Поддубного помощником его дочь Ирина, закончившая девять классов. Она подменяет отца за штурвалом, когда тот устанет или надо помочь товарищу. Я видел, как она старательно ведет комбайн, как внимательно следит за работой машины.

Эти ребята уже познали суровый и красивый характер хлеборобского труда. Надо, чтобы они чувствовали и уважение к этому труду. Ведь они идут на смену отцам. Сменят они отцов за штурвалами или нет, зависит от того, какое впечатление у них останется об этих вот пробных трудовых днях. От того, как относятся на работе к их отцам. А ведь там, в звене, — на поле, в загонке, у автобуса, за обедом говорят обо всем. Они видят и слышат все. И все понимают.

Они понимают не только то, что происходит здесь, на поле. Они понимают и то, что их родная станица Придорожная уже не та станица, какой она была до войны, в войну и в послевоенные годы. Теперь на месте маленького клуба с земляным полом стоит прекрасный Дом культуры. В станице своя школа — десятилетка. Детсад, магазин, аптека, почта, красивый парк, наконец. Маленькая, уютная, зеленая, наполненная солнцем и пением птиц, благоустраивается их родная станица Придорожная. Сколько она видела на своем веку, сколько всего пережила! Она пережила фашистское нашествие и не склонила головы. Она перенесла послевоенные трудности и не опустила рук. Здесь живут мужественные, добрые, сильные, трудолюбивые люди, многие из них составляют славу и гордость колхоза и района.

Через всю станицу проходит широкая главная улица Красная. По обе стороны асфальтированной дороги — высокие тополя в два ряда. Их‑то и облюбовали соловьи и певчие дрозды. За тополями видны добротные дома. Радует глаз и сердце их красота и новизна.

Но вот следующая улица Мостовская вся в рытвинах и лужах, комариных гнездилищах. На этой улице, особенно в восточном ее конце, все больше старенькие дома, видавшие годы лихолетья и пережившие немало. В них живут старенькие люди, которые вынесли на своих плечах тяготы военных и послевоенных лет, внесли свою лепту в победу над фашизмом. О них тоже надо заботиться. Надо чтоб и на этой улице селились и пели соловьи.

V

Здесь и время, и жизнь как бы спрессованы под гигантским давлением битвы за хлеб.

Только в последний день пребывания я смог выбраться в Придорожную. Обошел всю ее пешком, а по улице Мостовской, где мальчишкой бегал босиком, прошел несколько раз. Побывал и в том подворье, на котором мы нашли приют и кров в далеком 1941–43–м. Там, в заново теперь отстроенном доме, живет все та же тетя Ксеня с семьей дочери. Она уже старенькая, но такая же добрая. У нее полный двор всякой живности. И особенно много бездомных котят и щенят. Как они к ней попадают — никто не знает, но попадают именно сюда. Будто чуют, что здесь найдется для них приют. Они бросаклся навстречу мне веселой, разношерстной, разноплеменной, может быть, не очень сытой, но обогретой человеческим вниманием оравой, прыгают от радости и трутся доверительно о ноги, приветствуют.

Тетя Устя живет на этой же улице Мостовской, через несколько домов от родительского. Возится по хозяйству. Я окликнул ее, она подошла, всматриваясь мне в лицо из-под ладони. Не узнала. Когда я напомнил, всплеснула руками. «Витя! Заходи!..»

Мы поговорили, повспоминали. Она рассказала о своей жизни, я о своей. Перебрали всех знакомых и родственников.

— Ты приходи вечером, сходим до Ксении…

— А я только что видел ее. На краю станицы телят пасет. Тоже не узнала. Да и я ее не сразу узнал. Постарела…

Тетя Устя тоже постарела, хотя ей, по моим подсчетам, еще и шестидесяти нет. Они ведь дружили с моей сестрой Валентиной. С парубками водились. Я смотрю на нее, и у меня сердце сжимается — сколько прожито, сколько пережито! Она была механизатором. Очень много сил и здоровья отдано колхозу в свое время. Особенно в военные годы, да и после войны, в период восстановления. «Да, бывало, мокрые от керосина…» — вздыхает она. Я смотрю на нее и думаю, как же не правы бывают те, кто теперь за делами не всегда внимательны к таким вот, как она, не жалевшим себя в тяжелые годы испытаний.

Конечно, за всем не уследишь, всего не охватишь, за каждым не доглядишь, человеческие возможности в этом

смысле огромны, но, к сожалению, не всеобъемлющи. В любом, даже образцовом хозяйстве, имеются недостатки, особенно когда речь идет о внимании к людям. Не без того. Но, главное, чтоб их, эти недостатки, замечали, помнили о них и исправляли. Я уверен, здесь знают об этих недостатках и думают над тем, как от них избавиться. Есть в народе такое выражение: «Сердце подскажет».

Сердце подскажет, напомнит человеку о долге перед людьми. У здешних хлеборобов верные, сильные, добрые, мудрые сердца. И, как бы там ни было, они живут по-доброму.

Июнь 1982 года.

РЕШАЮЩИЙ ФАКТОР

(Человеческий фактор: «+», «—», «?»)

Речь пойдет в основном о колхозе Чапаева Динского района. О его людях. А точнее о человеческом факторе, о котором теперь говорят, и справедливо говорят, как о решающем факторе в социально — экономическом развитии страны.

Почему именно о колхозе Чапаева?

Во — первых, потому что в минувшем 1985 году коллектив этого колхоза добился успехов в животноводстве и занесен на краевую Доску почета. И это, заметим, в условиях капитального ремонта продуктивного стада. Во-вторых, потому что этот колхоз, единственное в районе хозяйство, которое обходится «своими деньгами», как сказал председатель колхоза Николай Николаевич Филиппов. То есть, уже много лет не берет у государства дотации. Ежегодная прибыль его составляет 3–4 миллиона рублей. «На эти деньги, — говорит Николай Николаевич, — жить можно». И, наконец, третья причина, по которой я пишу именно о колхозе Чапаева, — я давно знаю этот коллектив и даже написал о нем книгу, изданную в 1980 году в Москве Политиздатом, и могу о нем судить, так сказать, в развитии. Уже тогда я обратил внимание, что успех здесь определяет прежде всего сознательное отношение людей к труду; их понимание важности дела, их

активность, наконец, личные человеческие качества, которые умело выявляли и использовали руководители колхоза. В этой связи я не могу не сказать о бывшем председателе колхоза Павле Трифоновиче Василенко, проработавшем на этом посту более 20 лет и сумевшем сплотить дружный, упорный в работе коллектив. Не могу не сказать о большой организаторской и воспитательной работе, которую проводит партийная организация колхоза во главе с ее секретарем Геннадием Михайловичем Павленко. Здесь всегда придавалось и придается большое значение работе с людьми.

С тех пор как вышла книга «Любимое поле», прошло пять лет. И вот я снова в колхозе имени Чапаева. Вместе с новым председателем Николаем Николаевичем Филипповым и секретарем партийной организации Геннадием Михайловичем Павленко листаем книгу, меня интересует, естественно, кто из ее героев работает, кто нет. И оказывается, все почти на своих местах. Не могу удержаться, чтоб не назвать хотя бы часть из них. Это телятница Алла Максимовна Бычкова (Пертман), заведующий МТФ-6 Александр Владимирович Пертман, скотник Василий Куприянович Овечкин, главный экономист Александр Серафимович Багроухов, зав. МТФ-5 Иван Иванович Мороз, его брат, звеньевой полеводческой бригады № 1 Василий Иванович Мороз, звеньевая СТФ-2 Анна Ивановна Ботяновская, зоотехник этой же СТФ Екатерина Дмитриевна Башмак, заведующий свинофермой Николай Сергеевич Старенченко… Словом, те же люди. Как будто и не прошло пяти лет. Они работают здесь уже по 15–20 лет. Такая преданность делу, стабильность коллективов, я нахожу, является одной из положительных сторон человеческого фактора, который обязательно проявляется там, где руководство, партийная организация вплотную и грамотно занимаются организацией труда, воспитанием людей; пробуждением в них сознательного, патриотического отношения к труду. Именно такие люди составляют здесь цементирующую основу коллектива, его фундамент, опору и надежду. Здесь уместно будет вспомнить тех, кто закладывал эту основу и теперь не у дел по состоянию здоровья или ушел из жизни. Это бывший главный зоотехник, ныне покойный, заслуженный зоотехник РСФСР Яков Григорьевич Кодаш. А бывший оператор — кормоприготовитель МТФ-6 Павел Васильевич Глухов, теперь на пенсии, как и бывший заместитель председателя Андрей Павлович Ма — рухно, бывший секретарь партийной организации Иван Иосифович Кобелев, бывшие свинарки СТФ-2 Александра Семеновна Яценко, Софья Васильевна Белошапко и другие.

Этим людям, и им подобным, колхоз обязан тем, что хозяйство считается в районе одним из крепких, стабильных. И тем, что оно ежегодно имеет прибыли, которые позволяют колхозу обходиться без дотаций государства.

Говоря о стабильности коллектива, я вовсе не хотел сказать о его статичности, неподвижности. Отнюдь. Наоборот, здесь постоянно занимаются подбором, воспитанием кадров. На смену выбывающим идут новые люди. И, как правило, не со стороны, а свои. Новый главный зоотехник — Валентина Яковлевна Пищулина — это потомственный, можно сказать, специалист — дочь бывшего главного зоотехника. Новый бригадир полеводческой бригады № 1 Николай Васильевич Кириченко — бывший агроном полеводческой бригады № 3, где управляющим Федор Егорович Потехин. Кириченко сменил на посту бригадира Рубена Серафимовича Багроухова, который теперь главный агроном.

Не обошлось и без потерь. Кое‑кто отстранен от занимаемой должности за недостойное поведение, за упущения в работе. Кое‑кто понижен. Но никто из них не уволился, не ушел из коллектива. А это, надо полагать, означает, что коллектив справедливо предъявил к ним претензии.

Заботясь о достойной смене кадров, на ферме № 2 организовано комсомольско — молодежное звено доярок. Им созданы все условия для овладения мастерством, воспитания воли и характера, преданности делу. Это надежда колхоза.

Я вижу, что не только в воспитании кадров преуспели чапаевцы, но и в строительстве. Заново, например, отстроилась МТФ-6. Вместо стареньких турлучных корпусов выстроены новые из кирпича и бетона. Теперь вместо 400 голов крупного рогатого скота здесь содержится 900. Вместо 1000 тонн молока ферма дает 1500 тонн в год. Это при условии, напомню, капитального ремонта стада. И при условии замены породы скота: взамен красностепной здесь решили вывести так называемую айрширскую. Это красно — пестрая порода; неприхотливые, высокоудойные животные. Первое поколение красных с белыми пятнами телят уже барахтается в загородках родильного отделения, в

«детском» приемнике, где новорожденные обсыхают и согреваются под направленными лампами красного света.

На ферме улучшилось качество продукции и качество труда. В 1985 году получено в среднем приплода по 100 голов на каждые 100 стельных коров. Если раньше на ферме работало 52 человека на 400 голов скота, то теперь 41 на 900. Доярок было 27 человек, сейчас управляются 11 с подменными. Работа организована так, что каждый работник фермы имеет 10 выходных в месяц. Руководит фермой все тот же Александр Владимирович Пертман. Человек необычайно одаренный, преданный делу, умеющий работать с людьми.

Когда я писал книгу о колхозе, я жил на этой ферме, стараясь понять душу коллектива. Ферма была старенькая, утопала в грязи (место попалось гиблое — низина, подпочвенные воды), но работала четко, высокорентабельно. Я тогда удивлялся, почему Павел Трифонович (прежний председатель) порекомендовал мне именно эту ферму? Потом понял: он хотел показать мне, на что способен коллектив сплоченных людей. Ферму, где, несмотря на неважные, мягко говоря, условия, люди работали отлично. Где работал положительный человеческий фактор, о котором теперь заговорили во весь голос. И сейчас — сейчас тем более! — я вижу, в основном все держится именно на человеческом факторе. То есть, люди работают от души.

Та же Алла Максимовна Бычкова (Пертман). В условиях старой фермы она обслуживала 100 телят. Теперь 160.

Я спросил:

— Трудно?

— Трудней, чем сто, — ничуть не лукавя, ответила она, — но у меня большой опыт. И потом — новый корпус, новые возможности. Правда, убирать навоз стало трудней. В старом корпусе был транспортер для удаления навоза, а здесь почему‑то не предусмотрели.

В самом деле: сквозь решетки в сточную траншею, которая работает самосплавом (то есть, смыв идет напором воды), вместе с навозом смывается и соломенная подстилка. Она‑то и образует пробки, комья, которые засоряют траншею, закупоривают ее и затворяют сток. Приходится то и дело чистить траншею вручную. А для того чтобы почистить ее в месте, где она засорилась, надо найти это место и добраться туда. Долбить асфальт и бетон.

— Чем думали проектировщики? — возмущается Александр Владимирович, показывая мне место вскрытия сточ

ной траншеи. — Тоже ведь сработал человеческий фактор. Только со знаком «-». И телятник надо было ставить из кирпича. В бетонном животные мерзнут. Это те же дети!.. Возмущался, — предупреждает он мой вопрос. — Пожимают люди плечами. Мол, типовой проект. «И вообще, мы думали…» Они думали, что телята находятся возле матери. Такое вот представление у них.

Уборка животноводческих помещений, содержание их в чистоте, пожалуй, самое важное и самое трудоемкое дело на ферме. После кормления и доения, разумеется. Но кормление и доение механизированы в значительной степени. А на уборке пока преобладает ручной труд. Удивительное дело! Проектировщики и строители словно забывают о том, что в помещениях, которые они строят под ферму, будут содержаться животные. Что они, как и всякие живые существа, выделяют большое количество отходов жизнедеятельности. Что удаление этих отходов требует от людей, ухаживающих за животными, огромных усилий. Что это сопряжено с массой хлопот, скажем прямо, далеко не эстетического характера. Что вкусное, ароматное молоко, которое так необходимо нашим детям, престарелым родителям, да и нам самим, производится именно здесь, где каждый день кучами выгребают навоз, откачивают фекалии. И этим занимаются живые люди, орудиями труда которых чаще всёго бывают лопата да вилы. Где же сознание инженеров, изобретателей, строителей? Где он, положительный человеческий фактор?

Спору нет — приятно видеть наяву вместо старых турлучных помещений новые корпуса из кирпича и бетона с утепленными крышами. Четко работающие автопоилки, «елочки» на доении, «детские» приемники — помещения, где обсушиваются и обогреваются под красными лампами новорожденные телята, подземная канализация, водопровод и т. д. и т. п. Но обидно, когда тут и там видишь следы непродуманных, а порой и равнодушных решений в проектах. Вернее, отсутствие решений. Когда «торчат уши» — недоделки проектировщиков и строителей, а точнее их нежелание предусмотреть некоторые «мелочи» для удобства работы животноводов. Эти «мелочи» доставляют им крупные неприятности. Их приходится устранять по ходу дела. Подчас вручную, кустарным и полукустарным способом. Взять хотя бы те же кормушки в телятнике. Неужели нельзя было сразу сделать их так, как

того требует технология содержания телят? Неужели нельзя было придумать механическую раздачу кормов телятам?

Теперь для облегчения труда Аллы Максимовны местные умельцы сварили из железа обыкновенную тележку, на которой она развозит быстренько корма для своих 160 питомцев.

При мне «грузили» телочек на бортовую машину. Телочки эти уже достигли определенного возраста и теперь их направляют на доращивание для пополнения молочного стада. Таким способом «грузили», наверно, и при царе Горохе. Примитивный помост, примитивный загон и, естественно, обыкновенный прием: несколько мужчин разом с криками, гиканьем хворостинами погнали телочек на помост, с него в кузов машины. Перепуганные, они шарахнулись кучей, сбивая и подминая друг дружгу под себя. Понимаю: простое дело, просто делается. Но неужели нельзя было построить и оборудовать по всем правилам технологии специальную площадку? Как на СТФ-2. Ведь выращивание и транспортировка телочек на ферме не разовое дело, а составная часть постоянного технологического, если можно так выразиться, процесса животноводческого производства. Эти и много других «мелочей», которые портят кровь и нервы людям иначе не назовешь как ложкой дегтя в бочке меда…

Мне кажется, культура труда — одна из основных составляющих положительного человеческого фактора в ускорении социально — экономического прогресса. Мне кажется, культура труда таит в себе огромные неиспользованные резервы В этом смысле чапаевцы начали сдавать позиции. Когда‑то я восхищался чистотой * порядком на полевых станах. Туда действительно приятно было приехать, побыть там. Приятно было ехать людям на работу. Там уютно, красиво, удобно. Было. Теперь этого не скажешь. В чем дело? Что случилось? Почему полевые станы утратили свое лицо? И дела у полеводов последнее время не блещут. Нет ли тут взаимосвязи?

А сейчас мы с Александром Владимировичем Пертманом стараемся вместе понять, в чем конкретно проявляется человеческий фактор у них на ферме и почему?

— Я все‑таки не пойму, Александр Владимирович, как вам удается управляться с таким количеством животных меньшим числом людей? Раньше на 400 голов вас было 52 человека, теперь на 900 голов — 41!

— Возможности человека большие, чем мы думаем, — говорит он поразмыслив. — Опять же — хозрасчет. — Он показывает мне расчетные лимитные книжки, которые недавно завели в колхозе Чапаева. — Теперь на каждый вид расходов нам выдается строгий лимит денег. К примеру, вот на хозинвентарь. — Он открывает книжку и в ней я вижу цифру — денежный лимит на текущий квартал, — Теперь мы думаем — купить ведро или лопату, а может, обойдемся пока тем, что есть? Решаем: можно обойтись. И так во всем. И в использовании рабочих рук тоже. Подсчитали, прикинули. Оказывается, можно управиться меньшим числом людей, сэкономить зарплату. Мало того, потихоньку привыкаем делать то, что раньше нам делали другие. И ремонт помещений, и ремонт оборудования. А теперь вот сами будем заготавливать корма. У людей появился интерес, поскольку часть сэкономленных средств идет нам на доплату. Люди стараются. Потому что заинтересованность, сознательное отношение к работе…

Слона «сознание», «сознательный подход», «сознательное отношение» — стали здесь главными словами. И не просто: ловеми. Зс ними стоят вполне конкрепные дела: экономное расходсвание средств, кормов, товарищеская взаимовыручка — все это стало как бы чертой характера у людей на IVТФ-6. Вернее она, эта черта, и былс. у них, но теперь, в условиях новых требований, она проявляется с особой силой. Это заметно и это отрадно отметить.

Минувшей осенью тяжело сложились дела с подготовкой корпуса № 3 к зимовке скота: не успевали с ремонтом помещения. И тогда Леонид Моисеевич Морозов, оператор по кормоприготовлению, партгрупорг фермы организовал бригаду добровольцев из 6 человек И они в неурочное время за 20 дней сделали необходимый ремонт корпуса. Жиьотныс были вовремя поставлены на зимовку. Заметим, при обычных условиях на этот ремонт ушло бы месяца два.

— Любитель плотничать, — говорит о Морозове заведующий. — Не расстается с фуганком. Когда ни загляни к нему — все что‑то строгает, мастерит. Смотришь, там подновил, там подправил. Не считается со временем. Надежный работник. И как человек душевный, отзывчивый. Если у товарища прорыв — выручит, поможет. Уважают его у нас… То же могу сказать и об Анатолии Павловиче Шашнине. Пенсионер уже, но работает на ферме. Безотказный и мастер на все руки. Я с тревогой думаю о том, что

он может уйти на отдых. Воспитал семерых детей. Пятеро из них — сыновья. Очень любит переделывать, перестраивать. А в наших условиях переделки, перестройки сплошь да рядом.

Да все у нас как на подбор. Женщины тоже. Лидия Ивановна Щелчкова, Тамара Андреевна Четверик. Доярки. Живут семьями здесь, в поселочке на ферме. В любой момент откликнутся, придут на помощь. И в семьях у них порядок, и на работе нормально, и активистки. Тамара Андреевна депутат райсовета. У нас без суеты, но каждый четко знает свое место. Люди работают уже но два десятка лет и больше. Знаете как привыкли уже, притерлись. — Александр Владимирович усмехается. — Вы еще в книге подметили — у нас без палочки — погонялочки: я могу неделю не появляться на ферме, а дело будет идти своим чередом. Потому что каждый знает свое дело и может делать его, как говорится, с закрытыми глазами. У людей развито чувство ответственности. А ответственность от сознания долга перед государством…

Александр Владимирович помолчал.

— Правда, и зарабатывать стали хорошо. Премии получаем. За жирность молока стали выплачивать ежемесячно. Так называемые хозрасчетные по итогам года. Совсем другой подход у людей. Каждый стремится сделать что‑то полезное. Потому что это как взнос в копилочку. А потом из этой копилочки мы же и получаем. Каждый знает наше задание по количеству и качеству, знает какими средствами мы должны это сделать. Сделаем больше, лучше, дешевле — получим больше.

— Эго же бригадный хозрасчет называется!

— Не в названии дело. А в том как люди относятся к работе. Как работают.

Вдруг подвижное лицо его как бы остановилось, что‑то другое пришло на ум.

— Конечно, мы понимаем, что хьастаться нам особенно нечем. 41 человек на 900 голов — это многовато. В американских хозяйствах с таким количеством скота управляются несколько человек. Нам еще топать да топать до таких результатов. Неиспользованных резервов тьма. Есть над чем работать, есть над чем подумать. Вот и работаем. Думаем. Ищем.

Точно так говорят на СТФ-2: работаем, думаем, ищем.

Свинотоварная ферма-2 — одна из лучших ферм не только в колхозе, но и в районе. 6 корпусов, в каждом по з*

1250 голов свиней и поросят. И здесь новостей для меня немало. Главная из них — коллектив перешел на подряд.

Ну‑ка, ну‑ка! Интересно.

Помню, одно время на этой ферме не ладились дела. Трудно было с кормами, не укладывались в нормы, не давали нужных привесов. Трудно было и работать на ферме, хотя ферму только что построили. Люди почему‑то неохотно шли сюда. Когда присмотрелись внимательно, оказалось… (Опять придется вспомнить недобрым словом проектировщиков). Оказалось, неудачно спроектировали сточную траншею: по центру корпуса, под кормушками. Мало того, что животным неудобно: они ранили копытца о сточные решетки, когда толпились у кормушек; сквозь решетки проваливалась в сток часть корма (по скромным подсчетам специалистов до 20 %), навоз приходилось вручную лопатой передвигать из одного конца клетки в другой. Кому могло прийти в голову такое решение? Свинья, хоть она и свинья, она никогда не пачкает там, где ест. Эта сточная траншея создала невероятно трудные условия работы. Поэтому люди обходили ферму стороной. Перед руководством колхоза встал вопрос — что делать? И тогда по настоянию главного зоотехника Якова Григорьевича Кодаша, тогда здравствовавшего еще, и заведующего СТФ Николая Сергеевича Старенченко начали перестраивать ферму: переносить сточную траншею с центра корпуса к стенам. Трудно и долго шла перестройка. Много нервов и средств ушло. Но люди верили в успех. И успех пришел. Результат перестройки ошеломил даже самих специалистов: свиньи стали чище, кормов стало хватать. Люди охотно пошли работать на ферму. Даже доярки переходили в свинарки.

Теперь ферма перешла даже на коллективный подряд.

Прежде всего хочу сказать, что вся суть подряда, весь его смысл, как здесь понимают, соткан из активизации человеческого фактора. Если охарактеризовать его в общих чертах, то это^1 высокая сознательность людей, материальная заинтересованность, культура труда и быта. Если рассматривать по элементам, составляющим активизацию, то предполагается, что каждый шаг, каждый помысел любого работника от свинарки до заведующего должны быть подчинены интересам дела. Повышению эффективности производства. Иными словами, каждый работник сознательно берет на себя максимальную нагрузку и ответственность, за это он максимально вознаграждается. При этом

просматривается, так сказать, глобальный характер проявления человеческого фактора. То есть, сознательное, заинтересованное отношение к делу всех и каждого от рабочего до руководителя данного коллектива. Должны быть задействованы все колесики и винтики, как в часовом механизме. Иначе этот решающий фактор не сработает. Я об этом говорю с полной ответственностью, потому что видел уже на живом примере, как подряд отдельного звена внутри бригады, вспыхнув, словно факел, в первый год, на третий почти угас. Об этом ниже. А сейчас о глобальном значении коллективного подряда.

Итак, подряд на СТФ-2 — это всесторонняя активизация человеческого фактора на всех уровнях. В чем конкретно это выражается?

Работа во второй половине прошлого года по коллективному подряду показала, что есть возможность управляться меньшим числом свинарок: вместо 11 могут управиться 8. При этом оказывается, что можно иметь выходной день в воскресенье. Чудеса да и только! Выходной день на ферме! Но никаких чудес. Просто животные могут иметь разгрузочный день в неделе. А чтоб они не потеряли в весе — в субботу и в понедельник они получат полуторную норму кормов. Опыт такой работы в крае есть. Все просто.

Далее, как только люди поняли, что часть сэкономленных средств пойдет на увеличение выплат, на ферме стали отказываться от услуг слесарей, ремонтников, плотников, штукатуров. Сами стали выполнять эти работы. Свинарки даже освоили профессию котельщика. Правда, в этом есть и некоторый другой оттенок. Об этом скажу. А пока не забыл, хочу сказать, как бы между нами, по секрету, — все эти работы, которые раньше выполнялись приглашенными рабочими и которые теперь выпол няются самими работниками фермы, отнюдь не обременили их. Просто перекуривать стали реже в тенечке. Я думаю, на меня не обидятся товарищи за выдачу этой маленькой тайны. Все отлично понимают, что так жить дальше нельзя, что с этим надо кончать. Понимать понимают, а любители лишний разок перекурить пока еще не перевели: ь. Как же быть в таком случае с оплатой труда?

Вот туг мы и подошли к самому щепетильному вопросу. Все мы отлично понимаем, что способности у людей разные. Ум, смекалка, реакция, физические данные, психология — все это дано человеку от природы, и здесь, как

говорится, ни убавишь, ни прибавишь. Отсюда и возможности у людей не одинаковые. Одну и ту же работу в равных условиях один человек может выполнить быстро и качественно, доугой похуже, а третий вообще кое‑как И не поте у что е хо >т — не может. Не способен Бывает, правда, л так — может, но не хочет, ленится. Словом, проявлений человеческих способностей и возможностей в труде бессчетное количество вариантов. Как же быть?

— Наука подсказала нам как быть, — говорит Екатерина Дмитриевна Башмак, зоотехник, партгрупорг СТФ-2. — Был тут товарищ, изучил наши показатели за несколько лет, проанализировал, посмотрел нашу работу на практике и дал рекомендации. Вывел коэффициент трудового участия. КТУ. А кому какой, мы каждый месяц устанавливаем на собрании.

— Ну и как? Бывают несогласные, спорят?

— Бывают. Но мы легко успокаиваем их. Все случаи нерадивого отношения к делу или недостойного поведения записываются в памятку. — Екатерина Дмитриевна улыбается. — Ро такг х, которые спорят, у нас печти не'т\ У нас зря ле нак икут. А это каждый хорог о знает

Действительно, послушать, посмотреть — получается все просто: шесть корпусов, 7500 голов свиней и поросят, кормоприготовительный узел, душевая, другие службы; 28 человек персонала, включая сюда заведующего фермой, учетчика и стряпуху, плановая норма привеса 370 граммов в сутки на голову, лимит затрат и… вперед.

Да, просто. И в то же время непросто. Непросто было сделать так, чтоб ферма походила на зеленый оазис в степи: асфальтированные дорожки, площадки, зеленая ограда, ровные рядочки кленов, небольшой сад, виноградник, цветники, розарии. На всей территории идеальная чистота.

— Чистота — это первая заповедь, — говорит заведующий фермой Николай Сергеевич Старенченко, — Работа наша грязная, но душа должна быть чистая.

И эта чистота, которую здесь лелеют, дается, ох, не просто! И поддерживается она исключительно усилиями коллектива. И настолько ревниво оберегается, что на территории фермы почти не слышно специфического запаха. Что это? Причуда? Оригинальничанье? Нет. Требования культуры труда, гигиены труда. Плюс обыкновенное чувство собственного достоинства. Люди уважают себя, люди уважают свою работ/. Они знают цену культуры труда. И

это, мне кажется, составляет основу в успехах ко/лектива СТФ-2.

Немного цифр. Ферма дает 1000 тонн мяса в год. При норме потребления в нашей стране, положим, 60 кг на душу, ферма обеспечивает мясом 16667 человек ежегодно. А каждая из 8 свинарок 2083 человека.

Одна из этих восьми Антонина Ивановна Ботяновская. Небольшого роста, симпатичная женщина. Работает хорошо. Общественница. Является депутатом краевого Совета. Глядя на нее, маленькую, трудно даже представить, что на ее попечении каждый день 1250 голов животных, которых надо вовремя накормить три раза в день, напоить, убрать за ними, досмотреть. Это непросто.

Ее почти не видно в корпусе. Мелькнет красный платочек и снова не видно. Впечатление такое, что в корпусе нет и не бывает людей. Однако свиньи и поросята ухоженные, чистые, в клетках у них убрано, в проходах корпуса подметено, а у чушек неплохое настроение. Чувствуется, что здесь до всего дошли маленькие, ловкие руки Антонины Ивановны. Она их стыдливо прячет, когда мы разговариваем. Ее понять можно, они у нее далеко не холеные. Потому что они делают каждый день самую что ни на есть черную работу. И не один год уже — десятки лет! Конечно, они не смотрятся. Но зато они заставляют задуматься. О многом. О нелегкой ее работе, требующей каждодневной полной отдачи и самопожертвования; каждодневного мужества и подвига. И о том, откуда она черпает силы для такой вот работы. И о том, почему бы нашим руководителям, инженерам, изобретателям, ученым, блистающим на высоких трибунах, почему бы им не позаботиться, не подумать о том, до каких же пор наши женщины будут выполнять вручную такую работу? Кстати, как разгружали они лопатами кормовую смесь, завозимую в корпус, так и разгружают. Автоматический раздатчик как не работал, так и не работает. Может теперь, при коллективном подряде заработает? Может теперь рационализаторы поднатужатся и придумают что‑нибудь для облегчения труда женщин?

— Не, работать можно, — как бы оспаривая кого‑то, говорит Антонина Ивановна и озабоченно смотрит в конец корпуса, где дико взвизгнула свинья. — Балуются. Весна. — И успокаивается тут же. — Конечно, можно бы и получше работать. Но… Заедает текучка, одолевает самоуспокоенность и нехватка кормов. Сейчас мы даем 1000 тонн мяса. А дай нам корма — можно давать и все 1500.

Я смотрю на нее и думаю — в душе у этой женщины силы необъятные. И, наверное, зря минуту назад я как‑то жалостливо думал о ней. Человек делает привычное дело, живет в привычной обстановке. Хотя ей непросто. Ох! как непросто каждый день, всю жизнь выполнять такую работ/.

Непросто бывает, когда болеют животные, не просто летом, когда жарко, непросто зимой, когда холодно, не просто, когда барахлит оборудование, непросто складываются взаимоотношения в коллективе…

— Да и обязанности депутата непросто выполнять, — говорит Антонина Ивановна и вздыхает озабоченно. — С газификацией станицы у нас до сих пор не решен вопрос… Да вы знаете эту историю…

Знаю. В 1983 году к станице подвели газ. Государство вложило в это дело 460 тысяч рублей. Не пожалело денег. В надежде улучшить бытовые условия сельских тружеников. И с расчетом, разумеется, что благодарные люди еще лучше станут работать. И что же? А ничего. Ровным счетом. Зарыли в землю 460 тысяч и ждут. Чего ждут? Неизвестно. В станице шутят на этот счет: наверное, ждут, когда из полумиллиона три вырастут. Смешно? Нет. Вложить огромные деньги и не получать отдачу вот уже третий год и неизвестно когда она будет, — такое могут’ делать только люди, которые не знают счета деньгам. Которые понятия не имеют, что такое хозяйский подход к де^у, не говоря уже об ответственности. Ведь до смешного дошло: согласно плану газификации, спущенному сверху, на этот год колхозу запланировано проложить труб 0,6 км, а надо 130. 130 делим на 0,6 — получаем 216 лет. Вот сколько потребуется времени, чтобы газифицировать станицу Васюринскую, если идти такими темпами. А за 216 лет, наверно, будут газифицированы даже спутники — города на околоземной орбите. При этом заметим, все станицы вокруг Васюринской полностью газифицированы.

— И говорили, и писали, и ездила сама в соответствующие инстанции, — говорит Антонина Ивановна, — бесполезно. Ума не приложу, что делать? А люди требуют. — Она улыбается тихо. — И чем лучше живем, тем лучше хочется. Без топки мы не сидим, конечно. И уголь, и дрова, и газ ба\онный у многих есть, но… Люди ведь сравнивают: в городе газ, у соседей газ, а мы, васюринцы, чем хуже?.. Тоже человеческий фактор. От него никуда не денешься. Очень серьезный вопрос. А с пионерлагерем?..

Да, и с пионерлагерем загвоздка. Его начали строить для детей, у которых теперь уже свои дети. В 1969 году начали, на 1987 намечен, наконец, пуск. Дай‑то Бог. Вот ведь какие дела! А люди работают. Хорошо работают. Кормят тех же строителей, которые никак не построят пионерлагерь для колхозных ребятишек и которые растянули газификацию станицы на 216 лет.

— Но теперь должны разобраться с этими делами. К тому идет, — успокоенно продолжает Антонина Ивановна. — Надо наводить порядок в стране. А мы здесь, на местах, надежно держим продовольственную вахту. И женщины, и мужчины стараются. Перекуривать реже стали. Свободная минутка — каждый смотрит, кому помочь, где что сделать. Это хорошо. Подряд — дело хорошее. Все должно быть четко, разумно, работать надо с полной отдачей сил. Всем. А то знаете как бывает — один старается, а другой… Разбаловались некоторые. Разные люди, разные факторы. Одни понимают, сознают свой долг перед государством, народом, другие… А вообще, не все еще ладится, не все у нас толком. Но… Работать можно. — Это любимое выражение Антонины Ивановны — работать можно.

Своей необычной силой характера она напоминает мне Василия Ивановича Мороза. Сейчас он работает звеньевым полеводческой бригады № 1. В 1984 году звено перешло на подрядную организацию и оплату труда. Об этом хочется поподробнее. Потому что здесь, в звене Василия Ивановича, я нашел массу интересного как с точки зрения внедрения новой формы организации труда, бригадного подряда, так и с точки зрения активизации человеческого фактора.

В звене было сначала 12 человек. Потом четверо отсеялись: появились на работе в нетрезвом виде, а по положению за подобный проступок виновные лишаются всех доплат по результатам года; им стало бессмысленно продолжать работать в звене. Ушли. Осталось 8 человек. А объем работы тот же.

— Ну и как? — тороплю я Василия Ивановича.

— Справились, — говорит он спокойно, теребя в пальцах былинку. Лицо его, тронутое уже первым загаром, суровеет. Он неторопливо опускается на пригорочек у лесополосы. Я сажусь рядом. Он только что спрыгнул с трактора, которым гонял по озимым три сцепленных в агрегат сеялки, заправленные азотными удобрениями. На нем пиджак, рубашка, из‑под которой выглядывает матросская тель

няшка. На флоте служил, думаю. Морской братишка! Этот с любым звеном справится. Хотя я не совсем понимаю, почему двое крепких ребят, когда мы подъехали на «Москвиче», полеживали себе на разогретой прошлогодней травке перед раскрытым журналом «Техника молодежи», пожмуривались на яркое солнышко и поглядывали на пылящий вдали трактор? Но потом все прояснится. А пока я всматриваюсь в спокойное лицо Василия Ивановича и думаю: «Надо же — совпадение какое! Тоже Василий Иванович. (Колхоз‑то Чапаева!) Тоже полководец. Только на мирном фронте. И полк у него поменьше численностью».

— И неплохо справились, — продолжает Василий Иванович. — Хороший урожай взяли. Особенно по сахарной свекле. Хорошо заработали… (Да. Я уже знаю. На заработанные в 1984 году деньги он купил «Жигули». Я видел. Новенький, сверкающий никелировкой автомобиль цвета кофе с молоком). — Вот так бы и работать! На душе хорошо и материально прилично, — И вдруг добавляет без ложного пафоса, даже без особого нажима в голосе, но так сильно и убедительно, что запомнилось: — Здорово!

Он надолго умолкает и молчит с видом человека, который уже и так слишком много сказал, позволил себе эмоции. Помолчав, заговорил уже по делу:

— Работали мы по так называемой технологии без применения ручного труда. Еще ее называют индустриальной. Смысл в том, чтоб уйти от самой трудоемкой работы, которую выполняют обычно только вручную — от расстановки и прополки свеклы.

— Как это? — опешил я, чувствуя, что подотстал за эти годы по агротехнике.

Василий Иванович понимающе смотрит на меня.

— Свеклу высеяли семя от семени на 8—10 сантиметров специально оборудованной сеялкой. Пропололи гербицидами. И получилось: обошлись без расстановки (это прорывка, прореживание всходов свеклы — В. Р.) и без прополки. Кое — где, правда, осот выскочил. И нам хотели прислать женщин на подмогу. Но мы отказались, сами управились. Все сделали сами. Даже когда блошка напала на сахарную свеклу — сами опрыскивали. Людей как будто подменили. Все стараются. Прямо перевоплощение какое‑то! Вот что значит материальная заинтересованность!..

Я знаю Василия Ивановича давно. Это сдержанный, немногословный человек. И вдруг так разговорился! Значит, действительно под впечатлением.

— Словом, выполнили и перевыполнили задание по всем культурам, по всем показателям.

Он долго молчит, обдумывает следующую мысль.

— А в прошлом году (это значит в 1985. — В. Р.) уже хуж'з сработали Год был неурожайный и… — Он снова умолкает, подыскивая подходящие слова. Видно, то, о чем он собирается говорить, очень важно и сказать не так просто. Мы как‑то отвыкли говорить правду. А если говорим, то с оглядкой. Критика у нас не возбранялась, но деликатно зажималась. И это очень вредило делу. Ускоренному его продвижению вперед.

Но ладно, я знаю, о чем он хочет сказать. Пока он подыскивает подходящие слова, я поведаю читателю, о чем у Василия Ивановича болит душа. Подрядная форма организации и оплаты труда получила в стране огромное распространение. Она непрерывно изменяется и совершенствуется. Заметим к слову, именно потому совершенствуется (пока), что для критики открыты нынче все шлюзы. Я говорю «пока», потому что кое — кому из руководителей она уже не нравится — слишком много требует — и они постараются ее по, трон: ггь.

Совершенствевание бригадного подряда идет по пути укрупнения структурных подразделений, переходящих на кол\ективный подряд. Почему? Вот об этом как раз и думает сейчас Василий Иванович. Пока он думает, я расскажу о том, что видел в соседнем хозяйстве. Там сложилась примерно такая же ситуация: звено полеводов внутри бригады перешло на коллективный подряд. Первый год сработали отлично. В 1985 году уже хуже. Неурожайный год и тоже «и»… Странно повел себя этот самый человеческий фактор, который мы теперь прославляем на всех перекрестках, но который имеет плюсы, минусы и много еще вопросов.

Сначала ничего не могли понять, а потом… Потом постепенно прояснилось. Начало проясняться с того, что бригадир стал замечать, что ему трудно разговаривать с людьми. Тут бы радоваться: основное полеводческое звено, за которым закреплены основные угодья и ведущие культуры, идет в графике по всем видам работ, как по нотам складываются дела. Как тут не радоваться?! А люди ходят хмурые. Те, кто не в звене. Вроде как завидуют. Что такое? Всем же предлагали гуртоваться в звенья. Отказались. А теперь дуются. Одна стычка, вторая, третья…

— Зачем, бригадир, ты разделил нас на «красных» и «белых»? — не выдержал один из недовольных.

— Ты о чем? — оторопел бригадир.

— О том. У них лучшие угодья, у них основные культуры, на которых весь заработок. А у нас что? Суданка?..

— Ну так предлагали же всем. И тебе тоже предлагали. Ты отказался?

— Да. Отказался.

— Почему?

— А может, мне не нужны деньги. Не нужна слава. Я просто жить хочу по — человечески: в восемь на работу, в пять с работы. В выходной дома, в праздники с семьей.

— Ну так… — И бригадир хотел сказать что‑то, но воздержался.

И правильно сделал, что воздержался. Потому что ответы на такие вопросы обычно не очень убедительны. Обычно в подобных случаях строптивому говорят: «Это тебе надо ехать в город жить, там в восемь на работу, в пять с работы. Выходные, праздники дома». Или: «Ты забыл, что работаешь в сельском хозяйстве?»

Так или примерно так стараются урезонить недовольных. Когда‑то это действовало безотказно. Когда сельскому жителю не так‑то просто было уехать из села. Сейчас человек может поехать куда угодно, когда угодно. Везде, в том числе и в городах, работы навалом. Да еще квартиры дают. И такие советы, ехать в город, чаще всего стали принимать во внимание. В результате на селе острая нехватка рабочих рук. Вот во что выливаются теперь необдуманные нравоучения. Вот почему я говорю, правильно сделал бригадир, что сдержался. Он сделал по — другому. Пошел к начальству, так, мол, и так, благое дело, бригадный подряд, вон как оборачивается: красные и белые. Мол, дело серьезное, требует продуманного решения. Судили, рядили и пришли к Еыводу:

1. Надо переводить на подряд всю бригаду.

2. Работать с 7 до 17 с двухчасовым перерывом.

3. В воскресенье — выходной.

4. Зато в рабочие дни положенные восемь часов работать так, чтоб не было нужды прихватывать выходной.

5. Максимум усилий решению социально — бытовых запросов.

Обратим внимание на пункт № 1 «Надо переводить на подряд всю бригаду». Это как раз то, о чем я говорил выше: совершенствование бригадного подряда идет по пути укрупнения структурных подразделений. То есть, он вовле кает все больший круг ответственных. Иначе нельзя. По

тому что в отдельном структурном подразделении (звене) внутри бригады, наделенной определенными средствами и возможностями, одни оказываются в лучших условиях работы, другие — в худших. Одни выполняют важную работу, они патриоты и в чести, другие второстепенную… И получается искусственное деление на «красных» и «белых». Вот как далеко заходит дело, когда оно не продумано до конца.

Некоторые умные головы предвидели это, но… Промолчали. По инерции. Потому что у нас не принято было критиковать то, чему дан широкий ход. Так было. Так не должно быть, если мы хотим выстоять, выжить.

Я приоткрыл чуточку занавес, а теперь все‑таки послушаем, что там надумал сказать Василий Иванович.

— Понимаете, — он осторожно нащупывает мысль. — Теперь мы всей бригадой перешли на коллективный подряд. — В глазах его мелькнула лукавая искра. — Оно конечно, надо. Но вот я расскажу вам такой факт. Как‑то, на прошлой неделе, мы вышли в поле поутру. Я тут с ребятами удобрения вношу, а через лесопосадку поле под сахарную свеклу надо готовить. Культивацию делать. Наряд получили Ватченко и Вельчихин. Вельчихин, тот сразу взял загонку и погнал. А Ватченко заметил, что ночью землю морозцем прихватило. Если сейчас, сообразил он, пройти по ней культиватором, то из мерзлой земли образуются твердые, как камни, комья. Это, считай, свеклы на поле не будет. Он ко мне — что делать, звеньевой? Говорю, надо выждать часа два, три, пока отойдет на солнышке верхний слой земли. И остановил Вальчихина. Вот вам человеческий фактор. Два человека, два подхода к делу. Если б не бдительность Ватченко, не взяли бы мы нынче свеклы на этом поле. Такие вот дела. А бригадный подряд равнодушия не прощает. Не терпит. Вы спросите — а куда девать таких, как Вельчихин? Это вопрос. Положим, он отсеется из нашей бригады, пойдет в другую. А там тоже перейдут на подряд. Он в другую. А колхоз весь перейдет на подряд. Из пяти тысяч человек, скажем, 500 отсеется. Не нужны будут колхозу, поскольку нет у них прилежания к работе. Куда им деваться? 'Гут у них, в станице, дома, семьи, тут их корни…

— А как же быть в самом деле?

Василий Иванович сделал чуть заметное движение, похожее на пожимание плечами. Но я знаю, он не из тех людей, которые уходят от ответа. И потому был уверен,

он ответит мне на этот вопрос, иначе зачем же он меня к нему подвел?

— Выход один, — сказал он тихо, но веско, — надо всем включиться в работу. Всем и каждому. На всех уровнях. Таковы железные законы подряда, такова его природа. Он не сможет работать, когда хоть одно малейшее звено его не сработает. Пришел на работу, работай с полной отдачей. — В этом месте Василий Иванович усмехнулся. — Но ведь это, чтоб работать с полной отдачей, многие не только не принимают, но и не понимают. Таких придётся заставить понять и принять. А как? Только личным примером, и заинтересованность должна быть. И еще у меня мелькала одна мыслишка, могу поделиться. На суд будущих читателей очерка: может, в подряд отдавать стратегические направления, стратегические работы? А остальные, второстепенные — разным эстетствующим и кое — какерам? Тогда бригадный подряд не будет таким глобальным. Может, так?

Мысль неожиданная, трудно тогда было что‑либо ответить Василию Ивановичу. Но вот теперь, поразмыслив, я думаю — а что? Может и так дело повернуться. Ведь есть же у нас в стране, так сказать, стратегические отрасли, которые призваны обеспечить экономический и оборонный уровень нашей страны на международной арене. Там правительство не скупится ни в средствах, ни в людях. Почему в хозяйственных делах страны от низа до верху не определиться с важными и второстепенными видами работ? Соответственно перераспределить средства и людские ресурсы. Пусть будет по человеку и дело. Или как в народе говорят — по Сеньке и шапка.

— Спасибо, Василий Иванович, — мы встаем, прощаемся. Он степенно пожимает мне руку, не торопится уйти. Вместе мы смотрим, как разворачивается трактор с тремя сеялками. За штурвалом, пока мы говорили с Василием Ивановичем, сидит один из трех парней, которые полеживали здесь на взгорочке перед раскрытым журьалом «Техника молодежи», когда мы приехали на «Москвиче». Я вспомнил об этом и не удержался:

— А эти двое что?..

Василий Иванович кивнул на «Беларусь» в сторонке с кузовным прицепом, в котором насыпью азотные удобрения.

— Подвозят удобрения. Помогают заправлять сеялки. Когда кто‑нибудь устанет — подменяют. — Он говорит

спокойно, совершенно уверенный в том, что ничего такого нет, на что я намекаю. (Я ведь про себя подумал: порассуждали мы с тобой всласть о высоких материях бригадного подряда, о человеческом факторе, а двое здоровых ребят полеживают себе на бочку, когда ты пашешь). — Они из тех «эстетов», — продолжает Василий Иванович, — которым не нужны деньги, почести, они просто хотят жить. Их ко мне в звено зачислили. Вот потихоньку обламываем. Мы двоих, там еще двоих… А как же?..

Краснодар — Васюринская — Краснодар.

Апрель, 1986 г.

ВСПОМИНАЕТ СОЛДАТ

Логвиненко Владимир Герасимович — рядовой стрелкового полка 1173, 36-й стрелковой дивизии. Ушел в армию добревольцем в июле 1942 года. Семнадцати лет. Краснодарец. Тяжело ранен в боях под с. Шаумян Туапсинского района. Окончил школу снайперов в Тбилиси. Демобилизован в мае 1945. Награжден орденом Отечественной войны, медалями «За отваху» и «За оборону Кавказа». Восемью юбилейными.

Рассказывает.

Помню, за день до ухода на фронт, отец мой, Герасим Ананьевич, потомственный казак, сказал: «Сынок, немцы будут в Краснодаре. Я ухожу на фронт, и тебе надо уходить. Куда хочешь — в партизаны, или просто эвакуируйся». И тут же велел матери: «Собери его — продуктов, белья, кусок мыла… И не держи».

Ура! Свобода. На следующий день пошел в военкомат с ребятами с нашей улицы. Нас завернули домой — пока не окончите девятый класс. Окончили девятый класс школы № 28. Под вой сирен и бомбежки. Принесли справки. Нас взяли на учет. Как‑то собрали вечерком и повели своим ходом аж в Баку в артиллерийское училище. Шли ночами, потому что днем не давали двигаться немецкие самолеты. На 4–й или 5–й день вдруг завернули назад. Подали бортовые ЗИЛы, погрузили и привезли в Пашковскую. Мы еще в гражданской одежде. Два дня изучали приказ Сталина № 227 «Ни щагу назад». Потом привезли и раздали оружие — винтовки, гранаты, патроны и бутылки с зажигательной смесью. И строем в Старокорсунскую. Первые числа августа. Здесь нам выдали форму почему-то серо — голубого цвета. Выкупались в речке, надели форму, выстроились, приняли присягу. И тут как тут немецкая «рама». Команда — «Воздух!» А мы не знаем, что это такое. Вояки! Досталось нам — утюжила нас эта «рама» как хотела. Многих побило. Похоронили. Потом отрыли окопы. К полудню затеяли варить кашу — надо подкрепиться. А не в чем. Приспособили цинковые коробки из‑под патронов. Под вечер нас построили возле лесополосы, велели пометить вещмешки и сдать. И строем в Краснодар. А город уже пылает — горит нефтеперегонный завод. Небо заволокло черным дымом. Жара! Остановились возле кирпичного завода, недалеко от моста через Кубань. Развернулись в цепь вперемежку с остатками полка 1173, только что отступившего из города. Старослужащие ворчат — прислали «пополнение»! Пацанов! Мы и в самом деле пацаны. А туг и немец пошел в атаку. С закатанными рукавами, автоматы на бедре, строчат без умолку. Мы стали отбиваться. Рядом в цепи оказался старослужащий Николай. Заросший, грязный, усталый и злой. Взял надо мной шефство. Винтовка у меня нового образца — стрельнешь разов шесть, семь, патронник нагревается, затвор заклинивает. Ужас! Тут надо стрелять, а она не работает. Руки пообрывал об затвор. А немец прет. Откуда ни возьмись — наши два танка. Отогнали немцев.

Во время передышки Николай научил: говорит, возьми у убитого винтовку старого образца с рамочным прицелом. Так и сделал. В следующую атаку уже палил сколько хотел. Потом пошли в контратаку. Наш командир, не помню уже его фамилию, поднял нас своеобразно: «Примкнуть штыки! Вперед! Так их разэтак!..» И страшно, и смешно. Не думал, что так может быть на фронте. Потери были большие — половину ребят выбило. Николай оберегал меня. В атаке и когда снова залегли. «Не высовывайся без нужды!..» А пули — фьють, фьють. Парня рядом прошило очередью. Глухие шлепки с характерным шипением, как если бы раскаленные железки падали в воду: «Шу! Шу!..» Тут я только понял, что смерть — это серьезно и надолго. Внутри все заныло, захолонуло. И, чувствую, — хана сейчас. А немец вот уже — лица каменные различить можно. И вдруг сзади нас, за Кубанью, вздымается вал дыма и

огня. Будто земля вся взорвалась. И голетели в нашу сторону огненные стрелы. То, оказывается, заработали «Катюши». Вой, грохот, дым, огонь впереди нас. Ад кромешный! Немцы назад. Снова мы спасены. Как будто кто‑то знал, что мы здесь, юнцы, погибаем. И тут команда отходить. Мы на мост, а там свалка, затор. Люди сыпятся в реку. Мы на каких‑то досках пустились вплавь. Нас относит течением. Николай потерялся. Переправились. Окопались. Взорвали мост. Нашелся Николай. А немец уже переправляется, и мы не можем ему помешать. Команда отходить на Горячий Ключ.

В Горячем Ключе ударило обломками дома — снаряд попал. Контузило. В санчасть не пошел — думаю, оклемаюсь так. Идем. Идут беженцы тысячными толпами с домашним скарбом. В горы. Ворчат люди на нас — защитнички! А следом немец на мотоцикла с и легких машинах. Напирает. Да еще в тыл десант забросил. Впечатление окружения. Там строчат, там строчат. Со всех сторон. И с воздуха клюют — самолеты над нами безвылазно. Вот где досада брала на наших — ни одного самолета! Чувство полной беззащитности и обреченности.

Из Горячего Ключа без остановки — на Нефтегорск. Оттуда на Шаумян. Под Шаумяном ранило. Видел с перевала, как бомбили Туапсе — рой стервятников, а внизу пылающий город. Сердце заболело!

При ранении боли не чувствовал. Сильный удар в плечо и тепло. Минут пятнадцать спустя — боль. Пальцы онемели. Передаю по цепи — ранен. Приказ командира — выйти из боя. Стал выходить, а сзади заградогряд. Встречают каждого, проверяют. И меня сцапали. «Почему выходишь?» «Ранен». О'мотрели, убедились. Отобрали оружие. Санитарка тут же обработала рану кое‑как, и на излечение в Хосту. Пока доехал — плечо разнесло! Во! Ну, думаю, — это тоже серьезно и надолго. Пуля попала в ключицу. Хорошо — трассирующая. Мне ее подарили после операции. Из Хосты сначала в Ереван, потом в Тбилиси в снайперскую школу.

Окончил отличником стрельбы. Попросился на фронт. Не пустили. Зачислили в штат школы. Обучил четыре выпуска снайперов. Потом добился‑таки отправки на фронт. Но в действующую так и не попал. В Котовске застрял. Советскую власть восстанавливали — борьба с «Черной кошкой», комендантская служба, охрана колхозов, железнодорожного движения. На дежурстве простыл. Заболел

тяжелой формой воспаления легких. Вдобавок сказалась контузия в Горячем Ключе. Стала отниматься нога…

Победу встретил в госпитале на излечении. Сонного схватили, стали качать.

По излечении комиссовали и демобилизовали инвалидом второй группы.

ЖЕНЩИНА НА ВОЙНЕ

Однополчане звали ее Соня. Хотя настоящее ее имя София.

София Александровна Дмитриева. А еще ее звали Цыганочка.

Почему Соня? — нчкто не знает. Наверно, потому, что легче произносится. А вот Цыганочка потому, что никто в дивизионной художес твенной самодеятэльности не умел так зажигательно танпевать цыганочку, как она.

Женщина на войн»! Это не в турпоходе. \ даже не на корабле, где присутствие женщины приносит раздор, беду. Не потому что она и в самом деле но; ите/ ь несчастья. Просто в долгом нудь ом плавании по морям и океанам мужчин начинает мучить голод по женщине. И каждый тайно или явно хочет иметь ее. А потому в команде вспыхивают соперничество, интриги, а иногда открытая схватка за обладание ею.

Не будем лукавить — война тоже долгое нудное занятие. К тому же жестокое. На войне каждый миг может стать последним в жизни любого. И вольный или невольный страх перед этим мигом заглушает голос воздержания и нравственности.

София Александровна прошла войну от первого до последнего дня. Дошла до Берлина. А День Победы застал ее в городе Кладно в Чехословакии. Она служила сначала санинструктором, а после тяжелого ранения — в агитотряде. Награждена медалью «За боевые заслуги» и дважды медалью «За отвагу», орденом Красной Звезды и Отечественной войны первой степени. Участвовала в боях при форсировании Северского Донца, а потом Днепра и Вислы. При этом «проявила себя в этих боях храброй и мужественной», — как пишут о ней однополчане. Три ранения. Два тяжелых. И осталась жива. Воспитала сына и трех

дочерей, (Всюду успела!) «Обросла» внучатами. Живая, доброжелательная. Работает культорганизатором в санатории «1–го Мая», что близ Туапсе. 2–го мая прошлого года ей исполнилось семьдесят. А она еще «заводила» на санаторных вечерах. Всю жизнь (в войну, в тяжелые годы разрухи, а потом в горбачевскую катастройку) она вселяет людям оптимизм. В санатории, в тяжелейшие годы этой самой горбостройки, мы с нею и познакомились. При совершенно фантастических обстоятельствах: буквально перед поездкой в санаторий я прочитал книгу «Шагай, пехота» Юрия Андреевича Науменко — Героя Советского Союза, бывшего командира 289–го гвардейского Висленского, ордена Кутузова стрелкового полка. Там хорошо написано о девушках — санинструкторах. И о некой Соне: «…невысокого роста, голубоглазая санинструктор Соня Дмитриева, несколько дней тому назад прибыла из госпиталя…» И еще: «Соня была дважды тяжело ранена», «награждена двумя медалями «За отвагу».

«Господи! — думал я, читая, — Два тяжелых ранения! Две медали «За отвагу»! Неужели такое может быть?!» И вдруг встречаю эту самую Соню (Софию) Дмитриеву в санатории.

Конечно, это уже далеко не та Соня, какой она предстает со страниц книги: голубые глаза подвыцвели, морщины. Но живости и энергии, кажется, хватило бы и сейчас на десятерых. Я пытался представить себе ее на войне: сколько радости и оптимизма она рассыпала вокруг себя. И… каково ей пришлось, как женщине? Я вспомнил, мне рассказывал как‑то наш кубанский писатель Сергей Маркосьянц (царствие ему небесное) случай на войне. Они отступали. И где‑то в донских степях выпал им короткий отдых. Расположились взводом вповалку в одной натопленной щедро хате. Ему не спалось. И потому он стал невольным свидетелем интимного разговора шепотом. Молодой солдат умолял молодую хозяйку — солдатку осчастливить его близостью. Мол, не ведал еще женщины, и, может быть, не изведает никогда, потому как каждый шаг в отступлении может стать последним. Солдатка отказала. С рассветом взвод ушел.

Вспоминая этот рассказ Маркосьянца, я каждый раз ловлю себя на мысли, что не очень осуждаю юного солдата, который страшился своей невинности перед лицом смерти, идущей по пятам. И не в восторге от высокой нравственности молодой солдатки. Мне стыдно так думать, но

я ничего не могу с собой поделать — думаю, и все! Сергей же Маркосьянц сурово судил этого солдата. Почему?

Глядя на Софью Александровну на наших вечерах и играх, я подумал, а как она отнесется к рассказу Маркосьянца? Женщина, прошедшая войну. Деликатная проблема. Но это реальная жизнь. Почему мы обходим ее молчанием? Почему на войне мы откровенно убиваем друг друга и не уходим от изображения этих картин. А вот о женщине на войне говорим криво. Обязательно в высоконравственном плане. Обязательно с натяжками…

Мы уединялись с ней в маленькой холодной комнатке, где навалом разные инструменты и клубное имущество. Зябли там, потому что на улице февраль, снег, мороз, а в стране перестройка и экономия на всем: на нашем питании, на тепле, на электричестве — по вечерам мы пели под баян на темную. Потому что после ужина и до начала танцев свет вырубали. Как в военные годы. Стыдоба!

После обеда все расходились по своим палатам. Или к берегу моря. А мы с Софией Александровной уединялись в комнатке и говорили, говорили про войну. Она волновалась, куталась в шаль — ее донимал нервный озноб.

— Да вы не волнуйтесь! — успокаивал я и подумывал переменить тему.

— …Не могу! Колотит всю. Как вспомню… Однажды я вытаскивала с поля боя сразу двоих наших раненых. Солдата и командира. (Тогда еще были командиры, не офицеры.) Тяжело мне, но тащу на плащ — палатке. Вдруг в конце траншеи два фрица. Бой‑то продолжается. Как они здесь оказались — понятия не имею. Увидели меня — оторопели. Тот, что помоложе, поднимает свой шмайсер. Ну, думаю, — все, крышка мне! И мужиков добьют — солдата и командира. Не помню, как вскинула автомат раненого командира (висел у меня на шее) и… — София Александровна даже задержала дыхание и прикрыла глаза. — Обоих! Как они испугались, какой ужас мелькнул у них в глазах, когда я прошила их очередью! Понимаю: погибнуть от женщины — санитарки!.. А не поднимай оружие!.. — Она молчит некоторое время, мнет руку в руке, потом поглаживает шею. Думаю, голова, наверно, разболелась в затылке от волнения. — Это из меня выходит запоздалый страх, — легонько так подтрунивает она над собой. — А тогда! Тогда я не боялась ничего и никого. — Она говорит это так, походя, как бы о себе легкомысленной. Но я понимаю, насколько это важно и серьезно в ее характере.

Потому что был свидетелем, как бесстрашно она бросается разнимать парней, затевающих здесь на танцах драку из‑за девушек. Слышал, как отчитывает их здесь, в этой комнатушке.

— Я никогда не думала о моей смерти. Может, поэтому она обошла меня? Снайперы за мной охотились. Политрук чуть не застрелил. Однажды приказывает мне отнести газеты на передовую. А я говорю — лучше б вы приказали обед им отнести. Уже который день сидят там без горячего! «Как так?!» — кричи'". И за кобуру. А потом говорит, ладно, несите с поваром обед. «И понесу». И пошли мы с поваром. Где ползком, где перебежками, а ближе к передовой — траншеями. Я впереди, повар за мной. За спиной у меня заплечный термос с солдатским супом. Снайпер усек нас. Щелк — и из термоса струйка горячего супа полилась. Повар кричит мне: «Ниже наклоняйся!» Сам дырочку в термосе норовит пальцем заткнуть, чтоб суп не вытек. Ойкает там, за спиной — суп‑то горячий, визжит, по держит… Донесли. Рады солдатики. Обнимают, целуют. На обратном пути снова этот снайпер прицепился: пули фьють, ляп, фьють, ляп. Я высунулась из траншеи, погрозила ему кулаком: «У — у-у! Гад! Все равно не достанешь!..» И в самом деле — в этот раз ок меня не достал. Зато потом… Помню, было это восьмого апреля, в сорок четвертом. Весна. Гоним фрица. Знаменитый Са лдо мир с ко — В ислен с кий плацдарм. Только что форсировали Вислу. Это уже за селом Русияновка. Погода хорошая, тепло. Бой. Подползла я к раненому. (Солдат ранен в грудь разрывной пулей). Только успела разорвать перевязочный пакет, тут что‑то хлоп по затылку, и я потеряла сознание. Местность была открытая, одно деревце вдалеке. Я еще подумала: наверняка там снайпер. И точно! Попалась я. Правда, быстро пришла в сознание. Ничего не вижу и не слышу. Отшибло, видимо. Первая мысль: все, отпелась, оттанцевалась девонька. А в голове почему‑то звучат слова из песни — «..Такой уж мы народ!» Пытаюсь запеть и не могу. Двое солдат видели, как меня ранило. Подползли, перевязали, не поднимая головы, чтоб тоже не схлопотать пулю снайпера. Потом вместе поползли. Они мне помогать, — а я сака. Потом шля. Они мне снова помогать, — а я — нет, я сама! Такая вот была. Все нипочем. Пришли на батарею. Сорокопятки. Ночь переспали в домике на соломе. Утром в санвзвод. А потом в госпиталь. Ранение в шею. До сих пор что‑то там неладно… — И она помассировала шею. А я‑то думал, что у нее

болит голова в затылке. — Да! — вдруг живо воскликнула она. — А песню я все‑таки вспомнила и спела им, еще когда мы выбирались с поля боя:

Мы смерти не пугаем я,

От ро;1ы не шатаема"

Под пулей не сгибаемся —

Такой уж мы народ!

— Просто не верится, что женщина может такое пережить и перенести! — невольно вырывается у меня.

— А чего?! — она как бы не согласна. — Мы, женщины, бываем покрепче вас, Мужчин. Особенно духом. Я это поняла на войне. Мужчины слабее: все к нам, бабам, льнут, норовят душу приютить. Нет, я в хорошем смысле… — Она усмехнулась и лукаво повела глазами.

Ну вот, думаю я, — наступил момент, когда можно заговорить о деликатном. О женщине на войне. И я ей рассказал историю, которую мне поведал покойный Сергей Маркосьянц. И изложил свою «странную» позицию в этом. Она выслушала меня пн им? гельн улы щулаг ь одними глазами.

— А вы знаете, — вы правы: говорить о нраве гвенности на войне, значит кривить душой. Какая уж нравственность, когда смерть идет по пятам. И все‑таки… — Она подумала. — Я вот перед вами, как на духу: тоже любила на войне. Был у нас в ансамбле, назову фамилию, имя и отчество, — аккордеонист Иван Яковлевич Шведченко. Ничего особенного из себя: в возрасте, лысоват, правда, строен… И… Баянист! Аккордеонист! Какое девичье сердце по тем временам могло выдержать, отказаться от сладкозвучного счастья^7 А я всюду первая. Мне подавай все самое — самое. И влюбилась, как говорится, по уши. До этого было всякое разное. Особенно офицеры донимали: у них власть, возможности, плюс честолюбие. Прескверное о них впечатление осталось. Но… Война. Надо понимать. А к концу войны, когда вошли в Европу, когда уже предчувствие Победы, — оно пьянит, кружит голову, а там девочки на каждом шагу и не то что наши — доступные. И тормоза у некоторых отказали. Да что там у некоторых! У многих. И пошло, и поехало. А девочки там не то, что наши, — не чистые. И заполыхала в армии гонорея. Дошло до того, что вышел приказ Главнокомандующего: заболевших гонореей судить как изменников Родины и расстреливать. Ну вот! А мне полюбился наш баянист. Люблю, и все тут Хотя чувствую

что‑то неладное. Как‑то он — и хочется, и колется… Да вот фотография. — Софья Александровна достает и показывает мне фронтовую фотографию. На снимке дивизионный ансамбль песни и пляски. В переднем ряду, почти в центре сидит она, а рядом слева от нее, предусмотрительно откачнувшись и даже отвернувшись от нее, сидит худощавый, действительно лысоватый человек, приобнял дружка, что слева. Она, чувствуется, слегка обижена его таким поведением: он явно осторожничает. Это заметно. И она, конечно, заметила это. И точно: хоть они и поженились после войны и поехали к нему в Донбасс, там у них произошел полный разрыв. У шло оказалась семья, жена и двое детей. И Софья ему родила дочь. Но жизни с ним не получилось. Он сошелся с прежней женой, а ее с ребенком на руках проводил в неизвестность. Поступок подленький, конечно… Но… Война — есть война. И Софья Александровна не осуждает свою любовь на войне, несмотря на то, что за ними тогда и долго еще после войны ходила полушуточная, полупрезрительная кличка ППЖ (походно — полевая жена). Что ж — что было, то было: была война, была смерть, была любовь.

— А если честно, — сказала мне Софья Александровна, когда мы прощались уже, — я бы не стала строго судить того солдатика, который умолял солдатку о близости. И, пожалуй, я, как и вы, не в восторге от ее высокой нравственности. Хотя по большому счету, если войну не в счет, она права: настоящая русская женщина даже перед гильотиной останется нравственной, такая у нее природная стать.

«г. Кубанские новости».

7.05.1993 г.

ЗА СЕКУНДУ ДО БЕССМЕРТИЯ

Герою — кубанскому казаку Анатолию Анисимовичу Сидоренко посвящается. Посмертно

И в город пришла тишина.

Желанная и в то же время страшная. Какая наступает после взрыва. Когда только — только погас огненный смерч,

только — только умолкла дробь падающих обломков; еще не рассеялся дым, не осела пыль; у раненых не вырвался из груди стон; еще мать, глядя на своего бездыханного ребенка не осознала весь ужас случившегося. Весь мир как бы оглох — тишина запечатала уши, ужас сковал сердце.

Тишина, которая страшнее грохота войны, потому что за нею стоит уже непоправимое, В которую навечно канули минуту назад звучавшие голоса родных и близких. В которой все живое оцепенело. Даже птицы умолкли. И только тлеющие головешки своими тихими дымами вычерчивают в воздухе замысловатые иероглифы бессмертия. Тишина, в которую не верится. Вечная, к порогу которой все мы придем однажды. Которую в народе нарекли гробовой.

Может, об этой тишине подумал Анатолий Анисимович в последнюю секунду своей жизни. Наверное, о ней, потому что вокруг него в тот миг воцарилась гробовая тишина. Как тогда, когда из города Сухуми ушли грузинские войска.

Город лежал в руинах. Город у моря!

Некогда цветущий и звенящий радостью жизни. Обезлюдевший, с пустыми черными глазницами окон в сожженных домах, с тяжелыми запахами гари и разлагающихся трупов. С открытыми настежь жилищами, оставленными в спешке, в которых свободно гуляли сквозняки и мародеры.

Господи! Для чего ты создал человека? Чтобы они мучили друг друга? Чтобы строить, а потом разрушать? Чтобы возникать из ничего, а потом превращаться в ничто? А может, для того, чтобы оставить на Земле страшные следы о себе?

Только — только прекратились грабежи и убийства горожан. Насилия девчонок. Ушли варвары двадцатого века. Нет! Не враги — чужеземцы. Свои! Потомки великого Шота Руставели.

«В селе Гумиста принадлежащие армянам дома после грабежа сжигали, а жителей, которые не успели убежать, убивали…»

«На русских мужчин в городе на рынке устраивали облавы именно по национальному признаку». — Это картины из отчета о поездке в Грузию журналиста О. Супруненко. В «Экспресс — хронике».

Над городом траурная тишина. Оглушительная, благостная. Теперь можно перевести дух, расслабиться, отогреться и отоспаться наконец. Выпить с женой по стаканчику.

За детей. За вечную, несбывшуюся мечту их. И за приемыша Андрея — беглеца. Где обретается мальчишка! Нашелся бы, вернулся бы. Простил бы ему все. Только бы вернулся! Оно, конешно, — сиротская доля горькая! Она что горб — навечно дадека. Привязалась, што репей, безотцовщина, безматеринство. Ну чем мы тебе, Андрюха, не папка з мамкою? Чего бегаешь? Куда бегаешь? От кого? Чего боишься? Или я тебе не прощал твои проказы и грехи? Или не понимаю, што вины твоей нет в твоем сиротстве? Вертайся к нам. Куплю тебе черкеску, шапку — кубанку, В казаки запишу. Брось свои бега. Одомашнивайся. То, шо казаки лаются, мол, балую тебя, не строгий с тобой — прости их. Не понимают горе твое горькое. Как не понимают и того, што встрял я в свалку эту абхазскую. Мол, оно тебе нужно? Мне. не нужно. Другому не нужно. Третьему, десятому. А хто ж вступится за людей? И как мне быть, если иначе не могу? Не могу, и все! Я видел изнасилованных растерзанных девушек, разрубленных мужиков, выпущенные кишки. Это же изверги творят! В наше‑то время! Как это терпеть? Как жить равнодушно? Так что пусть попрекают, пусть не верят, я только усмехнусь их неведению, удивлюсь глухоте сердца. Обо мне говорят всякое, приписывают мешки денег и горы золота за мою войну. А я, скажу тебе по совести, — гол как сокол. Ты ото унес мой костюм. Последний. Звания принимаю. Бо чем выше звание, тем больше, по мне, ответственности и работы. А до работы я жадный, ненасытный. И работа моя лихая. Не могу без нее ни минугы, ни даже секунды. И когда смерть грянет, — за секунду до нее я должен что‑то успеть.

Да! Ищу дела. Не могу без дела. Да! Ищу справедливости. Не терплю несправедливость. Да! Хочу добра. Желаю добра каждому. Надо мной потешаются за мою такую терпимость. А что делать? Такой я. Такая моя организация. Такой у меня Бог. И такая к нему молитва. Я говорю, Господи! Если есть у человека капля доброты, сделай так, чтобы она обернулась океаном! Но, Господи! Если в человеке злобы бездонный колодец, сделай так, чтоб он пересох. Если человек блукает — выведи его на ровную дорогу. Но, Господи! Если человек сам себе выбрал кривую дорожку, оброни его'р пропасть.

Перед пропастью стоят эти ребята, што за спинами бойцов пришли в город. Или того хуже — сидели за камнем, ждали, пока другие сделают дело, а потом явились не

запылились. Победители! Выпячиваются. Безобразничают. Сбежались пострелять, поживиться, понасильничать? Для кого война горе, для них добыча. Сколько еще меж нами садистов, любителей поиздеваться, грабануть, пошарить по брошенным домам. Гиены войны! Откуда они? Жили вроде тихо, смирно. Смотрели друг другу в глаза. И, кажется, знали друг друга насквозь. Оказывается, не знали. Не знали, что среди нас ходят люди, которые накапливали в себе злобу. Они исподволь, незаметно и раздули кровавые очаги, чтоб дать выход своим зверским наклонностям. Если это так, то, Господи, разверзни перед ними пропасть, оброни их в геенну огненную. Ибо избавиться от бешеных собак можно одним способом — уничтожить их.

Прости, Господи!

Но если ты дал миру зло, то благослови и управу на него. Возмездие. Что надо этим хлопцам? Чего слетелись, словно воронье на падаль? Или без них мало горя на земле? Или боятся, что заржавеет их подлое ремесло — кутить, бузить, безобразничать, насиловать и убивать? И сколько их таких?! Их отлавливают, приводят в комендатуру по одному, по двое, а то и целыми шайками. В комендатуре делают внушение и отправляют в родные города и веси.

Одних отправляют, другие прибывают. Да сколько ж можно?! Или ты бездонная, Матушка Русь? Ни днем, ни ночью нет от них покоя. Ты уж прости меня, жена, моя старушка! Через меня и ты забыла, что есть покой. Через меня вся жизнь твоя — сплошное ожидание — что отчибучит еще твой Толян? Куда еще дернет его заполошная судьба? Иссушила, истерла тебя постоянная тревога за меня. Провожая утром на службу, ты никогда не знаешь, вернусь ли вечером живым. Деля со мной хлеб сегодня, ты никогда не знала, будет ли у нас хлеб завтра. Живя со мной под одной крышей, ты никогда не была уверена, что завтра у нас с тобой будет эта крыша. Зато ты знала (одна только ты знала!), что мне ничего не надо в этом мире, что я могу отдать с себя последнюю нитку. Меня всю жизнь обирали, обманывали, обкрадывали, но у меня снова и снова все было. Меня били, убивали, но я все жив и жив. Мне за полста лет, а я все жив. Жизнь без устали бросает меня в ад, а я, как Феникс, возникаю из пепла.

Ты, одна только ты, знаешь все это, видела все это. Ты одна понимаешь отчего это и почему. И не осуждаешь.

Всю горечь мою и всю сладость жизни моей ты испила вместе со мной. Я твое проклятие, я и молитва твоя. Горе и радость. Слезы и улыбка. Блеск и нищета. Зло и добро. Любовь и ненависть. Надежды и крушение.

Ты, дна только ты у меня. Да Родина моя беспечальная. Земля — роженица. Кубань славная. Я в ней — она во мне растворились. Я и она — одно целое. Она и я неугомонные, кондовые и слабые; веселые и грустные; смирные и непокорные, щедрые и прижимистые, обильные и нищие; гонимые и желанные, замкнутые и открытые, строгие и мягкие. И всегда — всегда гостеприимные. Взрывные и спокойные. И всегда — всегда великодушные. Надежные, бессмертные…

Не обессудьте, люди!

Не всегда понимал я вас. Но чаще — вы меня. Не потому, что я или вы непонятливые. Просто жизнь наша диктует нам правила игры. Мы принижены ею. Вернее, теми, кто правит нами. В древности человек зависел от Природы. Теперь мы зависимы больше друг от друга. От этих самых п завил игры. Главное из которых — выгода. Я же и зд зсь гк переч чый. Не ищу выгоды И получаек ч — иду как бы против течения, глажу против шерсти. За эго жизнь и колотит меня. Но я не обижаюсь на нее. Я научился «держать удар». Научился и сдачи давать. У меня и удар, и реакция — дай Боже каждому.

Есть у жизни один «прием», против которого я бессилен. Жалость к людям. Они подчас не ведают, что творят. Мне жаль таких. Я жалею и прощаю. В этом мое утешение и беда!

Утешение потому, что Бог тоже жалеет и прощает. Значит, это от Бога. Беда потому, что за мою жалостливость жизнь ко мне безжалостна. Нуда ничего. Перебьюсь. За битого двух небитых дают. И потом, мне дано понимание того, что, отдавая, я больше имею, чем теряю. Смешно? В том‑то и дело! Вот тут‑то меня и не понимают многие. И потешаются надо мною, и ругают, и клянут. Мол, юродивый! Забывают, что от юродства до святости один шаг. Потому как обделены Богом в порыве к благодеятельности. А больше ищут выгоду в жизни. Не понимая простой божьей истины, что не всякая выгода выгодна. Что прогадывая, человек остается в выгоде на самом деле. Ибо то, что отделилось от тебя, не тянет карман, не тяготит душу. Отданное возвращается сторицей. Истинно так! Но эту истину люди почему‑то часто забывают и часто

погрязают в трясине сиюминутной выгоды. Мало того — удивляются, возмущаются, негодуют, когда видят непохожих на себя. Я у них прослыл чудаком, забавным дедом. Хотя именно за это они чтут меня и тянутся ко мне. За мою бескорыстность. Чтут и посмеиваются про себя. Знаю. Такова доля жалостника. Она — и судьба его. Наш век обозначил ее циничной формулой — ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Эта формула становится чуть ли не главной в нашей жизни. По этой формуле, предчувствую, уготовано и мне наказание. Эта мысль почему‑то вступила в голову сегодня с ночи. И спать не дала. Видно, предчувствие. Хотя ничего такого вроде не предстоит. Отрядил ребят патрулировать по городу. Наказал не давать спуску хулиганам и мародерам. Они, молодцы, четко сработали — доставили целую шайку разгулявшихся молодцев. С ними расхристанную пьяную девицу. Ну ее‑то надо отпустить. С ребятами будет мужской разговор. Пусть посидят в холодной, остынут немного. Но что это? Она возвращается? И не одна — с нею Волк (Люпус) в обнимку. Гранаты в руках. И в этот момент легонько так сжалась душа — неужели она? Смертушка моя? Без страха, без дрожи в сердце. Чуть только сжалась душа. Не зря, видно, с ночи вступила в голову мысль: ни одно доброе дело…

Ну что ж! Раз тому быть, то не миновать. Надо быстро во двор. В здании опасно.

— Саша! Возьмите с ребятами их на прицел. А мы…

Короткая схватка, и девица обезоружена. И Волку заломили руки. Но тот как‑то изловчился, успел выдернуть чеку, и граната покатилась под ноги. Шум, свалка. Народ. Много милиции: ребята выскочили из здания. Зря! Если рванет, многих сегодня не дождутся дома. До взрыва секунды. Разбежаться не успеют. Да и никто не видит, ч" о смерть под ногами. Взглянул на нее, на ту, которая принесла ему смерть. Это за то, что велел отпустить: распущенные волосы, искаженное лицо. Ребята крутят ей руки. Зачем же так жестоко? — подумалось. А глаза шарят по земле: где она, проклятая?!! Где? Вот!!! Нагнулся. Схватил. Выпрямился. Окинул взглядом двор: люди! Сколько же их побьет сейчас! И кинуть ее проклятую некуда. Единственный выход накрыть собой. Разнесет? Ну да. Но зато не достанет многих. И…

И осталось всего одно мгновение, чтобы окинуть мысленным взором свою «непутевую» жизнь Так, говорят,

бывает перед смертью. Говорят! А как на самом деле — никто не знает. И никогда не узнает. И в этом случае тоже. Он прижал гранату к животу и согнулся. В следующий миг его не стало. Он ушел в Бессмертие.

ПРИЧАЩЕНИЕ

(Почти лирический отчет о поездке группы кубанских писателей в станицу Вешенскую на 90–летие Шолохова)

Слово «причащение», вынесенное мной в заголовок, — из лексикона верующих людей. А мы, нас в РАФике десять, — крещеные. И верующие в… Шолохова. Лично я еду с чувством благоговения к его праху, словно в храм на причащение. У христиан есть такой обряд — обычай — принятие вина с просвиркой — белым хлебцем. После чего якобы нисходит на человека божья благодать.

У нас припасено и «вино», и «просвирки». Мы исполнены внутренней благодати и над нами как бы витает дух великого мыслителя двадцатого века.

Наш шофер Володя — человек с характером. Я это почувствовал сразу. По тому, как он всем своим видом демонстрирует полную независимость. Чей‑то намек на то, что если он устанет (ехать часов двенадцать, не меньше!), то среди нас есть еще два классных шофера, он игнорировал начисто и категорически: «Нет!» И вел машину туда и обратно, как говорится, без сучка и задоринки.

Рядом с ним на почетном переднем сиденье устроился Юрий Николаевич Свиденко из славного казачьего рода. С кинокамерой. Он едет по приглашению В. Лихоносова. Всю дорогу он стойко боролся с палящим в лоб солнцем и закипающим радиатором, приоткрывая дверь, чтобы проветрить кабину.

Далее, в первом ряду, слева направо, сидели Вера и Петр Придиусы. Знакомя нас с супругой, Петр Ефимович сказал: «Она единственная, во что я пока верю».

Это он организовал нашу поездку в Вешенскую. При совершенно чудесной сговорчивости начальства. По его словам, он только обмолвился, приближаются, мол, шо

лоховские дни, неплохо было бы свозить туда группу кубанских писателей и… Тут его прервали и сказали: «Все понятно». Это были поистине магические слова. В этом мы убедились всем нашим существом. Как только стал проявляться смысл магических слов: «Все понятно», — мы не сговариваясь присвоили Петру Ефимовичу походный титул: «Ненавязчивая руководящая и направляющая сила с демократическим уклоном». Длинновато, правда, но солидно.

Рядом с Петром Ефимовичем в переднем ряду и в центре сидел Виктор Иванович Лихоносов — на днях озвученный на всю страну новый лауреат Шолоховской премии. Мы бережно везем его для вручения диплома и премии. Он в хорошем настроении. Время от времени круто поворачивается к нам, сзади сидящим, и выдает какую-нибудь веселую штучку. Без объявления и представления он взял на себя роль маэстро по смеходелу.

Во втором ряду, тоже слева направо, сидели Александр Васильевич Стрыгин и Анатолий Дмитриевич Знаменский — уже лауреат Шолоховской премии, получивший ее ранее. Наши аксакалы — мудрые и зоркие. Они придирчиво смотрят, чтоб литературная молодь чего‑нибудь не того.

Через проход от аксакалов — сижу я. Как всегда, помалкиваю, потому что привык больше слушать, чем говорить.

В третьем ряду в темном уголочке сидел Женя, кинооператор. Он мучительно боролся со сном и выглядел побежденным.

Сзади меня — Александр Дмитриевич Мартыновский. Он обдавал, чувствую, холодным взглядом мой затылок. Знаю почему. Он думает, что я не читал только что вышедший его роман «Оборотни». А я читал. И нахожу его удачным. Даже порекомендовал, улучив момент, прочитать Анатолию Дмитриевичу Знаменскому Взгляд Саши после этого потеплел.

Итак, я сидел и помалкивал, придумьпая, о чем они думают.

Володя — шофер, наверное, пересчитывал в уме своих четырех начальников и силился понять, кто же из них более начальник.

Сиденко молил Бога, чтоб не закипеть е месте с радиатором. И еще о том, куда это его занесло, простого труженика? Какие люди вокруг?!

Вера, склонившая голову на левое плечо своему ненаг

лядному, наверняка думала о том, какой он все‑таки ненаглядный. А Петр Ефимович, конечно же, продолжал верить, что она у него и Вера, и Надежда, и Любовь.

Виктору Ивановичу давеча приснился Сталин. Как будто он четко сказал: «История была, есть и всегда будет». Теперь он напряженно думал над этими словами Сталина. От напряжения даже заснул на правом плече у Петра Ефимовича.

Уважаемые аксакалы говорили ни о чем, потому что говорить о чем‑либо конкретном не хотелось.

О чем можно говорить, когда за окном разгорается солнечный майский день, радуют глаз и сердце картины за окном — деревья, кругом зелено, серебристые поля пшеницы, цветы, свежая листва на деревьях; увесистые колосья в поле ворошит набегающий озорной ветерок. Какая прелесть, какой простор! В душе теснятся тихие слезы и печальные надежды на что‑то лучшее в жизни. Мысли то и дело забегают наперед, туда, на шолоховские земли, где нас ждут волнующие встречи. Как оно там все будет?! И как же далеко мы устремились, чтоб навестить великий паах! А за окном бегут и бегут зеленые, цветастые просторы. Боже, как бескрайни и прекрасны твои землк, Россия! За что же тебя так ненавидят недруги, нас на этих твэих просторах?! Завидуют?

Завидуют, что нам, а не им достались эти нескончаемые прелести. Что мы, а не они исторические и современные хозяева этой Земли. Мы, тысячелетия поливающие ее кровью своей. Кому‑то взбрело в голову, что мы не достойны этой Земли. А ведь мать не выбирает дитя. Какое народится, такого и поднимает на ноги, выводит в жизнь, отдавая ему все, лелея до последнего его дыхания в этом мире. Так не взыщите, господа хорошие, что российская земля предпочла народить нас, а не вас. И держится за нас, «непутевых», а не за вас, «правильных». И как бы вы ни хитрили, ни хаяли ее, чтоб отвадить нас от нее, отлучить, сделать Землю бросовой, чтоб потом подобрать — ничего не выйдет! Вам удалось на время вздыбить мутную волну, которая подняла над Россией нескольких шкурников, готовых продать не только Землю, но и мать родную. А вот не к ним клонит свою голову Россия, порченым, а к настоящим своим защитникам и ратаям.

Мы едем к праху одного из гениальных сынов ее. В день его рождения. На душе покойно и светло. Нет грусти, нет занудливых забот, прижигающих нашу действи-

тельность. Все будет хорошо! С нами Бог и память о наших великих предках. С нами неиссякаемый победный дух народа. Нас упорно тащат к пропасти. Тщетно, господа! Ибо природа наделила все народы, от мала до велика, иммунитетом от рокового шага. Пора вам это уяснить…

Просыпается Виктор Иванович, круто поворачивается к нам и, подражая Брежневу, шутит: «Ничего, ребята, вот соберем тридцатый съезд КПСС и решим. Снова заработают издательства, будут издавать книги…»

Мы смеемся. Но этот смех, можно сказать, сквозь слезы. Почти у каждого из нас демреформы отняли возможность издаваться.

У Анатолия Дмитриевича, я знаю, заглохло издание четырехтомника избранных произведений. А ведь ему за семьдесят пять! И написано им предостаточно достойных вещей.

Знаю я и о том, что застопорили издание романа Александра Васильевича Стрыгина.

Мой роман «Суд чести» тормознули в «Советском писателе» на стадии «в печать».

У Виктора Ивановича Лихоносова, при всем его громадном авторитете, тоже не ладится с изданием книг. И он, чувствуется, вроде в шутку, «грустит» о советских временах. Хотя и в советские времена его не очень‑то баловали. Я знаю все его перипетии с властями.

И всех нас щедро «одарил» новый перестроечный режим: есть почти нечего. Писательскую организацию «подкармливали» кое‑как. Однажды завезли писателям в союз рыбешку. Мелочь. Кошка, уважающая себя, не стала бы есть. А Виктор Иванович, коллеги потянулись в союз с сумочками.

Стыдоба! А что поделаешь? Есть‑то хочется каждый день. И у каждого семья!

А тут крутанули по телевидению трехсерийный фильм С. Говорухина о Солженицыне. О том, как он лихо разрушал Советский Союз. Я не выдержал этого глумления, написал ему письмо в Вермонт. Он там еще жил. В письме привел цитату из статьи Виктора Ивановича о С. Медунове, где он пишет: «Нас убивают вместе с Россией». Написал и про эту рыбешку, которой подкармливают писателей местные власти.

Не знаю, попало это письмо к нему или нет, читал он его или нет, но вернувшись потом в Россию, воочию убедившись, чего натворили тут реформаторы, он заговорил

другим тоном. Мол, все не то, все не так. Мол, надо было… А вчера, 29.05, он доказывал с цифрами в руках, что рождаемость на одну женщину в России упала до катастрофических показателей. Что сто двадцать лет тому назад, при царском режиме, рождаемость равнялась семи при научно обоснованном минимальном пределе 2,25, нынче она составляет 2,15, а кое — где и 1,8… При этом он уже не хвастался, как лихо рушил Советский Союз. Спохватился умник, лауреат Нобелевской премии.

Мы перекинулись об этом несколькими фразами и умолкли.

Чтобы разрядить невеселые размышления, Петр Ефимович говорит: «А что это молчит наш орготдел?» Поворачивается и смотрит на нас с Сашей Мартыновским, добавляет: «И служба гастрономического обеспечения?» Мы почти в один голос отвечаем: «Будет остановка — будет гастрономическое обеспечение».

Делаем остановку в молодом продуваемом соснячке. На импровизированную скатерть — самобранку вытряхиваем все, что у кого есть — «вино» и «просвирки». Плюс кое‑что из программы доброхотов «Все понятно». Причащается даже непьющий Анатолий Дмитриевич. Глядит на меня, просит это отметить. Отмечаю.

Снова едем. Совсем другое дело! Оживился разговор, снова посыпались шутки, подначки. Виктор Иванович круто поворачивается к нам и говорит, подражая голосу Брежнева: «Мы, верующие атеисты, так думаем…» Смех.

И тут в монотонное гудение мотора вплетается женский красивый голос. Все умолкли недоуменно. Внимание к единственной женщине: Вера Дмитриевна не торопясь, красиво спела фразу из «Соловья» Алябьева. И сразу ее нарекли титулом «Соловей — наш — Соловей».

Поощренная, она вдруг широко и раздольно запела «По Дону гуляет». Потом «Течет река Волга», растянув, насколько хватило дыхания, первую фразу. К неописуемому удовольствию Петра Ефимовича, который аж глаза закрыл в блаженстве.

Тут не выдерживаю я, начинаю подпевать. Потом Саша Мартыновский. И у нас образуется трио…

За песнями, шутками, остротами, розыгрышами незаметно въезжаем на донскую землю. Резко меняется пейзаж за окнами автобуса: сочный компактный кубанский сменяется скуповатым, но раздольным донским. Сама собой возникла снова песня «По Дону гуляет». Пели все. Мощно и вдохновенно. Даже Виктор Иванович Лихоносов. И даже Анатолий Дмитриевич Знаменский.

По мере углубления в донские степи, особенно когда проехали мост через Дон, зелени поприбавилось: лесополосы, куртины кустарников тут и там в широких перекатах степей, краснеющих кое — где «рубцами» песчаных балок. А потом распахнулась такая захватывающая дух ширь, что глаз не оторвать. Неописуемое разнообразие красок! И над всем этим ветерок, неустанно «причесывающий» ковыли. Обозревая всю эту прелесть, я, кажется, начинаю понимать, откуда Шолохов черпал краски для изображения родной земли. Красоту, широту и наполненность жизнью…

Выехали из Краснодара мы в семь утра. Приехали в Вешенскую в семь вечера. Двенадцать часов в пути! Устали, конечно. Но сразу в администрацию. А там уже и не ждут нас. В районном доме культуры уже идет торжественный вечер, во всем праздничная атмосфера. Нас быстренько разместили в здании недостроенного санатория. Вокруг сосновый лес. Тот самый сосновый лес, который вырастили хлопотами Шолохова с целью задержания зыбучих песков, наступавших на Вешенскую.

В этом сосновом лесочке, позабыв об официальных торжествах, мы и бродили остаток дня до поздней темноты. Над нами тихое звездное небо, а внизу за лесом и заросшим мочагом — Тихий Дон. И нам казалось, что где-то в космическом межзвездье и рядом с нами в тихих сумерках, в дыхании ветерка — витает беспокойный и добрый дух Шолохова. Это он — великий жизнелюб — собрал нас, сгуртовал.

Следующий день — собственно день рождения Михаила Александровича — был сплошным многоцветным калейдоскопом событий.

Кто‑то еще в дороге предположил, что народу будет немного. Ошибся: Вешенскую буквально затопило людом. Особенно центр и набережную, где недавно установлена

скульптурная композиция «Григорий и Аксинья». Чуть ли не на каждом шагу, углу, перекрестке — поют фольклорные и самодеятельные коллективы. Разодетые казачки и казаки. Музыка, песни, пляски, озорные частушки. И улыбки, улыбки, улыбки. На центральной площади возле собора, на импровизированной сцене, украшенной цифрой «90» и «задником», сплетенным из натурального ковыля, выступают нескончаемой чередой ансамбли из разных сел и городов. А там, где должны стоять зрители, накрыты гостевые столы, подходи «заморить червячка», если не успел позавтракать дома.

А гостей видимо — невидимо. Из близких и дальних сел и городов. Из Москвы знаменитости. Продвигаемся к набережной. И тут… Глаза разбежались! Вижу Петра Петровича Глебова — сыгравшего роль Григория Мелехова в кинокартине «Тихий Дон», Людмилу Хитяеву… А вот любимец мой — Юрий Назаров. Симпатичный, милый человек. Какой в фильмах, такой и в жизни. Улыбается, как будто мы с ним сто лет знакомы. Щелкают фотоаппараты, молча поводят круглыми глазами в черных ободках кинокамеры. Лепятся группы, распадаются и снова лепятся. Я втягиваюсь то в одну, то в другую. И вдруг оказываюсь рядом с Юрием Назаровым. Приобнимаю его за талию. А он меня за плечи. Чувствую его тепло…

Смех, шутки, рукопожатия, знакомства на ходу. Какой‑то экстаз общения. Не верится — вот он, рядом, Михаил Алексеев, Феликс Чуев, Петелин, Ганичев… И поворачиваюсь — а рядом Петр Петрович Глебов, чуть впереди Людмила Хитяева. В руках у меня «Кубанские новости». Говорю:

— Петр Петрович, на память. Автограф, — и подставляю ему на ладонь номер газеты, который мы привезли с собой. С материалами о Шолохове.

— О — о! Знаем, знаем!.. — расписываясь, говорит Петр Петрович. — Правда, Люда?

Хитяева кивает и тоже ставит автограф.

А я невольно повожу глазами — где же «Аксинья» — Быстрицкая? Она должна быть здесь, рядом с Глебовым. Я еще не знал, что она не приехала.

Между тем народ потоками спускается к набережной. И мы направляемся туда. Там, на воде, устроена большая импровизированная сцена, на которой, видно, будут происходить главные представления праздника. К дебаркадеру пришвартовано несколько катеров, на которых будут катать гостей по Дону. Небольшая пристань, небольшой речной вокзальчик, служебные надстройки, автобусы, машины с телерадиоаппаратурой и над всем этим арочная опора, огромные колокола, кажется, из папье — маше, символические инструменты благовеста. Но царит над всем этим расцвеченным великолепием — скульптурная композиция «Григорий и Аксинья». Известная всему миру картинка — босой Григорий на коне как бы наезжает на Аксинью, несущую ведра на коромысле. Он лихой и озорной, она слегка испугана — мол, не озоруй, казаче. Возле скульптуры на помосте кучкуется знаменитый народ: артисты, скульпторы, художники, писатели. Гремят речи. Петр Петрович, чуть отступив и откинувшись, любуется скульптурой. Счастлив. В своей речи он скажет: «Никому не отдам эту роль… Лучше меня, уверен, ее никто никогда не сыграет…» Эти его слова встречают шквалом аплодисментов. Видно, все согласны.

Меж нарядной публики густо мелькают бравые ребята в форме донского казачества. Форма донцов — молодцев несколько отличается от формы наших кубанских казаков. Она, мне кажется, посветлее. Но донцы подюжее. Вижу, как один в некой, почти генеральской форме, с аксельбантами, с косую сажень в плечах, стремительно, словно ракета, протискивается сквозь толпу к помосту, что возле скульптуры. Добрался, взошел на помост, крепко пожал руку Глебову, повернулся и сошел в толпу. Солидно и с характером!..

А тут на «галерке», в задних рядах, вижу, мечется несуетливо малорослый пожилой казачишко. От горшка три вершка. И форма на нем какая‑то «сборная солянка» — армейское галифе, не то казачья, не то милицейская вылинявшая форменка, стоптанные — перестоптанные сапожишки и… портупея. А на боку… Что такое?..

В это время один из ораторов, вздымая руку к скульптуре, говорил о том, что казаки — мирный народ, главное занятие — труд на земле и любовь к ближнему. При этом он страстным жестом указал на «Григория и Аксинью». Его слова как‑то не вязались с тем, что я увидел на боку у казачишки. А я увидел кобуру. Казак держал за руку девочку лег шести. В воздушной кремовой юбочке, в белой кофточке, с розовым бантиком на белой головке. Она поменяла руку дедушки на ту, что ближе к кобуре. Расстегнула ее и, заглядывая в нее, выудила несколько конфет…

Славно! Славно! Это, пожалуй, самое подходящая «начинка» для кобуры от пистолета!..

А наш Свиденко, из славного казачьего рода, который, к счастью, не закипел вместе с радиатором, накручивал на пленку кинокамеры свои «километры». Лихоносов беседовал с группой московских писателей, приоткрыв портфель, в котором было несколько экземпляров «Маленького Парижа». Знаменский снимался на пленку с казаками. Стрыгин и Придиус жадно щелкали фотоаппаратами, стараясь охватить неохватное. Мы с Сашей Мартыновским раздавали «Кубанские новости» направо и налево. С материалом о Шолохове. Газету охотно брали с тем же возгласом «О — о!», начало которому положил Петр Петрович Глебов.

В этой карусели я выкраивал минутку, чтобы хорошенько рассмотреть и запомнить вид на Дон и Задонье. Здесь, у Вешенской, Дон выкинул крутое коленце. Этакая глубокая, почти острая излучина. Дон — Батюшка как бы подставил плечо этому маленькому кусочку земли, которому суждено стать Меккой русской казачьей культуры.

С высокого берега Дон смотрится, как и вся донская земля, широко и щедро. Река вытекает как бы из неохватной донской земли, делает поворот к станице, приникает к ее ногам на короткое время, и отваливает мощно в сторону. Как бы коснулся великой земли, породившей великого человека, и отвернул в необозримые просторы, унося в своих гладких водах закатное солнце. В зависимости от положения солнца меняется цвет воды в реке: то он бдескуче — голубой, то затененно — лиловый, то за^дочно — сумрачный, когда тучка набежит. А Задонье магнитом притягивает взор. И кажется, глядишь не глазами, а душой.

Главные события, сказали нам, развернутся вечером. А пока мы направляемся к Дому — музею Шолохова. Для меня это центр мироздания: здесь родилась, отсюда проистекает главная правда жизни, вокруг этого места вращается Вселенная Человечества.

Усадьба огорожена зеленым забором. Во дворе, в глубине, на лужайке, средь молодых березок и плакучих ив — могилы Михаила Александровича и Марии Петровны. На гранитной глыбе высечено короткое и емкое

слово «Шолохов». Двор заполнен народом. Кто‑то стоит у могил, кто‑то тянется рукой, чтоб дотронуться до гранитной глыбы, кто‑то фотографируется на память. Перед входом в дом — длинный хвост очереди желающих осмотреть великие Пенаты. Чтоб не скучали в очереди, певческий коллектив поет, не умолкая, и танцует. Казачки в цветастых и длинных, по щиколотки платьях, чубатые казаки. Одна певунья в красивом салатового цвета платье, вылитая, мне кажется, Аксинья. Гибкое, сильное тело, прическа узлом на затылке. Лицо, видное мне в профиль, с точеным носиком и чуть припухлыми, чувственными губами. Когда она пританцовывает в такт исполняемой песне, под платьем угадывается ее упругое тело. Она вся дышит обилием нерастраченной энергии и любви.

Мы отстояли в очереди часа два. Но они пролетели как две минуты. Я с жадным любопытством рассматривал людей: мужчин и женщин, молодых и старых, детей — и думал: вот пришли и ходят по двору, как зачарованные, или стоят в очереди, чтобы войти в дом, посмотреть, как жил и творил писатель. Пришли не любопытства ради, а за духовной пищей.

То, что испытываешь в доме, переходя из комнаты в комнату, трудно описать. Могу сказать лишь одно — испытываешь некую причастность. Причащение к великому. Но не к заоблачному, а простому, земному, близкому. Я мысленно иду с ним на рыбалку, мысленно стою на крутом берегу Дона. Любуюсь Задоньем. Курю с ним, сидя за его письменным столом, напротив него.

Он не докурил сигарету в ночь с 19 на 20 февраля. Ему стало плохо, он попросил Марию Петровну отвести его в спальню. Там и умер в собственной постели. Нет его. А недокурок в мундштуке так и остался навечно под плексигласовым колпаком. Как символ бытия и небытия.

Рядом с кабинетом — комната, где отдыхал Н. Хрущев, бывая здесь в гостях. Приезжал, обхаживал, «выдавливал» великое слово о себе, грешном. Не удалось. Шолохов знал настоящую цену этому человеку. Человеку, мелькнувшему на государственном небосклоне и канувшему в вечность бесславно. А он, Шолохов, без титулов и званий с одной лишь правдой и любовью в сердце — остался в веках.

СТЯГУНЫ

В колхозе «Южный» Крымского района есть трудовая семья Стя1унов. В этом году они взяли семейный подряд по производству утиного мяса и яиц. Начало было непростым. Да еще дожди весной. Всякие другие неприятности. Старейшина С тягу н даже в больницу попал — язва обострилась. Но все‑таки сработали за первое полугодие очень и очень неплохо. Хорошие виды и на второе полугодие.

Хочу понять — откуда черпают силы? На чем держатся? Приглашаю и Вас, дорогой читатель, подумать над этим.

Вот информация для размышления

Стягун Виталий Павлович — старейшина семьи.

Потомственный земледелец: его отец, дед и прадед трудились на украинской ниве. Внушительная родословная. Внушительной внешности человек: здоровенный, рукастый. Говорят, звезд с неба не хватает. Не спешит «попэрэд батьки в пэкло». За работу берется как бы нехотя: покурит сначала, подумает, приладится. Ну с. когда приладится, то двинет во всю свою моченьку. Покладистый, добродушный, с юморком, как все «крупногабаритные». О трудностях говорит снисходительно: сначала больно много выгребать пришлось там. А потом ничего…

Работал он механизатором в овощеводстве. Теперь вот взяли семейный подряд. По его разумению — прогрессивная форма организации труда, потому что выкладываешься на работе. Ему‑то к работе не привыкать. Молодым — тоже. А затеяла все дочь Надя.

Надежда Витальевна Щербакова (Стягун). Моложавая, крупная, крепкая — в батю. Говорит с легкой усмешкой: «Батя не выдюжил, а я ничего. Тьфу! Тьфу! Не сглазить бы». Когда была заведующей, председателю плешь проела: лампочка перегорела, доска на заборе оторвалась; пришли электрика, пришли плотника. Кормов не хватает — вороны склевывают, они, стервы, и цыплят таскают, отстрелять бы их…

юз

Теперь и лампочки (сами!) вворачивают, и ворон из ружья отпугивают; и председателю плешь не проедают.

— Что же изменилось? — спрашиваю.

— А ничего. Просто смысл в работе другой… — Она смотрит на мужа, что он скажет по этому поводу.

Сергей Николаевич Щербаков согласен с женой. Худощавый, узколицый, с быстрыми черными глазами. Когда решали, быть или не быть семейному подряду, он твердо высказался «за». Потому что дело реальное. Трудности? Конечно. Неурядицы? Да. Завистники донимают? Бывает. Один Недавно нагло наехал трактором и подавил утят. Но говорит он об этом не со злобой, а взывает к совести. Удивительный запас терпения и оптимизма. Он мечтает о минитракторе и легкой тележке для подвоза кормов утятам. И надо обязательно перебазировать ферму, потому что здесь стройка поблизости — новый жилой микрорайон. Да и ферма — разве это ферма?..

Несколько слов о ферме

Действительно! Ее и фермой‑то трудно назвать. Язык не поворачивается. Это старое — престарое помещение — то ли бывшее общежитие, то ли бывшая контора колхоза. В общем приспособленное кое‑как помещение для выращивания утят. Новую партию, три тысячи штук, привезли на автобусе в ящиках. Желтые пушистые комочки. Пищат, тянут шеи: осваиваются в новой обстановке! Полы только что выскоблены, очищены от грязи, притрушены соломой. Благо соломы навалом, в полях скирды стоят. Но… Кормозаготовителям «некогда». В «козла» забивают. Видел лично. У них же видел «чудо» счетной техники: самодельные счеты — к столу приварены прутья, на прутьях вместо костяшек — гайки… Рационализация!

Некоторые утята вылезли из ящика и пошли по комнатам осваивать новое жилье. На стенах сохранилась побелка. Утятам это понравилось. Подошли, потрогали стену клювом. А вот стекла в окнах повыбиты и страшновато в темном коридоре. Утята не решаются идти по нему дальше. И правильно делают: можно очутиться во дворе. А двор еще в ужасном состоянии: еще не все выгребли и кое — где лужи стоят после обильных дождей. Там не совсем уютно даже взрослым утятам, коих тысячи. Они ме

чутся стаями из угла в угол в весьма непрезентабельном виде: взъерошенные и грязные. Над ними тучи мухвы…

Несколько шустрых утят приковыляли к нам. Один пробует «на зуб» мой босоножек. Ольга Павловна Зуенко спохватывается: есть хотят!

Ольга Павловна Зуенко (до замужества Стягун) — сестра старейшины. Полная, добродушная, улыбается. Из тех, которые всю жизнь только и делают, что ухаживают за кем‑нибудь. И здесь она занята тем же. При одном взгляде на нее становится ясно, что утята голодать не будут. И вороны их не склюют: она по совместительству сторож — палит из ружья. В ее улыбчивых глазах постоянная готовность № 1 прийти на помощь. Но временами в них всполохи тревожного блеска. Она порывается что‑то сказать.

— Что? — обращается к ней Виктор Леонидович Дейко — секретарь парткома колхоза.

— Да вот… В таких условиях долго ли продержимся?

— Уже решено перевести вас отсюда, — говорит ей Виктор Леонидович.

И женщина успокаивается.

Секретарь парткома

Он здесь 4 года. Окончил ВПШ. Молод. Любит свою работу. Внимателен к людям. Пользуется уважением. Потому что сказал — сделал. Не все, правда, удается: хозяйство досталось запущенное. Прежние руководители «постарались». Ходили, говорят, в благополучных — сидели на мешке денег. В смысле деньги водились, но лежали мертвым капиталом. Прошло четыре года, а колхоз до сих пор напоминает треснутый стекающий арбуз. Иной раз сам председатель Андрей Григорьевич Морарь с его деловой хваткой не знает, с какого конца подойти к этому «арбузу». Хотя потенциальные возможности у хозяйства большие: прекрасная стабильно орошаемая земля с выходом на естественные предгорные пастбища. Клад для животноводства! Но вот что‑то не ладится. Какая‑то заноза сидит в людях: то ли неуверенность, то ли расслабились слишком при прежнем руководстве. Надо поправлять дело. Выправлять душу коллектива. В этом наипервейшая и наиважнейшая задача секретаря парткома.

— Приходится убеждать, доказывать. Буквально по

крохам возвращать людям веру в справедливость, — говорит Виктор Леонидович. — Начали жилищное строительство. Люди здесь хорошие. Хотя и непростые. Тот же Владимир Стягун.

Владимир Витальевич Стягун. Сын. Работает управляющим полеводческого отделения № 1. Косая сажень в плечах, высоченный. И весь задерганный, неукротимый и несогласный. Его выгоревший до белизны чуб неподвластен никакой расческе. И сам он неподвластный. С ним трудно разговаривать, он все оспаривает. Но он ухитряется как‑то управлять сложным и своеобразным коллективом отделения. Только ему ведомы подводные рифы взаимоотношений людей. Предан земле и делу. Себя не жалеет, семью не жалеет. Хотя в этом, откровенно говоря, я не вижу ничего хорошего. Жена его, Светлана Михайловна, тому печальное свидетельство: она словно тень, взывающая к милосердию: сколько можно взваливать на женские плечи? Семья, хозяйство, огород, стройка, бесконечные неурядицы на работе у мужа; а теперь еще взяли семейный подряд. И характерец у мужа — не подарок. Не характер, а шквал порывов, часто нелогичных и непонятных. А порой просто бунтарских. Он как бы на поводу у необъезженной внутренней силы. А нынче эта сила подогревается трудностями страды — хлеба полегли почти на половине площадей. Попробуй взять без потерь!

— …А туг еще хозрасчет навязывают! — горячится он. — Дело конечно нужное. Но мы не готовы к этому ни организационно, ни психологически. Вот выдернули брата Михаила на ликвидацию стихии в другие районы. Понимаю — нужно. Но ведь и нам какая‑то компенсация должна быть! Или взять авторитет руководителя. Какой будет у меня авторитет, если я не могу дать человеку отгул? А у каждого — хозяйство, огород. Дома в семье разлад. Мне говорят — ты философствовать горазд. Какая философия? Я ставлю законный вопрос! А мне — философия. Тебе бы, мол, Генсеком быть. Говорю — нет. Лучше простым скотником: отработал день, и голова не болит. Скоро на должность такую, как у меня, — кнутом не загонишь. А на месте Горбачева я все‑таки сказал бы: ребята, давайте думать. Прежде чем сказать — подумай. А сказал — сделай…

— Сынок, — подходит к нему мать и обнимает за широкие плечи. Он сидит на табуретке, мать стоит, и они вровень. — Ты не горячись!..

Ольга Александровна Стягун. Мать. Спокойная и какая‑то лучезарная. Недавно вышла из больницы. Тоже по «сердечным делам» лежала. Она в этом большом сложном семействе вроде громоотвода — не только главная хозяйка, но и главный миротворец. И опора. Это она успокаивала и всячески поддерживала деда, когда тот задыхался, выгребая кучи грязи с пометом. А теперь вздыхает тайком: «Дед слег, в том и моя вина…»

Но более всего ей жаль невестку Светлану. Молодая еще — 27 лет, а уже сердечница. Милая, красивая, любимица семьи. Родила мужу двух сынов…

Светлана Михайловна Стягун. (Руденко до замужества). Хрупкая, милая женщина с распахнутыми доверчивыми глазами. Мы пришли в больницу проведать их: ее и свекра. У нее виноватый вид: мол, извините, что та: к получилось. Да чего там! Здоровенный Стягун и тот не выдержал, слег. Сгягуны, они не знают жалости ни к себе, ни к другим, когда в работе.

— Слабенькая она у нас здоровьем, — говорит про нее свекор. В тоне — участие и нежность. Не жалость. И в этом весь Стягун.

Виталий Павлович Стягун — потомственный земледелец, извечный кормилец народа. Не только сердцем, а всем своим существом понимающий, как это важно и как непросто быть кормильцем народа. Но это его дело, судьба.

Откуда такая фамилия — Стягун? Никто толком не смог объяснить. Даже сам Стягун. Кто‑то предположил: наверно от слова «стягивать». Стягивать в кучу.

— Ты его стягиваешь, а оно… — вздохнул кто‑то.

А кто‑то поправил:

— Ничого! Переможемо…

И смех. И нет усталости. И нет уныния.

— А вас что заставило включиться в семейный подряд Стягунов? — спрашиваю у Николая Михайловича Давиденко. Не из Стягунов. Доброволец.

— А на подряде хорошо. В смысле заработка. И толково…

Некоторые соображения автора

И вот я ставлю вопрос прямо: «Трудно! Очень трудно! Хочу понять, на чем держитесь?»

— Конечно заработок, — не стали лукавить Стягуны. — Но не только это. Хочется хорошо работать. Шоб по уму и по — хозяйски все было. Шоб тобой не командовали, а шоб сам…

«Хочется хорошо работать!»

Просто и ясно. И еще упорство, самолюбие, желание преодолеть трудности. Эти чувства понятны каждому, кто хоть раз в жизни брался за трудное дело и добивался успеха. Мне кажется, в силу каких‑то причин эти чувства в нас притупились. И мне кажется, люди истосковались по настоящей возможности проявить себя. Проявить, добиться своего и чтоб этот успех относился не на среднесписочного человека, а на конкретного. Действительно! Дело не только в хорошем заработке, хотя именно хороший заработок является первым импульсом, толкающим человека на большое и трудное дело. В процессе труда включаются и другие движущие рычаги, целый комплекс сложных психологических механизмов. Хочется спросить — почему мы забыли о таких вот драгоценнейших свойствах трудового человека? И вместо того, чтоб дать им расцвести в полную силу, мы ухитряемся как‑то загонять их в тупик. Вместо того, чтобы всячески создавать условия для труда, мы только требуем, требуем, требуем.

Специалистам АПК стоило бы подумать над этим. И не только справки собирать — сколько создано подрядных звеньев, сколько коллективов перешли на арендный подряд, а разобраться конкретно, как и чем живет трудовой коллектив, какая помощь требуется? Оказать эту помощь.

Люди хотят, люди могут трудиться хорошо. Это очевидно. Именно это желание сплотило семью Стягунов. Желание работать не по указке, а по своему разумению, укрепляет их дух, когда они делают свое дело.

Когда они бросают вызов коекакерам, людям, привыкшим работать кое‑как, они не хотят быть такими, как они, они не хотят мириться с этим, потому что труд для них — это смысл жизни.

И еще. Под конец Стягуны открыли мне небольшой «секрет»: конечно, труд наш нелегкий, сельский труд и не бывает легким. Но труднее преодолевать неорганизованность, безответственность в работе и просто непорядочность по отношению к товарищам. Это изматывает.

Я вспомнил о соломе, которой навалом в поле, которую птичницы просили подвезти, но которую не подвезли кормозаготовители, потому что им было «некогда», они забивали в «козла».

Колхоз «Южный» Крымского района.

Июль 1995 г.

ВОДОЛАЗ ЭПРОНАа

К 300–ЛЕТИЮ РОССИЙСКОГО ФЛОТА

Памяти отца, Семена Петровича Ротова

Середина сентября 1941 года выдалась погожей на Черноморье. В Новороссийске пригревало солнышко по-летнему. Я остро запомнил эту ласковую осень сорок первого. По изматывающим бомбежкам. В один из этих прекрасных дней черной годины я — тогда десятилетний мальчишка — поторапливался с портфельчиком из школы домой: успеть до налета. Мы жили на окраине города у горы Черепашки. Довольно далеко от школы, и я каждый раз боялся быть застигнутым бомбежкой в пути.

Уже перешел мостик через ручей на дне балки — это примерно полдороги — из балки выбрался на шоссейную дорогу… Оставалось каких‑нибудь полкилометра. Я то и дело подбегаю и с опаской поглядываю на Черепашку. На ней зенитная батарея. У нас у всех уже выработалась привычка сторожить начало налета цо движению зениток на Черепашке: как только задвигались стволы орудий и нацелились в небо — значит фашист на подлете. Беги домой, прячься в бомбоубежище.

Только я подумал об этом, как зенитки поднялись. Поводили туда — сюда стволами и… шарахнули с оглушительным треском. Я припустил: может успею‑таки домой! Бегу и поглядываю в небо. А там завис, кажется, недвижно, серебристый крестик самолета. Вокруг него уже с глухим пуканьем возникают облачка разрывов, похожие на коробочки хлопчатника. А через время слышится характерное шуршание летящих на землю осколков от зенитных снарядов. На пыльной дороге впереди меня «вспыхивают» от них султанчики пыли. Это опасно! И я падаю под ближайший забор, как учили в школе. Из‑под забора тоскливо поглядываю в сторону дома. Метров триста еще. Всею триста! А кажется непреодолимо далеко. И тут слышу мощный взрыв. И еще несколько глухих взрывов. Ну, думаю, посыпались бомбы. Земля подо мной крупно вздрагивает. Неведомая сила сорвала меня с места и кинула вперед. Лавируя между пыльными султанчиками, кинулся во всю прыть. Не помню, как влетел в калитку и сиганул в бомбоубежище.

На следующий день по городу поползли слухи, что давеча сбили немецкий самолет. Якобы он упал в горах с грузом бомб и взорвался… От экипажа нашли только несколько лоскутов одежды и кусочек пальца с крашеным ногтем. (То ли летчиком была женщина, то ли летчик прилетел с любовницей).

Так мне запомнился тот «налет». А вот что произошло на самом деле. Пишет тогдашний командующий Новороссийской военно — морской базой, вице — адмирал Георгий Никитович Холостяков: «Условились, что разоружение второй мины они начнут в 16 часов…» «В шестнадцать с минутами поступил доклад о том, что Богачек и Лишневский приступили к работе. Малов находится неподалеку в окопчике на связи. Немного погодя дежурный доложил: над городом немецкий самолет — разведчик. Я вышел на балкон. Самолет трудно было различить невооруженным глазом. Кое — где постреливали зенитки, хотя это было бесполезно — на такой высоте цель не достать.

И вдруг справа, там, где Суджукская коса, беззвучно — звук долетел потом — взметнулся столб дыма. Черный, со светлой грибовидной шапкой…» «В том, что взорвалась разоружаемая мина, не было никаких сомнений. Пока мчались к Суджукской косе, я передумал всякое. Приготовился к худшему — не застану никого из минеров в живых. И страшно обрадовался, увидев капитан — лейтенанта Малова. Он лежал на снине около телефонного окопчика, прикрыв рукой глаза. На изорванном комбинезоне виднелась кровь…»

Подбежав, я отвел его руку от лица, и Малов зашевелился, начал осторожно себя ощупывать. Раненый и оглушенный, выброшенный взрывной волной из окопчика, он, должно быть, не мог поверить, что уцелел.

— А где Богачек и Лишневский?..

Вопрос был бессмысленным, но я ожидал чего угодно, только не того, что люди исчезнут бесследно. Два челове

ка словно испарились вместе с миной. Осталась лишь большая воронка в песке. Когда по Суджукской косе прошел затем, обследуя каждый квадратный метр ее поверхности караульный взвод, удалось обнаружить лишь два обрывка ткани с приставшим к ним лоскутком кожи… Ничего больше не нашли».

Эти строчки из книги Г. Н. Холостякова «Вечный огонь» я прочитал пятьдесят четыре года спустя. И все ожило в памяти. И оказалось, что к этим событиям был причастен напрямую мой отец. Водолаз Новороссийского ЭПРОНа {ЭПРОН — экспедиция подводных работ особого назначения} Ротов Семен Петрович.

Уже в первые дни войны немцы обладали страшным оружием на море — минами магнитного и замедленного действия. Сначала они испробовали их в Севастополе, а после и в Новороссийске. Надо было парализовать работу важнейшего, после Севастополя, стратегического порта.

Ночами под прикрытием обычных бомбардировщиков, специальные самолеты сбрасывали в бухту мины. Наше командование приняло контрмеры: организовали сеть специальных постов, каждый из которых был оснащен самодельным пеленгатором, ориентированным по компасу. По тревоге пеленгаторы с разных точек местности следили за поверхностью бухты. Пересечение пеленгов указывало на точку приводнения мины.

Именно таким способом были запеленгованы две мины в ночь с 12–го на 13–е сентября на акватории порта между Импортным пирсом и Восточным молом.

«И как только выяснилось место постановки мин, — пишет Г. Н. Холостяков, — старший лейтенант Богачек загорелся стремлением их разоружить».

Но прежде надо их поднять со дна моря.

«Мы вместе, — пишет далее Холостяков, — отправились в базовую команду водолазов. Приказав водолазам построиться, я объяснил задачу: надо найти на дне мину и надежно обвязать ее пеньковым тросом. Дальнейшее водолаза не касалось. Предупредив, что устройство мины неизвестно и возможны любые неожиданности, дал минуту подумать и скомандовал:

— Добровольцы, шаг вперед!

Шагнули все. Тогда я сказал:

— Комсомольцы, шаг вперед!

И опять шагнули все. И те, кто явно уже некомсомольского возраста.

— Все комсомольцы? — удивился я.

— Я не комсомолец, — смущенно ответил один, — но у меня опыт…»

Это было 13 сентября.

А перед этим, вечером 12–го, отец пришел со службы поздно. Уставший и даже, вроде, осунувшийся. Обычно молчаливый и недоступный, в этот вечер он был мягок и задумчив. Ел без аппетита. После ужина собрался было выйти на крылечко покурить, и тут случилась воздушная тревога. Противно взвыли сирены, к ним тотчас присоединились разноголосые фабричные, заводские и паровозные гудки. Эта жуткая какофония звуков до сих пор сидит внутри меня этаким ядовитым нерастворившимся комом. Мы — бабушка Катя, мама, старшая сестра Валя с братишкой на руках поспешили в бомбоубежище. По небу уже суетливо шарили лучи прожекторов, зенитки взахлеб палили, оглушая треском, озаряя ночь короткими заполошными вспышками. Из‑за гор наплывал рев воздушной армады, невидимой в ночном небе. Лучи прожекторов, хаотично скользя по небу, высвечивали для зенитчиков цели. Мы, подгоняемые нарастающим визгом летящих уже бомб, горохом сыпались в зев бомбоубежища.

Немцы давно уже «охотились» на зенитную батарею на Черепашке — она первая встречала их огнем. Но прицельно пробомбить ее им не удавалось — уж больно «кусачая» была эта батарея. Кстати, на ней была женская обслуга. Одни девушки! Они так быстро изготавливались к стрельбе, что немецкие летчики не успевали зайти на бомбометание. Сыпали куда зря, и скорей на разворот. Бомбы доставались нам, жившим вокруг Черепашки.

Отец всегда спускался в бомбоубежище последним. Поражая меня спокойствием и бесстрашием. Потом высовывался то и дело, посматривал — не упала ли во двор или в дом «зажигалка».

В этот налет, в ночь с 12–го на 13–е, он вообще остался в доме. Было светло как днем — все подножие гор было усыпано зажигательными бомбами. И всякую секунду можно было ожидать огненный гостинец в дом. Это была кошмарная ночь. Мы до утра просидели в укрытии. Без сна. Утром только уснули.

Наступило 13–е.

Сквозь сон слышу — меня кто‑то теребит. Открываю глаза — отец. «Вставай, сынок. Я ухожу».

Я очень удивился: никогда прежде, уходя на работу, он не будил нас, чтоб попрощаться. И вообще он был довольно суров с нами. А тут!..

Я встал нехотя, вылез следом за ним из бомбоубежища. Солнце еще за домом, но во дворе ослепительно светло и как‑то радостно. Отец приобнял меня за плечи, мы пошли к калитке.

— Проводи меня немного, — сказал он. — Поговорить надо… — И оглянулся на дом. На крылечке стояли мама и сестренка. Какие‑то встревоженные. Мы спустились на шоссейную дорогу: я впереди, отец следом, легонько подталкивал меня в лопатки. Я терялся в догадках, не понимая, что случилось.

— Вчера вызывал меня командир отряда, — заговорил отец доверительно, — сказал, что к нам приедет вице — адмирал Холостяков. Важная работа предстоит. — Он помолчал и добавил: — Опасная. Мины поднимать со дна бухты. А у меня опыт по Севастополю. Да и на курсах преподавали взрывное дело… Понимаешь? Всякое может случиться. Ты у нас старший мужчина после меня. Если что — смотри тут. — Он остановился. До меня как‑то не доходили его слова. Я только что со сна. И потом, я не привык к такому тону, меня это удивляло, поэтому слушал рассеянно. Но слова «вице — адмирал» усек сразу. Мальчишкам расскажу — сдохнут от зависти. И еще меня зацепили слова о том, что я старший мужчина в семье. После него. К чему это?..

Отец некоторое время смотрел на меня снисходительно — насмешливо. Потрепал по голове, наклонился и поцеловал в лоб. Меня бросило в жар — такой нежности от него я еще не знавал. Он оглянулся на дом. На спуске тропинки от дома стояли мама и сестренка. Он коротко махнул им рукой. Мне сказал:

— А подрастешь — поступай в комсомол…

И пошел, сунув руки в карманы. (Такая у него привычка). Высокий, стройный и… какой‑то уставший. А до меня медленно, как сквозь вату, доходило — он со мной прощался на всякий случай!..

Вечером он пришел с работы немного раньше обычного. И явно навеселе. Не раздеваясь, взял на руки братиш-

из

ку, потискал его, меня потрепал по голове. Живо разделся, сел к столу и долго с аппетитом ел. Мы смотрели на него всей семьей и чего‑то ждали. Но ничего не дождались. Просто в этот вечер мы легли раньше спать.

Мне почему‑то не спалось, хотя предыдущую ночь мы почти не спали. Я слышал, как папа что‑то рассказывал маме вполголоса. Улавливал отдельные слова: «Вице — адмирал», «командир отряда», что‑то про комсомол и «завтра еще одну…», «Да ничего страшного. Мое дело застропить…», «минеры…»

В эту ночь, с 13–го на 14–е, не было воздушной тревоги. Будто немец утомился нас испытывать. Мы все хорошо выспались. Утром я снова провожал отца. У него было хорошее настроение, и он сказал мне приятные, но какие-то непонятные слова: «Ты везучий…»

Хоть и несчастливое число 13, но в тот день все у них обошлось: мину удачно застропили, подняли, отбуксировали на Суджукскую косу и там разрядили. Богачек с Лишневским. А вот 14–го!..

Именно 14–го я поспешал с портфельчиком из школы домой; прятался под чьим‑то забором. А рванула не бомба, а мина. И не стало двух замечательных офицеров Черноморского флота — С. И. Богачека и Б. Т. Лишневского.

Эхо взрыва этой мины докатилось до Москвы, откуда внимательно следили за всем, что происходит в стране И. В. Сталин и его команда, как теперь говорят. В «Правде» появилась большая подвальная статья о подвиге флагманов Черноморского флота С. И. Богачека и Б. Т. Лишневского. Упомянули капитан — лейтенанта Малова и водолаза Новороссийского ЭПРОНа Ротова Семена Петровича. Беспартийного.

Прочитав слово «беспартийный», отец усмехнулся легонько, взглянул на меня:

— Вишь — беспартийный! Вроде упрека…

Мама недоуменно взглянула на него. А мы поняли друг друга с отцом. И это меня приподняло в собственных глазах.

Город медленно и трудно поднимался из руин. А Цемесская бухта, заваленная обломками разбитых и зато

нувших кораблей, нашпигованная минами, еще целых три года стояла мертвой. В нее не то чтобы суда боялись входить, по ней боялись ходить рыбаки на веслах. Водолазные боты пробирались к месту работы с опаской, рискуя каждый день и час взлететь на воздух.

Отец, уходя на работу, тайком, чтоб не тревожить лишний раз женщин, бросал мне прощальный взгляд. А наказ я помнил: «Смотри! Ты остаешься старшим мужчиной в семье…»

В 1948 году уже вовсю развернулись восстановительные работы. Вместе с заводами первостепенной важности начали восстановление Новорэса (Новороссийской электростанции). Без электричества, как и без воды, — ни туды и ни сюды. Но она тоже нашпигована минами. Особенно шахт — колодцы. Первыми понадобились водолазы. Ответственное правительственное задание. Отец включается в команду по разминированию Новорэса. Работали тщательно, как он рассказывал. И ничего. Обошлось. Получил Грамоту Краснодарского крайкома ВКП(б) и крайисполкома «За активное участие в успешном выполнении правительственного задания по вводу в эксплуатацию турбогенератора № 2 на Новороссийской электростанции».

Потом приступили к очистке бухты. Резали автогеном торчащие из воды остатки кораблей, «утюжили» бухту тральщиками, таскали по дну затопленную баржу. То и дело над бухтой вздымался высокий и широкий столп воды вперемешку в дымом.

Иногда отец брал меня с собой на работу. В первый раз надо было зайти к командиру части Ольховиченко. Мы довольно долго прождали в приемной. Отец почему-то нервничал, а я пытался представить себе командира, о котором дома часто говорили.

Из‑за стола встал невысокого роста, плотного телосложения человек, к моему удивлению без фуражки и в кителе нараспашку, под которым обычная, как у отца, тельняшка. Он вышел из‑за стола, подошел ко мне, ласково коснулся.

— Похож, похож!.. Будешь водолазом?

Я мотнул головой отрицательно.

— Тогда чего пришел?

— Посмотреть.

— Ну посмотри, посмотри. — Он что‑то сказал отцу, и мы вышли.

Контора войсковой части 72190 находилась тогда воз

ле бухты в устье речки Цемесс. Через дорогу от пристани. У пристани пришвартовано несколько вылинявших от солнца и старости бокастых ботов, оборудованных для водолазных работ: помпа — этакая тумбочка с большими колесами по бокам. На колесах — длинные ручки, чтоб крутить обеими руками; бухты резиновых шлангов, водолазные костюмы, разложенные на корме и носу сушиться; шлемы, сияющие медью, свинцовые нагрудные накладки (грузы), по форме напоминающие трехлитровые баллоны; парусиновые ботинки на толстой свинцовой подошве для устойчивости водолаза в воде. И много всякого разного оборудования, назначение которого я узнавал постепенно.

В маленькой низкой каюте с лавками вдоль стола отдыхали матросы. На столе пачка махры, пепельница из большой раковины, остатки еды, газеты. Отец сказал что-то кому‑то. Один из матросов пошел на корму, и вскоре там затарахтел мотор, взвился и заструился прерывисто дымок выхлопных газов. Ребята посматривали на меня благосклонно.

Один смуглолицый такой, ловкий, выпрыгнул на пристань, отдал концы, и наш ботик заскользил по гладкой, напитанной утренним солнцем воде.

Отец, всегда монолитно спокойный, недоступный дома, здесь, на боте, оказался проще. Коротко, но мягко обращался к матросам и сам живо откликался на их голоса. И все у них получалось ладно. Время от времени он бросал на меня пытливый взгляд, слегка недовольный. Как будто я делал что‑то не то. А я просто стеснялся новых людей. Он, видно, понял это и стал потихоньку подключать меня к работе: переверни костюмы, пусть с другой стороны подсохнут; шлем к трапу подай; ботинки тоже к трапу…

С работы мы возвращались молча: устали. Я чувствовал, он искоса поглядывает на меня. «Устал?» — «Нет».

— Не страшно было?

— А почему должно быть страшно?

И тут он сказал мне как взрослому, даже как равному:

— Знаешь, есть мины, над которыми судно может пройти сто раз, а на сто первый…

С этого момента я почувствовал, что он как‑то изменился ко мне. Как бы впустил меня в себя. Даже стал брать меня с собой на охоту. Иногда советовался по какому‑нибудь делу, приводя меня в немалое смущение. И вообще старался во всем держать меня возле себя: катал ли,

отливал ли дробь, готовил ли заряды. В норд — ост (чертопхай, как принято было у нас называть этот сумасшедший ветер) и вьюгу мы с ним — настоящие мужчины — ходили по воду в колодец. В связке, чтоб нас не разметало ветром. Лазали на крышу, когда норд — остом подрывало кровлю. Много кое — чего делали…

И однажды я почувствовал, что могу кое о чем расспросить его. Больше всего, конечно, мне нетерпелось услышать о том, как он искал и нашел мины. Оказывается, он хорошо знал Богачека и Лишневского. Имена которых прогремели на всю страну. Только как же это случилось?! Его дотошно инструктировали перед спуском в воду, а сами…

От него я и услышал впервые: «Они будто испарились».

А пятьдесят четыре года спустя прочел эти же слова у Холостякова. Видно, он сказал их уже тогда. А потом в книге написал.

— …С первой у меня все получилось быстро и просто, — рассказывал отец не очень охотно. — И не было страха. К бую над миной мы подошли без мотора, тихо. Даже между собой переговаривались шепотом. Будто мина может на голос сработать. До смешного доходило: стою уже на трапе, Попов Сашка подает шлем и кричит шепотом Антипову: «На помпу! Слышь, Антипка!..» Говорю ему в полный голос: «Ты что, охрип?!» Он испуганно так палец к губам: «Тише ты!..»

Стравливаю воздух, спускаюсь на дно, поглядывая вверх. Вверху вода колеблется вроде жидкого стекла. Это успокаивает, напоминает — там земля, ребята, дом… На душе полный штиль. Значит, все обойдется добром.

Со второй было сложнее: то ли не в форме был, то ли предчувствие. Собираюсь в воду, а сам не могу сосредоточиться. И перед глазами шар с шипами. Какие в книжке по минному делу. Ты листал — знаешь. Видел же первую — вроде обрубка торпеды. Иду по дну, всматриваюсь. И жду этот шар с шипами. Увидел «чушку», обросшую водорослями, и не пойму сразу, что это. Заклинило в мозгах. Не к добру, думаю. Так бывает на охоте: целюсь в косого и уже знаю, что не попаду. Словом, — мондраже какое‑то внутри. Доложить наверх? Поднимут, другого пошлют. Начальство с нами, на борту. Потом думаю, если там ждет смерть, то не все ли равно кого. А сердце протяжно так щемит. Все, каюк тебе, Петрович. Подхожу через силу и забыл, что надо делать. Пот заливает глаза. С бровей стекает в глаза и щиплет. Кручу головой, чтоб

вытряхнуть из глаз пелену. И прихожу в себя, найтую ее, треклятую, автоматически, не своими руками. А сам жду — сейчас! Сейчас! Но… Готово. Даю сигнал на подъем. По аварийному режиму…

На этом рассказ его о том, как он стропил страшную Суджукскую мину, кончался. Я слышал его не один раз. В разные годы. И почти слово в слово. С незначительными вариациями. А под конец жизни, когда он уже, списанный со службы, но работавший еще на холодильном флоте, когда его уже мучило артериальное давление и за него контроль проходили здоровые ребята, чтоб его совсем не списали «по чистой»; когда я уже был семейным человеком и у меня было две дочери, и мы приехали семьей в гости из Сибири, где я работал после окончания института, оставшись как‑то наедине со мной, немного в подпитии, он повторил привычный свой рассказ о злополучной той мине и в конце вдруг добавил:

— Я все порывался Богачеку рассказать, как мне было не по себе второй‑то раз. О нехороших предчувствиях… Бог мой! Как меня коробило и крутило — рассказать, не рассказать?! А потом, когда рвануло… В общем, с тех пор не могу отделаться от чувства вины: надо было, наверное, рассказать. Может, Богачек и Лишневский осторожнее были бы. А?

Я успокоил его:

— Ты не виноват, папа. У минеров интуиция развита не хуже. Вспомни, что тогда одновременно взорвались и мины в море. В момент, когда над городом пролетал самолет — разведчик. Говорили же, что мины управлялись с того самолета…

— Да. Говорили. — Отец поднял рюмку. — Выпьем за светлую память о ребятах…

Потом мы вышли покурить.

Сентябрь 1995 года.

ЛЕТЧИК ЮРИЙ ЧЕПИГА

В нем одном совмещалось как бы два человека. Совершенно разных: один тихий, скромный, ну совсем обыкновенный; к тому же неудачник в жизни. Другой внутренне

взведенный, как пружина, нацеленный, загадочный в своей сосредоточенности и, получалось, сказочно везуч в бою.

В первый момент, когда я его увидел, я, грешным делом, не поверил, что передо мной Герой Советского Союза — уж больно обыкновенный человек.

Мы приехали с супругой в Туапсе по его приглашению. Дверь открыл человек лет сорока пяти, одетый по-домашнему — в трико. И в тапках. По глазам вижу — догадался, кто перед ним: я известил его заранее о нашем приезде. Жили они с женой в доме на набережной, где обитало в основном городское начальство. Получил он эту квартиру благодаря грозному письму Булганина: «У вас что, много Героев Советского Союза в городе?..»

Мы узнали об этом, едва переступив порог: Юрий Яковлевич показал нам квартиру и поведал историю ее получения. Потом вывел на балкон с видом на море. А еще через пять минут мы уже сидели с ним на диване рядком, и он рассказывал. Суховато и монотонно, будто не о подвигах речь шла, а о будничных делах. Но это был только пролог, как я потом понял, главное было впереди. Мы слегка поспорили относительно названия будущих рассказов, которые я намеревался написать о нем. Он мягко, но решительно настаивал на своем варианте, который предлагал в письмах: «Летчик Юрий Чепига».

Выполняю его желание.

И рассказы даю в ехо редакции. В краткой форме, похожей на доклад о боевом полете, мне кажется, они интереснее. В них полной грудью дышит сама правда. Хотя до сих пор я не отказался еще от мысли когда‑нибудь расписать их, довести до уровня художественных произведений. А вскоре после встречи с ним… Привел в порядок свои записи, из которых сформировал несколько коротких рассказов, и послал ему на просмотр. Как бы на согласование. И правильно сделал: щепетильный во всех отношениях, он сделал несколько поправок, перепечатал, подписал и прислал мне. Дав понять, что именно в таком виде и дословно он хотел бы предстать перед читателем.

И в этом отношении я выполняю его желание.

Но сначала кое‑что в авторском изложении.

Рассказывал Юрий Яковлевич не спеша, в некоторых местах, где мне следовало понять специфику того, о чем речь, — довольно обстоятельно. Четко излагая мысль. Он

говорил немного в нос и слегка растягивая слова, чтоб успела набежать следующая мысль…

Кстати, нос у него был с характерным покраснением, как бывает у пьющих людей. Я и на этот счет слегка засомневался в моем Герое. Но, чтоб не сомневался читатель, сразу скажу, — Юрий Яковлевич вообще не пил и не курил. И по этой причине не знал, куда девать военное денежное довольствие. А получал, как офицер, прилично. Плюс за боевые вылеты, за выполнение особых заданий, за сбитые самолеты противника…

— Сначала отсылал родителям. Потом немцы оккупировали Краматорск, и я стал перечислять в Фонд обороны, — рассказывал он, лукаво искрясь глазами почему-то. — Наши финансисты сначала исправно перечисляли по назначению, а потом… В общем, когда война кончилась, мне вдруг предъявили счет на 12000 рублей. Якобы я лишнего набрал в кассе. Догадываетесь?

Поиздевались надо мной ребята! Бывало, они, в короткие часы отдыха между полетами, исхитряются где‑то раздобыть спирту, сбегать к девчатам. А я по лесу гуляю на свежем воздухе. Отдыхаю, цветы собираю. У них наутро головка болит, не выспались, а я как огурчик: готов к труду и обороне, как говорится.

Я понимал ребят: иллюзия полноты жизни. На краю жизни — кто его знает! может, завтра… И это — последние сто граммов, последний поцелуй девчонки. Не понимают хлопчики, что от спиртного и амуров не та рука, не та реакция. А это на руку врагу. И получается — смеется тот, кто стреляет первым: они после гулек летят на задание и… С концом. Я же — с победой. Не везло мне в жизни, но везло в бою…

Бывало, они «гудят», а я сожмусь мысленно в комок и твержу про себя: я сильный, я смелый, сообразительный и ловкий, я хитрее и никого не боюсь. Помогает!

А еще любил расспрашивать товарищей, которые выбирались, казалось бы, из безвыходных положений. Бывало, допытываюсь, чтт и как было. А как же! Школа.

Был у нас командир эскадрильи Тиханович. Обгорел наполовину. Думали — все. Нет. Оклемался. Вернулся в полк. Летал. И как летал! Я все допытывался — нет ли страха после такой переделки? Нет, говорит. Азарта только прибавилось.

Андрюша Решетников. Из Мичуринска. Сбили его над

танками. Он пошел на таран колонны. Крикнул только: «Подсчитайте, ребята, — сколько я их!..»

Астахов! Осколок попал в мотор. Масло хлещет, заливает стекло кабины — ничего не видно. Как он добрался?! — уму непостижимо. Пытаю его. Смеется. По звездам, говорит. Это днем‑то. Пожимает плечами. Черт его знает! Состояние аффекта, наверное. Сверхпрозрение.

А Харитонов. Тот разбомбил вражеский аэродром. Пришел весь в дырках. Стали смотреть — дырки все в неответственных местах. Только в бензобаке обнаружили снаряд… Неразорвавшийся.

Сколько случаев. Иной раз сказочно счастливых. Я их коллекционировал, дневник вел. Жаль — где‑то в госпитале потерял.

Юрий Яковлевич летал от первого до последнего дня войны. Сначала на двухмоторном скоростном бомбардировщике «СБ», потом на штурмовике «ИЛ-2».

По мнению Юрия Яковлевича — это лучший в мире самолет. Кабина, мотор и многие жизненно важные части самолета бронированы. Что позволяло ему сохранять живучесть даже при плотном пулеметном огне.

«Мощь переднего огня, — пишет он, — составляла два пулемета, две скорострельные пушки и двенадцать реактивных установок (на серийных — восемь). Плюс установки заднего огня.

В четырех бомболюках могли размещаться до восьмисот штук осколочных бомб, а под крыльями и фюзеляжем, на внешних держателях, могли подвешиваться бомбы калибром до 250 кг».

Основными целями штурмовика были войска и техника противника непосредственно на поле боя и военные объекты, расположенные на расстоянии до ста км.

Самый мощный из авиационных моторов позволял развивать скорость, значительно превышающую скорости многих истребителей и бомбардировщиков того времени.

«Летчики, — пишет Юрий Яковлевич, — в шутку называли ИЛ-2–й «горбатым», потому что на своем горбу вынес всю тяжесть войны».

Тринадцать раз его сбивали, один раз принудили сесть на вражеский аэродром, но он ухитрился обмануть немцев — улетел от них и вернулся домой невредимым.

Многократно ранен, контужен. Не раз его буквально вытаскивали с того света: таких берегли. Что называется, складывали по частям, сшивали по кусочкам. Чтоб снова и снова летал, бил ненавистного врага.

А с виду — ничего героического. Ничего особенного. И в одежде, и в манерах, и в отношениях с людьми. Всегда сдержан, мягок, спокоен, рассудителен. Дотошно рассудителен. Простое, маловыразительное лицо. Добрые глаза и мальчишески тощенькая фигура. Этакий простачок. Да еще и тихоня. Но воля! Талант!..

Думая о нем, я почему‑то вспоминаю Николая Рубцова. Поэта. (Я учился с ним в Литературном институте им. Горького в Москве). Такой же заурядный, тихий, незаметный. Серенький, нескладный. А потом оказалось!..

Мне кажется, такими людьми, их сознанием и действиями управляют силы свыше. Ибо то, что они делают, их поступки мы не в силах разуметь. Современники Сократа и Диогена, Наполеона и Ломоносова, Пушкина и Лермонтова, Петра Первого и Робеспьера не могли понять эти человеко — явления. Как не можем понять мы Ленина, Сталина, Зорге, Есенина… Как не могу понять я поэта Николая Рубцова, моего однокашника и друга Евгения Дубровина. Или нашего кубанского писателя Виктора Лихоносова; и вот летчика Юрия Яковлевича Чепигу. Они посланцы Вселенной. Ведомы ею по жизни. А после смерти их души отлетают во Вселенную, там облекаются в новую земную плоть, чтоб снова и снова удивлять людей, заставлять подравниваться на них, подражать, чтить и прославлять; а может, страшиться, падать перед ними ниц и ненавидеть.

Пока мы с Юрием Яковлевичем беседовали, моя жена потихоньку готовила обед с его подсказки. Так как хозяйки не было дома.

Мы пообедали, и он объявил нам дальнейшую «программу». Оказывается, у него все было продумано. До мелочей. За обедом о спиртном даже упомянуто не было. Видно, для хозяина это в порядке вещей, а я бы выпил за встречу и знакомство. Грешен: мысленно был слегка недоволен обедом на сухую.

После обеда по «программе» мы пошли в гостиницу и познакомились с супругой Юрия Яковлевича, которая работала там кастеляншей. Потом он повез нас на пляж за город, где особо чистая вода. Оттуда поехали на их дачу, где супруга, отпросившись с работы, готовила нам ужин.

Все это время, пока мы шли, ехали на автобусе, потом снова шли, он рассказывал, рассказывал. Неторопливо, немного монотонно. В нос. При этом мне казалось, что у него каждый рассказ рассчитан по времени ровно на столько, сколько мы находились в пути на данном отрезке. Записывать или хотя бы помечать в блокноте у меня не было никакой возможности. Одна надежда на память. Может, отсюда и пошла моя «метода» общаться с героями — при мне никогда нет не только диктофона или магнитофона, но даже карандаша. Я записываю, если записываю, потом. Дома или в гостинице, когда остаюсь один. И это я нахожу, весьма и весьма эффективным. Потому что я не отвлекаюсь во время общения. Вслушиваюсь, всматриваюсь, запоминаю обстановку, изучаю собеседника… Чего при пользовании записывающими предметами не схватишь.

Я всматривался в лицо Юрия Яковлевича и видел в нем, как на магнитной видеоленте, отражение того, что он озвучивал. Еще больше таилось в глубинах его глаз: бездонная внутренняя сосредоточенность. Слушая его, наблюдая за ним, я все больше убеждался, что имею дело с необыкновенным своей обыкновенностью человеком. Его слова, мимика, голос запечатлевались в памяти.

Из всех впечатлений первого дня больше всего мне, врезалось в память, как после ужина на даче, которая размещалась на крутом косогоре, мы оставили наших женщин поболтать, сами спустились в сад. В конце сада на открытой к морю площадке были устроены обыкновенные качели: два вкопанных столба, на них перекладина, две веревки на кольцах и дощечка — сидение. Юрия Яковлевич предложил мне «прокатиться». Потом сам «прокатился». Когда я летел в сторону моря, мне казалось, что брось я держаться, — и воспарю над морем.

Покачавшись, он остановился и, грустно глядя на блескучее море далеко внизу, сказал:

— Я стараюсь посильнее раскачиваться, чтоб хоть на миг почувствовать момент взлета над землей. Сердце тоскует по высоте. — И у него блеснули слезы в глазах. Единственный раз за наше пребывание у него. Хотя порассказал он мне такое, что по вечерам, записывая в блокнот, я тихо обливался слезами.

Сначала я не очень‑то верил его рассказам. Я много был наслышан и начитан про летчиков: Гастелло, Талалихина, Маресьева… Но такого, что с ним приключилось, не

слыхивал и не читал. Удивлялся про себя: «Если это так, то почему о нем не знает страна?» Присвоили Героя? Хорошо. Но где уважение, почет?..

Я и возмутился вслух. Он с усмешкой процитировал себя: «Не везет мне в жизни, но везло в бою…»

Потянулся к книжной полке и подал мне свою летную книжку.

Я читал и не верил глазам своим. Но каждая запись в книжке заверена командиром части и печатью. Теперь эта книжка хранится, я знаю, в Центральном музее Советской Армии в Москве.

Не стану перечислять того, что в ней записано, сделаю это в конце. А сейчас назову только две цифры: 150 успешных боевых вылетов, примерно 600 атак.

Награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Александра Невского, шестью боевыми медалями и Золотой Звездой Героя Советского Союза.

Я уехал от Юрия Яковлевича под огромным впечатлением. И тут же сел писать очерк о нем. Назвал «На крыльях «Черной смерти».

Немцы пуще дьявола боялись наших штурмовиков ИЛ-2 и прозвали их «Черной смертью».

Написал и послал Юрию Яковлевичу. Очерк ему понравился, но название не показалось. И я не стал предлагать его в печать. Доработал рассказы и отправил ему. Он их немного подправил, перепечатал и подписал. Их я и предлагаю читателю.

Под Москвой

Грустную картину с воздуха представлял собой в конце 1941 г. участок фронта под Москвой на линии городов Истра, Высоковск, Клин. Замерзшие и покрытые льдом канал Москва — Волга и Химкинское водохранилихце, брошенные на Ленинградском шоссе легковые и грузовые машины, заснеженные леса и безжизненные селения. Только за линией фронта можно было разглядеть небольшие группы немецких солдат и движение военной техники по направлению к Москве.

На Монинском аэродроме, куда мы возвращались с боевого задания, нас с нетерпением ждали представители Генштаба. Они с жадностью расспрашивали нас, не виде

ли ли мы наших войск вблизи селений на проселочных дорогах и в лесах… Может, в кустарниках, на лесных полянах. А может, кто заметил следы лыжников?..

Мы между собой посмеивались: «Доотходились на заранее подготовленные позиции! Теперь вот с нас требуют сведения о своих войсках».

Но потом оказалось, что это Жуков в глубокой тайне готовил мощное контрнаступление, сосредоточивая у линии фронта под белыми маскировочными сетями технику и пехоту в белых халатах, приказав двигаться только по ночам. Его приказ выполнялся точно. Поэтому генштабисты и допытывались у нас — не заметны ли признаки передвижения наших войск, по которым немецкая авиация могла бы догадаться о сосредоточении сил для удара.

В день, когда мне было приказано лететь в паре с Андреем Решетниковым, чтобы найти танки в районе северо — западнее Москвы и атаковать их, то и дело срывался снег.

Когда прояснилось, мы взлетели. В районе Икша пересекли линию фронта на малой высоте и подались в глубь территории, занятой противником, готовившим удар по Москве. Нас обстреляли. Мы — ноль внимания. Нам танки нужны. Их мы обнаружили в районе юго — западнее Высоковска. В первой же атаке Решетников погиб. Меня подбили. Впервые. Удар был такой, что самолет чуть не перевернулся на левое крыло. Я подумал, что повредило лонжерон крыла и самолет валится. Уменьшив скорость и подобрав высоту побольше, чтобы не задеть лес или церковные маковки, я обеими руками вцепился в штурвал. Напрягаясь корпусом и ногами, с трудом удерживал самолет в нужном положении. Надо выйти на ориентир, на канал Москва — Волга, уточнить направление и выйти к линии железной дороги на Мытищи. И тут снежный заряд. Вхожу в белую пелену. Слева вдруг промелькнула «туша» аэростата заграждения. Потом еще один, тоже слева, но чугь выше. Это можно и напороться. Отвернул вправо. И тут увидел под собой Всесоюзную сельхозвыставку. Красиво сверху. Понял: я над северной окраиной Москвы. Поворачиваю на Монино. Мышцы стали деревянными от напряжения. Думаю, сейчас отвалятся руки, ноги. Но вот полоса, посадка. Откинулся в кресле, а расслабиться не могу — свело руки от перенапряжения. Меня вынули из кабины и в штаб на санитарной машине — докладывать командиру. Механики принялись осматривать маши-

ну. Долго копались, никак не могли понять, в чем дело. Наконец заметили незначительную погнутость кабанчика флетнера элерона. На нем след скользнувшего снаряда. Пустяк! Но не удержи я самолет в нужном режиме изо всех сил, промедли секунду с момента повреждения — это был бы мой последний вылет.

Под Калугой

Наш 566–й штурмовой авиационный полк базировался на полевом аэродроме вблизи Серпухова. В штаб прибыл заместитель камандующего военно — воздушными силами генерал Жигарев. Кратко объяснил обстановку: «Наши войска заняли Калугу, глубоко вклинились между Брянском и Вязьмой в направлении Смоленска. Пользуясь снегопадами, немцы на станции Полотняный завод из железнодорожных вагонов выгружают много военной техники. Хотят отрезать вклинившуюся конницу Белова. И ударом через Калугу, Тулу снова попытаться взять Москву… Как видите, — он показал на карте, — наши войска расположены совсем недалеко от этого места, но противодействовать немцам мы не можем. По причине отсутствия снарядов — вторые сутки они бомбят наши пути подвоза… Нужно пару штурмовиков, — обратился генерал к командиру полка майору Дачанидзе, — которые в условиях непогоды смогли бы взлететь, достичь цели, несмотря на плотный огонь защиты, поразить противника. Думаю, авиация немцев в эту погоду не летает».

Выполнение этой боевой задачи было поручено мне и молодому выпускнику летных курсов, хорошо умевшему держаться в строю, летчику Мачневу.

Мы быстро вскочили в самолеты, прогрели моторы и вырулили на старт. Я оценил обстановку взлета: слева самолеты и дома деревни Липицы, впереди высокие фермы железнодорожного моста; справа река Ока. Все скрыто в пелене снега. Но ждать, когда распогодится, нельзя: судьбу фронта решали минуты. Сейчас можно сорвать наступление максимум потерей двух самолетов и двух летчиков, а через час, чтоб остановить противника, потребуются жертвы десятков тысяч солдат и горы военной техники. Зеленая ракета, пущенная впереди бежавшими офицерами, означала, что взлетная полоса свободна.

Я взлетел, выдерживая прямую по стрелке указателя поворота. Мой ведомый, летчик Мачнев, ориентировался по моему самолету. Когда под крыльями промелькнули темные фермы моста через Оку, я убедился, что направление взял правильное.

Напряженно трудился мотор, поднимая все выше семитонный бронированный самолет с полными баками горючего, комплектом боеприпасов, в том числе 600 кг бомб и 12 реактивных снарядов под крыльями. Благополучно набрали высоту, не теряя из вида ориентиры на земле. Вышли на исходный пункт маршрута. Теперь надо на бреющем полете (не выше 25 метров над землей), выдерживая заданный курс, по локсодромии лететь на цель.

Сознание того, что в такую погоду немцы не летают и не смогут прицельно стрелять зенитки, создавало ощущение безнаказанности и верного успеха. Но с другой стороны, трудно было и разглядеть землю, не спугать заснеженные поля с горизонтом. Можно и врезаться в землю. Или сбить церковную маковку. В одном месте в облачном окне блеснуло солнце. На краю этого окна и оказалась наша цель.

Я рассчитывал выскочить на железную дорогу между Полотняным заводом и Калугой. Потом развернуться и под острым углом с ходу атаковать. Но неточность магнитного компаса, неучтенное влияние ветров, некомпенсированное отклонение от курса при обходе препятствий на бреющем полете не позволили мне точно выполнить маневр. Цель появилась перед нами раньше расчетного времени секунд на 25–30. Правда, немцы не готовы были к отражению атаки. Суетливо бегали у орудий. Это давало нам время, чтобы оглядеться, оценить обстановку. Мы увидели, что возле разгружаемых эшелонов скопилось много танков и орудий. И пронеслись над ними. Удалились в сторону Кондрово километров на шесть, развернулись в атаку. Я полагал, что этим маневром мы обманем немцев, создадим видимость, что не заметили цель. Но не тут‑то было: как только мы сделали горку, чтобы рассмотреть цель и точно выйти на нее, как перед нами зарябило черными облачками разрывов от зенитных снарядов. Этаким ливнем снизу вверх сыпануло разноцветными трассирующими пулями: немцы ощетинились всеми средствами огня. Пришлось ударить и по зенитчикам. С дистанции около двух километров мы открыли Огонь короткими очередями из пулеметов и пушек. Молнией унеслись реактивные

снаряды. Идем по прямой, чтобы в случае гибели хорошенько «пропахать» эшелоны. Снаряды ложились хорошо. В конце атаки, когда пролетали над центром цели, ахнули всем, что осталось у нас на борту.

Вернулись домой целыми и невредимыми. С небольшими повреждениями самолетов. Пошли докладывать о результатах.

В комнате маленького домика нас ждали генерал Жигарев, командир полка Дачанидзе и начальник штаба. В соседней комнате напряженно умолкли летчики: тоже хотят знать наши результаты.

Доложили. Нас выслушали молча и как‑то угрюмо. Я даже подумал, что они большего ждали от нас, чем мы доложили.

Вдруг генерал встал, широко улыбнулся и крепко пожал нам руки.

— Молодцы! Мы получили информацию от наблюдателей: все четыре эшелона уничтожены. Это же подтверждает перехваченная радиограмма немцев: эшелоны горят и рвутся. От имени Советского командования благодарю за отличное выполнение боевого задания в тяжелых метеорологических условиях. Завтра, если будет хорошая погода, слетайте, сфотографируйте свою работу. — И, обратившись к командиру полка, приказал: — На обоих оформляйте материал для представления к званию Героя Советского Союза.

Сутки еще потом рвались горящие эшелоны.

Вынужденная посадка

В один из мартовских дней 1942 года нашему полку было приказано в течение светлого времени дня парами с интервалом в пять минут наносить удары по войскам противника на участке Вязьма — Гжатск, которые движутся по Минской автостраде. Аналогичную задачу выполнял вчера соседний полк. К середине дня полк полег почти полностью.

Наш командир, информированный о потерях соседей, в присутствии командиров эскадрилий и начальника штаба полка наотрез отказался выполнять это боевое задание. Командиру дивизии генералу Трифонову он заявил:

— Вчера по вашей тактике применения штурмовиков

погиб соседний полк. Сегодня вы посылаете на смерть мой полк. Не согласен… Разрешите доложить о моем несогласии командующему.

Генерал сам связался с командующим, и тот поддержал генерала Трифонова. Тут же командир полка был отстранен, вместо него командиром полка был назначен один из командиров эскадрильи.

С интервалом в пять минут полетели пара за парой. В расчетное время не вернулась первая пара. Не вернулась и вторая. Из третьей пары вернулся только один самолет. И тот сильно поврежденный. Вскоре полетел и я в паре с молодым летчиком нового пополнения. Случайно я обнаружил сигнал наведения немцев — поворотную стрелу из огромных красных полотнищ. Этой стрелой указывалось направление полета наших штурмовиков. Хитро придумано! По этой стпеле немецкие истребители безошибочно выходили на цель и мгновенно разделывались с нашими ребятами. Я понял замысел фашистов, приказал ведомому строго следовать за мной. Секунд десять летел по направлению, куда указывала стрела из полотнищ, потом круто повернул направо и снизился почти до вершин леса. Обманутые немецкие истребители, между тем, шли в атаку в направлении, указанном стрелой. Туда, где нас нету. А мы, развернувшись за автострадой, легли на параллельный дороге курс, и туг увидели «кладбище» наших штурмовиков. Они еще дымились тут и там. Нас спасла от гибели случайная моя догадка о назначении стрелы из красных полотнищ. Мало того, мы вышли прямо на цель: впереди виднелась колонна автомашин. По обочине двигались танки.

Маневрируя над автострадой, мой ведомый во время разворота нечаянно оказался впереди меня. И я видел необычный полет бомбы, которую он сбросил: прошив одну машину, она срикошетила от асфальта, прошила вторую, проломила крышу третьей, набитой солдатами, и взорвалась. Видно было, как трупы их разлетаются в разные стороны.

Увлекшись следующей атакой, мы прозевали появление вражеских истребителей. Они налетели на нас, как саранча. Мой ведомый был тотчас сбит и, объятый пламенем, отвернул от автострады к лесу. Меня блокировали с трех сторон и дали сигнал следовать за ними.

Угрожая расстрелом в упор, привели меня на ихний аэродром, расположенный на лесной поляне, недалеко от стрелы наведения. Меня придавили к полосе, и я сел. Ду

маю, все равно я вас проведу. В конце пробега развернулся и стал так, чтобы в удобный момент подвернуть еще на 45 градусов и быстро взлететь. Важно точно подобрать этот момент. Сижу в кабине, делаю вид, что освобождаюсь от ремней, сам посматриваю, где находятся истребители, сопровождавшие меня сюда. Вижу, они сделали разворот и пошли на посадку. Один из автоматчиков делает крест руками, мол, выключай мотор. И пытается влезть на крыло. Медлить опасно. А тут, чувствую, настал благоприятный момент взлетать. Зажимаю тормоза, даю полный газ мотору, струей воздуха сдуваю проворного немца. Истребители на подлете. Я подвернул им навстречу и под «брюхо». И огонь из всех видов оружия. Первый сразу круто рухнул. Я убрал шасси, чтоб не зацепиться за торчащий хвост упавшего мессера. Немного отвернул вправо, помахал крыльями и за лесок. Вскоре был дома.

Рассказав мне этот странный и страшный эпизод, почти на грани фантастики, Юрий Яковлевич помолчал, покашлял в кулак, посмотрел на меня искоса, улыбнулся.

— Ладно! Расскажу и это. С тех пор, как я побывал в «гостях» у немцев, Смерш не спускал с меня глаз. Сначала просто хотели арестовать и упрятать. Но кто‑то сильный защитил меня. Я был на хорошем счету у командования. Я чувствовал, да и сейчас чувствую, за собой глаз. Посмеиваюсь только. — Он снова искоса посмотрел на меня. — По — моему, и вы у них в поле зрения. Из‑за меня.

— Не может быть!

— Может. Я по письмам почувствовал. Кто‑то в них лазит…

Он усмехнулся печально.

— Такова селяви.

Бронепоезд у Темкино

В 1942 году стабилизировалась линия фронта под Вязьмой вдоль реки Воря, перерезав линию железной дороги из Калуги на Вязьму. Участок железной дороги за станцией Износки между Угрюмово и Темкино проходил в густом лесу, и нашими артиллеристами не просматривался. Именно на этом участке маневрировал немецкий броне

поезд: подойдет к линии фронта, обстреляет наши позиции и спрячется на время. А наши потом быот по пустому месту. Командование наземных войск попросило наше командование избавить их от беспокойного нахала.

Выполнение этой боевой задачи было поручено мне.

Из‑за низкой облачности мы не летали. Непрерывно моросил дождь, видимость не превышала 500 метров. Но меня это устраивало: не будут беспокоить истоебители противника.

Вдоль линии железной дороги пошел на запад. Вот промелькнули окопы нашей передовой. Земля унылая — словно оспой, покрыта воронками, обширные черные подпалины. И вот уже неприятельские рубежи. Почему‑то не стреляют. Наверное, не ждали в такую погоду, не готовы…

Вот и Вязьма впереди вдалеке. Внимательно всматриваюсь: железнодорожные пути свободные. Отворачиваю вправо Через минуту — уже над селением с уцелевшими домами. Возле одного, кирпичного, — больное скопление легковых и бронемашин. Похоже — штаб Проскочив селение, делаю стандартный разворот на 180 градусов, пугнул скопище машин и бронетранспортеров, думаю, может, какая пуля достанет одного — двух фрицэв, собравшихся там. И снова на поиски бронепоезда. Вдруг четко вижу — слева от меня, иод свисающими до ре/а, сов маскировочными сетями, на боках которых нарисован лес, а сверху намалевано пустое железнодорожное полотно. Со шпалами и рельсами — все как положено. Ну хитрецы! А под сеткой бронепоезд. Делаю вид, что не заметил. Отлетел подальше, за предел видимости, сделал разворот и иду на цель. Они ощетинились мне навстречу всеми видами огня. Впору хоть сворачивай. Но нервы у меня крепкие. Приближаюсь и бью всем, что имею на борту: пулеметы, пушки, эресы, сбрасызаю бомбы. Оглядываюсь — вижу, бронепоезд лежит на боку. Думаю — годится.

Потом его добивала уже наша артиллерия.

Довольный, что цел и невредим, — сижу, пишу донесение. Заходит механик. Пойдем, говорит, покажу. Подходим, он дает мне в руки еще горячий термический снаряд и предлагает потрогать поврежденную этим снарядом Дюралюминиевую обшивку крыла у самого лонжерона. Обшивка вокруг дыры тоже горячая и выкрошивается как песок.

Повезло!

Разное и 22 августа 1942 г.

За время войны меня сбивали и подбивали тринадцать раз. Но не всегда с тяжелыми последствиями. И на войне бывают счастливые случайности.

Во время битвы под Москвой я был сбит, когда атаковал танки. Дотянул кое‑как до своего аэродрома в Монино, сел, стараясь помягче. Но во время пробега мой самолет рассыпался на куски. Я выбирался из‑под обломков.

Во время атаки танков под Юхново был подбит и сел на минное поле, покрытое глубоким снегом. Чудом не подорвался, выбрался и пришел к своим в Калугу. На следующий день уже летал на другом самолете.

Но не всегда обходилось. 16 мая 1942 года меня сбили через десять — пятнадцать секунд после взлета с аэродрома в Адуево. Подкараулил фашист. При падении самолета получил тяжелую травму черепа и потерял много крови. Без малого месяц пролежал в Центральном авиагоспитале в Москве. Выписали негодным к летной службе. Но война‑то продолжается. Воевать кому‑то надо. Что толку с того, что я с моим половинным здоровьем останусь жить, а молодые здоровые ребята будут гибнуть. И я настоял на возвращении в полк.

Утром 22 августа 1942 г. слетал в разведку боем по направлению западнее железной дороги Сычевка — Ржев. Обнаружил огневые позиции немцев. Доложил по радио координаты цели. Возвращаясь из боевого задания, сбил одного «Ме-109», атаковавшего группу впереди летящих штурмовиков. Сфотографировал момент атаки и место падения фашиста. И об этом доложил на землю. Вернулся благополучно.

Во второй половине дня мне было поручено вести два полка на штурмовку железнодорожных эшелонов на станции Ржев и артиллерийских позиций, которые я обнаружил северо — западнее Сычевки.

Боевое задание выполнил.

Только развернулись на обратный курс и я доложил о выполнении задания, как у меня посыпались стекла приборов в кабине. Мотор забарахлил. Я понял: по мне прошлась пулеметная очередь.

Не знаю, работал ли тогда мой передатчик, но я нажал на кнопку и сказал: «Я «Гром-13»! Подбит, выхожу из строя, заместитель ведет домой».

Немного снизившись на этой же прямой, пропустил

вперед товарищей и решил принять бой с истребителями противника. Помирать — так с музыкой!..

При попытке отвернуть вправо, на солнце, чтоб оценить боевую обстановку, обнаружил, что руль высоты и руль поворота не действуют; штурвал «от себя» и «на себя» болтается, педали двигаются без нагрузки — значит, перебиты тяги рулей. Схватился за рукоятку триммера руля высоты, чтобы немного подрегулировать на кабрирование, но к барабану триммера подскочил, извиваясь, тросик. Последняя возможность хоть как‑то управлять самолетом исчезла. Подчинялись штурвалу (командному рычагу — ручке) только элероны. Но каждому летчику известно, что без руля высоты посадка самолета даже при исправном моторе не гарантируется. С поврежденным же мотором, да еще без руля поворота, посадка вообще невозможна.

Словно в металлическом гробу, летел я по прямой, атакуемый то слева, то справа двумя парами истребителей. Ясно сознаю, что пришел конец. Почему‑то погнало горькую слюну. Умирать не хочется. Подумалось: «Самолет упадет в заболоченный лес. И… Концы, как говорится, в воду: никто никогда не узнает, куда делся летчик Чепига. Родителям после освобождения Краматорска скажут — пропал без вести. А «пропал без вести» — тогда было понятием растяжимым: может, погиб, а может, сдался в плен. И на душе у родителей поселится вечный мрак и страх. Дотянуть бы, принять смерть в расположении наших войск!..

Только подумал об этом, как через разбитый «фонарь» кабины слева сверху влетел снаряд и взорвался в козырьке на расстоянии 30–40 см от лица. Сначала меня ослепило. Потом я почувствовал солоноватый вкус крови, обильно стекавшей с лица. И запах горелого… мяса. Это горело тело от впившихся раскаленных осколков. Провел левой рукой по правому боку, как бы стряхивая с себя огонь, смахнул кровь с лица, чтоб глянуть, куда падает самолет. Над правым глазом, впившись в черепную кость, торчит осколок. Задев его, я причинил себе страшную боль. Правый глаз уже затек. Левым вижу, как, пристроившись крыло в крыло, рядом летит мессершмитт с крестом на фюзеляже.

Немецкий летчик в открытую форточку тыкает в меня пальцем и показывает крест руками, мол, ты сбит. И большой палец вниз — падай. Расстегнул, наглец, молнию комбинезона, отвернул борт и постучал пальцем по груди ря

дом с железным крестом, показал место, где будет приколот новый орден за сбитый штурмовик.

Я понял его правильно. Показываю ему — пролети чуть вперед, и я тебя прошью насквозь без претензий на награду. У меня‑то были еще патроны. А он свои расстрелял в меня.

Немец тоже понял меня правильно. С перекошенным от злости лицом отвернул вправо и исчез из вида.

Глянул вниз, Под крылом узкой ленточкой блеснула река Вазуза — приток Волги возле города Зубова. По ней, я знал, проходит линия фронта. Значит, наши близко. Значит, умру на глазах у своих.

Не успел я порадоваться этому, как рвануло в стабилизаторе и деформировало обшивку. Самолет резко изменил траекторию полета и стал снижаться. На подлете к земле меня выбросило из кабины. Я упал на лужайку правого (нашего) берега Вазузы. Удачно приземлился. Как‑то по касательной. Во многих местах содрал кожу. А на голове — так с волосами. Левый сапог лопнул и слетел, правый тоже лопнул, но не слетел, снялся только наполовину… Я отключился от удара о землю.

Пришел в сознание в полевом лазарете. Долго не мог понять, что со мной, где я, кто я такой и как меня зовут. Солдаты и санитар старались привести меня в чувство. Постепенно, как из тумана, деталь за деталью стал вспоминать. Мне показали окровавленную, продырявленную во многих местах осколками мою гимнастерку, предлагая сохранить как память. Я отказался. Война еще не окончена, летаю не последний раз, и память такую еще успею приобрести.

Переночевал у пехотинцев, а утром они усадили меня на грузовик, подвозивший боеприпасы, и я отправился восвояси. Добрался до ближайшего аэродрома. Через восемь дне!! снова вылетел на боевое задание.

Штурм Кенигсберга

К началу штурма Кенигсберга я побывал над ним: два раза летал на разведку со строгим наказом — ни единого выстрела, ни единой бомбы по городу. Потом возил начальника штаба 952–го авиаполка майора Дорфмана.

С трех сторон был окружен обреченный город.

Немецкому командованию было предложено сдать го

род без боя. Но противник упрямился, стягивая в город тысячи орудий и другой техники, надеясь на мощные форты и толстые стены города, веря в то, — гго Сталин вот — вот законфликтует с союзниками. Немцы заявили, что будут драться до последнего. Тогда было решено взять город силой.

Бомбовый и штурмовой удар по Кенигсбергу наносился с интервалами в тридцать секунд. Спешили, ибо ухудшались погодные условия. Нижняя кромка облаков висела на высоте 80—120 м над городом. Кресты храмов и высокие заводские трубы с громоотводами протыкали облака. Штурмовикам было приказано не входить в облака, а работать с подоблачной высоты, лавируя между трубами и шпилями, рискуя быть сбитыми своими же. Минами, снарядами и бомбами, которые летели из‑за облаков.

Четверка, которую я вел, должна была нанести бомбовый удар по одному из внутренних фортов, на окраине города. По компасу и створу хорошо известных мне ориентиров легли на боевой курс. Только я скомандовал атаку и сбросил бомбы, как мой самолет сильно встряхнуло и мотор выбросил масло. Задымился и заглох. Мой стрелок Карасев, сидевший сзади у турельного пулемета, крикнул мне по телефону: «Товарищ майор, мы горим!»

— Ничего. Держитесь покрепче! Будем садиться, — успокоил я его. А сам думаю, хватило бы подлетной инерции, чтоб выскочить за город. Скорость приближалась к критической. Самолет может просто рухнуть. И в этот момент за крышами домов я увидел высокую насыпь кольцевой железнодорожной линии. Всего на несколько сантиметров выше этой насыпи мне удалось «перетянуть» самолет через насыпь. Но за насыпью поперек нашего планирования стоял домик. Это уже смерть! Обойти его уже не было никакой возможности. Единственное, что я успел, — это подвернуть немного руля, чтоб не в стену врезаться, а в широкое окно — все мягче удар. И… проткнул корпусом домик и вывалился во двор.

Несколько мгновений сидели, боясь пошевелиться, — живые мы или нам кажется? Потом отряхнулись от пыли и кирпичных обломков и стали выбираться из помятого фюзеляжа. Ощупали друг друга: живы и невредимы. Чудо! А вокруг рвутся мины и снаряды: наши наступают. Спустя несколько минут нас окружили пехотинцы. Пообнимались, и они побежали дальше. А мы с Карасевым пошарили в доме и обнаружили два исправных велосипеда. На

них и двинули искать свою часть. Карасев умел ездить на велосипеде, я же измучился, пока мы добрались домой.

К утру были у себя. Через час уже осматривали новый самолет, который получили вместо сбитого. Перекусили, вздремнули, и в полет.

После Кенигсберга работа штурмовиков мало походила на схватки с неприятелем. Скорее это было избиение фашистов. Советская авиация полностью господствовала над всем театром военных действий.

16 мая 1963 г.

ЮРИЙ ЧЕПИГА.

А теперь я приведу выписку из летной книжки Юрия Яковлевича:

— 53 уничтоженных (не подлежащих ремонту) танка,

— 75 различных орудий и минометов,

— 2 бронепоезда,

— 6 дотов и фортов, разрушенных в районе Бреста, Гумбинена, Кенигсберга, Пиллау,

— около 400 автомашин с войсками и техникой,

— 4 железнодорожных эшелона, уничтоженных на станции Полотняный завод под Калугой, на участке ж. д. между Спасс — Деменском и Ельней и на ст. Ржев,

— 2 железнодорожных моста под Старой Руссой и Смоленском у Дрогобужа,

— 1 переправа через Неман в Каунасе,

— 4 немецких штаба в разных селениях,

— 1 морской транспорт в Балтийском море,

— 25 бомбардировщиков на аэродромах Вязьмы, Шаталова, Витебска, Фишхаузена,

— 5 истребителей и 1 бомбардировщик, сбитые в воздухе,

и т. д.

В одном из писем Юрий Яковлевич написал мне: «Я хочу, чтобы читатель мой знал — главным для меня было исполнение долга перед Родиной. Иногда в пылу схватки с врагом меня ослепляли вспышки гнева, и тогда я был особенно хладнокровен и беспощаден. Но никогда я не злобствовал и не мстил. Я наказывал врага мастерством боевого полета».

Я верю этим словам. Это его характер, это сама суть

его. За долгие годы, которые я знал его, я не видел, чтоб он злился или хотя бы сердился на кого‑то или на что‑то. Он был странный, но он был терпимый, он был доверчивым до наивности и по — настоящему добрым. А если нарывался на злость, умел как‑то погасить ее своим уникальным искусством побеждать, дарованным ему самим Господом Богом.

И воевал он и жил несуетливо, хладнокровно и расчетливо. Держался среди людей тихо, незаметно.

После увольнения в запас в 1953 году долгое время работал на Туапсинском судоремонтном заводе. Потом по линии Общества'по распространению знаний ходил и ездил по путевкам, выступал перед молодежью с рассказами о боевой жизни. Все он делал аккуратно, основательно. И ни одной праздной минуты.

Недавно я побывал в Москве и, конечно же, съездил на Поклонную гору. Там, в зале Боевой Славы, в списках Героев Советского Союза я нашел имя моего героя.

И снова воспоминания захлестнули меня. Приехал домой, достал архивы, все, что с ним связано, — письма, фотографии, блокноты с записями, перечитал и сел за письменный стол. Захотелось в наше развальное и развратное время рассказать людям от человеке, который жизнь отдал служению Родине. О Человеке с большой буквы. Может, кому‑то из нынешних людей западет в душу хоть малая толика того несказанного света, который излучала душа Юрия Яковлевича. Может, хоть на миллиметр подвигнет кого на хороший поступок или заставит задуматься о своей судьбе, о судьбе страны, родной земли, на которой родила его мать. На которой вырос и растит своих детей и внуков. Может, задумается над тем, что творится, и ужаснется.

На этом я намеревался поставить точку. Но заглянул в конверт, который казался мне пустым. И обнаружил в нем письмо на листочке в линеечку. Это было последнее письмо Юрия Яковлевича. На нем не было обычного номера и нет даты. По неясному штемпелю можно догадаться, что отправлено оно было в конце 1974 года. И я еще вспомнил кое‑что, о чем не могу не написать. Он пишет:

«Дорогой Виктор Семенович! Помню Вас еще молодым, с большой энергией бравшимся за благородный труд — творчество.

А я уже стал стариком, не нужным властям. В этом году даже путевку в санаторий дали «горящую». Я, конеч

но, отказался. Попросил нормальную. Полковник Шевченко (из крайвоенкомата) объяснил: «На всех нуждающихся путевок не хватает. Вот только горящие».

Что ж поделать?!

В войну все силы и здоровье отдал боям за Родину. А теперь остатки дней приходится доживать в разряде людей «низшего сорта»?

Не дай вам Бог до такого дожить!

ЮРИЙ ЧЕПИГА».

Я пошел к крайвоенкому и показал ему это письмо. Военком, не помню теперь его фамилии, записал координаты Юрия Яковлевича и сказал: «Разберемся».

Полгода, наверно, спустя мы случайно встретились с Юрием Яковлевичем в Новороссийске. В одной из столовых. Он в хорошем настроении. Приехал по приглашению «Общества» выступать перед новороссийцами. Поглядывает на меня лукаво. Вдруг говорит: «А в этом году я получил хорошую путевку…»

Я сделал вид, что непричастен к этой его радости. Мне почему‑то было стыдно за наших власть имущих. За их невнимание к таким людям. Уже тогда ощущалось очерствление наших властей. Нашей системы. Может, поэтому она и рухнула с таким грохотом?..

С тех пор мы с ним не виделись.

Был я как‑то в Туапсе скорым проездом, в 1986 году. Заночевал в гостинице. По телефону разыскал Юрия Яковлевича. Он обрадовался, как ребенок. По его голосу я понял, что ему очень плохо. Потом трубку взяла какая‑то женщина и сказала: «Ему очень плохо. Не надо его тревожить…»

— Адрес! Ваш адрес! — крикнул я в трубку, но женщина положила телефон.

Была уже полночь. Рано утром мне уезжать. И я решил по ночи пойти по старому адресу Юрия Яковлевича. На звонок вышла незнакомая женщина. Неприветливо оглядела меня и на вопрос, здесь ли проживает Юрий Яковлевич Чепига, ответила:

— Не знаем такого, — и захлопнула дверь перед моим носом.

Я возвращался в гостиницу и думал: да, эта из тех, кто не знает своих Героев — защитников Отечества. И не желают знать.

Так отошла в вечность история моего знакомства и

общения с замечательным сыном Отечества, великим защитником земли русской — летчиком — штурмовиком Героем Советского Союза Юрием Яковлевичем Чепигой.

Июнь, 1996 г.

РАЗГОВОР У ОБЕЛИСКА

Так уж получилось — я ничего не нашел в библиотеках о подвиге Григория Трофимовича Чуприна. Единственная справочка в двухтомнике «Герои Советского Союза», в которой я вычитал, что Григорий Трофимович родился 2 октября 1918 года в поселке Холмский Краснодарского края в семье крестьянина. Работал в колхозе. Был призван в Красную Армию в 1939 году. В 1941 году окончил военнополитическое училище. На фронте с июня 1941–го.

В 1943 году окончил курсы «Выстрел». Командовал батальоном 920–го стрелкового полка, 247–й стрелковой дивизии, 69–й армии, 1–го Белорусского фронта. Действуя в передовом отряде дивизии, 28 июля 1944 года сбил заслон противника, форсировал Вислу и захватил плацдарм.

Отразив контратаки противника, его батальон занял населенный пункт Бжесце (Польша), создав благоприятные условия для форсирования реки дивизией. Звание Героя Советского Союза присвоено 27 февраля 1945 года.

После войны был райвоенкомом. С 1948 года в запасе. Награжден орденами Ленина, Александра Невского, медалями. Умер 18 марта 1971 года. Похоронен в г. Абинске.

Вот и все.

Правда, еще фотография была. Красивый овал лица, гладкая прическа, взгляд твердый, волевой, бесстрашный. Из тех бойцов, которых и пуля боится, и штык не берет.

Покопавшись в архивах военкоматов и ничего не обнаружив существенного, кроме скупых анкетных данных, я решил съездить в станицу Холмскую, на родину Героя. А потом уже на могилку в Абинск. Дождался весны, и 18 марта, в день его кончины, отправился на автобусе. Уже в пути вдруг перерешил — думаю, проскочу сначала в Абинск, на могилку, а потом уже в Холмскую. Авось кого из родственников встречу на кладбище. На одной из остановок купил цветы и… бутылку водки. Возложу цветы, а потом с кем‑нибудь, кто окажется рядом, помянем Героя, и оггуда отправлюсь в Холмскую.

В Абинске расспросил, где кладбище. Добрался, отыскал могилу Григория Трофимовича. Скромная оградка, скромный обелиск со звездочкой. Надпись о дне рождения и дне кончины Героя. Тишина вокруг и по — мартовски прохладный ветерок. Травка зеленеет. На деревьях набухают почки, кутаются в первый серебристый пушок листочки. Небо в сером неподвижии. И довольно прохладно.

Я повесил на оградку свою сумку, в которой призывно булькнула бутылка, и увидел неподалеку на лавочке мужчину в темно — серой «аляске» и в черной вязаной шапочке. Сухолицый, морщинистый, с впалыми щеками и кустистыми, нависшими бровями. Он смотрел на меня с неким интересом.

— Кем доводитесь Григорию Трофимовичу? — без обиняков спросил он, как только увидел, что я обратил на него внимание.

Я помедлил с ответом. Что ему сказать?

— Да вот приехал помянуть.

— Похвально. Похвально, — сказал он, поднимаясь с лавочки, вынимая из кармана сигареты и направляясь ко мне… — А я вот тоже… пришел покурить с ним. Он любил это «Давай закурим, товарищ по одной…». Шульженко поет. — Он протянул мне пачку «Примы». — Давайте покурим…

— Вы его знали?

— Ну как же?! Однополчане. Сам‑то я орловский. А сюда, на Кубань, он меня затащил. Посля демобилизации.

Он поднял капюшон «аляски», повернулся спиной к ветру, сквозливо гулявшему меж деревьев и надгробий.

— Я у него связистом был. Мы тогда вместе награды получили. Он Героя, я медаль «За отвагу». Форсировали Вислу возле Пулавы…

Покуривая горькую «Приму», я слушал его и думал: сам Бог послал мне этого человека. И мысленно похвалил себя, что сподобился прихватить бутылку: как нельзя кстати! Вдруг разговорится фронтовик. Предложил:

— Может, помянем по солдатской? У меня… — я выразительно кивнул на сумку, где стыла бутылка.

— Не — е! — энергично качнул он головой. — Укатали сивку крутые горки: выбрал свою норму. Теперь, — он «резанул» ладонью по животу. — Прохудилась пивоварня, — как говорит моя старуха… — Помолчал, глядя в сторону, вдаль. Вдруг решительно ударил окурком оземь. — А — а-а! Где наша не Пропадала! Семь бед — один ответ…

Я вжикнул молнией на сумке, раззявил ее и, не снимая с оградки, развернул в ней нехитрую закусь. Раздвинул походный стаканчик, которым в Кисловодске пил нарзан в бюветах, достал турнабор: ложка, вилка, нож и открывачка. Налил сначала ему.

— Ну! — взял он стаканчик. — Царствие тебе небесное, комбат! Тогда миновала нас костлявая, а вот на гражданке ухайдокала жись.

Он помолчал, задумался на миг.

— На то, видно, Божья воля. Ага! — Выпил залпом и выплеснул мнимые остатки, сказал, не кривясь: — Меня зовут Василий Иванович. Как Чапаева. А вас?

Я назвался.

— И все‑таки, кто вы комбату?

— Как вам сказать? Хочу вот написать о нем. О подвиге его…

— Писатель, что ли?

— Книгу о Героях Советского Союза собираем…

— Ну и?..

— Ну и самого‑то нет. И порасспросить некого.

— Как некого? А я?

— Вот вы только. Счастливый случай. А так — не знал, что и делать.

Василий Иванович задумался, вяло жуя хлеб. Взглянул на обелиск, вскинул свои кустистые брови, сказал:

— Пойдем сядем на скамеечку. На ней вроде затишнее…

Пошли сели на скамеечку, я развернул газетку с колбасой и хлебом. Молча выпили еще по одной. И снова он нехотя пожевал хлеб. Закурил и сильно затянулся.

— Дело было летнее. Жара! Мы в составе Первого Белорусского. Левое крыло. Командующий Рокоссовский. Наша шестьдесят девятая под командованием генерала Колпакчи шла через Ковель, Люблин. Добивали группу немецких армий Центр. Ох и гнали! Не позавидуешь фрицам. К тому времени научились уже бить фашистов. Белорусские партизаны помогали. Потом подключились поляки. Дружили мы тогда. Это сейчас нас развели. А тогда!.. Ломим. Фриц бежит почти без оглядки. Впереди Висла. Предстоит форсирование. В короткие привалы готовим плавсредства для переправы. На ходу пополняемся. Идем впереди всей армии. Разведка боем — наша. Первое соприкосновение — наше. А он хоть и бежит, сам огрызается. Особенно на подступах к Висле. Заслон за заслоном. Надо пробивать. И готовиться к форсированию одновременно. С нами, правда, танковые подразделения. Этакий железный кулак, нацеленный в морду фрицу. Ладно!..

27 июля вышли на Вислу. Приказ — рано утром форсировать Это почти с ходу. Это под Пулавой А под Мангушевым — другая группа войск. Тоже готовится к форсированию. Это чтоб одновременно ударить, разодрать силы немцев. Умно было задумано. Что и! Рокоссовский! Друг Жукова! У нас командующий Колпакчи, у соседей Чуйков. Сила! Да и мы, солдаты, уже заматерели. Некоторые из‑под Сталинграда топают, некоторые из‑под Москвы. А были которые из‑под Ельни. Пол — России, пол — Европы прошли. Это ж какие расстояния!.. Ну и все такое-прочее… — Василий Иванович почему‑то медлил сказать про главное, как они форсировали Вислу. Чувствую, его окатывает нервная дрожь. Вижу, как трясущимися руками закуривает новую и все не решается, оттягивает рассказ о главном, вспоминает какие‑то подробности, детали. Вдруг усмехнулся.

— Помню, перед рассветом уже, чуть наклюнулась зорька, — мне в туалет приспичило. Оно не столько по нужде, сколько от мандража. Стыдно себе признаться, но что поделаешь? Говорю Трофимчику — так между собой мы называли комбата. Мол, разрешите до ветру. Говорит, давай. Заодно за меня, Канючит в животе. Это хвост поджимается от страха. Посмеялись. И куда что делось: вся спичилка прошла… А тут и команда. Выметнулись из леска: надувные плотики, лодчонки откуда‑то, но больше самодельные. Все, что было под рукой. Снаряжение на плотики и марш — марш. До половины реки шли тихо. Потом фриц спохватился. И… началось. Вода кипит! А мы в ней что галушки! Половина, если не меньше, от батальона осталась. А Трофимчик стоит на плоту в полный рост. «Вперед!» И ничто его не берет. Словно заговоренный.

Высаживаемся, карабкаемся по берегу. Берег крутой. Немец думал, что мы не пойдем здесь. А у нас командование не промах — там, где не ждут, появляемся. И, видно, правильно рассчитали. Нам удалось и высадиться, и закрепиться. Даже деревушку захватили. Бжесце называется. Но вот фриц опомнился и озверел. Видно, мы ударили по самому «больному» месту, потому что двинул на нас танки. Во было! Мне порой казалось, что вся земля вздыбилась от взрывов. В чем только душа жива солдатика?!

Связь то и дело рвется. Трофимка загонял меня из роты в роту. По цепи то и дело его команда: «Держись, хлопцы! Самая косовица пошла!..» Чего, думаю, про косовицу вспомнил? Потом дошло — июль — макушка лета, уборка хлебов. А в косовицу действительно жарко всегда. И солнце печет, и работы много. И тут у нас работы невпроворот. И выкосило нас почти под корень. И мы накосили стога фрицев. А они прут: артподготовка, танки, автоматчики. Покосим. Они снова: артподготовка, танки, автоматчики. Как мошкары. А нас все меньше. Думаю в своем окопчике, полузасыпанный уже землей: все, не выдержим. Когда откуда ни возьмись, выкатываются наши «бухари» и давай бухать прямой наводкой. Трофимчик кричит: «Еще чуток, ребята, подержитесь! Наши пришли через реку!» Пока мы тут ложились в снопы, дивизия переправилась — и в дело. А нас уже всего ничего. Еще чуть бы, и крышка всем. В магазинах последняя обойма. От орудий одни ошметки. А он прет: атака за атакой. Кинул я последнюю связку гранат. Уже по грудь в земле. Думаю, что и хоронить не надо будет. Последний патрон выпущу и засыплет землей. Глянул на небо. Чудно! Только что зорька в затылок упиралась, и уже вечереет. С прохладой как‑то и на поле боя вроде поутихло. А вот и наши…

Василий Иванович умолк, перевел дух. Сам налил в стаканчик. Подержал его на весу, беззвучно шевеля губами, и выпил медленно, мелкими глоточками, смакуя, видно, про себя тот момент, когда понял, что выстояли, выжили.

— Извини, — сказал. — Внутри все ходором ходит: так вот все пережил заново…

— Понимаю.

Я тоже выпил, чувствуя, что и меня колотит внутренняя дрожь. Он частит затяжками, я, глядя на него, машинально жую колбасу. И молчу. Боюсь, как бы, спугнуть его эти натуральные переживания, навеянные воспоминаниями. Мне ужасно хочется какую‑нибудь яркую подробность.

— А что‑нибудь особенное запомнилось?

Он усмехнулся.

— Запомнилось. Когда брали это самое село Бжесце, комбат на мине подорвался. Но и тут ему повезло! То ли успел на землю упасть, то ли споткнулся в этот момент. Рвануло, и некоторое время нет его. Потом встает. Сзади галифе посечено, задница высвечивает. А сам бежит, кричит: «Вперед!»

А потом уже вызывает меня к себе. В медсанбат. Захожу. Он лежит на лавке ничком, галифе спущены, задница вся в крови. Два санитара держат его, а санинструкторша выковыривает осколки. Он орет. У тебя, говорит, есть хороший телефонный кабель? Найдется. Вяжи, бо меня не могут удержать.

Я его аккуратно так привязал покрепче. Сестричка улыбается. Довольная. Говорит, я его уже и спиртом поила, и целовала — нет! Брыкается. Рассказывает, а сама промакнет кровь с ягодиц и шурует пинцетом. Он орет, а вырваться уже не может… — Василий Иванович щелчком отбросил окурок. — Запел: «Давай закурим, товарищ по одной!..» Она‑таки повыковыривала осколки. Йоду наквасила, пластырей налепила, и мы его на КП на руках отнесли. Лежит на животе, а командование не сдает…

Василий Иванович скучно помолчал, пытливо заглянул мне в глаза.

— Не веришь? Я и сам теперь не верю. Не верю вот, что живой. Восемнадцать ранений! С полкило осколков во мне. Чудо да и только! Ну а насчет подвига не знаю. Где там подвиг получился? Вроде все как обычно. Единственное — не пойму до сих пор, как мы на ногах держались? По двадцать часов ускоренных маршей! И еще не пойму, как мы через Вислу перебрались? Ведь кипело все. Это какой‑то сгусток кошмара. Подробностей — хоть убей, не упомню. Был бы живой комбат, он бы все рассказал. Он схватывал на ходу. И пули ему не помеха. Комбат!..

— А живете здесь, в Абинске? — переключил я разговор на другое.

— Нет. В Холмском, — потупившись, ответил он. — Со старухой.

— У Григория Трофимовича кто‑нибудь остался?

— Остался, — буркнул с видимой неохотой. И я вдруг почувствовал, что разговор иссяк. Даже как‑то смялся. Василий Иванович потух, ссутулился еще больше. Маленькое морщинистое лицо его стало вроде еще меньше и морщинистее. И даже вроде седой щетины прибавилось на его впалых щеках. Глаза запали еще глубже, и в них затаился темный сумрак. Мне показалось, что ему неуютно в этом мире. И что душа его уже просится на вечный покой. Мне захотелось сказать ему какие‑нибудь ободряющие слова. Чтоб он хоть чуточку оттаял и потом это мое слово согревало его сердце. Но в голову ничего не приходило.

Крутилось назойливое: «За что воевали?..» Но это не то. Хотя именно то…

— Ничего, — улыбнулся он. — Пробьемся! — и легкая улыбка скользнула по его пересохшим, шелушащимся губам.

Мы пошли с кладбища, отвесив низкий поклон обелиску. По дороге к автобусной остановке говорили о погоде, о неуклюжих реформах наших правителей — угробителей, о весне. И почему‑то о том, что в прошлом году было много персиков. Разговор шел вяло, скучновато…

Ехали в одном автобусе. До Холмского почти молчали. Он совсем успокоился и ушел в себя. Пребывал в душевном равновесии. Понимаю, и не навязываюсь с разговором.

В Холмском я вышел из автобуса проводить его. Когда объявили посадку, он крепко пожа, мне руку и, как‑то откинувшись слегка, вопросительно всмотрелся в меня. Я понял его немой вопрос. И поспешил с ответом:

— Нет, нет! За вами великое дело! Люди должны это знать, помнить и передавать детям и внукам своим.

Октябрь 1996 г.

ТОЛЬКО ПОБЕДА

Говорят, к истине два пути: от простого к сложному или от сложного к простому. Как сказал поэт: «Тот делает слона из мухи, а этот муху из слона».

О Герое Советского Союза Иване Михайловиче Бовкуне я решил рассказать просто. Как он сам о себе рассказал. На четырех неполных страничках! Ибо «Если рассказывать подробно, — пишет он, — то получится целая повесть в нескольких томах».

Он из числа немногословных. Такие мало говорят, больше делают. Стилем военного донесения он изложил всю свою жизнь. Самое главное, самое существенное. По его мнению. Остальное, мол, домысливайте сами. Если там есть, что домысливать.

— Скуповато, — говорю я.

— А чего болтать?! Дело делать надо.

— Но все‑таки. За что Героя получили?

— В наградных документах сказано: за подготовку и удержание с боями до прихода Советской Армии семи

переправ на реках Десна, Днепр и Припять. Вот и все! — Потом немного подумал и вдруг расщедрился, сказал о себе: — Я так — если уж что делаю, то делаю на совесть. И с одной целью — только Победа. Для солдата это твердая установка. И он с нею засыпает, с нею и просыпается. Как верующий с молитвой «Отче наш». Только Победа!

Это уже натура. И даже философия! Особенно если рассматривать с позиции сегодняшнего дня. Сегодня мы поднаторели забалтывать любое дело.

Действительно! Мне кажется, если писать пространно о том, что я знаю об Иване Михайловиче, «растекаться мыслью по древу», как говорили древние, то это может затушевать упругий и деятельный характер Героя. А мне бы этого не хотелось. Он тем и замечателен, что деловит, а не речист.

Судите сами:

Родился в 1908 году в станице Старокорсунской Динского района. Над Кубанью. Это недалеко от Краснодара, тогда Екатеринодара. Мальчишками, ясное дело, пасли гусей, коровам хвосты крутили, бултыхались в теплых «блюдцах» мелководья. Шарпали по чужим садам, хотя в своих всего полно. Но такой уж характер у пацанов — потрясти чужое. Нашматовать за пазуху, а потом до оскомины на зубах грызть с друзьями где‑нибудь на берегу тихой речки. Похваляться «подвигом», посмеиваться над бабкой Груней, пытавшейся достать их граблями. Или мечтать о службе в армии. Как выдадут коня. И саблю. И винтовку. И надо будет идти в разведку. Пробираться на вражескую сторону, ну почти как в сад к бабке Груне…

Это летние заботы. Зимой — учеба в школе.

Окончил семилетку. Вступил в комсомол. И по комсопольскому набору в 1927 году ушел добровольцем в «Рабоче — Крестьянскую Красную Армию». (Пишу дословно и с прописью, как у автора).

Когда началась Великая Отечественная война, Иван Михайлович имел уже звание капитана, командовал 1–м батальоном 19–го мотострелкового полка.

На третий день войны погиб командир полка, подполковник Соколин. На его место назначили Ивана Михайловича. Приказ о назначении подписал командующий 5–й армии генерал — лейтенант Потапов.

Огненный вал войны неудержимо катился на Восток.

На 23–е сутки дивизия, в состав которой входил 19–й полк, отступая и неся большие потери, была окружена. И разбита. Остатки ее разделились на группы и пробивались к своим кто как мог. Шли ночами. Почти беспрерывные бои. В одном ночном бою Ивана Михайловича тяжело ранило. Это случилось возле хутора Яблоновского сельсовета Костопольско! j крайона, под Ровно. (Северо — Западная Украина).

Равнина, топи, пер входящие л болота. Очнулся, когда его подобрали хуторяне. Запомнил их навсегда: Павел Михайлович Тростинский и Вячеслав Васильевич Журакивский: Спрятали от немцев. Вылечили, выходили. Спасли. А когда поправился, дали хлеба и проводили с Богом, к линии фронта, к свои л.

Пробираться по тылам врага, чтоб перейти линию фронта, — дело почти безнадежное. И далеко не каждому удается. Ивану Мкхайлоь ичу не удалось.

Под городом Нежином встретил таких же, как сам, окруженцев. Решили организоваться в отряд и бороться с оккупантами. Создали подпольную организацию и стали собирать оружие, боеприпасы, медикаменты Размножали v рас пространяли сводки Совинформбюро, советские воззвания среди местного населения. Проводили террористические акты, диверсии. Одновременно искали связи с партизанами. Вскоре это удалось. «И мы влились в Носовский партизанский отряд, которым командовал секретарь Носовского райкома партии Михаил Иванович Стратилат. Случилось это в апреле 1942 года». Отряд действовал дерзко, причиняя немало хлопот оккупантам. Они вынуждены были отвлекать на него значительные силы. Усилили карательные меры против мирного населения, чтобы восстановить людей против партизан. Это понудило командование отрядом принять решение увести отряд за линию фронта к нашим.

Под селом Гусавка Березнаньского района Черниговской области каратели настигли отряд Бой длился с утра до позднего вечера. Силы были неравными. В результате Носовский отряд, как отряд, перестал существовать Остатки его группами и в одиночку стали пробиваться дальше, к линии фронта. Некоторые вернулись в нежинские и носовские леса.

В лесистом местечке Кобыж собралось их четырнадцать: Александр Иванович Шеверов, Владимир Сергеевич

Богданов, Василий Тарасович Ярмош, Порфирий Федорович Кихтенко, Георгий Сергеевич Дмитриенко, Николай Романович Григорьев, Василий Бальбуров, Николай Дмитриевич Симоненко, Гавриил Сергеевич Мирошник, Павел Васильевич Сеник, Федор Лупало, Татьяна Васильевна Каленик, Ксения Кузьминична Коробко и сам Иван Михайлович.

Решили организовать партизанский отряд. Провели собрание. Командиром избрали Ивана Михайловича Бовкуна, комиссаром Порфирия Федоровича Кихтенко. Павла Васильевича Сеника — начальником штаба.

Назвали отряд «За Родину». Приток в него был необычайно бурным. К сентябрю 1943 года отряд из четырнадцати человек превратился в партизанское соединение «За Родину». В составе которого было уже три полка. Своя кавалерия, артиллерия, автобат, свой штаб, свое знамя, свое политуправление. И даже своя самодеятельность и драмкружок.

На боевом счету отряда было уже около 10 тысяч вражеских солдат и офицеров, три генерала убитыми. Пущено под откос 72 воинских эшелона с живой силой и техникой. В числе их три бронепоезда, один из которых назывался «Адольф Гитлер». Подорвали 83 железнодорожных и шоссейных моста через Десну, Вересоч, Остер, Крапивочка, Насташа, Носовочка и Трубеж. Уничтожено четыре танка, сбито три самолета, потоплено одиннадцать пароходов, захвачено с боеприпасами два катера и четыре баржи. А когда стала наступать Красная Армия, к ее подходу подготовили и с тяжелыми боями удерживали семь переправ через реки: Десна, Днепр и Припять. Севернее Киева.

«И еще много — много славных дел было совершено партизанами соединения «За Родину», — пишет Иван Михайлович. — Всего не перечтешь и не опишешь. Отмечу лишь людей, которые со мной начинали. Воевали мужчины и женщины в возрасте от 10 до 82 лет. Многих национальностей Советского Союза и зарубежных стран. В том числе чехи, словаки, итальянцы, поляки, венгры, румыны и даже немцы».

В период повсеместного изгнания фашистов Иван Михайлович стал начальником штаба партизанского движения в районе действия 1–го и 4–го Украинских фронтов. Одной из задач его было формирование боевых групп из

иностранных бойцов, которые забрасывались на территории их стран, и там они вырастали в крупные партизанские отряды и бригады.

Из партизанского соединения «За Родину» было сформировано два крупных партизанских отряда и названы именем Пожарского и Минина.

Командиром отряда имени Пожарского стал Роман Стрельцов, имени Минина — Борис Кокун.

Оба отряда участвовали в Львовско — Сандомирской операции. А потом, уже под командованием Ивана Михайловича, — в освобождении Львова.

Короткое упоминание о Львовско — Сандомирской операции и взятии Львова. Но что за этим стоит? Я думаю, станет ясно, если к этим словам добавить, что проведение Львовско — Сандомиоской операции и взятие Львова означало полное освобождение Украины и сокрушение так называемого Восточного Вала противника. А вот что пишет об этом Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков: «В летнюю кампанию 1944 года советские войска провели 7 крупных операций по окружению и разгрому 'немецких группировок. Это было значительно больше, чем в предыдущих кампаниях. Наиболее крупными операциями с решительными целями являлись Белорусская, Ясско — Кишиневская и Львовско — Сандомирская, где было разгромлено до 127 дивизий противника. В результате оборонительный фронт немецких войск был разбит на 2200–километровом протяжении, от Западной Дайны до Черного моря».

И далее: «В Ставке высоко оценили беспримерное мужество и умение, с которым наши войска взломали Восточный Вал. За форсирование Днепра 47 генералов, 1123 офицера, 1268 сержантов и солдат были удостоены звания Героя Советскох’о Союза».

В числе их был и Иван Васильевич Бовкун.

Такая вот короткая долгая жиьнь.

Иван Михайлович пишет все больше о делах и очень скупо о себе лично. Но за делами стоит его богатырская фигура.

Удивительное дело! Как может вмещать в себя один человек такую огромную человеческую судьбу? И рассказать о ней потрясающе коротко, просто, честно и чисто. Иногда между строк, чувствуется, как закипает в его жилах кровь. Там, где он пишет о гибели дивизии, о ранении

и как очнулся на оккупированной врагом территории, как пробивался к своим, как разбили в прах их Носовский отряд… Это были времена тяжелых поражений не только отдельных дивизий, отрядов, но и всей Красной Армии и всей страны. Поражения, сквозь которые, однако, негасимо светила вера в Победу. И она пришла. Не могла не прийти! Потому что из таких вот характеров, как у Ивана Михайловича, соткан характер всего нашего народа: как бы многосложно и многотрудно ни складывалось положение — для него все предельно просто и ясно — только Победа.

Неплохо бы нам сегодня припомнить и твердо проявить эту черту характера. Не опоздать бы. Ибо ползучий враг всех мастей несравненно хитрей и коварней гитлеризма. Под его натиском держава наша рухнула и лежит ворохом осколков у подножия Истории. Если мы не опомнимся и не поднимем ее, то уже никто не поднимет. А чтобы поднять, чтобы снова победить, надо обратиться к заветным словам Георгия Константиновича Жукова, нашего Национального Героя, Георгия Победоносца, который написал в своей книге: «Прямо скажу (А он говорил всегда прямо. Даже Сталину — В. Р.), мы не могли бы победить врага, если бы у нас не было опытной и авторитетной партии и советского социалистического строя, могущественные материальные и духовные силы которого позволили в короткий срок перестроить всю жизнедеятельность страны, создать условия для разгрома вооруженных сил германского империализма».

И завершает он книгу ленинскими словами:

«Никогда не победят того народа, в котором рабочие и крестьяне в большинстве своем узнали, почувствовали и увидели, что они отстаивают свою, Советскую власть — власть трудящихся, что отстаивают то дело, победа которого им и их детям обеспечит возможность пользоваться всеми благами культуры, всеми созданиями человеческого труда».

Наше время и то, что сотворили радикалы с нашим могучим государством, убедительно подтверждает верность и прозорливость ленинских слов: как только предали Советскую власть, так сразу же началось и продолжается материальное и духовное обнищание народа.

Не зря, видно, именно эти ленинские слова завещал нам Г. К. Жуков. Нам стоит над этим задуматься.

СЛУЖБА СВЕРХБОЛЕВОЙ

(О Викторе Косенко — докторе и человеке)

Одно дело — встать утром, подойти к окну или выйти на балкон и с радостью подумать, что перед тобой необозримый мир жизни, доступный тебе. Стоит выйти из дома на улицу — и гуляй себе на все четыре стороны. В магазин, на рынок, в ближайший сквер или к знакомым…

Но другое дело — встать утром, подойти к окну (да еще зарешеченному!) и вдруг с горечью осознать, что этот огромный сверкающий мир жизни за окном ограничен для тебя стенами больницы; что ты не можешь выйти на улицу свободно и раствориться в толпе людей, потому что душевно болен…

На долю человечества выпало циклопическое количество разных болячек. У меня на книжной полке стоит толстенный справочник — двухтомник практического врача (седьмое издание) под общей редакцией члена — корреспондента Академии медицинских наук СССР профессора П. И. Егорова и его коллег. В нем около двух тысяч страниц и описано около семи тысяч разных заболеваний. От «абсцесса» до «ящура». И весь этот «арсенал» патологии — про нашу с вами бедную голову. Страшно подумать! Не говоря уже о том, чтоб заглянуть в эту книгу. Хотя многим должны быть известны смельчаки, которые прочитали ее от корки до корки — это «Трое в лодке, не считая собаки» Джером — Клапки — Джерома. Они, как известно, с ужасом обнаружили у себя, когда прочитали справочник, симптомы всех описанных в нем заболеваний, кроме предродовой горячки.

Вы улыбнулись? И правильно сделали. Потому что дальше речь пойдет о грустном. О болезни, от которой никто в мире не застрахован. О психических расстройствах. О душевно больных. И о людях, которые их лечат.

Нет ничего более хрупкого в нас, чем душа.

Конфликт на работе, в семье, дорожная авария, пожар, погиб родной человек, жена ушла к другому; наконец, просто кирпич упал на голову — травма головы, и «крыша поехала». А в условиях нынешних дерьмократических реформ и вовсе риск свихнуться увеличился в десятки раз. Разрушение великого государства, развал экономики; безработица, правовой беспредел, разгул преступ

ности, войны. (В мирное‑то время!) Неуверенность людей в завтрашнем дне и просто полуголодное, а то и голодное существование, неясное будущее. На этой почве не выдерживают прежде всего психически ослабленные и неуравновешенные люди, лишенные опоры в жизни. Мать-одиночка не уверена в том, что вырастит своего ребенка. Многие пенсионеры не могуг протянуть от пенсии до пенсии. Отец семейства, безжалостно уволенный с предприятия, остается один на один с проблемой — как обеспечить семью? Вместо занятий в школе ребята моют автомобили новоиспеченных нуворишей и торгуют мелочевкой на улице; наших девушек скупают по дешевке сутенеры «цивилизованного» Запада. Внутренние органы ребят и девочек продают на черных рынках Европы и Америки. Такого изощренного позора, принесенного нам дерьмократией, Россия еще не переживала. Но, как и прежде, она милосердна и великодушна…

Мы говорим об этом с Виктором Григорьевичем Косенко, главным психиатром края, главным врачом краевой клинической психиатрической больницы, доктором медицинских наук, заслуженным врачом России, академиком международной Академии. Меня поражает и одновременно радует его логика:

— …А куда денешься? — говорит он. — Взять хотя бы Адыгею. Суверенная республика! Во многом в более выгодном положении, чем край, а идут к нам. Приходят семьями, просят за родственника — примите на лечение. И принимаем. Хотя у нас яблоку негде упасть. В коридорах поставили койки. На полу уже стелим больным. А когда предъявляем счет за лечение, нам говорят адыгейские власти — мы вас не просили принимать. Что прикажете делать?.. — вопрошает Виктор Григорьевич резонно и смотрит на меня — как я, представитель гуманной профессии, отреагирую на это. А я не знаю, как реагировать, пожимаю плечами. Хотя что‑то бормочу невнятно про рыночную экономику. И ловлю себя на мысли, что задурили нас телерадиоперевертыши этой рыночной экономикой, мы начинаем уже изменять (в душе пока) извечной своей русской сострадательности. Если и дальше так пойдет, и мы в самом деле утратим это национальное качество, то… Берегитесь те, кто так лихо внушает нам безучастность и равнодушие. Вам же это и отольется слезами. По пословице — как аукнется, так и откликнется.

С Виктором Григорьевичем меня познакомили на тор

жественном вечере в честь 70–летия поэта Ивана Вараввы. Петр Ефимович Придиус, который представил нас друг другу, скороговоркой пытался перечесть его титулы и звания, но это ему не очень удалось, потому что их у Виктора Григорьевича столько, что на одном дыхании не выговоришь. И еще депутат Государственной Думы. Здесь, правда, надо оговориться: Виктор Григорьевич действительно был избран депут атом Госдумы по партийному списку КП РФ (Партия Г. Зюганова). И даже получил поздравительное письмо от Ельцина с пожеланиями здоровья и плодотворного совместного сотрудничества на благо России. Но он, поразмыслив над крайне тяжелым положением дел в психиатрии и судьбой своего главного детища — нового корпуса клиники, — отказался от мандата в пользу кандидата, следующего за ним по списку, но с меньшим числом голосов.

Кстати, Виктор Григорьевич — убежденный коммунист. Он не вышел из партии даже, когда суперпредатель всех времен и народов генсек Горбачев, объявил о роспуске партии. Правда, Виктор Григорьевич из тех коммунистов, которые верят не в марксистско — ленинскую науку о коммунизме, а в правильную основу, в народный стержень идей социализма. В праведные дела оболганного и обруганного строя. А нынешних осквернителей всего и вся не преемлет на дух. Как не принимал и тех, кто сквернил и поганил нашу жизнь при Советской власти.

Однако уступил мандат народного избранника. Я не совсем понимаю его. Замечаю с некоторой долей укоризны в голосе: так мы постепенно и всю Россию уступим. Он не согласен. Потому что смотрит на вещи реалистически — политик он никакой, а в психиатрии держит в руках важное дело — душевное здоровье людей. И находит это, особенно теперь, в условиях откровенного геноцида русского народа, более важным, чем заниматься бездарной говорильней в верхах.

Что решает Дума? Практически ничего. Всякое более-менее разумное решение Президент отменяет одним росчерком пера. Не он — так Совет Федерации.

Да, но противная сторона почему‑то дерется и держится руками и зубами за каждый мандат, лишь бы иметь возможность глаголить с трибуны Думы. И именно своими бездарными, а подчас и откровенно пикирующими речами разрушают малейшее здравомыслие. Значит, видят смысл в этой говорильне? Значит, есть какой‑то резон в ней?..

— Может, и есть, — неохотно соглашается Виктор Григорьевич. — Но по — моему, каждый должен делать свое дело. И в полемике тоже. Это мое кредо. Из четкого, компетентного выполнения своего долга складывается в конечном счете победа.

Резонно^ При условии, что мандат передан надежному человеку, профессиональному политику, борцу. Хотя я не убежден до конца, что в этой уступке мандата все правильно. Народ‑то тебя избрал, тебе доверил. А ты передоверил. И в этом есть что‑то… Тем более, Виктор Григорьевич сам обладает прекрасным даром располагать к себе, четко мыслит, убедительно гойорит. А эти качества архиважные сейчас и именно там, на нашем замусоренном и заслюнявленном бешеной слюной Олимпе. Я не совсем уверен, что там он был бы менее полезен.

Ну да ладно! Решил так решил. Так велела ему совесть, здравый смысл, профессиональный долг, наконец. Ответственность перед несчастными людьми, которых жизненные тяготы, беда или случай, а то и патологическая наследственность лишили душевного здоровья. В народе их мягко и жалостливо называют душевнобольными. Кстати сказать, не претендуя на оригинальность, и здесь, как и во всем, проявилась исключительная мудрость и благотерпимость русского народа. Не в пример некоторым нашим «суперинтеллигентам» типа Евгения Евтушенко, пустившего в оборот в своих виршах словечки «псих», «психушка». А то еще «дурдом!»

Мне никогда до этого, ни прямо, ни косвенно, не приходилось (Слава Богу!) соприкасаться с этой службой. А когда пришел и посмотрел на этих несчастных и на тех, кто изо дня в день годами, десятилетиями занимаются ими, на врачей, — твердо могу сказать: те, кто пустил в народ, и те, кто повторяет, как неумный попугай, насмешливые словечки «псих» и «психушка» — сами жалкие люди, общественное сознание которых ниже самой низкой отметки. Ерничать, а тем более хамить в адрес этих несчастных людей могут только полные дегенераты. Люди действительно душевнобольные, подлежащие лечению. Ради Бога! Когда ваш язык шевельнется, чтобы произнести эти кощунственные слова, а воображение очертит образ деспота — врача в белом халате, который скручивает больного, задумайтесь на миг, остановите язык и воображение, ибо завтра вы можете оказаться в таком же положении и на вас может обрушиться душевное нездоровье. Никто в мире

не гарантирован от этого недуга. Душевная болезнь — самая болевая, сверхболевая точка человечества. А люди в белых халатах, которые занимаются лечением душевнобольных — это поистине подвижники. Состоящие на службе сверхболевой. Хотя и здесь, как и во всем, не бывает правил без исключения.

Я присутствовал на переаттестации врачей — психиатров, претендующих на высшую категорию. Я не могу судить о степени знания ими своего предмета, я не специалист, но человечность у этих людей высочайшей степени — могу засвидетельствовать. И поразила меня строгая, почти суровая требовательность коллег, экзаменующих претендентов, проходящих четыре ступени, прежде чем предстать перед высшей аттестационной комиссией. Солидность самого аттестационного дела и даже оформление — твердые корочки, золотое тиснение. А как же! — речь идет о совершенствовании специалиста тончайшего дела, каким является охрана душевного здоровья человека. Нет в природе более сложной, более тонкой, загадочной и романтичной системы у человека, чем его душа!

Когда задумаешься над этим, то по — другому видится и «странный» на первый взгляд, поступок Виктора Григорьевича, уступившего депутатский мандат. Тем более, когда мои впечатления от увиденного и услышанного здесь стали наполняться конкретикой, как теперь говорят.

А первые впечатления, признаться откровенно, — удручающие. Теснота, убогие условия, старенькие, а кое — где и ветхие строения, устаревшее оборудование, перенаселенность больничных палат и масса других разных неудобств для исполнения профессионального долга врачей и медсестер; круглосуточные бдения дежурных специалистов возле больных, финансовые затруднения, смехотвор-, но низкая зарплата, особенно у младшего медицинского персонала. И пр. и пр. Но при всем при этом — чистота в палатах, удивительная ухоженность больных и, что более всего поражает, — атмосфера сплоченности, профессиональной солидарности, благожелательности и феноменальной преданности делу. Сострадания к больным. И они как-то понимают доброе к себе отношение Это видно по их глазам — они почти влюбленно смотрят на своих докторов и сестричек. Верят им. Верят в свое обязательное излечение. Статистика в этом смысле солидная — пять с половиной тысяч в год из лечебницы выходят оздоровленными, а то и вовсе здоровыми. 60–65 процентов из них

способны вновь трудиться на производстве. А одна больная, молоденькая девушка питает надежду выйти замуж и иметь ребенка. А только что поступивший больной страстно желает избавиться от алкогольной зависимости, потому что заневестилась дочь, и как же она скажет своему избраннику, что отец у нее алкоголик?..

Интересно Виктор Григорьевич разговаривает с больными. Он не сюсюкает с ними, не дает пустых обещаний. И девушке, которая озабочена будущим своим материнством, он говорит на полном серьезе:

— Чтобы ответить на твой вопрос, надо провести полное обследование. Потом я тебе скажу, можешь ты иметь душевно здоровых детей, или нет.

И та понимает его. Радуется:

— Вот бы можно было!

Я потом говорю Виктору Григорьевичу:

— А если обследование покажет, что нельзя?

— Так и скажем ей — нельзя.

— А это не травмирует снова ее психику?

— Нет. Потому что мы умеем сказать.

Они умеют сказать!

С этого момента я стал внимательно прислушиваться, как он говорит с больными. И вообще с людьми.

В общении с людьми, в том числе и с больными (особенно с больными!), важную роль играет внешность человека. Умение располагать к себе собеседника. В этом смысле не помешает вернуться к самым первым впечатлениям о Викторе Григорьевиче. Впервые мы встретились с ним, как я уже говорил, на юбилее поэта Ивана Вараввы. Так получилось, что мы сидели в одном ряду и рядом. Три Виктора — я, Виктор Трофимович Иваненко, писатель, и Виктор Григорьевич. Я с краю, они справа от меня. При всяком взгляде в их сторону я непроизвольно отмечал про себя, как он, Виктор Григорьевич, возвышается глыбой над Виктором Иваненко. Какой крупный человек! — мельком думал я. Уже тогда, видно, потянулась к нему некая ниточка симпатии. Я за версту чую хорошего человека. Крупный человек! И не только комплекцией, но и делами. У меня даже вырывается иногда — человечище! Он держит на своих широких плечах такую громаду архисложных дел, что я называю его мысленно не Косенко, а Атлантов. Коренастый, косая сажень в плечах, овальное лицо с умными добрыми глазами, моторная речь и совершенно молниеносная реакция. Природная или благоприобретен

ная в ежедневном вихре дел, я не знаю. Но всякий раз, думая об этом, я вспоминаю слова великого нашего соотечественника Михаила Ломоносова: «…что может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать».

Он женат. Жена — Светлана Михайловна — работает тут же, в диспансерном отделении. Двое детей. Взрослый сын Виталий, офицер. И дочь Юлия, школьница. О всех своих он говорит с особым теплом, но без захваливания.

К больным он обращается так: «Родненькие мои!..» Это обращение он не изменил даже после того, как один из больных напал на него во время обхода. Я ужасаюсь и возмущаюсь по этому поводу. Он останавливает меня: «Это не больной напал — болезнь…» И поднимает указательный палец, мол, есть разница. А другому больному «голос» внушал перекусить главному врачу сонную артерию, чтоб выздороветь. Вот такие они, «родненькие»! И тем не менее.

Я все пытался понять, откуда у него такая преданность этим несчастным? Ведь были, и сейчас имеются, другие возможности приложения своих незаурядных способностей. Однако!.. Что‑то намертво держит его здесь. Может, в детстве следует искать?

Работать здесь могут только те, кто способен, более других, на жалость, сострадание. У кого природная доброта и особое понимание этой всечеловеческой скорби. У кого душа болит при виде этих несчастных. Об этом слышишь от санитарочек, врачей и специалистов. Правда, здесь и льготы солидные. Доплаты за вредность, почти двойной отпуск, сокращенный возраст для выхода на пенсию. Все это весомо в нашей жизни. Но… Еще что‑то! Это «еще что‑то» долго не давалось мне, пока мы не съездили с Виктором Григорьевичем на его «малую» родину, в поселок Заречный Выселковского района, что в десяти километрах от Березанской. По имени которой… Да, да! Той самой знаменитой «Березанки», которую знает всякий, кто водит слишком тесную дружбу с «зеленым змием».

Была дождливая погода, на улицах грязь, и Виктор Григорьевич сожалел, что мы не сможем пройтись по улицам поселка, где прошло его босоногое детство. Смотрели из машины. Я заметил, как Виктор Григорьевич весь подтянулся, засветился глазами. «Это главная улица. В хорошую погоду, особенно летом, она чистенькая, зеленая!.. Вот в этом доме жила девочка Наташа, одноклассница. Мы

с ней ходили в школу за два километра от поселка. Вот по этой улочке спускались с ребятами к речке, на рыбалку…»

Я понимаю его — нет ничего милее и отраднее, чем посетить родные «пенаты». Особенно уже в возрасте, когда поднакопилась жизненная усталость.

«Вот здесь, — продолжает он, — мы однажды залезли в чужой сад. И нас крепко погоняли. А там был клуб. Тьм вон, на той площадке, мы играли. С нами ребятки из лечебницы. Мы их не прогоняли от себя. Мы знали, когда кому из них и как бывает плохо. И держали «ушки на макушке»: как чуть, бежим к лечебнице, кричим сестричкам: «Коле сейчас плохо станет!» Мы уже знали признаки начала припадка, — Виктор Григорьевич помолчал грустно, потом улыбнулся светло. — Больные дети были стрижены под ноль. И мы стриглись наголо, чтоб походить на больных и бесплатно попасть в кинушку. Раз по двадцать смотрели одно и то же кино. Но, бывало, видим — сейчас Сашу или Машу накроет падучая, кричим сестренкам, которые тут же: «Сестренка! Сестренка!..» Тут и выдаем себя. Нас за ушко да на солнышко из клуба…»

Вспомнил, как вечерами, после работы, мама Лидия Гавриловна рассказывала отцу, что и как было на работе. Работала она, и сейчас работает, старшей медсестрой отделения. А папа, Григорий Никитович, тут же кассиром. Она рассказывает, а дети слушают. Потом и сами рассказывают, как Саше или Маше стало плохо в клубе во время сеанса.

Так вот и происходил «обмен опытом».

Я представляю себе, в каких сострадательных тонах проходили эти семейные разговоры. Может, за ужином это было, может, в сумерки на крылечке. У простых добрых людей — простые добрые разговоры.

Лидия Гавриловна небольшого роста, кругленькая. Седые волосы собраны на затылке, лицо доброе, и вся она воплощение участия. Но в серых глазах просматривается волевой характер.

Виктор Григорьевич шутит: «Вся в меня!» Они с матерью и в самом деле сильно похожи Впрочем, он и на отца здорово походит. Мне даже кажется, что и сами родители — Лидия Гавриловна и Григорий Никитович похожи друг на друга. Говорят же, что супруги, прожившие долго в согласии, с годами становятся похожими друг на друга.

Мы стояли с Виктором Григорьевичем под окнами его

родительского дома, выкрашенного в сине — голубое, когда он мне как бы повторил рассказ о том, как они стриглись под ребят из лечебницы, чтобы бесплатно пробраться в кинушку. Он даже показал, как они гуськом под этим «камуфляжем», состроив невинные мордашки, продвигались к заветной двери клуба. И вдруг я понял глубинную суть приверженности Виктора Григорьевича своей профессии — уже тогда в играх и похождениях с этими ребятами он как‑то по — своему, по — детски осознавал их несчастье, как-то сочувствовал и жалел их, впитав навсегда детской своей непорочной и чистой душой несправедливость судьбы к этим детям. На этой почве, очевидно, и дало всходы его неистребимое желание бороться с душевным недугом. Ибо детские годы и детские впечатления, равно как и спутники детских лет, остаются в памяти навсегда и часто формируют в нас душу и наши устремления. После родителей самыми родными людьми на всю жизнь остаются дети, с которыми водился. И если они вызвали в тебе чувство сострадания, то это сострадание останется в тебе на всю жизнь. Равно как и вынесенные из детства нелюбовь и неприязнь к кому‑либо. В данном случае Виктор Григорьевич вынес из детства сострадание. И в этом весь он. И это более всего ценит у своих сотрудников — сострадание, готовность помочь человеку и, конечно же, компетентность в деле. Халявщик у него не пройдет. Халявщики посыпались из клиники с его приходом. Остались только те, кто действительно предан делу и знает свое дело. О каждом из таких он без натяжки, ничуть не кривя душой, говорит — «умничка».

— Вот. Знакомьтесь. Клара Ивановна — профессор, зав. кафедрой психиатрии Кубанской медицинской академии. Умничка… А это зав. четвертым отделением, Валентина Михайловна…

И это действительно умные люди. Личности! О них речь в следующих главах. А пока о Викторе Григорьевиче. Чем полнее мне удастся рассказать о нем, тем понятнее будет, почему люди работают в психиатрии, несмотря на невероятные трудности и даже опасность; не смотря на неважные условия. Ибо не поняв этого, не почувствовав благородства души этих людей, трудно будет избавиться от недоумения — почему люди «зациклились» на этой работе? Неужели нечем больше заняться? Многие из них работают здесь десятки лет. Даже у сравнительно молодых работников стаж переваливает за десять лет. Или бли

зок к десяти. Например, Елена Альбертовна Павленко — врач — психиатр. Работает здесь уже более тринадцати лет. А до этого работала с тяжелобольными — с убийцами и наркоманами.

Что человек находит в этой работе? Тем более женщина! Оказывается, через больных она лучше познает психологию человека вообще. А это интересно. Она каждый день видит людей всяких и разных; в трамвае, магазине, на рынке, в гостях. И ей интересно профессионально наблюдать и судить о каждом из них. А через них судить и о себе.

Старшая сестра четвертого отделения Таисия Ивановна Литвинова по — своему обосновывает постоянство в работе и неадекватное, как теперь модно говорить, вознаграждение за свой этот труд: «Им, бедным, хуже, чем мне!..»

Хуже! Даже очень хуже!

При обходе в первом отделении один больной, приятной внешности и совершенно здорового вида, вдруг пожаловался главному врачу, — жена его редко навещает.

Потом в ординаторской у нас зашел об этом разговор. Мол, как же человеку облегчить его переживания? Ведь кроме того, что он, очевидно, скучает по жене, он, наверно, и беспокоится о том, что она в его такое отсутствие может повести себя неправильно? Подозрение в неверности жены может свести с ума и здорового, не то что больного. Спрашивается, какой смысл лечить его, если его душа беспрестанно травмируется мыслью о неверности жены? Плюс к этому, он знает, что по закону жена может подать на развод с душевнобольным мужем, и суд обязан развести их. Из этого следует, что жизнь как бы выбрасывает человека за борт. Полностью и целиком отдает его в руки психиатрии. В этом случае что делать? Ничего особенного. Брать его к себе и лечить. Стараться помочь человеку перенести этот страшный удар судьбы: беседы, убеждения с применением специальных методик и подбором лекарственных средств. И бывает, что удается укрепить человека душой. Многие из них возвращаются в семьи. Многое зависит от семьи.

Опыт показывает, что женщина терпеливее мужчины. Она ждет и надеется на выздоровление мужа. Создает ему дома условия для этого. В такой семье жизнь проходит нормально. Кроме тех дней, когда случаются обострения, и появляется необходимость пройти очередное клиническое лечение. Я в это верю, потому что у меня среди знако

мых есть прекрасная пара, в которой муж страдает эпилепсией, но живут они хорошо. У них дети. Достаток и согласие. Многое, очень многое зависит от терпимости женщины. В этом смысле мужчины им уступают. У них слабее механизм терпения. И женщины в душевном нездоровье тяжелее и агрессивнее.

Видел одну такую. Она влюблена в главного врача больницы, и стоит ему появиться, как она кидается к нему с проявлениями своих чувств. Ему приходится успокаивать ее ласковыми словами. А на этот раз он быстренько сориентировался и переадресовал ее мне, поскольку она еще и стихи пишет.

Интересная с виду. Полный макияж на лице. Прекрас* но одетая по сравнению с другими. Кстати, хорошие вещи она выпрашивает у своих однопалатниц, потом не хочет возвращать их.

Она с жаром кинулась объяснять мне, что пишет стихи и немедленно хотела бы «показать» их. Я объяснил ей, что я прозаик, стихи не пишу. Она прекрасно меня поняла и выразила сожаление, попросила меня в следующий раз приехать с поэтом. Я пообещал, и она отступилась.

Другая женщина подошла ко мне и убедительно попросила передать привет известному кубанскому писателю.

И тут настал момент, по — моему, сказать, почему я обратился к этой теме? Виктор Григорьевич тоже интересуется. Ответ очень простой — чистая случайность. Он выступил с беседой перед коллективом редакции «Кубанских новостей» по их приглашению. Я был в это время в редакции. Мне предложили послушать главного психиатра края. Я остался. И был приятно удивлен вещами, которые услышал. В частности о том, что церковь в лице ее архиепископа Краснодарского и Новороссийского Исидора охотно читает проповеди больным. Некоторых даже исповедует в условиях больницы. Причем на исповедь к нему идут охотнее даже, чем к лечащему врачу и даже к главному. Чем персонал немало поражен и даже шокирован. Я подумал, если церковь пошла к этим несчастным, то почему писателю не рассказать о работниках этой службы? Если служитель православия подает руку помощи душевнобольным, то почему служителю литературы не порадеть? Не замолвить слово о людях службы сверхболевой. Ведающих самым тонким инструментом человеческого существования — душой человека. Тем более, служба эта — психиат

рия России — переживает сейчас, как впрочем, и вся Россия, не лучшие времена. Если мы, здоровые люди, никак не наладим между собой нормальные человеческие отношения, то что говорить о нашем отношении к душевнобольным? Не только среди обывателя, но даже среди медиков слышишь: «псих», «психушка», «дурдом». Печально!

Просторные поля, набухающие весенней «беременностью», свежий пьянящий воздух, обилие необычных впечатлений, и у меня у самого вскружилась голова. За чашкой кофе в родительском доме Виктора Григорьевича я задаю вопрос Лидии Гавриловне. (Она сияет вся за столом, радуясь необычному визиту старшенького. Их у нее трое. Сыны. И все живы — здоровы. Григорий Никитович тоже светится весь. Вначале он робел, вернее стеснялся Потом разговорился. Даже про Жукова вспомнил. Воевал в составе Белорусского фронта. Видел его вот так, рядом. Он не похож на того, что играет Михаил Ульянов. Спокойный, выдержанный, невысокого роста. Смотрит соколэм).

Я спрашиваю у Лидии Гавриловны, кто из трех сыновей самый любимый. Она с лукавинкой в глазах уходит от прямого ответа. Говорит, вот ему, старшему больше всех досталось.

— …Мы с отцом на работе, а он на хозяйстве дома. И живность накормит, и сам поест, и полы помоет. А народился Костик — еще и нянькой стал. И пеленочки сменит, и покормить ко мне на службу принесет. А как же! Надо! Как‑то он понимал, что надо. А подрос — стал подрабатывать. У нас зарплата маленькая, приходилось туго. А тут еще строить дом затеяли. Так он пошел на ток зерно перелопачивать. Потом учеба в Краснодаре, в медицинском училище. Потом армия. После армии работал медбратом в психиатрии. Потом институт… Младшие его слушают, советуются с ним…

На выезде из Краснодара по ростовскому шоссе Виктор Григорьевич показал мне место на углу Зиповской, где «голосовал» на попутную, чтоб домой наведаться. За рубчик. А родители давали на все про все пятерку на неделю.

Лидия Гавриловна, рассказывая о старшеньком, уже седоголовом, косится на него с любовью. А он сидит, слушает, не перебивает. Задумчиво улыбается. При словах: «Как‑то он понимал, что надо», встрепенулся, поднял указательный палец: «Как‑то понимал!..»

На обратном пути я размышлял над этими словами и понял до конца «секрет» его преданности избранной профессии и отказ от мандата. В Думе сидеть, речи умные толкать — почетно и красиво. А тут, в крае — надо! Надо держать психиатрию на уровне. Надо довести стройку нового корпуса до конца. Это главная забота и боль. Сколько сил, нервов, сколько томительных часов в приемных разных начальников! Сколько «дружеских» выговоров и упреков. Наподобие: «Других забот нет у России?» Или: «Колхозы вон сидят без горючего и удобрений, а ты — лечебный корпус, лечебный корпус!»

Новый лечебный корпус начали строить еще при Советской власти. И уже девять лет! Правда, дело движется к концу. Недавно побывал на стройке корпуса глава администрации края Евгений Михайлович Харитонов. Твердо пообещал помочь. И держит слово. Дай‑то Бог!

Мы прошли с Виктором Григорьевичем по всем этажам нового корпуса. Там действительно кипит работа. Поражает размах, основательность и продуманность строительства — уже сейчас видно, что это будет клиника, отвечающая лучшим мировым стандартам. И снова, и снова я возвращаюсь к мысли, сколько же надо было затратить сил, энергии, чтобы пробить такую стройку в те времена, а в нынешние — удержать ее в действии. Строители стараются изо всех сил. Тоже, видно, понимают — надо! Каждый день «на свежем воздухе» проводятся корректировочные планерки с участием руководителей подрядчика и заказчика. А то и заместителей главы краевой администрации. Надо! И в этом чувствуется сострадательный дух российский. Подсознательное ее покаяние за немилосердный прессинг цивилизации. Развиваясь, общество увеличивает риск каждого стать жертвой несчастного случая, политических и экономических неурядиц. Самые незащищенные категории людей — это наши дети и больные. В том числе душевно.

«Как‑то» понимают это наши руководители, строители; отлично понимают это медики и в их числе неутомимый Виктор Григорьевич.

Кроме конкретной заботы о конкретном больном, в нем кипят еще и масштабные идеи государственного человека. После десятичасового, а то и двенадцатичасового рабочего дня в водовороте клинических забот он зще и «пописывает вечерами» «на медицинские темы», — как он выразился. Я знаю. И удивляюсь, уже в который раз,

его энергии. Амплитуда его интересов не знает границ. Днем он часами возится с «поступающими». Наиболее тяжелыми, диагностически сложными. Каждого надо расспросить, «расколоть» — в смысле докопаться до истины, почему у него появились симптомы заболевания? Ибо если он не докопается до первопричины, то и диагноз поставит неправильно. А неправильный диагноз влечет за собой неправильное лечение, а неправильное лечение… И так далее. Нельзя ошибиться.

На одном из приемов больной, угинаясь от стыда и невероятной душевной подавленности, говорит о том, что пытался изнасиловать собственного годовалого ребенка. Тут же сидит его мать. Бедная, задыхается от волнения и переживания за сына. Виктор Григорьевич понимает их «трудности», успокаивает и ведет расспрос дальше. В конце концов выясняется, что когда она еще «ходила» им, на работе что‑то там тяжелое упало на нее. Потом он, уже взрослым, попал в аварию на мотоцикле, сильно ударился головой, потерял сознание. И вот с тех пор…

Вот и думаешь после этого жуткого разговора, кто виноват? Человек? Или обстоятельства нашей дичающей жизни? Однозначного ответа на этот вопрос нет. А потому ясно одно — человек нуждается в помощи. И упаси Бог нас каждого от такого несчастья.

Таким или примерно такими вопросами приходится заниматься днем на работе. А вечерами…

Вот «Открытое письмо» Президенту СССР М. С. Горбачеву, отправленное еще 13.08.91 г. и повторно 22.10.91 г. И намеревается подновить его и отправить Б. Н. Ельцину. В письме есть такое предложение: «Лиц, выдвинутых кандидатами в народные депутаты, отнести к перечню профессий, подлежащих обязательному психолого — психиатрическому освидетельствованию».

В самом деле, психолого — психиатрическому освидетельствованию подлежат призывники, работники разных специальных служб и даже водители транспортных средств. А вот правители государства, депутаты парламента такому освидетельствованию не подлежат. Вопрос: может, поэтому наша страна почти не выходит из «штопора»? Это же надо дойти до такого — армия борется с незаконными вооруженными формированиями в Чечне, а «правозащитник» Сергей Ковалев сидит в бункере Дудаева и кричит на весь мир о нарушении прав этого эмоционально несдержанного человека, ввергшего свой народ в кровавую

бойню. И находятся деятели от «Выброса» России, которые выдвигают этого Ковалева на Нобелевскую премию. И мы еще удивляемся, что у нас дела никак не идут на лад.

А ларчик ведь просто открывается: правитель должен быть здоровым человеком.

«Кубанские новости» 1.07.95 г.

СЕРЕБРЯНЫМ КРЫЛОМ НАЧЕРТАННАЯ ЖИЗНЬ

(о Константине Коккинаки)

Говорят, от судьбы не уйдешь. Она, как родная мать, проведет по жизни и пристроит в тот единственный, данный тебе от века и на века уголок.

И надо же случиться такому: в юности я мечтал стать летчиком. Но время, в котором мне выпало родиться и расти, — голод 33–го, война 41–го, — не одарило меня здоровьем. Именно поэтому, по состоянию здоровья, я не прошел ни в летное училище, ни потом в мореходное. Кончилось тем, что я определился на курсы бухгалтеров и стал писать стихи о небе и летчиках. Постепенно от стихов перешел к прозе. И вот уже в качестве писателя вдруг встретился с мечтой юности. Пути Господни неисповедимы!

Кубанский поэт Кронид Обойщиков — добрейшей души человек и неутомимый военный летописец, вот уже более тридцати лет по крупицам собирает и издает материалы о жизни и деятельности Героев Советского Союза — кубанцев.

Первая книга «Кубани славные сыны» вышла в 1963 году. Готовится третья. В первой мне суждено было написать о Герое Советского Союза, уроженце станицы Холмской, артиллеристе Алексее Гусько, погибшем в Чехословакии под Трнавой. А в этой, третьей, мне выпало написать о Герое Советского Союза, летчике — испытателе Константине Константиновиче Коккинаки, брате дважды Героя Советского Союза, тоже летчика — испытателя Владимира Константиновича Коккинаки.

Надо же! Я не выбирав его. И Кронид Александрович не знает о моих юношеских мечтаниях и стихах о небе. Он даже не знает, по — моему, что я тоже, как и мой герой,

родом из Новороссийска. И коротенький материал о нем, который удалось собрать, он передал мне с поручением написать очерк уже на исходе распределения. И вот судьба — мне достается писать о летчике! Да еще каком! Да еще земляке… Мало того, отец его и всей славной «семейной эскадрильи» — все пятеро братьев Коккинаки были летчиками! — тоже, как и я, работал когда‑то весовщиком на железнодорожной станции Новороссийск.

Читая странички о братьях Коккинаки, их письма, я встречаю дорогие сердцу слова: порт, каботажная пристань, Цемесская бухта, матрос, юнга, портовый рабочий, норд-ост… В памяти сразу возникают горы, окаймляющие бухту, «борода» — туман, сползающий с гор перед началом норд — оста, который мама моя окрестила «чертопхаем». Рассказы о портовых грузчиках, которые перебросали своими руками миллионы тонн разных заморских грузов.

Именно в порту, именно грузчиками начинали свою трудовую жизнь братья Коккинаки. Профессия грузчика в порту в то время была самая пролетарская, если можно так выразиться, и самая уважаемая в Новороссийске. А среди грузчиков были самые — самые. А среди самых — самых были братья Коккинаки. Особенно старший Владимир и младший Константин. О них в годы моей юности уже ходили легенды. Это были сильные, ловкие парни. Они носили на своих плечах тюки весом под триста килограммов. И эту свою «самость» пронесли через всю жизнь. Всегда, во всем они были самые — самые.

И мне представляет особое удовольствие, даже трепетное какое‑то наслаждение читать, а тем более писать о том, что эти всемирно известные люди дышали тем же воздухом, ходили по тем же каменистым улицам, раскаленным летним блескучим солнцем, купались на тех же широких галечных пляжах напротив Торгсина и клуба им. Сталина. Промышляли на рыбалке с Русской пристани знаменитую черноморскую кефаль.

Это была для всех мальчишек знатная и романтическая рыбалка. С Русской пристани. Тихо. Деревянный настил на деревянных сваях. И прозрачнейшая вода. Сверху на многие метры вглубь видно, как вьется у наживленных крючков серебристобокая рыбешка.

Туда, на Русскую пристань, не всегда пускали. Особенно, когда там стоял при швартовах знаменитый, овеянный романтикой парусник «Товарищ». Но именно тогда мальчишкам больше всего и хотелось на Русскую пристань —

поглазеть вблизи. Но нельзя! Может случиться шкода. Но мальчишки канючили возле охранника, пока тот не сдавался.

В семье Константина Павловича и Натальи Петровны Коккинаки было семеро детей. Пять сыновей и две дочери. Жили бедно. В деревянном домишке, через дорогу от пристани. Питались впроголодь, одевались впроголь. Доходило до того, что штаны носили по очереди. Чтоб в школу сходить на занятия. Но жили весело и дружно. Доброжелательная обстановка была незыблемым законом семьи. Невольно думается, может, доброжелательная обстановка в семье здоровее обильного питания и полного достатка? Потому как и братья и сестры, Бог дал! выдались на славу. Что здоровьем, что статью, что красотой. Что волей необыкновенной.

Родился Константин Константинович 11 марта 1910 года. В 1925 году окончил семь классов семилетней школы «Водников». В этой школе в свое время учился и я. Во втором классе. Перед войной. Когда жили в портовых домах.

Мальчишкой в одиннадцать лет, после окончания четвертого класса, во время летних каникул Костя пошел работать в порт грузчиком. Старший Владимир к тому времени уже служил «действительную» в армии.

В пятнадцать лет, как и всякий мальчишка в этом возрасте, «заболел» мечтою о море, далыем п. аван ш, приключениях. Но… В стране разруха после гражданской войны. Не до мечтаний. Нужно было элементарно вкалывать. Но сердцу не прикажешь. Ушел матросом на шхуну «Ленин», что работала в бухте от цемзавода «Пролетарий». Потом служил на водной спасательной станции. И снова грузчиком: нужда поприжала. Да и сила молодецкая бродила в молодых крепнущих мышцах.

В январе 1930 года по комсомольской путевке был направлен в школу военных летчиков. К этому времени старший брат Владимир уже был выпускником Борисоглебской летной школы. И готовился к работе летчика — испытателя.

Старший брат!

Кто из мальчишек, кому посчастливилось иметь старшего брата, не помнит, как много значило иметь старшего брата? Это и защита, и покровительство. Это и пример для подражания. Кому не хотелось быть похожим на старшего брата? Подражать ему. У Кости эта жажда стала доминирующей в жизни. Может, потому судьба их, по край

ней мере профессиональная, схожа почти один к одному: оба прошли суровую школу жизни, работая грузчиками в порту, оба плавали матросами на судах, оба слыли крепкими парнями с характером. Оба окончили летную школу и оба стали знаменитыми летчиками — испытателями, штурмовали скорости и высоты. Оба добились мировых рекордов. Наконец, оба стали Героями Советского Союза. Правда, старший, как и положено старшему, все же вырвался вперед: стал дважды Героем Советского Союза. Его бронзовый бюст украшает сквер на родине в городе — герое Новороссийске.

Но младший тоже кое в чем «обошел» — таки старшего. Лично участвовал в боевых операциях в войну. (Старшего, видно, берегли, как испытателя военной техники). Имеет на личном и групповом счету сбитые самолеты противника. Прошел путь от боевого командира звена до командира истребительного авиационного полка особого назначения. А в 1939—40–м году добровольцем воевал на стороне Китая против японских милитаристов, как тогда писали. Командовал группой летчиков — истребителей, таких же добровольцев, как и сам. За боевые успехи награжден китайским боевым орденом.

За боевую работу в составе ВВС Советской Армии и за испытание самолетов, моторов и другой авиационной техники награжден:

— Золотой Звездой Героя Советского Союза;

— тремя орденами Ленина;

— двумя орденами Красного Знамени;

— двумя орденами Отечественной войны 1 степени;

— двумя орденами Красной звезды;

— медалью «За боевые заслуги».

И еще семью медалями.

Он заслуженный летчик — испытатель СССР.

За патриотическое и профессиональное воспитание молодежи награжден «Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ».

В сентябре 1960 г., в год своего пятидесятилетия, Константин Константинович устанавливает мировой рекорд скорости полета на стокилометровом треугольнике на отечественном самолете Е-66. Впервые в мире достигнув скорости значительно выше звуковой.

На пенсию вышел в 56 лет. В звании полковника запаса.

Будучи на пенсии, продолжал работать в авиационной промышленности, передавая летно — испытательный опыт молодым.

Удивительно целеустремленный и на удивление богат событиями и достижениями жизненный пугь этого человека. И феноменально сложный по внутреннему напряжению. Смотришь на него на фотографии и думаешь, какого человечища родила и подняла в небо российская земля! Какую удивительно счастливую судьбу в российском поднебесье вычертило крыло его самолета. Если б ее повторила воздушная инверсия, какой узор получился бы! Какой сложный жизненный лабиринт! И судьба, как любящая мать, провела его по нему и привела в тот единственный от века и на века приют в маленьком куточке родной земли.

Можно и нужно мечтать о такой судьбе. Ну а если не удастся воплотить ее в жизнь, как мне, то неплохо хотя бы заменить мечту о небе стихами о небе…

Я перерыл весь свой архив, но даже следов не нашел от тех наивных строчек о голубом просторе «Пятого океана», о качающейся земле под крылом самолета, о головокружительных скоростях, о ликующем сердце в полете. Но вот остались в памяти несколько строчек:

Серебряным крылом

начертанная

жизнь.

От взлета первого

и до последнего

захода

на посадку…

Март 1994 г.

Григорий Федорович ПОНОМАРЕНКО родился 2 февраля 1921 года на Украине, в селе Моровск, Черниговской области. В 1940 году он стал солистом ансамбля погранвойск г. Киева и в его составе прошел по фронтам Великой Отечественной войны. Тогда же перед защитниками Родины зазвучали первые песни молодого композитора.

Творческая судьба Григория Федоровича Пономаренко связана с прославленными коллективами — Государственным оркестром русских народных инструментов им. Н. Осипова, Волжским государственным русским народным хором, художественным руководителем которого он был, Русским народным хором г. Волгограда.

С 1973 года Григорий Федорович жил и творил в г. Краснодаре. На кубанской земле он создал много прекрасных песен, завоевавших всенародное признание, а также музыкальные циклы на стихи Александра Блока и Сергея Есенина, ставшие заметным событием в культурной жизни России и открывшие новые яркие грани его неисчерпаемого дарования.

Песни Григория Пономаренко звучат на лучших сценах мира и в самых отдаленных уголках России в исполнении прославленных мастеров, составляющих гордость отечественного искусства, они выпущены лучшими фирмами грамзаписи Великобритании, Германии, Финляндии, Японии и других стран.

Творческое подвижничество Григория Пономаренко получило заслуженное признание: он был удостоен званий народного артиста Российской Федерации, правительственных наград; среди знаков уважения кубанцев к замечательному композитору — звание почетного гражданина города Краснодара.

Погиб 7 января 1996 года.

ВЕЛИКИЙ ПЕСЕННИК

(Пономаренко Г. Ф.)

Сначала я познакомился с его песнями. И, как и многие люди, долгое время считал, что это народные песни. «Ивушка», «Я назову тебя зоренькой»… Ни одно застолье

не обходилось без этих песен. Мы, тогда молодые, семейные, — мужская половина, поглядывая на любимых жен своих, нарочито форсировали голос на словах «Только ты раньше вставай» и «Только ты все успевай».

Женщины всегда делают вид, что их возмущают слова «раньше вставай» и «все успевай». Но куда денешься — из песни слов не выкинешь. Ведь это сама жизнь: русские жены действительно и раньше встают, и все успевают. И когда поют эти слова, деланно возмущаются и грозят пальчиком. Дескать, издеваетесь?! А сами упиваются песней, очарованные задушевной мелодией.

И тогда, и теперь я думаю, как это угораздило Виктора Бокова поставить в песню такие слова? В них действительно воспевается ненароком мужской эгоизм через призыв к традиционной жертвенности наших женщин. Это как бы шугочный призыв, но на полном серьезе. И как бы констатация традиции русского народа. В общем не так уж и радостной. Но благодаря мелодии смысл слов скрашивается каким‑то сказочным образом, превращая песню в торжество души. И призывность и пожелательность слов песни, благодаря мелодии, поднимают в душе медленный фейерверк: вот сейчас он рассыплется мириадой разноцветных искр и плавно начнет опускаться в самую глубь души.

Не сразу, подобно звездам на вечернем небе, стали проявляться в моем сознании имена создателей этих песен Григория Пономаренко, Виктора Бокова, Маргариты Агашиной… Через исполнителей: Людмилы Зыкиной, Ольги Воронец, Анны Стрельченко… Которые прошли тот же путь «от артистов из народа до народного артиста».

Через Людмилу Зыкину началось, если это можно считать началом, мое знакомство с Григорием Пономаренко. Это милая и забавная история. Я учился тогда в Литературном институге в Москве. Как‑то после удачной сдачи очередного экзамена мы в полном составе нашей комнаты Женей Дубровиным, Валерой Шатыгиным и Сеней Кудиновым отправились на ВДНХ отдохнуть и расслабиться. (Туда вход для студентов был бесплатный). После Соснового бора — ВДНХ было коронным местом нашего времяпрепровождения. Обычно мы сбрасывались на бутылку коньяка три звездочки (он стоил тогда 4 руб. 20 коп). За 80 коп. брали один шашлык на четверых и «гуляли». После «выветривались» по выставке.

На этот раз мы «разгулялись» не на шутку. «На сэкономленные». Это такой студенческий способ «гулять»: берете бутылку коньяка в торговой палатке и рассуждаете так: если заказать четыре по сто двадцать пять в ресторане, то это будет стоить 8 руб. 40 коп. (Там наценка 100 %). На «сэкономленные» 4 руб. 20 коп. берете четыре полноценных шашлыка в кафе, которые в ресторане обошлись бы в два раза дороже. Снова получаете «экономию». На «сэкономленные» покупаете еще бутылку коньяка и т. д.

Утром подсчитали, сколько мы «сэкономили» — получилось 32 руб. Вместо обычных 5. Гуляли — веселились, подсчитали — прослезились. Теперь нам предстояло питаться по системе «зубы на полку». Правда, эту жестокую перспективу нам скрашивали воспоминания о знакомстве с Людмилой Зыкиной. С самой Людмилой Зыкиной! Она тогда была восходящей звездой.

Дело было так. В кафе, где мы «гуляли» на «сэкономленные», к нам подсел небольшого роста человечек. Потертый такой, с глубокими залысинами и живыми серыми глазами. Тоже, как и мы, уже поддатый. Он сказал: «Ребята, вы меня не прогоняйте, я могу вас познакомить, если хотите, с Людмилой Зыкиной».

— Что — о-о?! — взревели мы в один голос. — А вы кто такой?

— Я руководитель художественной самодеятельности завода, где начинала Людмила…

Мы вытаращили на незнакомца глаза. Прикольно! Такого приключения даже во сне не сочинишь.

— Вы это серьезно? — уже с полным нашим уважением поинтересовались мы.

— Вполне.

— А где вы ее возьмете? Из кармана вытащите?

— Зачем так? Поедем сейчас к ней. Она нас чаем угостит…

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Может, позвонить сначала?

— Зачем? Не надо. Явимся и скажем — здрасьте. Только цветы надо купить.

Мы купили на «сэкономленные» цветы и отправились в гости. Сначала на метро, потом троллейбусом, потом на трамвае куда‑то долго ехали. Потом шли еще пешком.

Потом поднимались на этаж. И все боялись потерять Алексеевича — так было по батюшке нашего знакомца. И мы бдили его как заложника: вдруг врет. Но вот перед нами дверь. Звоним… Помню, я испытывал нечто такое, как если бы мы звонили в дверь сказки X. Андерсена: вот сейчас откроется дверь, и к нам выйдет Дюймовочка. Но вместо Дюймовочки к нам вышла рослая круглолицая девушка — сама Людмила Зыкина. Румянец во всю щеку. Я мигом отрезвел. Однокашники мои тоже. И смутились, в душе все‑таки уверенные, что заложник наш Алексеевич врет. Бесстрашный Сеня Кудинов, самый высокий среди нас, выступил вперед и молча уставился на хозяйку своим единственным глазом. Второй ему выбили в драке в детстве. Она в халате по — домашнему. Окинула нас веселым взглядом, выдернула из нашей толпы Алексеевича, они обнялись на пороге, расцеловались к нашему вящему удивлению и удовольствию, и она спросила у него:

— А это кто?

— Это студенты из Литинститута. Они тебя любят.

— Да — а-а? — Не очень удивилась, но явно обрадовалась она. — Так заходите, чаю попьем. При этих ее словах Алексеевич победно оглянулся на нас.

Тут мы только пришли в себя. Женя Дубровин, как самый галантный из нас, отодвинул Сеню, который все еще рассматривал знаменитость единственным глазом, и вручил Зыкиной цветы. Она приняла букет с легким наклоном головы и отступила в глубь прихожей. И тут мы кинулись жать ей руку, говорить комплименты. А самый представительный Сеня потянулся губами целовать ее в щеку…

Дальше шум, гам, звон чайных чашек, теснота на кухне. Откуда‑то появилась волоокая, полненькая женщина по имени Ольга Константиновна. Кажется, хозяйка квартиры, у которой Зыкина снимала комнату. Потом мы перешли в большую красиво меблированную гостиную, расселись за круглым столом… Пили пахучий чай, заправленный коньячком. Потом Люда спела нам «Течет Волга». А потом… Меня разморило после чая, и я стал плохо соображать, где я и что со мной происходит. Помню, я старался назвать ее по отчеству, но у меня ничего не получалось. А потом мы ехали в метро, и я всем, кто стоял возле меня, рассказывал, что мы едем из гостей от Людмилы Зыки

ной. Я ставил торчком большой палец и говорил: «Во такая баба!» Женя Дубровин меня оттаскивал, а люди не обижались.

Теперь, чтобы забыть о горестном нашем материальном положении, мы перебирали подробности вчерашнего приключения, невероятно привирая и расцвечивая наше похождение, посмеиваясь над Сеней, который весь вечер «гипнотизировал» Зыкину своим единственным глазом.

Позже, уже заканчивая институт, мы побывали на концертах Екатерины Шавриной, Ольги Воронец, Анны Стрельченко… Смутно помню рядом с Шавриной простоватого улыбчивого баяниста. Это и был Григорий Пономаренко.

Когда я понял позже, что то был Пономаренко, который написал «Ивушку» и «Я назову тебя зоренькой», я ужасно гордился тем, что видел его собственными глазами.

Потом, говорят, он появился в Краснодаре. Якобы переехал жить сюда. Я в то время активно писал и печатался в местных газетах и альманахе «Кубань». Водил дружбу с писателями и поэтами. От некоторых слышал о Пономаренко. И вот, когда я работал уже ответственным секретарем альманаха «Кубань», к нам в редакцию зашли Григорий Федорович и Вероника Журавлева. Красивые, импозантные. Дверь в секретариат была всегда открыта, поэтому, наверное, они вошли сначала к нам. Поздоровались. Я их сразу узнал, но не поверил своим глазам. Это было в начале января нового 1983 года. Я провел их в кабинет редактора. Редактором тогда был Александр Васильевич Стрыгин. Поговорили. Гости вручили нам пригласительные билеты на свой творческий концерт. С портретом Григория Федоровича на первой странице. Мне он написал на нем: «Виктору Семеновичу в Новый 1983 год. Желаю здоровья, творческих удач и радостей». На портрете он красивый, холеный. Свежее, сравнительно молодое лицо, с вдумчивыми, добрыми глазами. В репертуаре этого концерта были мои любимые «Ивушка», «Я назову тебя зоренькой», «Тополя», «Отговорила роща золотая»…

На второй странице пригласительного билета мое внимание привлекли слова Виктора Бокова: «В его песнях есть та народность, которую подчас не удается взять в руки даже самым маститым мастерам».

Я узрел в этих словах некое противопоставление: как будто где‑то есть композиторы высшего класса, а Поно

маренко ниже их. Я понимаю, почему он написал эти слова: Григория Федоровича всю жизнь считали самодеятельным композитором. Это снобистское уничижение он пронес через всю свою жизнь. Я тогда и сейчас задаюсь вопросом: почему народ предпочитает его песни, а не маститых? Да потому, что он окончил, вернее, всю жизнь учился в самых престижных университетах — в народных. Он не только постиг музыкальные академические науки, он своим творчеством обогатил их, продвинул песенное искусство так далеко, куда маститым еще идти и идти.

Одно время я работал в научно — исследовательском институте, был председателем профкома. На первомайский праздник мы решили пригласить к нам кого‑нибудь из знаменитых артистов. Кого? Конечно же Григория Пономаренко с Вероникой. Вот только согласятся ли они? Высокое собрание поручило мне связаться с ними и пригласить. Я позвонил. К телефону подошла Вероника. Я изложил сугь дела. Она передала трубку Григорию Федоровичу. Он долго не расспрашивал. Когда, где, во сколько нам быть? Я: «Тогда‑то, за вами приедет машина».

— Нет проблем, — сказал Григорий Федорович и поблагодарил за приглашение. Я положил трубку и почувствовал запоздалое легкое волнение: я разговаривал с самим Григорием Пономаренко!.. Помню, я немножко поудивлялся про себя: как просто мы поговорили и как быстро договорились! Не знал я тогда, что он вынужден был зарабатывать на жизнь, изматывая себя на бесчисленных концертах и концертиках.

В назначенный день и час в конференцзале нашего института, где мы проводили собрания и заседания Ученого Совета, появились они. В зале аншлаг. Я сидел в первом ряду, в трех шагах от артистов. Это было в 1987 году. После нашего знакомства в редакции альманаха «Кубань» прошло четыре года. Он меня узнал. Кивнул приветливо. Потом подошел, поздоровался за руку. Мне показалось, он немного потускнел внешне. Какой‑то опрощенный и уставший по Сравнению с Вероникой, блиставшей свежестью и задором. Он коротенько рассказал о себе, о них с Вероникой — уже своей жене и прекрасной исполнительнице…

Я оглянулся на нашу публику: сплошное сияние глаз. Так смотрят на чудо. На легендарных людей. Что называется, во все глаза. Кандидаты и доктора наук! Профессо

ра! Люди высшего интеллекта. Вряд ли кто‑нибудь из них думал в тот момент, что перед ними самодеятельный композитор.

После нескольких песен, Григорий Федорович обратился к нам: может кто хочет что‑нибудь спросить. Пожалуйста! Кто‑то из женщин поинтересовался, где и как они познакомились с Вероникой. Григорий Федорович усмехнулся и повернулся к Веронике, мол, она лучше это сделает. Вероника стала рассказывать, а он сел на стул отдохнуть. И в эти несколько минут я рассмотрел его хорошенько.

Простое русское лицо. Поредевший изрядно чубчик. Глубокие залысины. Баян на коленях. На нем сложенные руки. Пальцы. Совсем не музыкальные! Обыкновенные, крестьянские…

Я смотрел на его пальцы и думал: Боже мой! Сколько прекрасных музыкальных звуков, сколько волнующих мелодий извлекли эти пальцы из нехитрого простонародного инструмента! Эти мелодии разучивают лучшие хоры и оркестры России, знаменитые исполнители. И не просто разучивают, упиваются его музыкой.

Небольшого роста по сравнению с Вероникой. Баян в его руках кажется большим и тяжелым для него. Он в комбинированной куртке на застежке — молнии. При галстуке. Ботинки со шнурками… Прост как сама простота. Простота величия! Именно так мне подумалось. Чего не испытывал я, созерцая столичных гривастых знаменитостей, блистающих великолепной внешностью. За время учебы в Литинституте случалось видеть и слышать Артура Эйзена, Николая Сличенко, Муслима Магомаева. Из писателей Чингиза Айтматова, Егора Исаева… Они ослепляют, но не впечатляют.

После этого концерта я видел его вблизи спустя восемь лет. В ноябре 1995 года, когда в Краснодар с концертом приехала Екатерина Шаврина.

Редакция «Кубанских новостей» поручила мне встретиться со знаменитой певицей и написать о ней. Я позвонил Екатерине Феоктистовне в номер гостиницы «Москва». Мы встретились, поговорили. Она пригласила меня на свой концерт в драмтеатр. Там я оказался в одной ложе с Григорием Пономаренко и Вероникой. В какой‑то момент Екатерина Шаврина прервала концерт и любезно пригласила на сцену своего бывшего супруга, мэтра, вершителя ее певческой карьеры, уважаемого и любимого

Григория Федоровича. Переполненный зал разразился овацией в его честь. Он вышел на сцену на яркий свет, и я ахнул про себя: сильно постаревший, изнуренный, болезненный. Ему оставалось жить менее двух месяцев. Ему было трудно стоять. Екатерина усадила его на стул и спела для него одну из его песен. Потом бережно проводила за кулисы.

Погиб он трагически. 7 января 1996 года. В день моего рождения. Весть о его гибели потрясла. Имя его вознеслось с новой силой. Утрата была действительно невосполнимой. Мир музыки как бы осиротел, хотя по радио и телевидению каждый день звучали его песни. На сорок дней в зале филармонии г. Краснодара состоялся концерт, посвященный памяти всенародно любимого композитора. На сцену с воспоминаниями выходили его коллеги, поэты, писатели. Виктор Лихоносов даже спел что-то. Иван Варавва прочитал стихи в память о славном человеке и великом гражданине. В том стихотворении про журавлей есть такие слова:

Вожаки подравняли упругие стаи,

И направили к морю журавлики путь.

А один журавель, и крича, и стеная,

Не может в полете крыло повернуть.

Может, в теле запнулась дробинка — малявка,

Может, старая память его подвела,

Или лада болот — молодая журавка

С другим журавлем до рассвета ушла!..

Я обратил внимание на гробовую тишину в зале, когда Иван Федорович читал свои стихи про журавку. Такая тишина царит наверное в самих безднах жизни.

Спустя время в Краснодаре состоялся концерт мастеров искусств России, посвященный памяти Григория Федоровича Пономаренко, поистине великого песенника, народного артиста СССР, народного артиста России, незабвенного гражданина Отечества. В концерте — созвездие имен. На заднике сцены — огромный портрет композитора. Он с неразлучным баяном, улыбающийся своей особенной пономаренковской улыбкой. Живой и вечный. Звучат его песни, говорят о нем, и кажется, вот — вот выйдет она сцену и он. Но увы… Остались лишь его песни, воспоминания и стихи о нем. Кронид Обойщиков написал стихотворение, трогающее сердце. Обращение к «Собаке Григория Пономаренко».

Ах, рыжий пудель, милый рыжий пес, Запомнил ты, как завизжали шины,

Когда в круженье бешеном колес Хозяин твой упал на руль машины.

Потом его куда‑то увезли,

А ты один остался в мертвом поле.

Тебя, не знавшего бродячей доли,

Найти семь суток не могли.

В тот день родился Иисус Христос. Великий день тысячелетних буден!

А кто‑то видел: верный другу пес Ждал преданно, как ждать не могут люди. Ты за неделю эту поседел.

На птицу лунь немножечко похожий,

Ты приходил к дороге и глядел,

Как падал снег и шел поток дорожный…

Григорий Федорович Пономаренко

МОЛОДЦЫ «КУБАНЦЫ»

(Об ансамбле («Кубанцы)»

Говорят, пути Господни неисповедимы. Я бы добавил: жизнь сплошная импровизация.

Однажды я увидел по телевидению и послушал «Кубанцов». Сам когда‑то пел в самодеятельном хоре, а потому несколько образованный в этом виде искусства, я подумал: у коллектива, если все сложится хорошо, — большое будущее. Потому что филигранное мастерство, потому что работают с большой отдачей и красиво. И смотрятся: мужчины в казачьей форме, женщины в старинных казачьих нарядах. Всего их пятеро: двое братьев — Валера и Рома Троян, две сестры Оля и Галя. Оля — жена Юрия Васильевича.

Я еще не знал, что руководитель ансамбля Юрий Васильевич Булавин — однофамилец великого русского предка, предводителя бунтарей — с малых лет увлечен музыкой. Узнал я об этом, когда посмотрел их концерт «живьем» в конференц — зале редакции «Кубанских новостей». Там и решил про себя написать о них.

И вот еду с ними в концертную поездку в станицу Новоминскую Каневского района. Там два Дома культуры, они дадут два концерта.

Перед первым концертом, в гримерной Дома культуры, мы разговорились о том, как начинал Юрий Васильевич. В разговоре принял участие Иван Алексеевич Доронин. (Тоже знаменитая фамилия). Он принес с собой старенькое фото, на котором снят коллектив народной агитбригады — художественной самодеятельности «Подсолнушек» тогдашнего колхоза «Коммунар». Иван Алексеевич был руководителем, а Юрий Васильевич, Юра, играл на баяне, аккомпанировал. На фото его чуть видно из‑за баяна.

Иван Алексеевич, влюбленно глядя на своего воспитанника, со слезами на глазах вспоминает: «Юре не надо было долго подбирать и разучивать новую мелодию. Абсолютный слух и музыкальный талант позволяли ему схватывать на лету и без проблем. А сам еще вот такой… На смотре в Пятигорске упал с подставки. Малышня из зала бросилась на сцену, помочь ему подняться с баяном и встать на злополучную подставку. Это надо было видеть!..»

Вот с тех пор Юрий Васильевич, теперь уже заслуженный артист России, не выпускает баян из рук. Окончил местную музыкальную школу, потом музучилище, консерватория, аспирантура — в общей сложности более двадцати лет учебы. Потом работа в Москве музыкальным руководителем ансамбля «Былины», в Кубанском казачьем хоре….

Образованнейший и опытнейший профессионал!

Наслаждаясь их концертом по телевидению, я не думал и не гадал, что когда‑нибудь буду иметь дело со знаменитым коллективом. И даже буду писать о нем! Однако… Пути Господни неисповедимы.

Теперь мы с «Кубанцами» знакомцы. Я еду с ними в Новоминскую.

В субботу утречком я пришел к ним на «базу», как они говорят, в комнатку в театре кукол, где они проводят репетиции. Пока директор ансамбля Попов Геннадий Ксенофонтович договаривал с кем‑то по телефону, я, сидя на диване, рассматривал картину, нарисованную прямо на стене местными художниками: широкий с поворотом плёс Кубани, обрывистые берега на противоположной стороне, лесок и сторожевая вышка видна из‑за леса. А слева, над чайным столиком, — цветной плакат — афиша, на которой ансамбль в полном составе.

Пришел Валера. Крупный, пышущий здоровьем, с черной как смоль бородой и стал представлять мне каждого на афише: это Рома — мой родной брат; это Оля и Галя — родные сестры между собой. Это Юрий Васильевич — наш родной руководитель и композитор. Заслуженный артист России. А это, — указал он на Геннадия Ксенофонтовича, — наш родной директор…

— Тогда я буду вашим родным писателем, — в тон ему шуткой отозвался я. — Если можно.

— Конечно! Конечно!..

И сразу стало весело и просто. Как будто мы были давно знакомы.

Потом пришел Рома. Он покрупнее солидного Валеры. Говорят, занимался борьбой и штангой. Гора мускулов, особенно на животе.

Одна поклоннница ансамбля, я наблюдал потом, принесла ему на сцену цветы. Едва дотянувшись, чтоб поцеловать, сказала: «Какой вы огромадный!»

Как я понял, он представляет и осуществляет «вооруженные силы» ансамбля, поскольку «огромадного», как сказала поклоннница, роста и устрашающего вида. Хотя в жизни, по — моему, это огромадный простодушный по характеру ребенок. Тем не менее, он грозно посматривает по сторонам, обеспечивая обороноспособность коллег, и помалкивает многозначительно.

Я мысленно продолжаю фантазировать про них.

Валера обладает общительным, располагающим характером. Он конечно же осуществляет и оживляет контакт с внешним, так сказать, миром. И во время концерта со своей балалайкой и кобзой производит настоящий оживляж. Да еще так ловко щелкает языком, подражая цокоту копыт.

Руководитель — Юрий Васильевич — ясное дело — царь и бог в ансамбле. Как только он появляется, сразу все становится на свои места. Он точно знает, кто, что и как должен делать. Тон распоряжений у него мягкий, но непререкаемый. Так и должно быть. Иначе…

Глядя на него, я вспоминаю Яшу Добрачева. Якова Петровича. Руководителя художественной самодеятельности клуба железнодорожников имени Маркова в Новороссийске. Я пел в хоре басовую партию.

Яков Петрович был у нас своеобразным диктатором, хотя по натуре — душа человек. Он требовал от нас абсолютного повиновения и добивался абсолютного созвучия голосов. Иначе, мол… Десятки раз повторял на баяне одну и ту же музыкальную фразу, и мы за ним, пока не добивался точного и красивого исполнения. Благодаря его «школе», я считаю себя немного подкованным в музыке. Потому и решился написать о «Кубанцах». Я принимаю их и воспринимаю не только как исполнителей, а как старателей музыкально — певческого искусства. Как «золотоискателей» в песенном жанре. Это адский труд и сверхтонкая материя. Я вижу приемы, гхри помощи которых они общаются во время исполнения: взгляд, незаметное движение головы, руки; взмах музыкальным инструментом, движение корпусом, якобы в такт музыки, а на самом деле — это дирижерский жест. Я даже слышу их голоса в отдельности и слышу, как Галя чуть раньше закончила музыкальную фразу, и Юрий Васильевич на миг построжал глазами в ее сторону, но потом тут же подбодрил, мол, ничего страшного, прорвемся. Все это незаметно для публики, но чрезвычайно важно для исполнительской слаженности.

Кстати, женская половина ансамбля осталась для меня загадкой. Тут я даже фантазировать не берусь. Могу сказать только совершенно очевидное — конечно же, кроме пения, они обязаны очаровывать публику. И это удается им в высшей степени. Как и вдохновлять мужскую половину.

Оля — жена Юрия Васильевича. Галя — тоже замужем. Я думал, за Валерой, или Ромой. Нет. Ее муж занимается другим делом. У них, как я понял, малышка. И Галя счастлива.

Сестры одинакового роста, обе прекрасно сложены, без излишеств на бедрах. Обе красивые, на них великолепные казачьи костюмы из бархата, отделанные золотой тесьмой. Они в совершенстве владеют голосом, точны и экономны в сценических движениях. Словом, сплошное очарование. Правда, мнится мне один недостаток у них: они настолько прекрасны на сцене в своих сценических костюмах, что в обыденной жизни, в обычной своей одежде, вид их слишком будничный. Особенно прическа. Так и хочется сказать — будьте и в жизни такими, как на сцене. И еще я думаю — наши предки знали вкус в одежде и внешнем виде женщины. Остается только позавидовать и вздохнуть.

Наконец — великолепный директор ансамбля «Кубанцы». Это настоящий супердиректор. Он и замдиректора по всем вопросам и, насколько я понял, — финансист, экономист и бухгалтер, он и механик, и водитель… Человек — оркестр в переводе на музыкальный язык.

Он скомандовал: поехали, и мы расселись удобно в новеньком микроавтобусе марки «ГАЗель». С нами спецкорр газеты «Кубань сегодня» Марина Викторовна Максименко. Телеоператоры Алексей Буклов и Егор Зотов — слушатели Юридического института МВД.

Кстати, «Кубанцы» являются творческим коллективом этого института, своеобразной кафедрой по культурномузыкальному воспитанию слушателей. Песней закладывают духовность в молодые сердца. В этом смысле особую воспитательную ценность представляют выступления «Кубанцов» перед малолетними правонарушителями в оборонно — спортивном оздоровительно — воспитательном лагере «Надежда», подведомственном институту.

Сегодня праздник Урожая и День труженика сельского хозяйства и перерабатывающей промышленности. Значит «Кубанцы» едут не просто с концертом, а порадовать станичников песней.

Кроме того — Новоминская — малая родина Юрия Васильевича. Здесь он учился и рос. Здесь он окончил музыкальную школу, здесь его стартовая площадка в большой мир музыки. И еще я тихонько прознал, что родился он на хуторе Тополи.

От земли человек.

Они с Олей и Галей едут отдельно на Ниве.

За окном автобуса кружат поля, убранные и вспаханные под зябь. На душе у меня хорошо и спокойно от созерцания завершенного большого сельского дела. Я рад за станичников, чувствуется, что у них сладилась страда. И чувствуется во всем этом порядке большая забота нашего Батьки Кондрата.

Над полями грустно стынет неплотный туман. Сквозь него тут и там проступают силуэты голых уже деревьев. Они как бы кугаются в тонкую кисею тумана; грачи тучами взлетают и садятся на более кормовое место. В сумерки, я наблюдаю это с балкона дома, они нескончаемой «рекой» потекут над городом, возвращаясь с полей, со своей «работы».

От чего‑то у меня на душе сладко и чуть тревожно. Ах, да! Мне знакомы эти сырые поля: когда‑то, более полувека назад, мы, эвакуированные из прифронтового Новороссийска, жили в станице Придорожной в Каневском районе. Мальчишкой я познал сельский труд. Работал погонычем на косилке (лобогрейке) и водовозом, и пастухом колхозного стада. Мне ставили палочки — трудодни в бригадирскую тетрадь.

Нас приютила в Придорожной семья Маслиевых. Пусть легонько икнется Ксении и Устеньке, если они живы. Петра и Василия — их братьев уже давно нет в живых, я знаю. Царствие им небесное! Когда я вспоминаю о них, я верю — мир действительно не без добрых людей. В душе моей теплится тихое сладкое зарево воспоминаний и благодарность судьбе.

Станица Новоминская, говорят, небольшая — всего 17 тысяч жителей. И говорят, что до 1933 года было 36. Вымерли в голодную зиму с 1932–го на 1933–й. И вот уже 65 лет численность никак не восстановится. И тут еще видны следы злобных наших экспериментаторов! Это ж надо было

ухитриться — на тучных злачных черноземах учинить нам голод; на земле, где воткни оглоблю — вырастет телега. Впрочем, ничего удивительного — мастера рушить Россию и нынче горбузуют нам голод. Эти, которые перестройщики — перекройщики. С двойным гражданством.

В станице два хозяйства: бывшие колхозы «Кирова» и «Коммунаров». Теперь АО «Урожай» и «Нива». Какой идиот это придумал? Ведь все осталось по — прежнему, так хотят люди. Но их вынудили прятаться за вывески. От кого? Для чего? Не пора ли этих перестройщиков — перекройщиков, организаторов — прихватизаторов назвать по именам и призвать к ответу за содеянное? Они сейчас следствие выдают за причину. Не пора ли сказать во весь голос о настоящих причинах развала? О конкретных виновниках, которые разорили великую державу, пустили русский народ по миру, обрекли на безработицу и голод. А то ведь они как тот кот, который слушает да ест. И не просто ест, а жирует.

Я как‑то сподобился проникнуться заботами сельчан: трудятся люди, не смотря ни на что. Перемогают очередной эксперимент над Россией.

Как я понял, в «Ниве» пытаются перейти на фермерскую систему хозяйствования. В «Урожае» продолжает работать по — колхозному. Фермерство не приживается. Я подумал — когда‑то трудно, с кровью приобщали земледельца — собственника к коллективному хозяйствованию, теперь почти насильно тащат назад. Снова ломка через колено. Доколе?!

Мы побывали на праздничных собраниях и там и там. Все было по — настоящему празднично и красиво. Особенно в «Урожае». Правда, председатель Иван Николаевич Горбанько подзатянул процедуру поздравления награжденных. Но зал набит битком. И концерт художественной самодеятельности был великолепный. Просто на диво! А «Кубанцам» кричали «Браво!»

Я всматривался в лица людей, испытывая некую причастность к ним и ко всему, что здесь происходит. Некое проникновение в их жизнь, заботы и радости. Бабушки и дедушки, пожилые и молодые, мамы и папы с детьми. Детишки бегают между рядами, но как‑то не балуются и не кричат. Малыши — те быстро устали от большого шумного зрелища, позасыпали; начался «вынос тел», как выразилась молодая мама возле меня.

Мамы и папы, понесли своих разомлевших деточек к выходу. Я думал — ушли домой. Нет. В ярко освещенном,

великолепно убранном фойе с шарообразным фонтанчиком даже, поочередно сменяя друг друга — пока один нянчится, другой посматривает концерт. Возле меня, у бабули на руках, заснула было смугляночка с черными как бусинки глазками. Вдруг проснулась, зарукоплескала, а потом слезла с колен бабушки и пустилась в пляс.

Вот на сцене детишки исполняют танец, который называется «Дождливый дождик». А потом был танец «Лотос»: гибкая как латекс девочка в легком воздушном костюмчике в окружении таких же «легкокрылых» подруг выполняет удивительно легко и изящно фигуры, напоминающие действительно цветок Лотоса.

Вдруг на сцене появляется ослепительной красоты девушка с кольцами. В тонком, с блестками купальнике, довольно смелом. Но в зале ни шока ни даже шиканья: публика нормально воспринимает красоту тела.

А вот на сцене молодой местный композитор. Завтра он будет выступать на конкурсе самодеятельных композиторов в районном центре в Каневской. Изящный молодой человек в костюме чистой белизны свободно держится на сцене — не вихляется, но и не торчит столбом. Исполнил песню собственного сочинения. И мелодия на уровне, и слова хорошие. О том, как девушка никак не поймет, что парень очень любит ее. Невдомек ему, что это хитренькая девичья уловка — желание помучить влюбленного, чтоб крепче привязать к себе…

Видел я на своем веку много прекрасного, но не ожидал, что такое увижу в глубинке, в станице. И был умилен до слез. И публика, оказывается, знает толк в прекрасном! Труженики без страха и упрека, обитатели тех домов и домишек, в которые я всматривался, когда мы ехали по улицам станицы — сколько в них духовной чистоты и несокрушимой жизненной силы!

Действительно, умом Россию не понять… в Россию можно только верить. Ее можно только чувствовать, если в тебе жива человеческая душа.

Такие кубанцы.

Но вот на сцене «Кубанцы». Ведет концерт сам Юрий Васильевич.

Всего час, полтора прошло после концерта в Доме культуры колхоза «Нива», и вот теперь мы в «Урожае». Я снова от начала до конца смотрю все номера. Сколько блеска, таланта, живости и душевности! Сколько труда вкладывают в свои выступления «Кубанцы»! А я думаю о том, какая

это сладкая каторга для них. Ведь из концерта в концерт повторяют одно и то же, одно и то же. С небольшими вариациями в программе. Заученные жесты, движения, игра лица, выражение глаз; наигранные улыбки, наигранная грусть, гнев, радость; те же реплики ведущего в связках между номерами. В тех же местах форто или пиано. Поклоны, благодарность за теплый прием и аплодисменты…

Я еще не слышал такого, не видел, чтоб после каждого номера ведущий благодарил публику за аплодисменты. Но мне кажется — это очень оживляет и сближает артистов с аудиторией. Между ними и публикой устанавливаются доверительные и благодарные отношения: ведущий благодарит за теплый прием, благодарная публика не скупится на аплодисменты. А то и на «Браво»! Эта реакция в свою очередь «подогревает» исполнителей, и они стараются, что называется, до седьмого пота.

Песня «Варэныки» с некоторым театральным наигрышем вызывает бурю аплодисментов. Оля, исполняющая роль цикавой жинки, поглаживает живот Ромы, который и в самом деле кажется набит варениками, и никак не соглашается «сварыть ему ще варэныкив». До тех пор, пока он не начинает обжиматься с кумой. Цикавая жинка видит такое дело — так можно и мужика потерять — и удовлетворяет муженька «варэныками». После выходит из‑за кулис, поправля прическу и передник. Кричит властно: «А ну йдЫ сюды!» Он выходит послушно, удовлетворенный и виноватый, поправляя на себе портупею и приглаживая чупрыну.

Кубанцы — в зале; «Кубанцы» — на сцене. Их души сливаются в торжестве настоящего искусства. Труд и песня. Отдых и высокое озорное искусство. Людские души и высокая духовность — они взаимно проникновенны: искусство заряжает людей жизненной силой, люди от земли пониманием и благодарностью оплодотворяют творчество исполнителей.

Я понимаю это, чувствую всеми фибрами души, испытывая при этом высшую причастность ко всему здесь, и думаю о том, что этих людей невозможно победить. Они просты и неистребимы, как сама земля.

Звучит украинская песня «Ой, у вишневому саду» под аккомпанемент бандуры, которую смастерил еще при жизни отец Юрия Васильевича — Василий Павлович Булавин. В песне рассказывается о том, как дивчина просит возлюбленного отпустить ее домой: «Бо вже зорька займается. Что скажут маты?» Но парень настойчив, и она

уступает. А когда появляется дома и пытается оправдаться перед матерью, та замечает, что у дочери коса расплетена и слезы на глазах. Теперь вряд ли ее пустят гулять…

Песню эту исполняет женская половина ансамбля. Невозможно сдержать слезы, слушая прекрасное исполнение прекрасного произведения. Это поистине маленький шедевр.

Под занавес звучит «Славяне» на стихи Сергея Хохлова. Эта песня — призыв к славянским народам объединиться и стоять стеной против всех и всяких прохиндеев. Да будет так!

Молодцы «Кубанцы»! Настоящий талант из народа для народа.

Краснодар — Новоминская — Краснодар.

Газета «Кубанские новости» 14.11.1998 г.

Книга лКубань в песнеч 1999 г.

ТАКОЙ ВОТ ЧЕЛОВЕК

(о Н. Ф. Кряжевских)

1. Завещаны участие и добро

Детство его было нелегким. Родился ведь в предвоенном сороковом. И первые пять лет жизни, когда человек только — только начинает осознавать себя в подлунном мире, прошли под грохот войны. Это была невиданная за всю историю человечества война. Но войны идут, а женщины рожают, дети растут. Говорят, родившиеся, вставшие на ноги в лихую годину, познавшие с молоком матери, почем фунт лиха, как никто другой принимают близко к сердцу невзгоды других. Им от рождения самим Господом Богом предназначено сопереживать.

Судьба его сложилась круто: и недоедал, и недопивал, и без отца остался. С бабушкой ходил, держась за ручку, по добрым людям. Были тогда добрые люди несмотря ни на что. Несмотря на голод и разруху. Может быть, последние «из могикан», которые своим трудом подняли страну

из руин, которые добрым сердцем своим завещали детям и внукам быть добрыми. Может, отсюда, от этой мудрой заботы о будущем и пошли поговорки «Что посеешь, то и пожнешь», «Как аукнется, так и откликнется»? Что вложат отцы и деды в души сыновей своих и внуков, то и проявится в жизни потом. Равнодушие аукнется равнодушием, участие — участием, добро — добром. Николаю Федоровичу завещаны участие и добро.

2. Университеты

В 1958–м окончил десять классов. Тогда уже было провозглашено Конституцией обязательное среднее образование. Обязательное — так обязательное. Однако после школы — сразу на работу, на стройку. В семье во как нужна была копейка! Недолго ходил смекалистый парнишка в учениках сварщика, и вот уже самостоятельный газоэлектросварщик. Ему подвластен сам Его Величество Металл. Без металла нынче, как и без воды, — «ни туды и ни сюды». За какое дело ни возьмись — всюду металл нужен. Работа с металлом, что с людьми: ты его, как и человека, сначала разогрей добрым словом, озадачь добрым делом, накали добрым желанием, а потом и гни из него, что хочешь. Быстро освоил знатное дело. А душа просится ввысь. Хочет чего‑то большего. Оно и понятно: всюду только и разговоров — высшее образование, высшее образование! Какой юноша в ту пору не мечтал получить высшее образование? Выбор определился как‑то сам собой. Все‑таки Казахстан — хлопок, целина — извечная неутолимая жажда. Сначала Куйбышевский инженерно — строительный институт. Затем аспирантура при Казахстанском научно — исследовательском институте водного хозяйства в Джамбуле. А в 1981 г. — защита диссертации при Новочеркасском инженерном мелиоративном институте но теме «Восстановление пропускной способности магистральных водопроводов групповых систем сельскохозяйственного водоснабжения подвижными внутритрубными снарядами». И научная степень — кандидат технических наук.

Диссертация имела огромное практическое значение. В октябре 1996 года он уже доктор технических наук. По результатам работы. Подобная форма защиты докторской считается в научном мире «высшим пилотажем», выражаясь образно.

3. А служба своим чередом

Смысл поговорки «Где родился, там и пригодился» нынче трансформировался в более широкий: «Где бы ни родился — всюду пригодился». Если ты созидатель.

По окончании института — работа сначала на инженерной должности, потом, в силу своей исключительной работоспособности и энергии, — на руководящих должностях по восходящей. В проектно — изыскательской группе Целиноградской экспедиции, в Управлении мелиорации водного хозяйства «Союзцелинвод» Северо — Казахстанского облисполкома в Петропавловске; затем — главный инженер треста «Союзцелинвод», управляющий трестом «Южводопровод» — это уже в Краснодарском крае. В 1987 году — заместитель председателя Краснодарского крайисполкома и начальник Главного управления по водохозяйственному строительству и строительству совхозов в «Главкубаньрисстрое»…

Уже послеперестроечная должность — заместитель председателя Краснодарского крайисполкома, начальник ССО «Кубаньводстрой», генеральный директор предприятия «Кубаньводстрой», президент концерна «Кубаньводстрой»… Затем — заместитель главы администрации края. И вот теперь — глава администрации города Краснодара. Мэр!

Пригодился не только там, где родился. Без малого двадцать лет Николай Федорович трудится на кубанской ниве.

4. Раз и навсегда

Первый раз я увидел Николая Федоровича на одной из планерок в редакции газеты «Кубанские новости». Планерка была необычная, по какому‑то поводу.

Все мы еще не «остыли» от впечатления неожиданного смещения В. Самойленко, и я с любопытством присматривался к новому мэру: куда этот повернет? Меня привлекала живость его глаз и то, как он вслушивался и всматривался в людей. И видно по глазам было, что он наматывает на ус, как принято говорить. Особенно, когда главный редактор ввернул про полуподвальное помещение, в котором находится редакция. Николай Федорович тут же отреагировал — пообещал помочь.

Мне тоже довелось тогда выступить. И я, пользуясь моментом, посетовал на то, что нас, писательскую организацию, выживают из помещения.

Когда разбирали шапки с вешалки, Николай Федорович вдруг крепко пожал мне руку и сказал:

— О писателях тоже помню…

Оделся и ушел, оставив в душе моей какой‑то добрый отсвет. Сколько времени прошло с тех пор! Но всякий раз, когда нам случается встретиться, в душе моей занимается тот добрый отсвет. Слышу от одного, другого — хороший человек! Я никогда его не спрашиваю, какие он меры принял, чтоб нас, писателей, оставили в покое агрессивные коммерсанты, но в тайне думаю, что это благодаря ему нас перестали «выдавливать» из здания по Коммунаров, 59. А после выездного Секретариата Союза писателей России, проходившего у нас в Краснодаре, которое прошло блестяще благодаря заботам Николая Федоровича и его команды, я проникся раз и навсегда глубоким уважением к этому человеку. Сам рос в тяжелые годы войны, пережил и страх, и ужас, голод и холод и понимаю этого человека не только умом, но и нутром.

Ну, и как для писателя он интересен.

Грешным делом я люблю наблюдать таких людей. Пишу о них. У меня собралась уже своеобразная галерея, скажем так, литературных портретов людей, запавших мне в душу. Был в этой галерее и набросок портрета Николая Федоровича.

5. Штрихи к портрету

Скажем прямо, Николай Федорович — сложная натура. Неординарная. Многим неудобная. Зато с четкой линией в жизни. Или, как говорят в народе, с царем в голове. Я не знаю, кто и как из его окружения понимает его генеральную линию, я понимаю четко: делать людям добро. Созидать. Это его кредо.

Мудрые мира сего давно заметили, что человека выдают глаза. Где‑то когда‑то я вычитал эти слова и запомнил навсегда. И познаю человека через глаза. Мне кажется, они говорят о человеке больше, чем его слова и поступки.

Глаза бывают холодные, добрые, злые, строгие, добродушные… Взгляд бывает прямой, открытый, бывает из подлобья.

Взгляд доброго умного человека я могу расписать по мгновениям: первое мгновение — настороженное изучение, второе — интерес; затем информация отправляется в недра сознания, там мгновенно обрабатывается, и через глаза же выдается результат: или ответный отсвет души, или защитная непроницаемость. В зависимости от того, как воспринял он явившегося перед ним человека.

Николай Федорович и по должности, и по ходу дела из тех, кто почти ежеминутно вынужден оценивать людей. Он вечно «облеплен» людьми. И я по глазам его вижу, кого он жалует, а кого — нет. Он и сам говорит, что видит человека сразу, и сразу у него складывается к нему отношение. И не потому, что он такой прозорливый, а потому что некогда особенно раздумывать. Если понравился ему человек с первого взгляда, то кто бы что ни говорил про него, его уже не собьешь.

Если он поверил человеку, то уже безоглядно и до конца. При этом он отчетливо понимает, что бывают виртуозы в умении нравиться. А у самих — камень за пазухой. Обжигался в жизни не раз. Но… Что поделаешь: такой вот человек! Первая его заповедь — верить человеку. Ну, а если человек не оправдывает его доверия, то… это его, того человека, проблемы.

Внутри каждого из нас, как и внутри солнца, — как бы постоянно действующий реактор, который излучает биоэнергию. Эта биоэнергия и создает вокруг нас то, что принято теперь называть аурой. Никто не станет отрицать, что мы этой аурой воздействуем друг на друга. В присутствии одного человека чувствуешь себя комфортно, психологически уютно и телепатически контактно: как бы угадываешь его мысли, а он — твои. Когда говоришь и действуешь впопад. В присутствии другого сжимаешься внутренне, теряешься, тебя давит комплекс собственной неполноценности, и что бы ты ни сказал — все кажется не то, что бы ни сделал — все кажется не так. От этого еще больше теряешься и сникаешь. С Николаем Федоровичем всегда уютно. Даже когда он распекает. После разноса обязательно спросит: «Ну, что там у тебя?» И решает вопрос. Если это по делу. Если это без прелой подкладки. Его любимое выражение: «Японцы за минуту решают три вопроса». И на ходу, подчас спускаясь по лестнице, решает вопрос того или иного просителя. Разговорился с одним из таких. Иван Кириллович Николайчук — бывший летчик, сбрасывал на полигоне атомные бомбы, теперь

является председателем ассоциации ветеранов — инвалидов группы особого риска. Говорит: «Приятный человек, к нему приятно зайти. И вопрос решить, и пообщаться».

6. Лирическое отступление, но по делу

В нашей сволочной жизни мы уже осатанели от дел. Они, что снежный ком. Еще от неустроенности жизни и политических передряг. И так очерствели, что забываем порой позвонить друг другу, поздравить с праздником или поинтересоваться жизнью, здоровьем. Не говоря уже о том, чтобы просто пообщаться.

Дело было перед выборами губернатора края. Сижу дома, раскаленный впечатлениями от чтения одного важного документа, кстати, связанного с именем Николая Федоровича. Вдруг звонит телефон: мой коллега Петр Ефимович Придиус. Хохочет в трубку:

— Совершенно очарован твоим интервью на Красной… — И снова заливисто смеется. — Значит — голосование тайное?..

В самом деле: иду по Красной. Вдруг ко мне стремительно «подруливаег» девушка с микрофоном. А за нею оператор с телекамерой. Спрашивает: «За кого будете голосовать?»

— Так голосование тайное, милая девочка!

— Ну, хоть приблизительно, — несколько смутилась она.

— А хоть приблизительно, хоть точно — голосование по закону тайное. Можно я тайно проголосую?

— Можно, — говорит.

Совершенно чудесная встреча! И показательная, публично показывающая, как, не моргнув глазом, мы нарушаем главный закон страны — Конституцию, в которой черным по белому записано: голосование тайное.

Это мое «интервью» крутнули вечером по телевидению. При этом оборвали на полуслове, как только я заикнулся про тайное голосование. Я передачу не видел, а Петр Ефимович видел и позвонил. Поделился впечатлением.

Впечатление неприятное. Признаюсь откровенно, после этого интервью экспромтом я пошел дальше с нехорошей мыслью: предвыборное начальство посылает молодых неискушенных ребят «ловить» голоса «за». И после этого

они хотят быть избранными. Слава Богу, люди поняли, кто есть «ху». И воздали должное.

7. Но вернемся к штрихам

Я узнал о том, что Николай Федорович не поддался нажиму нового (старого) губернатора и не подал в отставку. Подумал: вот это характер! Значит, уверен человек в себе, значит, не чувствует за собой ничего такого, чтоб уходить в отставку. И вот тут‑то у меня, что называется, зачесались руки. Захотелось поддержать человека. Достал свои наброски, и в моей галерее появился новый литературный портрет. Пошли в ход исписанные странички, летучие заметки на отдельных клочках бумаги, вырезки из газет, в памяти вдруг четко обозначились разновременные впечатления; наконец, книга Николая Федоровича «Как заработать миллион». Коррозийный бум. В ней речь идет о борьбе с коррозией металла. Оказывается, около пятнадцати процентов мирового потребления металла съедает коррозия. На ржавчину «работает» каждая шестая доменная печь. Особенно зловредная коррозия — во внутренних металлических конструкциях. Например, в водопроводных трубах. Чтоб очистить их от ржавчины, и был изобретен внутритрубный подвижной снаряд.

Николай Федорович становится известным в стране и за рубежом.

А вот кое‑что из личных наблюдений. Заметки сделаны прямо на белых краешках газет. Я их сохранил.

«И когда что успевает? Только что был в Адыгее на освящении мечети, и вот он уже у больничной койки нашего певческого Бога — Виктора Гавриловича Захарченко…»

«И как только хватает энергии всем отвечать на все вопросы?»

«Иногда резковат в обращении, но не злопамятен, не мстителен и неизменно участлив».

«Не любит показухи, парадности. Весь в конкретных делах».

«Улыбка у него естественная, непринужденная. Так улыбаются искренние, добрые люди».

Перед празднованием Дня города его поздравил сам Патриарх Московский и Всея Руси Алексий И. С праздником и… успешной защитой докторской.

Я подумал, если верховное духовенство знает и ценит его, то это уже серьезно. Мне кажется, такие вещи не делаются просто так. И рад, что не ошибся в человеке. Не зря мне пишется о нем легко.

Доброе слово всякому человеку необходимо. Даже если он мэр города. Мы забываем подчас, что руководитель — тоже живой человек. И, как все люди, нуждается в поддержке, понимании, добром слове.

Не все получается? Или делается не так, как нам хотелось бы? Да. Но не ошибается тот, кто ничего не делает.

Николаю Федоровичу трудно сейчас. Архитрудно! А тут еще не пришелся новому (старому) губернатору. Шлет комиссию за комиссией, собирает компромат. Видно, своего человека наметил на эту должность. Ну, пришла комиссия, нашла недостатки, настрочила «Справку» на 35 страницах. С грозным выводом «направить информацию в правоохранительные органы для принятия решения на основе действующего законодательства».

8. А судьи кто?

А где оно, это действующее законодательство? Может, комиссия имеет в виду «законодательство», по которому расстреляли парламент страны на глазах у всего мира? (Кстати, депутат Верховного Совета России Н. Ф. Кряжевских в те трагические часы находился в пылающем Доме Советов). По которому по полгода не выплачивают зарплату, задерживают пенсию старикам? По которому страна погрязла в повальных взаимных неплатежах, в коррупции, в войне с собственным народом, в небывалом разгуле преступности, в убийствах по заказу, в развале армии и всей экономики страны?.. Да назовите мне хоть одного руководителя, который нынче не нарушает действующего законодательства! Нам каждый день часами вдалбливают по радио в программе «Начало» (и само название‑то провокационное!), что страна живет как бы с «чистого листа». Это ли не преступление перед народом с тысячелетними традициями? Вот где корень зла, а не в том, что администрация города Краснодара израсходовала десяток-другой миллионов на шестидесятилетие известного нашего писателя Виктора Лихоносова. Неужели комиссия этого не понимает? Понимает. Но ей надо услужить факиру

на час. Как теперь она себя чувствует после того, как «факир» не состоялся?

А чего стоит замечание по исполнению администрацией города бюджета за 1995 год? Закручено так, будто дело завалено. А на самом деле — с учетом перевыполнения доходной части бюджета — экономия.

Вот ваша «объективность», господа комиссия!

От вашей «Справки» веет басенным духом: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».

Наверно, в чем‑то недорабатывает мэр. Хозяйство вон какое! Не мудрено и ошибиться.

Невольно приходит на ум великое изречение Иисуса Христа, когда вельможные дяди хотели побить камнями порочную девку: «Кто не грешен, пусть первым бросит в нее камень».

Ни у кого не поднялась рука после этих слов. Ну, так умные ж люди были!..

«Кубанские новости» 28.11.1996 г.

ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС И ТЯЖКИЙ КРЕСТ НИКОЛАЯ КОНДРАТЕНКО

(Очерк — эссе)

Родился Николай Игнатович в станице Пластуновской в 1940 году.

Отец его, Игнат Ефимович, погиб в Великую Отечественную войну в 1942–м, в Крыму.

Мать, Наталья Егоровна, осталась с двумя детьми. Что такое поднимать детей в военное и послевоенное голодное время женщине одной — нетрудно представить.

В год окончания войны (1945 г.) Коле исполнилось пять. Дети военной поры взрослели быстро. Может поэтому на следующий год, шести лет от роду, малыш пошел в школу. Правда, нехотя, под влиянием старшей сестры Тани. Жили тогда бедно, бывало — ели жмых. Правда, корова была своя…

Собирая сына в школу, Наталья Егоровна тайком обливалась горючими слезами: не то что справить мальчишке рубашку, штанишки — счетных палочек не на что было

купить. Наломали с куста сирени. Чернила сделали из ягод бузины…

В те времена в школу брали с восьми лет. А Коле было всего шесть с половиной. Но он уже читал, считал; был достаточно развитым мальчиком. Но оказался самым маленьким в классе. У матери сердце изболелось — как он там? И однажды не выдержала, пошла в школу посмотреть, не обижают ли его мальчишки? Он сидел на задней парте один. И это показалось маме обидным в отношении любимого сына, хотела забрать его домой, но учительница отговорила; мол, мал золотник да дорог: самый активный в классе. Считает хорошо, в уме и на палочках. И руку тянет больше всех, и стихи знает.

Как и все мальчишки, любил рыбалку, тем более, улов был хорошей добавкой к скудному послевоенному столу. Как и все мальчишки, покуривал тайком. За что был порот ремешком. Правда, в пятом классе бросил и не курит по сей день. Выпивкой вообще никогда не увлекался.

Главной заповедью в семье всегда был и есть труд. Трудились и трудятся все — и стар, и млад. Не чураются никакой работы.

Несмотря на высокое положение сына, матушка, как и в былые годы, без обиняков велит ему сделать то‑то, когда он приезжает к ней. К примеру, картошку перебрать.

Так было даже в этот день рождения его. Отметили узким кругом — мать, жена, сестра, дети. На следующий день поработали хорошенько, и он отправился в Москву на заседание Созета Федерации,

После окончания школы в 1956 году, получив аттестат зрелости, Николай Кондратенко пошел работать в родной колхоз «Красная Звезда» прицепщиком. Одновременно поступил заочно в сельхозинститут. Потом армия. Пока служил в армии, мама поставила дом.

По возвращении из армии, продолжил учебу в институте. Теперь уже очно. Учился хорошо, за что был отмечен повышенной стипендией. Жил, как и все студенты, в общежитии. На выходные наезжал в станицу к матери, помогал по хозяйству. Работы дома всегда невпроворот, а он один мужчина в семье.

По окончании института, приехал в родной колхоз и стал работать агрономом, потом старшим агрономом, заместителем председателя колхоза. За работой да хлопотами по хозяйству задержался немножко с женитьбой. Женился в 28 лет. На студентке того же ВУЗа, Людмиле.

Свекровь говорит о невестке:

— Люда понравилась мне с первого взгляда. Они з Колей — хорошая пара. Живут дружно. Бывает иногда, як у всякой семье. Ко мне она относится уважительно Часто приезжае, привоза продукты, помогав по хозяйству. Мне уже девятый десяток — уже не та сноровка…

Небольшого роста, справная, с такой же, как у сына, улыбкой в глазах; отзывчивая, внимательная и неистребимо добрая — очень похожа на меня, — шутит он. Когда‑то был порот ею ремешком. Смешно теперь подумать о 5 этом, глядя на него, широкого в кости, большого, седого.

Перед вторым туром выборов губернатора журналисты кинулись на поиски нюансов из жизни именитого кандидата. Одна журналистка разыскала в станице Пластуновской маму Кондратенко и задала ей вопрос: «Хочет ли она видеть своего Колю губернатором Кубани». «Ни. Нэ хочу, — ответила она. — И вы там кажить ус им, шоб голосовали за Егорова. Я тут просю соседей, шоб вычеркивали мово Колю. Хай хоть трошки поживэ для сэбэ»…

Он для матери до сих пор Коля — сыночек. Который и теперь не всегда решится перечить ей. А она может не поступиться своей самостоятельностью, — например, хочет жить в стареньком доме, хотя рядом стоит новый двухэтажный, построенный сыном. А в городе квартира. И Коля с Людой уши прожужжали — переходи да переезжай. Нет. Родные стены и душу греют. Правда, согласилась провести ей телефон — нет — нет да и позвонит Коля, а чаще Люда — невестка. Дочь.

Согласилась подновить стены снаружи — обложить красным кирпичом. Что еще надо? Сын при хорошей должности и в почете у народа, дочь устроена, невестка замечательная, внуки… Погодки. Серьезные. Возле отца. Единомышленники… Поприбавилось мужчин в семье. Приятно, когда они дарят женщинам цветы, поздравляю ’. Хотя Коля и не любит сантиментов, а цветы дарит. Потомственный казак, он может порассуждать, в шутку, конечно, о том, что казак жинку бьет не за дело, а для поддержки тонуса, потому что любит.

Николай Игнатович бережно хранит отцовы казачьи реликвии: кинжал и две кубанки — одна с красным верхом, другая с синим. А саблю, которую нашел случайно в стрехе камышовой крыши (спрятанную от строгих советских властей), подарил любимому институтскому профессору.

Как и всякий душевный, благодарный человек, Николай Игнатович с умилением вспоминает первую учительницу Дину Петровну. Она первая в жизни Коли вдохнула ему веру в себя, поставив в журнал четверку.

Оценки в школе — это первые малышовские горести и радости. Тем более, когда тебе всего шесть с половиной, и когда в тетрадку сыпятся колы да двойки не совсем по твоей вине: чернила из бузины расплываются на кое — какой бумаге, да еще почерк никудышний. Одни огорчения! Как увидел суровый дед эти колы да двойки, молча пошел, купил тетрадки, чернильных таблеток, настоящую ручку — и жизнь пошла по — иному. Учеба заметно наладилась: первый класс закончил с двумя 4, остальные 5.

— Ну а дальше, как водится в жизни сельского мальчишки, — рассказывает Николай Игнатович, — игры на улице, купание в речке, рыбалка; важничал перед мелкими казачатами; раненько до девчат охочими были. Особенно модно было отбивать чужих — считалось этакой доблестью. Ну и что взять с безотцовщины — мать от зари до зари в поле или на ферме, мы предоставлены сами себе. За мной, правда, старшая сестренка присматривала. А вообще‑то бабка была у нас на улице, она следила за нами. Если кто чего не так — вечером доклад матерям. И нам порка. Воспитание было что надо! Я и своим сынам спуску не давал, когда росли. А как же?! По традиции. И привычка. Вот и по должности иногда приходится вожжи подтягивать, а кое — кого подстегнуть. А то и крепкое словцо «в хату твою мать!» — Николай Игнатович скоротечно так улыбается и опять серьезно: — Теперь вот готовлюсь дедом стать. Время, годы, усталость… Мечтаю закончить свое губернаторство да пожить спокойно; в огороде покопаться, воздухом сельским подышать. У меня в станице несколько соток земли, свой мотоблок. Ничего из овощей не покупаем, все свое. Весь борщевой набор…

Познакомились мы с Николаем Игнатовичем в бытность его первым секретарем Динского райкома партии. А началось все с того, что по предложению Политиздата я взялся написать книгу о сельчанах того времени. Это 1977–1979 гг. В крайкоме мне порекомендовали «взять» Динской район. И по успехам смотрится, и близко к городу — можно чаще наезжать.

И вот я в кабинете Первого. Он советует колхоз имени Чапава, что в станице Васюринской. Председателем Павел Трифонович Василенко. (Ныне покойный. Царствие ему небесное.) Один из лучших председателей в районе. Агроном по образованию, прекрасный организатор, рачительный хозяин, краса и надежда района. Только вот согласится ли он, чтоб о нем, о его колхозе, писали книгу? — усомнился первый секретарь.

— Животноводческие фермы в колхозе старые, показывать особенно нечего, — пояснил он, велев однако, секретарше вызвать по телефону Василенко. — Но теперь намечается крутой поворот в оснащении животноводства, большое строительство. И на этом этапе, думается, вам будет интересно посмотреть…

И тут раздался телефонный звонок — Василенко.

Николай Игнатович коротко рассказал ему обо мне и моих намерениях и, поблескивая хитринкой в глазах, закончил вопросом:

— А? Как ты на это, Павел Трифонович? — сам скосил глаза на меня. Из реплик его я понял, что Павел Трифонович не в восторге. Выслушав его, Николай Игнатович суховато дал понять, что не следует отнекиваться.

— Именно на этом переломе — на переходе от стареньких ферм к новым и интересно будет показать животноводство, новые промышленные технологии…

Через полчаса Павел Трифонович был в райкоме. Высокий, плечистый, приятной наружности человек. Он внимательно взглянул на меня, дескать, что за писатель тут объявился? Задерживая мою руку в своей огромной ладони, сказал:

— Вы будете моим дублером. Мол, практику проходите после курсов председателей колхоза. В таком качестве вам доступнее все будет…

Дублером, так дублером.

Книгу я написал. Она вышла в Политиздате в 1980 году стотысячным тиражом. И начинается она с описания встречи с Николаем Игнатовичем.

После нашей с ними встречи в райкоме я видел его неоднократно издали на полях колхоза «Чапаева», когда мы с Павлом Трифоновичем мотались по бригадам и фермам. Николай Игнатович наезжал как бы инкогнито. Его видели то на озимом поле — смотрит всхожесть семян, то на расстановке свеклы, а то на ферме — на новом строительстве или в старом коровнике, в родильном отделении.

Приезжаем, а нам говорят: «Только что был Кондратенко, смотрел новорожденных теляток…»

Павел Трифонович, улыбаясь, говорит мне:

— Любит животину! И во все вникает дотошно… Но не диктует.

О том, что он во все вникает, я наслышусь потом многократно. В бытность свою председателем краевого Совета народных депутатов, как впрочем, и сейчас, он проводил планерки. В начале рабочего дня. Имел обыкновение добираться на работу пешком. Или трамваем. Уже с утра знал, где, на каком перекрестке нет бочки с молоком, в каком магазине торгуют черствым хлебом, о чем говорят люди… С этого начиналась планерка.

Петр Ефимович Придиус — главный редактор «Кубанских новостей» очень хорошо знает Николая Игнатовича, общался с ним и в звездный час и тащил с ним тяжкий крест, из многих положительных черт выделяет его компетентность и умение слушать: «Сам по себе нетерпеливый,

— пишет Петр Ефимович, — он умеет, я бы сказал, красиво слушать — как бы в душу глядит собеседнику».

И, как и все люди, Николай Игнатович имеет свои недостатки. Все, кто знает его более — менее близко, не дадут соврать: горяч, порой чрезмерно. Одержим в достижении поставленной цели. Если загорелся какой идеей, его не остановить, того и гляди затопчет… Не всегда осторожен в высказываниях. Излишне доверчив, из‑за чего не раз ошибался в людях.

«Знаю Николая Игнатовича, — пишет далее Придиус, — более двадцати лет. Помню, когда на голове его еще не было седых волос. Видел его в поле, в рабочем кабинете, за председательским столом — сессии ли, планерки, на пресс — конференции… Видел в радости и в горести, и в яростном гневе. Наблюдал его в окружении доброжелателей и в полном одиночестве, что противоестественно его кипучей натуре. Он всегда во всем неравнодушный, дотошный, нацеленный на поиск истины…»

Такой человек, и тут ничего не поделаешь.

Через полтора года после того как с него сняли обвинение в государственной измене, его избрали депутатом Совета Федерации и отвели кабинет в здании бывшего крайисполкома, в котором он вел прием своих избирателей. Я пошел к нему на прием. Их в кабинете было двое: он и помощник. Николай Игнатович, увидев меня, не спросил как бывает в таких случаях: «Вы по какому вопросу?»

Улыбнулся и пригласил присаживаться. А я, наслышанный о том, что бывшие друзья его и сподвижники, переходили на другую сторону улицы, чтоб не поздороваться с ним принародно, пришел сказать ему, если не прямо, то дать понять, что я с ним, несмотря ни на что.

Через минуту нашей беседы мне казалось, что у нас давнишние доверительные отношения. Он все понял, зачем я пришел. И стал рассказывать как и что было. Я, помнится, был удивлен его такой откровенностью. И даже несколько смущен. И тоже доверился кое в чем. Он поименно перечислил некоторых из «товарищей» по работе, которые сразу одемократились и отвернулись от него. При этом он не возмущался, просто с горечью констатировал факт такой перемены людей; пересыпая рассказ свой и перчиком, и юморком. А я, слушая его, внутренне ликовал: не злобствует человек, не грозится местью, не шлет на головы предателей громы и молнии, значит, поистине великодушный человек, значит не сломался, не ожесточился. Значит, благородный, сильный человек. Значит, скажет, еще свое слово. Потому что за такими победа, за такими будущее. Как мне хотелось в этот момент, чтоб он вспомнил о том, как благословил меня написать о колхозе имени «Чапаева». Когда вышла книга, я послал ему по почте с дарственной. Сейчас я выбирал момент, чтоб напомнить ему об этом. Но он сам заговорил:

— Помню, помню. Колхоз «Чапаева», Павел Трифонович. Замечательный был человек! Ваша книжка «Любимое поле» стоит у меня на полке. Далекие, милые времена…

А еще я побывал у него «в изгнании», на улице Жлобы, 2. Где‑то на краю города. Там была контора по табаководству. Он там работал. Я долго не мог найти эту контору, но упорно искал. И не мог отделаться от мысли, мол, такого человека (я был тогда уверен и сейчас уверен, что это большой, государственного масштаба человек), и такого человека загнали на край света, вместо того, чтобы использовать его потенциальные возможности в деле. Поистине нелепость демократического правления.

И‑таки нашел я его. Мы с ним уединились в отдельном кабинете и долго беседовали. О всяком — разном. В том числе о несчастном русском народе, который позволяет над собой изголяться. И, помнится, оба мы пришли к выводу, что не все потеряно, что русский народ еще скажет свое слово.

И он сказал. И скажет еще…

Не знаю, помнит ли он об этой нашей встрече на улице Жлобы, 2? Мне кажется, помнит. Интересно, какое у него тогда впечатление сложилось обо мне? Мои впечатления о нем подтвердились в полной мере. Помнится, я ушел от него и озабоченный, и окрыленный. Озабоченный тем, что если такие люди в загоне, то что делать простому человеку в этой ситуации? Окрыленный тем, что есть люди и в наше время. Что все‑таки мы несгибаемое племя. Теперь я удивляюсь своему провидению, и без ложной скромности думаю — то было своего рода ясновидением. Ведь и в самом деле, пришел его звездный час, который, правда, и тяжкий крест его. Он сказал правду народу о том, что нашу Родину разорили умышленно и указал на тех, кто это сделал. Чтобы сказать это, надо обладать мужеством. Надо было побывать на улице Жлобы, 2. На краю света. Переболеть болью народной, вызреть готовностью отдать за него жизнь. А люди чувствуют это, понимают Батьку Кондрата. В этом смысле между ним и простыми людьми установилась некая космическая связь, она, очевидно, и придает ему энергию и силы делать то, что он делает.

А не так давно мы говорили с ним, глядя друг друту в глаза, во время приема группы писателей у него в кабинете. Два часа мы терзали его вопросами. Два часа он терпеливо слушал нас и отвечал на наши вопросы.

Мы отщипывали виноградинки с гронок, пили кофе с пирожными и говорили, говорили; спрашивали, спрашивали… Казалось, разговорам нашим не будет конца. И казалось, что ему приятно с нами беседовать. Но под конец мы как‑то разом почувствовали, как он устал. И кто‑то для разрядки спросил, как он живет?

— Обыкновенно. Семья, заботы.

— Не боитесь покушения?

— Не боюсь. Я пожил достаточно. Повидал всего. Так что если…

— Нет, нет! Берегите себя…

— Как вам спится?

— Хорошо. Быстро засыпаю, слава Богу. Высыпаюсь. Хотя порой, — он не договорил, уронил глаза, помолчал, сцепил руки на столе. — Отрицательные эмоции изматывают. Приедешь в хозяйство, а там…

— А вы перед сном думайте о чем‑нибудь положительном, — посоветовал кто‑то из нас. Чему поулыбались друж-

но и даже посмеялись. Глядя в этот момент на него, я вдруг отчетливо почувствовал, как оно бывает на душе, когда валом идут отрицательные эмоции.

Николай Игнатович поднял глаза, в глазах неукротимый блеск. В этот момент он показался мне несокрушимой скалой. Как и там, на улице Жлобы, 2. Таким он бывает, когда загорается в глубине души праведным гневом и глубокой жаждой превозмочь, перебороть злые наши времена.

Мудрые мира сего говорят — человек физически стареет, а дух в нем крепнет. Поистине так!

В условиях и в ситуациях политической борьбы, делового порыва и нависающего хозяйственного «надобалдашника» особенно в трудную, казалось бы безысходную, минуту он становится твердокаменным человеком. Часто бескомпромиссным. Неистовым! Хотя по сути своей — он мягкий и даже стеснительный человек. Угинается, когда в его адрес раздаются похвалы. Как угинаюгся от пули, свистящей у виска. Дифирамбы и лесть в глаза — суть настоящие пули, выпущенные на поражение. И направлены не только, или не столько, в сердце, но глубже — в само тщеславие. Поэтому на недавней краевой конференции «Отечества» он в резкой форме потребовал прекратить славословие в его адрес. Ибо оно не поднимает его авторитет, а роняет. И служит не во благо дела, а во вред.

Однажды я присутствовал на планерном совещании. Это было в начале весны после выходных. Открывая совещание, Николай Игнатович улыбнулся в зал: «Кто уже посадил картошку?» Зал ответил дружным молчанием. «Никто? А я вчера посадил двадцать четыре ведра. Так что мой урожай уже растет. Поторопитесь, господа, товарищи! Не опоздайте».

Это на выходные он ездил в станицу, к маме. Помогал ей в огороде. Именно там, на земле, он черпает силы, находит отдохновение душой и телом. Любит он землю, Я уже говорил об этом выше. И позволю себе повториться по той причине, что, услышав про картошку, увидев его в хорошем настроении, отдохнувшим, я вспомнил греческий миф об Антее. Помните, когда его покидали силы, стоило ему прикоснуться к земле, и он обретал новое могущество.

Человек от земли, Николай Игнатович черпает силы в работе на земле. Подобно Антею. Физические и духовные. Как и все русские люди. Наши «демократы» это хо — Николай Игнатович Кондратенко

рошо знают. Вот почему они остервенело хотят лишить нас земли, добиваясь закона о купле — продаже Матушки!

Меня осенила эта жуткая догадка именно в тот день, когда я, глядя на отдохнувшего губернатора, вспомнил гениальный миф об Антее. С тех пор у меня сердце дрожит, когда «демократы» заводят речь о варварских своих домоганиях по земле. Теперь‑то я наверняка знаю, что простой народ, может и не зная о мифическом Антее, интуитивно понимает, что земля — основа всему сущему. Она дает и пищу, и жизнь, и духовность, она рождает и таких людей как наш Батько Кондрат.

Он прост и непритязателен. Хотя порой бывает непостижимым. Тучи журналистов местных и столичных донимают его вопросами — что да как? Стараются откопать в нем нечто такое. Одни ищут в нем положительное, другие… И находят. Пишут статьи на целые полосы. А то и развороты, подчас диаметрально противоположные по содержанию и духу. Хочется дать совет этим искателям: обратите внимание — он часто говорит экспромтом, открыто, наотмашь, если можно так выразиться. И в этом весь он. Ему нечего от людей прятать: все — и грешное, и праведное — при нем, в нем и для всех.

Отказался признать себя человеком года. Отчасти потому, что это была та самая пуля — лесть и пущена она была на поражение. Отказался по нескольким причинам, отчасти от сознания ненужности славословия. «Я сразу мысленно представил, — сказал он в интервью, — как на это отреагирует 265 матерей, которые потеряли своих сыновей в Чечне? Тела многих погибших в этой неправедной войне до сих пор лежат неопознанными в рефрижераторах в Ростове» И: «Я благодарен за добрые слова в мой адрес тем, кто верит в меня. И в то же время в памяти свежи еще страницы из нашего недавнего прошлого с чередой наград высшим руководителям государства. Вспомните, как большинство из нас, советских людей, стыдились за генсека, взявшего себе очередное звание. Но некому тогда было крикнуть: «Братцы, а король‑то голый!». И далее: «Могу ли я сегодня быть удовлетворен своей работой, если не остановлено падение уровня жизни кубанцев? Осознание этого не позволяет мне рваться ни к правительственным наградам, ни к восхвалениям».

Недавно на выездном пленуме Союза писателей России ему было присвоено почетное звание «Сын Отече

ства» и вручена премия, которую он тут же передал бедствующему нашему поэту Анатолию Шипулину.

Драматична и светла судьба Николая Игнатовича Кондратенко, как и судьба самой России. О нем я бы сказал словами народной песни 1812 года: «Судьба играет человеком, она изменчива легко, то вознесет его высоко, то в бездну кинет глубоко».

От простого сельского труженика он поднялся до губернатора края. В черные дня него дни кубанцы не забывали его, избирали депутатом Госдумы и Совета Федерации Федерального Собрания. А в декабре 1996 года Николай Игнатович, несмотря на происки «демократов», с триумфом одержал победу на выборах главы администрации Краснодарского края.

Из предвыборной программы:

«Остановить развал производства, беспредел цен, приведший к обнищанию народа. Возродить былую мощь России, бороться за достойное место Кубани в обновленной федерации. Поставить заслон распродаже земли и других богатств России, коррупции, мафии, теневому капиталу. Делать все возможное для улучшения жизни простых людей, защиты их интересов».

Вступил в должность под зубовный скрежет «демократии», которая не перестает травить его в печати, ставить палки в колеса и ныне.

Уходя с должности председателя краевого Совета народных депутатов в 1991 году, он оставил край с процветающей экономикой. Принял в 1997 году разрушенный. Невероятными усилиями, по сути дела сжигая себя на работе, он и его команда пытаются остановить развал, нравственную деградацию людей, криминальную интервенцию в экономике. Но пока не все удается. Процесс «реформирования», то бишь — разрушения, пока продолжается. Реформаторы цинично гордятся необратимостью этого процесса. Кубанцы сказали им «нет» и позвали Батьку Кондрата.

В книге сделана попытка представить его россиянам полнее. Рассказать о нем, привести публичные его выступления, в которых он предстанет великим гражданином своего Отечества. Не все, обозначенное им в его делах, уд зсъ воплотить в жизнь. Итоговые показатели первых двух лет его правления, когда пишется этот очерк, говорят о приостановке падения производства в АПК и

промышленности. Удалось главное — сломать маховик разрушения, вдохнуть в людей веру в лучшее будущее. Абсурду «демократического» правления подрублены корни. Посажено деревце здравого смысла. И оно принялось.

На Кубани да и в России в целом, согласно проведенному рейтингу Центра исследований политической культуры страны, о Н. Кондратенко говорят как о национальном герое. Мы гордимся этим.

Кубань родила его, Кубань выдвинула его. С ним и пойдем в XXI век.

Дай Бог!

Слава России!

Слава Кубани!

Из документа, официально:

— Николай Игнатович Кондратенко родился 16 февраля 1940 года в станице Пластуновской Динского района Краснодарского края в крестьянской семье;

— окончил десять классов средней школы в 1956 году;

— служил в армии;

— окончил Сельскохозяйственный институт в 1966 году, агрономическое отделение;

— кандидат сельскохозяйственных наук;

— трудовую деятельность начал сразу после окончания школы в 1956 году прицепщиком в колхозе «Красная Звезда»;

— 1966–1982 гг. — агроном, старший агроном, заместитель председателя колхоза «Красная Звезда», секретарь парткома, секретарь Динского райкома КПСС;

— 1982 год — генеральный директор Северо — Кавказского объединения сахарной промышленности;

— заведовал отделом сельского хозяйства в краевом комитете КПСС;

— в июне 1987 года избран председателем крайисполкома, позднее — председателем Краснодарского краевого Совета народных депутатов;

— в августе 1991 года создал штаб по оперативному управлению народным хозяйством края по структуре и функции, аналогичным ГКЧП;

— в конце августа 1991 года решением Президиума Верховного Совета России был освобожден от должности за антиконституционные действия. Находился под следствием;

— летом 1992 года обвинения с Кондратенко были сня

ты «за отсутствием состава преступления». Президиум ВС России снял с Кондратенко обвинение в содействии ГКЧП и постановил считать его уволенным по собственному желанию;

— 1992–1996 гг. работал заместителем генерального директора предприятия «Резерв — Табак», заместителем директора «Кубаньгазпром», первым заместителем генерального директора акционерного комбината «Кубань» в объединении «Краснодарглавснаб», пытался фермерствовать вместе со старшим сыном, преподавал в Кубанском аграрном университете (ранее — Кубанский сельхозинститут);

— в апреле 1993 г. избран депутатом России;

— в декабре 1993 г. избран депутатом Совета Федерации Федерального Собрания РФ;

— 22 декабря 1996 года избран главой администрации Краснодарского края, набрав более 80 % голосов;

— прозвище — «Батько Кондрат»;

— проживает в «простой двухкомнатной квартире» («Общая газета», 12 сентября 1996 года);

— анекдот про Николая Кондратенко: «Заходит однажды дед Кондрат в продуктовый магазин и говорит продавщице: «А взвесь‑ка ты мне, милая, граммов 750 лапшички». — «Давайте пожалуйста пакет, Николай Игнатович, — отвечает продавщица, — а то у меня даже кулечка нет». — «Да где ж я возьму пакетик? На вот тебе кепочку, завесь в нее».

Взял дед Кондрат кепочку с лапшой и пошел домой, а народ вокруг плакал».

Политические взгляды, позиция

По мнению «Независимой газеты» (9 ноября 1993 года), Кондратенко выступает «скорее не под коммунистическими, а под великодержавными лозунгами, активно используя в своих интересах проблемы беженцев из сопредельных регионов Северного Кавказа».

По словам «Общей газеты» (6 ноября 1996 года), Кондратенко «критиковал кандидата в президенты Зюганова за то, что в его программе не ставится злободневный вопрос о борьбе с сионизмом».

По утверждению той же газеты (12 сентября 1996 года), на выборах губернатора края он «наобещал избирателям… перевод в собственность края всех экономически ценных

объектов, «продразверстку в отношении торгово — посреднических компаний АПК, решительную борьбу с коррупцией и, конечно, «обуздание» переселенцев с Кавказа».

Газета «Советская Россия» (25 января 1997 года) привела следующее высказывание Кондратенко: «Хочу опереться на казачество в обеспечении безопасности и, если потребуется, организации самообороны населения перед угрозой нового противостояния на Кавказе».

После избрания губернатором края в первую очередь поставил вопрос о замораживании цен на хлеб до получения нового урожая. Руководители районов были предупреждены: ни повышения цен на хлеб, ни отключения тепла и света без ведома краевой администрации не производить. Было принято решение: весь управленческий аппарат будет получать зарплату не раньше, чем ее получат учителя и врачи («Советская Россия», 25 января 1997 года).

Из выступления Н. Кондратенко перед депутатами Законодательного Собрания края: «Мы должны дать себе клятву, что бюджет у нас будет только реальным. И если пенсионный фонд у нас дотируемый, потому что в крае один миллион четыреста тысяч пенсионеров — такого нигде нет в стране, а Москва, вы видите, как дотирует, то мы должны немедленно предусмотреть собственные дотации и выделение беспроцентного кредита. Пенсии мы должны выдавать минута в минуту. Тут речь идет о самой жизни человеческой. К сожалению, не каждому из тех, кто трижды в день сметану лопает, это понятно. Посмотрите на смертность — в 57 лет умирают наши люди. Ведь само собой так не могло статься, это результат проводимой политики. Поэтому на 1997 год мы должны утвердить бюджет спасения кубанцев. И поставить в нем только такие безусловные направления, как заработная плата и пенсии, здравоохранение и народное образование. Все остальное — по возможности» («Советская Россия», 25 января 1997 года).

Постоянные контакты, отношения, связи

Гос. аппарат

Осенью 1996 года, перед повторными выборами губернатора края, Кондратенко приезжал в Москву вместе с

бывшим заместителем Николая Егорова Михаилом Курковым, имевшим связи среди московских банкиров («Общая газета», 6 ноября 1996 года).

По данным газеты «Московские новости» (29 октября 1996 года): «Кондратенко был принят в самых высоких правительственных кабинетах и, по его словам, без поддержки от них не уходил».

Политические партии и движения

В декабре 1993 года баллотировался в депутаты Совета Федерации РФ при поддержке Кубанской казачьей Рады.

В декабре 1995 года баллотировался в Госдуму 6 созыва по федеральному списку избирательного блока «Власть — народу!» (по Краснодарскому краю).

На выборах главы администрации Краснодарского края был поддержан Коммунистической партией Российской Федерации (КПРФ), и народно — патриотическим союзом России (НПСР) и Краснодарской общественно — политической организацией «Отечество».

После победы Кондратенко на выборах губернатора краснодарские демократические организации, среди которых Демократический выбор России (ДВР), движение «Яблоко» и «Наш дом — Россия», выступили с заявлением о своей готовности к сотрудничеству («Советская Россия», 25 января 1997 года).

Советники, помощники

После избрания главой администрации Краснодарского края Кондратенко назначил и утвердил на сессии Законодательного Собрания края своих заместителей: первым заместителем главы администрации края и председателем правительства — Владимира Мельникова (друг Кондратенко; 15 лет возглавлял объединение «Краснодарглавснаб»),

Заместителем по финансовым вопросам — Валерия Ярошенко — бывшего заведующего экономическим отделом краевого комитета КПСС, в последнее время возглавлял одну из коммерческих фирм.

Заместителем по вопросам агропромышленного комплекса, первым заместителем председателя правительства

края — Ивана Петренко — в прошлом первого секретаря краевого комитета КПСС, (?) (так написано в документе — В. PI); руководил крупным Кущевским районом, в последнее время фермер.

Заместителями губернатора также стали: лидеры движения «Отечество» Вера Галушко и Николай Харченко; атаман Кубанской казачьей Рады и Всекубанского казачьего войска Владимир Громов.

Составитель документа Ильина Любовь.

Дата составления документа 26 мая 1997 года.

Национальная служба новостей.

Как видим, почти каждый шаг нелояльного «демократам» губернатора Н. Кондратенко отслеживался (и отслеживается) специальной службой. Невинно названной «Национальной службой новостей». Эта слежка, конечно же с ведома президента, производится демократическим режимом не от хорошей жизни: абсолютное большинство руководителей администраций регионов, особенно в последние годы, поняли и осуждают антинародный губительный курс так называемых реформ в России, и президентская команда всяческими ухищрениями (институт представителя президента, служба новостей и пр.) старается из всех сил удержать глав регионов на коротком поводке. А это можно сделать только посредством подсматривания, подслушивания и сбора информации о каждом. Ничего особенного в вышеизложенной информации нет. Информация куцая, с явным стремлением «откопать» хоть что-нибудь. И явной нерадивостью автора документа. Вплоть до искажения фактов. Например, о И. Петренко. Подсуетись она, позаглядывай в п иодику почаще и поглубже, куда интереснее, а главное поперчистее, получился бы донос. Но и на том спасибо. Какой‑никакой, а свод подробностей из деловой и политической жизни Н. И. Кондратенко. Особенно о том, что Мельников — друг губернатора; что был создан штаб по оперативному управлению народным хозяйством края по структуре и функциям, аналогичным ГКЧП; что Зюганова критиковал, цены на хлеб запретил повышать и даже приводится анекдот про то, как в магазине ему «завесили» лапшички в кепочку. Все эти натяжки — от желания выставить Н. Кондратенко,

если не вредным политиканом, то хоть смешным и беспомощным дедом Кондратом — не более как жалкая потуга выслужиться перед власть имущими. Но для истории и это пригодится. Как знать, может быть весь этот «негатив» да обернется в его пользу?..

Март 1998 года.

ТВОРЦЫ УЮТА

(О трудовом коллективе мебельного объединения «Кавказ — М»)

1. «Альтернатива» — одна из возможностей

Я у генерального директора производственного мебельного объединения «Кавказ» Виктора Николаевича Квасова. Он вкратце обрисовал обстановку: живут и работают мебельщики неплохо. «Как ни парадоксально и ни странно для нашего‑то времени, — сказал он, — мы сегодня на подъеме: продукция пользуется спросом, материальнофинансовое положение терпимое, коллектив надежный. И, кажется, нашли возможность пережить трудные времена: наша альтернатива банкротству — сохранение кадров, наращивание мощностей и ставка на новую продукцию. Сейчас вот наладили выпуск набора мебели, который так и назвали — «Альтернатива».

Хотите поприсутствовать на совещании? Пожалуйста. Разбираем на планерках разные текущие вопросы, которые в конце концов сводятся к одному, Я говорю: мужики, хотите хорошо жить и хорошо зарабатывать, давайте не двести наборов выпускать, а двести двадцать. Согласны? Тогда пошли каждый делать свое дело.

Невольно отметил про себя: уже не «товарищи», но пока еще и не «господа», а «мужики». Кто же они, эти «мужики»? И как они делают свое дело в теперешних условиях так называемых экономических реформ? И вообще, что это за такой островок относительного благополучия в океане всеобщего экономического развала? Ответить на эти вопросы я и задался целью.

Похоже, прошли те времена, когда государство обеспечивало и гарантировало, когда мы делали вид, что работаем, а государство делало вид, что платит. Теперь, как говорится, хочешь жить — умей вертеться.

…Через проходную выхожу на заводской двор и слышу знакомые звуки работающих станков, «родные» запахи древесной пыли, смол, лаков, мягкий гул вытяжной вентиляции. И… что это? Бывший просторный двор до отказа застроен новыми корпусами. Давненько же я не был здесь!

В одном из этих новых корпусов и находится цех № 14, где идет освоение нового набора «Альтернатива». Но прежде чем идти туда, решаю пробежать по цехам, вспомнить времена, когда работал здесь. Везде вижу заметные перемены, кое — где появилось новое оборудование,

С третьего этажа второго корпуса спускаюсь на первый этаж, где стягивают «рубашки» из шпона и тонкой строганой фанеры. В светлом чистом помещении женщины внимательно осматривают каждый «лоскуток» фанеры, подгоняя один к одному по текстуре. Склеивают их они теперь не вручную полоской клейкой бумаги, а машиной: с одной стороны иод резиновый валик запускается две выкройки, соединенные кромками, а с другой стороны выходит уже «сшитая» зигзагообразной строчкой деталь.

Когда‑то здесь работал мастером, а потом начальником цеха Слава Мартынов. Теперь — Вячеслав Сергеевич, директор фабрики, что в составе объединения. Один из тех «мужиков», которые делают свое дело. Он, говорят, и осваивает «Альтернативу». К нему я и направляюсь.

Но получилось так, что первым знакомым мне человеком, которого я встретил в цехе, был Алексей Наумович Бибиков. Уже седой, в очках, на худощавом лице — глубокие морщины, но, как и прежде, подтянутый, опрятный, сосредоточенный. Теперь он начальник цеха № 3, где выпускают набор корпусной мебели «Базель». Кстати, экспортируемой.

Тот самый Бибиков, который когда‑то работал сменным мастером, который слыл хорошим специалистом, организатором, но который был и поперечным, ершистым человеком. Я в этом цехе работал экономистом, мы ладили и даже немного были близки по интересам: он, как и я, книголюб.

Бибиков известен своей самодисциплиной, порядочно

стью, деловитостью и неуемной жаждой дела. В смене у него всегда был порядок. Он не терпел всякой зашоренности — ни деловой, ни особенно партийно — профсоюзной. Не признавал слова «надо», когда «нет возможности». А времена тогда были крутые, частенько бывало — надо, хоть кровь из носа. А что нет возможности — это как бы и не принималось во внимание.

Мы с ним радушно поздоровались, и он потащил меня в свой кабинет. С первых же слов он напомнил мне прежнего Бибикова. «А зачем о нас писать? Кому это нужно? Покупателю не интересно, как мы тут крутимся. Ему дай мебель. Желательно хорошего качества. Так? В капиталистических странах ведь не афишируют свою деятельность…»

Узнаю, узнаю Алексея Наумовича. Такой же поперечный, по — нынешнему — радикальный. Но и здравого смысла у него не отнимешь. Жизнь показала, что был он во многом прав.

Теперь этому человеку доверили делать мебель на экспорт! Задаю ему вопрос в лоб:

— А сейчас лучше?

— Лучше, — после некоторого, правда, колебания отвечает он. — Они поняли, — он ткнул пальцем вверх, — что я оказался прав. И они теперь, — он указывает на дверь, где в цехе трудятся рабочие, — не бегают жаловаться на меня. Правда, приходится действовать методами, не подкрепленными пока законодательством, и нас, таких, как я, могут в любое время обвинить, что мы нарушаем якобы трудовое законодательство. На самом же деле я имею возможность организовать дело так, как надо.

Он, как и все мы, сознает, что социалистическая система отношений сильно испортила рабочего человека своей «выводиловкой». Что диктат одного человека над другим не всегда полезен, не говоря уже о том, что не всегда справедлив. В этом смысле я склонен разделить точку зрения Виктора Николаевича Квасова, высказанную им в «Лесной газете», где он называет коллектив ПМО мудрым. И всю ставку делает на коллектив, на его потенциальные возможности, хотя при этом, мне кажется, он отлично понимает, что коллективное мнение — не всегда панацея, иногда лучше единоначалие.

Сочетание коллективного с единоначалием здесь в традиции. Это же исповедовали и прежние руководители Е. П. Чубит, А. Г. Чернин: опора на коллектив и разум

ное единоначалие. Вера в людей. И люди в ответ платят тем же.

2. «Альтернатива», «Базель» и другие

— Сначала были наборы «Карасун», «Юг», — говорит Геннадий Иванович Смирнов, — теперь вот «Альтернатива».

Геннадий Иванович занимается рационализацией, информацией и «многим другим» как замначальника технического отдела. Рассказывает охотно, со вкусом. Он здесь работает давно, с тех пор, как мебельный комбинат только — только «вылуплялся» из тарно — бондарного производства «Азчеррыбалестара».

А что значит «и многим другим»? — спрашиваю.

— А вот передо мной список оборудования, которое надо раздобыть для Елизаветинского цеха. Там сейчас мы делаем декор, а будем делать фасад для «Альтернативы».

И тут раздается телефонный звонок. Геннадий Иванович извиняется, берет трубку: на проводе Рыбинск, станкостроительный завод. Заказывает еще один ленточнопильный станок.

Закончив телефонный разговор, продолжает: — Или вот патентная экспертиза… Теперь нам разрешено самим проектировать мебель. Раньше — Боже упаси! Только через институт мебели ВПКТИМ. Тут такой нюанс: если разработанный нами набор пройдет патентную экспертизу и мы получим соответствующий документ, то согласно новому положению, это изделие два года не будет облагаться налогом. Это десять миллионов прибыли в год!.. Находка?

Но помимо прямой экономической выгоды свобода проектирования новой продукции дает возможность мобильного обновления ассортимента мебели, поскольку нет теперь институтской волокиты. Не говоря уже о том, что новая мебель быстрее дойдет до потребителя, что объединение сможет реально конкурировать с другими фирмами. В том числе и на внешнем рынке, поскольку разработчики теперь смогут угнаться за модой и спросом.

Наглядный тому пример — освоение набора «Базель» по проекту немецкой фирмы. И вот теперь — проектирование и освоение набора «Альтернатива». Два набора за два неполных года!

Здесь работают специалисты высокого класса — от конструкторов и технологов до столяров. Поэтому все сделано на уровне мировых стандартов — проект, технология и дизайн. Намечается создание совместного предприятия с привлечением инвестиций, под него строится уже новый корпус. Чтобы быстрее вписаться в новые требования экономики, проведено акционирование предприятия. Решили применить второй вариант, то есть контрольный пакет акций оставить за собой. Осторожное решение? Но… Дело новое, осторожность не помешает.

И надо сохранить коллектив. Как? Заинтересованностью прежде всего. И наращиванием мощностей с одновременным увеличением выпуска качественной мебели. Для осуществления этого замысла намечается освоить производство высокохудожественной мебели. В этом плане уже кое‑что делается: подбираются кадры, создается база для обучения специалистов. Здесь и не помышляют о сокращении работников. Наоборот, мечтают о пополнении кадров за счет приема рабочих высокой квалификации и классных специалистов. В то время как по всей стране идет сворачивание производства и увольнение рабочих, здесь только в июле — августе принято сто человек. В объединении отказались повышать зарплату за счет сокращения кадров, избраны другие пути для этого. И даже если на первых порах будет заработок поменьше, зато сохранится коллектив. Мудрое, ответственное решение.

Здесь ищут и находят новые принципы во взаимоотношениях с партнерами. Особенно с поставщиками. Всегда, известно, у нас проблемы со снабжением. А здесь на удивление довольно спокойная обстановка. Да, есть трудности. Но в основном вопрос решен. Например, древесностружечная плита (ДСП) — один из основных, если не основной, компонент изделий мебели.

Я знаю, это всегда было проблемой из проблем — ДСП, шпон, строганая фанера! Это же вечная «головная боль». Бедный Евгений Петрович Чубит — первый директор КМДК — от этой «боли» инфаркт нажил. Поколения снабженцев, начиная от великолепного Понедельченко, истрепали на этом себе нервы. И вдруг!.. Но ничего особенного. Все просто, как просто все гениальное: объединение входит в положение своих партнеров и принимает прямое участие в решении их проблем. Скажем, перечислением средств. Вот такое‑то предприятие поставляет импортную плиту. Спрос на нее растет, предприятие озадачено рас

ширением производства. Но не хватает валюты, чтобы купить новую импортную линию. «Кавказ» подключается, помогает. За это, естественно, пользуется приоритетом в снабжении этой самой плитой.

И так со всеми «базовиками».

— И не надо подключать райком, исполком, как это прежде было, — говорит председатель профкома Геннадий Анатольевич Паращенко. — Раньше как бывало: Апшеронка или Мосты не шлют плиту. Переговоры по телефону директоров не помогают, «толкачи» бессильны. Тогда директор звонит в наш райком, наш райком звонит в Апшеронский райком. Тот давит на директора Апшеронского ДОКа — ДСП отгружают…

Кому как, а мне кажется, прямой деловой контакт лучше, чем партийное давление. Могут сказать, что здесь возможны нарушения закона. Ответ прост: если закон мешает хорошему делу, его надо пересмотреть. А то мы все чего‑то боимся. Этот страх нам здорово мешал, да и сейчас мешает.

Я хожу по цехам и никак не возьму в толк: — что‑то здесь здорово изменилось: то ли чище стало, то ли просторнее. Делюсь своим недоумением с Алексеем Алексеевичем Ворониным (ветеран войны и труда, бывший председатель профкома, теперь председатель ветеранской организации, работает диспетчером). Он улыбается.

— Бракованных деталей стало меньше! Раньше — помнишь? Все углы и площадки были завалены. Сущее бедствие! Особенно в цехе № 14. Сейчас — нет. Почему? Стали качественнее работать — раз! И разрешили продавать брак кооперативам. Думаем организовать производство ширпотреба силами пенсионеров. Из бракованных деталей. Пополнение семейного бюджета и помощь предприятию.

Мы ведем беседу за столом (обеденный перерыв). Кормят здесь неплохо. Обеды со значительной скидкой для своих работников. На территории есть и свой магазин «Кулинария». Правда, он чаще на замке. Но, бывает, иногда и торгует. Свой медпункт, свой пансионат в бухте Инал, на побережье пионерлагерь. Оказывает людям некоторые бытовые услуги. И люди это понимают и ценят.

От мебели нынче требуется не только повышение функциональных качеств, но и высокая комфортность, эстетичность. Совсем недавно, например, мы поголовно были увлечены полированными «стенками». Да еще с ангресо — лями. Нынче нам подавай без антресолей, матового тона. Если раньше мы все хотели облицовку из красного дерева, то теперь в моде дуб, ясень. А то и простая сосна. «Альтернатива» вся из сосны. И в разных вариантах: крашеная и естественного цвета. Естественного цвета смотрится хорошо, но большим спросом пользуется все же крашеная: под нее легче потом подкомплектовать кресла, стулья, стол…

У набора «Базель» фасады и лицевые поверхности облицованы шпоном твердолиственных пород: (дуба, ясеня), и матовое, с легким тонированием покрытие. Этот набор — сама прелесть! А «Альтернатива» — сдержанное изящество, простота и легкость. Иметь в квартире такую мебель — значит иметь всегда хорошее настроение.

Но вся эта красота далась нелегко. Попортили, как говорится, немало друг другу нервов, добиваясь результата (начиная от директора и кончая столяром). Каждая деталь многократно выверялась в чертежах, потом в экспериментальном образце. И даже теперь, когда набор уже на потоке, каждый день идет доработка и совершенствование набора.

— Все это делают вот эти люди, — говорит Раиса Петровна Севрук, главный технолог, — мои коллеги, уже опытные и совсем еще молодые инженеры — конструкторы, инженеры — технологи; там, за стенкой, — группа по расчету сырья и материалов, работают на компьютере; наши прекрасные столяры — краснодеревщики, которые делают первые экспериментальные образцы; технологи в цехах, механики, мастера, слесари, выполняющие сложнейшую технологическую оснастку…

3. Кто они, эти «мужики»?

Да простят меня читатели и мои герои за то, что я прицепился к слову «мужики», оброненному директором объединения. А в самом деле — как нам теперь обращаться друг к другу? Товарищ, господин, сударь?

В предыдущих очерках я познакомил вас кое с кем. Но мимолетно, в одно касание.

Виктор Николаевич Квасов — генеральный директор ПМО «Кавказ». Работает здесь давно, начинал со сменного мастера. О нем здесь говорят: сам Бог послал нам его! И этим все сказано.

Геннадий Анатольевич Паращенко — председатель профкома. Десять лет подряд избирается.

— Значит, доверяют, — говорю я.

— Доверяют, — без особого энтузиазма отвечает он, — только почему‑то думают, что быть председателем просто. Вот на инженера — технолога по деревообработке учат пять-шесть лет. А тут избрали и работай…

Геннадий Иванович Смирнов — зам. начальника техотдела. Почти всю жизнь отдал своему делу — рационализации, информации. Для того, чтобы понять его роль и вклад в дела производства, надо пройти по цехам: многометровые рольганги, вертящиеся тележки для транспортировки деталей, различные приспособления на линиях обработки и отделки. Даже в столовой раздача блюд и уборка использованной посуды механизированы, а в итоге — у раздачи почти не бывает очереди.

Алексей Наумович Бибиков — начальник цеха № 3, где на потоке набор мебели «Базель», который идет на экспорт. Он начинал здесь станочником. И всякое было. Но… Все напасти преодолел. Теперь солидный, уважаемый человек. О нем говорят: требовательный, но справедливый. И всегда поможет человеку. Этим он и берет: требовательностью, справедливостью и вниманием к людям…

Олег Григорьевич Осипчук — руководитель метрологической службы, бывший начальник цеха № 4, на пенсии, но работает. Его преследуют болезни, а он не сдается. Бывший шеф Бибикова. Бибикова ценил как мастера. Когда тот уволился по горячности, а потом попросился обратно, именно Олег Григорьевич настоял, чтоб его взяли.

Алексей Алексеевич Воронин — диспетчер. Нестареющий мужчина, как сказала о нем Нина Гавриловна Семина, когда мы с ним пришли к ней в цех. И в самом деле — Алексею Алексеевичу за семьдесят, а выглядит молодцом: высокий, стройный, шевелюристый… Председатель ветеранской организации. Ветераны решили организовать доходное дело, чтоб иметь свои средства и помогать наиболее слабым.

Кстати, о Нине Гавриловне Семиной, старшем мастере участка № 47. Она мне обо всех почти рассказала: и о Борисе Андреевиче Строкане (царствие Небесное!). Бывший начальник цеха ширпотреба. Его внук теперь работает у нее в цехе. Я взглянул мимоходом: вылитый дед — и ростом, и плечами. Вспомнили Евгения Петровича Чубита — первого директора. Адольфа Григорьевича Чернина, Нину Ивановну Копиель, Кривоусова, Аксенова. Первопроходцы!

Повспоминали о Ване Данькове — теперь кубанский поэт. О Е. А. Лапе, Римме Умновой, Лидии Четвериковой, Нелли Василининой — теперь поэтесса. И еще о многих.

— Но ты мне о себе, — перебиваю я.

— А чего о себе? Работаем вот. Делаем фасад «Альтернативы». Вырастила двух дочерей — одна учительница, другая врач — акушер.

— По призванию?

— По призванию, — соглашается невесело. — Только за призвание нынче плагят гроши. Но… В «бизнес» не хотят — преданы своему делу. Как я: всю жизнь здесь!..

В цехе у нее порядок и какая‑то уютная атмосфера: лежат стопочками чистые, светлые детали, и лица у людей тоже добрые, светлые. Участок ее знаменитый — здесь работает фрезерно — копировальный центр — станок с числовым программным устройством. Импортный. Единственный. Удивительно умная машина! В автоматическом режиме «обгоняет» детали фасада — филенку дверец — по периметру. Сложной конфигурации.

Обслуживают этот станок — волшебник операторы Михаил Георгиевич Крайнюков и Василий Августович Разгона — совсем молодой еще человек. Они да еще два — три человека только и освоили центр. Умная машина! Настолько умная, что у нас в крае не нашлось специалиста, который бы учил на ней работать. Приглашали из Москвы. И когда электрики во время ремонта что‑то там расстроили, пришлось опять‑таки приглашать москвича,

Так и напрашивается «шпилька» в адрес специалистов объединения: «Что ж это вы, инженеры, механики, электрики? Вот и стружку не отсасывает полностью. Нужна наладка. Не задевает вашей чести?..»

Машина работает красиво: все делает сама. Оператор только заготовки меняет, да кнопку «пуск» нажимает. Любодорого смотреть. Таких бы машин побольше! Михаил Георгиевич обслуживает ее, чувствуется, с удовольствием.

И дальше можно много говорить о «мужиках», о каждом в отдельности. А можно о целых династиях.

Сначала меня удивил этот подсчет семейного стажа. А потом подумал и нахожу это серьезным показателем. К примеру, династия Емцова Н. П. имеет семейный стаж работы на комбинате 157 лет. Сам Емцов, его жена, дочь, невестка, брат, жена брата. Вдуматься только — семья отдала этому предприятию сто пятьдесят семь лет! Савельев И. Ф. — он, две дочери, зять — 87 лет. Белков В. И. — он, жена, сын, невестка — 70 лет. Санжоровский И. П. —

он, жена, дочь — 68 лет, Бугай П. Н. — он, жена, сын, невестка — 67 лет. Кретова В. Ф. — она, муж, сын, невестка — 65 лет.

И так далее…

Таких династий, отдавших комбинату от 13 до 157 лет, несколько десятков. Сотни таких, кто пришел сюда и ушел на пенсию с единственной записью в трудовой книжке.

Когда я вник в эту «арифметику», то мне стало понятно, и почему здесь ладится дело, и почему высокая технология, и почему качество продукции на уровне мировых стандартов, и почему объединение успешно конкурирует с другими фирмами, и даже почему объединение держится «на плаву» в бушующем океане развала и деградации. Костяк трудового коллектива — многоопытные, многомудрые люди — здесь делает погоду.

В недрах этого коллектива вырастают и такие руководители, которые способны решать сложные и сложнейшие вопросы, провести производственный «корабль» между Сцилой перестройки и Харибдой демократии. Это истинные коллеги, друзья — товарищи по работе. Работяги. Но никак не господа. И даже не судари и не сударыни. Скорее, действительно, мужики. Они просты, бесхитростны, немного даже нарочито опрощены.

А зря!

Почему бы, например, в отделах не создать соответствующую времени обстановку? Чтобы в кабинетах, где трудятся инженеры, была и хорошая мебель, и удобства, и рабочий комфорт — обязательные спутники культуры и подтянугости? Почему бы в цехах не завести такие порядки, чтобы человек не только в минуты отдыха, но и за станком чувствовал себя человеком, а не придатком машины и винтиком производственного конвейера, где он только зарабатывает на кусок хлеба?

Почему бы не обустроить комнаты отдыха так, чтобы человек, пообедав, мог посидеть, расслабиться, почитать, послушать музыку, посмотреть какой‑то короткометражный видеофильм, а не «кемарить» после сухомятки за грубым замусоленным столом? Почему бы не организовать справочную службу и отдел ускоренного решения мелких служебно — бытовых вопросов? И многое, многое другое, что придает человеку чувство собственного достоинства, поднимает его в собственных глазах и в глазах других.

Тогда, может быть, мы не станем казаться друг другу мужиками? Тогда, может быть, зауважают нас и те, кто упорно силится сделать из нас рабочее быдло. А ведь при

дется нам об этом задуматься, рано или поздно, но придется. Иначе — духовно — нравственный упадок. Иначе деградация — альтернатива возрождению.

«г. Кубанские новости», октябрь 1992 г.

СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ НИКОЛАЯ ЛОЯ

(О художнике Лое Н. П.)

Выпускник Харьковского художественного института, украинец Николай Павлович Лой приехал в Норильск сразу после защиты диплома по приглашению местных властей — оформить спортивный зал и плавательный бассейн. Оформил и… остался. Что называется, прикипел сердцем к северному краю, очарованный его неброской красотой: нехитрым и нескончаемым разнообразием пейзажа и световых оттенков.

Кто побывал на Севере, а тем более за Полярным кругом, тот никогда не забудет его холодного неслышного дыхания, колючих морозов, циклопической величины ледников, вечной серой насупленности, робкого солнца, бросающего длинные причудливые тени; засугробленных поселков и городов, где свет в окнах кажется глазами доброй теплой души среди бескрайности и необоримости стужи. Где вечноледниковая безжизненность и негасимая человеческая живучесть пребывают в вечном борении. Где царит всегда лютый холод, и низкое небо давит на психику; где чудесным образом заостряются мысли и чувства человека, тем более, если он южанин, привыкший к высокому солнечному небу, теплу и ярким, переполняющим душу и притупляющим восприятие краскам.

Чтоб увидеть во всем этом прекрасное, надо обладать поистине соколиным глазом, необузданным воображением, великим терпением, негасимым внутренним светом и неистребимым душевным теплом.

Николай Павлович Лой обладает всеми этими качествами, он оплодотворил картины Севера своим художническим воображением, осветил внутренним светом унылую и, кажется, неистребимую серость пейзажа, согрел заиндевевшую землю теплом своей души.

Нам, южанам, странно видеть его картины, воспевающие «прелести» Севера. Мне даже зябко вроде стало после просмотра его картин в мастерской на улице Художнической в городе Славянске — на — Кубани. На них изображены снежные заносы, айсберги, жилые поселочки на краю земли, от сиротливого вида которых сжимается душа. И только огоньки в окнах утверждают неистребимость человеческого гения.

Одна картина так и называется — «Северное сияние». Это поселочек — с полдюжины заснеженных домиков. А над ним грандиозные «шторы» северного сияния. Нет, он не выглядит сиротливым в суровой неприглядности вечной мерзлоты, не поднимает в душе тоску, непременную, когда видишь изображение заброшенных и забытых Богом мест, как печать чего‑то обреченного, отторгнутого духом Севера. Хоть и заснеженный по крыши, поселочек существует: над трубами дымки, в окнах электрический свет. Через эти теплые золотистые огоньки в душу зрителя перетекают ощущение тепла жилища, аромат чьего‑то быта и каких‑то семейных радостей. Может, это любящая семья, и может, они ужинают. А может, слушают музыку, с трудом долетающую сюда с материка, как здесь принято называть большую землю.

На переднем плане угрюмо залегла засугробленная необоримо местность, по ней как бы шагают к поселочку с большой земли, преодолевая расстояния и стужу, опоры, несущие тонкие заледенелые провода, по которым и текут в дома электричество и музыка.

Казалось бы, и смотреть‑то нечего. А глаза не отведешь. И думается о многом. О большой земле, откуда дошагали сюда эти столбы, о тех людях, которые вдалбливали их в здешнюю вечную мерзлоту. Наконец, о государственной воле СССР, затюканного безмозглыми реформаторами. Когда не забывали, как это теперь происходит, про тех, кто трудится за тридевять земель, в заледенелом царстве. О том, как там живут люди, чем живут, как проходят их дни в ледяной пустыне. Как из теплого дома вышагивают в стужу, потому что долг зовет, потому что надо выполнять работу. Как потом отогреваются дома, как берегут друг друга, потому что здесь, на Севере, нет ничего дороже близкого, родного человека. Потому, что в этой постоянной стуже только и тепла — что любящее сердце; только и счастья — что стены, тепло. И только и надежды — что страна о себе помнит, не забывает.

И зябко, и грустно, и радостно на душе. И даже как будто немножко завидно. Кажется, побывал бы там, пожил

в тех условиях. Чтоб страна знала и помнила и о тебе. Чтоб кто‑нибудь думал, а может, и сказал: там живут люди, на самом краю земли: в лютом холоде, в трудном далеке, на переднем крае борьбы за освоение северных земель. Вот она — квинтэссенция художнического гения! Умение заставить человека сопереживать, чуточку даже завидовать тем, о ком сказал художник. Это ли не счастье творца?!

Кто хоть как‑то причастен к творчеству, тот поймет меня. Потому что обязательно испытал это тонкое, едва уловимое чувство зависти к тем, о ком рассказывается в кино, в книге, на живописном полотне. Может, это даже не зависть, а желание быть таким или похожим; или хотя бы вживую ощутить ту атмосферу, те условия бытия, которые изобразил художник.

Это и есть высший продукт искусства. Когда замысел художника коснулся сокровенных желаний души зрителя, читателя, слушателя.

Но самое главное, самое сильное впечатление от картин Николая Доя — приглушенность красок. Вернее, точность красок.

Всякому любителю изобразительного искусства известно и привычно стремление художника, и это естественно — акцентировать внимание зрителя на световой или изобразительной детали. У Николая Лоя это стремление притушено. Сначала я даже отнес это к недочетам его творчества. Но потом, просмотрев уже дома репродукции его картин, я понял, что это стиль. Его философия. Сделать краски неброскими, естественными, неутомительными для глаза. Именно так живописует природа края вечной стужи.

На Севере природная затушеванность красок является выразителем сущности бытия. Северного характера. Было бы нелепо выжидать солнечные дни и писать картины в солнечном блеске. Это увидел, понял и принял за манеру Николай Лой. Это великая и непререкаемая правда его творчества. Вот почему люди тянутся к его картинам, вот почему его картины, его искусство так любят люди Севера. И вот почему зачастую недоумевают перед его полотнами южане. Недоумевают и замирают. Как перед красивой недосказанностью. Хотя в них вроде бы все сказано. И сказано не просто, а с величайшей бережливостью и правдивостью.

Я всматриваюсь в картину «Цветет тундра». На переднем плане — поляна цветов, край леса. Даже по бледному цвету лепестков, по их заостренным зеленым листочкам вижу, ощущаю даже, как они торопятся отцвести, потому как лето коротко. Надо успеть.

Еще не успели как следует нарядиться, а уже пора завянуть. Я даже как бы чувствую их непахнущий запах. Цветы на Севере и в Сибири пахнут чистой влагой. Едва уловимый запах. Жил в Сибири, знаю. И этот непахнущий запах передан художником.

Николай Лой не любит выписывать детали, он пишет мазками. Главная его забота — не любование деталью, а желание успеть схватить и передать характер пейзажа, его неяркий свет, воздух, аромат, душу, наконец.

Кто из нас не знает, не испытал настроения, которое навевает густой снег. Перед глазами подвижный занавес. Это видение многим знакомо. Но мало кто испытал чувства при виде летнего снега.

Картина так и называется — «Летний снег».

За отвесным снежным занавесом едва различим выдающий в воду причал; возле него суденышки; ближний берег и контуры дальнего берега. Ничего, вроде, не видно за снегом. Но такое впечатление, будто заглядываешь себе в душу. За неким летучим занавесом, с почти размытыми контурами проступает, вернее, предполагается сама судьба наша. Мы всматриваемся, стараемся увидеть или хотя бы различить ее контуры, но она ускользает от внутреннего взора и тревожит, и манит неопределенностью очертаний. Томит сердце ожиданием.

И мне необязательно рассматривать детали изображения, я завороженно, как это бывает в натуре, слежу за полетом снежинок, за которыми таится нечто. Как таится нечто в наших душах и в грядущих днях.

Я не могу понять — то ли это маяк, то ли маковка церкви на картине «Северные рубежи»?

На самом краю земли эту маковку как бы подпирают несколько домиков, по крышу завьюженных снегом. А на переднем плане пласты залежалого снега. За краем земли — водная стылая гладь, отражающая скудные краски неба.

Невольно я представляю себя там, в одном из полупогребенных под снегом домиков. А может, на берегу водной глади. Что я испытываю? Величие пространства. Низкое небо. Вечную мерзлоту под ногами. Чистый, покалывающий легкие, словно газировка, воздух. И вижу этот не то маяк, не то маковку церкви. Как символ человеческой веры и всепроникновенности.

Это же надо так, почти ощутимо касаться самой души!

Я чувствую, как занимается в моем сердце северное сияние русского художника Николая Лоя.

«Кубанские новости», 29.11.1997 г.

I. ХОРОШО — ТО ХОРОШО.

(Английские контрасты)

1. Посреди Земли всей

Кубанский писатель Виктор Ротов побывал в Англии, в гостях у дочери с зятем. Она замужем за англичанином. У них четверо детей. Старшей восемнадцать, младшему четыре. Он никогда не видел их. Поехал повидать. Заодно посмотреть, как там живут.

Когда‑то в состав Британской империи входило 31 государство. И население ее составляло около 900 млн. человек. Теперь же некогда необозримо — просторная страна сжалась в лоскуток и слывет чуть ли не самой тесной страной мира. Глядя на карте на нее, невольно возникает аналогия с Шагреневой кожей великого романиста Оноре де Бальзака, показавшего, как может «сгорать» человек в потребительском пылу.

Последнее время что‑то приутихли дифирамбы в адрес Запада тех, кто побывал там и вкусил их образа жизни. Говорят: хорошо‑то хорошо… И не договаривают. Вот чего они не договаривают, я и попытался понять сам. Сел и поехал к дочери в гости, в Англию. Повидаться с внуками, которых никогда не видел, и заодно…

Лечу в аэробусе ИЛ-86. Махина! Внутри похож на огромный длинный кинозал, где почему‑то не тушат свет и не пускают кино. А люди ходят, курят, говорят, едят поданный горячий завтрак.

Я же не курю, не ем — аппетита нет, говорить ни с кем не хочется. Я нетерпеливо поглядываю в окно, на белое облачное покрывало внизу, и жду не дождусь, когда встречусь с внучатами.

Чтобы унять нетерпение, забавляю себя разными мыслями про то, как же мы будем общаться на разных языках? Или, например, про то, что дед мой Григорий Васильевич, чтобы проведать нас, своих внуков, переходил все — го — навсего балку возле горы Черепашка в Новороссийске. Мой отец, Семен Петрович, чтобы проведать своих внуков, вынужден был уже ехать за тридевять земель: мы жили в Сибири с женой и детьми. Я лечу вообще в другую страну…

А мои внуки своих внуков куда полетят проведывать? На другую планету?..

Приземлились в аэропорту Хитроу. И сразу все началось не так.

В «сосиске», через которую идет посадка и высадка пассажиров, и далее по узким переходам и коридорам, — под ногами ковровый линолеум. И ни одной мусоринки!

Все указатели на английском. Почти как у нас в Шереметьево — Н. «Почти», потому что есть некоторые и на русском.

Дальше — больше! Английский зять встретил меня трезвый. И поздоровался. «Здравствуйте», — сказал.

Новороссийский же зять, муж сестры, Паша, на приветствие отвечает: «Наливай».

Дочь трепещет в ладоши от нетерпения узнать новости из России, внучата обступили, льнут: «Здравствуй, дедушка!» На русском. Я им: «Хау ду ю ду! Глэд ту си ю». (Здравствуйте. Рад вас видеть).

Пообнимались, поцеловались, багаж на тележку и по коридорам, лифтам на многоэтажную стоянку. (У зятя микроавтобус. Фольксваген.) Попили водички, и в дорогу.

Дорога — что твоя столешница. Как и рассказывали те, кто Там побывал. Три полосы туда, три полосы встречные. И еще «твердое плечо» для стоянки на случай поломки или просто отдыха «дальнобойщиков». Время от времени мелькают оранжевые навесные ящики — это дорожные телефоны — автоматы. Надо позвонить в офис, или домой? Пожалуйста.

Под гул мотора и шум встречного вет ра наскоро делимся с Надей новостями. Остальные помалкивают: у них не принято вмешиваться в разговор, перебивать. Внучата притихли, прислушиваются к русской речи. И что интересно — не капризничают, не лезут с проблемами, не канючат. Словом, не мешают нам говорить. Культура! И я невольно вспоминаю наш киножурнал «Ералаш». И по названию, и по содержанию — настоящая школа разнузданности и хамства…

Поглядываю вокруг. Что такое?! Ни одной грязной машины. Даже среди грузовых. И выхлопные газы не висят над дорогой.

За окном возделанные тучные поля, примыкающие местами почти вплотную к дороге. Или частокол саженцев, заботливо «одетых» в пластмассовые чехлы.

Хлеб только созревает. У нас на Кубани уже идет обмолот. Середина июля.

Хлебные нивы перемежаются с густозелеными плантациями картофеля, сахарной свеклы и еще какой‑то технической культуры, из которой, зять поясняет, делают машинные масла. Тут и там виднеются крыши фермерских усадьб, крытые черепицей…

Мы едем в провинциальный городок Литтлпорт графства Кембридж.

На горизонте постепенно вырисовывается ажурная верхушка кафедрального собора Или. Он царит над местностью. Виден издалека. Мы там побываем.

Храму более тысячи лет. Подумать только! Уже тогда люди, строя храмы на самом видном месте, понимали, что это будет ориентир не только в жизни для души, но и на местности для путника.

На въезде в Литтлпорт — круглик и указатель: до Лондона 76 миль, до Кембриджа — 21; до Или — города, носящего название храма, — 4.

Петляем по улочкам, чистеньким и ухоженным так, будто это не улица, а подворье заботливого хозяина. Мимо домов и домиков, обязательно двухэтажных. Из кирпича нежных пастельных цветов.

Подруливаем к нашему. Хорош! Надя говорит, хозяин строил для себя, но пришлось продать.

Внешний дворик, примыкает прямо к пешеходной асфальтированной дорожке. Под окнами зеленый газончик. По — над забором от соседей и по — над пешеходной дорожкой — кусты сирени, бузины и юкки. Подъезды к гаражу и воротам во внутренний двор.

Перед входной дверью — неглубокая ниша. Над ней по — русски разноцветными буквами «Добро пожаловать». Сбоку ниши подвесной цветочный горшок с пышным, причудливой красоты и с не менее причудливым названием — фьюшья — цветком. Фотографируемся в нише. За дверью внутри дома нетерпеливо скулит пес Падж…

Данни, самый младший внук, тянется на цыпочках к звонку — это его привилегия — и внутри раздается звук наподобие колокольного звона: бам, бам!

Забавно! Мы в России модничаем под Запад, подстра

иваем звонки под разные птичьи голоса, а здесь — под русский колокол.

Заходим. Под ноги ласково бросается ковровый линолеум. Я наклоняюсь разуваться. Надя говорит, не надо.

Странно! Хотя, если подумать, — моим туфлям негде было и запачкаться: в самолете ковер, в аэропортовских переходах и коридорах — ковровый линолеум, в машине Марка тоже. Вот так! Пересек пол — России и Европу и не запылился.

Мне показали дом и мою комнату, где я буду жить эти дни. Здесь обитала Аннушка, старшая внучка. Теперь она учится и работает в Кембридже. Живет почти самостоятельно. Дома бывает наездами. В ее отсутствие спальню занимает Люся. (Средняя. Ей одиннадцать). Девочка русского обличия. Обещает быть красавицей. Ее на время, пока я буду здесь, подселили к средней младшей, Каролайн. (Ей семь лет). Эта типичная англичанка. В отличие от Люси, у нее продолговатое лицо и светлые волосы. Девочки будут спать на двухэтажной кроватке из неотделанной сосны. Здесь в моде мебель из неотделанного дерева.

Весь второй этаж под спальнями, если не считать туалетной комнаты, где ванна, раковина, умывальник, туалет и душ.

Внизу прихожая, гостиная, кухня, столовая. И еще один туалет. Комнаты светлые, просторные. Везде чисто: дочь и зять — оба чистюли. Дети, конечно, соответственно.

Мне все нравится. Я радостно перевожу дух, распаковываю чемодан и одариваю каждого чем могу.

Порадовались еще, пообнимались. Дети отхлынули к себе — каждый понес свои подарочки. Взрослые отступили вниз готовить ужин, предоставив мне возможность привести себя в порядок с дороги.

Сначала, естественно, побриться. Сунул в розетку электробритву, не включается. Зову Надю. У нее тоже не получается. Она зовет Марка. Все равно не включается. Недоумеваем. В чем дело? Я ворчу нарочито:

— И электричество у вас какое‑то… буржуазное.

Смеемся.

Зять мотнулся в ближайший магазин, и через пять минут у меня на столе появился баллончик с гелем для бритья, одноразовые станочки и дезодорант. Надя посоветовала мне принять душ и подезодорантиться. Здесь культ чистого тела.

— И вообще мы живем по режиму, — с легким ему — щением сказала она. — Как ты, помнится, говорил — «прижиму».

По прижиму так по прижиму. Я легко вживаюсь в обстановку.

Она с ходу вводит меня в курс этого самого режима. Подъем в 7.00. До семи в доме гробовая тишина: если кто и проснулся раньше, не должен мешать другому спать. Я уточняю:

— Что, и все лежат до семи?

— Лежат тихонько. Пока не запикают у нас часы…

Да — а! Прижим.

Я поторапливаюсь. Снизу наплывают запахи вкусного, на часах без десяти шесть. Скоро ужин. Я торопливо записываю в дневник первые впечатления. Ровно в шесть Надя зовет:

— Папа — а-а! — с растяжкой на втором «а». — Ужин!

Данни как бы передразнивает ее:

— Гранпа — а-а! Уозен!

Это его «уозен» неподражаемо.

Спускаюсь в столовую. Все уже на месте. Ждут меня. Извиняюсь, берусь на ложку. Надя тихонько останавливает: «У нас сначала молитва». И только после молитвы, коротенькой, в пять — шесть слов, — благодарение Богу за еду — принимаемся. Молитву произносит кто‑нибудь один, поочередно. Данни — тот нараспев. Я не в счет. Таковы традиции, как я понял.

За ужином начинается оживленный разговор. Оказывается, именно за столом все выговариваются. И без дискриминации по возрасту. Странно! У нас наоборот: «Когда я ем — я глух и нем». Правда, молодое поколение, например, мой внук Женька пошел дальше европейцев: он не только не молчит ни секунды за столом, но и не посидит спокойно. Мы и в этом впереди планеты всей.

После ужина, который завершается сладким (пудингом), — фрукты. По желанию. И под занавес кто‑нибудь из детей приносит красивый жестяной коробок с конфетами.

Потом дети идут играть во двор. По ихнему сад. (Гаден).

Двор довольно просторный. Посредине зеленый газон. По — над забором — деревья: развесистый, приземистый дуб, могучие ивы с ветвями до земли, рощица кустарниковой бузины, сирень. В дальнем левом углу — одинокая

береза. Перед площадкой, что иод внутренними окнами дома, — ряд молодых ясеней.

Вечерние игры у детей спокойные, чтоб расслабиться перед сном. Отбой в 19.00. И ни минутой позже. Днем они не снят.

Мы, взрослые, немного «сумерничаем» в гостиной. Я досказываю новости, которые привез с собой. С нами старшенькая Люся. Ей разрешается побыть с нами до половины девятого, девяти. Она сидит на диване, скрестив ноги, читает и слушает наш разговор. Потом прощается и уходит спать.

Через некоторое время встаю и я с кресла: пора отдыхать. Все‑таки с дороги. Гут найт (Спокойной ночи).

Надя и Марк остаются еще. Они будут смотреть передачу из Атланты. Олимпийские игры. И составлять (уточнять) планы на завтра.

Я поднимаюсь к себе, кое‑что дописываю в дневник и., тушу свет.

Здесь свет тушится щелчком вверх. И в этом не как у нас! Ложусь и улыбаюсь в темноте: все не так! И подушка продолговатая. У нас подушки квадратные…

Засыпаю умиротворенно. Мне кажется сквозь сон, что я лежу посреди Земли всей…

2. Крупные мелочи быта

Прежде чем сказать о мелочах быта, без которых немыслима наша жизнь, пару слов о большой политике: пока мы провозглашали свои намерения — все для человека, во имя человека, — англичане, похоже, просто все делали для человека. То, что они имеют сегодня, — более чем красноречиво говорит об этом.

Я, оглушенный, на первых порах, красивым изобилием, изящным сервисом и порядком, сказал как‑то Марку, когда мы «сумерничали» в гостиной. Мол, чувствуется, что правители и народ Англии трудятся.

Он как‑то без энтузиазма ответил в том духе, что, мол, да, каждый стремится заработать деньги. Старается. В том числе и правители.

— Ну, хоть стараются, — сказал я. — И стараются, наверно, не так уж плохо, если всего в достатке, и все по уму.

— Далеко не все… — скептически заметил он. — До того, чтоб все было по уму, еще далеко.

Наверно, он прав. Истина не в самой истине, как любил говаривать Лев Николаевич Толстой, а в искании ее. Так и здесь — совершенство жизни не в достигнутом совершенстве, а в безостановочном искании этого совершенства.

Ему, англичанину, виднее про Англию. Тем более он вращается в таких кругах, где мыслят. Работает в Хансарде. Есть такое издание при Парламенте.

Интересно высказался о нашей, в России, перестройке: «Англичане говорят, — не надо ремонтировать то, что еще работает».

Согласен с ним на сто процентов. Даже простой полуграмотный мужик вокруг старого дома сложит сначала новые стены, крышу наведет, а потом только рушит старый дом. Это и ежу понятно. Только не нашим горе-реформаторам.

Я смотрю на оконные и дверные рамы и переплеты на них. Сработаны они из пластмассы высочайшего качества. Прочной и инертной к температурным колебаниям. Стекла в них сплошные и двойные Переплеты между стеклами. (Внутри, не снаружи). Это чтоб легче было хозяйке мыть. И между стеклами вакуум. Чтоб не запотевало.

И само стекло идеальной чистоты. Так что кажется, будто вообще нет стекол.

Открываются окна и двери по горизонтали и по вертикали. Поворотом одной единственной ручки. Мелочь!..

Но вот Надя возится на кухне. Перед нею окно во двор. Она видит играющих во дворе детей. Если надо что‑то крикнуть им, она поворотом ручки открывает окно. По вертикали. Потому что если открывать по горизонтали, надо сначала убрать с подоконника. К тому же при открытом вертикально окне сквозняк идет поверху.

Кстати, помыть оконные и дверные стекла — минутное дело. И даже приятное. Пшикнул специальным средством на специальную салфетку, потер, и стекло чистое.

Да! Специальная салфетка. Вроде из ткани и… вроде из бумаги. Этакий гибрид. Но вытирает хорошо и жадно впитывает влагу. И пришло ж кому‑то в голову. Мелочь! Это не открытие полюса Земли. А поди ж ты, приятно. Я поработал этой салфеткой, убедился лично.

Ящики кухонных столов открываются легко. Так и выкатываются. Стоит только тронугь. Будто они там на роликах.

Пылесос имеет переключатель для четырех степеней ворсистости линолеума. И устроен наподобие утюга для пола, с длинной ручкой.

Стиральная машина — умница — работает по заданной программе.

Дочь стирает на ней каждый день. Я подозреваю, что ей нравится стирать. Еще бы! Она закладывает белье, задает машине программу, и мы едем куда‑нибудь проветриться. Машина все делает сама: дозирует воду, ее температуру, стиральный порошок, отбеливающее; выстирает, прополоскает, отожмет и выключится, когда все сделает. Мы приезжаем — все готово. Остается повесить белье. Потом погладить.

Вот гладить — почти такая морока, как и у нас. Правда, утюг выдерживает заданную температуру и сам увлажняет из встроенного пульверизатора.

Духовой шкаф — дружище — еще похлеще стиральной машины. Мы ставим в него то, что нам надо подогреть к обеду или ужину, задаем ему программу, он подогревает нам обед и поддерживает его в заданной температуре к нашему приезду. А приезжаем мы к обеду без пяти двенадцать, к ужину — без пяти шесть. И сразу за стол.

Душ в туалетной комнате расположен не над ванной, как у нас, а в автономной нише. За легкой застекленной дверью. Умная такая дверь! Ты ее прикрываешь, а она из рук вырывается, прикрывается плотно. Чтоб не открыться произвольно, чтоб струя не попала за порожек ниши.

Головка душа поворачивается туда — сюда. По необходимости можно направить струю на себя, от себя, в сторону, куда угодно. Включение и выключение душа, регулирование температуры воды производится круглым пластмассовым регулятором с углублениями для пальцев, чтоб не соскальзывали, если в мыле.

Чтоб не терзать волосы вынужденным мытьем головы, пользуются целлофановой шапочкой. Она закрывает голову и… уши.

Боже! Как я обрадовался, увидев в магазине эти шапочки для душа. Я пользовался резиновыми, что для купания в море. Но их перестали выпускать, и я натягиваю на голову продуктовый целлофановый кулек.

Вода в кране круглые сутки. Это на периферии! В 76 милях от столицы! У нас — только в Москве. А в Новороссийске, например, утром подают только холодную. Вечером — только горячую. Почти кипяток. Что за логика!

Придумали же водонагреватель автономный. Этакая колонка с прикроватную тумбочку. Полностью автоматизирована. Ухитряется как‑то включаться, стоит только открыть в доме кран горячей воды.

Отопительные батареи плоские, слегка ребристые, напоминают наши электрообогреватели на масле. Внугри этой плоскости циркулирует горячая вода. От того же нагревателя. Температура в доме регулируется термостатом в прихожей. Этакая изящная штучка на стене. Повернул вправо — тепло прибавится, повернул влево — убавится.

Дочь с зятем так спланировали мое пребывание у них, что первую неделю он еще работал, чтоб не мешать нам с Надей наговориться и чтобы я освоился.

И мы с ней говорили, говорили. Она делает что‑нибудь, я хожу за нею. Или помогаю, если это возможно. А нет — попросту торчу возле. Она не отпускает меня. Ей хочется как можно больше узнать про нас в России, мне — про них здесь. И рассказывает, и показывает. Даже на чердак слазили. И там порядок: потолок уложен стекловатой (для утепления). И ни тебе паутины, ни пауков, ни других каких насекомых. Потому что обработано каким‑то средством от всякой «живности». Стропила стоят как новенькие, будто только что поставленные — тоже чем‑то обработаны…

Вот она посматривает на часы — скоро обед. Из духового шкафа потягивает вкусным. Без нескольких минут двенадцать приходит со двора Люся и на тележке везет в столовую тарелки и прочие необходимые принадлежности. Потом прибегают Каролайн и Данни. Моют руки, и за стол.

После обеда они играют в саду до часа. В час им включают телевизор, они смотрят мультики. Взрослые в это время отдыхают наверху. В доме тихо. (Телевизор приглушен).

Когда Марка нет, мы с Надей дневной отдых используем в саду — или «курякаем», как она говорит, сидя на пластмассовых садовых стульях, или просто сидим говорим.

Она, вижу, устает, когда нет Марка. Я помогаю чем могу. Но не во всем я ей помощник.

Марк, когда работает, приезжает на выходные. Усталый. Но вида не подает. Не принято. Иногда немного отдыхает. А чаще всего сразу включается в домашние заботы. Надя облегченно переводит дух.

У них строгое разграничение обязанностей. Например,

закупка продуктов на предстоящую неделю полностью на нем. И только на нем. А еще он купает детей на ночь. Иногда готовит обед, моет посуду. Это когда у Нади какое‑то неотложное дело.

На ней, как, наверно, и во всем мире на женах — основная часть забот. Общая атмосфера в семье и уют тоже. И она, по — моему, справляется со всем блистательно. Как бы играючи. И с выдумкой. Даже недостаток мебели (затратились на покупку дома, на обстановку копят), она сумела превратить в приятное достоинство дома. Еще и обосновала теоретически этот недостаток: больше воздуха и света. В доме должен царить человек, а не вещи. И в самом деле — в комнатах ничего лишнего. Только необходимое и то, что ласкает глаз. Между прочим, эта ее теория родилась не на пустом месте: я не люблю излишеств в обстановке.

Мой приезд, конечно, прибавил ей хлопот. Но она успевала и мне уделять внимание. Хотя я старался минимально отвлекать ее своей особой. Всякий раз пытался «тормознуть» ее рвение позаботиться обо мне. Хотя, признаюсь, мне была необыкновенно приятна ее забота. Настолько приятна, что эти двадцать семь дней, проведенных у них в гостях, для меня стали самыми счастливыми днями в жизни. И потому, что я пожил в настоящем изобилии, окунулся в настоящую культуру быта и бытия; и потому, что ко мне все хорошо относились, начиная от зятя и кончая малым Данни. Но самое главное — потому что дочь моя, Наденька, сделала все, чтоб мне было хорошо.

Я счастлив и тем, что она счастлива. Хотя счастье это далось и дается ей ох, как нелегко! И зиждется на мелочах быта. Которые так и подмывает назвать крупными.

3. Инглиш гранпа энд гранма

У народов всего мира почему‑то принято считать, что свекровь — самое зловредное существо на свете. У дочери же моей свекровь — премилейшее создание.

Некоторое время они с Марком жили в Америке, у его родителей. У молодых уже была Анна. Надя рассказывает:

— Ты не представляешь себе, папа (хотя теперь уже должен представлять), что такое языковый барьер! Это

вроде как на другой планете очутился. Так свекровь наклеивала бумажки на предметы обихода с их названием по — английски! Курсы (дважды!) ничего не дали. Пустая трата денег. А вот живое общение…

Сначала их речь казалась мне вообще одним сплошным словом. Потом стала различать отдельные слова, фразы. Запоминать поневоле. Потому что куда ни повернись — всюду английский: дома, на улице, по радио, телевидению, в магазине… Обволакивает, давит. Вот уже понимаю, о чем речь, а сама сказать не могу — язык не поворачивается. Потом наступило время, когда английский не стал казаться мне чужим. Вроде он меня всегда окружал. Слова сами стали проситься на язык. И вдруг однажды заговорила. Я как бы переполнилась словами, и они посыпались из меня через верх. Свекровь радовалась больше всех. А свекор!..

Свекор у нее — вообще золотой человек: и маленьких нянчил, и собаку прогуливал, когда Марка дома не было; и к доктору их возил, когда дети болели. И вообще каждый день приходил чем‑нибудь помочь.

Она оптимистка. И все видит, если не в розовом цвете, то в розоватом. И все у нее хорошие. Редко кто у нее бывает «Жучка». Любимое ее ругательство.

Марк — тот непроницаемый. Хотя в душе, чувствуется, добрый. Любит детей. Возится с ними.

Мы с ним сразу поладили. Я люблю во всем определенность. И он, видно, тоже. Еще по дороге из Хитроу он спросил у Нади, как мне называть отца. Надя перевела мне его вопрос. Я сказал, как ему удобней. И он попросил разрешения называть меня гранпа. Что в переводе означает дедушка. А точнее — большой папа.

Гранпа так гранпа. Английские дедушка и бабушка соответственно инглиш гранпа энд гранма.

Сваты приехали к нам на чай из Чаттериса через пару дней после моего приезда. Действительно — премилые люди. Ему семьдесят шесть, она на год младше. Он худенький, как вьюноша. Как наш Юрий Николаевич Абдашев. И ничего еще. Держится. Она немного сдала: побаливает.

Он коренной высокородный англичанин. Его дедушка (Марку прадедушка) Чарльз Каннигам Уотстон служил советником короля Георгия V в Индии. (Тогда она была колонией Великобритании). В 1928 году получил из его рук медаль «За службу в Индии». И звание Сэр, что рав

няется титулу баронета. На пенсию вышел, будучи в должности Государственного Политсекретаря Индии. Умер в 1934 году, о чем сообщила в некрологе центральная газета Великобритании «Таймс»,

От него как бы в наследство Марку перешел письменный стол, за которым Сэр Чарльз Каннигам работал дома. За этим столом я теперь пишу сии заметки. При случае я опишу этот необыкновенный стол. А пока скажу только одно: вместо сукна на нем крокодилова кожа. По этой причине я не раз фантазировал себе, как этот крокодил полторы сотни лет тому назад плавал в Ниле, пугал людей.

Полное имя свата Дэвид Чарльз Каннигам Уотсон. Здесь унаследованы имена отца и деда.

Он окончил школу Итон в Уинзоре — самая престижная в Англии. Потом Кембридж, колледж Тринити (факультет классических языков — древнегреческого и латыни). Прожил в Индии 22 года. Служил в департаменте губернатора Мадраса. Занимался миссионерской деятельностью — преподавал английский и Библию. В совершенстве изучил обычаи и язык народности Тамэл, что издревле живуг вокруг Мадраса. Теперь он ученый — библеист. К нему приезжают пообщаться коллеги из разных стран, в том числе из России. Он известен в своем кругу как ортодоксальный теоретик библейской версии происхождения мира.

Они считают Чарльза Дарвина с его учением «О происхождении видов» шарлатаном. В свое время он подвергался за это гонениям властей и прессы. Но упорно стоит на своем по сей день. Написал книгу, в которой критикует Ч. Дарвина. О книге хорошо отозвался всемирно известный американский профессор Джон Уиткомб.

Мы часами с помощью Нади (как переводчицы) спорили о происхождении мира. Не то чтобы спорили, обменивались мнениями. У него, в его кних’е, есть интересные мысли. Да и сама полемика с Ч. Дарвиным кажется мне любопытной.

В самом деле — теорию Ч. Дарвина можно, а может, даже нужно критиковать. Но и библейская версия о происхождении мира, по — моему, не выдерживает критики. По Библии мир создан Богом одномоментно. «И стало так» — написано в ней. Слишком просто. Малоубедительно.

Кроме теоретизирования о происхождении мира, мой уважаемый сват корпит еще над переводом Библии на язык слепых народностей Тамэл. Кропотливейшая, как я потом убедился, работа! С использованием компьютера. И без

возмездно. На общественных началах, как у нас принято говорить.

Но и это не все. Он состоит еще в благотворительном обществе «Обед на дом». Раз в неделю (они там чередуются) он развозит на своей машине обеды на дом немощным.

И еще в каком‑то, где владельцы машин возят больных, не имеющих машин, к врачу. При этом «клиент» оплачивает только стоимость бензина.

Болезненная сваха, и та много лет работает корректором над переводом Библии для слепых другой народности Индии Марати. Тридцать восемь пухлых томов! И тоже безвозмездно.

Мы имели честь быть приглашенными на обед к ним в Чаттерис. Это километрах в тридцати от Литтлпорта. Там жили раньше мои молодые.

У сватов половина дома. (Дом на два хозяина, как у нас говорят.) Свой огромный они продали: старость — сужается жизнь, сужается площадь. Да и ближе к детям захотелось.

Крохотный внешний дворик, посыпанный гравием. Машина.

На наш звонок открывают не сразу. Так принято. Внук это знает, а потому не терзает кнопку: гранпа и гранма слышат и сейчас откроют. Вот только выдержат положенную приличием паузу.

Появляются. Улыбчивые, радостные. Не притворно, а натурально. И это сразу создает настроение. Входим. Теснота. Из большого дома в Америке вместиться в этот, конечно, не так просто.

Прихожая, переходящая в гостиную. Из прихожей — гостиной дверь в кухню, из кухни — во дворик. Манюсенький. Но с высоким забором. Мой дом — моя крепость.

Наверху две спальни и туалетная комната. В конце коридорчика — крошечный кабинет, где работает сват над переводом Библии на язык слепых далекой народности Тамэл. Он рассказывает и показывает. Надя переводит. Это нас довольно долго занимает.

Но вот зовут к столу.

Сваха, оказывается, американка по происхождению. А американки готовят вкуснее англичанок. Я в этом убедился.

В самом деле — все было вкусно. Даже экзотично. Я, например, никогда не ел молодые побеги бамбука. Куриные ляжки, зажаренные в отделенной кожице. Внешне кажется, что это котлеты. И я начал было есть вместе с кожицей. Надя тихонько подсказала мне, что кожицу не едят.

За столом сваха забавно шутила:

— Я пошла за него замуж, думала, откормлю, — говорила она, показывая глазами на мужа. — Но у меня ничего не вышло…

После обеда собрались во дворике. Сфотографировались на широких качелях, на которых любят отдыхать сваты.

Долго в гостях не принято засиживаться. Пообщались, и пора честь знать.

Сваты вышли нас провожать аж к машине. Это считается верхом уважения. Обычно гостя (гостей) провожают до двери прихожей, не дальше.

Всю обратную дорогу они стояли перед моими глазами. Особенно сваха. Преклонная, болезненная, превозмогающая хворь — она была искренне радушна. Чистенькая вся, аккуратная, доброжелательная.

Потом они приезжали к нам. На день рождения Анны: 25 июля ей исполнилось 18.

А перед моим отъездом в Россию они привезли торт, на котором по — русски было написано: «До свидания, Ротов».

В этот раз сват вытащил из кармана потертую книжицу и записал меня в свои святцы. В течение пятидесяти лет он записывает в эти святцы лучших своих друзей, родных и близких. Я удивился: ведь мы же не сошлись в вопросе происхождения мира. И вообще я неверующий. Хотя с уважением отношусь к религиозному учению.

— Не это главное, — сказал он, — главное, что нам приятно общаться. — И спрятал книжицу в карман пиджака.

Он в пиджаке, она в кофте. Хотя на дворе и в доме тепло. Я смотрю на них — кровь уже остывает. Думаю — может случиться, что видимся в первый и последний раз. В следующий раз встретимся, наверное, уже в мире ином.

Разговор как‑то сам собой перешел к бренности существования. Они не видят в смерти особой трагедии: это естественный переход из одного состояния в другое. В Англии вообще упрощенно смотрят на кончину. Как бы с медицинской точки зрения.

С покойником здесь прощаются при закрытом гробе.

Особенно не плачут и не убиваются. Сам ритуал похорон обставлен просто и скромно.

Возвращаясь с одной из прогулок за город, мы встретили похоронную процессию. За катафалком следовал кортеж автомобилей. И все. Ни оркестра, ни цветов, которые у нас бросают по пути.

У нас это горестное, исполненное отчаяния и скорби событие. Скорбит человек, скорбит до глубины души.

Меня потряс холодок, с каким здесь провожают покойника на тот свет. Этот холодок, веющий из глубин здешнего бытия, чудился мне потом всюду, во всем.

4. Культура быта и культура бытия

Быт для человека что‑то вроде аккумулятора. Где он накапливает себя для выхода на просторы общественного бытия. Того самого бытия, которое, по Марксу, определяет сознание. И формируемся мы такие или сякие в семье, в быту.

Но быт имеет два диаметрально противоположных свойства: он затягивает, но он и выталкивает. Как бы ни хорошо нам было дома, время от времени хочется выбраться куда‑нибудь. Чтоб разрядиться от семейной рутины и подпитаться неким сторонним биополем. И мы идем в гости к родственникам, друзьям, знакомым; или просто на природу за город, за околицу села. Нам хочется как бы выплеснуться наружу. При этом не куда попало, а куда душа просится. Если к друзьям, то к тем, с которыми приятно побыть. Если в гости на праздник, то опять же — смотря к кому. Смотря куда. Вкус нашего выбора во многом зависит от нашего рутинного быта. Если вы аккуратный в быту человек, вам не понравится в гостях у безалаберных людей. Интеллектуалу не понравится в гостях у ограниченных…

Эти вылазки вовне и есть первая ступень на орбите общественного бытия. С нее вас обязательно потянет на вторую, на третью… Где, возможно, вам удастся реализовать себя, свои таланты…

Вскоре после моего приезда Наде с Марком позвонили друзья из Чаттериса, чтобы напомнить, что близится день их совместного обеда. Здесь принято приглашать заранее, а потом напомнить.

Пол и Джудит прислали приглашение еще в феврале. На дворе стоит июль.

Надя попыталась отказаться. Мол, папа приехал из России. Тем более приезжайте! И привозите с собой гранпа.

Надя согласилась без особого энтузиазма. Потом пояснила мне:

— Марку не очень нравится бывать у них. Интересы с Полом у них не совпадают. Хотя Джудит — славная женщина.

Сказала и смотрит на меня вопросительно. Мол, за тобой последнее слово.

А мне все интересно.

— Решено! — говорит Надя. — Едем. Марка я уговорю.

Она уговорила Марка. Мы поехали.

Обедают здесь ровно в двенадцать. Вся Англия.

Прибыли мы без нескольких минут двенадцать. И сразу, что называется, с порога, я почувствовал разницу быта.

Во — первых, — обстановка. Обилие мебели. Точнее — засилие, И уйма всяких — разных домашних красивостей. Как говорит один мой любезный друг — цветочки, лопушочки, заванесочки. Аж в глазах рябит. Тут тебе пианино, тут тебе камин, обнесенный ажурной металлической решеткой. (Чтоб дети не обожглись). Возле камина — поленница колотых дров. Дубовых. Пахнущих терпко. Это, как я понимаю, особый шик. Нюанс сопряжения комфорта с дикой природой.

Стол, диван, кресла, телевизор, музыкальный центр и прочее и прочее. Повернуться негде. А нас приехало шестеро! Поэтому без задержки — мы из прихожей, через густо меблированную гостиную — во дворик. В сад.

Традиционный газон, сарайчик, детские игры и игрушки, цветники, весьма изобретательно оформленные, карликовые фруктовые деревья… И шезлонги.

Дети кинулись к играм, мы опустились в шезлонги…

Надя «застряла» с хозяйкой на кухне.

Хозяйка — симпатичная с густой проседью, моложавая женщина — при виде «рашен гранпа» так растерялась, что, заговорив, поперхнулась и не смогла вымолвить больше ни слова. Они с Надей отступили на кухню.

Появился муж хозяйки. Здоровый, источающий энергию парень. Он привез друзей — мужа, жену и троих ребятишек мал — мала меньше. Веснушчатые, как воробьиные яйца. Особенно самая меньшая, Эрика. Этакое солнышко в крапинку. Сплошная улыбка и свет.

Отец этой рыжей команды — зубной врач. Мать — домохозяйка.

Пол привез их специально посмотреть на русского.

Познакомились, поговорили с помощью Нади. Разговор как‑то быстро иссяк — они в легком шоке. Надя спрашивает, — кто что будет пить. Пиво, вино?

— И водку, — шучу я по — русски.

Надя хохочет, вспомнив известный анекдот про русского батюшку. Тут же рассказывает его, все улыбаются оживленно, одобрительно кивают головами.

Пол обносит нас пивом. Потом обед. Пластмассовые тарелочки, пластмассовые вилочки, которые после еды тут же выбрасывают в мусорный контейнер. Подходишь к столу, уставленному разными кушаниями, берешь на тарелочку того и этого, что душе угодно, и во двор. Кто на камешек, кто на порожек. Дети облепили стол. Я примостился на порожках из гостиной. Марк жмется возле меня. Он действительно почти не общается с мужиками. То бренчит на пианино, то курит в одиночестве. То возле меня маячит. Нам бы поговорить, когда мы рядом. Но Надя — мой незаменимый гид и переводчик — занята на кухне. Хорошо, Данни туг крутится, старается показать, какой он подвижный и игривый. Вот он и провоцирует нас с Марком на принужденный разговор:

— Данни гут бой, — говорю я, поднапрягшись в знании английского.

Марк в сомнении качает головой.

— Данни не есть гут бой. Вредный.

— Просто он немножко спойлт (балованный, шалит) перед гранпа, — мешаю я русский с английским. Но он понимает. И получается солидно: со стороны наверняка кажется, что мы с ним говорим о чем‑то. Понимаем друг друга.

Он явно скучает. Но терпит, я понимаю, ради меня.

Чтоб не испытывать неловкость, мы включаемся в игры с детьми. Бросаем кольца на штырь, футболим мяч. Подходит Пол с другом и тоже включается в игру. Дети довольные, раскраснелись…

Когда все увлеклись игрой с детьми, Надя с разрешения хозяев провела меня по их дому. Все показала и рассказала обстоятельно.

Дом — полная чаша, сказали бы у нас.

Пол работает программистом — комиьютерщиком. Джудит преподает музыку частным образом. Живут в достатке. Хорошо живут.

Привычный достаток — самая заметная черта англичан. С легким оттенком скуки.

По телевидению часто крутят ролики с показом туристических «страданий». Люди за большие деньги идут маршрутами, на которых создаются нарочитые трудности и неудобства. И вот киношники смакуют эти «трудности», воспевают их, приглашают попробовать; показывают, как туристы спят в спальных мешках прямо на земле у костра под открытым небом, как бултыхаются в ледяной воде горных речек, продираются сквозь заросли терновника. При этом крупным планом демонстрируют поцарапанные коленки…

Приглашение на обед вовсе не обязывает приглашенных давать ответный обед. Просто у них предусмотрены затраты на общение с друзьями, и они их делают. Просто развлечение стоит денег. И они тратят на это деньги. Просто за все надо платить, и они платят. Без всякой претензии, что им отплатят тем же.

Мне понравилась компания. Особенно солнцеподобные детишки. У них солнцеподобная жизнь.

Только вот в облике их что‑то тревожит. Об этом ниже.

Через неделю примерно мы поехали на обед к другим друзьям Нади и Марка. На этот раз обошлось без сомнений и уговоров. Марк с удовольствием собирался, хотя ехать предстояло почти через всю Англию.

Когда‑то они жили в Лондоне в одном доме. Там и подружились. Потом Надя и Марк переехали в Чаттерис, а Ники со Стивом в Уорзинг, на побережье Ламанша. Он врач на дому (так здесь называется эта работа), она кардиограф в поликлинике. У них достаток выше среднего. Они почти богатые. Детей пока нет, но скоро будуг: она в положении. О чем сообщили по телефону с великой радостью и заодно напомнили о приглашении на обед.

К ним собираемся с заметным подъемом настроения. Смотрим не карте маршруг. Это па юго — запад, в объезд Лондона, через Харлоу — Брэнтвууд — Дартфорд (Дартфордский мост над Темзой, когда едешь туда, и тоннель под Темзой, когда едешь оттуда). — Редхид — Корули, мимо Брайтона на Хов и Уорзинг. Более пятисот километров в оба конца.

Выехали в 8.45, в 11.40 были на месте.

Маленький внешний дворик. Две машины. Темно — зе

леного цвета и темно — красного. И дом, примерно, в полтора раза больше Надиного с Марком.

На звонок вышла худенькая, небольшого роста женщина. Это Ники. Объятия, поцелуи: не виделись целых полгода! Я смотрю на Марка. Он весел, улыбается. Совсем не такой, какой был у Пола с Джудит.

Детишки тотчас высыпали в сад. Стива не видно. Оказывается, наш приезд застал его в ванной. Мы идем в сад через гостиную. Гостиная обставлена красиво, со вкусом. В саду — вообще рай.

Традиционный газон и… Тут уж действительно сад: фруктовые деревья (яблони, груши, черешни, алыча…), тут и там цветники, красиво выложенные камнем, миниатюрные переходные площадки, кусты сирени, бузины, молодые ивы, ясени, юкка, пальмы и маленький огород — помидоры, высаженные прямо в упаковке с удобрением и землей. Подвязанные к подпоркам. Слева в углу огромный со спиленным верхом кедр. И живая изгородь. По-моему, жасмин. А может, что другое. Рослый такой, тесный кустарник.

Под тенистым деревом в глубине газона — ослепительной белизны круглый столик. Вокруг него такие же стулья с ажурными спинками.

Вышел Стив. Высокий широкоплечий блондин приятного обличия. Они с Марком тотчас разговорились: весело, оживленно. Сразу видно, что общение им приятно. Я посматриваю на них, на красоту эту рукотворную, на резвящихся детей, сидя за белым столиком, потягивая пиво. Женщины в доме о чем‑то секретничают, похохатывают, Потом высыпают в сад, и Надя показывает нам снимок эмбриона в животе Ники. Снимок сделан методом сканирования, и на нем действительно можно уже кое‑что различить. Эмбриону шестнадцать недель…

Потом мы с Надей отправляемся на экскурсию по дому.

Сначала осматриваем будущую детскую. Ники со Стивом сами ее отделывают и оборудуют. Своими руками. Красиво получается! Действительно здесь ждут ребенка. Обои с детским рисунком, кроватка, постель, полки, уставленные игрушками, прогулочный садок, настенные картинки… Уже висят и те, что привезли в подарок Надя с Марком.

Идем дальше. Красиво, просторно, уютно. Глазам не верится, что такое может быть. Что промышленность сработала все эти прелести, а хозяева все это подобрали со

вкусом. Но восторг и радость за людей, что вот живут же так! подтапливает исподволь уныние — нам такого вовек не видать.

Возвращаемся в сад. Я слегка подавлен. Стив вытаскивает на середину газона что‑то вроде шашлычницы, заправляет ее древесным углем. (Он сыплется из пластмассовой упаковки с глухим тонким перезвоном). Поджигает длинной долгогорящей спичкой и поджаривает в особой такой сеточной сковороде сосиски…

Обедаем за столом под тентом. Тот же шведский стол: кастрюли и жаровни с кушаньями отдельно, и время от времени хозяйка или хозяин предлагают пополнить вашу тарелку. Спиртного, кроме нива, конечно, ни грамма. Как и везде. Все вкусно. Но… У свахи было вкуснее.

Как обычно, за столом оживленный разговор, смех. Я не заметил, как Ники и Стив назвали меня папой. (Мне потом Надя сказала). Я был занят Данни. Он все подмигивал мне и провоцировал, чтоб я сказал ему: «Данни — гут мужик». Ему понравилось это слово «мужик». А Марку не нравится, когда он в ответ мне говорит, «Гранпа — гут мужик». Он считает это непозволительной фамильярностью. Поэтому я воздерживаюсь от этой нашей с Данни шалости.

Я заранее попросил Надю, чтоб меня свозили на берег Ла — Манша. Я должен искупаться. Поглядываем на небо: облака. Солнце то выйдет, то зайдет. Прохладновато. Надя пытается отговорить меня. Нет! Если я не искупаюсь в Ламанше, будучи рядом, меня затюкают на Кубани.

Поехали. На пляже пусто. На море волнисто. Купается одна дородная тетя и мужик, похожий на моржа. Я быстро раздеваюсь, и, чтоб меня не успели отговорить, — в воду. Плыву, а Надя кричит, разрывается: «Папа, не плыви дальше, там сразу глубоко!..» И так волнуется, что я поворачиваю назад. Выхожу из воды, а тут народ подсобрался. Хлопают в ладоши русскому.

Детишки кидают камешки. Стив с Ники кутаются в куртки. Марк посматривает на часы: пора! Заехали к друзьям, я переоделся в сухое, и двинули восвояси.

Расцеловались на прощание. И снова, Надя говорит, Стив и Ники назвали меня папой. А я снова не заметил. Я уже стал путать на слух русские и английские слова. Но все равно мне было приятно узнать об этом, хоть и задним числом. И я согласен быть им названым папой. Пусть до них дойдут эти мои слова.

5. Хор — рошая работа!

Данни — самый младший в семье. И, естественно, самый забавный. Ему четыре, а он уже школьник. Аж два раза (!) в неделю по два часа он бывает в школе. Такова система начального образования в Англии. Трехлетними крохами они привыкают общаться, постигать азы грамоты.

К моему приезду он заканчивал первый класс. В результате уже считает до двадцати и везде, где только можно, клеит бумажки использованной жвачкой, на которых корявыми буквами написано «Дани». С одним «н». Второе он упорно игнорирует.

Он кого‑то напоминает из нашей ротовской породы. Мы долго с Надей гадали, потом ее осенило: Володю! Племянника моего в детстве.

Мне довелось раза два провожать Данни в школу. В Англии кто‑нибудь из родителей обязательно провожает детей в школу. И встречает.

Малышовская школа чуть в сторонке от основной. Одноэтажное легкой конструкции здание. Внутри большая комната, разделенная надвое низкой перегородкой. В первой половине они играют, во второй «учатся». Там столики, стулья, разные шкафчики, полки с книгами, азбука, таблички с буквами и цифрами, картинки — загадки, глобусы и прочие наглядные пособия для развития кругозора малышей. Никаких специальных уроков, никакой программы обучения. Просто малыши играют, или рисуют, или рассматривают картинки. Воспитатели ходят тут же, готовые ответить на любой вопрос, или помочь в игре.

Данни ходит в школу без особого энтузиазма. И когда мы приходим за ним, расстается с нею без сожаления. Дома у него необозримая масса игрушек. Вплоть до блестящего никелем паровоза, который «сам» бегает, пыхтит, гудит и даже дымит.

Дома мама, сестренки. А в выходные — и папа. А теперь еще и гранпа. Русский дедушка.

Мы с ним крепко сошлись на том, что бегаем наперегонки. Во дворе по газону. Становимся на старт по всем правилам и чтоб не заступать линию старта. (Я нарочно заступаю, он поправляет меня). По счету «ван, ту, фри» бежим. На повороте я настигаю его, он оглядывается и наддает. Я громко пыхчу, кряхчу, делаю вид, что не могу его догнать. В конечном счете даю ему на шаг обойти меня на финише, вздымаю руки и победно кричу: «Данни победил! Данни!..» Он на верху блаженства. И снова становится на линию старта, бежать в обратном направлении. Я уже умотался, не могу.

Надя кричит ему с кухни: «Дедушка устал! Хватит!!!» Куда там! Он снова и снова. Или дает с полминуты передохнуть, и на старт.

Тогда я делаю «ход конем»: после трех, четырех пробежек, «победных» для него, на следующий раз обгоняю его и кричу: «Гранпа победил! Гранпа!!!» У него сразу отпадает охота бегать. Покряхтит этак сокрушенно и как бы невзначай переключается на что‑нибудь другое.

Иногда ему надоедают домашние игрушки. Тогда мы с Надей идем в игротеку, где выдают игрушки на дом. Заказываем что‑нибудь этакое… Он любит играть в пластмассовый дом и в горку. В домике откидной столик и два стула. Они там свободно размещаются с Каролайн. А с горки поочередно катаются на спине, на животе, х’оловой вниз и, естественно, на том месте, откуда ноги растут.

Целый день он в движении. Во дворе. Час, самое большее полтора, за мультиками, и опять во двор. На воздух. Здесь, у моего внука Жени все наоборот: почти весь день за телевизором и час — полтора на улице, на воздухе. Когда они дома, не на даче. Тот розовощекий, этот бледненький.

Забавный Данни и в пиковой ситуации.

На него, как на всякого ребенка, иногда находит. Во гневе он может выпалить маме или папе «Ай ноу лав ю!» (Я не люблю тебя!) Это у него самые бранные слова. Но через пять минут ему становится стыдно за такое поведение, и он начинает рыдать и прятать лицо в мамином подоле, или у папы в коленках. «Липнет» так, что от него невозможно отлепиться.

Иногда с сестренками поскандалит. Наскакивает. Девочки неумело, по — девчоночьи обороняются. Отпихивают. Люся, та выставит руки, он кидается, машет руками, а не достанет. Злится, ревет. На шум выбегает во двор папа. (Если он дома, не на работе). И начинает разбираться. Чаще всего виновным оказывается Данни. Следует строгое внушение. На что он негодующе отвечает: «Ай ноу лав ю!» Потом рыдает и прячет лицо. Марк успокаивает его.

Марк любит возиться с детьми. За столом ухаживает за младшими. Во дворе играет с ними. Живо откликается на их проблемы. Они тотчас откликаются на его зов. Приятно и забавно наблюдать за ними. Особенно слышать то

и дело «плиз» (пожалуйста) и «сорри» (извини, прошу прощения). И у них, как и у взрослых, — вежливость в порядке вещей.

У взрослых еще «дарлинг» (дорогой, дорогая). А если они позволили себе поссориться при детях, то потом принято извиняться перед ними. За то, что оскорбили их слух.

Но самое забавное начинается вечером, в 17.00. Марк кричит со второго этажа, если дети заигрались и прозевали время: «Данни!» «Кэролайн!» (Именно через «э»).

Они летят по лестнице вверх. Данни на ходу сбрасывает трусишки и с ходу в ванну, в которой уже клубится мыльная пена. Каролайн под душ. Или наоборот. Марк намыливает их и купает. Потом в легоньких пижамках они выскакивают чистенькие, розовенькие, с мокрыми, причесанными волосами во двор. Успеть поиграть до ужина.

Люся купается отдельно. Потому что уже взросленькая.

Надя зовет:

— Папа — а-а! Ужин!

Данни копирует:

— Папа — а-а! Уозен!

После ужина они разбредаются в сад, еще поиграть. Пока папа не позовет спать.

Вот он зовет их. Собирает в девичьей спальне и читает детскую книжку. Бу — бу — бу! — слышу я из своей комнаты. Потом разводит их по спальням.

Данни любит спать в обнимку с маминым халатом — он пахнет мамой. Но прежде чем отвернуться к стенке, кричит:

— Ма — ма! Гранпа!

Надя говорит мне:

— Зовет, чтоб мы пожелали ему спокойной ночи.

Я со всем моим удовольствием: хор — рошая работа!

Мы входим к нему в спальню. Он прячется под простынкой. Мы делаем вид, что не видим его:

— Данни! Где Данни? Нету Данни!..

Он сначала замрет под простынкой, потом начинает шевелиться, подавать признаки, чтоб мы на самом деле не подумали, что его нет, и не ушли. Потом высовывается. Мы удивлены: — Вот он, Данни! Нашелся!..

Они целуются с Надей и желают друг другу спокойной ночи. Напоследок по — русски: «Я тебя люблю».

После Данни идем к Каролайн. Там иной «ритуал». Они обнимаются, целуются, а потом обмениваются воздушными поцелуями. При этом Каролайн как бы прячет их под

подушку, Надя себе за пазуху. Спокойной ночи говорят по — русски.

Дети интересуются русским языком. Особенно с моим приездом.

Иногда мы играем в детское домино. На нем изображены половинки разных животных и птиц. Надо приставить вторую половинку, если она есть в твоей «колоде», и назвать это животное. Они по — русски, я по — английски. У них лучше получается. Особенно у Каролайн. Она и Люсе, и Данни подсказывает.

Однажды Данни подошел ко мне в гостиной, стал мне в коленки и долго что‑то говорил. При этом «плиз», «плиз». Я в ответ свое: «Понятно. А теперь переведи на русский». Он ушел разочарованный. А потом приходит и по — русски мне: «Дедушка, иди сюда».

Я обалдел. Оказывается, он пошел к Каролайн, и спросил: как сказать дедушке иди сюда? Она научила его. Он звал меня, чтоб показать игру в шарик в лабиринте.

Каролайн похожа на инглиш гранма. На бабушку Хариэт Лорэйн. Беленькая, узколицая. Светлые живые глазки. Приветливая. И умница.

Люся обличием русская: круглолицая, темноволосая. Немножко рассеянная. Может, потому, что много читает? Все с книжкой на диване. Пишет стихи. За стихи ее наградили специальной грамотой. Рисует.

Надя перевела мне некоторые. Одно называется «Камешек».

Я холодный, я серый, я круглый.

Я всюду на твердой земле…

Мной посыпают дорожки,

По которым снуют пешеходы;

Колеса машин хрустят…

Я всем нужен,

Но в жизни мало что значу,

Потому что живу незаметно.

На одном из рисунков изображен папа Марк в день рождения. Он сидит на стуле, а мама сыплет ему на голову семена для роста волос. На коробке с семенами портреты лысого и волосатого. И надпись: «До того» — под лысым и «После того» — под волосатым. Тут же она, Люся, смотрит, как мама старается. Рисунок, конечно, примитивный. Но когда присмотришься, — все изображенные на нем удивительно похожи на себя.

Она спокойная, несколько даже флегматичная. Но вдумчивая. Играет в шахматы, помогает маме. Учится прилежно. И каждое утро пиликает на скрипочке гаммы в гостиной.

Она поразила меня мужеством, с каким безропотно переносит роль старшей среди детей. Терпит эгоизм младших, жертвует вниманием родителей в пользу младших…

Анна — старшая. Самая любимая моя внучка. Мулаточка. Смугленькая. Проявилось что‑то в ней от дальних предков по линии отца. Живая такая, отзывчивая, немножко легкомысленная. Закончила общеобразовательную школу, теперь в университете. На колледже антропологии и социологии. Мечтает стать актрисой.

Дай Бог тебе удачи, внученька. Ю ар приити! (Ты замечательная!)

Надя родила ее, будучи еще в Ленинграде. Перед защитой диплома журналиста. Мы с Аннушкой возились, пока Надя заканчивала учебу. Муж в это время делал карьеру у себя.

Все хорошо! Только нажил я себе сладкой боли: то хотелось увидеться, теперь скучаю…

6. Три ипостаси бытия. Минус одна?

По Закону Божию — Бог существо триединое: Отец, Сын и Святой Дух. Человек — творение Божие — тоже в трех ипостасях: мозг, душа и желудок. Называют и в другой очередности. Смотря где душа находится. Одни считают, что она где‑то в груди, другие — в ином месте. А есть и такие, которые решили, что ее вообще нет. И прут бездуховность. Прегрешение перед Создателем непростительное. Поэтому не исключено, что он может отказаться от человека — любимого своего творения — и создать нечто, что не будет нарушать законного триединства.

Есть ли тому подтверждение в яви? Есть! Самое свежее — крах супергосударства, народ которого тысячелетие был самым набожным. Нечестивцы сделали его бездуховным, и на него обрушилась кара Божия.

Но рано ликуют. Прагматиков ждет то же. Ведь они только делают вид, что верят в Бога. На самом деле не верят ни в Бога, ни в черта, ни в кузькину мать. И поклоняются только желтому тельцу да дьяволу, имя которому Эго.

Пока им удается милостивить Бога притворным боголепием. Но ничто не вечно.

Помню, в далеком юношестве меня потряс фильм «Последний дюйм». Мальчик с отцом полетели на самолете куда-то на дальнее побережье океана. И там отца «пожевала» акула. Почти до смерти. Мальчик остался один на один с безвыходным положением. Управлять самолетом не умеет. А надо выбираться, иначе гибель.

Он садится за штурвал, включает тумблеры наугад и чудом взлетает. Но предстоит посадка. Самый трудный и опасный этап любого полета. Последний дюйм между колесами и посадочной полосой. И здесь ему удается справиться с самолетом. Он побеждает.

Идея — никто тебе не поможет, если не поможешь сам себе. Хотя если вдуматься, он помогал не только себе, но и израненному отцу.

Фильм сопровождается мрачноватой песней: «Какое мне дело до вас до всех, а вам до меня…»

Эта песня произвела на меня неизгладимое впечатление: с одной стороны мужество мальчика, с другой проповедь равнодушия человека к человеку. Что‑то тут не вяжется. Тем более, вокруг себя всю жизнь я видел совершенно обратное: взаимовыручка, участие. А во многих фильмах, песнях, стихах — сам погибай, а товарища выручай.

И я не поверил фильму «Последний дюйм».

Даже когда наши эрзац — реформаторы поставили с ног на голову мораль и нравственность, подражая в эгоцентризме Западу, я не верил, да и не поверю до конца, что равнодушие людей друг к другу имеет долгое будущее. Хотя повсюду нынче оно правит бал.

Волею судьбы я оказался в стране, где как раз исповедуют идею эгоцентризма. Правда, в несколько смягченной форме. И в некотором отношении совсем наоборот. Например, фанатичная забота о дебилах и уродцах. К ним такое отношение, как у нас на Руси к блаженным. С той только разницей, что на Руси блаженному лишь подавали, кормили, не обижали; а англичане заботятся как о себе и даже пуще. Я видел в Лондоне, в других городах какую-нибудь сердобольную, вылинявшую от воздержания и аскетизма леди с никелированной коляской, отражающей блеск всех ламп в магазине, в которой сидел уродец с тонкими, как у паучка ручками и ножками, одетый в моднейшие шорты, майку, кроссовки и кепи. Сама же одета бо

лее чем скромно. Что это? Своеобразные виригн за прегрешения перед Всевидящим? Гуманное движение души?. Скорее всего предубеждение, что наказанный Богом ближе всех к Богу.

С первых же дней моего пребывания в Англии я обратил внимание, что дворы отгорожены друг от друга высо кими глухими заборами. «Мой дом — моя крепость» в наглядности.

Однажды я лег отдохнуть под развесистыми ивами. В соседнем дворе собралась компания, очевидно, молодых. людей. Что они там делали, я не знаю. Только оттуда то и дело доносился взбалмошный лай собаки, которую явно дразнили. И смех девушки. Странный какой‑то, терзаю щий слух и душу. Этот смех достал меня: я встал и ушел в дом.

Вечером вышел поливать цветы — за забором тот же лай и тот же смех. Но уже не во дворе, а перед домом. Я глянул через забор. Возле дома несколько автомашин и компания молодых людей. Они что‑то договаривали друг другу, очевидно, прощаясь. Одна пара стояла чуть в сторонке — прыщавая девушка и фитилистый парень. Возвышаясь над ней, он что‑то говорил ей в прыщавое лицо. Она смеялась, а собачонка, уже полуохрипшая, все лаяла и лаяла на нее. Видно, собачке тоже не нравился смех девушки. Я подумал, неужели она не понимает, что смех ее неприятен и надоел? Но какое мне дело до вас до всех?..

Мы готовили с Надей обед, кинулись, а соль кончилась.

— Надо бежать в магазин! — сказала Надя, снимая фартук.

— А может, у соседей перехватить? А потом купим — отдадим.

— Что ты! Здесь не принято. Здесь каждый выплывает как может.

И я вспомнил тот фильм: «Какое мне дело до вас до всех, а вам до меня…»

— …Здесь не принято плакаться в жилетку, — продолжала просвещать меня Надя, — как у нас, у русских. Если я встречу знакомую и поплачусь, — она будет обходить меня десятой дорогой. Все должно быть о' кей, хотя на душе, может, скребут тысяча кошек.

У меня больно сжалось сердце: вот так живут в цивилизованном мире! А случись что с ней, не дай Бог! мы далеко — помочь не сможем…

И во мне как бы переключилось восприятие всех здешних прелестей с плюса на минус. Я стал смотреть на все совершенно иными глазами. И ужасался про себя, глядя на встречных людей: неужели?!!

Вот идет человек, на лице спокойствие, довольство. Если вы случайно встретитесь с ним глазами, вы заметите в них желание улыбнуться вам, даже раскланяться. Странное ощущение от этих четвертьулыбок, четвертьпоклонов. И первая мысль — какие приветливые люди! Но не обольщайтесь приятностью встречных глаз: это чисто внешнее проявление культуры. Не больше. На самом же деле — всем глубоко наплевать, кто вы, что вы! У каждого свой замкнутый мирок, в котором он благоденствует. А за ним, за забором этого мирка, хоть сгори оно все. Лишь бы через забор огонь не перекинулся.

В одном из парков, на безлюдной глухой аллее, нам навстречу попалась маленькая девочка. Одна, без родителей. Бежит куда‑то, широко распахнув глаза. Очевидно, потерялась. Надя остановила ее, стала расспрашивать: кто она? почему одна?.. Русская сердобольная душа! Остальные смотрели с любопытством; может, с легким участием. И только. Девочка побежала дальше одна. Я до сих пор испытываю угрызения совести. За себя и за всех нас. И все думаю, что удержало меня, Надю от желания проводить девочку к ее родителям? Неужели атмосфера традиций мира, в который я попал? Пожалуй. Здесь к бедам других и даже близких относятся спокойно, чтоб не сказать — равнодушно. Когда советские публицисты писали об эгоистичности западного мира — это не были пустые слова. И когда говорят, что Великобритания отгородилась от Европы Ла — Маншем и благоденствует, то это сильно похоже на правду. И что она наиболее эгоистична, чем вся остальная Европа, в этом тоже есть доля истины. Как и в шутке, что вся нация находится в родственных связях разной степени: столетиями страна живет, отделенная от остального мира, без вливания сторонней крови. Теперь на кого ни глянь — на лице, в общем облике витают некие признаки. Не решаюсь сказать вырождения, но потускнения.

От чего же? Неужели от довольства?

Недавно в программе «Час пик» выступал доктор наук, профессор Иваницкий А. М. Известный в мире специалист по мозгу. Так вот, он говорит, что нашим почему‑то трудно вживаться в благополучную жизнь Запада; а им

трудно вживаться в нашу, неблагополучную. То что трудно вживаться в неблагополучную — понятно. Но почему трудно вживаться в благополучную? Вот вопрос.

И это на самом деле так! Свидетельствую лично.

Сначала эйфория. Потом спокойствие — все прелести воспринимаются как рутина бытия. А потом… Потом непонятный гнет.

Может, хорошее надоедает человеку? Как и все на свете? По крайней мере русскому.

Я несколько лет подряд ездил отдыхать в Кисловодск. Дикарем. Там большой и сказочно красивый парк. Я целыми днями пропадал в этом парке. Воздух, терренкур, уютные зеленые утолки, цветы. Первую неделю голова идет кругом от нескончаемых прелестей. Постепенно восприятие притупляется. И все прелести блекнут, становятся привычными и даже назойливыми. А потом… Потом хочется домой.

Сначала, первые годы, я использовал отпуск на «всю катушку». Все 24 дня. Потом заметил, что под конец тяжко становится. Уменьшил пребывание в Кисловодске до двадцати дней. Потом до восемнадцати. А потом до двух недель. И не больше. Оказалось — самый оптимальный срок! Хорошее тоже надоедает. Но хорошо, если есть возможность сменить обстановку. А если нет такой возможности?

Если нет, то человека обволакивает чувство обреченности. Он блекнет, становится равнодушным ко всему. С ним происходит примерно то, что происходит с «матерым» солдатом на войне, который привык к смертям.

Я видел в глазах англичан невысказанную тоску. Тоску по чему‑то, чего они не знают. У кого есть деньги, они пускаются в туризм. У кого нет — заводят собак, которых воля — неволя надо прогуливать. А потому быть на природе. Это и есть маленькое бегство от приевшегося быта, благополучия. Может, от одиночества. А скорее всего от однообразия. Пусть оно будет сверхблагополучным.

А вообще мне понравилось в Англии. Понравилось у дочери. Двадцать семь дней, которые я прожил у них, я считаю самыми счастливыми в моей жизни. Но откуда эти «крамольные» мысли об их жизни? Что именно довлело надо мной? Или со мной что‑то неладно? И я сгал подумывать, что нехорошо так: тебя встретили, обласкали, а ты?.. Этот милый прием я относил не только на счет дочери, зятя, внуков, сватов и друзей Нади и Марка, но и в целом

на счет страны. И вдруг такие мысли! Некая подавленность, замешанная на странной неудовлетворенности.

Мне захотелось порассуждать об этом с Надей. Мы с ней любим порассуждать доверительно. Но я не решался: она поделится с Марком, а тот может обидеться, чего доброго. И я помалкивал, стараясь разобраться в своих чувствах…

Однаждьгза завтраком объявили программу на 30 июля: едем в Лондон.

И вот 30 июля. Погода так себе. Поэтому берем зонты и куртки на всякий случай. Но Бог миловал — были облака, но не было дождя.

Еще с вечера, перед поездкой, Марк обронил как бы между прочим: Лондон не везде хорош. Мы, мол, будем въезжать с северо — восточной стороны, и именно эта часть столицы не блещет. Я подумал: скромничает! С поправкой на виды некоторых районов нашей Москвы — неблещущая часть Лондона не так уж плохо, наверно, выглядит. Так я подумал. А когда въехали — действительно Лондон в этой своей части не ахти.

Тесные улочки, развороченные стройкой места, захламленные пешеходные тротуары. Много людей, небрежно одетых. Да простят меня мужчины, английские женщины не отличаются особой красотой. Да еще опрощение в одежде совсем делает их неинтересными.

Неряшливые навесы, палатки, крохотные магазинчики, кучи неубранного мусора…

По поводу мусора Марк счел необходимым объясниться. Мол, власти боятся устанавливать контейнеры, в них террористам удобно закладывать взрывные устройства.

Может, оно так и есть. Мне без разницы. Просто констатирую факт.

Проехали над Темзой; по тесным улочкам Сити. Держим курс на Биг — Бен (Большой Бен). Башня с часами на все четыре стороны света. Проезжаем мимо нее и… О, Боже! Въезжаем в какие‑то ворота, плотно блокированные полицией. Марк кивает полицейским, они кивают ему. И пропускают. Даже не заглянув в машину. А нас в машине, кроме Марка, еще пятеро: я, Надя и трое внучат (Мы всюду ездили с детьми).

Въезжаем в крохотный дворик. Через него в какой‑то подъезд. Это, оказывается подземный гараж… Парламента! Чудеса да и только. Я дома к нам в здание писательской организации не могу пройти без пропуска. Какая — то

«Клариса» влезла в наше здание и чинит бдительность… А тут…

Въезжаем под землю на несколько этажей. Спускаемся по серпантину. Марк ставит свой «Фольксваген», заправляемся прохладной водичкой из термоса и на лифте поднимаемся в само здание Парламента.

Походили по тесным длинным коридорам, вышли на террасу, что над мутной Темзой, где отдыхают парламентарии в перерывах между заседаниями — курят, пьют бельгийское пиво. Покурили, сфотографировались и пошли дальше.

В здании пусто. Только дежурные полицейские, да служащие хозяйственного управления наводят какой‑то косметический порядок.

Подошли к дверям кабинета, в котором работает Марк. На дверях табличка «Марк Уотсон». Он закрыт и опечатан на время каникул. Заглядываем через дверное стекло: над столом фотографии Данни и Каролайн. Его любимцы.

Зашли в компьютерную, где Марк и его коллеги по Хансарду приводят в порядок свои стенограммы. Потом большой кабинет, где сидят начальники. Далее по коридору идем мимо телефонных будок, из которых парламентарии говорят со своими пресс — секретарями. Ну а потом мимо дверей зала, где заседает Палата Общин.

Дверь закрыта, парламент на каникулах.

Вышли во дворик, без задержки прошли мимо полицейского поста, и по Парламентской улице, мимо памятника Черчиллю, мимо резиденции премьер — министра Джона Мейджера на Даунинг — стрит, 10, где в глубине двора видна знаменитая черная дверь; далее мимо школы конных полицейских, где обучают охранников королевского дворца, — на Трафальгарскую площадь.

Центральная площадь — тесненькая, как и все в Англии. В огороженном центре, где вокруг высоченного столпа — пьедестала, на котором взметнулась фигура адмирала Нельсона, — четыре огромных льва из черного мрамора. Толпы туристов кормят голубей. И мы покормили орешками, которые я привез из России. Туг же магазин, в котором продают корм для птиц.

С площади идем к Букингемскому дворцу. Над ним реет флаг. Это означает, что королева Елизавета в Лондоне.

Прямая, как стрела, улица упирается в роскошное здание дворца. Перед оградой — циклопическая скульптура

королевы Виктории с парящими над ней позолоченными ангелами.

На площади кучкуется народ. В открытые ворота видны шеренги солдат, конная полиция. Играет военный оркестр…

Мы прошли через мостик в прилежащий парк. Там свежий воздух, просторно и зелено. На озере плавают декоративные птицы. Тихо, спокойно, прохладно. Какой-то мальчик бросил обертку от мороженого и не попал в урну. Встал со скамейки, поднял бумажку и бросил ее в урну. Мелочь! Но приятная.

Для детей отгорожен уголок с качелями и песочницей. Малыши копаются в песке, предварительно сняв обувь возле…

В песочнице ни мусоринки, и песок чистый, как стеклышко. На газоне тут и там сидят под столетними дубами и ясенями. Чисто, красиво, безмятежно. Неплохо им тут, за Ла — Маншем…

А ведь было! И Наполеон их воевал. И Гитлер пытался. Но Ла — Манш обоим помешал. Плюс отражательнонаправляющая политика: от себя удар отвели, на Россию направили. Нам пришлось укорачивать пыл агрессорам. В результате они (на Западе) благоденствуют, мы, как всегда, бедствуем. И снова к нам лезут, все поучают. И снова у нас трудности, все чего‑то хотят от нас, все чего‑то мы хотим…

Хотеть, говорят, не вредно. Напрягаться тоже. Вон без напряжения и особого хотения, утопая в благоденствии, целая нация блекнет на глазах у всего мира. А все потому, что расслабились не в меру. Разомлели от достатка. И не только в любви, даже язык претерпевает «урезекцию». Вместо «гут монин» — просто «монин»; вместо «гуг найт» — просто «найт»; вместо «гут бай» — просто «ба — ай»! Вместо «хэлоу» — «хай»…

Нет, голова и желудок у них работают. А вот душа… Вянет душа. То есть нарушается Закон Божий: из триединства, определенного Создателем, выпадает важное звено. За что Бог и гневается. Мельчит людишек. Так можно и сгинуть с лица Земли.

Спустя несколько дней после Лондона, уже накануне моего отьезда Надя спросила:

— Ну как тебе Англия?

— Нормально. Только вот одно звено выпадает…

— Какое — такое звено?

И тут я блеснул знаниями из Библии, которую она мне подарила.

— Бог — триединое существо. Человек — тоже. Только у него иные ипостаси: мозг, душа, желудок. Если из этой цепи…

— Ясно…

— Вот и получается: хорошо‑то хорошо, да ничего хорошего.

Но это в нашей русской песне поется. А для них может то и хорошо, что хорошо.

Как бы там ни было — дай Бог им благоденствия и процветания. И спасибо за гостеприимство.

II. ПОД НЕБОМ ЕДИНЫМ

(Английские изюминки)

1. Лучшая учеба — это игра

Побывавшие за рубежом любят рассказывать про изобилие там всего. И мне не обойти этой темы. Правда, видится мне их изобилие несколько под иным углом зрения. Но об этом ниже. А сейчас о школе. Вернее, о методе обучения ребят — дошколят. О том, как они учатся за игрой. Не Бог весть какая новость, но вот бросается в глаза.

И дома, и в школе, чтобы научить чему‑нибудь малыша, с ним затевают игру, которая и помогает осваивать нужное.

К моему приезду моя дочь Надя и зять Марк решили подучить детей русскому языку: надо же будет общаться с дедушкой! Стали придумывать, как это лучше сделать. Пошли в магазин игрушек посоветоваться, и там с ходу предложили им купить детское домино: на деревянных «камнях» вместо белых глазков нарисованы половинки разных животных, птиц, насекомых. Игра заключается в том, чтобы приставить на кону такой «камень», который составил бы цельную фигуру животного. При этом надо называть его по — русски. Мне по — английски, естественно.

К моему приезду дети уже знали названия почти всех животных на русском языке. Кроме того Надя научила их разным словам и выражениям, необходимым в обиходе:

«здравствуй», «доброе утро», «спасибо», «спокойной ночи», «я тебя люблю» — и спрашивать: «Как дела?»

Это «Как дела?» у них особенно забавно получалось: «Как деля?»

Через несколько дней после моего приезда дети предложили мне сыграть в это самое домино. Во время игры я заметил, что лучше всех произносит русские слова средняя по возрасту Каролайн. (Тут уместно будет сказать, повторюсь, сколько из них кому: Люсе — одиннадцать, Каролайн — семь, Данни — четыре. Анне — самой старшей — на днях исполнится восемнадцать. Она учится и живет в Кембридже, готовится поступать в университет).

Когда у Люси и Данни возникали затруднения с названием животного по — русски, они посматривали на Каролайн: она подскажет. Она выручала их всякий раз и потом, когда им надо было обратиться ко мне.

Однажды Данни надо было что‑то сказать мне. Мы с ним в доме, а Каролайн во дворе. Он несколько раз приступал ко мне: прибежит и ютится в коленях, о чем‑то просит. Чувствую по тону, и все «плиз, плиз». Я не пойму, что он хочет. Тогда он сбегал во двор и, когда вернулся, четко сказал: «Дедушка, иди сюда». Я сначала даже не понял, что он сказал: к тому времени мое ухо уже привыкло воспринимать английскую речь, а тут… Оказывается, он бегал к Каролайн консультироваться. Взял меня за руку и повел посмотреть игру «Шарик в лабиринте».

Потом Каролайн научила его говорить: «Дедушка, пойдем играть». За играми мы и учили друг друга необходимым словам и предложениям. Именно в игре с детьми я и научился немного английскому. Мне кажется, я лучше усваивал, чем когда‑то в школе, а потом в институте. А теперь частенько вспоминаю Г. К. Жукова, его «Воспоминания и размышления», где он описывает, как они играли со Сталиным в «Красных и синих». Вот почему он так гениально выигрывал битвы с немцами!

С Марком мы общались, в основном, с помощью Нади. Но несколько раз мы оставались с ним один на один. Вот тут я и ощутил этот самый пресловутый «языковый барьер».

Поехали мы в хозяйственный магазин купить доски для ремонта пола в чуланчике. Я испытал чувство, будто меня замуровали в четырех стенах: будто я среди напрочь немых.

Приехали, идем к стеллажам, я весь в тревоге — как мы поймем друг друга при выборе досок? Там всякие: 9*

широкие, узкие, со шпунтом, без шпунта… Я подошел и сказал: «Это». Марк этак вопросительно повторил: «Это?» Потом стал показывать на другие доски и что‑то говорить. Я не столько понял слова, сколько догадался, о чем он: мол, может, эти? А может, те?..

Я ему: «Ноу, ноу. Это». А он: «Это?» Я: «Ес, ес».

И мы перевели дух, рады, что поняли друг друга.

На второй день моего пребывания в Англии я вызвался вместе с Надей проводить детей в школу.

Городишко, в котором живут молодые, — провинциальный, и школа, естественно, провинциальная: двухэтажное здание с плоской крышей. С улицы посмотреть — и не подумаешь, что это школа. У нас я привык видеть типовое здание с широкими светлыми окнами трех- или четырехэтажное. А это заурядное какое‑то. Правда, чистенькое, с палисадником перед входом и газоном во дворе, где резвятся детишки в перерывах между уроками.

Люся почему‑то вошла в школу с фасада. С Каролайн мы вошли со двора, где на пришкольном газоне стоят спортивные снаряды — турник, брус, лесенки…

Узкая и тесноватая прихожая. Из нее лестница на второй этаж. Направо. Прямо — двери, ведучцие в глубь помещения. Налево — дверь в класс, где и учится наша Каролаша.

Прихожая — она и раздевалка, где вешалки на уровне роста малышей и шкафчики для вещей и сумочек с ланчем.

Дети меняют обувь, принесенную в кулечках. Нетерпеливо заглядывают в класс. Заглядываю и я. Это большая комната, уставленная хаотично столами. Не рядами, как у нас — в затылок друг другу, а вразнобой: где в ряд, где спарованы, где отдельно. На столах разные учебные пособия — книги, карандаши, ручки, коробки с красками, глобусы, какие‑то картонки и еще Бог весть что, сразу и не усечешь глазом. На стенах карты; на подвешенных полках тоже всего навалом: рулоны бумаг, горшки с комнатными цветами; в простенках — красивые кашпо тоже с комнатными цветами и., игрушки, игрушки, игрушки…

Надя объяснила — ребенок устает от занятий. Чтоб разрядиться, отдохнуть, время от времени их переключают на игры.

В общем, класс в нашем классическом понимании вовсе как бы и не класс, а игровая комната, или нечто вроде нашего штаба пионерской организации, где заняты вы

пуском очередного номера стенной газеты или готовятся к какой‑то большой игре.

— Здесь учатся играя и играют учась, — сказала Надя.

Здесь не навязывают изучение того или иного предмета. Здесь стараются заинтересовать ребенка тем или иным предметом. С помощью игры или некими педагогическими приемами. Ребенок как бы по собственной воле изучает то, что ему необходимо познать в своем возрасте: цифры, счет, алфавит, изображенные на кубиках или на картонках. Потом учится оперировать этими кубиками — буквами и цифрами, складывая из них слова и числа. Так, маленькими шажками, ребенок учится элементарной грамоте и счету. В это время преподаватель присматривается к каждому, старается выявить вкусы и склонности ребят: к чему его больше тянет — к составлению слов, к счету, а может, к конструированию, игре в дочки — матери?..

Выявление склонностей, способностей у ребенка является альфой и омегой преподавания. А потом остается только подыгрывать. Сложно? Ничего сложного! Элементарная наблюдательность, любовь к своему делу и уважение к малышу. И еще оценка его стараний. Простейшая: «имеет успехи», «не имеет успехов».

Я поговорил (через Надю) с преподавателем, у которой учится Люся. Она живо так, заинтересованно рассказала о том, что девочка очень прилежная и любит играть в слова, как она выразилась. Такую особенность у нее заметили с первых дней. Теперь вот сочиняет стихи. Даже похвальную грамоту имеет за них. Я видел эту грамоту. Там написано: «…имеет успехи в сочинении стихов».

Каролайн в свои семь лет хорошо знает физиологию человека. Преподаватель говорит, что девочка наверняка будет ученым анатомом. Или врачом. Она неплохо играет на пианино и увлекается танцами и акробатикой. Я заметил, при всяком удобном случае (на мягком паласе ли дома, на газоне в саду или даже в парке во время прогулки) она нет — нет и крутнет «колесо» или пройдется вальсом, любуясь тем, как юбочка поднимется колокольчиком; а то сделает «мостик» или стойку на голове.

Четырехлетний Данни знает уже алфавит, бойко играет простые мелодии на пианино и всюду пишет «Дани». С одним «н». Когда его поправляют, дописывают второе «н», он бурно протестует, считает это неправильным.

Для них беруг напрокат большие пластмассовые игрушки в местной игротеке: домик, машину, горку. Домик

разборной, его надо построить прежде чем играть в «свой дом». А для этого надо сообразить, какую деталь куда поставить. Потому что в комплекте одни блоки с окнами, другие с дверьми. А еще крыша…

Он пригласил меня собирать такой домик. Я принялся рассматривать детали, соображать, какую куда поставить. Он покряхтывает возле меня, подсказывает, потому как имеет опыт: они уже играли в «свой дом». Я делаю вид, что он неправильно подсказывает, он настаивает, я возражаю, он напрягает свой умишко, утверждается в своей правоте, берет деталь и сам ее пристраивает. У него получается, он вздыхает сокрушенно, мол, я же говорил, и какой же ты, дедушка, несообразительный. Мне остается только развести руками и признать, какой Данни умный. Он доволен тем, что я признаю его правоту. И у нас игра клеится.

По бы нал я и у него в школе. Она в другом здании. Он ходит — туда два раза е неделю на два часа. С трех лет. Получается. что он как бы заканчивает первый класс.

Утром мы с Надей отводим его в школу, после полудня забираем из школы. Забавно наблюдать за ним, когда он собирается. Самостоятельно! Надевает выходные штанишки, рубашку, носочки. И весь нетерпение: ему скорее хочется попасть в коллектив малышей — соскучился. Выскакивает из дома раньше нас — и вперед. Даже забывает сбегать со мной наперегонки по газону, что перед домом, как это делает в любом другом случае. Это наша с ним любимая игра. У перехода через дорогу он непременно останавливается, поджидает нас, берет маму за руку. И мы переходим дорогу все вместе. Переходить через дорогу и вообще всяким нормам поведения вне дома здесь гоже учат сызмальства и тщательно.

Возле школы переходить дорогу помогает специальная дежурная в зелено — оранжевой куртке. В руках у нее знак на держаке: красный кругляшок со словом «стоп». Когда у перехода накопится детвора с родителями, она выходит на проезжую часть и ставит свой знак. Машины останавливаются, дети с мамами и папами, бабушками, дедушками переходят.

Его малышовская школа — это легкое одноэтажное здание, снаружи напоминающее временную контору строителей. В прихожей дети раздеваются, кладут в шкафчики верхнюю одежду и ненужные на занятиях вещички. Далее — большая комната, перегороженная надвое. Первая

половина тесно заставлена всякими большими и малыми пластмассовыми игрушками. Во второй, за невысокой перегородкой, так, чтоб преподаватели видели детей, а дети преподавателей, — столы, заваленные настольными играми и опять же игрушками. И разными малышовскими школьными принадлежностями. В правом дальнем углу, отгороженная щитами, как бы отдельная комната, уставленная миниатюрной детской мебелью, где желающие могут поиграть в «свой дом» или в «дочки — матери». Там обстановка настоящая: кухня, а на кухне плита, шкафы, холодильник, стиральная машина…

Задача преподавателя и здесь не учить, не понукать ребенка к тем или иным занятиям; и даже не пресекать шалости, хотя это почти исключено в шкоде, потому что это школа, а не дом, и потому что здесь преподаватель, а не мама; задача преподавателя заключается в том, чтоб каждый был занят тем, что в данный момент ему интересно. Здесь уже изучили, знают вкусы и наклонности детей и время от времени напоминают, подсказывают, чем ему хочется заняться. А может, даже просто посидеть, отдохнуть.

По английской науке малыш в три — четыре года не выдерживает более двух часов организованной, пусть даже разнообразной игры или занятий под надзором. Он устает даже от ненавязчивой системы. Ему спонтанно хочется абсолютной свободы действий. Или бездействия. Малыш начинает нудиться, капризничать.

Все это уже досконально изучено там и как бы само собой разумеется. Изюминка такого начального образования заключается в том, что преподаватели и родители все время обмениваются своими наблюдениями за детьми с тем, чтобы и те, и другие полнее знали своих чад и вовремя корректировали их развитие. А еще малыш с малых лет должен привыкать жить в обществе чужих людей. В игре ему невольно приходится общаться с другими детьми, считаться с их желаниями, включаться в коллективный интерес, привыкать к разнохарактерным проявлениям, недостаткам. Наконец, спокойно относиться к разнообразию внешности.

Меня поразило присутствие в школе дебильных недоразвитых детей. Они смотрятся жалко и дисгармонично. Вроде Гулливеров среди лилипутов. Им по пятнадцать — шестнадцать, а умственные способности на уровне трех — четырехлетних. Душа сжимается, когда смотришь на них.

Наивный и как бы виноватый вид, угловатые, неловкие движения, невыразительные глаза…

— А эти зачем здесь? — с недоумением, перемешанным с чувством жалости, спрашиваю я у дочери.

— Детей сызмальства приучают терпеть и жалеть несчастных. Вот побудешь у нас, посмотришь и поймешь. Здесь самоотверженно относятся к уродцам и калечкам. Родители их недоедают, может быть, а дефективных детей своих жалеют и обихаживают тщательно…

И в самом деле — я видел поразительные примеры самоотверженного отношения к калечкам и уродцам. Это впечатляет. Тем более что глубинная причина заключается в том, что через посредство убогих люди как бы ощущают себя ближе к Богу.

2. Отдых — тоже работа

Как, где провести выходной? Всемирная проблема! Кроме, может быть, Америки, где индустрия отдыха поставлена на широкую ногу. У нас же, в России, — это вопрос вопросов. Но мы как‑то не задумываемся над этим особенно. Мы настолько притерпелись к тому, что негде провести выходной, что уже как бы и не замечаем этой проблемы. Особенно сейчас, когда разрушительные реформы буквально вынудили людей заниматься огородом и садом. Где мы и совмещаем «приятное с полезным». Приятно хотя бы уже потому, что незаметно пролетают выходные, и даже как бы не хватает их, чтобы управиться. А польза несомненная потому, что дает хорошую добавку к столу, который разом оскудел по мановению, но не волшебной, а бездарной палочки горе — реформаторов. Это правда жизни, в которой доля шутки. Ну а если серьезно, если в самом деле выдался свободный день, то где и как его провести? Пойти в кино? Там цены на билеты бешеные и показывают американские боевики и дебильники, от которых тошнит уже. В театр? Там показывают оперу «Юнона» и «Авось», где завывают по — волчьи рок-романс, «…провожать необутая вышла…» Или какой‑нибудь мерзопакостный экспериментальный спектакль, наподобие «Шоу долгоносиков». В кафе? Нынче там такие цены, что зарплаты не хватит на одно посещение. К друзьям? Это тоже влетит в копеечку. И мало радости сидеть

за столом, пить и жевать. Или натужно веселиться под магнитофон. На рынок? В магазин поглазеть? За погляд денег не берут. Нынче красиво в магазинах и мнится изобилие. Когда вам ничего не надо покупать, потому что не за что. А когда надо и есть за что — то искомого обязательно нет.

Остается один — разъединственный выход — парк или на худой конец близлежащий сквер. Там совершенно бесплатно походишь, подышишь воздухом, постоишь, прислонившись к дереву, чтобы зарядиться энергетикой; попьешь пепси — колы, посидишь на скамеечке, сыграешь в шахматы (может быть); словом, отдохнешь душой в тишине, снимешь напряжение глаз, скользя взглядом по зеленым кущам. Обязательно обратишь внимание, как неухожен парк. Потому что везде безденежье, потому что не до парков — русские люди обречены на вымирание.

Как и где провести выходной? Эта проблема ощущается и в Англии. Хотя не так остро, как у нас. Там многое сделано для досуга граждан. Особенно семейных. Довольно густая сеть ухоженных скверов и парков. Недорогих кафе и ресторанчиков. Пивных с бильярдом. Блистательных торговых центров, где не только торгуют, но и умело развлекают и даже угощают. В которых просто походить поглазеть, а потом отдохнуть у прохладного фонтана — одно удовольствие. Довольно обширная сеть американских «Макдональдсов». Где умопомрачительная чистота, комфорт и обслуживание. И вкусная еда. И сравнительно недорого.

За нас шестерых Марк заплатил восемнадцать фунтов (паундов). Это по три фунта на каждого. В переводе на наши рубли по тогдашнему курсу — порядка двадцати деноминированных рублей. Так мы же наелись до отвала! А дети получили еще и по игрушке, которые в виде сюрприза подаются упакованными вместе с блюдом.

Надя настоятельно порекомендовала мне сходить в туалет, когда мы вошли в «Макдональдс». Понятно — руки перед едой помыть. Но… Это был настоящий урок чистоты и комфорта: кафель, блеск, сияние бронзовых кранов, фаянса; в подставленные ладони тебе выбрасывается порция мыльной пенки, а автоматическая сушилка рук — стСит только подставить руки — гонит горячую струю воздуха… И что самое удивительное — на стенах нет надписей и все оборудование целехонькое, не раскурочено. Душа радуется!

Задолго до моего приезда Марк и Надя подробно расписали, как мы будем проводить время. Продумали все до мелочей. Предусмотрели даже несколько дней мне на адаптацию. Так, чтоб первую неделю моего пребывания Марк еще работал. Чтоб дать нам с Надей возможность наговориться, а мне вжиться в обстановку, привыкнуть немного, освоиться.

За неделю я действительно подробно ознакомился с обстановкой, домом, даже на чердак с Надей слазали. С оборудованием кухни, обогревательной системой, окнами, которые открываются как по горизонтали, так и по вертикали. Сходил несколько раз с внучатами в школу. Побывал на спортивном празднике там. О чем когда — нибудь напишу. Сходили с Надей в ближний магазинчик, в котором они покупают вдруг необходимое.

Это в самом деле магазинчик. Небольшой, но в нем, кажется, все есть. От хлеба до рождественских открыток. И любимое Марком бельгийское пиво. Оно продается упаковками по четыре банки. Лучшего пива я не пивал. Говорят, его изготовляют монахи в Стокгольме. По рецепту тысячелетней давности.

Ко всему этому — прелюбезнейшая продавщица. Глядя на ее приветливое лицо, сияющие радостью глаза, можно подумать, что больше всего на свете она рада вам. Именно вам! Когда я вдумался в эту свою чудесную мысль, то понял, что и в самом деле — покупатель и есть самая большая радость для хозяев магазина. Потому что он купит что‑то, потому что они зарабатывают на нем. Товар не залежится. По крайней мере в том его количестве, в каком мы приобретем его. Кроме того, новые лица — это новые впечатления. Для человека за прилавком — и то радость.

Мы сходили с Люсей к ее учителю музыки. Это недалеко от дома. Молодой мужчина, увидев иностранца в своем доме, так растерялся, что забыл даже поставить ноты на пианино.

Мы водили с Надей великолепного нашего Данни к парикмахеру. Ровно к десяти утра. Минуга в минуту. Потом водили к врачу укол делать. К пятнадцати ноль — ноль. И тоже минута в минуту. Когда мы вошли, врач уже набрал лекарство в шприц и, подняв иглой кверху, как это делается, пустил из шприца тонкую струйку. В полной уверенности, что ровно в пятнадцать ноль — ноль откроется дверь и войдет пациент.

Надя за день до похода к врачу держала со мной совет, как лучше подготовить Данни к уколу, внушить ему, что это не больно. Я посоветовал никак не готовить. Пусть он не думает об этом. А когда ему вдруг сделают укол, он не успеет испугаться. Если же начать ему об уколе говорить заранее, это значит обречь его на переживания.

Так и вышло: он даже не понял, что произошло. А когда понял, уже боль прошла. Врач удивился. И Надя рассказала ему, что по моему совету мы его не готовили к этой болезненной процедуре. Врачу понравился этот наш прием.

За первую неделю, пока не было Марка (он работает в Лондоне в Палате Общин — нижняя палата парламента — редактором парламентского издания «Хансард»), я основательно познакомился и с городом, в котором они живут. Литтлпорт, что в переводе означает «маленький порт». Стоит он на берегу небольшой речки с названием Уз.

Освоился с домашней обстановкой; как смог сошелся с детьми, кое‑что сделал в саду, в доме. Побывали с Надей в их англиканской церкви, местном соборе. И на прилежащем к нему кладбище. Своеобразном. Не похожем на наши кладбища. Свидетельствующим об эмоциональной скуповатости англичан. Большое огороженное поле. Совершенно «голое». Лишь каменные надгробия и стриженый газон между ними. Ни деревьев, ни даже цветов. Камни и надписи на них. Все. Тенистое дерево возле сторожки кладбищенского служителя. От сторожки прямится зеленая алл. ея молодых деревцев и дорожка, посыпанная красным ракушечником, ведущая к входу-выходу с противоположной стороны. Возле сторожки кое — какой инвентарь, инструменты по уходу за могилками.

У входа, в который мы вошли, — церковь. Скорее — храм. Древней постройки. Но тщательно оберегаемый. С удобными скамейками для прихожан и старым — престарым органом. Об этом храме и других каменных хранилищах духовности я расскажу в другой главе. А сейчас о том, как мы отдыхали. Для меня это бы\а скорее работа, чем отдых. Я интенсивно впитывал впечатления, осваивал по возможности зарубежную жизнь. Дома по возможности помогал Наде. Играл с внучатами…

Кто имеет внучат — понимает меня. Это тяжелая работа. Тем более, мы с моими внуками говорим на разных языках. Данни любит играть вперегонки. Он неутомим в

этой игре. И заводной: «Уанс моо! Уанс моо!» (Еще раз! Еще раз!). Я уже задыхаюсь, а он свое — «Уанс моо!»

С Люсей мы играем в баскетбол. Попадаем мячом в кольцо, подвешенное у дверей в столовую. С места, с разбега, с маневра. Тоже нелегко с непривычки.

Вот с Каролайн без проблем. Она играет сама с собой. Мало того, что она меня не теребит, она часто вовлекает в игру Данни и даже Люсю. Этим как бы разгружает меня. Но, откровенно говоря, хотя с ними беспокойно бывает, но никогда — в тягость. Просто пока Данни возится возле Каролайн, я отдыхаю, сидя на пластмассовом садовом стуле. Или с пылесосом вожусь, помогаю Наде убираться. Или чищу сад: выискиваю на деревьях сухие ветки и спиливаю, чтоб не попало кому‑нибудь по голове. Надя то и дело выговаривает мне: «Отдыхал бы, папа…» А я и так отдыхаю. Отдых — тоже работа. И разве это не отдых, что‑нибудь делая, наблюдать за внучатами?

За спиливанием сухих веток и застал меня однажды Марк, приехавший из Лондона уже отпускником. Они пришли с Надей в сад посмотреть на мою работу. Марк почему‑то заволновался: мол, не свалился бы. Я умилен такой заботой обо мне, но потом оказалось, что за мое лечение платить придется. И немалые деньги.

С его приездом у нас начались планомерные выезды и «вылазки». Строго по намеченному плану. В план то и дело вносились поправки: какие‑то мероприятия исключались, какие‑то вписывались. Каждый вечер, после того как я уходил наверх в свою комнату, пожелав спокойной ночи, они оставались в гостиной, чтоб утрясти план на завтра.

Первым мероприятием был прием сватов — родителей Марка Дэвида Каннигам и Лорэйн Уотсон. Чтоб поближе познакомиться. Они живут в Чаттересе — тоже небольшом городишке. Пятнадцать минуг езды.

Об этой замечательной паре я расскажу в другой главе.

Потом поездили по городу, чтоб я имел представление о нем. Пару раз — в районный город Или. Там ходили по магазинам, по рынку, заглянули в кафедральный собор — древнее впечатляющее сооружение для духовных отправлений. И когда я уже, как говорится, осмотрелся и попригасли мои восторги от новизны впечатлений, Надя и Марк включили собственно программу отдыха. К тому времени и внучата пошли на каникулы. У нас была полная свобода действий.

Каждое утро за завтраком Надя объявляла нам программу дня: сегодня мы едем туда‑то.

При наличии своей машины, да еще такой, как у нас — микроавтобуса марки «Фольксваген» (в него вмещается вся семья, пес Падж и еще остается место), у нас широкие возможности.

В Англии есть куда поехать, что посмотреть. Но все равно под конец моего пребывания там Надя и Марк, чувствовалось, испытывали затруднения в придумывании, куда еще поехать? Как провести день? Как развлечься, отдохнуть.

Не считая выездов просто за город, в магазины, на рынки, близлежащие парки, скверы и игровые площадки, мы побывали с ответным визитом у сватов, у Надиных с Марком друзей в городах Чаггерисе и Уорзинге, что на берегу Ла — Манша. В Лондоне, в Кембридже и даже в купальном бассейне.

Приезжали домой немного уставшие и… счастливые. Переполненные впечатлениями от езды, от ходьбы, разнообразия увиденного. Марку за рулем, конечно, досталось. Для него это была тяжелая работа — отдых. Самыми утомительными поездками были поездки в Лондон, Кембридж и плавательный бассейн.

Лондон часто показывают по телевизору, о нем много написано. Так что вряд ли можно добавить что‑либо новое. Хотя я намерен написать главу о своих личных впечатлениях. Ведь не зря же говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз…

А пока о поездках в Кембридж и плавательный бассейн. И в том, и в другом направлении поездка занимает порядка сорока пяти минут. Это были для меня настоящие изюминки.

Кажется, — эка невидаль — плавательный бассейн?!

Однако… Лично я, почти проживший жизнь, только дважды до этого купался в бассейне. И то в открытых: в Москве, где теперь стоит храм Христа Спасителя, и в Кисловодске, з физиотерапевтическом комплексе. Да еще в «Сандунах», при бане. Наверняка они еще где‑то есть. Закрытые! А теперь пореформенные в коттеджах «новых русских». Для частного пользования новоявленных господ. Увы, нашему брату недоступные.

В Англии, прожив всего двадцать семь дней, я побывал в настоящем закрытом плавательном бассейне. И не в столице, а в маленьком заштатном городишке с названием

Бери — Эдмонд. Всей семьей. Кроме старшей внучки Анны. Она живет — учится и работает — в Кембридже. Кстати, красивейшем древнем городе науки. Вот уж где красота и духовность, что называется, царят. Но об этом ниже.

Съездить всей семьей в плавательный бассейн — это хорошо провести время, считают в Англии. А для ребятишек — вообще радость несказанная. Там они не только покупаются, побрызгаются, там наиграются вдоволь. Для этого все есть.

Снаружи это приземистое здание. Не то чтобы двухэтажное, но и не одноэтажное. Полуторное, что ли? Довольно высокое. Я потом пойму, в чем дело: потому что внутри вышка — трамплин и водяные горки; и еще хорошая высота потолков, дающая ощущение пространства и воздуха. Обычные окна — со стороны стоянки автомобилей, зато тыльная стена — сплошное стекло: купальщикам виден прекрасный пейзаж — поле, за ним лес.

В вестибюле с низким потолком — кассы и киоск, где продают свежую прессу, журналы, сувениры, напитки. Пока Марк покупает входные билеты, мы осматриваемся. Я отмечаю про себя некий уют, степенность; на лицах людей предвкушение приятного. Из вестибюля ведут два входа в глубь здания. Оказывается, тот, что налево — ведет в персональные плавательные бассейны для богатых. Направо — в общий плавательный бассейн. По узкому проходу идем в раздевалку: женщины в женскую, мы — в свою. Из раздевалки входим в камеру хранения, где каждый складывает свои вещи в отдельный шкафчик. Шкафчик запирается, и ключ от него на пластмассовом шнурочке вешается на запястье руки. Марк все время хлопочет возле Данни. Входим в плавательный бассейн. Первое впечатление — он поражает размерами. Такими, что даже предположить трудно снаружи. По крайней мере — с фасада здания. Три огромных зала с высокими потолками.

В первом, оборудованном разными игровыми снарядами и постепенным сходом в воду, можно сойти по ступеням, можно по трапу. Можно съерзнугь через край. Дно выложено голубым кафелем, отчего вода кажется голубой, будто сходишь в море. Глубина здесь небольшая: от нуля до полуметра. Это зал для малышей. Вода в нем слегка подогрета. Посредине еысится деревянный корабль старинного образца с мачтами, такелажем и пушками. На борт корабля можно подняться по ступенькам, а сойти по скользкой горке. Одна часть зала поделена на персональные

загородки, квадратом, полукругом, ромбиком — малыш может как бы уединиться. В выложенных кафелем огромных кадках — настоящие пальмовые деревья. И завершает антураж слегка отгороженное турникетом, совершенно открытое для посещения кафе. В него можно войти прямо из воды. В кафе горячие и холодные напитки, сладости, бутерброды на любой вкус, пирожки, салаты.

На противоположной от кафе стене зияют две дыры, окаймленные одна синим цветом, другая черным. Из них низвергается вода. И время от времени с водой выскакивают малыши. Это аттракцион для наиболее взрослых и смелых. Вход в него на «втором» этаже. За отдельную плату. Суть аттракциона — спуск по трубе на «пятой» точке.

В синей трубе — не очень крутой спуск, в черной — буквально провальный. Внутри трубы тебе в лицо хлещет вода. Такое впечатление, будто тебя втянуло в глубину, и секунды две — три кажется, что ты вот — вот захлебнешься. Но вдруг вылетаешь наружу. В общий зал в длинный, наподобие корыта, приемник.

Стенки трубы сделаны из резины, так что когда тебя треплет на виражах, при ударах о стенки — не больно. И не опасно. Только на старте требуется заложить руки за голову, чтоб их не новыворачивало.

Вода в этом зале, я уже говорил, слегка подогрета. Почти на уровне температуры тела. Так что ее не чувствуешь, когда входишь. Время от времени она низвергается из широкой, сплющенной на конце трубы, напоминая водопад. Под этим низвергающимся водопадом плещется малышня. С визгами, криками, в радостном возбуждении. Мамам приходится оттаскивать их. И я побарахтался под этим «водопадом». Мне так понравилось, что не хотелось уходить. Возле меня — возбужденный Данни. Нас с трудом вытащили из‑под струи. Идем во второй зал.

Во втором зале чуть теплее вода. Для тех, кто все‑таки подостыл в первом зале и желает согреться. Здесь и поглубже. И без игровых сооружений. Здесь можно поплавать, согреться.

Самый интересный третий зал. Здесь удовлетворяются почти все вкусы купальщиков. В левой части глубоко — с головой и даже с руками. А через перегородку и того глубже. Там прыгают в воду с вышки — трамплина. Правая же часть бассейна с не очень глубокой водой. Для подростковой малышни. Здесь аттракцион, который больше всего нравится ребятишкам. С торца бассейна в воду

вдается длинный надувной мост. На нем всевозможные препятствия в виде горок, столбов, пасти дракона с оскаленными зубами. Горку надо перелезть, столб надо обойти, пролезть через пасть дракона, преодолеть всякие — разные штучки и не свалиться в воду. В конце соскользнуть в воду на «пятой» точке. Если мальчик или девочка преодолевают все препятствия, то в награду предоставляется право повторно и бесплатно пройти надувной мост. И так до тех пор, пока малыш не свалится в воду, преодолевая какое‑либо препятствие. По всей «трассе» их сторожат мамы и папы, чтоб подхватить на руки, чтоб малыш не испугался, не захлебнулся. Мамы, папы, бабушки и дедушки ребят постарше наблюдают за ними со скамеек, расположенных амфитеатром по бокам бассейна… Мне кажется, они получают не меньшее удовольствие, чем те, которые купаются вместе с ребятами. То есть, работая, присматривая за своими чадами, — они прекрасно отдыхают.

Работая — отдыхают, отдыхая — работают.

3. Кембридж

В стародавние времена, гласит легенда, группа ученых, спасаясь от преследования властей, скрылась в непроходимом лесу на реке Кем. И образовала там поселение. Для общения с внешним миром построили через речку мост. По — английски «бридж». И получился Кембридж.

Это поселение со временем превратилось в город, теперь всемирно известным Кембриджским университетом. Университет был основан в 1209 году. Постепенно обрастая все новыми и новыми учебными корпусами, служебными и жилыми зданиями, университет превратился в городок. Получился город в городе.

С высоты птичьего полета он смотрится ожерельем из каменных ажурных островерхих строений с тщательно продуманной планировкой и озеленением. Это чудо архитектуры, окольцованное водами речки Кем.

В один из дней, точнее 26 июля (это была пятница), мы собрались в Кембридж. Посмотреть университет и покататься на плоскодонках по реке. Кстати, всемирную славу университету принесли выпускники и преподаватели — сам Ньютон, Рассел, Макиавелли. Там учился принц Чарльз. Там преподавал Роджер Бэкон, признанный правозвестником европейской экспериментальной науки. Но самое главное — его окончил мой зять Марк. Он знает там все ходы — выходы. И даже показал нам окно комнаты, в которой жил, когда учился.

Так что мы обозрели Кембриджский университет и внутри, и снаружи. Далеко не весь, конечно. В основном колледж Тринити, который окончил зять.

Это группа островерхих ажурной архитектуры зданий, расположенных квадратом. Внутри квадрата — обширный газон с геометрически расположенными дорожками, выложенными плитами, и великолепным фонтаном в центре. С собственным жилым комплексом для преподавателей и студентов, церковью, столовой и даже винными погребами.

Мы зашли в церковь. Здесь все, как семьсот лет назад. Разве что добавились с годами скульптуры выпускников, ставших всемирно известными учеными.

В первом зале, который у нас назвали бы Залом Славы, гранитный пол. В центре — скульптуры великих выпускников, на стенах барельефы виднейших преподавателей.

Во втором — просторном зале, — в глубине кафедра и по обеим сторонам амфитеатром расположены скамьи, где сидели во время богослужений студенты — прихожане. Стены разрисованы сюжетами из Евангелия и, опять же, портретами виднейших ученых и преподавателей.

Между первым и вторым залами под потолком — открытые в сторону кафедры хоралы. Высокие своды сверкают позолотой и бархатом. Действительно храм — хранилище духовности. Здесь испытываешь невольное благоговение. И чудится, что над тобой шелестя т тени славного прошлого, что над тобой склонились века. Здесь сконцентрировался дух прошлого, отсюда простирается в будущее духовность грядущих поколений людей.

В столовой — еще более древняя атмосфера. На стенах портреты ученых, выпускников колледжа. Длинные обеденные столы грубой работы. На них — ряд светильников, изготовленных, наверно, во времена Ньютона.

Здесь не только обедали, здесь по вечерам, облачившись в университетские одежды, студенты устраивали легкие пирушки с вином из университетских погребов.

Я наслаждался великолепием университета и украдкой следил за внучатами: как они воспринимают все это?

Данни — гот еще ничего не понимает. Каролайн всматривается в лики знаменитых людей широко раскрытыми

глазенками. Люся то и дело о чем‑то спрашивает маму Надю. И та тихонько разобъясняет ей. Анны с нами не было. Она здесь, в Кембридже, но занята своими делами. Подрабатывает, будучи на каникулах. Она, я знаю, нацелилась поступать именно в этот университет. Уже сдала экзамены, и мы с нетерпением ждем результат.

После осмотра Кембриджа — университета мы пошли кататься на плоскодонках, которые называются пантами. Огромная такая плоскодонная лодка с подушками — матами на днище. С банкой на корме, стоя на которой, Марк отталкивается и рулит длинным шестом. Мы шумно размещаемся кто на матах, кто на сиденье. Надя с Данни на передней носовой банке, мы с Люсей и Каролайн на матах. Марк вместо пантера (так здесь называется гондольер) рулит. Так экономнее. Мне вручили короткое тяжелое весло, я должен подгребать и подруливать — помогать Марку.

Мы медленно плывем, рассматривая по сторонам все новые и новые виды по берегам речки. Вот уж постарались дизайнеры — устроители аттракциона! Это великолепие трудно описать. Это уже не изюминка, это уже жемчужина, Каменные, увитые плющом вековые строения, древнейшей, древней, старинной, новой и новейшей архитектуры. Мешанина веков. Но так умело, со вкусом все сделано, что не чувствуешь нагромождения. Наоборот, здесь древность и современность, перемежаясь, дополняют и украшают друг друга. Смотришь на все это и чувствуешь: в душе нарастает сопричастность к тем созидателям, которые вложили в эти прелести умение и душу. Легко и тревожно на душе. Легко от сознания величия созидательного начала в человеке. Тревожно от того, что велик еще разрушительный потенциал человека. А придут… придут ли те времена, когда человек будет только созидать?

4. Избыток — не беда?

Но сколько ни говори о пище духовной, о вечном, а кушать хочется. Каждый день! Так сотворен человек: надо содержать в норме не только дух, но и тело. Вернее, не столько дух, сколько тело. «В здоровом теле — здоровый дух», — говорит народная мудрость. Если мы хотим быть полноценными духовно, должны питаться полноценно. И

тут мы невольно коснемся извечного философского вопроса, что первично — душа или тело? Идея или материя? По Марксу — материя. И с этим трудно не согласиться. Ибо в самом деле, если человек носитель того и другого, вернее, является воплощением того и другого, то невозможно представить себе, чтобы душа его появлялась на свет раньше его самого. Зарождалась раньше, чем женская яйцеклетка сольется с мужским семенем. Однако, если поразмыслить, то почему бы не допустить, что уже в женской яйцеклетке и в семени мужчины таятся половинки души будущего человека. Которые соединяются в целое, когда происходит оплодотворение. В таком случае получается, что дух человека, так же как все остальные качества, вплоть до цвета глаз и волос, на генном уровне перетекает вечно из поколения в поколение как изначальная память первородства. Как если бы воды вечной и бесконечной реки.

Идея и материя! На первый взгляд — диаметрально противоположные субстанции мира, могущие якобы существовать автономно одно от другого. А может, одно без другого немыслимо? Может, это и есть то самое исходное единство противоположностей, о котором толкуют ученые? Наверно, невозможно существование одного без другого — плоти без души, души без плоти. Тогда резонно будет считать, что все живое одухотворенно: человек, животные, птицы, насекомые… Мол, только камень бездушен. Хотя и это спорно. Если вспомнить, что «бездушный человек» вовсе не означает, что у человека нет души. Просто у человека материальное (меркантильное) преобладает над духом, духовностью. На этой почве мы иногда называем человека животным, гверем. Потому что зверь без тени сомнения и сожаления разрывает жертву, чтоб утолить голод. Забываем при этом, что тот же зверь способен трогательно заботиться о своем детеныше. То есть проявляет настоящие признаки души. Теперь говорят, что экспериментально доказано, что деревья, цветы, травы имеют признаки души: под деревом инсценировали убийство и датчики зафиксировали его волнение. Значит, оно чувствует. А раз чувствует, значит, в наличии духовное начало. Другое дело — уровень этого чувствования. Тогда включаются понятия «высшее животное», «низшее животное». И если зверю достаточно утолить голод и он полноценно существует, то человеку этого мало, человеку подавай еще и духовную пищу. В то же время, если ему не хватает еды, он чахнет,

болеет. Мы говорим — в чем душа жива?! Значит, в подсознании мы давно убеждены, что без плоти не может быть души.

В этой связи интересно будет порассуждать о состоянии тела и души. Ведь говорим же мы «у него хорошее здоровье», имея в виду физическое состояние. Или мы говорим «духовно богатый человек». И опять же — «в здоровом теле — здоровый дух». Как ни крути, а получается, что эти два состояния неразрывно связаны между собой. Другое дело, мы резонно говорим: «Он физически и духовно развит».

Как резонно и то, что он «физически здоров, а вот развитие,» Или «он душевно больной человек». То есть физическое состояние и душевное не могут быть в постоянном равновесии. Как физическое состояние, так и душевное равновесие постоянно колеблются. Редко бывает, когда и физическое, и душевное состояние находятся в равновесии. Это естественно, потому что мы частичка Вселенной, которая существует по законам вечного колебания. В этом колебании и заключено равновесие, от которого в су'щносги и идет отсчет начала колебания. Парадокс, на котором держится мирозданье. То самое единство противоположностей. Закон, в который четко вписывается единство противоположностей души и тела.

Английская народная мудрость гласит: избыток — не беда. Я бы не стал это утверждать категорически. Все относительно. Поэтому я ставлю здесь вопросительный знак. Ибо все в природе, находясь в вечном колебании, стремится к равновесию. И от равновесия переходит к колебанию. Без этого не може т быть сущест вования чего‑либо.

Но… Народная мудрость есть народная мудрость. Она основана на многолетних, если не многовековых наблюдениях людей, живущих на земле. Испокон веков элементарное питание составляет основу жизни. Уже первобытный человек догадался иметь некий запас съестного, чтоб ему хватило до следующей удачной охоты. Именно голод заставил первобытного человека догадаться о запасах пищи. А порча запасов научила людей консервировать их, чтобы они не портились. Потом копить их. А потом сбывать выгодно излишки. Таким образом мы дошли до современного умения не только выращивать, добывать, производить предметы потребления, но и накапливать, хранить их, выгодно пускать в оборот, производить обмен…

Я все это к тому, что на Западе, мы теперь знаем точ

но, всего полно. Изобилие. Они раньше нас научились производить предметы потребления в количествах, необходимых данному сообществу, и даже сверх необходимости. Но… Считаясь высокоцивилизованным обществом, они живут по примитивным первобытным законам, из коих и выкристаллизовалась эта «мудрость»: избыток — не беда. Потому что и первобытный человек запасался впрок, хотя это «впрок» могло и протухнуть. Так что избыток, может, и не беда (пока), но уже проблема — это точно. И эта проблема называется мудрено: борьба за рынки сбыта. Ведь то, что Россию искусственно сделали наши заморские «доброжелатели» «черной дырой» потребления — сущая манна для капиталистов Запада. Все залежалые товары они двинули в Россию, загребая при этом сказочные прибыли. Которые в недалеком будущем обернутся сказочным расцветом этих стран. Мы же, благодаря продажным нашим правителям, будем тащиться где‑то в хвосте истории благосостояния.

На пороге Двадцать первый век, который по праву будет называться Блеском и нищетой цивилизации. Блистать будет нахрапистый и ненасытный Запад, нищенствовать будем мы, если не проснемся. Если не опомнимся и не возьмемся за дело, засучив рукава.

Эти мысли приходят в голову не от желания умно порассуждать про жизнь, а от глубокого внутреннего беспокойства за последствия того самого, воспеваемого на все лады изобилия, которое победно шествует на Западе. В народе бытует пословица — не все золото, что блестит. Не все достижения цивилизации на благо человечества. А избыток не только не беда, по — моему, a гpoзит обернугься настоящей бедой, если не катастрофой. Вот уже не хватает энергоресурсов на Земле. Которые в циклопических размерах тратятся на производство излишков. Которое, чтоб не сбить цены на предметы потребления, миллионами тонн выбрасывается в океан. Мы уже панически обеспокоены избытком ядерного оружия и вооружений вообще. Перенаселением планеты. Непомерным бесконтрольным вторжением в природу, переоценкой собственных достоинств, перехлестом человеческих страстей, безудержным нарастанием потребительского психоза, схожего в своей необратимости с метастазами… Все это чревато самоуничтожением Человечества. Все это прямое следствие бездуховности Приоритета меркантилизма.

Раз в неделю Марк один, а чаще всей семьей ездит в Или в супермаркет, чтобы закупить продукты на следующую неделю. Я, конечно, напросился съездить с ними. Скажу откровенно — преприятнейшее это мероприятие. И тут подробностей не миновать.

Садимся в наш автобусик и едем. Я уже знаю, что в супермаркете так же, как вчера, позавчера, пять и десять лет назад, будет все, что твоей душе угодно. И лучшего качества. И, что главное, мы в состоянии купить все, что нам надо. И тут уже (заметили?) маленький, едва заметный нюансик: мы можем купить не то, что душе угодно, а то, что нам надо (необходимо). Уже маленькая трещина бытия англичан. Мне так кажется. Возможности Марка и Нади такие, что они не могут себе позволить то, что могут себе позволить богатые англичане, купить все, что душе угодно. Им не все по карману. Они считаются людьми среднего достатка. Но есть люди с еще меньшим достатком, им не все доступно даже из того, что доступно Марку и его семье. Это не Бог весть какая ущербность, но все-таки ущербность, трещина в социальном бытии. Она ранит наше самолюбие, но не омрачает моего предвкушения, что вот сейчас я увижу изобилие не на словах, а воочию. И пусть даже не все нам по карману, зато глазам «сытно». Поглазеть ничего не стоит.

Приезжаем. Приземистое, сверкающее стеклами и сталью здание. Со множеством вспомогательных строений, где, как я понимаю, холодильные камеры, разделочно — фасовочные цеха, склады и прочие необходимые службы. Просторная, чистая, великолепно оборудованная автостоянка. На ней — море автомобилей покупателей. В субботу и в воскресенье, в дни закупки продуктов впрок, в супермаркет едут со зсего местечка Или. Приезжают, как правило. семьями. На легковых и автобусами. Но в магазине все равно как‑то без толчеи и особенного шума. Тихо, чмнно. Каждый в полной уверенности, что всем все достанется. Дефицита, неотъемлемой части нашего бытия, здесь нет. От этого и еще от праздничной чистоты и порядка на душе уютно и тепло.

Входим. И в глаза бросается свет, блеск и сказочное изобилие всего. Справа у входа — кафе и столики в распоряжении тех, кто не успел или не захотел позавтракать дома. Полицейский в своем характерном «аглицком» шлеме. Он ненавязчиво следит за тем, чтобы никто не прошел ненароком мимо кассы. И напротив касс стоят люди в форме, тоже за чем‑то следят ненавязчиво. Надя говорит, что кроме этого еще скрытые телекамеры следят за публикой. Но все равно кажется, что здесь исповедуют полное доверие к покупателю.

Корзины емкие. Раза в три больше наших. Потому что закупают на неделю. Мы берем одну корзину на колесиках и идем вдоль многоэтажных зеркальных полок и холодильных витрин. Отражение в зеркалах усиливает впечатление изобилия. Товары лучшего качества аккуратно разложены. Подходишь и берешь что тебе надо. Все отборное. Мытое, чищеное, расфасованное… И маркировано: дата выпуска, дата снятия с продажи; разумеется, вес, цена и т. д. На место купленного товара почти тотчас выкладывается новая порция. Яблоки, апельсины, киви, бананы, морковь, капуста — обработаны, почищены, помыты, сверкают товарностью. Глаз не оторвешь.

Сыры — пятьдесят с лишним сортов! Бекон, колбасы, мясо, рыба, хлебобулочные изделия, пахнущие аппетитно. При магазине своя хлебопекарня, где пекут не только хлебы разных сортов, но разнообразные кондитерские изделия; пирожки подаются с пылу с жару на прилавок. Все доступно: бери — ешь. Ни продавца, ни контролера. Так, по крайней мере, кажется. Да они, наверно, и не нужны, ибо здесь все от мала до велика знают неукоснительное правило: не твое — не тронь.

Покупателей много. Сегодня суббота. В будни, говорит Надя, людей поменьше, хотя прилавки, как и в выходные, ломятся от изобилия. Просто в будни работникам реже приходится «обновлять» товар. И торговля идет не так бойко. И у кассы меньше задержки. Мы входим, смотрим, я придирчиво присматриваюсь к дате — срокам реализации. Ни одного товара не нашел с просроченной датой реализации. Надя поняла, чем я озабочен, смеется: не найдешь, папа, не ищи.

Мы выбираем кусок баранины на чанахи. (Я подарил молодым чанашные горшки, и теперь мы намерены приготовить это экзотическое кавказское блюдо). Мясо упаковано в целлофан так, что извлечь маркировку, не повредив упаковку, невозможно. Обман исключен. Читаю в упаковке на бумажной ленте дату посту пления товара. на прилавок и срок реализации: поступление 19 июля, срок реализации — до 23 июля. То есть 24–го этого куска мяса вы уже не увидите на прилавке. Первая мысль — вот это сервис! Но тут же вторая — а куда это потом девают, если все‑таки никто не купит? Я туг же спрашиваю об этом Надю. Оказывается, ее тоже долго мучил этот вопрос. Потом ей довелось познакомиться с девушкой, которая работает в супермаркете. Она рассказала, что у них работает специальная группа обученных людей, которые изучают и рассчитывают потребность в той или иной продукции. И на этой основе прогнозируют сколько чего надо. Им подотчетна группа «быстрого реагирования». Те молниеносно определяют, какой товар на исходе и тут же пополняют прилавок. Как правило, они почти угадывают, сколько чего надо, и таким образом, чтоб по окончании торговли на прилавках ничего не оставалось. Ну а если случается просчет, что, конечно же, неизбежно при огромном товарообороте, то остатки с критическим сроком хранения реализуются сотрудникам магазина по сниженным на 50 % ценам. Ну а если и после этого остается какое‑то количество уже безнадежно просроченного продукта — его скармливают животным или перерабатывают в сухие корма для кошек, собак и прочей живности. Ну а если случится протухнуть, положим, мясу или взяться гнилью овощам, что тоже случается, то просто выбрасывают на свалку. Кстати, по дороге в Или имеется такая свалка. Элементарная, узнаваемая свалка. Над ней кружит воронье.

Рассказ Нади сначала удовлетворил мою любознательность. Но потом я где‑то вычитал, что в капстранах выбрасывается на помойку порядка двадцати пяти процентов продуктов. Даже теперь, когда Россия стала чем‑то вроде «черной дыры» потребления всяких неликвидов. Жалко мне соотечественников, порвавших жилы, строя социалистическую экономику. Теперь нам как бы в награду — отбросы Запада. Такое вот отношение новых правителей России к своему народу. Это с одной стороны. С другой стороны: а кто нам виноват, когда мы так жадно любим все импортное? Подчас низшего качества. Теперь‑то мы прозрели, а сначала набросились. Больно за нас, больно за других.

Невозможно смотреть на циничную демонстрацию нашего обезумевшего от свободы и бесконтрольности телевидения, когда показывают голодающие районы Африки и Азии. Облепленных мухами истощенных детей. И туг же, почти без паузы, жующего мордоворота из суперме — нов. Когда смакуют кадры бедствия народа племени Тутси, тысячами изгнанного с родных земель, умирающего на глазах от голода. Люди копошатся под палящими лучами солнца, их заживо едят мухи. К кому взывает наше телевидение? А может, оно и нас готовит к этому? Для контраста тут же демонстрируют дикое обжорство Запада, корма для животных, «Вискас» и «Педигрипал» с мясными и прочими полезными добавками. Так что если излишки не беда для одних, то для миллионов — бедствие. А ведь мы по сути живем под небом единым. Как же так?! Одни мудрствуют лукаво, для них излишки — просто лишние хлопоты, другие мрут от недоедания! И после этого называть себя цивилизованными культурными людьми?..

5. «Камни» в наш огород

Почему‑то именно в Англии я впервые подумал о том, что церкви, храмы и соборы — это каменная летопись народов. По тому, как люди относились к своим духовным святыням, можно судить об их культуре, о том, как они жили — в мире и согласии или в раздорах. Отсюда, из Англии, я вдруг увидел Россию страной порушенных храмов, глядя на оберегаемые здесь и ухоженные тщательно старинные и древние приходы; сравнивая с нашими, заброшенными или обезображенными.

Именно по каменной летописи мы можем судить о степени беды, которую принесло на Русь татаро — монгольское иго. Но по той же летописи мы можем судить и о том, что даже трехсотлетних усилий варваров не хватило, чтобы порушить все храмы, сломить дух русичей. И даже когда в России пришли к власти цивилизованные варвары, у них не хватило почти вековой ненависти и взрывчатки, чтобы порушить русские святыни. Наши предки, похоже, знали, что делают, когда возводили стены храмов на века. Этими «письменами» они из глубины веков как бы крепили дух потомков. Наш дух. Слава Богу, мы это поняли. Россия вновь осенила себя крестным знамением.

В год моего посещения Англии — это 1996–й — в России нарастал своеобразный бум по восстановлению и воссозданию церквей и храмов. Я ревниво присматривался с мыслью, а как выглядят духовные обители здесь, в Англии?

Примерно через час — полтора после приземления нашего лайнера в аэропорту Хицроу (так правильно) в окно нашего юркого микроавтобуса я увидел вдали, среди фермерских полей, как выткнулся в небо островерхий местечковый собор. Надя пояснила:

— Кафедральный собор Или. Мы побываем там…

Но сначала мы побывали в местной церкви в Литтл-порте, где живуг мои молодые.

Литтлпорт («маленький порт») — городок районного подчинения, как сказали бы у нас. Графства Кембридж. Чистенький, уютный. Какой‑то премилый, я бы сказал. Кирпичные, как правило двухэтажные дома, из кирпича пастельных цветов. Улицы просторные, асфальтированные, обязательно с пешеходными дорожками. Все по уму, просто и непритязательно. Не видно кричащей, надоевшей рекламы, размалеванных безвкусно витрин, плакатов, коими донельзя грешат наши заштатные города и села. Зато глаз отдыхает на архитектурном разнообразии. Я не видел двух похожих домов. Как правило, дома стоят в глубине усадьбы. Внешний дворик прилегает к пешеходной части улицы. И эти дворики не похожие один на другой: каждый выглядит своеобразно, обихожен с выдумкой. Почти при каждом доме гараж. Или просто под открытым небом стоит машина, а то и две. Подъезды к гаражу обязательно заасфальтированы или посыпаны гравием с берегов Ла-Манша; на худой конец — битым камнем. И обязательно какой‑нибудь «фирменный», особенный штрих на фасаде. Двери многих домов, особенно, я заметил, в Или, выходят прямо на тротуар…

Каждый раз, выходя из дома, я задерживался взглядом на домике напротив. Там козырек над нишей входных дверей подпирают колонны, выложенные из кирпича этаким штопором. Простенькая архитектурная придумка, но вот обращает на себя внимание.

В другом месте в прилежащем к дому дворике сооружен парк в миниатюре. В нем и аттракционы, и пруд, на голубой глади которого плавают лебеди. Пластмассовые. Там и ручей журчит в зарослях карликового камыша, там и сосновая роща. Деревья, конечно, пластмассовые. Там и цветочные клумбы, выложенные камешками; пешеходные дорожки, посыпанные красным ракушечником; лавочки для отдыха и даже гуляющие пары, идущие под руку.

Проходя мимо этого дома, я каждый раз останавливался и любовался «парком». Краем глаза замечал, как ко

лыхнется в окне занавеска — это хозяин или хозяйка любуются тем, как я любуюсь их творением. А то из дома выйдет вылинявший от старости дедуля. Щурится на меня, что‑то говорит, я не понимаю, твержу одно: «Гут! Гут!» — и выставляю вперед большой палец торчком.

При одном домике — ну вовсе миниатюрный дворик. На зеленой полянке «пасутся» заводные куры. Одна клюет зернышки, друг ая гребет лапками. А петух, как ревнивый надсмотрщик, обозревает поверх их голов, дергает шейкой и ворчит заботливо «ко — ко — ко».

Англичане влюблены в свое жилье. А потому без конца обустраивают его. Они трогательно озабочены всем, что составляет их историю, жизнь, быт. Они любят свою страну. И, как я понял, не любят слишком наглых пришельцев, которые навязывают свои порядки. Они боголюбивы. У них все церкви, храмы и соборы действующие. По крайней мере за время пребывания там я не видел ни одного пустующего, тем более обезображенного. Как это часто можно видеть у нас.

Насмотревшись, как бережно и любовно они содержат древние камни храмов, я с особенной остротой теперь думаю, как можно было рушить духовные прибежища верующих?! Каким надо было быть злодеем, варваром, чтобы громить прекрасные творения целых поколений людей?! Как надо ненавидеть людей, чтобы рушить саму духовность их?! Эти ненавистники порушили русские храмы, потом памятники, теперь рушат саму Россию. Орудует все та же банда, проросшая сорняком на теле России. А мы, кваны, созерцаем и терпим этот вандализм. Наши города и веси буквально испещрены чужеязычной рекламой. А мы молчим, как будто в рот воды набрали. Хотя, что может сделать запуганный, затурканный народ, если наши правители, один одного краше, лишены элементарного чувства Родины?! А нынешний — особенно. У него одна, но пламенная страсть — власть. Каким надо быть бесчестным и бесчувственным, чтобы рушить свое собственное Отечество?! А каким надо быть безмолвным и бесхребетным народом, чтобы позволить чужакам грабить и глумиться над Отчизной?!.. Или мы стали трусливым народом?..

Когда задумаешься над этим, в душе нет — нет и шевельнется чувство уважения к национальному самосознанию некоторых малых народов. Да, они ведут борьбу с перехлестом. Им мешает религиозная зацикленность, великодержавные идеи, неприятие других религий, экстремизм, наконец. Но им не откажешь в чувстве собственного достоинства, в непримиримости к обидчикам, упорству в борьбе. Правда, у нас, у русских, своя национальная особенность: «позднее зажигание». Народ мы в основном равнинный, в отличие от горцев, хладнокровный, с широкой амплитудой колебания в характере и в самовыражении. Раскочегарить нас трудно. Но можно. А теперь и нужно. Пора бы!..

Бал правит сатана. Имя ему лжедемократия. Пришельцы всех мастей и рангов лютуют на русской земле. В образе Люцифера он несчетное число раз парит на экране телевизора на заднем плане «невинной» телерекламы с парящими голубями, двоящимися жирафами и обезьянками. Нам придумали образ двоящейся обезьяны. Не пора ли оскорбиться и показать свой характер? Говоря по — русски — кузькину мать! Не пора ли прекратить тратить попусту слова, плакаться со страниц печати? Не пора ли вспомнить хорошую русскую поговорку: на всякую хитрую ж… Правда, я чувствую, как мало — помалу раскручивается маховик возмездия всякой отечественной и импортной нечисти. Грядет, грядет прозрение. Каменные летописи вопиют из глубины веков. Напрягитесь слухом, русичи!..

Но не только об этом вопиют камни (о возмездии опостылевшим варягам). В их целых и разрушенных стенах мы должны прочитать и упрек нам за утрату старания, бдения, мудрости, умения созидать крепко. А то ведь разболтались под дикий вой растлевающих панегириков. Усилиями сатанинских славословий нас сделали ленивыми, пьяницами, попрошайками.

Вот мы завидуем Западу. Их изобилию. Проклинаем нашу нищету. При этом не удосуживаемся хотя бы поверхностно задуматься над тем, что и то и другое — следствие. Они трудятся, мы делаем вид, что работаем. Там действительно платят за труд, у нас делают вид, что платят. Причина же того и другого заключается в том, что там правят коренные народы и традиции, у нас — пришельцы и дикие новации. В результате Запад процветает, мы нищенствуем. Под водительством закордонных варягов, рассыпанных Богом в диаспоре. В своем Отечестве пророков нет. Нас цинично дезориентируют, выдавая следствие за причину. Нам подсовывают мнимые ценности, нас ловко дурят, лишая исторической памяти, культурных

и нравственных ценностей, нас просто уничтожают посредством геноцида. Нам внушили, что мы неумехи, нерадивые, быдло и вообще бросовый народ. Теперь мы стоим с протянутой рукой, и нам толкуют радиотелевизионные врали, что свое нищенство мы сотворили своими руками. Что такая ничтожная судьба наша есть следствие нашего менталитета. Дескать, такие мы от природы и неча на зеркало пенять, коли рожа крива. Как будто у русского народа не было победы над Наполеоном, над Гитлером; как будто не было в его истории великой державы СССР, как будто не было первого выхода в космос, наконец, как будто нет высокодуховного православия, научных разработок и открытий, яркой самобытной культуры. Ведь не зря же именно за эти высочайшие качества русского народа весь мир признает нынче Россию духовным донором. Нас упорно унижают ничтожества. Возомнившие себя богоизбранным народом…

Собираясь в Англию, я, конечно же, подчитал про нее кое‑что. И к великому своему удивлению узнал, что именно Англия «помогала» своей еврейской диаспоре обрести Землю обетованную. За счет Палестины. А если без лукавства — ловко вытурила их. И продолжает держать их на расстоянии.

Как это делается? Очень просто. Судьба послала мне наглядное свидетельство тому.

В Англию может приехать любой, имеющий 250 тыс. ф. с. Ему дадут возможность потратить эти деньги: купить недвижимость, автомобиль, окончить курсы, устроиться на работу и т. д. А потом…

Вот что я слышал собственными ушами. В один прекрасный день в гости к Наде неожиданно (!) явилась некто Е. Я не зря акцентировал внимание на слове «неожиданно». Дело в том, что в Англии не принято ходить в гости неожиданно, без приглашения или хотя бы предупреждения. Е. явилась даже без предупреждения. Надя пригласила ее в столовую, попросила поприсутствовать и меня. Приготовила кофе. За кофе мадам Е. разоткровенничалась: сын ее, подросток лет пятнадцати, самовольно, то есть без ее, матери, разрешения, «удрал» в Россию, в Ленинград. Ему стало невмоготу в школе — дразнятся ребята. Ей невмоготу с тало на работе — не пришлась ко двору. Перед этим она не ужилась с первым мужем. И еще с двумя в Израиле, а перед этим — в Ленинграде. Теперь вот папа устроил ей замуж за англичанина; купил им дом,

две машины, мебель, устроил на курсы, потом на работу… И вот жизнь опять не получается. Как бы она не рванула следом за сыном, в Ленинград. К мамочке, папочке под крылышко. В других вариантах она не может жить. А может, ей умно и ловко «не могут»? Подумал я, глядя на ее нечищенные зубы — полугнилушки, птичий хищный нос, на ядовитые тонкие губы. Пренеприятнейшая особа махрового еврейского типа. Смотреть на нее, а тем более слушать, — настоящая пытка. Я извинился и пошел к детям. Потом к нам пришла Надя, взглянула на меня и сказала: «Неприятная особа! Ходит под предлогом по — русски поболтать». И я до сих пор помню выражение лица дочери: как будто она горькую пилюлю проглотила.

Позже я узнал, что некоторые государства платят Израилю что‑то вроде дани, только чтоб не лезли. И вообще почти у всех стран Европы разработана и действует целая система нейтрализации проникновения на их территории этих всемирных пакостников. В чем дело? Ответ я нашел, где бы вы думали? В «Карманной Еврейской Энциклопедии» на странице 216 из еврейской мудрости: «Вызвать к себе ненависть всего мира — вот в чем слава евреев» (Маритен). Что тут можно сказать? Только одно: «За что боролись, на то и напоролись».

Вечером, когда дети ушли спать, мы с Надей, сидя в гостиной, вспомнили визит без предупреждения мадам Е. Я попытался поговорить об этом народе т. с. в глобальном масштабе. Надя в глобальном масштабе эти вещи не воспринимает. И разговор, не успев возникнуть, иссяк. Я стараюсь на эту тему не думать и не рассуждать. Здесь все ясно. Но вчера мне подвернулся материал, из которого я узнаю, что Сталин примерно как Черчилль хотел «помочь» евреям обрести свою землю на территории СССР. И подготовил их переселение из Москвы в Биробиджан. И на последнем этапе его выдал Берия. Операция сорвалась, Иосиф Виссарионович сыграл в ящик, а евреи процветают в. Москве. И так, что превратили столицу в общероссийскую гнилушку. В средоточие предательства, лжи и безнравственности. Вот почему посыпались союзные республики из состава СССР. А не потому, что им захотелось суверенитета. Вот почему отложилась Чечня, навострили лыжи Татарстан, Башкирия; тлеет идея отложения Сибири, Дальнего Востока… Будущее России нетрудно предсказать: либо придут Минины и Пожарские и вычистят Москву, либо Москва станет самостийной и канет в зло — войной микве. Она сейчас уже подобие Касриловки, где было больше парикмахеров, чем желающих подстричься, больше торговцев, чем покупателей; а теперь больше порченых, чем нормальных людей, больше политиков, чем здравомыслящих. Туда ей и дорога. Ведь она сотворена внове грязными руками и канет в грязь. Несмотря на блестящее воссоздание Храма Христа Спасителя.

Каждый раз, бывая в Москве, я хожу в Храм Христа Спасителя. И каждый раз недоумеваю, с чего это еврейская Москва так озаботилась русской духовностью? Оказывается, все очень просто, как все гениальное: под шумок Москва застраивается синагогами. И, что еще более гениально, самая просторная часть храма, нижняя, отделанная с невероятным блеском, отведена под… якобы музей, а на самом деле под картинную галерею, где выставлены отнюдь не русские мастера кисти, а все те же… Прославляется не русское искусство, а все то же, не русская история показана, а Бог весть чья. И опять же авангард, импрессионизм и прочая дребедень. То есть в самом сердце православной духовности царит сатана, Люцифер. А чтоб прошла эта липа, выставлена картина, на которой изображен во всем великолепии патриарх Всея Руси Алексий II. Вот как ловко наш лапошат!

И еще одно странное чувство я испытываю каждый раз в Храме Христа Спасителя: как, будучи в Англии, я мысленно тянулся в российские пределы к разрушенным церквам, так в Храме Христа Спасителя с его фальшивым сиянием и преднамеренными бесконечными ремонтами и перестройками, чтоб не очень толпился там православный люд, я тянусь мысленно к тем, в которых довелось побывать в Англии. Я чувствовал, но не мог понять разницы. Пока не вдумался в суть блеска и сияния нашего Храма от простоты и в существо простоты и скромности английской церкви: здесь все фальшиво, там искренне, душевно. Там церкви для народа, здесь — для зевак и новоиспеченной российской знати.

Первый раз я был в церкви с Надей. В Литтлпорте. Уже на подходе я почувствовал веяние древности. Фундамент церкви изрядно подсел. Камни порожка потерты подошвами прихожан. Изрядно поблекли скамейки, подколенные подушечки. Они здесь для прихожан на случай, если вам захочется помолиться коленопреклоненно. Древность, но не убогость во всем: своды, стены, колонны, огромные подсвечники, алтарь, клирос; и даже орган — все

свидетельствует о старине глубокой. Даже музыка под сводами, мне кажется, отдает древностью. Величавая, спокойная, вечная.

Я сел на потертую скамейку, отодвинув за ненадобностью подколенную подушечку. Осмотрелся. Кроме меня — в церкви служитель в своих одеждах и женщина за органом. Служитель этак мягко посматривает на. меня, мол, зачем пожаловал, человече? Но тут же, очевидно, понял, что я зашел просто так, поглазеть. И, похоже, он не против. Кивнул головой, мол, пожалуйста. И перестал меня замечать.

Убранство англиканской церкви отличается от убранства нашей: оно строже, лаконичнее и… вертикальнее, я бы сказал. Как бы устремленное к небу и в прошлое. Здесь царит дух веков. Даже в запахах мне чудятся признаки прошлого. Каким оно было здесь? Какие люди сюда приходили? Как они жили, о чем мечтали — думали? Поколения их канули в вечность, а скамейки, хоть и потертые, эти деревяшки «живут» до сих пор.

Вышел я из церкви как бы другим человеком, как бы окрещенный этой одухотворенной вечностью. На всем чувствуется росчерк прошедших времен. И вдруг на островерхой, неказистой такой башенке, венчающей церковь, вижу часы, и на них настоящее текущее время. Я даже глазам своим не поверил: десять часов семнадцать минут по утру. В голове моей как бы все перекувыркнулось — прошлое как бы обернулось настоящим, материализованным часами с текущим временем, настоящее как бы подернулось прошлым.

В кафедральном соборе Или, где мы на самом деле побывали; не просто побывали, а отстояли, вернее отсидели службу. Здесь впечатление каменной летописи веков еще сильнее. Просто ошеломляющее. Это поистине грандиозное творение: величественные, глубокие своды, разрисованные ликами святых и знатных людей прошлого. Великолепная кафедра, с которой служитель читает проповеди. Далее алтарь, по обе стороны которого амфитеатром расположены ряды стульев, на которых с одной стороны хористы — взрослые мужчины, с другой мальчики.

После каждой главы службы они поочередно или все вместе исполняют духовные песни, от которых то сжимается, то распрямляется душа.

Влево и вправо от главного кафедрального зала ведут коридоры, со стен которых свисают королевские и воин — ские знамена, означающие победы английского оружия сто, двести и тысячу лет назад. В том числе знамя легендарного короля Ричарда — Львиное Сердце. И даже знамена мятежного Уота Тайлера. Ветхие, вылинявшие от времени, — они поражают воображение. Невольно думается — может, вон то знамя с изображением льва в прыжке носил знаменосец легендарного короля. А вон то, может, реяло на авангардном корабле адмирала Нельсона, памятник которому вознесен на центральной Трафальгарской площади. А рядом с ним, может, знамя великого Оливера Кромвеля, казнившего королей. Как‑то уживается здесь разнообразное прошлое. А я думаю о каменном «кладбище» в Москве на Крымском валу. Что‑то вроде свалки, устроенной демократическим режимом за высоким выставочным залом. Там лежит на боку поверженный Сталин из красного мрамора, Дзержинский, Киров. Почти все вожди. С обезображенными ликами, отколотыми носами, руками, ногами. Там свалка памятников революционерам, сталеварам, спортсменам. Прямо на проходной дорожке скульптура рабочего в штанах гармошкой. Надо понимать, выставлен поближе для обозрения этакий неказистый представитель диктатуры пролетариата. Все это устроено с намеренной издевкой, нескрываемым пренебрежением и ненавистью. Дорвались пигмеи до власти, измываются теперь над теми, кто созидал великую державу. Растлевают современников, руша и растаскивая с жадностью гиен поверженную Отчизну; выставив на показ и посмешище все то, перед чем раньше трепетали подлой своей продажной душонкой.

Да, лежащий на боку мраморный Сталин не встанет и не пригвоздит своим испепеляющим взглядом рыжих глаз демократическую свору подонков. Но их ждет кара Господа Бога. Ибо грех незамолимый — глумиться над усопшими. Над памятниками творцов истории Человечества.

В храме Или я как бы душой прочел несколько страниц каменной летописи далеких времен. А вот в Вестминстерском аббатстве, называемом в народе собором Святого Петра, я весь погрузился в прошлое. Я кожей, каждой клеточкой своего существа прочувствовал дух целых тысячелетий. Именно здесь, под сводами этого чуда архитектуры и доброй человеческой памяти я и понял, что вижу воочию чудесное творение людей и читаю каменную летопись веков. Я испытывал состояние, подобное тому, когда читаешь книгу и не можешь оторваться. Когда ты во власти сопереживания и необоримого нетерпения узнать, а что же дальше? Когда ты не глазами скользишь по строчкам, а как бы душой считываешь, сглатываешь быстротекущие благозвучные мысли, касаясь трепетным сердцем чьей‑то далекой жизни незнакомых тебе людей.

Вокруг Вестминстерского храма — чистый, веселый газон. На нем тут и там расселись группы молодых людей в нарочито упрощенных одеждах. Курят, пьют «пепси», распевают под гитару свои хипповые песни или просто беседуют. С видом как бы легкого помешательства. Надя мне сказала, что это туристы из разных стран. Что они «балдеют». У них нет денег даже на входной билет в храм, но они счастливы уже тем, что созерцают эти древние, досточтимые во всем мире камни, дышат этим воздухом.

Архитектура храма выдержана в готическом стиле. Фасад обильно украшен островерхими ажурными башнями и башенками, причудливыми высечками, окнами, орнаментом. Такие же башни по углам собора и вдоль здания. Многоцветные витражи…

Марк, почти молитвенно взирая на прекрасное строение, что‑то сказал Наде. Она перевела мне:

— Здесь венчаются особы королевской семьи…

Над парадным входом высятся две главные, необыкновенной красоты башни. Надо глубоко запрокинуть голову, чтобы рассмотреть их. Внутри храма немного сумрачно и масса народу. Каменный пол до блеска отшлифован подошвами прихожан и туристов. На нем в траурных прямоугольниках то и дело попадаются надгробные эпитафии: под этими плитами покоятся светские и духовные знаменитости — Дж. Чосера, Исаака Ньютона, Чарльза Дарвина… На одной я прочел: «Эттли» — бывший премьер — министр Великобритании. Глаза то и дело снуют туда — сюда: то под своды храма, то по стенам, густо разукрашенным витражами и тесным рядом знаменитостей и святых; то под ноги, где покоится прах всемирно известных знаменитостей. Паганини!..

Из главного зала мы переходим в боковой. Идем по каменному коридору с тяжелыми дубовыми дверями по бокам. Это кельи. Здесь был монастырь, сохранен в первозданном виде. Здесь прохладно и такое чувство, будто мы в каменном мешке. На стенах картины, повествующие о монашеском житье — бытье. Вот жаровня, в ней горят дрова. Вокруг жаровни сидит братия — греются.

То и дело я ловлю себя на мысли, что сознание реаль

ности время от времени покидает меня. Мне усилием воли приходится возвращать себя в реальность. Но потом снова и снова я как бы проваливаюсь в некий иной мир. И только когда мы вышли во внутренний монастырский сад и прошли в его глубину, я вернулся в мир реальности. Я заметил, что мне не хочется говорить и даже думать. Мне хочется задержаться, побыть Там, чтобы понять нечто.

Надя, видя мою сладкую отрешенность, старалась меня разговорить, повторяя на разные лады, как ей хочется иметь в доме такие дубовые двери, как в монашеских кельях. Вот хочется ей, и все!

Марк жадно затягивался сигаретой: то ли наскучился без курева за долгое хождение по залам собора, то ли от волнения, охватившего его от виденного, от того же «прикосновения» к святой вечности. Девочки — Люся и Каролайн — оживленно резвились на лужайке, собирая цветы. Данни возбужденно бегал вокруг обширного куста бузины. А потом затеял шаркать подошвами по острым камешкам, которыми посыпана дорожка. Это его баловство и вернуло всех нас к реальности.

— Поцарапаешь ботинки! — сказала ему Надя.

Он продолжает свое. Тогда подключился Марк:

— Прекрати!

Он свое. Надя и Марк в один голос:

— Данни! Кому сказано?!

Ноль внимания. Тогда Марк взял его за руку и стащил с дорожки. Данни — в рев. Потом, как это бывает у него, — в истерику. А потом: ему стыдно, что повел себя плохо.

Мы немножко посердились на него, а потом посмеялись. И… помирились. Снова вошли в собор и проделали обратный путь к парадному входу. И снова я испытывал провалы сознания. Мгновениями я даже плохо, а то и совсем не понимал, кто я и где нахожусь: так завораживает атмосфера этой духовной Мекки. Снова требовалось усилие над собой, чтоб вернуться в реальность.

Вспоминая об этом своем состоянии в Вестминстерском аббатстве, я думал о том, насколько мудрыми были наши пращуры, оставляя в наследство нам эти каменные летописи. А потомкам всех прошедших времен хватило мудрости сохранить эти чудные творения, эти крепости духа. Поистине Божий промысел! Верность традициям, духовности предков не мешает англичанам идти в русле новых веяний цивилизации. Доказательство тому — Великобритания стоит в ряду самых развитых, культурных стран 10»

мира. Верность прошлому всегда была, есть и всегда будет самым современным качеством любого общества. Это камни в наш огород. Мы то строим, то рушим, то опять строим. И все потому, что живем не своим умом. Нас действительно водят от неудачи к неудаче согласно установке Катехизиса. А мы ушами хлопаем. Теперь, кажется, дошло до нас. Нынче мы понимаем, кто и почему подбивает нас рушить наши храмы. Залетные фраера, чтобы лишить русский народ исторической памяти, той вековой опоры, заложенной в храмы старательными нашими мудрыми предками; чтобы опошлить традиции, на которых покоится русская душа; похерить все национальное и навязать инородную культуру и привить некие интернациональные вкусы; чтобы превратить Россию в духовную пустыню, обесценить землю, а потом присвоить ее и чинить грязное ненасытное своекорыстие. И мы, как пластилиновый комок, позволяем лепить из нас иванов, не помнящих родства. Позволяем изгаляться над собой. Доколе?!

Россия — Великобритания — Россия.

Июль — август 1996 года.

ПИСАТЕЛЬ О ПИСАТЕЛЯХ

С ИМЕНЕМ КУБАНИ В СЕРДЦЕ

В сентябре нынешнего года Краснодарская краевая писательская организация будет отмечать свой 50–летний юбилей.

Глубоко в историю уходят корни ее зарождения. Одним из писателей — первопроходцев был, конечно же, Яков Герасимович Кухаренко. Друг и сподвижник Тараса Шевченко. Один из наиболее ярких деятелей черноморского казачества. «Человек по своему времени образованный, храбрый воин, способный администратор, одаренный писатель», — так говорится о нем в историческом очерке. Теперь его имя носит литературный музей Кубани.

Ближе к нашему времени мы видим уже известных современнику А. Первенцева, А. Кирия, А. Степанова, книги которого «Порт — Артур» и «Семья Звонаревых» широко известны в мире. Это уже литераторы, которые причастны к созданию на Кубани в 1947 году организации профессиональных писателей. А Первенцев был первым председателем ее.

Ныне всесоюзную и мировую славу Кубани принесли писатели Виктор Лихоносов, Анатолий Знаменский, поэт Иван Варавва… Уроженцы Кубани Гарий Немченко, Юрий Кузнецов…

В рядах Краснодарской краевой организации СП России сегодня 42 члена союза.

Жизнь наша скоротечна. На нашей памяти уже ушли из жизни замечательные мастера художественного слова: Петр Карпович Игнатов, Георгий Владимирович Соколов, Павел Кузьмич Иншаков, Владимир Алексеевич Монастырев, Георгий Георгиевич Степанов, Игорь Георгиевич Кравченко, Иван Васильевич Беляков, Василий Алексеевич Попов, Виталий Васильевич Фролов, Петр Павлович Радченко, Михаил Николаевич Грешнов, Татьяна Голубь, Александр Васильевич Мшцик, Петр Иванович Прокопов, Александр Васильевич Романов, Владимир Николаевич Елагин, Николай Иванович Постарнак, Анатолий Дмитриевич Знаменский.

Николай Игнатович Кондратенко

Литэстафета перешла к молодым. В писательскую организацию пришли новые члены Союза писателей: Анатолий Шипулин, Владимир Нестеренко, Александр Мартыновский, Григорий Василенко, Геннадий Пошагаев, Татьяна Соколова, Иван Дроздов, Георгий Ефременков, Виталий Серков, Виталий Богданов, Анатолий Рудич, Николай Ивеншев, Николай Зиновьев, Михаил Ткаченко, Петр Придиус…

Недавно приняты в члены Союза писателей России Андрей Шитяков, Нелли Василинина, Александр Федорченко, Виталий Попов, Любовь Мирошникова, Владимир Архипов, Нина Хрущ, Виталий Бардадым.

К полувековому юбилею организации публикуем серию литературных портретов — очерков писателя Виктора Ротова.

ПЕРВЕНЦЕВ Аркадий Алексеевич. Прозаик. Родился в 1905 году в с. Набут Ставропольского края. Потом родители переехали жить на Кубань. Так что детство и юношество писателя прошли на Кубани.

В 1925 году работал избачом в ст. Новорождественской. Затем инспектором по ликвидации неграмотности на селе.

Окончил МВТУ им. Баумана. В годы Великой Отечественной войны — корреспондент «Известий».

Печататься начал в 1936 году. Первый рассказ «Васька Листопад» был замечен и отмечен на Всесоюзном конкурсе молодых писателей.

В 1937 году выходит в свет его роман «Кочубей» о знаменитом герое гражданской войны.

В 1958 году по роману был поставлен одноименный фильм кинорежиссером Н. М. Охлопковым.

Затем выходят романы «Над Кубанью», «Испытание», «Огненная земля», «Честь смолоду» и многие другие.

Роман «Честь смолоду» и пьеса «Южный узел» были, в основном, написаны на кубанской земле, в Горячем Ключе.

За роман «Честь смолоду» и сценарий «Третий удар»

А. Первенцев удостоен Сталинской премии.

Награжден орденом Ленина, другими орденами и медалями. Был депутатом Верховного Совета РСФСР третьего созыва.

В качестве корреспондента «Известий» участвовал в Нюрнбергском процессе над военными преступниками фашистской Германии.

Стоял у истоков создания Краснодарской краевой писательской организации в 1947 году. Первый ее председатель. Член Союза писателей СССР. Жил в Москве. Ушел из жизни в 1987 г.

БОЙЦОВСКИЙ ХАРАКТЕР

(о Первенцеве А. А.)

«Роман «Над Кубанью» — этапное произведение в творческом развитии Первенцева как писателя, это сыновний долг писателя своей земле, правда о недалеком прошлом, устремленная в будущее, — пишет известный на Кубани писатель, покойный П. К. Иншаков. — Писатель пропустил как бы сквозь решето весь материал, отобрал крупные зерна и увидел наиболее характерные для казачества светлые стороны…»

Мне кажется, мы во многом незаслуженно обругали Советскую власть. Как‑никак, а именно благодаря Советской власти мы победили в Великой Отечественной войне; благодаря именно Советской власти наш народ в сказочно короткий срок восстановил разрушенное войной народное хозяйство; именно благодаря Советской власти СССР превратился в могучую державу, с которой Запад вынужден был говорить на Вы; именно благодаря Советской власти мы первыми вышли в космос…

Можно еще и еще перечислять заслуги Советской власти. Хотя наберется немало и просчетов, которые до того довели народ, что он без звука сопротивления сдал ее демократам. Например, чего стоила избирательная система. А прогнившая насквозь партократия?.. Чего греха таить? Наряду с хорошим, выдающимся и даже уникальным много было дров наломано. И все‑таки нас уважали, и мы уважали себя.

Теперь же…

Недавно наши зарвавшиеся и завравшиеся СМИ гро

могласно протрубили о необыкновенном успехе нашего горе — президента — якобы Россию приняли в состав самых развитых стран мира, в так называемую «семерку». А потом вдруг выясняется — ничего подобного. Только пальчиком поманили. И вежливо указали на прежнее место.

Стыд и позор на весь мир!

И вообще, сколько стыда и позора мы пережили за последние десять лет так называемого демократического правления! Поражение в Афганистане, позор в Чечне. Сдача всех позиций в так называемой холодной войне. Воровская приватизация. Полный развал в экономике, в армии, культуре, науке, образовании, в социальной политике. Наконец, откровенный геноцид русского народа. И если б не изобилие в магазинах, пусть даже заморских продуктов и товаров, если б не свобода (хоть какая‑то!) выбора; не свобода слова и совести (хоть какая‑то!), если б не великое терпение народа — то быть бы кровавой смуте. Хотя риск ее накаляется.

Армия на пределе терпения. Земледельцы, угольщики, атомщики, врачи, учителя… Да куда ни кинь — все клин. Заклинило наше общество. Почти каждую неделю похищают, убивают людей. Уже доведенные до отчаяния люди идут маршевыми колоннами на Москву; организованная преступность захлестнула страну, а президент ловит рыбку в Кижах. И подхалимские наши СМИ верноподданнически информируют общественность о том, как мило отдыхает он (в который уже раз?). Это делается с ядовитой улыбочкой. Мол, что хотим, то и делаем с тобой, господин народ!

Я позволил себе это коротенькое, весьма нелирическое отступление, отталкиваясь от мысли, с кем бы сейчас был Аркадий Первенцев, будь он жив?

Не так давно я встретился с его сыном Алексеем Аркадьевичем. И задал ему этот вопрос. Вернее, разговор так сложился, что этот вопрос встал как бы сам собой.

Спокойный, рассудительный, очень милый человек не стал распространяться о политических и гражданских пристрастиях отца. Он просто рассказал, как травили Аркадия Алексеевича за его роман «Кочубей». И кто травил. И если б не Сталин…

Он просто рассказал, кто были друзья Аркадия Алексеевича и с кем он сам теперь дружит и поддерживает связи. И все стало ясно.

Аркадий Алексеевич Первенцев был настоящим русским человеком. Бойцовского характера. И остается им в

своих книгах, очерках, статьях. Его как ненавидели архитекторы разорения России, так и ненавидят. Книжный рынок завален сексуально — порнографическим хламьем, но только не книгами русских классиков. Разным шабесгоевским гнильем, только не книгами писателей — патриотов, каким был Аркадий Первенцев.

Роман «Над Кубанью» — удивительно злободневное произведение. А в нем воззвание В. И. Ленина и И. Сталина, которое является как бы ключевым, кульминационным моментом идейной подоплеки произведения.

«Трудовые казаки Дона и Кубани!

Великая опасность надвинулась на вас. Враги трудового казачества подняли головы. Бывшие помещики — дворяне и царские генералы хотят захватить на Дону и на Кубани власть в свои руки и передать эти благодатные плодородные области иноземным захватчикам…

Трудовые казаки Дона и Кубани! Волею рабочих, крестьян и казаков всей России Совет Народных Комиссаров приказывает вам немедленно стать под ружье для защиты вашей земли от предателей и захватчиков. На Советы казачьих депутатов Дона и Кубани мы возлагаем обязанность создания твердой и надежной армии для спасения своей земли и свободы.

Каждый трудовой казак обязан, по первому призыву своего Совета, стать под ружье. Мы снабдим вас необходимым снаряжением и вооружением и пошлем вам на помощь братские войска.

Великая опасность надвинулась на вас, казаки Дона и Кубани. Покажите же делом, что вы не хотите быть рабами угнетателей и захватчиков. К оружию, донцы! К оружию, кубанцы! Смерть врагам народа! Гибель предателям!..

Председатель Совета Народных Комиссаров

В. Ульянов (Ленин). Народный комиссар И. Сталин».

Это воззвание било, что называется, не в бровь, а в глаз.

Когда преуспевающий генерал Покровский затеял переворот во властных структурах Кубани — смещение войскового атамана Филимонова и арест Рады, — генерала Никиту Севастьяновича Гурдая кликнули срочно из секретариата, просили прибыть на экстренное вечернее за

седание. По дороге в Раду он разговорился с конвойным казаком по фамилии Буревой. К удивлению высокопоставленного генерала, казак четко разбирался в текущей политической обстановке на Кубани. Будто один из членов Рады разобъяснил ему, что «Деникин хочет над казачеством рассейцев поставить и управление порушить, что нам следует отложиться от Москвы, пока еще время есть и сила, пока в армии казаков больше, чем офицеров и картузников. А если ждать, когда Деникин в Москву войдет, то добьемся мы опять царя и царицу». И далее: «Говорил он нам, что с иностранными послами, с королями сядут кубанцы за один стол, а возле наших посольств поставим гвардейцев. В Париж будем ездить и железной дорогой, и Черным морем. Мы спросили его, а хватит ли достатку такую жизнь вести, ответил — хватит. Имеем, мол, мы богатые черноземы, табаки, рыбу, майкопскую и ильскую нефть, в горах серебро и золото. Море и пристани свои, а флота подкупим и на границах столбы позаколотим с вензелями нашего войска.

Послухали мы его, послухали, а после посумневались — в своем ли он уме?»

«Детские какие — сь у него думки, ваше превосходительство. Ведь если без фасону разобраться, то казачество только и сильное, когда при Рассее, то есть в общем числе, а откинь от казачества Рассею, ну и крышка. Какие‑нибудь персы придут, и те завоюют. Не миновать нам под чью-нибудь руку проситься. Говорил он, что будем под англичанином (подчеркнуто мной. — В. Р.), верно это?..»

Вот уже когда простые люди понимали, куда ведут демократы!

Но тогда, худо — бедно, пришлось умникам превосходительствам шею сломать, чтоб они, значит, не успели продать Россию. Но поди ж ты, торговцы Россией снова подняли головы. И народ, кажется, начинает это понимать.

Дай Бог сподобиться нам!.. Озари, Господи!

«Кубань сегодня», 13.08.1997 г.

АРХИПОВ Владимир Афанасьевич родился в 1939 году в деревне Бердники Мухинского сельсовета Зуевского района Кировской области.

Образование высшее. Окончил Литературный институт им.

А. М. Горького в Москве в 1971 году. Отделение поэзии.

Стихи начал писать, будучи школьником. Первые публикации появились в зуевской районной газете «Заветы Ильича».

Потом в «Кировской правде»; в московских изданиях — «Пионерской правде», в журнале «Смена». В 1961 году по комсомольской путевке поднимал казахстанскую целину. Там работал специальным корреспондентом газеты «Кокчетавская правда», зав. отделом литературы и искусства краевой газеты «Молодой целинник», ответственным редактором еженедельного выпуска «Целина в поэзии и прозе».

Первый сборник стихов «Первопроходцы» вышел в 1964 году в Целинограде. Во время учебы в Литературном институте печатался в газетах «Комсомольская правда», «Правда»; в журналах «Смена», «Молодая гвардия».

Участник строительства Байкало — Амурской магистрали.

В 1977 году вышел второй сборник стихов Владимира Архипова «Магистраль». И книга очерков «Дорога на Беркакит».

По завершении строительства БАМа В. Архипов переезжает жить в Краснодар.

В 1994–2000 гг. вышли четыре поэтических сборника «Жили — любили», «Суровая нежность», «Тебя спасут любовь и вера», «Верю — Россия…».

На стихи Владимира Архипова написана музыка В. Захарченко — композитором, руководителем прославленного казачьего хора.

В. А. Архипов заслуженный работник культуры Кубани.

«НАСТАЛ И МОЙ ЧЕРЕД!»

(К 50–летию русского поэта Владимира Архипова)

Есть у Владимира Архипова замечательное стихотворение: «Свети, рябина красная!» И начинается оно с чудесной картинки истинно русской природы: «Деревня стужей скована. Как отблески зари, горит на подоконнике рябина изнутри».

Наверно нет и не будет на Руси поэта, который бы не воспел «огонь рябины красной». «Вот уж повезло деревцу, осыпанному по осени гроздьями зоревых ягод», — говаривал И. Бунин. Я бы несколько переиначил замечательную бунинскую мысль: «Вот уж повезло Руси, что именно на ее земле повсеместно почти прижилась рябина». А земля на Руси, это знает каждый, всякая — разная: и черноземная, и суглинистая, и песчаная, и скованная вечной мерзлотой… И щедро полита кровью русичей от Москвы до самых до окраин. Сколько полчищ иноземных на ней полегло за минувшие тысячелетия?! Сколько бурь человеческих страстей пронеслось, сколько природных катаклизмов; сколько алчных устремлений она перемолола на своих колдовских просторах? Какие громы мечей и щитов, сколько кровавых сеч слышала, сколько предсмертных криков и стонов, сопровождаемых самым милым, самым слабым и самым сильным словом «мама»?!

Наверно ровно столько, чтобы на ней появилась на свет Божий эта удивительная гроздь солнц. Как символ умиротворения, света, тепла, самой жизни. Наверно Природа устала от ратных громов, а потому явила на свет это чудо из чудес. Как бы отграненные капли крови. Мол, пусть люди засмотрятся на него, залюбуются; пусть забудут, отвлекутся, отойдут душой, умерят боевой пыл, вспомнят о простых человеческих радостях, об уюте родной избы, где «вешают над зыбкою рябиновый букет».

Удивительно чистый и удивительно глубокий образ поэтической души.

В моей деревне исстари

Меж стекол клали гроздь,

Чтоб оставались чистыми

Они в любой мороз.

Читаю и перечитываю эти строчки. И ловлю себя на мысли, что хочется поделиться чувствами, которые они

пробуждают в моей душе. Все исподволь ждал случая. И вот он, пришел этот случай. Тихо подкрался, незаметно, как бы невзначай грянул: шестидесятилетний юбилей поэта. Друга моего Владимира Афанасьевича Архипова. Скромного в жизни, яростного в борьбе, настоящего бойца. В котором вызревает большой гражданин России. У которого между помыслами и грязью жизни судьбой положена рябиновая гроздь, чтоб помыслы оставались чистыми. «Он жив, земляк, покудова душой с рябиной схож».

Говорят, лицо — зеркало души. Наверно, это так. Как и то, что иногда зря мы пеняем на зеркало. Кое‑кто увидел на морщинистом лице поэта чингисхановский росчерк властолюбия. Мне же видится другое: трудно прожитые шестьдесят лет. Мне кажется, в мучительных поисках света и добра; в постоянной схватке с грязными происками жизни. С нелепостями судьбы. Судьбины, как поется в песне. Горькой, утруженной, беспросветной.

Не потому ль отмечены

У вятичей черты:

Отважны и доверчивы,

И в помыслах чисты!

Это когда в жизни преобладают мирные мотивы. Но Россию часто терзают пришельцы разного рода — племени. Поэт предупреждает:

Мы — русские! Мы выстоим!

Попробуй, ворог, тронь!

У нас в глазах неистовый

Рябиновый огонь!

Уже не однажды обжигались об этот огонь. Поныне и в веках он останавливает, не позволяет гнать фуфло, как нынче принято выражаться, вешать лапшу на уши. А кое-кто из наших так вжились в присвоенные себе титулы, что впадают в бешенство, когда им сказывают: «А король‑то голый!» Но чтобы сказать им это, надо иметь мужество. Мужество бойца, солдата, которого в достатке, «не надо занимать». Потому что мы наследники гордых пращуров.

Нам предками завещано Хранить родной народ.

Спасать свое Отечество Настал и мой черед.

Черед постоять за Отчизну. И может быть отдать жизнь за нее. Как отдали жизни предыдущие поколения бойцов. Как отдал жизнь отец, который пал под Оршею.

Когда упал под Оршею,

Осколками пробит,

Подумал он: а кровушка

Рябинушкой горит…

Так поэт изобразил тысячелетнюю «работу» Природы по «отгранке» пролитой крови, проросшей рябиною. Солнцеподобной ягодой.

Рябина с детства милая,

Ты сласть моя и страсть!

Ты непонятной силою

В судьбе моей зажглась.

Откуда в малой ягоде

Такой волшебный дар?

От этой малой ягоды

В моей душе пожар!

Жизнь с пожаром в душе! Вот откуда глубокие борозды на челе поэта. А некоторым мерещится за этими морщинами другое. Они настороже, они боятся за свои рубежи, завоеванные где праведными трудами, а где и нахрапом. Они видят только то, что видят глазами, душа у них слепа. Мне хочется сказать им: ну протрите глаза, откройтесь душой, взгляните на мир лояльно, прочтите с добрым сердцем хоть одну строфу, и вам явится целый мир человека мягкого, глубокого.

Поведаю с улыбкою:

Игрушек в доме нет —

Мне вешали над зыбкою

Рябиновый букет.

1.11.1999 г.

ВAPABBA Иван Федорович. Поэт. Потомственный казак. Родился в 1925 г. на хуторе Новобатайском Самарского района Ростовской области. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Автор более тридцати поэтических сборников. Лауреат литературной премии им. А Т. Твардовского «Василий Теркин».

Избирался ответственным секретарем писательской организации.

Ныне член бюро. Принимает активное участие в жизни организации. Автор пьесы, поставленной Краснодарским академическим театром драмы «Хорош дом, да морока в нем».

Почетный гражданин г. Краснодара. Готовит к выпуску новый сборник стихов «Казачья бандура».

Недавно у него вышла книга «Всадники вьюги», встреченная с большим вниманием не только у нас в России, но и за рубежом. Член Союза писателей России.

Живет в Краснодаре.

СВЯТО — ДИВНОЕ

(о Варавве И. Ф.)

В сборнике три тематических раздела: «Всадники вьюги», «Смутная Родина» и «Синегорье».

С первых же строк книги чувствуется, что написана она казаком. «Чубарятся волны», «Обробляли казаки поля»… Так написать может только истинный казак. «Мой батя звычаю казацкому рад…» Это строчка из программного стихотворения «Всадники вьюги».

Лирическому герою этого небольшого по размеру, но необъятного по мысли и чувствам стихотворения грезится былое казачьего края, протянувшегося «от каменных гор до Азова». Среди белоснежных зимних полей ему видятся четверо всадников — Антон Головатый, Нагай, Кочубей и хмурый мятежный Корнилов. Будто они стучатся в ворота казачьего хутора, слезают с усталых коней, звеня стременами, кличут хозяина. А тот «звычаю казацкому рад», велит жене накрывать стол «сырно».

Атаманы отведали «питво и еду». И тут «похмуро спросил Головатый: «А шо ж, козаки, в запрошлом году в тернах порубали брат брата?»

По — разному понимают именитые путники, за что «кровавилась сабля в расколе»: Иван Кочубей считает: «за волю!»; Нагай — «за неволю…» А Корнилов — «за крепость державных идей, единое русское поле»…

Антон Головатый подумал, покачал головой: «Ой, как бы, станишники, нам вдругорядь не стратить раздором головку…»

Его слова оказались пророческими: нависла угроза повторения того, что произошло в начале века. Когда «зеленые, красные, белые были… людей миллионы забрали могилы! Червонные, белые, желтые стяги — усыпаны трупами яры, овраги…»

Казацкая дума задается мучительным вопросом: «Откуда найдутся у Родины силы, когда над могилами встали могилы?..»

«Но у потомков казачьей станицы беспримерною воля была: возродилась в пустыне пшеницей, молодыми садами взошла. Сотворилось великое диво: Свято — Дивным назвалось село!»

Как ни ломали, как ни гноили казаков, ни вытравливали их любовь к «обробленИю земли», они перемогли все беды и гонения и сотворили село Свято — Дивное. Это явилось как бы ответом на порушенные кубанские села, где смертельным вихрем прошел «Мамай» в лице Кагановича. Когда «голод хаты доской заколачивал и скелетом ходил по гробам».

Автор задается вопросом, почему же все это произошло? Кто все‑таки виноват? Хотя газеты и эфир нынче исходят желчной издевкой: «Ах, эти вечные русские вопросы — «Кто виноват?» и «Что делать?».»

Автор — человек упрямый. Он таки ставит этот вопрос: «Кто виноват?» Потому как не может спокойно наблюдать, как рушат великую страну. Он хочет доискаться, докопаться до истины. И читателя втягивает в эту работу. И вот читаем: «Смутой окутало даль величавую…» Опять «над покосом зловещею тенью кружится ворон в чужом оперенье». К власти пришли внуки архитекторов поругания земли русской. И тут мы невольно вспоминаем яс

новидящего атамана Головатого: «Ой, как бы, станишники, нам вдругорядь не стратить раздором головку…»

В мгновение ока мы очутились иностранцами в своей стране. «Всюду это и то зарубежье, и зубов одичалый оскал». «…И пушки гремят в СНГ». А президент «за лепет фальшивомонетный в Кремле ордена раздает».

Все предано и продано. Даже «боевые ордена сверкают в лавках на базаре!» «А с телевизора сычат все те же масленые рожи».

Большая страна занедужила. И как «слепой корабль идет по курсу — в никуда».

Бегут с того большого корабля, как и всегда, догадливые крысы. «И что тут скажешь, если у руля отравой командоры упилися?..»

Свершится ли праведный суд над подлецами, разрушившими и разграбившими страну, автор затрудняется сказать, но в подтексте всей книги звучит твердая уверенность, что грянет день воскрешения. Народ воспрянет духом, поборет черные силы.

В заключительном цикле стихов «Синегорье» автор обращается душой к родной природе, вечному источнику вдохновения, животворящих сил. К потомству «через века и горы бытия».

В маленьком непритязательном стихотворении «Маше» (внучке) звучит уверенность, что потомки не забудут добрых дел:

А мы уйдем и прорастем

цветами,

Воскреснем в доброй

памяти не раз,

Покуда рядом с нашими

холмами

Не ляжет все, что

помнило о нас…

…И выйдет в поле

девушка дорожкой

В тишине нетронутой

степной.

Посмотрит вдаль

тревожно и сторожко,

И синь в очах подернется

слезой.

Чужая боль ей сердце

заколышет…

Далекая кровиночка моя!

Она меня увидит

и услышит

Через века и горы бытия.

Вместе с поэтом хочется верить, что за муки наши, за все страдания, принятые при жизни, за борьбу и победы наши нас не забудут потомки. На месте пролитой крови, на месте праха нашего земля прорастет цветами. И вырастут новые города и села с красивыми названиями. Наподобие Свято — Дивного.

«Кубань сегодня». Февраль 1996 г.

ВАСИЛИНИНА Нелли Тимофеевна. Поэт. Родилась в селе Артомоново Омской области. Образование средне — техническое.

Специалист по промышленной эстетике. Работает дизайнером на мебельном предприятии АО «Кавказ — М». Ветеран труда. Участвовала в нескольких семинарах молодых литераторов Кубани. В том числе в Майкопе в 1989 г., где ее стихи были отмечены как самые лиричные. Автор трех сборников: «Край надежды», «Повелела любовь…» и «Неоконченный разговор». Печаталась в коллективных сборниках, в альманахе «Кубань», активно выступает в периодических изданиях, на телевидении. Многие ее стихи положены на музыку профессиональными композиторами. На общественных началах ведет работу с молодыми авторами в писательской литстудии.

Член Союза писателей России. Член бюро писательской организации.

Живет в Краснодаре.

ЛИРИЧЕСКАЯ ДУША

(о Василининой Н. Т.)

Помню ее юной, стройной девочкой. Она еще училась в школе. Иногда приходила к маме на работу. Мама ее, Зоя Васильевна, была тогда начальником отдела кадров у нас на мебельном комбинате. Теперь АО «Кавказ — М».

После школы Нелли работала копировщицей здесь же, на комбинате. Потом техником — технологом… Уже тогда она пописывала стихи. Говорит, не думала и не мечтала стать профессиональным литератором. Тем более — членом Союза писателей. И вот стала. И пользуется успехом.

Недавно мы с Петром Ефимовичем Придиусом, редактором «Кубанских новостей», зашли в Литературный музей, чтобы посниматься для телевидения, которое готовило передачу к сороковому дню поминовения А. Д. Знаменского. А женщины — служители музея наперебой рассказывают нам, что в прошедшую субботу у них была и читала свои стихи Нелли Василинина. Запомнили даже некоторые строчки: «И разбудит меня твоя тихая нежность…», «Жизнь прошла в ожидании жизни…»

И вообще — молодчина, умница. Общительная, всем интересуется. Многое здесь осмотрела, кое — чему повосторгалась. Мягко так. Истинно лирическая душа! Приятная женщина…

А я вспоминаю выездной секретариат Союза писателей России. В прошлом году.

Это было крупное событие в культурной жизни Кубани. Были поездки, разные мероприятия. В том числе открытие мемориальной доски на доме Я. Кухаренко, где теперь помещается Литературный музей.

В маленькой гостиной тогда не все желающие поместились. Многие толпились за дверями. Всем хотелось посмотреть на гостей, послушать, о чем они говорят. Ведь приехали известные в стране люди: Валерий Ганичев — председатель Союза писателей России, Владимир Крупин — один из ведущих литераторов, Владимир Еременко — главный редактор еженедельника «Литературная Россия»…

После того, как мы послушали их, они послушали нас. Солидно все было и красиво.

А потом состоялся секретариат в Пушкинской библиотеке, на котором были приняты в СП сразу семь человек. В том числе Нелли. Ей даже поаплодировали, когда она прочитала свои стихи. Читает она спокойно, напевно. Слушать ее приятно.

Мне частенько доводится бывать в ее обществе. На заседаниях бюро, на выступлениях перед читателями, на разных культурных мероприятиях. Везде, всегда она охотно откликается на просьбу почитать стихи. Она завораживает чистым, тихим голосом, точными оборотами, светлой образностью.

Стихи у нее короткие. Две, три, редко четыре строфы. Но в этих коротких, насыщенных мыслями и чувствами стихах бьется живое тепло жизни. Любовь, страсть, сознание тихого увядания: «Безжалостными стали зеркала…»

Тема любви, житейских перипетий, душевных переживаний, надежд и разочарований в короткой выразительной форме, доверительная их интонация создает впечатление камерности ее стихов. Они как бы для узкого милого круга людей. Но в них столько общечеловеческих нюансов, что воспринимаются как всечеловеческое откровение.

Главный герой ее стихов — человек с его радостями и

горестями. А потому они полнокровны и желанны. Когда слушаешь ее стихи в ее исполнении, хочется слушать еще и еще.

Раньше птицей я,

наверное, была —

Так хочу однажды

откровенно

Распахнуть большие

сильные крыла

И лететь навстречу

переменам…

Я знаю, живется ей несладко. Но ни разу не слышал в ее голосе жалобных ноток. И о своем существовании, при нынешних невзгодах, она говорит ровным, тихим, нежным своим голоском.

…В который раз в руке

последний грош.

Не стоит мир

за это ненавидеть…

Всегда бесплатно

можно слушать птиц,

Шуршать травой

и умываться ветром.

Я говорю себе:

— Не падай ниц,

Одолевай дорогу

метр за метром.

В работе над стихами, как и во всяком деле, она находит наслаждение. Потому, наверное, все ей удается. А стихи читает с такой неподдельной искренностью, будто делится с людьми частичкой своей души. И люди принимают ее душевно.

Нежность и благожелательность к людям, которыми она так щедро делится, возвращаются к ней сторицей. По законам природы. Потому‑то она неиссякаемо щедра в творчестве, ласкова в обхождении с людьми. Ни в жизни, ни в мыслях и ни в стихах не заносится высоко. Ибо все высокое просто.

Душа коснулась дна покоя,

И я узнала, что такое

Не горевать и не тужить,

А просто жить…

«Кубань сегодня», 28.08.1997 г.

ДРОЗДОВ Иван Лукьянович. Прозаик. Родился в 1924 г. в селе Верхний Киембай Оренбургской области. На Кубани с 1938 года.

После окончания десяти классов прямо с выпускного вечера пошел в военкомат и вскоре стал курсантом Грозненского пехотного училища.

В июле 1942 года уже в звании лейтенанта был отправлен на фронт под Сталинград, где командовал пулеметным взводом. 23 августа в боях под Сталинградом получил тяжелое ранение и попал в плен. Удалось бежать. И снова фронт. Участвовал в боях за Днепродзержинск, Одессу, в Ясско-Кишиневской операции, в освобождении Румынии и Болгарии.

Имеет боевые награды: медаль «За отвагу», орден Отечественной войны…

После войны работал на Краснодарском компрессорном заводе начальником литейного цеха. Наблюдения за людьми, опыт работы легли потом в основу романа «Литейщики».

Им написаны повести «Прощание с журавлями» о пережитом на войне, «И некуда руки воздеть», «Снежана», «Мария — дочь Хрисана», «Смерть поправ» и другие.

Возглавляет Литературный фонд писателей Кубани. Член бюро Краснодарской краевой писательской организации.

Член Союза писателей России.

Живет в Краснодаре.

ГОРЯЧЕЕ ПЕРО ПИСАТЕЛЯ

(о Дроздове И. Л.)

Он один из «старожилов» нашей писательской организации. Если можно так сказать. Более тридцати лет возглавлял бюро пропаганды художественной литературы. Выражаясь фронтовым языком, был на передовой продвижения книг кубанских писателей к читателю. Недавний

заместитель ответсекретаря. Широко известный человек в литературных и культурных кругах. Всегда приветливый, отзывчивый, ровный в отношениях с коллегами — пи- сателями. Один из тех, кто все знает о писателях Кубани. Со всех сторон. Ходячая энциклопедия. Он был и продолжает оставаться участником бесчисленного количества разных литературных и культурных мероприятий. А многих — и непосредственным организатором. Выступления писателей в трудовых коллективах, в библиотеках, разные семинары, конференции, юбилеи — всюду Иван Дроздов самый активный участник. Кроме того, при необходимости — безотказный водитель. А надо, и отремонтирует машину. Сейчас это особенно ценно.

Нынче туго приходится писательской организации, писателям. Материальная база, нажитая при советской власти, ветшает на глазах. И не пополняется в связи с хроническим безденежьем в стране. Мебель, оргтехника. Машина стоит на приколе без штатного шофера. Здание и то наполовину, если не больше, отторгнуто проворной коммерческой фирмой. За что ни возьмись — все сыплется. Да и сама писательская организация разделилась на три. Нет былого единства, нет авторитета. Держится на энтузиазме и громкой известности некоторых писателей и поэтов.

И вот в этих условиях, будучи в солидном уже возрасте, иногда и в нездоровье, Иван Лукьянович всегда «на посту», в своем не очень презентабельном кабинетике, где мы иногда собираемся, чтобы отойти, «остыть» от рукописи; немного расслабиться, обменяться новостями, сыграть в шахматы. Иногда пропустить по рюмочке и выговориться про политику, почитать новые стихи и громко поспорить. Разрядиться после долгих часов «заточения» за письменным столом. Его кабинетик всегда в нашем распоряжении. И он всегда с нами. Со всеми. У него, по — моему, нет врагов. К нему идут и те, и эти, и всякие. И со всеми он приветлив. Со всяким поговорит. С ветераном и молодым. Опытным профессионалом и начинающим. Для каждого у него найдется слово, совет. Поддержка. Он всеохватный и безотказный. Правда, не терпит назойливую окололитературную пустопорожнюю публику. Которая идет к нему не со стихами и рассказами, а с претензиями на творческую индивидуальность. Таких нынче — отбою нет. Но и с ними он терпеливо объясняется. Я иной раз удивляюсь — откуда у него столько терпения, благожела

тельности?! Хотя вижу, как иногда у него строжают глаза, еслйхкакой‑нибудь наглец «наезжает» с перебором.

Мы дружим с ним. Я знаю его очень хорошо. У него цепкий, изворотливый ум. Завидная свежесть и быстрота мысли. Хорошая память. Уже в преклонном возрасте, он сохраняет эти свои качества. Он помнит такие детали из фронтовой жизни, что диву даешься. И не только детали; что чувствовал в той или иной обстановке. Это весьма ценное свойство пишущего человека.

В повести «Смерть поправ», опубликованной в коллективном сборнике писателей — ветеранов войны «Окопники», есть поразительные места, которые свидетельствуют не только о наблюдательности автора, но и об умении глубоко проникать в психологию человека.

Поднимая бойцов в атаку, лейтенант Берестов неожиданно для самого себя, неузнаваемым голосом, звонко выдает необычную команду: «За мной! Смерти нет, ребята!..» И все. Нет описания жуткого состояния «полета» навстречу смерти. Морозца в затылке. Тугой пружины, которая вдруг разворачивается в груди. Есть три странных слова: «Смерти нет, ребята!»

При этих словах останавливаешься. И так, как, наверное, останавливается солдат, сраженный пулей в грудь. Сначала недоумеваешь, как это нет смерти в атаке? Как могут вырваться такие слова? В них ведь жуткая неправда. Смерть есть. Вот она — летит навстречу, метит в сердце. И подниматься, бежать навстречу ей — безумие. Но еще большее безумие кричать, что смерти нет.

Постепенно начинаешь понимать, что эта команда выплеснулась из груди человека на грани аффекта. Именно в том состоянии, когда не разум кричит в человеке, а его суть. Это то самое чувство смертельной опасности, когда в человеке вдруг просыпается десятикратный запас прочности. Когда человек, не помня себя, поднимает груз, в десятки раз превышающий его возможности. Прыгает на высоту, которую в нормальном состоянии ему ни за что не преодолеть. Выдерживает такие психологические стрессы, которые в нормальном состоянии были бы смертельными.

Лейтенант Берестов вряд ли сознает такое свое состояние, тем более, вряд ли он сознает, что заражает этим своим состоянием других. Что этими своими словами он обращается не к разуму, а к самой сути человеческой. Невольно заражает бесстрашием бойцов и делает их такими, которых и пуля боится, и штык не берет. Мы знаем

из истории уйму примеров, когда смерть отступала перед бесстрашием. Суворов, Наполеон, Александр Македонский, Сципион…

Казалось бы — простые слова: «Смерти нет, ребята!» А какое в них озарение! Какая философия!

Или такая деталь: «Чуть ли не у самого плеча вонзился в стену окопа осколок, другой — влетел в пролитую из пробитой фляжки лужицу, «зашкворчал», как блин в масле».

И в человека пуля входит с этим самым «шкворчанием». Потому что горячая, и на ней кровь закипает. Жутко! Но это правда о войне. От которой не избавиться, не откреститься.

Ему на фронте явно везло. Если не считать ранения и плена. Все‑таки остался жив. Несмотря на то, что прошел через всю войну.

Но дело не только в везении. У него мгновенная реакция. А это свойство человека в критических ситуациях весьма и весьма ценно. Особенно на войне. Да и просто в жизни.

Он мгновенно находит точный и единственно верный ответ на любой, в том числе неожиданный вопрос. Редко когда его «заклинит» и он не знает, что ответить.

Этим качеством он щедро наделяет своих героев в произведениях. Попадая в те или иные экстремальные ситуации, его герои, как говорится, не лезут в карман за словом. Я бы добавил — и за поступком. Мгновенная реакция — и нет проблем.

А вообще‑то он молчун. В том смысле, что не любит распространяться в плоскости «между нами говоря». В нашей творческой и человеческой жизни много разного бывает. Иной раз просто подмывает посудачить о чем‑то или о ком‑то. В результате возникают, как известно, дрязги. Он это прекрасно понимает. А потому живет без лишних слов. Гу не так уж, чтоб не интригнуть маленько. Но в строгих ргькках.

Жизнь теперешняя ставит перед нами иногда суровые задачи. И даже если сильно захочешь, все равно для всех не будешь хорошим. Поэтому нет — нет да и приходится проявить характер. Или бесхарактерность. А может, это годы сказываются, когда уже хочется жить в мире со всеми и всем. Когда уже и слова плохие забываются. Когда хочется только одного — любоваться молодостью вокруг и самому не стареть.

«Кубань сегодня», 3.09.1997 г.

ДУБРОВИН Евгений Пантелеевич родился в 1936 году в пос. Таловая Таловского района Воронежской области.

В 1960 году окончил факультет механизации Воронежского сельскохозяйственного института. Работал инженером на Острогожском авторемонтном заводе, затем журналистом; редактором краевой молодежной газеты «Молодой коммунар» в г. Воронеже; редактором экономического отдела и десять лет главным редактором журнала ЦК КПСС «Крокодил».

Учился на отделении прозы Литературного института имени А. М. Горького при Союзе писателей СССР.

Рассказы Е. П. Дубровина публиковались в журнале «Подъем», а затем вышли в коллективном сборнике молодых воронежских прозаиков «День рождения».

«Грибы на асфальте» — первое крупное произведение Е. П. Дубровина.

Автор более пятидесяти книг. В т. ч. «Марсианка», «Племянник гипнотизера», «Счастливка», «Билет на балкон», «Дивные пещеры» и др. По его книге «В ожидании козы» поставлен фильм «Француз».

Творчество Е. П. Дубровина отмечено высокими правительственными наградами.

Ушел из жизни в 1986 году.

ЗОЛОТАЯ МЫСЛЬ РОССИИ

(о Дубровине Е. П.)

(К 55–летию со дня рождения известного писателя — сатирика, бывшего редактора журнала «Крокодил» Е. П. Дубровина).

Печально, что в день рождения хорошего талантливого человека приходится писать в прошедшем времени.

«Литературная газета» поместила тогда жгучее слово прощания Секретариатов Правления СП СССР, РСФСР, Московской писательской организации и редакции жур

нала «Крокодил»: «Остановилось сердце Евгения ДУБРОВИНА… Не выдержало перегрузок…»

Он ушел из жизни в канун своего пятидесятилетия. За несколько месяцев до выступления в популярнейшей программе телевидения «Встреча в студии «Останкино». А на встречу в студии, как известно, приглашают людей, у которых есть что сказать многомиллионной аудитории телезрителей. Шла интенсивная подготовка к этой передаче, и вдруг…

Ну а дальше, как у нас часто бывает, — почти полное забвение. Остается только поражаться, как легко мы разбазариваем наше национальное достояние. Как бездумно и расточительно бросаем в небытие славные имена соотечественников.

Ну да Бог с ними, с теми, кто шел с ним бок о бок, боролся плечом к плечу; кому он был многие годы поддержкой и опорой в жизни и творчестве, кто при жизни его не скупился на дифирамбы, но как только его не стало, умолкли разом, будто и не было в их жизни рядом с ними этого немногословного, всегда выдержанного и благорасположенного, бесконечно талантливого человека. Бог с ними!

Мне бы в этот день, в день его пятидесятипятилетия (не могу удержаться, чтоб не сказать — возраст‑то, который просто обязывает быть среди живых; возраст, когда создаются шедевры, когда все лучшее еще впереди, когда просто нелепо говорить о человеке в прошедшем времени), хочется вспомнить о том, каким он был замечательным человеком. В дружбе, в работе, в семье, в общении… Каким он парнем был! Как широко мыслил!

Судьба свела нас в 1963 году при поступлении в Литинститут им. А. М. Горького. Мы вместе сдавали вступительные экзамены. (Он написал сочинение ручкой, которую тут же смастерил из веточки сирени. Мы что‑то замешкались и не успели сбегать в магазин, обзавестись ручками. Он сломал веточку сирени, расщепил конец ее, воткнул в расщеп перо и спокойно написал сочинение. И сразу прослыл среди нас оригиналом).

Мы попали в один семинар. К Кузьме Яковлевичу Горбунову. Писателю — старейшине, которого заметил еще Горький «и в гроб сходя, благословил» — говоря словами поэта.

Мы жили всегда в одной комнате в общежитии Литинститута. Кто раньше приезжал на сессию, тот занимал

комнату на всех — нас было тогда трое: он, я и Семен Кудинов из Донецка. Потом Женю сменил Валера Шатыгин — только что демобилизованный из армии, бравый старший лейтенант.

Мы вместе готовились к экзаменам, гуляли по вечерам на бульваре Капуцинов, прозванном так в шутку студентами сквере возле общежития Литинститута на ул. Дмитриевой. Вместе «отмечали» удачную сдачу экзамена, вместе отдыхали в Серебряном Бору…

Кроме книжек, Женя брал с собой свою рукопись. Писал он тогда роман «Тысячелетний дождь». Почитает, почитает учебник — попишет, лежа на животе, на деревянном лежаке. Неторопливо выводит строчку за строчкой. С левой стороны — толстая пачка уже исписанных листов, справа — пачка чистой бумаги…

Меня поражало его умение писать в такой обстановке. Мы тут резвимся на песке, он вроде с нами вместе зубоскалит, купается, а чуть затишье — пишет. Мы загораем на солнышке или млеем в тени, а он — строчечка к строчечке, абзац за абзацем. Мы подтруниваем над ним, а он похехекивает и пишет себе. И вдруг, как снег на голову, — приезжает с корректурой повести «Грибы на асфальте». Эта совершенно замечательная, искрометная сатирическая повесть с лирическим уклоном готовилась к выходу в журнале «Подъем» в май — июньском номере 1964 года.

Он всех нас сразил своими «Грибами…». Солидный, уравновешенный, спокойный, серьезный — и вдруг такой фейерверк юмора. Мы на него смотрели, как на восьмое чудо света.

Третьим в нашей комнате был Сеня Кудинов. Этот — прямая противоположность Жени: шумный, беспардонный, самовлюбленный, грубоват и навязчив. Хотя тонкий поэт-лирик.

В своих произведениях, как и в обыденной жизни, Женя был неистощим на выдумки.

Вот его первая книга «Грибы на асфальте». В ней он как бы с сочувствием и даже вроде с любованием изображает целую плеяду пронырливых мальчиков — интеллектуалов, которые решили любыми правдами и неправдами остаться после института в городе. Они даже создали смешное общество грибов — городовиков (сокращенно — ОГГ) во главе с пройдохой и выдумщиком Вацлавом Кобзиковым. На какие только ухищрения они не пускались, чтоб зацепиться за город, не возвращаться в село, И им что — то

вроде удается. Словно грибы — поганки, пробиваются они сквозь городской асфальт. Отсюда «Грибы на асфальте». В самом названии — четкая позиция автора. Хотя по тексту изобилуют места симпатии и даже любования автора смешными похождениями неунывающих героев. Лихими выдумщиками, целеустремленными, нахрапистыми ребятами.

С первой же книги критик Юрий Томашевский отметил самостоятельность сатирического мышления автора. «От классиков «избавиться» трудно, — пишет он во вступительной статье к книге, — и избежать соблазна не следовать им удается далеко не всегда даже маститым. А если автор — начинающий сатирик? Ведь как бы ни стремился он создать вполне оригинальную вещь, ему очень и очень сложно — то ли в сюжетных ситуациях, то ли в манере обрисовки характеров, то ли (что бывает особенно часто) в языке, интонации — вырваться из «цепких когтей» уже знакомых в сатире образов и выйти на свою, самостоятельную дорогу.

Такая вот самостоятельная дорога открывается, на наш взгляд, перед большим фантазером и насмешником, молодым воронежским писателем Евгением Дубровиным».

Это было в 1966 году. А три года спустя тот же Юрий Томашевский пишет уже к новой книге Евгения Дубровина: «И сейчас, когда я знаю Дубровина, каков он есть, я не могу представить его разобщенным, разложенным на «составные»: на Дубровина — сатирика и юмориста, Дубровина — серьезного повествователя и Дубровина — лирика. Только в единстве названных «составных», в их неразрывном сцеплении можно понять и оценить Дубровина».

Да, за «Грибами…» последовала повесть «В ожидании козы». Это серьезная, как говорит критик, художественная проза. Кстати, вещь экранизирована. Фильм называется «Француз». В сюжете повести я слышу мотивы из моих рассказов о детстве в приморском городе Новороссийске. Во время наших с ним прогулок по бульвару Капуцинов он часто просил меня рассказать что‑нибудь о себе. Я ему рассказывал о нелегком детстве, об отце. О послевоенной голодухе… И вот повесть.

Эта повесть вышла отдельной книгой в Воронеже в 1968 году. А год спустя в том же Воронеже выходит его объемная книга. В ней под одной обложкой собраны уже три повести: знакомая нам «Грибы на асфальте» и новые — «Племянник гипнотизера» и «Марсианка». В этих двух

повестях, как и в повести «В ожидании козы», уже четко просматривается Дубровин — беллетрист.

Появление этих его «серьезных» вещей было для нас, его друзей, несколько неожиданным. Дело в том, что несмотря на его очевидный успех в дебюте сатирика, мы видели в нем автора более серьезного и изо всех сил старались убедить его, что сатира — слишком узкий профиль для его дарования. По тому, как он иронически реагировал на наши речи, мы не ожидали от него «серьезных» вещей. И вдруг!.. Значит, наши с ним споры возымели на него действие. В «Племяннике гипнотизера» и в особенности в «Марсианке» сатира уже на втором плане. В «Марсианке» даже появляются четкие элементы детектива. Если читать эти повести одну за другой, в том порядке, в каком они появились на свет, то покажется, что автор отходит от жанра, в котором он так ярко дебютировал. Хотя и в этих вещах нет — нет да и прорывается неугомонный Дубровин-насмешник.

В спорах с ним кто‑то из нас, теперь уже не припомню кто, сказал, что чистая сатира и юмор — это утлый плотик, на котором очень трудно ему будет устоять во весь рост на бурном течении литературы. Наверно, эти наши «лицейские» споры как‑то повлияли на него. Потому что мы стали свидетелями появления на свет и серьезных вещей, и «смешанных», если можно так сказать. Его «Эксперимент «Идеальный человек» я бы отнес к смешанным. Да и «Курортное приключение». Здесь посредством смеха ставятся архисерьезные вопросы жизни — воспитание молодого поколения и пагубное пьянство народа. Здесь смех сквозь слезы, растерянная улыбка целого погибающего поколения. Здесь смех на краю безумия.

А вот к откровенно «серьезным» вещам я бы отнес «Билет на балкон».

Эта повесть явилась результатом нашего с ним пешего перехода через горы по маршруту Абинск — Кабардинка. Эту идею, идею пешего похода, мы с ним вынашивали еще в институте. Осуществили ее в 1969 году. Мы дали клятву друг другу, что напишем об этом каждый по — своему. Он через три года выдал книгу «Билет на балкон». Я же только спустя шестнадцать лет написал об этом. В год его смерти. Написал и собрался в Москву показать ему свою повесть. Но по дороге в аэропорт узнал из «Литгазеты» о его кончине.

Повесть «Билет на балкон» уже не назовешь сатири

ческой, хотя там есть места, полные убийственного дубровинского сарказма в адрес Василия Петровича — «естественного человека», жизнь которого, как пишет В. Скобелев, — «цельная, здоровая, исполненная внутреннего спокойствия, оказывается кощеевым царством, застойным, тусклым, не более того».

В этом «застойном» «кощеевом» царстве мечется в поисках себя одаренная душа Бориса Глорского. Два разнополярных характера в столкновении высекают естественную мысль «Зачем ты?».

Прекрасна наша земля — ее леса, горы, реки, моря… Ну а ты, человек? Зачем ты на земле?

Это уже не хиханьки — хаханьки. Это уже серьезные размышления над смыслом жизни. Итогом этих размышлений разумеется ответ: «Затем, чтобы созидать». Вот главное предназначение человека. Вот для чего ты. И в этом смысле повесть стала программной для самого автора — борьба и созидание. Это становится религией автора.

Герой повести Борис Глорский не выдерживает ритма, который он сам себе задал. «Выбиваясь из этого ритма, — пишет во вступительной статье В. Скобелев, — он выбивается и из романа — из творчества, в котором для писателя — вся жизнь, если только он настоящий писатель».

Задал себе жизненный ритм и Е. П. Дубровин и, как и его герой Борис Глорский, не выдерживает заданного себе ритма. Вспомним слово прощания: «Остановилось сердце Евгения ДУБРОВИНА… Не выдержало перегрузок…»

Е. П. Дубровин был неистощимым фантазером, но он был и глубоким реалистом.

Руслан Киреев об этом пишет: «…но за фантастическими историями, что с такой великолепной изобретательностью рассказывает ироничный и грустный писатель, отчетливо просматривается наша с вами реальность. Не всегда, увы, радужная…»

Дубровин об этой реальности говорил честно и смело. Сейчас трудно поверить, но изданная в Воронеже в 1972 году «Одиссея Георгия Лукина» поднимает, по сути дела, те самые проблемы, что и опубликованные много позже распутинский «Пожар», айтматовская «Плаха», астафьевский «Печальный детектив».

За свою короткую жизнь он написал и издал около пятидесяти книг. Хорошая и завидная судьба у его книг — они не залеживаются на книжных полках. Они расходят — ся мгновенно. И тот, кто приобрел его книгу, уже ни за что не хочет с нею расстаться.

Феноменальный талант, феноменальная трудоспособность, феноменальный успех у читателя: увы, это у нас веская причина, чтоб тебя забыли. Как забыты и все его инициативы, с которыми он входил в правительство страны. Предложения о системе воспитания нашей молодежи; о создании в нашей стране детских игрушечных городов-сказок типа «Дисней Ленда», но с более широким кругом аттракционов и игр, где малыши могли бы путешествовать не только по странам мира, сказкам, но и в любимые профессии, в любимые книги, в космос, наконец. Забыто почему‑то и его предложение (хотя оно уже одобрено на коллегии Совета Министров РСФСР в 1985 году) об издании 50–томной энциклопедии «Золотая мысль России», где было бы коротко рассказано о россиянах, чья мысль обогатила не только российскую, но и мировую науку, технику и культуру.

Получается — пока жив человек, мысли его, хоть и с трудом, но пробиваются, идеи его на слуху; как только не стало человека, то пусть хоть золотые, хоть бриллиантовые у него идеи и мысли — они уже не нужны. Даже если они уже одобрены на правительственном уровне. Что же это за подход, как назвать такое отношение к интеллектуальным ценностям России? У нас всего много? И умов, и золотых мыслей? По — моему, самая пора понять, что у нас действительно всего много, но умом мы как раз не блещем, чтобы распорядиться всем по уму.

Давайте же уважать собственные решения. Давайте ценить свои сокровища. К Вам обращаюсь я, товарищи руководители России, светлым именем Евгения Пантелеевича Дубровина.

И к Вам, уважаемые критики. Словами С. В. Михалкова: «Дело критиков — проанализировать идейно — художественную структуру интересных и веселых повестей Евгения Дубровина, мне лишь хочется обратить внимание читателей на его сюжетную изобретательность. Сюжеты его обеих повестей (речь идет о повестях «Эксперимент «Идеальный человек» и «Грибы на асфальте». — В. Р.) свежи, оригинальны и очень современны. А это много значит и дорого стоит!»

Золотая мысль!

ЗИНОВЬЕВ Николай Александрович родился в 1960 году в г. Кореновске Краснодарского края.

После окончания средней школы учился в ПТУ, потом в станкостроительном техникуме, в Кубанском госуниверситете на филфаке…

Работал на стройке. Стихи начал писать в юношеском возрасте. Период ученичества прошел для него сравнительно быстро.

В 1987 году в Краснодарском книжном издательстве вышла книжка стихов «Я иду по земле». С нею он поехал на VIII Всесоюзное совещание молодых писателей в Москву, где был замечен как самобытный, с обостренным мировосприятием поэт. С тех пор его глубокие по мысли, выразительные стихи охотно печатают в центральной и краевой периодике, в журналах, в коллективных сборниках. Одна за другой выходят книги «Полет души», «Седое сердце»…

Член Союза писателей России.

Живет в Кореновске.

ПОЭТ БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ

(о Зиновьеве Н. А.)

Еще бы я добавил к его биографии тот факт, что он был замечен буквально по первым стихам. Вот как он об этом рассказывает: «То ли в 82–м, то ли в 83–м году купил альманах «Кубань». Прочитал опубликованные там стихи и решил написать сам. Послал в альманах, их прочитал Неподоба и сказал, что стихи хорошие».

Некоторым, в связи с этим, кажется, что у Николая легкая творческая судьба. На самом же деле — не дай Бог никому такой. Сразу замеченный, он смог издать второй сборник стихов лишь десять лет спустя после первого. И то благодаря помощи нашего коллеги поэта Анатолия Рудича.

Я узнал о молодом талантливом поэте по разговорам в писательской организации. Мол, где‑то в сельской глубинке появился исключительно талантливый поэт. А на одном из писательских собраний, проходившем, помнится, в кабинете ответсекретаря, услышал стихи Николая Зиновьева:

Меня учили: «Люди — братья,

И ты им верь всегда, везде».

Я вскинул руки для объятья

И оказался на кресте.

Стихи прочитал С. Хохлов. В комнате раздался гул одобрения. Сергей Никанорович только руки вскинул: «Что вы! Поэт Божьей милостью!»

Я был потрясен мыслью, выраженной всего в одном четверостишье. Я еще не знал, что у этого стихотворения есть продолжение:

Но я с тех пор об этом «чуде»

Стараюсь все‑таки забыть.

Ведь как ни злы, ни лживы люди —

Мне больше некого любить.

Два четверостишья, а то и одно, — излюбленная форма творчества Николая Зиновьева. Однако это ему не мешает быть почти всегда оригинальным и неожиданно глубоким по мысли. Иным поэтам, чтобы выразить мысль, требуются страницы.

Откровенно говоря, в тот день, когда я услышал впервые стихи Николая, душа моя ворохнулась от белой зависти. И, мне кажется, с тех пор я отчетливо понял значение слов классика: словам должно быть тесно, а мыслям просторно.

Мне очень хотелось взглянуть на этого человека, познакомиться с ним. Я чувствовал, что русская земля родила нам нового настоящего поэта. Но он как‑то таился там, где‑то на широких кореновских просторах; зрел — матерел во глубине кубанской нивы и в мутном чреве бытия. Талантливый, всеми уже любимый, яркий, скромный и недоступный. Я жаждал его увидеть, но все как‑то не случалось. А когда увидел, почти разочаровался. Он оказался проще простого: высокий, худощавый, большеголовый и нескладный какой‑то, словно гадкий утенок из сказки X. Андерсена. Но я‑то уже знал: в нем таится царственная птица — лебедь. Поэт Божьей милостью.

Он приехал на очередное писательское собрание. Во

шел как‑то неуверенно, робко. Бесшумно «спикировал» на ближайший стул и сидел угнувшись, пока его не «вытащил» ведущий собрания, предоставив ему слово. Он поднялся, сказал что‑то умно и коротко, как и в своих стихах, и сел. Я подумал: и правильно! Таланту не следует лезть в глаза, навязываться блеском речей. Он талант, и этого достаточно, как достаточно хлебному колосу быть просто хлебным колосом.

После собрания, как обычно, мы перешли в литстудию, где слегка накрыты уже столы. Сидя за столом напротив Николая Зиновьева, я украдкой наблюдал за ним, выискивая в чертах его эту самую одаренность. Но ничего такого не находил. А он с каждой рюмкой становился все более нескладным и, как и положено в русском застолье, — все более говорливым. Но его уже никто не слушал, ибо у нашего брата — пксателя как бы заведено в подпитии блистать своим гением, не замечая остальных.

А потом он снова исчез на годы. А годы выдались крутые: и не такие знаменитости канули в Лету. Но тут волею судьбы мне пришлось подобрать круг авторов, загросить у них рукописи для издания. Я попытался запросить и у Николая. Но не тут‑то было: его не так просто отыскать. И я своими силами собрал его сборник. Вот он, перед вами: «Седое сердце».

Его, как и прежде, трудно дозваться, трудно с ним связаться. Но удивительное дело — все о нем знают, все о нем помнят, все о нем говорят. Время от времени в печати появляются его стихи. Как всегда короткие, мудрые, поразительные. Говорят, он, как и прежде, бедствует, говорят, пьет. Влачит полуголодное существование. Живет бедно и несуразно. Днями напролет сидит над речкой. Нет, не рыбу промышляет, стихи думает. Чему печалуется, чему радуется — никому дела нет. й в самом деле — Россия так богата талантами, что не знает о них заботушки. Мол, сами прорвутся. Л не прорвутся, пропадут — на их место явятся много, сколько хошь.

Такие мы!

Но вот недавно произошло совершенно замечательное, на мой взгляд, событие — в редакции «Кубанских новостей» состоялась встреча с поэтом Николаем Зиновьевым. Ее инициировал главный редактор, наш многомудрый и многотерпеливый председатель краевого отделения Союза писателей Россит Петр Ефимович Придиус.

Публикацию по итогам этой встречи подготовил Н. Роженко. Он пишет: «Журналисты буквально засыпали поэта вопросами».

— Как вынашиваются поэтические строки?

— Как ребенок. Я пишу очень мало. Вот эту книжку писал девять лет.

— Вы уроженец Кубани?

— Да, я кореновец. По матери казак, предки отца — из Курской губернии.

— Сложно издавать книги?

— Мне практически невозможно. Второй сборник вышел благодаря помощи поэта Анатолия Рудича.

— Ваши музыкальные и литературные пристрастия…

— В музыке плохо разбираюсь, а в литературе — классики: Рубцов, Кузнецов, Пастернак, (Кстати, Николай Зиновьев и Николай Рубцов чем‑то очень схожи: тот тоже жил несуразно, у того тоже пронзительные стихи и такой же был отшельник. Я знаю, наблюдал в Литинституте).

— Поэт — это еще и провидец. Каким вам представляется будущее России?

— Думаю, что лучше настраиваться на худшее, а получится лучше — хорошо. Вообще, к провидцам я себя не отношу. К поэтам, в общем‑то, тоже…

— В ваших последних стихах чувствуется внутренний оптимизм. Это верное ощущение?

— В любом случае, так, как сейчас, долго продолжаться не может. Я не знаю, будет бой или нет, а если будет — за кем останется победа; но так просто не может больше продолжаться.

— Вы можете написать стихотворение по заказу?

— Могу. Но это будут стихи, а не поэзия. Хотя иногда заказ может совпасть с движением души…

Над этими словами стоит задуматься иным «поэтам», которые шпарят строчки «километрами». В них и бойкая рифма, иногда промелькнет удачный образ — и все‑таки это не поэзия, это всего — навсего зарифмованные строчки. А сочинивший их — стихотворец, рифмач, но не поэт.

А поэты — те же люди,

Только больше в них Христа

Сколько в душу им не плюйте —

Все равно она чиста.

Я смотрю на портрет Николая Зиновьева. Вот уже и обширная лысина. А видел я его в последний раз, когда у него был еще чубчик. Когда усов не было.

Усы он отрастил знатные. Осэлэдец бы еще — и что твой запорожец за Дунаем. И взгляд из‑под кустистых бровей! Не верится, сколь нежная, тонкая и многомудрая душа у этого человека. Большого русского поэта.

4.08.1999 г.

ЗНАМЕНСКИЙ Анатолий Дмитриевич. Прозаик. Родился в 1923 году на хуторе Ежовском, близ станицы Слащевской Сталинградской области.

Семнадцати лет был осужден по политическим мотивам. С 1940 по 1958 г. провел в лагерях и на стройках Крайнего Севера. Был строителем — разнорабочим, десятником на каменном карьере, начальником отдела труда и зарплаты Верхне — Ижевского разведочного района, заведующим отделом промышленности районной газеты «Ухта»…

Опыт трудных лет заключения, а потом спецпоселения лег в основу первого его романа о нефтяниках Севера «Неиссякаемый пласт».

По рукописи следующего романа «Ухтинская прорва» в 1957 году был принят в члены Союза писателей СССР.

Окончил Высшие литературные курсы в 1960 г. при Литературном институте им. А. М. Горького в Москве. После курсов переехал жить на Кубань. Здесь им были написаны основные произведения «Иван — чай», «Год первого спутника», «Сыновья Чистяковы», «Завещанная река», «Обратный адрес». И главная книга «Красные дни».

Был участником съездов писателей СССР и РСФСР. Избирался членом Правления Союза писателей. На последнем съезде писателей России был избран членом Совета старейшин.

Лауреат Государственной премии, литературных премий им. М. А. Шолохова и Н. А. Островского.

Член Союза писателей России.

Ушел из жизни в 1997 г.

НЕЛЕГКИЕ ДНИ «КРАСНЫХ ДНЕЙ»

(о Знаменском А. Д.)

Я пришел проведать его в больницу. Лет пятнадцать тому назад. Он чувствовал себя уже сносно, а потому мы

вышли в скверик, сели на лавочку, поговорили о том, о сем. И вдруг он стал мне рассказывать о том, что пишет новый роман о гражданской войне, о командарме Миронове. Кто такой Миронов, я представления не имел. Мы знали тогда двух легендарных командармов — Ворошилова и Буденного. Но, оказывается, был еще и третий — Миронов Филипп Кузьмич. Донской казак, лихой рубака, вольнодумец, любимец донского казачества. Из рядового поднялся до командарма. Воевал за Советы. А потом был рекомендован самим Лениным на пост инспектора казачьих войск при ВЦИКе. Выехал в Москву за назначением, но к месту вызова не прибыл. По дороге был арестован по интриге Троцкого и злодейски убит во внутреннем дворике тюрьмы во время прогулки.

Необыкновенно яркая личность. Его сопровождал буквально фейерверк громких событий тех огненных лет.

— Фигура ярчайшая! — заметно волнуясь, говорил Анатолий Дмитриевич. — Похлеще Ворошилова и Буденного… Кстати, некоторые славные дела его они приписали себе…

Мне показалось, что это уж слишком. По тем временам эти его слова прозвучали почти кощунственно. Легендарные командармы, и вдруг какой‑то Миронов!..

Я промолчал, усилием воли сдержав себя.

Анатолий Дмитриевич, очевидно, почувствовал мое смущение. Спокойным своим, с хрипотцой, голосом стал рассказывать, как все началось. К нему пришли бывшие участники гражданской войны, воевавшие под командованием Миронова. И принесли «два мешка» документов. Собирали тайком всю жизнь. Но время подходит к последней черте, надо куда‑то определить бесценные бумаги. Думали они, думали, присматривались ко многим писателям. И вот остановились на нем. В надежде, что именно он распорядится документами как следует. Расскажет правду о любимом командарме, незаслуженно вычеркнутом из истории картавыми комиссарами. К тому же отец его был писарем при Миронове.

— Я как глянул, — говорит, — и ахнул! Это же настоящий клад. Потом они приносили еще документы. У меня от них голова шла кругом. Свидетельства о расказачивании на Дону и Кубани. Директивы Свердлова и Троцкого о поголовном истреблении казачества. О том, как подло был убит Миронов. Совсем недавно за одну такую бумаж

ку сгноили бы в тюрьме. Да и теперь я не уверен, что не поплачусь. Но молчать не буду. Все скажу. И постараюсь издать…

Тут я как бы успокоился. Вижу, что дело серьезное. Что это не творческая бравада о смелых намерениях. А на самом деле судьба бросает ему новый вызов, и он не страшится принять его.

Жизнь распорядилась так, что я оказался одним из тех, кто ближе всех стоял у истоков этого огромного, ценнейшего исторического труда А. Д. Знаменского.

Меня пригласили ответсекретарем в альманах «Кубань», который редактировал тогда Александр Васильевич Стрыгин. Это 1981–1985 гг. К нам в редакцию частенько захаживал Анатолий Дмитриевич и этак ненавязчиво, в доверительном кругу «раскручивал» сюжет нового романа. Чувствовалось, уже по написанному.

Несколько раз я слушал его эти рассказы и в нашем маленьком Литературном музее, которым заведовал тогда большой любитель поэзии и сам поэт Иван Иванович Савченко.

После Анатолий Дмитриевич признавался мне, что «пробовал» на нас свой замысел. Мол, воспринимается или нет показ гражданской войны под этаким ракурсом. Новая личность в истории.

— …Вижу, воспринимается. И тогда я решил…

И тогда он принес нам в альманах первые главы романа — хроники, который назывался первоначально «Золотое оружие».

Первыми читателями этих глав были мы с Петром Ефимовичем Придиусом, тогдашним заместителем редактора. Передавая мне рукопись, Петр Ефимович сказал, что Анатолий Дмитриевич предельно сгладил острые места, чтоб нас не подставлять перед цензурой.

Тогда было строго. Помню, в каком‑то очерке проскользнуло название аэродрома. Мы просмотрели, в Лито недоглядели. И вот когда уже был отпечатан весь тираж альманаха, кто‑то досмотрелся‑таки. И нам, всем работникам редакции, и нескольким человекам из издательства пришлось лезвием безопасной бритвы выцарапывать слово.

Я рассказал об этом, чтоб было понятно, почему Анатолий Дмитриевич позаботился об «острых углах». Сам

бывший редактор, он знал все тонкости прохождения номера в печать.

Уже по первым страницам было ясно, по крайней мере мне, что это новое слово о гражданской войне. Новое и смелое. Что рождается произведение всесоюзного исторического значения. Так оно и вышло. Оно поражает своей дерзостью. Даже в приглаженном виде главы будущего романа о Миронове, сиречь о тех временах, смотрелись довольно остро. Как они прошли, протиснулись сквозь цензуру, для меня осталось загадкой.

В общем книга состоялась. Двухтомник! Она получила Государственную премию, прошед сквозь мелкое сито контролирующих инстанций, сквозь целый сонм «заинтересованных» рецензентов.

В институте марксизма — ленинизма на книгу дали положительные рецензии. Но к печати не рекомендовали. Мало того, даже не выдали на руки копии рецензий.

Тем не менее. Книга триумфально пошла по стране. Имя Миронова, народного героя, одного из ярчайших командармов, было восстановлено. Многие стороны революции 1917 года и гражданской войны были показаны в новом аспекте.

Еще до выхода книги Анатолий Дмитриевич говорил не раз:

— В литературном отношении роман не блещет. Это скороспелая публицистика. Я торопился, поэтому закрывал глаза на стилистические огрехи. Для меня важнее было втиснуть в роман все, что оказалось волею судьбы в моих руках. На меня давил огромный материал. Было бы преступлением пренебречь хотя бы одним фактом, одним документом. Надо было выплеснуть на бумагу все. А потом уже… Если доживу до второго, третьего издания, то почищу и стиль, и язык.

Не дожил.

Мне кажется, чистить здесь стиль и язык не надо. Это настоящая россыпь ценнейших фактов и документов. С вполне добротными литературными связями. Это живая, еще кровоточащая история казачества и вообще русского народа, России. Она дает новое представление о том, кем и как делалась революция, кем и как были потом преданы ее идеалы. О тех мутантах, которые совершили кровавый эксперимент над Россией. А потом залили ее кровью русского народа. И о тех, кто уже тогда видел всю пагубность дикого эксперимента.

Например, донской литератор Роман Кумов, перед смертью от тифа, написал четверостишье:

Распята Россия врагами

На старом библейском кресте,

Который воздвигли мы сами

В душевной своей простоте…

Эти стихи звучат нынче особенно актуально. Нас снова предали и предают на каждом шагу. Пользуясь все тем же — душевной нашей простотой.

Неужели же это наша историческая судьба? Не хочется верить в это.

ИВАНЕНКО Виктор Трофимович родился в 1922 году в Краснодаре. Окончил ФЗУ, работал токарем на заводе «Краснолит»; грузчиком, разнорабочим на стройках в Краснодаре и Херсоне.

В 1939 году окончил без отрыва от производства Краснодарский аэроклуб и на общественных началах работал инструктором — планеристом.

В 1940 году был направлен на учебу в Центральную летную школу инструкторов. После окончания школы работал летчиком — инструктором в Бийском, а затем Барнаульском аэроклубе Алтайского края.

В 1942 году призван в ряды Красной Армии и был направлен в систему военных учебных заведений ВВС готовить пилотов для фронта.

В 1958 году уволен из рядов Советской Армии по состоянию здоровья.

Первые рассказы В. Иваненко были опубликованы в 1957 году в газете «Советская авиация».

Первая книга «Валька из Ростова» вышла в 1963 году в Краснодаре. Затем вышли его книги «В долине Коп- сан», «Угол атаки», «Перехватчики». О сельских тружениках «Январь в станице», «Встречи в степи», «Страда».

Член Союза писателей СССР с 1968 года. Неоднократно избирался ответственным секретарем Краснодарской краевой писательской организации. Был депутатом краевого Совета народных депутатов.

Награжден девятью медалями, знаком министра обороны «За шефство над Вооруженными Силами», дипломом первой степени Краснодарского отделения Союза журналистов.

Живет в Краснодаре.

ВЗЛЕТ

(Об Иваненко В. Т.)

Три четверти века прожил человек на земле. Да какого века! Самого прогрессивного в истории человечества

и… самого бездушного. Века взлета и падения Человечества. Ни в одну из эпох, даже в эпоху жесточайшей инквизиции, человечество не платило такую страшную дань жизнями людей, какую заплатил Двадцатый. Около ста миллионов человек унесли только войны. Империалистическая, гражданская, Великая Отечественная… Это в Европе и России! Плюс кровавая жатва в Азии, Африке, Южной и Латинской Америке. На Ближнем Востоке… А теперь вот Афганистан, Чечня… Невероятно, но мы, дети века, очевидцы, как Человечество бьет себя на взлете.

И все‑таки взлет. И все‑таки прогресс. От конной телеги до космического корабля. От гоголевской Диканьки со свиньями в лужах на улицах до многомиллионных мегаполисов, одетых в асфальт и бетон. От «прорубленного» окна в Европу до кругосветных путешествий и полета на Луну…

И, в то же время, от всемирного признания милосердной матери Терезы до культа насилия и головорезной телерадиоромантики; до многосерийных фильмов, смакующих безнравственность. Как совместить эти противоречия в развитии Человечества? Чем объяснить небывалый триумф и одновременный позор века?!

Об этом — боль и муки русского человека, русского поэта и писателя. Ибо поэт и писатель во все времена на Руси был олицетворением души и совести нации. Об этом — боль кубанского писателя Виктора Иваненко. Особенно в последних его работах, опубликованных в «Советской России» и в «Литературной Кубани».

Мы знаем давно друг друга. Лет тридцать пять, наверное. Начинали в литобъединении при Доме офицеров в Краснодаре. Там оттачивали свои будущие писательские перья.

Передо мной старенькая фотография тех времен. На ней Виктор Трофимович, Кронид Обойщиков, Владимир Стрекач (теперь живет в Саратове), покойный Иван Савченко, я и Леонид Пасенюк.

Пасенюк был уже членом Союза писателей. Мэтр! А мы еще салаги. Четверо из этих «салаг» теперь профессиональные писатели. Члены СП.

Как давно это было! Как недавно…

В молодые годы велика была тяга к летной профессии. Правдами, а иногда неправдами стремились молодые люди в летчики. Почти каждая группа была с перебором. Крепкие, здоровые ребята. Запомнился один. По фамилии Сер

геев. Молодец во всем. А вот учебная посадка у него никак не получалась. Каждый раз «сыпался в угол». То есть плюхался на взлетную полосу под острым углом. Вроде как не чувствовал глубины пространства. А может, плохо видел? Пришлось чудо — парня отчислить. Прощались со слезами на глазах. Уже в последний момент, видя, как переживает за него инструктор, курсант — неудачник признался: у него со зрением плохо. «Не терзайся, Трофимович, и прости. Я плохо вижу. А медкомиссию прошел через подставного. Думал, обману судьбу…»

— Много их прошло через мои руки, — вспоминает Виктор Трофимович, — а вот запомнился почему‑то больше всех этот Сергеев. Интересно, как сложилась у него судьба?..

Такие вот дела!

Полеты, самолеты, виражи, и вся жизнь позади.

Капитаны пятого океана, как правило, романтики. Не минул сего жребия и Виктор Трофимович. И его можно понять: кто видел нашу прекрасную Землю с высоты птичьего полета, тот не может не спеть ей гимн. А те, кто хоть раз побывал на Алтае, не станут спорить, что край этот сильно похож на Кубань: цветущая предгорная равнина, по которой катит светлые воды красавица Катунь. А вдали — снежные вершины Саян.

Нетрудно представить себе, что испытывал молодой летчик, паря над этой дивной красотой. С каким напутствием он провожал своих выучеников на фронт. Как завидовал им, улетающим на защиту Родины. Сколько потом накопилось в душе невысказанного. И как томилась душа желанием излиться, исповедаться о прожитом и пережитом.

Говорят, неисповедимы пути Господни. В творческом самовыражении тоже. Виктор Трофимович пришел в литературу. Видно, душа романтика продолжала парить над Землей.

О первых муках творчества он не склонен вспоминать. Оно и понятно — в этот период больше мук, чем творчества. Публикации появились в 1957 году. Сначала в газете «Советская авиация». Потом в «Красной Звезде», «Советской России», в «Литературной газете»…

Рассказ «Тишина на аэродроме» на Всесоюзном литературном конкурсе, посвященном 50–летию Советской Армии, получил первую премию.

Это уже признание.

Первая книга «Валька из Ростова» вышла в 1963 году. В Краснодарском книжном издательстве. Это было во времена наших творческих исканий в Доме офицеров.

Хорошо помню, как все мы были приятно ошеломлены выходом книги нашего коллеги. Как мы завидовали ему по — хорошему. И как вырос в наших глазах Виктор Иваненко.

Они с Кронидом верховодили в литературном объединении. Оба производили приятное впечатление. Поэт и прозаик. Всегда рядом, всегда вместе. Молодые, энергичные, целеустремленные. Участливые. Кронид полиричнее. Иваненко пожестче. Кронид — душа — парень. Иваненко — по натуре лидер. Они возглавляли бюро литературного объединения при Доме офицеров. Вдвоем вели занятия наши. Мы читали свои рассказы, стихи. И разбирали «по косточкам». Почти каждый раз разборы превращались в настоящие творческие баталии.

С тех пор я хорошо знаю характер Виктора Трофимовича. У него есть одна особенность — придавать всему, что он говорит, значимость и романтический привкус. Иногда говорит простейшие вещи. А над мыслью его тихо мерцает этакий светлый ореол. Так и в книгах своих. Вроде пишет о простых житейских вещах. Но вдруг на какомто абзаце тебе в сознание легонько так войдет тихое озарение и обнимет душу призрачной радостью.

Вот кусочек из романа «В долине Копсан»: «Хороши в долине ночи — чистые, прохладные, звездные. Приволье самолетам. Падай, где хочешь, лишь бы на три точки. А потом пробег сколько хочешь. По траве до пояса. На сотни верст трава. И триста солнечных дней в году».

Думаю, что не один я так «чувствую» его прозу. Мне кажется, что умение его коснуться тончайших струн души находит понимание и отклик у читателей.

…Через пять лет после выхода книги «Валька из Ростова» его примут в члены Союза писателей. Голубая мечта каждого литератора. А потом он будет два срока возглавлять Краснодарскую писательскую организацию. Будет избираться депутатом краевого Совета народных депутатов; кандидатом в члены крайкома КПСС. Он награжден престижным знаком министра обороны «За шефство над Вооруженными Силами», дипломом первой степени Краснодарского отделения Союза журналистов. В соавторстве с Кронидом Обойщиковым выпустит широкоформатные фильмы «Дороги отцов», «Солдаты», «Военные врачи».

За сборник рассказов «Визит летчика — инструктора», повести «За звуковым барьером» и «Прикрой — атакую», изданных Воениздатом, Виктор Трофимович отмечен дипломом министра обороны…

За все эти долгие нелегкие труды одна награда — миг чувства взлета. Оно, это чувство, сродни тому, первому, на аэродроме Осоавиахима. Ярче и волнительнее которого не пришлосквйережигь. Хотя всякая удача, успех на литературной ниве тоже радует. Даже в нашей теперешней неприглядной действительности. В нынешнем развале родного Отечества. Когда по радио и телевидению чуть ли не анафеме предают все прошлое, прожитое и пережитое, все, что составляло смысл и гордость жизни; когда в сердце столицы расстреливают из пушек собственный парламент, когда правительство воюет с собственным народом (Чечня), когда в Кремле засели лучшие немцы и лучшие американцы; когда главный закоперщик разрушения России ходит под охраной, оплачиваемой за счет налогов обездоленных им россиян; когда в стране царит бездуховность, когда людей убивают по заказу в подъездах собственных домов, когда семьями замерзают в собственных квартирах, когда Россия на грани деградации и полного развала; когда по радио и телевидению уже вопиет страна о спасении, а ее правители обжираются подачками Запада; когда Родина на коленях и уже молит о спасении — писатель — патриот пишет отчаянное: «Прикройте — атакую!» От имени поверженной страны. Полет скорбной мысли над родной землей. Человека, гражданина, писателя, прожившего ровно столько, сколько прошло лет от революции до контрреволюции. Крик отчаявшейся души при виде наглого пиршества во время чумы. И уже не в шлемофоне, а в воздухе над Россией несется «Прикройте — атакуют!» Как и в годы фашистского нашествия.

«Кубанские новости», 22.02.1997 г.

ИВЕНШЕВ Николай Алексеевич родился в 1949 году в деревне Верхняя Маза Куйбышевской области.

После окончания средней школы поступил в Волгоградский пединститут на филфак, работал учителем, журналистом в Дагестане, на Поволжье. С переездом на Кубань связано более серьезное и углубленное занятие литературой. Рассказ «Тетя Щука» впервые напечатал столичный журнал «Октябрь». С тех пор Николай Ивеншев написал большое количество рассказов, несколько повестей и небольшой по объему роман.

Кроме журнала «Октябрь», печатался в журналах «Наш современник», «Юность», «Урал», «Кубань». Издал несколько книг: «Душа душицы», «Портрет незнакомки», «За Кудыкины горы»…

В 1996 году награжден дипломом Всероссийского конкурса второй молодежной «Артиады».

Член Союза писателей России.

Живет в ст. Полтавской Красноармейского района Краснодарского края.

ХОЖДЕНИЕ ПОПЕРЕК

(Об Ивеншине Н. А.)

Начну, пожалуй, с аннотации, предпосланной Издательским домом «Краснодарские известия» к книге Николая Ивеншева «Душа душицы», вышедшей в 1995 году: «Лучшим рассказом прошлого, 1994 года, назвал журнал «Наш современник» новеллу Николая Ивеншева «Хмель».

Известный столичный литературный критик Лола Звонарева в газете «Книжное обозрение» утверждает: «Традиционный, уровня Шукшина, реализм Николая Ивеншева, исследуя нашу фантастическую действительность, нередко «оступается» в сюрреалистические финалы, символичность которых печалит и настораживает одновременно.

Большинство рассказов Н. Ивеншева, поэта и прозаи

ка, чьим девизом является известное изречение «Если мне дадут линованную бумагу — пишу поперек», не пускали в люди. И только теперь эта страдальческая, с трагическим надрывом русская проза, благодаря умным, тонким, благородным людям, прорывается к читателям».

Новелла «Хмель» действительно обращает на себя внимание. И не только тем, что в ней затронута самая животрепещущая тема — тема первой любви. Первого обжигающего ощущения разности полов; трепетное и всепоглощающее, словно обнаженный нерв влечение мальчика к девочке. Когда и радостно, и боязно, и бесконечно томительно.

Вот они с другом Пашкой прячутся за углом, поджидая Олю. Вот они идут вслед за нею на почтительном расстоянии, любуясь тем, как она несет свой портфельчик, «словно боялась расплескать там учебники и тетради», представляя ее «насмешливые губки, забрызганный пигментным песком нос и выпуклый прилежный лоб», которая может «кокетливо морщить лоб, списав это выражение у взрослых». Словом, «живое золото». Потом они лопают бабушкины ватрушки, радые, что проводили Олю и что ничего плохого не случилось. И «когда мы запивали ледяным молоком ватрушки, мне казалось, что мы опять прикасаемся к Олиному существу». Словом, детская трепетная любовь. Странная — одна на двоих.

А потом «неусидчивая планета рассовала» друзей по разным концам света, как чаще всего и случается в жизни. И уже взрослыми, при встрече они не знают, о чем говорить. И, уже потускневшие от угловатой жизни, они встречаются не то с Олей, которая теперь певица, не то с ее «проекцией» на прошлое. Детская восторженная романтика перед существом иного пола как бы утопает в пучине извечной жизненной обыденности. Перед внутренним взором героя маячит образ обычной хитренькой практичной бабы, которая думает о мужчинах в лице «вокзального Семечкина»: «Бедный, глупый, как мне вас, мужиков, жалко».

Нехитрый в общем‑то сюжет — извечный человеческий восторг новизной жизни, обычное нормальное разочарование жизнью, и надвигающаяся тень вечности — все это как бы щемяще знакомо, но подано необычно. Действительно, как‑то поперек. Необычными — обычными словами, неожиданными образами «выпуклый прилежный лоб», «в желудках плескался шелк», «золотоватый голос»,

«живое золото», «неусидчивая планета», «пиджаки из печной жести», «мир, молодой, как огурец пупырышками» и т. д. Целая россыпь образов и неожиданных стилистических оборотов, любая половина которых могла бы украсить солидный рассказ — все приятно удивляет, радует и даже восторгает. Плюс неожиданная, как правило, концовка, похожая на прерванный бег, сход с дистанции. Что вызывает недоумение, а порой и досаду. Автор как бы бросает вызов классическим образцам литературы и искусства. Дразнит читателя. Нарочито раздражает. Заставляет вернуть взгляд на прочитанное, пораскинуть ленивым своим умишком, попытаться понять, о чем собственно речь? Напрячься: что хотел этим сказать писатель? В этом тоже своеобразие художника Николая Ивеншева. Не говоря уже о свежести языка, особой манере мыслить и… провозглашенной автором исповедуемой манере «ходить поперек». Неизведанными путями.

Откровенно говоря, меня не приводит в восторг экспериментирование в духе сюрреализма, импрессионизма, модернизма и прочих измов. Я убежденный сторонник ясного и четкого художественного изображения в духе реализма. Меня тихо раздражают смазанные картины Манэ и Монэ. А «Черный квадрат» Маневича удивляет своим откровенным агрессивным одурачиванием здравого смысла. И в искусстве, и в литературе всякое выпендривание меня настораживает и я, грешным делом, думаю о модернистах как о тех, которые от жиру бесятся. Слегка переделывая это простонародное выражение: люди экспериментируют от большого ума, сверхталанта. Их стесняют рамки классического искусства, они уходят или пытаются уйти за рамки реалистического изображения. Ну что ж, думаю про себя, остается только позавидовать им. Не всякому дано такое видение. А главное — умение так изобразить. Как не всякому ученому дано понять Теорию Относительности Эйнштейна. Когда я прочитал, что всего пять-шесть человек из умнейшего мира способны ее понять, я откровенно успокоился: ибо получается, что не так уж глуп и я. Точно так я спокоен, когда смотрю картины или читаю книги авторов, пишущих необычно. При этом я все явственнее вижу в этих модернистских экспериментах «подпорки» чисто реалистического характера. Без них, без этих «связок», как бы воровски позаимствованных у реализма, модернизм — шелуха, не более.

Но человек любопытен от природы. Ему хочется понять даже непонятное. Мне кажется, в конечном счете, модернисты и ставят такую задачу — заставить человека шевелить мозгами. В этом смысле я их оправдываю и воспринимаю. И потом, я никогда не забываю изречения одного умного человека. Не помню, где я прочитал однажды: «Все модернисты, если они нормальные, не больные люди, кончают реализмом».

Мне кажется, Николай Ивеншев очень близок к тому, чтобы перейти на здоровый реализм. Именно это повлекло меня к нему. Именно это — понимание того, что он выползает из модернистского детства в литературном искусстве в вечно новое классическое реалистическо — фантастическое изображение, и подвигло меня на этот очерк.

Я читаю в «Литературном Краснодаре» восторженный отзыв Владимина Жилина (Шифермана) на книгу Николая Ивеншева «Портрет незнакомки» и думаю, чего в нем больше — действительного восторга или радости по поводу появления еще одного, так любимого ими «сиреневого тумана», в котором, словно в дремучем лесу, они намерены водить за нос русского человека? Умный Коля Алексеевич, по — моему, больше водит за нос их, чем нас.

Так мне кажется. А то, что он ходит поперек — то издержки взросления. Он просто пользуется пока боковым зрением.

Николай Ивеншев выступает часто со статьями о литературе, о писателях. Статьи его изобилуют неординарными, яркими, порой резкими и даже дерзкими высказываниями. «Российскую действительность, всю нашу жизнь всегда подпирала, как убогую избу, литература». «Но вот литература стала рушиться. Началось все с карнавала. Московские писатели стали жечь чучела своих противников. Такой смрад пошел. В глазах простого люда писатели превратились в довольно сволочных людишек». «Женщинам захотелось «западных» и «дворянских» чувств». «Поэзия — нежнейшая часть литературы. Она погибла или погибает первой. Когда‑то Вознесенский с Евтушенко собирали стадион «Лужники». Три года назад А. Вознесенский с «поэзоконцертом» приехал в Краснодар. Было продано три билета». «Один из печальных итогов века — из мира уходит женщина. Остается, конечно, пол, детородные функции. Но женщина в том понимании, какой она была в XIX, да и в середине XX века, уже пропала. Из‑за нее не дерутся на дуэлях». «Наши «дамы» в современных иллюстрированных журналах вывернуты наизнанку, до

кишок. К чему я это говорю? Уходит женщина, уходит и поэзия, и литература». И т. д.

Это т. с. его общие суждения. А вот несколько слов о своем творчестве: «Мои рассказы — это всегда сопротивление тупости, демагогии, чиновничьему садизму. Маленький человек зажат. Он в стальном сейфе, но он все равно будет стучать кулаками по броне».

В новелле «При лужке, лужке…» Настасья Куликова, продав козу перед родительским днем, раздала долги и купила продуктов, мать помянуть. «Кладбище, — пишет автор, — в родительский день в теперешней прохудившейся жизни оставалось единственным местом, где люди что‑то дают от сердца, а не по принуждению». Она обиходила, как могла, мамину могилу, вырвала траву, испачкав пальцы. «И здесь хотела перекреститься, но, взглянув на измазанные руки, раздумала. Может, нельзя грязными?»

Ах, если б сильные мира сего и всякие хитро- и великомудрые, у которых руки не то что в грязи, в крови по локоть, в народном добре по плечо, вознеся персты для крестного знамения, хоть бы разок задумались: может, нельзя грязными?

Великолепная, если не великая мысль! В духе чистейшего реализма. И вдруг в этой же новелле: «наглая зелень».

Обычно про зелень (зеленую траву) все поэты мира подбирают самые красивые слова. А тут «наглая». Одно слово, штрих, а как точно передает оно состояние души героини, только что выпросившей у Северянина, купившего у нее козу, разрешение проведывать свою Фиску. Показ состояния человека на контрасте: тончайшее движение человеческой души и «наглая» зелень.

Это вам не сюрреализм…

ЛИХОНОСОВ Виктор Иванович. Прозаик. Родился в 1936 г. на станции Топки Кемеровской области. Детские и юношеские годы провел в Новосибирске. Окончил историко-филологический факультет Краснодарского пединститута.

Однокашник замечательного русского критика Юрия Селезнева.

Первый рассказ «Брянские» опубликовал в 1963 году в журнале «Новый мир». Получил «благословение» самого А. Т.

Твардовского. Автор более тридцати книг. Лауреат Государственной премии. Делегат нескольких всероссийских и всесоюзных съездов, член правления Союза писателей России. Член бюро и почетный председатель Краснодарской краевой организации. Почетный гражданин г. Краснодара. Автор известного романа «Наш маленький Париж».

Член Союза писателей России.

Живет в Краснодаре.

СО СВЕТЛОЙ ДУШОЙ

(О Лихоносове В. И.)

Летом 1996 года я был в гостях у дочери в Англии. Она журналист. Сотрудничает с одной из газет, издаваемых на русском языке. Будучи в Лондоне, мы заскочили в редакцию буквально на минутку. И первое, о чем меня спросили, когда узнали, что я с Кубани: «Как там Виктор Лихоносов?»

Я почему‑то не удивился. Может, потому, что перед вылетом из Москвы многократно слышал от столичных тот же вопрос. И как бы привык к тому, что Кубань ассоциируется с именем Виктора Лихоносова. И все благодаря его легкокрылому русскому образному слову.

Собравшись писать этот коротенький очерк об именитом земляке и коллеге, я немало помучился, придумывая название. Но вдруг оно пришло, будто снизошло от Всевышнего.

Сначала я собирался позвонить ему, спросить, какой лейтмотив мне использовать в моем коротеньком слове о нем. В связи с пятидесятилетием нашей писательской организации. Но потом раздумал звонить. Предвидел его реакцию: а надо ли? Вон новичков сколько, на них надо переключать внимание читателя. А мы отгремели свое.

Вместо звонка я достал с полки его сборник «Чистые глаза» с дарственной надписью, датированной декабрем 1982 года. Мы только что вышли покурить на лестничную площадку после очередного собрания писателей, которое Виктор Иванович тут же окрестил «ледовым побоищем». Действительно, это было нечто.

Виктор Иванович с присущей ему беспощадной легкостью «давал прикурить» одному нашему бывшему партийному функционеру, примазавшемуся к писателям. Не стану называть его фамилии. Этот окололитературный деятель, только что пересевший за непригодностью из высо копартийного кресла в редакторское, решил поучить уму-разуму профессиональных писателей. Ему, видите ли, не нравилось название нового романа «Наш маленький Париж», который только — только сошел с письменного стола автора на страницы печати. Мол, диссидентский душок едет от названия.

Жизнь показала, что ничего худого в названии нет. Роман и его название вошли в историю, и теперь уже русская кубанская литература просто немыслима без этого произведения. Хотя до сей поры еще спорят — роман это или…

Что ж, в свое время спорили и до сих пор спорят о «Мертвых душах» Н. В. Гоголя. Некоторые литературоведы называют это произведение не романом, а поэмой. А что тут плохого? Поэма — эпическое поэтическое произведение. И, как говорится, дай‑то Бог! Пусть и «Наш маленький Париж» Виктора Лихоносова будет поэмой в прозе. Это действительно дивный калейдоскоп из казачьих баек, побрехенек, на которые так горазды именно кубанские казаки. Это фейерверк казачьих характеров, казачьего быта и даже казачьих фамилий: Толстопят, Попсуйшапка…

И уж совершенно удивительно то, что такую книгу написал не казак, а сибиряк. Как и знаменитую повесть «Казаки» написал житель центральной России.

Очевидно, таков Божий промысел.

Нелегко доставалась известность. Всякое было.

Мне вспоминается лихой наскок на Виктора Ивановича самозваного критика г. Канашкина.

Однажды он разразился ядовито — ершистой статейкой «Куда бежит Троха». Эта писулька вышла в 12–м номере альманаха «Кубань» за 1973 г. В ней автор выдавил из себя кучу литературной зауми, пытаясь унизить Лихоносова в угоду власть предержащим. В ней, в частности, он пишет: «Его многозначный персонаж Троха Любытинский — тоже миф, созданный в надежде сосредоточить в одном лице идеал (каким он грезится автору) «удивительной и сказочной матушки России».

Спрашивается, а что в том плохого? Однако запев писульки настраивает на критическое восприятие Виктора Лихоносова: «…он смотрит на них (на современных молодых людей. — В. Р.) из дореволюционной поры, со страниц «Жизни Арсеньева», глазами недоросля, барчука, который «никакого» долга перед народом никогда не чувствовал и «жертвовать собой за народ» или «служить ему» никогда не собирается».

Прошло с той поры без малого четверть века. И что же? А то, что время расставило все точки над «i».

Кто теперь Лихоносов?

Признанный и один из любимейших писателей России. Который не поступился совестью, несмотря на жесточайшие испытания временем. Который живет и творит с неистребимым чувством долга перед своим народом, который жертвует собой за народ, служит ему и всегда готов служить. Не в пример критику, который захватил писательский журнал чуть ли не в личную собственность, исшаркал паласы всех приемных, всех начальственных кабинетов, выбивая деньгу якобы для выпуска журнала во благо братьев — писателей. На самом же деле штампующий в первую очередь свои приложения к невыходящему журналу.

Я не перестаю удивляться великодушию и терпению Виктора Ивановича, который не только не обронил ни единого слова в ответ на хулу и грязные выпады этого человека, но даже то и дело берет его под защиту.

Два года мы терпели его выходки, оскорбления и ложь. Два года ждали выпуска очередного номера журнала «Кубань», веря его обещаниям. Не дождались. Терпению пришел конец. Недавнее собрание дало ему последний срок, чтобы он перерегистрировал журнал. Он снова обманул.

Недавно на расширенном бюро писательской организации Канашкин выведен из состава бюро.

Вот что показало время.

Виктор Иванович Лихоносов был и остается человеком. Большим писателем, признанным художником слова, великим гражданином России. Человеком со светлой душой. К мнению которого прислушиваются не только коллеги — писатели, но и артисты, художники, музыканты, руководители края, города. К нему идут люди за советом, за поддержкой, у него ищут защиты…

Я иногда не понимаю его великодушия. Особенно, когда дело касается таких, как Канашкин. Хотя все объясняется просто: он выше «мелочных обид».

У него, как и у каждого человека, есть свои недостатки. Но у него, как не у каждого человека, есть свой стержень. На котором держится его личность. Стержень этот я бы назвал человечностью.

«Кубань сегодня», 26.08.1997 г.

МАРТЫНОВСКИЙ Александр Дмитриевич родился в 1938 году в поселке Бистюба Кустанайской области Казахской ССР. С 1950 года живет на Кубани.

В 1954 году, закончив семилетку, поступил в Майкопский сельскохозяйственный техникум. После окончания в 1958 году был направлен в колхоз «Путь к коммунизму» Красноармейского района, где работал механиком. Потом служба в армии. Демобилизовался в 1961 году и вернулся в колхоз.

Здесь в 1962 году был принят в члены КПСС. Работал механиком, бригадиром тракторной бригады, управляющим отделением, главным инженером.

Впервые опубликовал стихи в газете «Адыгейская правда» в 1957 году. С 1973 года стал пробовать себя в прозе. Первые публикации появились в краевых газетах, в журнале «Кубань».

В 1979 году вышла первая книга «Эта улица мне знакома». Повесть и рассказы.

Награжден орденом Трудового Красного Знамени, медалью «За доблестный труд», нагрудным знаком «Отличник Госкомсельхозтехники СССР», медалью «Ветеран труда».

Член Союза писателей России.

Живет в Краснодаре.

ФАНТАСТИКА И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

(О Мартыновском А. Д.)

1982 год. Готовится семинар молодых литераторов Кубани. Я еще не член Союза писателей, но уже на «подходе», как говорил покойный Юрий Николаевич Абдашев. Он был моим официальным наставником, «закрепленным» за мной специальным постановлением бюро. С его авторитетного согласия я был приглашен Александром Васильевичем Стрыгиным, тогдашним редактором альманаха «Кубань», ответственным секретарем альманаха. Отношение ко мне писателей было весьма и весьма лояльным,

доверительным, как к потенциальному члену СП. Даже была попытка принять меня на собрании. Но… Я недобрал тогда целых семь голосов. И был принят только десять лет спустя. С четвертой или пятой попытки. А «подпортил» себе свое прохождение в Союз я сам: мне поручили прочитать к семинару и выступить на нем с разбором рассказов Александра Мартыновского. Мы не были с ним лично знакомы. Я даже не знал, кем он работает. Знал только, что из Кореновска.

Рассказы мне понравились. Каково же было мое удивление и разочарование, когда на семинаре по этим же рассказам выступил Юрий Николаевич (мой наставник, а я его, можно сказать, протеже) с разгромной критикой. Я не знал, что делать. Юрий Николаевич — авторитет, и идти вразрез его мнению — все равно что плевать против ветра. У меня было два выхода — либо промолчать, либо поддержать критику моего шефа. Семинар проходил в кабинете ответственного секретаря писательской организации. Им был тогда Павел Кузьмич Иншаков. Кабинет просторный, нас собралось человек полста, если не больше. Я сидел где‑то в задних рядах, поглядывал на расстроенного в доску Сашу и переживал: за него, за себя — что же мне делать? И вдруг попросил слова. Помню, Юрий Николаевич одобрительно кивнул мне, а Саша опустил голову еще ниже: наверно приготовился к «добиванию». А я сказал то, что думал о рассказах. В общем, оценил их положительно. Вижу, Саша приободрился немного, а Юрий Николаевич недоуменно так вскинул брови. Мол, ты что гонишь, друже? Как ты посмел?

Я еще не понимал тогда, что и здесь, в писательской среде, существует строгий иерархический закон подчинения младшего мнению старшего. Я тогда наивно полагал, что в литературе должна царить свобода суждений. Не тут‑то было! Я почувствовал после выступления на семинаре некий холодный сквознячок по отношению к себе некоторых писателей. Меня предупреждали и Павел Кузьмич Иншаков, и Владимир Алексеевич Монастырев, и Анатолий Дмитриевич Знаменский, давшие мне рекомендацию в СП, что организация негласно разделена на группы по некому непонятному в то время для меня признаку. И что во главе каждой группы стоит свой как бы вожак. Между группами идет скрытая, как теперь выражаются — подковерная, борьба за некие интересы. Я попал под жернова этой борьбы: дело в том, что одним из на

правлений борьбы был прием в СП. То есть пополнение рядов писательской организации молодыми литераторами держалось под жесточайшим контролем той и другой стороны: одна группа норовила подготовить и принять своего человека, другая — своего. Я считался этаким нейтральным, но как бы тяготеющим к группе Монастырев — Абдашев. (Я дружил с Монастыревым, по его предложению и настоянию меня «взял» в подшефные Юрий Николаевич, который и писал обо мне хорошо, и не возражал против моего назначения ответсекретарем альманаха). В то же время противоположная группа имела на меня «виды» как на своего человека. Там царили Иншаков и Знаменский. Очень мне симпатичные люди. Они и «просветили» меня относительно группировок. А Павел Кузьмич даже подсказал мне доверительно взять рекомендации у писателей той и другой стороны, чтоб уравновесить заинтересованность во мне. И вот надо же было случиться этому семинару и моему выступлению на нем. По сути дела против своего шефа — Юрия Николаевича Абдашева. Последствия этого рискованного шага Я тогда плохо понимал, но вскоре почувствовал, когда при голосовании о моем приеме в СП я недобрал целых семь голосов. А потом вообще против меня началась сначала тайная, а потом и открытая кампания со стороны группы Монастырев — Абдашев. И когда редактором альманаха пришел И. Кикило, меня стали откровенно выживать с должности ответсекретаря. Они стали «давить» на редактора, редактор на меня — уходи. Я недоумеваю — почему? По работе никаких претензий, так в чем дело? — «Они требуют». — «Кто?» И Кикило мне сказал кто. И до меня наконец дошло, что я наделал, выступив на семинаре в защиту Саши Мартыновского.

Он до сих пор вспоминает об этом и до сих пор удивляется, как это я осмелился выступить против Абдашева? Меня десять лет потом мурыжили, «катали» на собраниях. До тех пор, пока они не отделились. Что это такое, может понять только человек, переживший подспудную неприязнь. Меня дискредитировали долго, изощренно. Приняли в Союз уже и Сашу Мартыновского, а я все ходил в претендентах. Он стал оргсекретарем при ответсекретаре писательской организации. А я все дальше, дальше отодвигался от заветной мечты — стать членом СП. Саша удовлетворенно улыбался, выпуская одну книгу за другой. Они тогда тайком от писательской организации учредили издательство «Южная звезда» — он, Хохлов, Недушкин и

Драгомиров. За что потом были крепко «биты». Но… Дело прошлое.

А я не жалею, что выступил тогда по совести. Это было мое первое и фундаментальное выступление — с тех пор я никогда не кривил и не кривлю душой, когда речь идет об оценке произведения коллег и молодых литераторов. Я тешу себя мыслью, что тогда, на семинаре, я по сути дела продвинул писательскую судьбу Александра Мартыновского. И в какой‑то степени благодаря этому на свет появились великолепные его книги: «Спираль» и «Оборотни». Как знать, не выступи я тогда, не поддержи его, русская литература не имела бы в своих рядах настоящего русского бойца, а в своем арсенале обостренно бойцовские книги его.

В этом очерке я больше пишу о взаимоотношениях в писательской организации, чем о писателе Мартыновском. Сделал я это сознательно. Во — первых, потому что нахожу это мое выступление прекрасным предлогом поговорить о подспудной борьбе, о том, что пережито лично мной и касается лично Саши; во — вторых, потому что в разделе «Литературная критика» я подробно коснулся творчества

А. Мартыновского на примере его прекрасного'романа «Оборотни».

Несмотря на некоторые шероховатости в наших отношениях, я сохраняю к нему добрые, нежные чувства. Это безгранично одаренный человек. Спокойный, уравновешенный, глубоко мыслящий, благодарный гражданин России.

МОНАСТЫРЕ В Владимир Алексеевич. Прозаик. Родился в 1915 г. в Москве. Образование высшее. Окончил пединститут им. К. Либкнехта. Работал учителем.

Участник ВОВ. Сражался в составе казачьего пластунского соединения. Освобождал Кубань. Награжден орденами Красной Звезды и Отечественной войны 2–й степени.

Печататься начал в годы войны в армейских газетах, будучи военным корреспондентом. Статьи, очерки, зарисовки.

После войны появились его рассказы в разных изданиях. В альманахе «Кубань», в журнале «Советский воин»…

В 1951 г. вышел сборник «Пять дней». Затем в Воениздате и в «Молодой гвардии» одновременно выходят сборники его рассказов и повестей.

В разные последующие годы издаются книги «На перевале», «Люди в горах», «Тетрадь с девизом», «Норд-ост», «Гражданский иск» и др. В Краснодарском книжном издательстве и в Москве.

Некоторые его произведения изданы за рубежом — ГДР, Чехословакия.

В. А. Монастырев избирался ответсекретарем писательской организации. Депутатом городского Совета народных депутатов.

Член Союза писателей СССР.

Ушел из жизни в 1982 г.

ЧЕЛОВЕК И ПИСАТЕЛЬ

(О Монастыреве В. А.)

Как человека и как писателя его часто вспоминает Иван Лукьянович Дроздов. Который более тридцати лет проработал директором Бюро пропаганды художественной литературы при писательской организации и знает все обо всех. Он говорит, что Владимир Алексеевич был одним из

самых культурных и порядочных людей. И одним из лучших ответсекретарей. Самый демократичный и обходительный.

А лично для меня — он еще и литературный крестный. Если можно так выразиться. Он первый заметил меня и, как говорится, благословил.

Это был серьезный, солидный человек. Временами казался суровым. Когда речь шла о достоинствах рукописи, чистоте русского языка. Помню, как он меня распекал за слово «сосисЬка». (Я написал с «Ь» знаком). Так отчитал, сверля своими глазами — буравчиками, что я запомнил на всю жизнь.

— …Взялись писать, батенька мой, так научитесь русскому языку сначала…

Я готов был провалиться сквозь землю. От его этого «гарнира» к злополучной «сосисЬке». Всякий раз, когда сажусь вычитывать рукопись, я вспоминаю Владимира Алексеевича. Это хорошо мобилизует остроту внимательности при чтении.

Не могу удержаться от соблазна и не рассказать о том, как он меня заметил.

Я жил тогда с семьей под Майкопом, в Хаджохе. Оттуда и послал в альманах «Кубань» свой очерк «Хор Яши Добрачева». О самодеятельном хоре при клубе им. Маркова в Новороссийске. Я был несколько лет его участником.

Очерк попал к Монастыреву на рецензию. Он прислал мне коротенькое письмо: «Ваш очерк одобрен. Готовится к публикации в альманахе «Кубань». Будете в Краснодаре, заходите. В. Монастырев».

При первой же командировке в Краснодар я воспользовался приглашением Владимира Алексеевича. Позвонил ему. Он назначил мне место и час встречи. В писательской организации. Там же находилась тогда и редакция альманаха «Кубань». Захожу. В большой комнате несколько человек. Один сидит за столом. С гладкой лысиной, розоволицый. Смотрит на меня доброжелательно. Он как‑то сразу понял, что это я, а я понял, что это он. Говорит присутствующим:

— А это Ротов. Автор очерка «Хор Яши Добрачева»…

Больше ничего не помню. До того был смущен вниманием настоящих писателей, которых впервые видел живьем.

Опомнился уже на улице. И не знаю, куда идти. В моей

голове сумбур. Я был почти вне себя от счастья. У меня даже мелькнула мысль, что и от счастья можно рехнуться.

Наверно я «перегорел» эмоционально, потому что когда появился мой очерк в первом номере за 1961 год, я воспринял это без особого восторга.

С этого очерка и началось мое восхождение на литературную голгофу. И продолжается поныне.

Это мучительно сладкий процесс: начинается все с ослепительной точечной вспышки где‑то в космических глубинах души, потом «беременность» замыслом; потом радостно лихорадочная торопливость за письменным столом; потом перепечатка, шлифовка с перелопачиванием гор «словесной руды»; перепечатка на чистовик, окончательное вычитывание и тяжкий путь в редакцию: идешь как бы просить взаймы. Да простят меня редакторы и редакционные работники. Потом тревожные ожидания: одобрено — не одобрено. А потом: поставили — не поставили в номер…

Наконец, выход в свет. Жадное чтение собственного опуса, уколы стыда в местах, где недотянул: вихри возмущения в местах неудачной, на твой взгляд, правки в редакции. А в общем‑то минутное удовлетворение и… Плавное такое чувство отдаления от тебя собственного творения: частичка твоей души как бы погружается в глубинный мир людей и тебе уже не принадлежит. И даже твое имя, обозначенное под опусом или над ним, как бы застыло и открошилось.

Таков странный и таинственный процесс творчества.

Об этом мы частенько толковали с Владимиром Алексеевичем у него в двухкомнатной секции.

…На дворе теплый весенний день. Балконная дверь открыта. Лениво колышется тюлевая занавеска, впуская в комнату свежий воздух. В другой комнате тихонько шелестит бумагами Нина Сельвестровна — жена Владимира Алексеевича, — проверяет тетрадки своих учеников.

Владимир Алексеевич сидит в плетеном кресле — качалке, я за столом. Мы пропустили с ним по рюмочке и разговариваем про жизнь. Его лицо из розового сделалось красным. Он говорит, чеканя каждую фразу. После каждой такой фразы он плотно смыкает губы. При этом в глазах его иронические просверки. Он как бы подтрунивает над тем, что говорит. Вызывает на откровенность, на спор. Он любил, когда я ершился. После рюмочки он сбрасывал с себя «мантию» мэтра и был со мной запросто.

Недавно вышла его книжка «Салат из хризантем». Тогда было модно называть произведения «Капля росы», «Тополя в соломе», «Звезды в траве»… Я возьми и скажи ему:

— А при чем тут салат из хризантем?

— Ну как же? — вскинул он свои белесые брови. — Если помните, там Рита как‑то обмолвилась, что в Японии едят салат из хризантем. Парню захотелось удивить девушку, пооригинальничать. Угодить, наконец… — И вдруг спросил: — А что, не вписывается моя придумка?

— По содержанию — может быть. А в названии…

Он встал, взял со стопки книжку и подписал мне: «…этот

не очень съедобный салат…»

Сел в свое кресло и продолжил:

— Конечно, это романтизированная жизнь трудового человека. А настоящие вещи созревают там, на стройках…

И он мне рассказал, уже в который раз, о встрече в Сибири, в Новокузнецке, с тогда еще безвестным молодым писателем с Кубани Гарием Немченко. И как в воду глядел.

Теперь это признанный, большой мастер художественного слова. Крупный архитектор строительства души человека.

Уже тогда Владимир Алексеевич позволял себе говорить об Анатолии Знаменском как об авторе с «обнаженной нервной системой». О рассказе его «Прометей № 219». Мол, не только в немецких концлагерях прометен добывали огонь жизни для человечества. Айв наших родных советских лагерях. Об этом скоро будет сказано во весь голос. Одним из этих голосов будет Анатолий Знаменский.

Он хорошо разбирался в людях. Видел далеко вперед. Он был собирателем талантов, не только их открывателем. Потому что был чутким.

Однажды в Краснодар приехал Николай Доризо. Он только что порвал со своей Геленой Великановой и был не в лучшем расположении духа. Деликатный и чуткий Вл^ димир Алексеевич не стал его «гноить» в конторе, по по Красной проветриться. И тут мы повстречались, меня представил: писатель. У меня уши вспыхнули от т кого громкого представления: какой там писатель?! Когда еще в приготовишках хожу. А он что‑то видел впереди про меня. Примкнул меня к компании, и мы поднялись в «Бакалдинку». Пропустили по рюмочке и снова вышли на Красную. Тут к нам присоединился Игорь Ждан — Пушкин.

Он, видно, знал об аховском состоянии души Доризо. Посыпал забавными байками, анекдотами. Доризо улыбался натянуто. Водка его не взяла, анекдоты Ждана не пронимали.

Пришли в редакцию и там просидели до утра. Пили водку и о чем‑то тягуче беседовали. Доризо то и дело названивал домой в Москву. Но телефон упорно молчал. Он мрачнел.

Я порываюсь уйти домой. Владимир Алексеевич делает мне знаки глазами — сиди. Кончилась водка. Ждан сбегал домой, «порылся» в холодильнике, принес немного.

Утром проводили Доризо в гостиницу и разошлись по домам.

Прощаясь, Владимир Алексеевич сказал мне:

— Знаете, что сейчас делает Доризо? — он сделал паузу и усмехнулся. — Стихи пишет. — Помолчал и добавил: — Человеку трудно жить, когда душа не на месте. Поэту тоже трудно, но именно в таком состоянии… — он не договорил. Но пожимая руку, заключил: — Иначе душа жиром обрастет. Никогда не допускайте этого…

Всегда помню его. Как человека и как писателя.

ОБОЙЩИКОВ Кронид Александрович родился в 1920 году в станице Тацинской Ростовской области. Детские и школьные годы прошли на Дону и Кубани. В конце 1940 года окончил Краснодарское военное авиационное училище. В качестве штурмана участвовал в боевых действиях на Юго — Западном фронте и на Северном флоте.

В 1960 году в звании майора уволен в запас. Писать стихи начал в школьном возрасте. В 1951 году был делегатом от Балтийского флота на II Всесоюзном совещании молодых писателей.

В Москве и Краснодаре издал более двадцати поэтических сборников. Автор либретто двух оперетт и многих песен. В том числе песни о Новороссийске, музыку к которой написал Григорий Пономаренко.

Кронид Обойщиков — член Союза журналистов, член Союза писателей России, заслуженный деятель искусств Кубани, лауреат премии кубанского комсомола имени Н. Островского. За многолетнюю работу по увековечению памяти героев и созданию книг «Кубани славные сыны» поэту присвоено звание Почетного члена краевой ассоциации Героев Советского Союза России и полных кавалеров ордена Славы.

ДУША ОГРОМНАЯ, КАК НЕБО…

(Об Обойщикове К. А.)

Далекие, милые годы ученичества. Литобъединение при Краснодарском Доме офицеров. Десятка два — три амбициозно настроенных молодых и не очень молодых людей, нацеленных на овладение литературным мастерством. Туда направляли или приглашали тех, кто уже заявил о себе как‑то: напечатал очерк, рассказ или стихотворение. Или пробивался только в печатный орган с рукописью. Или «приставал» к полюбившемуся писателю с просьбой посмотреть его рассказ. Очевидно, таких нас было немало. И мы изрядно «надоели» писательской организации. С

одной стороны. С другой — именно из нас стареющие профессиональные писатели присматривали себе молодую смену. Надо было как‑то нас организовать и не отталкивать. Вот и придумали литактив и литобъединение — нечто вроде подготовительного класса для пополнения рядов писательской организации.

Собирались мы раза два — три в месяц. Избирали себе руководящее бюро на манер писательской организации. А бюро выбирало руководителя. Таким руководителем был у нас Иваненко Виктор Трофимович. Заместителем — Обойщиков Кронид Александрович. Демобилизованные из армии летчики. Они и пробились первыми с книжками и в Союз писателей.

Дело было поставлено круто, как сейчас принято говорить. И дисциплина, и творческие дискуссии, разбор произведений авторов. Критиковали друг друга нещадно. Некоторые не выдерживали, уходили. Остались только те, кто умел держать удар. Или те, кто умел увернуться от удара. Вот эти и пробились к цели.

Надо отдать должное — нас опекали, как‑то помогали, поддерживали писатели. Даже некоторых «разобрали» — кому кто приглянулся. На меня «положил глаз» Владимир Алексеевич Монастырев. Он читал все, что я писал. И даже приглашал к себе домой. Виктора Иваненко опекал Виктор Логинов, Кронида Обойщикова — Виталий Бакалдин…

К нам в литобъединение захаживали и выступали перед нами Леонид Пасенюк, Василий Попов, Георгий Соколов, Владимир Монастырев… Мы слушали их, разинув рты. Они были для нас литературными авторитетами, аксакалами. Иных уж нет, а те далече, как сказал поэт. Прошли годы, мы уже седые и лысые. Уже давно профессионалы. Выпустили по несколько книжек. Стали известными в крае. Особенной популярностью пользуется Кронид Александрович. Он печет стихи, как блины. Плодовит в хорошем смысле. Правда, иногда за счет качества. Невероятно энергичен, всегда приветлив, отзывчив и любвеобилен. Иногда излишне. Иной человек не стоит его любви, а он превозносит его до небес. Ставит выше себя. Он феноменально покладист, но бывает феноменально упрям. До смешного рассеянный и до глухоты сосредоточен. Увлекающийся, дружелюбный, жизнерадостный. Мне кажется, такие никогда не кончают жизнь самоубийством. И других уберегают. Он любит провозглашать тост про то, как один просил у Бога отпустить ему побольше лет жизни. «Ну сколько бы ты хотел? — спрашивает Бог. «А вот сколько листьев на яблоне». — «Многовато», — говорит Бог. «Ну тогда столько, сколько яблок на яблоне». — «Опять многовато, — говорит Бог. — А вот дам я тебе столько лет прожить, сколько друзей у тебя». Приуныл мужик — не было у него друзей. Так выпьем за то, чтоб у каждого из нас было много друзей.

Мне кажется, он живет по этому тосту. Он невероятно контактный. Все у него хорошие, он мгновенно заводит знакомство. И несть числа его друзьям. Всех он любит, все его любят. Правда, мне кажется, скорее в шутку, чем всерьез. Тем не менее, Кронид по — настоящему милый человек. Про него ходят забавные легенды, он легко поддается розыгрышам…

Сергей Никанорович Хохлов любит рассказывать, как в одной из творческих поездок по краю, в свободный час, он увидел Кронида в пивной с кем‑то. Стоя за столиком с кружкой пива, он упоенно читал собеседнику свои стихи. Когда он читает стихи, войдет в раж, от удовольствия закрывает глаза. Сергей Никанорович стал напротив него, а парню дал знак отойти. Закончив читать стихотворение, Кронид открыл глаза и видит перед собой вместо нового знакомого Сергея Хохлова.

— О! Сережа! А где тот?..

— Кто?

— Парень, что тут стоял.

— Никто тут не стоял. Я здесь…

Кронид посерьезнел, крутнул головой.

— Надо бросать пить…

Я бывал с ним во многих поездках по краю, на выступлениях перед читателями, водил застолья, спорил с ним на собраниях, на бюро и заседаниях правления. Иногда жестко. Но никогда после этого мы не дулись друг на друга, как это бывает у нашей братии. Мне кажется, он вообще не может сердиться. А если и сердится, то недолго. И я никогда не слышал от него плохого слова о ком бы то ни было. Даже о тех, кто явно злобствует в его адрес или в адрес нашей писательской организации. В этом, мне кажется, просматривается и доля беспринципности. Но что поделаешь — человек такой. Мы с ним не дружим, но это не помешало ему подарить мне сборник стихов с такой надписью: «Я славу Ротову пою и объявляю: ай лав ю!» Я тоже «лав ю». Но я по натуре сдержанный человек. Хотя однажды, прочитав его стихи, разразился хорошим очер

ком о нем. К сожалению, не могу найти его в своем архиве. И у него не оказалось. Но вот заглянул в его сборник «Кубань — земля такая», вышедший в издательстве «Золотое руно» в 1986 году. Это четырнадцать лет тому назад! Какие стихи! И почти все с посвящением. Сергею Фролову, бизнесмену (целая поэма!), певцам: Валентине, Владимиру и Геннадию Савельевым; Кубанскому казачьему хору, писателю — фольклористу Ивану Бойко, покойному офицеру — летчику Илье Придиусу, памяти А. Зимы, памяти М. Боглачева, Айтечу Хагурову, Т. Гагава, Григорию Пономаренко, Е. ТО. Кузьминой — Караваевой, Юрию Сердериди, некой Т. Н., Ю. Бондареву, Г. К. Жукову, Виктору Лихоносову, П. Придиусу, Авдееву Николаю Петровичу — старейшему казаку «деду Авдею»…

В этих стихах весь он. «Я родился в апреле, когда сплыли снега, когда дали светлее в блеске солнечных стрел. Когда людям теплее — будто я их согрел. Когда зелено всходят и пшеница, и рожь. Когда счастье приходит оттого, что живешь».

«Каждый встречный мне кивает, говорит: «Привет, Кронид!» Хотя в этом сельском крае я ничем не знаменит. Подчиняюсь только звездам, из души уходит зло. Жаль, пришло все это поздно, но спасибо, что пришло…»

Обращаясь к Ивану Бойко: «Мои годы уже на закате, мои думы в далеких мирах. Расскажи мне сегодня о хате, о своих дорогих хуторах».

В стихотворении, посвященном памяти А. Зимы: «Ты ль неправильно, иль я жил неправильно? У тебя и у меня души ранены».

В великолепном стихотворении, посвященном памяти великого песенника Григория Пономаренко, поэт обращается не к нему, а к любимой его собачке, которая была свидетелем гибели композитора: «Твоих шерстинок, длинных и густых, касался он любовно и привычно. Ты столько слышал песен золотых, что даже плачешь как‑то мелодично».

Безмерно любящий женщин, он пишет о них: «Когда мы славим наших женщин, мы славим Родину свою». Обращаясь к Матери Марии: «Живем мы близко от беды. В душе туманной и тоскливой я отыщу твои следы. В песках у зимнего залива, где есть друзья, и есть враги, и есть твои слова святые, тебя молю я, Мать Мария, спасти Россию помоги!»

В стихотворении, посвященном Юрию Сердириди, есть строчки, которые можно отнести к классике поэзии: «Я

Византию и Россию всегда в единый ставил ряд, потомок тех, кого крестили тысячелетия назад. Меня не спутаешь с другими — Кронидов мало на Руси. Мое мифическое имя сам громовержец Зевс носил. А маму звали мою Музой. И на Олимп уже не раз поэта бывшего Союза носил крылатый конь Пегас».

В это стихотворение притулилась как бы нечаянно гипербола — громовержец Зевс. Слово «громовержец» я бы заменил словом, которое специально для него придумал, — «добровержец».

И вообще, начитавшись его стихов, я сам заговорил о нем стихами.

Душа огромная, как небо.

Талант подобен фейерверку.

И где бы ты ни жил, где б ты ни был,

Ты небожитель на поверку.

Не могу не привести одно его стихотворение целиком. Посвящено некой Т. Н.

Ты мне сказала: «Оглянись назад,

Там и небо одинокая звезда,

И майский расцветающий наш сад,

И дальних гор волнистая гряда.

Там так красиво, оглянись назад.

Как ты упрям, не видишь красоту!»

А я глядел, глядел в твои глаза

И видел в них далекую звезду,

И белых яблонь пенную волну,

И пчел круженье в предвечерний час —

Весь этот мир, упавший в тишину

И в глубину твоих небесных глаз.

Уже не в силах отвести свой взгляд

Гляжу туда, где солнце и гроза.

И если б обернулся я назад,

То лишь твои увидел бы глаза.

ПРИДИУС Петр Ефимович родился в 1932 году в ст. Бесстрашной Краснодарского края.

По окончании средней школы поступил в Московский государственный университет (МГУ) на факультет журналистики. После окончания десять лет работал на казахстанской целине.

В 1966 году вернулся на Кубань. Работал в газете «Советская Кубань», заведовал сектором печати крайкома КПСС. В 1980–1990 гг. являлся заместителем главного редактора альманаха «Кубань».

Осенью i990 года П. Придиусу поручено было организовать выпуск краевой газеты «Кубанские новости». За короткое время газета стала поистине народной, патриотического направления. Именно на ее страницах появились острые миниатюры Степана Хуторского, сразу замеченные и пользующиеся до сих пор огромной популярностью у читателей. (Хуторской — псевдоним П. Е. Придиуса).

Заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Республики Адыгея, почетный гражданин Отрадненского района, атаман станицы Бесстрашной, член — корреспондент Международной академии информатики.

Член Союза писателей России. Председатель Краснодарской краевой писательской организации Союза писателей.

Живет в Краснодаре.

ГРАЖДАНИН СВОЕЙ ОТЧИЗНЫ

(О Придиусе П. Е.)

Познакомились мы с ним в бытность его зав. сектором печати крайкома КПСС. Это 1980 год. Я пришел на прием к заведующему отделом пропаганды и агитации крайкома Калюжному П. П. Тогда на Кубани раскручивалась эпопея борьбы за миллион тонн кубанского риса. Раскручивал эту эпопею неугомонный Сергей Федорович Медунов.

Говорят, с подсказки Л. И. Брежнева. Пошел, как сказали бы спортсмены, на золотую медаль. Помню, круто завихрилось дело с этим миллионом тонн. И меня «замела» эта идея. Решил я написать о том, как делается этот миллион. Заодно пополнить свои знания о современном селе. Вот и пришел я в крайком посоветоваться, стоит ли мне браться за это дело? И не перейду ли я кому‑нибудь дорогу в этом намерении. Может, уже эту тему разрабатывают?

Калюжный выслушал меня и направил к своему заместителю В. П. Лебедеву. Лебедев выслушал меня и направил к зав. сектором по печати П. Е. Придиусу. Тот был на «взлете», спешил по вызову начальства, на ходу одобрил мою идею и почему‑то сразу спросил: «А как называться будет книга?» Я уже придумал название: «Большой рис Кубани».

Через день или два я снова в кабинете В. П. Лебедева. Кстати, из партийцев, с кем я когда‑либо имел дело, он запомнился мне как самый душевный человек.

В этот раз мы уже обговариваем детали работы над книгой. Вдруг в кабинет заходит И. П. Кикило. Тогдашний секретарь по идеологии. Хитренько, «по — ленински» щурится на меня и спрашивает: «А какого цвета рис?» Мол, берешься писать книгу про рис, а что ты знаешь о нем?

Откровенно сказать, я не знал в тот момент, что необработанный рис темно — золотистого цвета, в кожуре, примерно как ячмень. Не помню, что я ответил хитрому секретарю но идеологии, но я получил «добро» и благословение на труд. Тут же позвонили директору института риса Алешину и порекомендовали меня как автора, который…

Я поехал в институт риса к Алешину. Он принял меня любезно. Выслушал, похвалил мое намерение и гут же порекомендовал десять рисосеющих хозяйств, в которых я могу собрать необходимый материал. И дело закрутилось. Книга была написана, издана в Москве в издательстве «Советская Россия» в 1982 году. В соавторстве с Фоминым И. А. Работником «Правды». Мне его порекомендовал В. Шатыгин, мой друг и однокашник по Литературному институту.

Но раньше вышла в свет книга «Большой рис Кубани» под эгидой крайкома партии. Пришлось срочно придумывать новое название. Мы придумали: «Янтарный сноп Кубани».

А потом жизнь тесно переплела наши судьбы с П. Е. Придиусом. В 1981 году я пришел ответсекретарем в альманах «Кубань», где заместителем редактора был… Петр Ефимо

вич. Он заведовал в журнале публицистикой. Мы сразу сработались. Он общительный и участливый. И еще нас объединяло то, что оба мы не были еще членами Союза писателей, а работали в гуще профессиональных писателей с большим стажем членства в Союзе. Известными и известнейшими: В. Лихоносовым, Ю. Абдашевым, А. Знаменским, Г. Соколовым, К. Иншаковым и т. д. Мэтры! А мы около. Наше с ним положение как бы скрепляло нас. Пару раз на дню, а то и более, мы сходились или в секретариате, или у него в кабинете и обменивались мыслями, соображениями как общего характера, так и по конкретному материалу. Или о том или ином писателе.

В 1985 году я ушел из редакции. Вернее, меня «ушли» при активном участии хитренького И. П. Кикило, который к тому времени пересел (или его пересели) из крайкомовского кресла в редакторское альманаха «Кубань». Вскоре «ушли» и Петра Ефимовича. И тут перестройка, реформы, демократия. Новые веяния. Новая газета «Кубанские новости». Слова «советская», «советское» вытравливались из сознания людей. Слышу, Петр Ефимович на сессии крайсовета утвержден редактором вновь созданной газеты. Мы с ним перезванивались. Помню, даже название новой газеты вместе придумывали. Потом как‑то потеряли друг друга. А потом он стал активно привлекать меня к участию в газете. Я охотно сотрудничал. Материалы мои пошли один за другим. К этому времени у меня вышли книги здесь, в Краснодаре, и в Москве. Меня пытались принять в Союз писателей. Но… Никак я не мог набрать проходное количество голосов. Это был тяжелый период в моей жизни: какая‑то внутренняя подавленность. Петр Ефимович, наверно, видел это и понимал мои страдания. Как мог поддерживал и загружал заказами под завязку. Дай Бог ему здоровья: я хорошо поднаторел в писании статей и очерков. При этом упорно писал художественные вещи: рассказы, повести, дошел до романов. Писал и складывал; писал и складывал. И в эти трудные, бурные времена мы с ним как‑то подтягивали один другого: он не давал мне роздыха заказами публицистических вещей, я подбивал его писать художественную прозу. Он все отнекивался: какой я писатель! Я журналист. Шугил с издевочкой: писатель — это неудавшийся журналист. Я ему в ответ: журналист — это неудавшийся писатель.

И вдруг!..

Появляется в свет его повесть «Дашка и Рыжка». А

еще раньше про казака Винникова. Про казака Винникова я перечитал несколько раз. И понял, что Петр Ефимович сподобился: овладел художественным мышлением. Повесть «Дашка и Рыжка» тому подтверждение.

Недавно повесть вышла в Ростове — на — Дону в издательстве «Южная звезда».

Георгий Ефременко предварил книгу статьей «Волшебство таланта». Мало того, что прозаик безоговорочно признает П. Придиуса талантливым прозаиком, но пишет буквально следующее: «Но особо хотелось сказать об авторе. Талантливый публицист, Петр Придиус создал произведение, заслуживающее разряда классического».

Тем не менее П. Придиус продолжает себя считать более журналистом, чем писателем, более публицистом, чем прозаиком. Чтоб успокоить некоторых «великих», у которых кроме их «величия» ничего не осталось за душой. Которые уже обросли паутиной в своем красивом стилистическом мирке. Забыв о гражданском долге. А ведь было время, когда ими было сказано доброе слово о Степане Хуторском. Где же правда? Или для них что правда, что кривда — одно и то же?

Пусть себе! Петр Ефимович был и есть гражданин своей Отчизны. И в этом вся суть.

ПРОКОПОВ Петр Иванович. Прозаик. Родился в 1935 году на станции Лозовая Харьковской области.

Один из тех писателей, на долю которых выпало военное детство. Навсегда сохранились в памяти эвакуация, бомбежки, воздушные бои над дорогами, по которым шли бесконечные колонны беженцев; горящие в кюветах разбитые автомобили…

Страшные впечатления войны вызовут потом потребность писателя сказать свое слово о нашествии фашистов.

Служба в армии. После демобилизации Прокопов едет в

Одессу с мыслью стать матросом китобойной флотилии «Слава». Но это ему не удается. Он некоторое время работает в порту, и там у него рождаются замыслы рассказать о портовых рабочих.

Вскоре в свет появляется повесть «За жар — птицей». Сначала на страницах журнала «Молодая гвардия», потом отдельным изданием.

Долгие годы работает на Каспии, Аральском море, Тихом океане. Затем в геологоразведке на Колыме. Был строителем на целине, на Ангарской, на Красноярской ГЭС. Много пишет. Публикуется в газетах и журналах. Переезжает жить на Кубань. Здесь, в Краснодарском книжном издательстве, выходит его книга «Ожидается перемена погоды». Повесть «В Чили стреляют». И знаменитая «Бой с разворотом назад».

Член Союза писателей России.

Проживал в Геленджике.

Ушел из жизни в 1993 году.

СТРАСТЬ К ПРЕДМЕТУ

(О Прокопове П. И.)

Эта повесть «Бой с разворотом назад» обратила на себя внимание еще в журнальной публикации в 1980 г. в альманахе «Кубань». Рецензенты и критики в один голос отмечали необычайную правдивость изображения войны.

Действительно, так может написать только человек, закомплексованный фронтовыми кошмарами. Который прошел через войну.

Но, оказывается, Петр Прокопов не был участником войны. (Он родился в 1935 году). Я снова перечитал повесть. А потом все, что им написано. И полюбил этого необычайно талантливого писателя.

А началось мое знакомство с ним с повести «В Чили стреляют». Она вышла в свет, когда в Чили еще стреляли. Пиночет жестоко расправился с оппозицией. На устах всего мира было тогда имя чилийского барда Виктора Хара, которому пиночетовские костоломы поломали руки, чтоб он не мог играть на гитаре и петь свои песни протеста.

Прочитав повесть, я подумал, что Петр Прокопов побывал там. И захотелось лично расспросить. И когда он сказал мне, что не был в Чили, я не поверил.

В ответ он так выразительно посмотрел на меня, что я перестал сомневаться. Это было его замечательной особенностью — выразительный взгляд и многоговорящая немногословность.

После публикации повести «Бой с разворотом назад» произошло примерно то же — я не поверил, что он не был участником войны. И у меня невольно вырвалось: «Но как?..»

Потягивая сигарету, слегка прижмурив глаза от едкого дымка, он подумал малость и сказал:

: — Ты читал Куприна «Суламифь»? — и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Чтоб написать такое, кажется, надо быть самим Соломоном. Туг страсть к предмету все решает…

Страсть к предмету!

Что это такое? Я прочитал и перечитал «Суламифь». Другие вещи Куприна. «Поединок». Какая‑то в них неуловимая разница. «Поединок» написан чувствами, если можно так сказать; «Суламифь» — страстью. Действительно страстью. Страстью, вызванной воображением.

Повесть «Бой с разворотом назад» написана страстью, вызванной воображением.

Поистине, блажен, кто верует в эту страсть и может быть страстным в творчестве.

Когда я читаю выдающихся мастеров слова Валентина Распутина, Владимира Солоухина, своих земляков Виктора Лихоносова, Анатолия Знаменского, Ивана Варавву, я вижу, как струится и клубится в их произведениях эта самая оплодотворяющая страсть. Пусть то будет большое

художественное полотно или всего два — три абзаца, написанных по случаю.

Страсть, вызванная воображением, вызывает к жизни не только прошлое, участником которого автор не был, но настоящее и будущее. Она делает художника провидцем. Вот и повесть «Бой с разворотом назад».

Суть дела: бывший командир взвода разведчиков лейтенант Михаил Лошаков отдыхает на юге. Там они встречаются с бывшим комбатом, капитаном Дмитрием Бандуровым. Разбередили себя воспоминаниями. И Лошакову стало плохо спаться. Все грезится война. Особенно тот страшный бой с эсэсовцами на ровной, как стол, венгерской степи — пушты. Они появились внезапно, с тылу. Ночью, при лунном свете. Их было много, и два танка. Бой был кошмарным. В этом бою его тяжело ранило, и он «выбыл из войны».

Бой был действительно с разворотом назад. И это случилось вдруг. Когда война уже затухала. Близился ее конец. И впереди маячила счастливая жизнь. А тут откуда ни возьмись…

Читаешь об этом и вдруг в какой‑то момент осознаешь, что это про сегодняшние дни. Что нам навязывают бой с тыла. Силы, которых и врагами‑то трудно подозревать. Тем не менее, они внезапно оказались в разгромленных тылах и с ними предстоит не менее жестокая схватка, чем с теми эсэсовцами.

В этом смысле Петр Прокопов оказался провидцем.

Навязанная народу непродуманная перестройка, а затем разрушительные реформы породили в обществе жестокое противостояние. Мы вдруг в одночасье увидели в тылу у себя злобные силы, название которым — воинствующий сионизм и иже с ними пятая колонна новых русских.

И сколько бы наши правители ни призывали к миру и согласию, страна сползает к жестокой конфронтации. Которая может привести к вооруженному столкновению.

Кто и почему поставил могучую державу на колени перед Западом, мы скоро узнаем; да уже знаем поименно. Они грозятся нанять за деньги легионы головорезов, чтоб защитить «их собственность». Они открыто говорят: пусть лучше НАТО войдет в Кремль, чем коммунисты. Имея в виду под коммунистами русских.

Нет, господа, Кремль был, есть и всегда будет русским. Хотя в нем побывало немало непрошеных гостей всех времен и народов. Где они теперь? То и вас ожидает. В народе назревает страсть к предмету.

СТРЫГИН Александр Васильевич. Прозаик. Родился в 1920 г. в селе Беломестная Криуша Тамбовской области.

Участник ВОВ. Имеет награды. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького в Москве. Работал собкором «Учительской газеты». Дважды избирался ответственным секретарем Тамбовской писательской организации. Был членом ревкомиссии Союза писателей РСФСР. Автор знаменитого романа «Расплата», выдержавшего несколько изданий, в том числе в «Роман — газете», поставленного на сцене Тамбовского драмтеатра в инсценировке автора. Награжден орденом «Знак Почета» за заслуги в области советской литературы. В разные годы вышли книги «Бриньковкие были», роман «Терны», сборник повестей и рассказов «Твердь земная» и многие другие. Неоднократно избирался членом бюро писательской организации, членом горкома партии. Пять лет редактировал альманах «Кубань». Лауреат литературной премии им. В. Ставского «Золотое перо Кубани».

Член Союза писателей России.

Член ревкомиссии писательской организации.

Ушел из жизни в 1999 г.

ПРОСТОТА, ИДУЩАЯ ОТ МУДРОСТИ

(О Стрыгине А. В.)

Так уж получилось — Александр Васильевич стал одним из немногих наиболее близких мне писателей — коллег. Мы и знакомы с ним с незапамятных времен. И работали вместе в альманахе «Кубань» — он редактором, я — ответсекретарем.

Я сменил на этой должности Юрия Продана, почему-то забытого всеми. Милейший был человек, кропотливый труженик, отличный прозаик. Восемь бессменных лет он «варился» в отвегсекретарском аду, как повсеместно именуют эту тяжелейшую работу. Кто испробовал «прелести» этого сложнейшего труда, не даст мне соврать. От

ветственность сродни вратарской: если выиграли, то это заслуга всей команды, если проиграли — виноват вратарь. Так и здесь: хороший номер получился — заслуга всей редакции, плохой — виноват ответсекретарь.

Я вспомнил о Продане не случайно. Ибо именно Александр Васильевич Стрыгин чаще других вспоминает Юру. И все сокрушается — забыли мы его, забыли. А надо бы…

Вот он такой, Александр Васильевич. Один из немногих, кто чтит добрую память. В связи с этой его особенностью мне вспоминается наша поездка в Вешенскую к великому писателю двадцатого века Михаилу Александровичу Шолохову. К его праху. В день его девяностолетия.

Поездкуг организовал редактор «Кубанских новостей» Петр Ефимович Придиус. Как ему удалось в наши развальные, погибельные времена «зафрахтовать» у властей микроавтобус, одному Богу известно. Наверно, сыграло свою роль то, что к 90–летию со дня рождения Шолохова нашему писателю Виктору Лихоносову была присуждена литературная премия им. М. А. Шолохова.

Короче, нас собралось десять человек. В том числе Александр Васильевич Стрыгин. Как же! Он лично был знаком с Михаилом Александровичем. Шолохов подарил ему свежее издание «Поднятой целины» с автографом: «А. В. Стрыгину с добрым чувством. С отцовским пожеланием удачи. 25.12.58».

Вон когда это было! А на улице 1995–й. 37 лет назад они коснулись рука об руку, посмотрели друг другу в глаза. А кажется, что это было вчера. Александр Васильевич светится весь. И как бы помолодел лет на десять, возбужденный и вдохновленный этой поездкой.

Уже в донских степях мы остановились подкрепиться. Я украдкой наблюдал за Александром Васильевичем. Ему же семьдесят пять! А выправка! А живость! Прямо позавидуешь. Петр Ефимович Придиус, всегда склонный к шутке, говорит как бы на полном серьезе: «Смотрю я на ваши руки, Александр Васильевич… Да им цены нет! Ведь этими руками вы пожимали руку Шолохову!..»

Тут же кто‑то развивает мысль: «Не забудьте потом, Александр Васильевич, сдать руки в музей. Это же реликвия!» И понеслась душа в рай: «Какие люди и без охраны! Вами может заинтересоваться криминальный бизнес. На ваших руках, Александр Васильевич, бешеные деньги можно заработать!..»

И так далее и в таком духе. Десять часов езды, и ни минуты без шуток, без смеха, без песен.

Тогда я впервые услышал, как поет Виктор Иванович Лихоносов. Неплохо поет. После он споет на сцене нашей филармонии в вечер памяти Григория Пономаренко.

Шутки, смех, веселые байки. На остановках — по рюмочке. Не удержался и поддержал неистощимую компанию даже А. Д. Знаменский, не пьющий после инфаркта.

Шутки шутками, а за время, которое мы провели в дороге, мы настолько наэлектризовали себя воспоминаниями о Шолохове, что по приезде в Вешенскую, устроившись в гостиницу и собравшись повечерять в сумерках возле Дона, мы только и говорили о том, что над нами как бы витает дух Шолохова. Он тоже любил шутку и розыгрыш.

Мы сырно вечеряли, как сказал бы наш казачий поэт Иван Федорович Варавва. Говорили тосты, отбивались от комарвы и поглядывали слепо в темное, в искрах от костра небо над нами.

Александр Васильевич заводной в застолье. Любит поговорить. И это не пустоговорение, а все к слову, по делу, умно. Так и в книгах своих. Нанизывает слова, фразы, образы. Как бы выписывает картину. И так вкусно у него получается.

Сейчас, умудренный жизнью и долгой кропотливой работой над словом, он прикипел к миниатюрному жанру. Из небольших рассказов состоит его последний сборник, изданный под общим названием «Тайна».

С одним из этих рассказов — «Полонез Огинского» — связан приятный курьез.

Сижу на кухне, обедаю. Включаю радио, а там передают инсценировку рассказа с участием В. Абдулова. Что‑то знакомое! Где‑то слышал или читал. Или со мной это было? И я как бы потерял чувство реальности на какое‑то мгновение: да где же это было?!

Только по окончании рассказа, когда ведущий напомнил автора инсценировки, я пришел в себя.

Такова его проза. Она запоминается, она втягивает в мир героев. И кажется, что это происходит с тобой.

Я внимательно вчитываюсь в его миниатюры, идущие в печати под общим заголовком «Светотени», пытаюсь понять секрет их воздействия. Совершенно очевидно, что автор стремится к предельной простоте. Он как бы переписывает жизнь. Ведь жизнь струится ненавязчиво, просто и как бы незначимо. И только по прошествии времени мы вдруг понимаем, что наряду с незначительным было и нечто, что отложилось в памяхи.

Читая его миниатюры, я почему‑то думаю о мастерах-резчиках по дереву. Которые из разных хаотических завитушек веток, кореньев, используя естественные линии, выделывают великолепные штучки. Кстати, он неплохо рисует маслом. У меня висит его картина «Костер в горах». Недавно прошла выставка его картин. Она имела успех.

Наше писательское кредо' такое — век живи, век учись. Я учусь у Александра Васильевича простоте, которая идет от мудрости.

«Кубань сегодня», 27.08.1997 г.

ШИПУЛИН Анатолий Андреевич. Поэт. Родился в 1939 году, в ауле Хатукай Красногвардейского района Республики Адыгея. Крещеный православной церкви. Сын казака. Образование среднее и незаконченное высшее. Литературный институт им. А. М. Горького в Москве.

Участник совещания молодых поэтов России в Вешняках в 1965 году и V Всесоюзного совещания молодых писателей и поэтов в 1969 году в Москве.

Печатался во многих местных, региональных и столичных изданиях. В том числе в «Литературной газете», в «Роман — газете», в поэтической антологии «День России». В нескольких коллективных сборниках. Издал собственный сборник стихов «Доверие».

Активно сотрудничает в периодической печати края.

Член редколлегии журнала «Адыгея».

Член Союза писателей России.

Живет в поселке Лесном Республики Адыгея.

ДЕРЕВЕНСКИЙ ПОЭТ

(О Шипулине А. А.)

«Поэзия — это состояние моей души, — говорит о себе Шипулин. — Пишу не по заказу и не в установленные часы. Часто строчки рождаются среди ночи. Или когда брожу с котомкой по родному краю. Люблю наблюдать природу, животных. Смотрю, сравниваю, радуюсь. Дорога — лучший мой спутник. Именно в дороге, на природе написаны лучшие мои стихи».

Районная газета «Дружба» часто печатает Анатолия Шипулина. «Может, даже слишком часто, — пишет о поэте Е. Зайцев. — Но так уж сложилось. Именно такую (шииулинскую) поэзию ждет наш читатель. А нам приятно это. Приятно сознавать, что люди тянутся к культуре, что у них хороший вкус. Ибо стихи Шипулина действительно хороши. Не в каждом районе живет свой Шипулин…»

Деревенского поэта Кубани давно заметили выдающиеся мастера советской поэзии Василий Федоров, Владимир Цыбин… Они писали о молодом поэте: «Стихи у него зрелые, пишет образно, красочно…»

И в самом деле стихи Анатолия Шипулина наполнены звенящей красотой природы, глубокими человеческими чувствами. Его лирический герой влюблен в Дождикову Машу. Для нее в тенечке вербы одинокой, позабыв коров, пишет он стихи…

Прошли годы, но поэзия Шипулина, как и прежде, искрится незатухающими живыми красками:

Где будет шуметь белопенное море

И чайки садиться в его синеву.

Мы с ним одновременно поступили в Литературный институт. Я на отделение прозы, он — поэзии. В тот же год поступили Алексей Неберекутин и Анатолий Прядкин. Не поехали с нами Валерий Горский, Владислав Ермолаев, Владимир Стрекач, Виталий Черный… Все мы тогда составляли так называемый писательский актив. Нас вели на смену себе наши мэтры.

По разным причинам выпали из обоймы молодые, подающие надежды. Куда‑то запропастился Прядкин, исчез из поля зрения Ермолаев, уехал в Саратов Стрекач, Неберекутин подался на север, Горский умер. Остались на дистанции мы с Анатолием Шипулиным.

Когда встречаемся, — несть числа воспоминаниям. Вспоминаем шумные коридоры Литинститута, студенческие шалости в общежитии. Громкие встречи с литературными знаменитостями — Чингизом Айтматовым, Владимиром Солоухиным, Егором Исаевым, Твардовским…

После выступления Солоухина, знаменитого тогда автора повести «Капля росы», только что вышедшей в «Роман — газете», «торчащего» по нашему разумению на баснословных гонорарах, кто‑то выдал экспромтом: «Знать, не пухнет с голодухи Володимир Солоухин…»

Нам на студенческих харчах, как той куме, — только хлеб был на уме. Мечта хорошо издаться да обгонорариться.

Уже тогда, в студенческие годы, я заметил одну замечательную особенность Анатолия Шипулина: он не баловался, как другие вином, трудился, как пчелка, и любил «показывать» свои стихи. И чтоб была критика, и чтоб «набросали» ему замечаний и вопросов. И чтоб выужива

ли в его стихах неудачные образы и слова. Он жадно набрасывался на указанные места и переделывал, и варьировал, искал, искал. Кстати, и сейчас он такой. Когда случается ему переночевать у меня, мы до поздней ночи «шерстим» его стихи. Он не знает устали в работе над стихами. Радуется бурно, когда находится лучшее слово, более емкий и точный образ Он упивается находками. Не курит, не пьет. Он трудоголик. Если можно так сказать. У него сверкают глаза, ходуном ходят мускулы лица, когда он нащупывает хороший хорд в работе над строчкой. Цепкий, как репей:

— Ну‑ка! Ну‑ка! Скажи мне как лучше: «На рогах несет РОСУ рассвета». (?) Или… ЗАРЮ рассвета?

Он истово ищет. И заражает своей истовостью.

Поэтому в его стихах предельная сочность образа, предельная его точность. Предельная свежесть слова, предельная его выразительность.

Синий полдень шелестит осокой.

На Псенафе зеленеют мхи.

Я в тенечке вербы одинокой,

Позабыв коров, пишу стихи…

Вот садится солнце там, за чащей.

Ждут уже буренок за мостом.

Я опять для Дождиковой Маши

Воздух рву расщелканным кнутом.

Поспешает стадо в беспорядке,

А она томится у ольхи

И не знает, что в моей тетрадке

Для нее написаны стихи.

И еще одна замечательная у него особенность — он неистребимый оптимист.

Живет в маленьком предгорном поселке, в «отчем доме», как он любит подчеркивать. По сути в одиночестве. Обрабатывает огород и тем довольствуется. Ни зарплаты, ни пенсии. И никогда не жалуется на судьбу. Никогда не унывает. Да еще подтрунивает над собой: «Я там, в своих камышах, написал стихи. Вот послушай…»

Он жалеет, что бросил Литинститут, не доучился. И все собирается на Высшие курсы туда. Подучиться немного, потереться о столичную литпублику.

— Вот выращу хороший урожай фасоли, чтоб жрать было чего. И махну в Москву на курсы…

Уж сколько лет он толкует про эту фасоль! Ему‑то и

нужно всего ведер пять ее, чтоб хватило на время учебы. Но урожай на эту овощ никак не хочет быть.

Зато на стихи урожай: «Отсиял за горою сочно — красный закат. Его пили коровы в мелкой речке у хат. На отточенных тяпках его полем несли. Его капли на грядках алым маком цвели…»

Это же надо так увидеть, чтоб так сказать!

ШУКШИН Василий Макарович родился в 1929 году в селе Сростки Бийского района Алтайского края.

В 1943 окончил семь классов, поступил в Бийсий автотехникум, но ушел со второго курса. В 1945 вернулся в село, работал в колхозе. В 1946 ушел из деревни искать свою судьбу.

Работал в Калуге на строительстве турбинного завода, во Владимире на тракторном, на стройках Подмосковья. Простым разнорабочим, слесарем-монтажником, учеником маляра, грузчиком…

В 1948 году Владимирский горвоенкомат направил его в авиационное училище в Тамбовскую область. И в этом же году он был призван в армию на флот. Служил на Черном море в Севастополе радистом особого назначения в звании ст. матроса.

Демобилизовавшись, вернулся в родную деревню, поступил в школу рабочей молодежи. Экстерном сдал на аттестат зрелости. Работал учителем в этой вечерней школе, преподавал русский язык и историю в седьмом классе; одновременно исполнял обязанности директора школы. Чуть было не стал секретарем комсомольской организации: мать отговорила. (Лучше выучись на доктора). Поехал поступать в Барнаул, а очутился в Москве. Поступал в архивный, потом в Литературный, а поступил в конце концов во ВГИК, в мастерскую М. Ромма. Уже будучи студентом ВГИКа, познакомился с кинорежиссером И. Пырьевым. Пробовался на роль Бунчука в фильме «Тихий Дон» С. Герасимова.

В студенческие годы начал писать роман «Любавины». Первые литературные опыты читал и оценивал сам М. Ромм. Он и благословил В. Шукшина на писательское дело.

На третьем курсе познакомился с кинорежиссером М. Хуциевым, который начинал съемки фильма «Два Федора». У него пробовался на роль старшего Федора. И был утвержден. Потом снял собственный фильм «Живет такой парень».

Московский бомонд принял простолюдина Шукшина довольно прохладно. Е. Евтушенко писал о нем: «Галстук — бабочка на мне. Сапоги на Шукшине…» В пику интеллегентикам — насмешникам Шукшин демонстративно носил кирзовые сапоги. При этом говорил: «Они копируют Запад, я вернулся назад, в Русь…»

Первый свой рассказ «Двое в телеге» опубликовал в журнале «Новый мир». И сразу был замечен критикой.

Здесь же, в «Новом мире», появился цикл его рассказов «Мы с Катуни». Затем в издательстве «Молодая гвардия» вышла книга «Сельский житель». Писал стихи.

Тихо в поле. Устали кони.

Тихо в поле — зови, не зови.

В сонном озере, как в иконе,

Красный оклад зари.

Называл себя рядовым членом партии коммунистов СССР.

Его слова: «Когда всем будет хорошо, по — моему, это — коммунизм».

За фильм «Живет такой парень» в 1964 году получил «Золотого льва» на XVI Международном кинофестивале в Венеции. А в 1976 (уже посмертно) получил Золотой диплом на Международном кинофестивале в Италии в г. Авелино за фильм «Калина красная».

Далеко не все хорошо и гладко складывалось в творческой судьбе Василия Макаровича. За фильм «Печки-лавочки» его ругали даже земляки. Мол, зачем выставляешь нас придурками. Он переживал, говорил: «Да люблю же я вас, гады!»

Перед кончиной начал работу над фильмом «Степан Разин». По этому поводу писал: «Сейчас работаю над образом Степана Разина. Это будет фильм! Если будет. Трудно и страшно… Гениальное произведение о Степане Разине создал господин Народ — песни, предания, легенды. С таким автором не поспоришь. Но не делать тоже не могу. Буду делать». «…Фильм следует запустить в августе 1974 года».

Этой его мечте не суждено было сбыться. Он умер в 1974 г. во время съемок фильма С. Бондарчука «Они сражались за Родину» по роману М. Шолохова. Напутствуя съемочную группу, Михаил Александрович сказал: «Вы только не умирайте, ребята».

«И ушел он в цветы и коренья плакучих берез…» — сказал о нем поэт.

За недолгие годы жизни В. Шукшин снял пять фильмов, написал и издал семь книг и сыграл более двух десятков ролей.

Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

Его именем астрономы назвали вновь открытую звезду.

СЛОВО О ШУКШИНЕ

Очевидно, его СЛОВО о людях — о всех и каждом из нас — как‑то отозвалось во мне и вылилось в ответное слово. В жгучее желание сказать о нем. А сначала я думал просто поехать на Алтай, в Стростки, на его шестидесятилетие в 1989 году, поклониться светлой памяти его. Но по дороге решил выступить на торжествах. Набросал речь, сидя в ожидании рейсов в аэропортах «Внуково» и «Домодедово». Оттачивал ее уже в гостинице Горно — Алтайска с однокашником по Литинституту Валерием Шатыгиным. Директором Барнаульского издательства, членом Юбилейной Комиссии по Шукшину. Стараниями которого, собственно, я и попал на торжества и был обеспечен всяческим комфортом и доступом в самые сердцевинные моменты грандиозного мероприятия.

Но выступить не удалось. Желающих оказалось столько, что если бы предоставили слово самым — самым из именитых гостей, то и всего дня не хватило бы. А солнце жгло немилосердно: июль месяц, словно испытывая терпение почитателей Шукшина. Вот уже кому‑то сделалось плохо…

Мне хотелось обратиться к людям так: «Уважаемые соотечественники!..» Именно СООТЕЧЕСТВЕННИКИ! Уже тогда я чувствовал, что это слово станет ключевым в судьбе народа.

Алтай — необыкновенно красивая земля. Почти как наша Кубань. Река Катунь бурливо катит светлые воды. В отличие от степенной нашей Кубани. Я вот думаю, наверно, существует тесная взаимосвязь между красотой земли и красотой души настоящих ее сынов. Мне кажется, красота земли влияет на формирование личности. Вносит свои коррективы в генетический код наследственности. Под диктовку которого и вызревают в среде простых людей

яркие личности. По натуре и энергии мощные, подобные солнечным протуберанцам.

У особенных людей — особенная миссия на земле: они несут в себе боль всечеловеческую.

Жизнь и творчество Шукшина — это боль всечеловеческая. Он еще при жизни стал как бы индикатором на правду, добро и справедливость. Читатель берет его книги, зритель идет на его фильмы с одним трепетным чувством — приобщиться к правде жизни, добру и чистым, непосредственным движениям души.

Он был неудобным человеком своего времени. Потому что не вписывался в закосневшие правила и догмы. Он стал предтечей крутых перемен. (Знал бы до какой степени крутых!)

Алтай. Сростки. Дом — музей В. М. Шукшина

Я задаю себе вопрос: как бы он воспринял сегодняшние наши реалии? Осмелюсь предположить — как и все люди, он обрадовался бы переменам. А потом… А потом, как и все люди, плевался бы. По — шукшински, с форсом — сквозь зубы. И, наверно, сказал бы в адрес демократов: «Не туда рулите, господа хорошие…»

Еще с вечера 22–го в Сростки стали прибывать гости. На машинах, автобусах, мотоциклах и просто пешком из

соседних деревень и поселков. Нас обогнал по дороге из Бийска на черной «Волге» Георгий Бурков — друг и любимый артист Шукшина. К утру улицы в Сростках были до отказа запружены транспортом. Тут и там стихийно шли концерты самодеятельных коллективов, маленькие театрализованные представления по рассказам Шукшина; звучали гармоники, гудела, ярилась многоцветьем ярмарка; воздух насыщен вкусными запахами — тут же пекут блины, жарят шашлыки… Тысячи людей тянугся на гору Пикет, где будет происходить главное событие — встреча с гостями. Поднимаются в гору шумными компаниями, семьями. Молодая мама катит впереди себя коляску с малышом. Пожилой мужчина пытается ей помочь. Сам хватается за сердце.

Поднимаемся по северному склону, туда, где сооружен сруб, имитирующий угол алтайской избы. На одной стене увеличенная фотография, известная во всем мире, — Шукшин босой сидит на склоне Пикета. Таким он снят в последнем кадре фильма «Живет такой парень». Две стены, образующие угол, как бы очерчивают невысокие подмостки, на которых установлен микрофон и размещаются гости. Мы с Валерием тоже получаем места на подмостках. Я, к своему удивлению, вдруг оказываюсь среди знаменитостей: впереди меня сидит Леонид Куравлев, рядом с ним Меньшов, справа Людмила Зайцева, слева Саша Панкратов — Черный. Чуть дальше — Валерий Золотухин. Рядом с ним Федосеева — Шукшина.

Леонида Куравлева осаждают любители автографов. Открытки и книги передают снизу через меня. Он косится на меня — надоело. Широкий склон перед нами уже «залит» людьми. Стоят плотными рядами, словно рать былинная. Радостные, благожелательные глаза. Высматривают знаменитых людей. Отгадывают, кто есть кто из зарубежных гостей. А их множество. Из Болгарии, Польши, Франции, Америки. На спецмашинах радио и телевидения заканчивают установку и настройку аппаратуры. Репортеры местных и столичных газет не теряют времени…

И вот…

По — моему, многие даже не заметили, а если заметили, то не сразу поняли, что уже началось. На подмостках под красивую лирическую мелодию, появился парнишка. Он внимательно всматривается в лица людей, как бы изучает и запоминает. Чтоб понять, о чем они думают, как живут. Это наследник Шукшина, принявший эстафету. А может, это сам Шукшин мальчишкою. Пройдя по краю сцены, он

отходит в глубь подмостков и садится точь — в-точь, как сидит Шукшин на фотографии.

Людское море взорвалось аплодисментами. На глазах у многих слезы.

«Наследника» сменяет самодеятельный коллектив сростенских певуний. Они исполняют любимые песни Шукшина.

Потом к микрофону подходят, сменяя один одного, родные, близкие, друзья Шукшина.

Наталья Макаровна — сестра Шукшина — благодарит собравшихся за добрую память о брате…

Туг я прервусь: по радио России идет передача о Шукшине. Под «соусом» борьбы за экологию. Оказывается, Василий Макарович только и делал, что заботился об экологии. Явно запрограммированный ведущий Игорь Зорин «пытает» по радио, заочно Наталью Макаровну и ее сына Сережу о том, какой он был, Шукшин. Задает вопросы, они отвечают. Радиослушатели слушают. Слушаю и я. Хотя слушать радио России последние годы — все равно, что дерьмо глотать. Но тут’ про Шукшина! Сподобились! Не иначе затеяли очередную провокацию. И точно: этот самый Зорин обращается к Сереже: «Господин Зиновьев…» И тот, умница, вдруг обрезает его: «С господином погодим». То есть, он, племянник Шукшина, певца «маленького» человека, не приемлет этого супермодного обращения.

Я думаю, он прав — Василий Макарович не отозвался бы на обращение «господин». Хотя вдова его, Шукшина, говорят, охотно отзывается. (Услышал бы Василий Макарович!)

Но вернемся на Пикет.

Поделился воспоминаниями и прочел стихи Рубцова, посвященные Шукшину, народный артист республики Ванин. Горячие, волнующие слова сказал сподвижник и друг Василия Макаровича кинооператор Анатолий Заболоцкий. Леонид Куравлев рассказал, как они работали над фильмом «Есть такой парень». Владимир Меньшов растрогался до слез в конце своей речи. Майя Булгакова, та закончила свое выступление, коленопреклонившись в сторону фотографии Шукшина…

Взволнованно и страстно, с болью и тревогой за судьбу русского народа выступил писатель Владимир Крупин — один из богатырского дозора нашей литературы.

Повеселил публику народный артист Валерий Золоту

хин домашней заготовкой — пропел несколько остросатирических частушек. А в заключение сказал слова, облетевшие все периодические издания Союза: «Пока стоит Пикет — не зарастет к этому святому месту народная тропа. Непобедим дух русского народа!»

Народная артистка Людмила Зайцева, народная артистка Соколова, не сговариваясь, выразили одну мысль: «Гора Пикет, пока ее не срыли, отныне будет своеобразной Меккой веры русского народа».

«Алтайская правда» написала на второй день после торжеств: «Можно без преувеличения сказать, что в этот день в гостях у Шукшина побывала вся огромная Родина».

На сцене ансамбль братьев Заволокиных. Несколько песен из репертуара. А потом… Всем Пикетом: «Из‑за острова на стрежень!..» Разом и ладно. Как после спевок. Любимую песню Шукшина. Необозримое многолюдье, на одном дыхании.

Что же это такое? Что за явление — Шукшин?

У нас уже стало чуть ли не традицией — бросовое отношение к талантам: Россия большая, талантов не счесть. И только после кончины мы начинаем петь аллилуйя.

Вспомним затравленных Пушкина и Лермонтова, Есенина и Маяковского. Вспомним Шолохова, которому до сих пор инкриминируют плагиат «Тихого Дона». Вспомним Высоцкого, по поводу кончины которого льют теперь крокодиловы слезы те же Евтушенко, Вознесенский, Окуджава. Одно их слово могло бы повлиять на судьбу Володи к лучшему, облегчить ему жизнь. Хотя бы с приемом в члены СП. Нет же! У них не нашлось для него доброго слова, когда он был жив. Зато когда умер и обнаружилась всенародная любовь к великому барду, всем вдруг захотелось быть в лучах его славы. Появились сонмища его «доброжелателей».

То же было и с Шукшиным. Он постоянно жил в черном тумане зависти. Понимал это и ничего не мог поделать. Терпел только.

Известная актрйса Нина Алисова, игравшая рядом с Шукшиным роль Горностаевой в кинофильме «Любовь Яровая», запишет в своем дневнике:

«У вас беда?» — спросила я у него. — «Да, да, — ответил он и удивился: — Еще никто так точно не угадывал моего состояния при первом же знакомстве. Моя беда ходит за мной уже давно».

Какая же беда за ним ходила? Что он имел в виду,

когда говорил эти слова Алисовой? Может, он имел в виду тот страшный эпизод из его жизни, когда он был еще маленьким. В 1933 году его отца арестовали и расстреляли. Мать не вынесла горя, влезла в русскую печь с двумя малолетними детьми и закрыла заслонку. Соседи их выхватили из пода чуть живыми.

(После этого было много всякого. Скитания, мытарства, цепкая нужда, мучительные поиски себя. Все это давило потом на психику. Но это были семечки по сравнению с тем, когда к нему пришла слава. А с нею и зависть. Зависть коллег, друзей, однокашников и одноклассников. И даже — трудно выговорить — земляков.

Виктор Серебряный пишет: «В 1967 году, когда Шукшин приехал в родные Сростки, заведующая библиотекой Д. И. Фалеева решила организовать встречу с ним. Поговорила кое с кем из односельчан, но в ответ услышала: «А что нам с Васькой встречаться? То ли мы его не видели?»

Он чувствовал эту подспудную неприязнь односельчан, глубоко переживал. Мать рассказывала: «Бывало, ходит — ходит по комнате, курит, хмурится, потом вздохнет и с такой обидой скажет, вроде как сам себе: «Гады, я ж люблю вас!..»

Даже верный друг и спутница «дней бездомных» Людмила Пшеничная перестанет писать ему, когда к нему придет большой и громкий успех. В сердцах он напишет ей: «Сволочь, до каких пор будешь молчать?!»

Вокруг него образовался заговор молчания. Ему не могли простить успеха. Даже те, кто буквально купался в славе в то время. Его появлению в Москве посвятил свои язвительные стихи Евгений Евтушенко — звезда первой величины в те годы.

Галстук — бабочка на мне.

Сапоги на Шукшине…

Встреча их произошла, точнее — их свели для хохмы, весной 1956 года в мастерской скульпторов, в подвале на Комсомольском проспекте. Здесь они и «схлестнулись». Суперинтеллигент и простолюдин в кирзовых сапогах.

В стихотворении перед нами предстает этакий монстр от народа, приехавший в столицу утверждать свою «лапотную» культуру. Вот его внешние характеристики и язык: «Крупно латана кирза», «Разъяренные глаза», «Голос угрожающ: — Я тебе сказать должон, я не знал, что ты пижон, шею украшаешь», «Крик: — Ты бабочку сыми! Ты со станции Зимы, а с такой фитюлькой!»

Не правда ли, монстр? Неотесанная деревенщина. И суперинтеллигент позволяет себе подыгрывать этому монстру от народа: в снятый сапог Шукшина Евтушенко бросает свой галстук — бабочку, вызвавший такую ярость у столичного гостя. Потом, обнявшись, они орут песни до хрипоты.

Это стихотворение Евтушенко написал во время похорон Шукшина. Огрызком карандаша, на клочке бумаги. По признанию самого автора. И это признание, это движение души, пожалуй, важнее самого стихотворения. Потому что свидетельствует о такой силе Шукшина, которая заставила литературного мэтра схватиться за огрызок карандаша на краю могилы усопшего. При жизни он снисходительно посмеивался над ним. На краю могилы понял, над кем посмеивался.

Итак, с одной стороны — искренняя, безоглядная любовь к людям, желание жить в добром соседстве, вместе работать, брать вершины искусства, делить сладкий и горький кусок, наслаждаться жизнью; с другой — черная зависть и неприязнь. И чем больше успех, тем чернее, тем страшнее эта зависть, называемая почему‑то всенародной любовью.

Пора бы нам, русским людям, извлечь из этого урок, понять, наконец, мертвую хватку этой «любви» и научиться не любить, а просто ценить и беречь наши доморощенные таланты, как бесценное национальное достояние. Научиться уважать человека при жизни, а не в пышных некрологах. Талантливых— особенно. Это наиболее ранимый народ. И надо научиться защищать их от грязных прилипал. От спекулянтов. От душителей в белых перчатках.

Краснодар — Сростки — Краснодар.

Июль 1989 года.

К ШУКШИНУ

(Непроизнесенная речь)

Дорогие соотечественники!

Я приехал с Кубани. Не по командировке, а по велению сердца. Приехал поклониться доброй и светлой памяти Василия Макаровича Шукшина. Привез поклон от красавицы Кубани прекрасноликому Алтаю. Поистине прекрасна земля Алтая! Наверно, все‑таки существует некая взаимосвязь между красотой земли и красотой настоящих сынов ее. Каким‑то образом она влияет на гене

тический код рода человеческого, в недрах которого вдруг появляются личности яркие, по натуре мощные, подобно всплескам протуберанцев на Солнце. Таким родила земля Алтая Василия Макаровича. У особенных людей — особая миссия на земле. Они несут в себе боль всечеловеческую как свою. Шукшин — это неутихающая боль всечеловеческая, явившаяся к нам во плоти. Его жизнь и творчество — это непрерывное горение во имя торжества правды и справедливости. Его имя еще при жизни стало подобием индикатора на добро и справедливость. Огромные массы людей шли и сейчас ходят на его фильмы, читатель берет в руки его книги с трепетным желанием приобщиться к правде жизни, добру и чистым, непосредственным движениям души.

Он был неудобным человеком своего времени, ершистым, потому что всем существом своим противился процветавшим махровому чинопочитанию, коррупции и политической проституции, когда вовсю работали жернова обесчеловечивания человека. И стал предтечей сегодняшней очистительной работы нашего общества. В те глухие времена он, как и Владимир Высоцкий, нел свою звонкую, бескомпромиссную песню, обращенную к душе человека.

Я теперь задаю себе вопрос — а как бы он воспринял то, что происходит сейчас в нашем обществе? Как он повел бы себя на Съезде народных депутатов? (Что он стал бы народным депутатом — я не сомневаюсь). Выступил бы он или нет? Если б выступил — о чем сказал? Наверное, встал бы на защиту родной природы. Этой вот природы. Да не «наверное», а точно! И наверняка встал бы в защиту простых людей, низведенных у нас до положения послушной, безропотной массы, простаивающей четверть жизни в очередях. В защиту людей, которые живут и трудятся честно, несмотря ни на что. Кормят, одевают, обувают страну, а потом первыми идуг на плаху воинствующего хамства и беззакония ополоумевших от безнаказанности правителей.

Он бы сказал свое сокрушительное слово и в адрес легионеров подлого Катехизиса, призывающего превратить жизнь этих людей в кошмар. Что может быть циничнее и преступнее?! Он бы сказал:

— А мы, господа хорошие, в ответ на ваш Катехизис напишем свой. И можете быть уверены — это будет достойный ответ. Не забывайте народную мудрость: на всякую хитрую… штуку найдется штука с винтом!..

Наверное, нашлось бы у него слово и для тех, кто под

нял поросячий визг о региональных кормушках. Это теперь, когда кормушки сколочены и в кормушках не пусто. Когда не висит над головой гитлеровский план «Ост» о полном и поголовном уничтожении. Когда под надежным ядерным зонтиком захотелось понежиться всласть, покапризничать и пожировать за счет другого…

Может, об этом сказал бы он, а может, о чем‑нибудь другом. А может, промолчал бы, не очень‑то поверив в искренность и надежность атмосферы: разговоров и эмоций много и с таким перехлестом, что на дела не осталось уже ни сил, ни времени. Очередной феномен! Разговоры толковые, а посмотришь вокруг — бестолочь. Доброе, нужное дело ведь начали и почти уже заговорили его. Заболтали. Вот об этом наверняка сказал бы Василий Макарович, не умевший лукавить и кривить душой.

А может, и промолчал бы. Может, его неистовый характер создан был так, что он мог развернуться только в условиях жесткой тесноты, духовной деградации застойного периода. Когда сила сопротивления свободе слова была сильнее силы его душевного сопротивления и как бы стимулировала его творческую энергию.

Может, в нынешних условиях свободной дискуссии, в этом распахнувшемся вдруг просторе для самовыражения он потерялся бы? Как потерялись многие, привыкшие к зажиму свободы слова, к выщипыванию из бездуховной нашей среды сюжетов для повестей и романов. Потому что этот распахнувшийся простор, может, только кажется простором. А на самом деле — неосознанная пока пустота?..

Много я отдал бы за то, чтобы увидеть, услышать реакцию Шукшина на наши перемены.

Сюжет этот вертится в голове, не дает покоя.

Ровно месяц тому назад, волею судьбы я был уже здесь, в Сростках. И здесь вот, на горе Пикет. Когда ехал сюда, представил себе, что он, Шукшин, «голоснул» и сел к нам в машину. Где‑нибудь на выезде из Барнаула. Положим, надоело ему лежать там, на Новодевичьем кладбище в Москве, и он решил навестить родные Сростки.

И что же из этого вышло?

Он искусал себе губы, пока мы заправлялись на бензозаправочной станции. Заправщица, раздавшаяся от пресыщения и мздоимства, велела всем выстроиться в один ряд, иначе не станет заправлять. И не стала заправлять до тех пор, пока машины не выстроились в один ряд, друг за дружкой. Солнцепек, духота, машины с грузами,

их где‑то ждут с нетерпением. Шоферы чертыхаются, перестраиваются в один ряд. В угоду заплывшей жиром самодурехе.

А потом мы купили сладкую воду в бугылках в выносном киоске у хорошенькой продавщицы. Молоденькая, с томным, скучающим лицом, с ленивыми движениями от сознания безнаказанности и превосходства над задуренным покупателем. Вода оказалась прокисшей. Василий Макарович отпил глоток и молча выбросил бутылку в окно машины.

А когда за Бийском, в районе аэропорта, нам встретилась машина — пылесос, убиравшая дорогу насухую, от чего пыль поднималась выше крон тополей, он не выдержал: — Останови! — выскочил на дорогу — и к тому «пылесосу». Взъерошенный, босой (забыл даже надеть босоножки, которые снял — жарко в машине). Загородил злополучной машине дорогу, вспрыгнул к шоферу на подножку и дол о выговаривал ему, мол, что же ты де iaeuib, поросенок! От твоей такой уборки один вред. Потом, раздосадованный вконец, махнул рукой и вернулся в машину. Лицо серое, скулы ходят ходуном.

Дальше ехали молча. Он поглядывал вперед, туда, где за горизонтом, в стороне его Сросток, вставали высоко вертикальные белые облака. Словно витые колонны. Казалось, что за горизонтом земля охвачена пожарами, и дым от них вставал столбами в высокое синее небо.

— И там жизнь горит синим пламенем, — сказал он и скрипнул зубами. — И там, наверное, ничего не изменилось! Останови, пожалуйста. — Он взял свои босоножки и вышел из машины, с сердцем хлопнув дверцей. Неловко козырнул шоферу. — Дальше не поеду. — ’"'оверг ся и исчез в придорожных зарослях леса. Видно, подался назад, к себе на Новодевичье кладбище. С досады.

И в самом деле досадно! Как и месяц назад, здесь вот, на горе Пикет, любимом месте Василия Макаровича, я увидел те же следы бульдозера — попытку сделать на Пикет дорогу ко дню этих чтений, к шестидесятилетию знаменитого земляка. Наверно, было такое благое намерение у местных Советов. Но так и осталось благим намерением. Тот же след бульдозера да кучи застывшего, теперь уже негодного асфальта обочь несостоявшейся дороги. Так и хочется сказать — несостоявшейся дороги к нашей памяти.

Вот и весь сюжет. Только в сердце ноет тревога — неужели мы не осилим дорогу к себе?! Неужели так и не проснемся от этого тяжкого самозабвения?!

ЭМИНОВ Сеитумер Гафарович родился в 1921 году в деревне Албат Куйбышевского района Крымской АССР.

Семи лет от роду остался без отца, поэтому детство его прошло в интернатах. В 1939 году после окончания десятилетки поступил литсотрудником в редакцию газеты «Ударник». Затем он ответственный секретарь, потом и редактор этой газеты.

В 1941 году добровольно ушел на фронт. Воевал в составе десантных войск и в партизанских отрядах.

В 1944 году в Узбекистане С. Эминов назначается на должность начальника культобслуживания на строительстве Фархадской ГЭС.

С 1948 по 1963 г. он директор городской киносети в городе Беговате. Работу совмещал с творчеством. Писал и печатал стихи, очерки, рассказы, повести.

С 1967 по 1972 г. — редактор издательства художественной литературы им. Г. Гуляма в Ташкенте. Занимался переводами, выступал с критическими статьями. Выпустил сборник стихов.

В 1968 г. принят в члены Союза журналистов. В 1969 г. — в члены Союза писателей СССР.

Награжден восемью медалями и грамотой Верховного Совета Узбекской ССР.

Живет в Новороссийске.

И В НЕМ ВОСХОДЯТ СТРОКИ

(Об Эсминове С. Г.)

Есть у Сеитумера Гафаровича стихотворение «Баллада безвестности». А в нем строчки: «Увы, увы… мы над собой не властны: проходит срок, и в нас восходят строки. Конечно, не божественно прекрасны, но в них свои надежды и тревоги…»

Говорят, скромность — ближайший путь к безвестности. Эту премудрость конечно же знает Сеитумер Гафарович, но всю жизнь он прожил скромно. Как бы вопреки тем, кто назойливо лезет на глаза, при малейшей возможности старается заявить, напомнить о себе, показаться и, в конце концов, надоедает и становится неприятен, словно оскомина на зубах.

Сеитумеру Гафаровичу претит этакая судьба. Да и не дано ему, как некоторым умельцам, бурно шустрить, везде успевать, все вокруг заполнять собой. Навязывать свою особу. По принципу той пустой бочки, которгя громче всех гремит. И живет он как бы на отшибе, в сторонке от литературных баталий. В Новороссийске. Приезжает только по делу: на собрание, расширенное правление или другое какое литературное событие. Он малоразговорчив. Но зато, если скажет, то умно, глубоко и без лишних слов. При нем, я заметил, помалкивают крикуны и демагоги. Рвачи не лезут с претензиями. Словоблуды умеряют словоблудие. Воцаряются благоразумие и деловой настрой.

Философия стихотворения «Баллада безвестности» заключается в том, что если ты достойный человек и живешь достойно, об этом все равно станет известно людям, о чем позаботятся другие. Речь в стихотворении идет о фронтовом друге, ровеснике поэта, который «был дьявольски талантлив» и который «ни одной строки не напечатав, говорил: — «Да ладно, безвестность — это не предмет печали».

Поэту мне ответить было нечем.

Мои стихи

перед его стихами,

что вспыхнувшая спичка

перед Млечным

Путем,

не угасающим веками

Мы были все за два шага

до смерти.

Но перед боем

он не волновался.

Казалось,

что живя на белом свете,

он смерти, как и жизни,

улыбался.

«Дьявольски талантливый» поэт погиб неожиданно, как и случается на фронте. И автор так и не узнал, ни где живет он, ни фамилию его, ни даже имя. Философское кредо стихотворения и, по — моему, его творца:

Когда

литературные парады меня и прочих

лаврами венчают, мне слышится далекое:

— Да ладно, безвестность — это

не предмет печали.

К шестидесятилетию Сеитумера Эминова поэт Кронид Обойщиков написал о нем очерк, процитировав стихи юбиляра: «Возьми, война, обратно свою ношу. Всю свою тяжесть забери до грамма. Возьми, война, все дни свои и ночи. Верни мне юность. И верни мне маму».

«Эти короткие, но пронзительные, глубоко человеческие, — пишет Кронид. — сразу заполняющие сердце строки, написал поэт — фронтовик Сеитумер Эминов.

Давно уже отгремела Великая Отечественная война. Рассеялся пороховой дым, из пепла поднялись многоэтажные города, выросло новое поколение людей. Для многих священная война с фашизмом стала историей, но живы и те, для которых она еще не закончилась — то напомнит о себе ноющей фронтовой раной, то яркой вспышкой взрыва ослепит мирный сон седого солдата.

Они, эти живые участники великого сражения за жизнь, еще долго будут рассказывать детям и внукам своим о бессмертном ратном подвиге советского народа, о том, как надо любить свою Родину.

Прекрасно это делает и поэт Сеитумер Эминов. Рассказывает он просто, но взволнованно и страстно, с горечью и болью вспоминая погибших друзей, раскрывая нам красоту и чистоту их юных душ, говорит с тревогой о судьбах и завтрашнем дне всех людей на земле.

Рядом с суровыми строчками о войне, гибели товарищей соседствуют в стихах Эминова нежность и добрая улыбка. И может, не случайно, что мужественный и добрый человек, замечательный поэт поселился в Новороссийске, солнечном городе — герое.

Коллеги — писатели называют Сеитумера Гафаровича поэтом-философом. И это так. Я хорошо помню, с чего началось. Однажды привез он в редакцию альманаха «Кубань» свое новое стихотворение «Баллада о колыбельной». Небольшое, написано, как все у него, просто и внятно. В нем он гениально подметил то, что Человечеству известно давно — от первородного момента до сегодняшних дней,

но никто об этом не сказал. О том, как бы ни складывалась история, какие бы катаклизмы ни случались — природные ли, рукотворные: извержения вулканов, землетрясения, войны, кровавые революции — женщина знает одно — главное свое предназначение — рожает и нянчит детей. Человечество дурью мается, занимается самоистреблением, а женщина детей рожает… Гениальная по простоте, гигантская по сути мысль.

Это стихотворение я приведу в конце очерка. Говоря о поэте, нельзя не сказать об этом его маленьком шедевре. Поэту уже семьдесят девять. Осталось, как говорится, всего ничего жить. Но он по — прежнему скромен и молчалив. Любит постоять у моря, вспомнить о прожитом, подумать ни о чем. А потом посидеть за письменным столом и записать в душе «восходящие строки».

Будучи как‑то в Новороссийске, я позвонил ему. Условились встретиться у моря. Пришли. Постояли молча, глядя на «синь голубую», выпили по стаканчику, пожевали бутерброд. Я спросил: «Сеитумер Гафарович, как пишется?»

— Больше думается, чем пишется…

— О чем?

— Хм…

Это его «хм» сказало мне больше, чем тысяча самых глубоких и умных слов про то, что последняя черта недалече. А я пел в душе строчки из его стихотворения «Дельфин»:

Буря свое отслужила.

И тучи пошли

мимо.

Но все, что зовется жизнью,

гаснет

в глазах дельфина.

А вот обещанное стихотворение.

Баллада о колыбельной

Гудел

и пел огонь,

все обращая в прах.

А женщина дитя качала

на руках.

Встревожив гордый

Рим,

в бою погиб Спартак.

А женщина

дитя качала на руках.

Джордано на костре

горел

с огнем в глазах.

А женщина дитя

качала на руках.

В России падал

трон — аж гул в колоколах!

А женщина дитя

качала на руках.

Мы шли сквозь черный дым в кирзовых сапогах.

А женщина дитя

качала на руках. Ракетные огни

в полночных облаках. А женщ та дитя

качает на руках.

Тревожен

шар

земной.

Он порохом пропах.

А женщина дитя

качает на руках…

ПУБЛИЦИСТИКА

Нет возможности, да и необходимости, включать в данный сборник книгу очерков «Любимое поле». Содержание ее, основные мысли достаточно полно отражены в данной статье А. Розина.

Автор

ПОВЕСТИ О ДЕЛАХ И ЛЮДЯХ ПАРТИИ

(А. Розин о книге «Любимое поле»)

Такой подзаголовок выбрал Виктор Ротов для своей книги «Любимое поле», выпущенной в прошлом, 1980, году «Политиздатом». И хотя перед нами не повести в собственном, литературоведческом, значении этого слова, а скорее художественно — публицистические очерки, созданные на документальной основе, подзаголовок точно отражает содержание книги и устремленность авторской мысли.

Автор не стремится «объять необъятное». Все повести посвящены людям одного хозяйства края — колхоза имени В. И. Чапаева Динского района. Но это дает писателю возможность заглянуть в глубинные процессы развития современного села. Уже на первых страницах очерка «Иду к людям» возникает та проблемная ситуация, которая волнует сегодня сельских тружеников и о которой шла речь на июльском Пленуме ЦК партии, где, в частности, особенно подчеркивалось, что «…было бы неправильно ослабить внимание к производству свинины на фермах неспециализированных хозяйств. Многие из них имеют для этого хорошую базу, сложившиеся кадры, могут выращивать свиней не только на зерне, но и на картофеле, корнеплодах, других сочных и зеленых кормах. Все это надо по-хозяйски использовать в целях увеличения производства мяса…»

В. Ротов сопоставляет впечатления, которые у него возникли при знакомстве со знаменитым на всю страну крупным откормочным комплексом в Новокубанском районе, и тем, что он увидел в колхозе имени В. И. Чапаева. Там современное аграрно — промышленное производство по

откорму сразу 15 тысяч голов свиней, здесь — старые, уже где‑то не отвечающие новым требованиям фермы.

Но стоит ли сразу рушить их? Может быть, есть смысл в том, чтобы повременить, ведь и старые фермы, при условии их реконструкции, сложившихся трудовых коллективах, налаженной методике и организации труда, могут послужить еще не один год.

Первый секретарь Динского райкома партии Николай Игнатович Кондратенко говорит: «Вот поезжайте к Василенко и напишите о том, что он и не собирается спешить с ликвидацией старых ферм… На месте увидите и радости, и горести тех, кто работает на старых фермах».

Радости и горести сельских тружеников… Автора меньше всего волнует «технология вопроса», хотя секреты сельскохозяйственного производства, надо заметить, описаны достаточно обстоятельно, со знанием дела. Судьба человека — труженика, его повседневный нравственный подвиг — вот главная тема книги Виктора Ротова. В этом смысле «Любимое поле» закономерно продолжает и развивает проблематику предшествующих публикаций писателя, его рассказов и очерков «Хор Яши Добрачева», «От Кубани до Малых Карпат», «Звезды в траве», его повестей «Шестой в бригаде», «На этой стороне», «Близко к сердцу».

Перед нами проходит целая галерея героев.

На протяжении всей книги автор стремится проникнуть в «тайну» успехов этого в общем‑то ничем особым не выделяющегося хозяйства Кубани в его сопоставлении с другими колхозами края. Сам ход повествования о реальных людях, реальной жизни и логика авторской художественной мысли последовательно приводят к раскрытию этой «тайны»: «Бережное отношение к людям — одно из слагаемых успеха в работе. Одно из звеньев того самого «ничего особенного», что делает людей сплоченными, а хозяйство — крепким. С тех пор как я подметил эту черту у здешних колхозников, не перестаю думать, что именно уважительное отношение к людям труда (не на словах, а на деле) — важнейший фактор успеха. И неисчерпаемый резерв. Резерв возможностей человека».

Герои книги — люди одухотворенной мечты, они хотят видеть свой край цветущим и отдают все силы осуществлению этой цели. «Есть такое простое, известное всем выражение «цветущий край», — говорил Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Леонид Ильич Брежнев на XXV съезде партии. — Так называют земли, где знания,

опыт людей, их привязанность, их любовь к грироде поистине творят чудеса».

Об одном из таких чудес рассказывается в очерке «Любимое поле», давшем название всей книге. Был в третьем полеводческом отделении колхоза почти бросовый участок земли, который называли просто — «поле № 6». Этот участок (143 гектара!), расположенный в топкой низине, забитый камнями и строительным мусором, стал притчей во языцех, на него списывались все недостатки в работе отделения. «Позже всех отсеялись — шестое поле виновато; позже всех убрали — шестое поле виновато, низкая урожайность — опять шестое поле… Оно и в самом деле, что только ни сеяли, что только ни пробовали на шестом поле — забивает осот и камыши по низинам. Вырастет какая — никакая пшеничка, убирать надо, а душа не лежит: после жатвы или выбрасывай комбайны, или в капитальный ремонт. Не выдерживают машины, рассыпаются».

Но вот отделение возглавил новый управляющий — коммунист Федор Егорович Потехин, и положение резко изменилось, а точнее, справедливо подчеркивает автор, отношение людей к полю, к этому «гадкому утенку», изменилось в корне.

«Шестое поле стало знаменитым. Шестое поле прославило все отделение, вывело его в передовые. Вот чем платит земля, если к ней приложить добрые руки!

Теперь это любимое поле Погехина».

В «Любимом поле» Виктор Ротов путешествует не только в пространстве, по полям и фермам родной кубанской земли, но и во времени. И путешествует не как сторонний наблюдатель, а глубоко переживает радости и невзгоды в жизни своих героев. А его герои — это люди и с богатым настоящим, и уверенным будущим, и в то же время — люди с героическим прошлым. Многие из них прошли суровую школу войны, они знают и цену пяди политой кровью земли, которую отбивали у врага, и цену хлеба, взращенного на этой земле.

Председатель колхоза Павел Трифонович Василенко в Великую Отечественную летал на штурмовиках, громил врага на земле и в море, был подбит под Феодосией, только спокойствие и хладнокровие помогли «дотянуть» до своих.

Такому человеку в колхозе верят — слова и дела председателя никогда не расходятся.

Конечно, не все представляется автору только в розо

вом цвете, отсюда попытка проникнуть в противоречия характеров, дать ясную социально — этическую оценку негативным явлениям.

Есть еще в нашей жизни, в том числе и колхозной, «родимые пятна», тунеядцы, ловчилы, которые только и думают о том, как бы побольше урвать у общества и как бы поменьше ему дать. Поучителен в этом отношении рассказ о «ночном человеке» Акиме Безродном. На войне он не был, ходил в дурачках, прикинулся больным — психическое расстройство. «Кому это нужно, — объяснял он односельчанам, — если я вдруг начну в своих пулять».

Однако после войны сразу стал здоровым (и был таким на самом деле — моложавый, румянец во всю щеку), начал облачаться в старенькое галифе и гимнастерку (и Mbj пороху нюхали!), устроился ночным сторожем, куда после войны шли израненные инвалиды, одним словом, ладненько пристроился к колхозному пирогу. Об общественных делах он не радеет, от работы отлынивает, больше пробавляется по части глубокого сна на работе и хорошей еды, его прежде всего волнуют потребности. Это один из тех, о ком в народе говорят: «Себе на уме».

Аким Акимович даже и не думает скрывать свои взгляды рвача и хапуги, он откровенен, цинизму его нет предела, особенно когда он начинает рассуждать о глобальных проблемах — о мировом устройстве и грядущей судьбе человечества.

Сатирическое перо автора как бы натыкается на этого новоявленного Иудушку, однако в рассказе о нем сохраняется журналистская объективность, тон повествования достаточно сдержанный и в то же время — презрительнообличительный.

«Спать и рассуждать о неустроенности этого мира — суть бытия Акима Акимовича Безродного: от работы лошади дохнут…»

Надо сказать, что образ Акима Безродного, как бы выхваченного из жизни и выписанного по — шушкински, беспощадно, без излишних недомолвок и невольных извинений — отступлений, прямо просится в большой многоплановый роман.

В книге Виктора Ротова «Любимое поле» поставлена еще одна важная проблема — проблема будущего нашего села. А она связана с молодым поколением хлеборобов, для которых много дела не только в далеких необжитых краях, куда подчас иные юные романтики отправляются

«за туманом и за запахом тайги», но и здесь, на родном поле, где трудились их отцы и деды.

Молодому специалисту есть где развернугься в колхозе, показать, на что он способен. Более 12 тысяч гектаров пахотной земли, шесть полеводческих отделений, шесть молочнотоварных ферм, две свинофермы, птицеферма…

Но, как говорится, не хлебом единым… Коммунисты колхоза и, прежде всего, секретарь парткома Геннадий Михайлович Павленко понимают, что для молодых людей не менее важно и культурное, бытовое обеспечение их труда. Сейчас молодежь предъявляет такие т ребования, о которых старшее поколение и мечтать не могло. Требования, соответствующие уровню культурной работы на селе в условиях развитого социализма.

На примере колхоза имени В. И. Чапаева писатель показывает, как неизмеримо вырос уровень благосостояния сельских тружеников, как то, что вчера было мечтой, сегодня стало обычным, рядовым явлением. И в этом главная заслуга коммунистов колхоза.

С интересом читаются заключительные очерки книги, особенно «Звездопад». Так автор назвал очерк, в котором повествует о трудной жатве, венчающей долгий и упорный пугь хлебороба в битве за урожай. Многие страницы этого очерка пронизаны подлинной поэзией земледельческого труда.

«Поля изнывали под жаркими лучами солнца. С утра еще слышны птичьи голоса, а к полудню все живое пряталось в тень, над полями только рокот моторов…»

«Жатва — это вершина земледельческого труда. Вершина, которая покоряется только сильным».

Не все, разумеется, в книге В. Ротова удачно. Порой большой фактический материал как бы довлеет над автором. Отсюда — определенная композиционная рыхлость, повторения, некоторая непродуманность в'расположении материала и тематическом разграничении его в очерках.

Но эти частные замечания ни в коей мере не умаляют главных достоинств книги о делах и людях партии. Не случайно в последнем очерке «Что посеешь…» писатель вновь возвращается к образу председателя колхоза коммуниста Павла Трифоновича Василенко и закономерно приходит к выводу, определяющему центральный идейно — нравственный смысл очерков:

«Итак, любовь к людям и любовь к делу составляют основу успеха. Но, очевидно, и любовь к людям, и любовь

к делу сами по себе, без ясной цели и твердых убеждений — пустой звук».

Все это только тогда приобретает смысл и полнокровное содержание, когда ясна цель и ты убежден, что она благородна.

У Павла Трифоновича ясная цель — он живет ради людей.

В книге Виктора Ротова герои заняты не только производственными делами и вопросами, связанными с научно — техническим прогрессом в сельском хозяйстве. Они решают и главную проолему нашего времени — проблему воспитания нового человека. Каким должен быть этот новый человек, как он должен относиться к своим обязанностям, к труду, учебе, товарищам, каковы его идейные убеждения, нравственные и этические устои — вот что прежде всего интересует автора. Именно поэтому «Любимое поле» имеет большое познавательное и воспитательное значение.

А. РОЗИН.

Июнь 1081 г.

ЭЛЬБРУС И РЕДЬКА

Попасть на экскурсию к подножию Эльбруса даже из Кисловодска не так просто. Походишь, пока достанешь билет. Уже который раз я езжу отдыхать в Кисловодск, а попасть на экскурсию к Эльбрусу не могу. Почему столько желающих? Говорят, там красиво и впечатляет. Это понятно.

Билеты продают возле Нарзанной галереи специальные агенты — распространители.

Молодящаяся блондинка сидела за переносным столиком и зыкрикивала в мегафон: «Замок любви и коварства», «Гора — кольцо», «Домбай», «Теберда»… «Осталось всего несколько билетов!»

— А мне к подножию Эльбруса, — подошел я к ней с «изящной» шуткой, зная, что к Эльбрусу не пробиться.

Она взглядом отдала должное моему юмору, и, кивнув

на ряды цифр в тетради, лежащей перед ней, сказала: «Нет. Все продано».

Мне послышалась неуверенность в ее голосе. И я с некоторой надеждой задержался возле ее столика. Стал сбоку, чтоб не мешать людям покупать билеты, понаблюдал, как она, продав билет, зачеркивала цифры — места в автобусе, и стал искать глазами незачеркнутые напротив слова «Эльбрус». Увидел незачеркнугое число 18. Обрадовался. Но она быстро погасила мою радость:

— Это я просто забыла зачеркнуть. — И зачеркнула число 18.

Я пробежал взглядом еще раз по цифрам напротив слова «Эльбрус» и увидел незачеркнугым 31–е место.

— А вот это уже наверняка мое!..

Женщина взглянула на меня укоризненно, покачала головой, мол, ну и настырный. И вдруг не рассердилась. Взглянула еще раз, уже более внимательно, окинула мельком очередь. Один мужчина с усами, что ближе всех, скосил глаза вниз и показал ей зажатую в руке десятку.

Она как бы спохватилась.

— Ах, да! Это место действительно не продано. Бланков билетов не хватило. Если хотите, платите семь рублей и завтра в шесть тридцать за Нарзанными ваннами.

Я отдал ей семь рублей, она вместо билета записала мою фамилию под числом 31, оторвала от тетрадного листа клочок и написала на нем: «05.09 — 6.30, № 31, «Эльбрус». И заверила: «Приходите, не бойтесь, вас никто не сгонит».

Довольный, я бродил по парку и думал о том, что наконец — го побываю вблизи двуглавого великана, о котором даже Геродот писал: «Когда скифы шли в Азию, Кавказская гора была у них с правой руки». Это же впечатление на всю жизнь!

Был тихий солнечный день, на душе у меня хорошо, и все радовало в парке: и могучие разлапистые ели, и цветы, и свежий как никогда, целительный воздух, и шум речки Ольхонки, который внимали, наверно, Лермонтов и Пушкин. Все хорошо. Только вот вкралось в душу неясное смущение от этих ее слов: «не бойтесь, вас никто не сгонит».

Почему меня должен кто‑то сгонять? Неужели она так и не выпишет мне билет и я поеду «зайцем»?

Я вытащил из нагрудного кармана пиджака записку и перепрятал ее в бумажник, подальше, чтоб не потерять. А то совсем нечего будет предъявить.

— …А мне выписали билет, — услышал я голос сзади. Обернулся и увидел того усатого мужчину. В руках у него действительно был билет, на нем значилось 18–е место. — Десятку сунул без сдачи, и билет в кармане. — Он улыбнулся снисходительно и пошел к своим дамам.

Остаток дня я прожил с таким чувством, будто меня надули. Мелочь, а неприятная.

На следующий день рано утром к шести я был за Нарзанными ваннами, откуда отправляются все экскурсии. В шесть пятнадцать пришел автобус, в шесть двадцать пришла она. Я старался попасть ей на глаза, надеясь все‑таки, что она выпишет мне билет. Но она в упор не замечала меня.

Объявили посадку, я зашел в автобус и стал искать 31 место. И нашел аж в последнем, заднем ряду.

Когда все расселись, женщина прошла по салону и собрала отрывные талончики.

А меня снова не заметила. Впрочем, кажется, не только меня. На положении «зайцев», то есть без билетов, оказалось несколько человек.

На остановке «по заявке» мужчина с усами подошел ко мне и сказал: — Как же они делают? — Подумал и ответил: — Билеты наверно сдают, мол, не проданы…

Может, он прав, а может, нет. Но мне тоже показалось, что денежки за эти невыписанные билеты осели у кого‑то в кармане. Ох, уж эта мне сфера обслуживания!..

Экскурсовод, подув в микрофон, встал и показал нам маршрут, вычерченный на картонке, сказал несколько слов о сложности дороги, представил шофера, которому отныне мы вверяем не только свое драгоценное здоровье, но и жизни; затем представил фотографа, ко торый поможет нам оставить добрую память о поездке к высочайшей вершине Кавказа, двуглавому Эльбрусу.

Перед Ессентуками начался дождь, вентиляционные люки захлопнули, и нам «на моторе» нечем стало дышать. Я еще спасался кое‑как, хватая ртом воздух, задуваемый в узкую щель меж стеклами окна. Зато молодая супружеская пара, сидевшие на 30 и 29 местах, зарозовели и вскоре скисли. А две сестры (они называли друг дружку — «сестра») на 28 и 27 местах — молодые женщины — посбрасывали шерстяные кофты, поснимали спортивные трико и остались в платьицах.

За Георгиевском дОждь перестал, и я шире отодвинул форточку. В нашем ряду глотнули свежего воздуха и повеселели. Но впереди меня муж и жена яростно запротестовали: холодно, дует. Муж посмотрел на меня сердито.

— Вы что? Застудить людей хотите? Закройте форточку!..

— Здесь жарко, — сказал я, и меня дружно поддержали в нашем ряду.

Повернулась его жена:

— Мужчина, задвиньте форточку.

Я пожал плечами — женщина просит, отказать невозможно. Хотя в ее тоне было больше вызова, чем просьбы.

Я задвинул форточку, но наполовину.

Мои соседи подмигнули мне благодарно.

Муж с женой задвинули стекло.

Через некоторое время стало невыносимо, и я снова приоткрыл форточку. Сердитые супруги разом посмотрели на меня с неприязнью. Она накинула на голову капюшон шерстяной своей куртки — давно бы так! Мужчине, чтоб не ворчал, мои соседки сестры натянули на лысину берет. Он заулыбался.

Между тем долину, по которой мы ехали, обступали горы. Красиво! Экскурсовод не жалел слов, описывал край. Называл селения, мимо которых мы проезжали, имена героев гражданской войны, прошедшей и в этих краях, рассказывал о том, как расцвела здесь жизнь за годы Советской власти, о достопримечательных местах, о традициях и обычаях горцев, о полководцах, родившихся здесь и освобождавших эти края от фашистских оккупантов. О солдатах, снявших фашистских флаг с вершины Эльбруса. Немцы, явно опережая события, в пропагандистских целях, затащили свой флаг на Эльбрус и прокричали на весь мир о падении Кавказа. Однако Кавказ они не взяли.

Все это, конечно, стоило посмотреть и послушать, но у нас тут на двух задних рядах развернулась упорная борьба за выживание. Я уже смирился с судьбой — расстегнул ворот пошире, прижался левой щекой к холодному оконному стеклу и кое‑как терпел.

Муж с женой, мстительно ухмылялись.

У него, я заметил, как бы квадратные глаза. То есть они у него обыкновенные, но когда он таращил их сердито, они становились как бы квадратными. Впервые в жизни я подумал, что выражение «квадратные глаза» имеет действительный смысл.

Неприятный тип, и мне от этого стало еще жарче.

А дорогу все теснее обступали грандиозные отвесные скалы причудливой формы. И круглые, и угловатые, окаймленные на вершинах белыми тучками, словно кружевным жабо.

На некоторых скалах на высоких уступах росли сосенки. Они стояли бесстрашно на краю стремнины над бурными потоками внизу и над скатывающимися с головокружительных высот тонкими белопенными водопадами.

Мы едем уже по знаменитому Баксанскому ущелью в долине реки Баксан. Дорога идет то вдоль левого берега, то переезжаем по мостику на правый берег.

Ставропольский край позади, мы на земле славной Кабардино — Балкарии. Ущелье все уже, все чаще на склонах попадаются россыпи камней: камнепады здесь часты. Они — бедствие для местного населения, отнимают и без того скудные пашни и выпасы овец

Стада овец и коз, пасущихся на почти голых склонах, с первого взгляда кажутся россыпями'камней.

Один камень величиной с дом, которому туристы дали имя «Малыш», докатился почти до самой дороги. Возле него, словно игрушечные, стояли парень и девушка, обнявшись. Наверно, к пастуху пришла любимая. Они упоенно целовались. При появлении автобуса Она спрятала лицо у него на груди, Он отвернулся.

Сестры, оглядываясь на них в заднее стекло, хихикали.

За окном вдоль дороги тянется какое‑то село. Усадьбы выдержаны в кавказском стиле: жилой дом, а вокруг него вместо забора — длинные низкие постройки типа сараев. Задними стенками на лицу. Обязательно гараж и внутренний дворик, где, наверное, вечерами на свежем воздухе собирается семья. Ажурные железные ворота, нижняя часть из сплошного листового железа покрашена в небесный цвет.

На выезде из селения слева раскинулось просторное кладбище, уставленное каменными надгробиями, увенчанными полумесяцем — знак захоронения усопших мусульманской веры.

Экскурсовод рассказал, что здешние люди хранят красивые старые обычаи.

Например, дети мужского пола в возрасте двух лет выбирают себе профессию. Как только мальчик начинает ходить, перед ним кладут несколько вещей, символизирующих профессию: кнут, молоток или игрушечную машину. К чему малыш подойдет, возьмет в руки, то и определим его будущую профессию. Кнут — значит пастухом будет. Молоток — мастеровым. Машину — механизатором…

Мнох’о интересного рассказал и показал нам экскурсовод. Говорил он почти не умолкая и изрядно надоел. К тому же его металлический голос, преобразованный громкоговорителем, резал слух и отдавался болью в голове.

А дорога становилась все романтичнее. Все чаще попадались густые рощи облепихи с веточками, густо усеянными золотистыми ягодами.

Женщины впереди меня заволновались: облепиха! Вот бы остановиться, нарвать!

— Да! — закричал неугомонный супруг. — Чего она пропадает зря? Давайте остановимся!..

— Не пропадет, — успокоил сразу всех экскурсовод. — Это территория лесхоза. А у него план по сбору облепихи.

— А чего они ждуг, не собирают?

— Надо, чтоб ее морозцем прихватило.

— Ну хоть минут на пять остановите!

— Нельзя. Категорически запрещается. Место, кроме всего прочего, объявлено государственным заповедником, а рощи облепихи — заказником…

Скоро город Тырныауз. Такое вот труднопроизносимое название. Он возник здесь, в горах, благодаря строительству горнообогатительного комбината. Комбинат построили еще до войны, после того как в этих местах были обнаружены залежи руды с высоким содержанием молибдена. Первым, говорят, обнаружил необычный камень пастух. Он нашел его на берегу Баксана, когда пригнал овец на водопой. Отнес камень в сельсовет, там сунули его в стол и забыли.

Через некоторое время приехала группа студентов — геологов на практику. Среди них была веселая большеглазая девушка Вера Флерова. Она тоже нашла необычный камень и высказала предположение, что это молибден. Послали на анализ в Москву. Пока камень путешествовал по лабораториям Москвы, Вера Флерова погибла, сорвавшись с высокой скалы, где студенты вели разведку полезных ископаемых. Через несколько дней после ее смерти пришел из Москвы результат анализа: ее предположения подтвердились. Вскоре в этих местах развернулось строительство обогатительного комбината и города.

Молибден имеет огромное оборонное значение. Он

подмешивается в сталь, и она приобретает необычайную прочность. Именно благодаря молибдену в годы войны наша сталь на танках Т-34 успешно спорила с крупповской. Так что в какой‑то степени победой над фашизмом мы обязаны веселой большеглазой девушке Вере Флеровой.

Мы слушали о девушке Вере, затаив дыхание. Даже супруг с квадратными глазами помалкивал. Ерзал только на месте, поглядывая на густые рощи облепихи за окном.

Ущелье становилось все тесней, горы все выше. Скалы нависали с заоблачных высот. На чем только держатся? Действительно, стоит «вздохнуть» Эльбрусу, и мы будем погребены под камнями. Высоко вознеслись вершины и оттуда гордо взирают на мир.

Проезжаем городок ученых — филиал астрофизического института. Здесь, в глубокой штольне, вырубленной в скалах, проводятся исследования по обнаружению массы покоя нейтрино. Говорят, именно здесь, в этой штольне, впервые в мире удалось зарегистрировать мельчайшую частицу мироздания.

Въехали в селение Байдаево, в котором живут одни однофамильцы Байдаевы. В селе недавно умер в возрасте 113 лет старейший проводник. Он совершил 209 восхождений на Эльбрус. Никогда не пил вина, не курил. И жил бы до сих пор, совершая восхождения, но…

Последние годы его осаждали любопытные туристы. Живая легенда: человеку за 100, а он продолжает сопровождать экспедиции на Эльбрус. На радостях какой‑то «доброхот» угостил‑таки его вином. Старик захмелел, а пьяному, как известно, море по колено. Вышел раздетый на улицу, поднялся на гору, что близ поселка, там заснул между камней простыл, заболел и умер. Теперь ему поставили памятник на краю дороги.

Нелепый случай. Нелепее не придумаешь. Но, к сожалению, цивилизация словно бы отравлена навязчивой идеей самоуничтожения: вино, табак, наркотики, излишества всякого рода, загрязнения среды обитания, наконец, невиданное по силе оружие массового уничтожения. Это реальные, не выдуманные ядовитые плоды, созревшие на великолепном дереве цивилизации. Плюс масса мелких всяких «изобретений», медленно, но верно убивающих человека и человечество. Малоподвижный образ жизни, эмоциональные перегрузки, натиск зрелищ, смакующих убийства, кровопролитие, катастрофы в природе и в социальной жизни не только отдельной личности, а и целых народов. И, наконец, сколько огорчений мы приносим друг другу стремлением получить от жизни больше, чем другой! Иногда эти стремления, на первый взгляд, носят безобидный характер, но потом… Думал ли тот человек, который установил «на моторе» дополнительно пять мест в автобусе, что это принесет людям огорчение? Наверняка его похвалили за рационализаторское предложение — на целых пять мест увеличилась вместимость автобуса!

Мелочь? Вообще‑то, да. Но, к сожалению, таких мелочей, отравляющих нашу жизнь, становится все больше, и они превращаются постепенно в крупные неприятности.

Об этом я нет — нет да и подумаю, прижимаясь щекой к холодному стеклу, хватая ртом струйку свежего воздуха, просачивающегося в какую‑то невидимую щель.

А молодой женщине, жене моего соседа, уже плохо. Супруг ее, выведенный из себя, вскакивает и резким движением отодвигает форточку. Я подаю впереди меня сидящей женщине свой плащ, чтоб она закрылась им от ветра. Мужчина с квадратными глазами срывается на крик: «Сколько можно?! Вы прекратите сквозняк или нет?!»

— Женщине плохо, — говорит вежливо одна из сестер и подает ему свою шерстяную кофту. — Возьмите, закройтесь.

Кто‑то находчивый, чтоб разрядить обстановку, обращает наше внимание за окно.

— Посмотрите, какие горы, какая природа! А вы…

Это действует. Все умолкают и смотрят в окно.

Над нами горы. С вершин, а кажется, с туч, по ущельям стекают белые языки ледников. Над ними, как бы на бреющем полете, пролетают отдельные, почти прозрачные клочки тумана и тучек.

«Поляна нарзанов», турбаза «Иткол». А потом долго тянется роща молодых сосен, меж деревьев россыпь камней — валунов. Поистине первозданный вид! Кажется, всего несколько минут’ тому назад произошло здесь горообразование, и эти камни только что скатились с крутых, горячих еще склонов.

Вдруг теснота расступилась, впереди распахнулся простор: перед нами долина Чегет.

Слева, вдалеке, куда уходит Баксанское ущелье, как бы перегораживая его, широко раскинулся горный хребет, над ним бродят стада белых туч, словно отары овец.

Справа, круто и высоко, до туч и выше туч воздымаются крутые скалистые, настывшие за века склоны Эльбруса. Вон тот, с лиловым опенком, и подпирает знаменитый ледник Большой Азау. Вершины Эльбруса закрыты тучами.

В долине Чегет людно: много автобусов, выстроившихся в ряд на стоянке. Особняком стоит девятиэтажная туристская гостиница «Чегет»; тут и — там — кафе, торговые пала тки, шашлычные, возле которых «милые» сердцу очереди. С автобусов люди сразу бросаются в эти очереди, будто так наскучились по ним, так наголодались за дорогу, что нет сил даже оглядеться вокруг.

А вокруг красота необыкновенная. Суровая и холодная. Горы, склоны, ледники, водопады, тучи, кажущиеся близкими. Спокойно и гордо, кажется, даже с презрением, окружают долину, где суетятся, спорят в очередях за шашлыком и пивом странные, неугомонные, вездесущие, ненасытные, но в чем‑то великие существа — люди.

Еще в пути наш экскурсовод предупредил нас, что шашлыки здесь продают жесткие, невкусные, пиво кислое. Женщин предупредил особо: на рынке в Чегете продают вещи из козьей и овечьей шерсти, но они наполовину из ваты. И до первой стирки. А потом хоть выбрасывай.

Так это или не так, знают только «пострадавшие». Но мне лично показалось, что он хитрил: чтоб не расходилась публика, чтоб больше фотографировались.

Прямо с автобуса он потащил всех первым делом фотографироваться. На фоне Эльбруса, на фоне гостиницы, на фоне горного хребта с отарами туч и наконец на фоне Водораздельного хребта, возвышавшегося над долиной Чегет. Сначала групповые снимки, потом индивидуальные, кто как хочет и сколько хочет. И чуть ли не обязательно. Если кто‑то не хотел фотографироваться, выходил из толпы, экскурсовод и фотограф обижались, отпускали колкие реплики: «Рубль пожалел», «Жену боится». Люди смущенно пожимали плечами, старались не ввязываться в спор — они же поехали за хорошими впечатлениями.

Потом нас повели на станцию подъемной канатной дороги. По пути разрешили попить из крана, зайти в «отдел облегчения».

Возле водопроводного крана — мусор и битая посуда. В туалете «комфорт» — слов не хватает для описания. Все это дико на фоне горного великолепия. Вот, наверно, по

чему кажется, что горы с презрением сморят вниз на суету людей.

По канатной дороге мы поднялись на Чегет, на высоту 1600 метров, до кафе «Ай». Несколько минут' в подвесном кресле стоят того, чтоб о них рассказать.

Справа, вдали, грандиозные отроги самого Эльбруса, слева, близко — отроги Водораздельного хребта, с которого устремился в Баксан тонкой белопенной струей водопад. Он струится из‑под голубоватой «сосульки» ледника. Под креслом — кругой склон Чегета, поросший редким лесом и густыми травами. Воздух первозданной свежести и пахнет свежескошенным сеном. Хочется спрыгнуть вниз, побегать по склонам. Вспомнилось детство. И запах воздуха, и его свежесть, кажется, прилетели оттуда.

Лес и трава внизу сменились плоскими скалами, покрытыми зеленой плесе гью. Их много, будто они ссунулись с вершины в результате сильного подземного толчка. Возле кафе «Ай» камней кучи — следы стройки.

Здесь, наверху, кажется теплей, чем внизу: нет сквозняков.

Не успели мы собраться все на верхней площадке, как открылся Эльбрус. Тучи исчезли, и перед нами в нереальной близости предстали белоснежные вершины. Это грандиозное зрелище: два офомных белоснежных конуса на фоне голубого неба. Их подпирают расползающиеся в разные стороны ледники. Толщина льда от полуметра до 100. Говорят, если взглянуть на Эльбрус сверху, то он имеет вид огромной многопалой амебы. Такое впечатление создают 22 ледника, сходящих с него. Лед голубого оттенка. Вершины же — чистейшей, сверкающей белизны. Мы стали лицом к Эльбрусу, солнце сияет у нас за спиной. Склоны Эльбруса, отражая солнце, слепят глаза.

Вот и осуществилась моя мечта — я рядом с первозданным творением природы. Я вижу Эльбрус таким, каким он был миллионы и миллионы лет назад, когда люди еще не называли его Эльбрусом. И вдруг я подумал о том, что и здесь наследили фашисты. Какую‑то минуту мне уже не кажется необоримой мощь природы. Кажется легко ранимой, беззащитной перед силами человека.

Склоны, подпирающие ледник «Большой Азау», усыпаны камнями с лиловым оттенком. Это придает всему виду какой‑то космический оттенок: кажется, что это грудь богатыря в латах, выкованных из железа невиданной красоты и прочности. Плечом к плечу рядом с этим чудо — богатырем выпятил грудь второй. У того латы из металла с зеленым оттенком. Как у камней, что у нас под ногами. Горный лишайник облюбовал себе этот вечно холодный, стерильной чистоты приют. Я поднимаю небольшой камешек, рассматриваю зеленую плесень, пытаюсь сковырнугь ее ногтем, чтоб лучше рассмотреть, но мне это не удается — крепко сидит маленькое растение. Как будто одно целое с камнем.

Экскурсовод и фотограф не дают нам покоя. В подвесном кресле, в момент подъезда фотографируют, на тропинке, что ведет на площадку обзора, фотографируют. (В два аппарата). Не дают даже осмотреться: станьте так, потом так, потом эдак. Сначала групповые, потом индивидуальные. Навязчиво, бестактно, с удручающим плосксловием, приправленным пошлятиной.

Эльбрус открылся! Посмотреть на него, для многих это, может быть, первая и последняя возможность в жизни. Нет же, становись сюда, стань вот так. «Ну что вы, как бараны?!»

Тем временем Эльбрус снова заволокло тучами.

Женщины просят экскурсовода свозить нас выше. (От кафе «Ай» есть еще канатная дорога на 300 метров вверх). Ни в какую! Вплоть до оскорблений. Надо фотографироваться, фотографироваться…

Уныло поплелись мы вниз, на станцию спуска. Нам даже не показали ничего толком и не рассказали. Скорей, скорей! Там внизу, нагуляетесь.

А внизу снова фотографироваться: в момент приближения на подвесном кресле, теперь уже парами (на новой канатной дороге парные кресла). Потом опять группой, после индивидуально. Людям надоело, и они пошли, кто в шашлычную, кто в очередь за пивом, кто на рынок. Наши «милые» экскурсовод и фотограф обиделись. Залезли в автобус и развернули свертки с домашними припасами.

Я пошел пить пиво.

Возле шашлычной я попытал счастья. И мне повезло: у меня в руках шампур горячего румяного мяса.

Очереди не было, и я обрадовался — сейчас попью и пива. Но парень, отпускавший пиво, беспомощно скучал за прилавком: нет кружек. Пошел искать пустую кружку. Подошел к одним: нет, будем повторять. Подошел к девушкам, существам, по моему мнению, более отзывчивым. Они сидят, перед ними кружки, в кружках на донышке. С важным видом дымят сигаретами, балдеют. Говорю, — вы

уже выпили, девушки? Молчат. Я повторяю вопрос. Они дружно ошпарили меня презрительными взглядами и снова молчат. Милые такие, важные девушки, отдыхающие у подножия Эльбруса.

Я нашел какой‑то порожний стакан, и парень напоил меня из стакана. Приличный шашлык за рубль, холодное пивко, и я забыл про «милых» девушек. Но они снова напомнили о себе.

По долине метался какой‑то грузин с десятком шампуров в одной руке и авоськой, набитой бутылками и снедью — в другой. Он искал «дэвушек». Оказалось, тех самых «милых» девушек, которых уже кто‑то угостил пивом, пока грузин торчал в очереди за шашлыками. Но вот они увидели «вооруженного» до зубов ухажера и как бы случайно попались ему на глаза. Они пошли за ним, словно загипнотизированные, как бы по принуждению. Миленькие, молоденькие, разодетые, разукрашенные, с деланной неохотой и с аппетитом матерых волчиц. Они пошли за «вооруженным» шашлыками грузином, который годился им в отцы.

Я решил взглянуть на рынок, чтоб уйти подальше от этой спорящей, пьющей, жующей на фоне прекрасных видов Эльбруса публики.

Рынок — большая огороженная площадка, устланная и увешанная выделанными козьими и овечьими шкурами, вязаными кофтами, джемперами, шапочками, платками, шарфами. И народу уйма. Одни продают, другие покупают. И тут же надевают — в долине Чегет свежо в сентябре.

Потолкавшись на рынке, снова выхожу на середину оживленной долины.

Какой‑то господин (из иностранцев), разгоряченный не в меру впечатлениями, в шортах, фугболке и в кепи с длинным козырьком носится по долине с фотоаппаратом и фотографирует, фотографирует. У неге, видно, с? обилия впечатлений глаза разбежались. Он спешит — ему хочется все увидеть и все запечатлеть.

Какая‑то подвыпившая девица жестом обращает его внимание на себя, позирует. Он быстро настраивает камеру, но она вдруг показывает ему язык. Он делает крутой вираж мимо нее, бежит к очереди за пивом.

— Вот куда машину апельсинов завезти! — услышал я рядом с собой знакомый голос. Это подошел ко мне мужчина с усами. Видно приехал присмотреться.

Наш экскурсовод вышел из автобуса и стал утесом возле. Это значит — пора собираться, пора в обратный путь.

Повеселевшие, подобревшие, немного пристыженные сознанием неизбежных мелочей жизни перед лицом величия природы, люди сходятся, занимают места, делятся впечатлениями: кто‑то восхищается, кто‑то сожалеет, что мало времени.

Сестры, вижу, довольны.

Мужу с квадратными глазами достался жесткий шашлык, и теперь «бедолага» никак не может успокоиться. Жена терпеливо слушает его, кивает согласно. (Есть такие жены, которые почему‑то поощряют в мужьях низменное). От этих ее кивков он распаляется еще пуще, шея у него багровеет, голос подрагивает, в нем даже пробиваются слезы благородного возмущения. Он упивается собственным красноречием. От жесткого шашлыка перебрасывает логический мосток к общим недостаткам в стране и обрушивается на порядки вообще, на нравственный уровень народа, на всеобщее хамство и крохоборство. Жена кивает согласно. Негромко дополняет его: «Ни облепихи не нарвали, ни платок не купили!..»

Мы вырулизаем со стоянки к автомобильной трассе. И вдруг — стоп! Как всегда кто‑то опаздывает, кто‑то потерялся, кого‑то ждем, кого‑то ищем.

Наконец все на местах, поехали.

По предложению неутомимого нашего экскурсовода сбрасываемся по 30 копеек для шофера, и он завозит нас сверх программы в какое‑то ущелье, где страшно бурлит вода в одном из притоков Баксана. Там снова фотографирование, фотографирование, фотографирование…

Наконец «ложимся» на обратный курс, как сказал один из пассажиров, бывший летчик.

Мы пятеро занимаем места «на моторе» с сознанием долгого повторения неудобств и неприятностей. У сестер мученическое выражение лиц.

Известные уже нам, мелькают за окном сосновая роща с камнями — валунами, село Байдаево, туристская база «Эльбрус» и т. д.

Экскурсовод молчит, мы отдыхаем. (Кто‑то отдыхает, мы «на моторе» жаримся). Я мечтаю о той минуте, когда помоюсь дома под душем. А потом лягу в постель и стану

рассматривать туристскую схему «Приэльбрусье», вспоминать поездку, а точнее, горы, на которых вечный снег, холод, тучи и чистейший воздух…

Едем уже по территории Ставропольского края. Горы и скалы позади, за окном широкие, тучные, перепаханные под зябь поля.

Я жив воспоминаниями чистейшего воздуха в долине Чегет. Если б не эти воспоминания — я б наверно задохнулся. Делюсь с соседками, мол, думайте, какой там, за окном, чистый воздух и вам будет легче.

Под Пятигорском снова оживает громкоговоритель: экскурсовод вступил в свои обязанности. Из него, как из рога изобилия, посыпались одна за другой исторические справки, легенды и сказания из далекого прошлого аланов, некогда населявших этот край.

Здесь обнаружены древнейшие поселения людей. В долине Мокрой балки, например, найдены следы стоянки человека периода неолита (III тысячелетие до нашей эры). В катакомбах Рим — горы обнаружены остатки целого поселения. Хорошо сохранились изделия тех времен. Из кожи, из ткани. Годные и сейчас в пищу орехи, каштаны и даже яблоки. Воздух в этих катакомбах имеет какие‑то примеси, которые препятствуют гниению.

У аланов был обычай искусственно деформировать новорожденным черепа. У мужчин головы 'имели форму вытянутого правильного цилиндра. У женщин — форму узбекской дыни. Чем сильнее был вытянут череп, тем красивее считалась женщина. А мужчина — мудрее.

Сестры хихикнули. «Сделать бы из его черепа цилиндр», — они кивали на ворчуна впереди. Я мысленно согласился с ними: мужчине с квадратными глазами явно не доставало мудрости.

Экскурсовод разошелся: стилизованным под сказителя тоном он поведал нам несколько красивых легенд из прошлого аланов. В том числе о непобедимом Эльбрусе, с которым осмелился померяться силами горячий юноша-богатырь. Несколько раз сходились они, и каждый раз побеждал Эльбрус. Отчаявшись, юноша растворился и ушел под землю, став источником нартсан. Богатырской водой для людей слабых, незащищенных.

Под конец рассказчик выдал нам легенду о любви и коварстве в назидание слишком влюбленным мужчинам.

Юноша и девушка полюбили друг друга. Юноша был

из бедной семьи, девушка была единственной дочерью богатого бека. Бек запретил дочери встречаться с юношей и сказал, что скоро приедет ее сватать старый, но богатый князь. На всякий случай запер ее в замке в высокой башне. Юноша пробрался к ней, и они решили умереть, но не разлучаться. С криком: «Я люблю тебя!» он бросился с башни и разбился. Девушка же попятилась. Закричала: «Я не хочу умирать, хочу жить!» и вышла замуж за дряхлого богатого князя.

После этой легенды воцарилось молчание. Экскурсия близилась к концу, уступая место размышлениям над увиденным и услышанным.

Уже на въезде в Кисловодск экскурсовод объявил:

— Товарищи, нам придется сделать еще небольшое усилие, потерпеть минут 15–20, пока заправимся

И завернули на заправку.

Перед заправочной станцией нас высадили из автобуса.

Мы стояли вдоль дороги, помалкивали, поглядывали на близкий город, думая о скором желанном отдыхе, на пасмурное небо (погода портилась, срывался дождь), мысленно подгоняя автобус, что‑то там застрявший на заправке. И вдруг из низинки, что возле дороги, раздался дико — восторженный крик: «Редька! Братцы, редька!..» Все повернулись. Внизу, на разделанном под огород клочке земли, широко расставляя ноги, утопая и скользя в вязком черноземе (тут еще с утра прошел сильный дождь), ходил муж с квадратными глазами. «Редька!» — тряс он над головой пучком редьки.

Не встретив ожидаемого ликования в ответ, он в радостном экстазе выдернул еще несколько кореньев, как бы показывая, как она легко достается, и снова потряс пучком над головой. «Это же задарма и сколько хочешь!.. Облепихи не дали нарвать, так хоть редьки наберем…»

— Дурак! — сказала ему одна из сестер, — это же наверняка чей‑то огород!..

Кто‑то обронил задумчиво:

— Боже! С какой планеты свалился этот человек?!

А муж вне себя от восторга поднимался живо по косогорчику, обрывая на ходу зеленые еще листья с корнеплодов, вымазывая руки в грязь. Жена шагнула ему навстречу и подставила изящную сумочку из болоневой ткани… Впечатление под занавес: Эльбрус и редька!..

Кисловодск — Чегет — Кисловодск, сентябрь 1982 г.

РОССИИ НУЖЕН ГОСУДАРЬ?

Русская смута продолжается!..

Гражданской войны пока нет (в России по крайней мере), но глубинный процесс гражданского отвращения и неповиновения уже идет. Этакое сознательное, а больше подсознательное противление явному и тайному злу. Тому самому, которое для русского человека становится все очевиднее. Эта подспудная борьба, похоже, надолго, потому что «зло», с которым мы имеем дело, феноменально упорное и цепкое. Это уже осознали народы. Доказательство тому — отход от Интернационализма, который так нагло и настырно внедрялся в сознание людей «интернационалистами», которые сами оставались лютыми националистами. Теперь даже козе понятно, что этот, так называемый интернационализм, был фиговым листком, которым семьдесят с лишним лет прикрывались его проповедники. Русский человек, да и все многонациональное сообщество России, наконец‑таки поняли, что интернационализм — западня для простачков. Обман! И люди вспомнили, какого они рода — племени. Вспомнили, что Великая, Единая и Неделимая появилась на свет божий из мрака разобщенности и междоусобиц благодаря единению сил русских людей и их соседей. Вспомнили о том, что до рождения Великой, Единой и Неделимой наши земли топтали всяк, кому не лень. За многие века жизни в разброде и разобщенности Россия собрала обильный кровавый урожай. Так что идея объединения и присоединения выстрадана многими поколениями русичей и их соседей. И пусть у того, кто теперь Великую, Единую и Неделимую измышляет как великодержавную спесь русских, пусть у того язык отсохнет.

Идея русичей — гуртом и батька бить хорошо — было одним из гениальнейших явлений в русской истории. Единение определило на века и характер русского человека. Его душу. Ту самую душу, которую норовят теперь вырвать у нас с кровью и мясом ретивые реформаторы. Нас не просто разъединяют, нас уничтожают.

Сказать, что это началось теперь, в дни дикой перестройки, — было бы глупейшим заблуждением. Разобщение и развращение русского народа началось давно. А бешеными темпами пошло с того момента, как «богоизб

ранный» народ прорвал «черту оседлости» и вывалил на просторы «родины чудесной». Сначала они требовали просто равноправия. Теперь они требуют для себя режима наибольшего благоприятствования. Сначала Россия для них была Матерью — Родиной, а теперь сука. (По Синявскому). Знала русская земля всякие набеги, пережила трехсотлетнее иго, но этот «набег» из‑за «черты оседлости» почище, наверное, всех остальных, вместе взятых.

В 1917 году нас лишили Идеи и Знамени единения — Государя. И мы, грешные, провозгласили это чудесным избавлением от гнета и мракобесия, новой эрой в истории человечества. Хотя умные люди, лучшие сыны Отечества в Кронштадте и Тамбовской области уже тогда поняли, что произошло самое ужасное, что только могло произойти с народом, — утрата национального достоинства, духовности. Проблески здравого смысла, национального самосознания были подавлены с неслыханной жестокостью — архитекторы революционных преобразований испугались — а вдруг и весь народ поймет, что его одурачили. Пока не спохватился он, над ним поставили революционного царя Сталина с интернациональным знаменем в одной руке и револьвером в другой. Под этим знаменем, с идеологическим мешком на голове нас и потащили к интернациональной проруби. Три четверти века идеологических истязаний дали, однако, свои плоды — русский человек почти утратил русскость. И тогда начался второй переворот, названный перестройкой. Он продолжается и теперь. Под прикрытием бесконечных отупляющих разговоров о реформах, за дымовой завесой рыночной экономики, которая есть ни что иное, как тот самый клин разобщения, который вбивается не только между сообществом людей, но и между членами одной семьи, между отдельными людьми. Творятся дела сродни расчленению живого человека. Это происходит на глазах у всего цивилизованного мира.

И пока русские люди шарахаются из стороны в сторону, пока они кричат и возмущаются, они, российские чужевыродки, под шумок вершат свое гнусное дело расчленения общества по «ивому. И оста ювить этот гроцеес может только воля народа. И не воплями на митингах и в парламентах (хватит уже! Не помогает), а конкретными делами: надо четко назвать тех, кто нам мешает жить, и попросить их вон. Настойчиво. Но чтобы сделать это, чтобы взяться за конкретное дело национального спасения (а

речь идет именно об этом), необходимы объединяющая Идея, объединяющее Знамя. Надо наконец вспомнить, кто мы и вспомнить о том, от чего мы отреклись так неосмотрительно в 1917 году.

Сегодня, после многих проб и ошибок, нам надо осознать, что главную ошибку наши отцы и деды допустили тогда, когда вынудили царя отречься от престола и позволили инородцам сесть себе на шею. Инородцам, которые считают себя русскими лишь потому, что хотят царить в России. Как же! Теперь Россия — лакомый кусок. А где вы были, господа хорошие, когда русский народ осваивал и обустраивал дикие холодные или знойные края? Вы в это время нежились под теплыми лучами солнца в диаспоре, наслаждались с пастушками да ссорили между собой народы.

Сейчас, после многих проб и ошибок, оплаченных морем крови русских людей, нам надо понять главное — свою ошибку в 1917 году. Какой бы ни был царь, но это свой царь, это русский человек православной веры. Душой и сердцем понимавший свой народ, болевший за судьбы России. Он был и остается главной объединяющей Идеей. Без нее, без объединяющей Идеи, без национального Знамени народ не поднять на усердный созидательный труд. А без усердного созидательного труда всего народа, на одной перепродаже товаров далеко не уедешь. Без единения, без созидательного осознанного труда — прямой путь в колониальную зависимость. Наши земли, богатства нашей земли у нас хотят отнять, нас превратить в рабов. И поставить над нами иудейского царя — правителя. Это главная цель сионистов: «Мы вам дали Бога, дадим и Царя». Но не бывать этому никогда. Подспудно русский человек не переставал верить в батюшку — царя, в эго праведное правление. Подспудно, а теперь и явно, русский народ сопротивлялся и сопротивляется всем этим забугорным веяниям. Пусть ему навяжут еще тысячу перестроек и реформ, тысячу всемирных правителей и правительств, предрекаемых Сионскими Мудрецами — все они канут в Лету.

Народ не уважал и не уважает своих правителей, и этого никому никогда не сломить. Можно запугать людей и заставить какое‑то время «почитать» очередного сильного мира сего, но искренне почитать — никогда. Он привык почитать Богом данного Государя. И всегда будет уважать только его. Это было тысячелетиями. Это уже в ге

нах русского человека. Он может быть недовольным царем, но почитать будет всегда. Может, он не будет называться царем, монархом или самодержцем. А просто Государем. В этом слове заключен весь спектр государственности и духовности. Государь — государственный человек и царь, и сударь, и православный дух.

Это надо понять нашим теперешним правителям, если они действительно озабочены поиском гражданского согласия в нашем обществе. Надо вернуть народу Государя. И особенно это надо осознать тем, кто въехал в российские пределы на Троянском коне, возмечтав захватить страну изнутри и раскромсать Великую, Единую и Неделимую на лакомые куски. Никакие парламенты, никакие президенты и мировые правители, никакие реформы и суперреформы, никакая рыночная придурь и лицемерные стенания о гражданском согласии не способны расшевелить обманугый, а потому смертельно обиженный русский народ. Он будет молчать, но он будет презирать с отвращением все уговоры, увещевания, постановления, указы, приказы, решения, понукания, призывы, он снова готов пройти сквозь ад репрессий, но он никогда не покорится воле чужевыродков. Таков русский человек. Его легко обмануть, но потом очень трудно заставить снова поверить.

Без Государя, Богом и судьбою данного, без истинно русского правителя, пусть не во всем и не всегда удачного, народ не станет в «борозду», как бы его туда ни тащили. Это надо понять всем нашим явным, тайным и подставным друзьям и недругам. Правителям всех мастей. Если они хотят жить спокойно. В противном случае грядет большая беда. Народ уже не тот, что был в 1917 году. Народ не любит правителей, которые не держат слово. А паче тайных советников инородного происхождения. Прихлебателей всех времен и народов. Будет то, что должно быть: забугорный диктат не пройдет, как бы того ни хотели хитромудрецы всех мастей и оттенков. Даже если привнесуг в свои эти реформы, которые вовсе не реформы, а разбой, насильственные элементы, начнут новые репрессии. Россия все равно отторгнет их рано или поздно. Так не тратьте силы, господа хорошие. Лишние хлопоты. Только грыжу наживете.

России нужен Государь!..

Отпрыск Романовых. Пусть самых дальних кровей. Что ж теперь делать, если архитекторы революции вы

рубили царское семя под корень. Обязательно Романовых! Этим будет дана естественная преемственность августейшей особе. И Россия воспрянет. Пусть Государь будет на первых порах номинальным правителем, пока восстановится царский род и царственное сознание у престолонаследников.

Я не провидец, но чувствую — русский народ все равно придет к этому. Позовет Государя. Эта Идея уже носится в воздухе. Она — единственный выход из тупика. С приходом Государя, с его воцарением на Руси прекратится русская сознательная и, что самое страшное, — подсознательная смута. Придет единение, исчезнет разобщенность, борьба за верховную власть — главный источник русской смуты.

1992 год.

ДАВАЙТЕ без оскорблений и… БЕЗ ДУРАКОВ

(По поводу встречи 13.11.1992 г. за круглым столом в телестудии «Останкино» главных редакторов газет, плюс Егор Яковлев)

Есть у Н. Травкина излюбленное выражение: «Опять нас держут за дураков». Именно эта фраза пришла мне в голову, когда я смотрел передачу. Цель ее, как определил Егор Яковлев, найти точки соприкосновения для примирения враждующих средств массовой информации, прекратить перебранку, доходящую порой до прямых взаимных оскорблений. Хорошее намерение! Только оно требует существенного дополнения: прекратить не только прямые, но и завуалированные оскорбления. Особенно завуалированные! В них нынче преуспели демороссы, особенно радио и телевидение во главе с Егором Яковлевым. По радио и в телепередачах под разным соусом в подтексте огульно охаивается все русское, все прошлое нашей страны. В каждой передаче обязательно содержится, в той или иной мере, доза яда в этом смысле… Эта отрава так ловко подсовывается даже в развлекательных программах, что

неискушенный наш обыватель, проглотив ее, не понимает, от чего его потом стошнило. Останкинские мудрецы обращаются к подсознанию человека, закладывая в его душу разрушающую информацию. И это свое оружие держат вне поля зрения, как нож за спиной. Речь идет о тотальной психологической обработке народа.

Проханов предложил противной стороне начать примирение хотя бы с того, что снять со страниц печати наиболее нелепые обвинения, типа «красно — коричневые» по отношению к русским людям, которые активно не воспринимают радиотелеоболванивание народа. Можно и с этого начать. Хотя, по правде говоря, нет такого клея в природе, которым можно было бы приклеить намертво ярлык «красно — коричневых» русскому народу. Всякий здравомыслящий человек понимает, что это чушь. Так что пусть себе… Со временем все это вернется им бумерангом: «кто обзывается, сам так называется». А вот психологическую обработку народа средствами радио и телевидения, сиречь держание нас за дураков, — есть целенаправленное, тщательно завуалированное преступление против народа.

Господа Е. Яковлев и Голембиовский со товарищи и здесь, на встрече, пытались сделать вид, что ничего «такого» в стране не происходит. С наигранно — наивным видом они уверяют, что никакого разрушения государства нет, и никакого обнищания народа, просто каждый имеет свое; что нет расслоения общества на бедных и богатых, и никакой гражданской войны не ожидается, если, патриоты — де, не будут задираться.

Феноменальное бесстыдство! Это перед «любимой» 280–миллионной аудиторией. Получается, не верь глазам своим. Не верь, что больше нет могучей державы СССР и блока дружественных стран, сдерживающего гегемонистские завихрения Америки, которая теперь на весь мир ликует — она самая мощная страна в мире! Не верь, что буханка хлеба вздорожала в сто раз. Не верь, что у нас вдруг в одночасье появились миллионеры и даже миллиардеры — воришки, в мгновение ока ограбившие свой народ. Не верь и тому, что Россия уже подожжена с Юга настоящей гражданской войной. Всему этому не верь. Верь слащаво — слюнявому, скользящему журчанию пустых елейных слов Егора Яковлева, который в одной упряжке с удравшим Коротичем так яростно клеймил все и вся в стране, обливая грязью ее историю, ее народ, который защитил их же и их единоверцев от фашизма.

Делать вид, что ничего такого не происходит — излюбленный прием отечественных чужаков, возмечтавших уничтожить Россию, а народ ее превратить в дебилов. Именно этим приемом, подобно коту — Ваське, который стащил кусок сала и делает при этом вид, что он просто прогуливается, пользуется нынче телевидение под вашим «мудрым» руководством, господин Егор Яковлев. А чтобы отвлечь внимание народа от опасности, нависшей над Родиной, вы затеяли бесконечные телеигры, на которых ведущие истошным криком поздравляют игрока, выигравшего майку или средство от тараканов. Вы насаждаете мелочный вещизм и зло. «Никогда еще зло не было таким сексуальным» — это из вашей рекламы. Даже через секс вы протаскиваете в сознание людей зло. И после этого разыгрываете из себя миротворца, агнца во плоти.

Вы делаете наивный вид, будто не понимаете, почему Анпилов и его сподвижники ворвались к вам на телевидение, требуя ролик отредактированной вами передачи. Да потому что вы бессовестно искажаете все в свою пользу. По принципу: слово сказано, поди потом доказывай, что это не так. И в этой, по — вашему, примирительной передаче вы обставили все так, чтоб люди думали, что вы с вашим ТВ, газета «Известия» и пр. — цацы, а ваши оппоненты — газеты «Правда», «Советская Россия», «День» — бяки. Давая портреты своих оппонентов и краткую аннотацию органа печати, который они представляют, ваши Останкинские помощники не преминули мазнуть их дегтем «негатива». Мол, газета «День» поместила призыв «Все для победы фронта национального спасения», а «Правду» и «Советскую Россию» вообще «заклеймили» принадлежностью в прошлом к КПСС и РКП. Себя же превознесли до небес: у Егора Яковлева, видите ли, аудитория 280 миллионов, а «Известия» — газета реформ и здравого смысла. Но где эти реформы, где здравый смысл, господин Голембиовский? Вместо ответа на этот вопрос вы выставили Селезневу словно в пику встречный вопрос: и что теперь делать? А вы думали, что вы делаете, когда лили помои на русских и Россию? В вашем самовосхвалении и самовозвеличивании, господа, вы уподобились тому врачу — психиатру, который заявил комиссии по проверке: «Вы не верьте психу из шестой палаты, который доказывал, что он Наполеон. Я — Наполеон!»

Господин Егор Яковлев, вы взяли на себя непосильный труд, силясь одурачить «любимую» вами аудиторию в 280 миллионов. На этой ниве вы сами, извините, заметно поглупели. Рядом с вами глуповато выглядел и господин Голембиовский, когда представляя собой газету здравого смысла, вдруг заявил, что мы живем во времена перевернутых представлений. Правильно! Сам себя высек. Именно эти перевернутые представления, абсурд нашей жизни и есть итог вашей разрушительной работы. Вы завладели имуществом «Известий», и когда вас поставил на место Верховный Совет, вы закричали на весь мир: «Караул — грабят!» Какое еще представление может быть перевернутее этого желания владеть тем, что тебе никогда не принадлежало?! Вот такие перевернутые представления вы и посеяли в души алчных людей.

Вы с Егором Яковлевым и пр. товарищами по борьбе с рваной губой пришли на эту встречу якобы для замирения. Но ведь не за этим вы пришли. У вас уходит почва из-под ног. Иначе под дулом пистолета вы не стали бы собираться в таком составе, тем более выступать инициаторами. Вы пришли в студию на встречу с очередной хитромудрой уловкой — оттянуть время, переждать съезд, заливая костер разгоревшихся страстей слюняво — сладким елеем слов, а потом… Потом начнете второй этап выполнения ваших планов — уничтожение России. Уничтожение СССР вас вдохновляет на новые подвиги.

Горько сознавать, но Проханов был прав, когда сказал, что с такими противниками, как вы, можно говорить только языком дубинки. Именно на это вы напрашиваетесь, господин Егор Яковлев.

Окраинные республики уже поняли ваши замыслы и прот ивятся созданию так желанной вами межгосударственной телекомпании. Это первые раскаты грома. Впереди гроза. Вас правильно поняли уже всюду, на всех уровнях. Свой злокозненный характер вы продемонстрировали блестяще даже здесь, на этой маленькой передаче: все поддакивали сидящему рядом Чикину в пику Проханову. Стремясь таким образом вбить клин между ними. Вот истинная суть вашей природы, диктующей всю вашу газеторадиотеледеятельность. Это черта человека — чужака, которому все в этой стране ненавистно и который не погнушается любыми средствами, чтобы сокрушить ее. Но вам не светит поднять заветный тост на развалинах России. Она и не таких сокрушала. Вы и ваши телеведущие, вещающие сквозь презрительный прищур глаз, знайте, что наше презрение к вам не меньшее. Поймите это, не опоздайте.

Привет вашему однополчанину Олегу Попцову, который тоже закусил удила, подобно тройке его «Вестей». Скажите ему, что он глубоко заблуждается, считая, что народ его любит. Не любит! Все наоборот. Хотя он и сам это отлично понимает, ему просто надо противопоставить народ Верховному Совету. Но Верховный Совет как раз на стороне народа против радиотелеодурачивания. И пусть он не прячется за верноподданническое название «Российское телевидение» и лихую тройку в Вестях. Нам отсюда хорошо видны его истинные намерения. Так что давайте лучше без дураков.

P. S. Девять дней спустя Президент отправил в отставку Егора Яковлева.

Ноябрь, 1992 г.

ВыПор РОССИИ?

Скромность, говорят, — кратчайший путь к безвестности. Ну а нескромность, то бишь наглость, выходит, — кратчайший путь к славе? Похоже, именно этот постулат взяли на вооружение в предвыборной кампании Егор Гайдар и К°. Это ж надо сподобиться назвать себя загодя «Выбором России»! Выборы еще вон когда! — а они уже «Выбор». Как бы свершившийся факт. Мол, хотите вы того, или не хотите, но они уже… в дамках.

Не зря в народе говорят, что от самонадеянности до идиотского самомнения один шаг. Представляю себе, как они собрались на свой междусобойчик, поржали над этими дураками русскими, пропустили по бокалу — другому шампанского под фаршированную рыбку и решили назвать себя, ничтоже сумняшесь, «Выбор России». Мол, Россия выбрала нас. Мол, выбирайте, не выбирайте — мы уже есть. Все уже решено, определено, извольте проглотить то, что вам пихают в рот.

А почему бы и нет?!

Почему бы и нет, если Россия и россияне дали себя выпороть в августе 91–го? А теперь и в октябре?

В октябре 93. — го — даже не просто выпороть, а расстрелять из пушек!

Почему бы и нет, если Россия, россияне дали полную волю разному космополитическому сброду, которые в рекордно короткие сроки замусорили сознание людей низменными страстишками к легкой наживе, сексу и насилию; усыпали города и веси обертками от сникерса и марса, в котором и солод, и молоко, и толстый, толстый?.. Которые завалили страну поношенным загранбарахлом и презервативами; залили опасного качества напитками, оглушили блатными песнями и дебильной рекламой.

Почему бы и нет, если Россия и россияне дали сесть себе на шею порченым и психам, только что сбежавшим из психушек без смирительных рубашек? Они в сказочно короткие сроки учинили такой разор России, что ей теперь долгие годы придется приходить в себя.

Почему бы и нет, если Россия и россияне позволили ввергнуть себя в беспредел цен, в развал и хаос экономики? Вслушайтесь в теленовости последних месяцев: из 30 минут эфирного времени 3–5 кое‑что о реформе, и то в общих чертах, а 10–15 о продолжающемся спаде в промышленности, сельском хозяйстве, об оскудении бюджета, о взаимных неплатежах; и все это подкрепляется вопиющими фактами остановки предприятий, промыслов и целых отраслей.

Почему бы и нет, если господин Гайдар и его глашатай Черниченко, который уже пенится в экстазе ненависти к колхозам, чуть не каждый день вытирают грязные свои ноги о сельского труженика? А радио и телевидение любезно предоставляют им время. Не подозревая, очевидно, что эти злобствующие теоретики — аграрии вырывают из рта у них и их детей верный кусок хлеба насущного. С улыбочкой, умильными голосами телеведущие вещают об успехах фермерского движения. А фермеры пока только то и делают, что демонстрируют с экрана свои изможденные лица и натруженные руки от непосильного демократического труда.

Почему бы и нет, если наш кубанский выдвиженец В. Шумейко в телеинтервью по поводу избрания его председателем Лиги мира на Кубани, кокетливо этак заявил всему свету: «Мы с Гайдаром сознательно разваливали экономику…» И это циничное признание государственного деятеля молча проглотила Россия и россияне.

Почему бы и нет, если опьяненные «победой» демократы внаглую кроят, как хотят. Положение о выборах, вписывая туда условия наибольшего благоприятствования для

себя? Вот уже и члены правительства могут баллотироваться в Парламент. Вот уже и подсчет голосов будет от числа явившихся на избирательные участки. Вот уже и выдвигают сами себя. И подписи собирают, пользуясь служебным положением.

Почему бы и нет, если Россия и россияне терпят на телеэкране откровенно антинародного деятеля Гайдара, обанкротившегося на посту вице — премьера, за что и отставленного от должности, а теперь вновь водруженного Президентом на высокое кресло? И снова лучезарно лоснящегося довольством с телеэкрана, дающего свои заумные обволакивающие интервью о пользе демократии и реформ. Ублажает избирателя нарочито прислащенным голоском один из тех, у кого не просохла еще кровь на руках от побоища 3–4 октября. Это он в ту страшную ночь призывал москвичей идти на улицы, защищать демократию, то бишь его и К°. Зная наверняка, что будут убитые и раненые. Теперь он елейным голоском убаюкивает избирателя с невинным видом. Но то, что он говорит, выдает его с головой. Только вслушайтесь в его слова! От них пахнет новой кровищей.

Сидя в роскошном кабинете с зашторенными окнами, при горящем светильнике он дает интервью ведущему программы «Эхо недели» Потоцкому. Говорит вроде о безобидных вещах — сетует на большую раздробленность партий. О раздрае в демократических кругах. О том, что оппозиции снова дают поднять голову. И может случиться, что опять она, оппозиция, может составить большинство в будущем Парламенте. И он не исключает того, что новый Парламент будет не лучше прежнего. Казалось бы — как это делается во всех цивилизованных странах мира — надо признать поражение и уйти в тень или в оппозицию. Но… Он произносит страшные слова. И все тем же нарочито прислащенным голоском: если опять их будет большинство, то снова придется избавляться от Парламента.

Как? Опыт есть.

Этаким сладеньким голоском этот благообразненький человечек говорит слова, за которые не то что к выборам, а на порог страны нельзя допускать. По его недвусмысленному прогнозу, если следующий Парламент не будет отвечать их хотениям, то придется и его… И следующий? И следующий? И так до тех пор, пока не будет избран такой, который будет отвечать их хотениям? А хотения их даже сквозь патоку голосочка этого человека видятся зловещими. Для них «этот» народ, «эта» страна — просто экономическое пространство.

Так что, уважаемые будущие парламентарии, запасайтесь бронежилетами, а свой Дом Советов, или как там — Государственную Думу — обносите оборонительными валами и рвами. И да хранит вас Бог! ВыПор России и, похоже, еще не один, впереди. Но уже не до кровавых рубцов, а до смерти.

1993 г.

ЕЩЕ НЕ ДЕВЯТЫЙ ВАЛ, НО…

Казаки!

Казачье движение — это едва ли не самая трепетная страница сегодняшней истории русского народа. Еще совсем недавно слово «казак» было почти изгоем в русском языке. Его произносили если не с оглядкой, то по меньшей мере с оттенком иронии и архаичности. И не потому, что этнос изжил себя исторически, а потому, что над ним был учинен варварский геноцид «вершителями мировых судеб», по жестокости своей превзошедший инквизицию и робеспьеровское выкорчевывание инакомыслящих. Чужевыродки, наводнившие Россию, проявили к казакам такую жестокость, какой не знало человечество даже в дикий век избиения младенцев. Вогнали людей в такой страх, что он стал передаваться с генами из поколения в поколение. Спрашивается, за что? За какие — такие грехи? Как оказалось — за то, что казаки любят свое Отечество, свою землю и хотят, чтоб на ней был мир и порядок. И, оказывается, именно это — любовь к Отечеству, к своей земле и мешали (и продолжают мешать) чужеродным реформаторам, которые хотели бы прибрать эти земли к своим липким и грязным рукам. Но не тут‑то было: вышло, что корни народной духовности так глубоки, что никакие зверства гонителей исподтишка, никакой геноцид, физический и духовный, не в силах вырвать их, чтобы уничтожить вовсе. И чуть смягчилась общественно — политическая обстановка в России, как эти корни дали сочные, буйные побеги. Свидетелем тому я недавно стал на ежегодных Тиховских поминовениях.

Позвонили мне давнишние мои друзья Владимир Петрович и Анна Сергеевна Литвиненко и предложили поехать 2–го мая на Тиховские поминовения. Это недалеко от Красноармейской в сторону Кубани, под Красным лесом. Там, перед земляным валом, за которым тихо струятся воды Кубани, среди тихих и ласковых полей, почти двести лет тому назад произошло при Ольгинском кордоне кровавое столкновение между казаками и горцами. Не вдаваясь в подробности этого события (их можно найти в Исторических источниках), приведу лишь надпись на памятнике: «Командующему 4то конного Черноморского казачьего полка, полковнику Льву Тиховскому, есаулу Цаджанову, хорунжему Кривкову, зауряд. хорунжему Жировому, 4 сотенным есаулам и 140 казакам, геройски павшим на сем месте в бою с горцами 18 января 1810 г. и здесь погребенным.

От Черноморских казаков усердием Василия Вареник 1869 г.»

Добавлю только — горцы хотели по обычаю набегом прорваться в станицу Ивановскую, чтоб порезать и пограбить. Но на пути им встал казачий кордон. Числом значительно меньший. Расправившись с заслоном, горцы углубились дальше. Но под Ивановской их встретили регулярные русские войска и прогнали. Вот и вся история. Она вмещается на страничке книги Ф. А. Щербины о Кубанском казачьем Войске и на крохотном кладбище над Кубанью, где сейчас стоит памятник — крест полковнику Тиховскому и его казакам. Оно обнесено оградкой и засажено фруктовыми деревьями. По — над оградкой — пышная сирень. Вокруг раскинулись необозримые просторы и вольные стада на них. И над всем этим стоит глубокая тишина. Один раз в год тишина вдруг взрывается гомоном тысяч людей, приехавших на десятках машин, автобусов; медными звуками оркестра, ржанием лошадей, зычными командами атаманов отделов и куреней, яркими одеждами публики и казаков.

Моментами кажется, что это съемочная площадка киностудии, на которой снимается фильм о гражданской войне. Или машина времени перенесла нас в прошлое. До того похоже все. Особенно казаки. В одном вдруг почудится Иван Кочубей, в другом Лютый из кинофильма «Неуловимые мстители». Аж оторопь берет. Одежды яркие, нарядные. Лица колоритные — усатые, бородатые. В черкесках с газырями, с кинжалами на поясе, саблями на боку.

А есть просто громадные, плечистые, ладные. Красавцы! Седобородые почетные старики. И то и дело вдруг обнимаются и целуются…

Любят казаки обниматься и целоваться (челомкаться). Стоят, стоят в двух шагах друг от друга, вдруг распахивают объятия, кидаются друг к другу. Я понимаю — это традиция. Но это и ликование души от того, что дожили, дотянули до того времени, когда можно вот так пообщаться, излить чувство единения.

Группа знаменосцев со знаменами РФ и Войска Кубанского развернулась у оградки кладбища, тут же конники на своих нетерпеливых рысаках. Оркестр гремит не смолкая. Ходят нарядные участники фольклорных ансамблей с разных станиц и артисты ансамбля Кубанской Рады «Кубаночка» — ладные, броско — красивые. Они стоят расцвеченными группами тут и там по всей прикубанской пойме и поют, и пляшут. Они всю дорогу пели и в автобусе. Своими звонкими голосами и ладным пением трогая душу до слез. Это их пение, возделанные поля за окном автобуса, нескончаемая «строчка» деревьев, подбеленных аккуратно, сочные зеленя озимых, хорошая асфальтированная дорога навевали мысли о неистребимости народного духа, его воли к мирному труду, любви к родным хатам. Думалось о всяком — о хорошем и… Где‑то рядом с хорошими мыслями — тревожные. О том, что над всей этой прелестью жизни нависла угроза: далекие от земли люди настырно стремятся решать судьбу этой земли, в которой видят лишь предмет купли — продажи. И никак обитатели городов, каменных мостовых и асфальтированных улиц не поймут, что земля — это продолжение души народа. Покушаясь на нее, они покушаются на духовность народа. Неужели и на этот раз им удастся одурачить народ? Немудрено. Простоваты все же эти люди. Доверчивые. И, главное, — малоорх’анизованные. До смешного. Я вижу, как казаки никак не справятся с обычным построением: мнутся кучками, не знают своего места. Нет четкости, нет выправки, нет и дисциплины. Да и одеты пока — кто во что горазд. Без рвения выполняется команда «смирно». Равнение налево, направо. Повороты. Кое‑кто даже путает «лево» и «право». Это вызывает смешок не только у публики, но и среди казаков. На лицах нет положенного подобострастия служивых людей. И чувствуется некий разлад в самих верхах: долго кого‑то ждут. Говорят, атамана Екатеринодарского отдела А. А. Аникина с его командой.

В то время как батько, атаман Громов, и другие важные лица уже на месте. Уж если «по правилам», то все должно быть наоборот — главному чину можно чуть задержаться. А все остальные должны быть на месте до его прибытия. Тот же, чином поменьше, кто позволяет себе это, рубит сук, на котором сидит. Тем более, если судьба намечает его в лидеры…

Но вот появился, наконец, Аникин со своей командой. Красавец богатырского роста и сложения. И статью и, чувствуется, судьбою — вожак, лидер. Они строем, демонстрируя запоздало уважение к батьке, проходят мимо него и «свиты» с развернугыми знаменами и занимают правый фланг построения. После этого батько и отец Сергий — войсковой священник — в черной рясе и фиолетового цвета клобуке и вся «свита», в которой член Войскового Правительства В. А. Лемешко, адъютант Щепкин, атаман Крымского отдела в белой черкеске, седобородые почетные старики и другие важные лица и представители проследовали на правый фланг построения, чтобы оттуда пройти перед строем.

Пока суд да дело, пока разворачивается этот официоз, я пытаюсь расширить свои впечатления: подхожу поближе к построению, но с тыла, где в затылок громадного казачины стоит малорослый казак по прозвищу «Леворовняйсь». Мне хочется рассмотреть его поближе. В нем что-то от деда Щукаря: на нем ветхая униформа, портупея и пустая кобура на боку. Но главное, у него голова все время набок, налево. Говорят, пострадал от усердия в строю: на команду «Леворовняйсь» он слишком резво крутнул головой, что‑то там свернул в шее и стал таким вот своеобразным Левшой. Старательный казак!

После короткого слова атамана В. П. Громова «свита» прошла в оградку кладбища, к памятнику. За «свитой» последовала первая шеренга построения. Под соответствующую команду: левое плечо вперед. Раскрасневшиеся, счастливые, ничего как будто не замечающие вокруг. Я еще не видел, чтобы казаки и казачки смотрели друг на друга такими влюбленными глазами. А молодуха в длинном розовом платье прямо выворачивается вся. От нее исходит шальной огонь, перебрасывается на подруг, на нас. Невозможно устоять на месте от зажигательной песни «Жил я у пана» или как ее называют еще «Курка — Щипатурка». Владимир Петрович не выдерживает, оставляет вздуваемый костерок, выскакивает в круг, его «подхва

тывает» вихревая молодуха в розовом. Сама, замечаю, выбрав момент, этак поверх плеча подруги интимно подмигивает белобрысому казаку, что покуривает в стороне. Тот отвечает ей тем же. Сюжет! Вдруг все повернулись в сторону поля. И мы увидели, что группа женщин «добыла» и ведет «в плен» самого атамана Громова. Он слегка упирается. Входит в круг, принимает чарку, потом говорит казакови: «Геть с круга, я танцевать буду! Це от меня подарок». И снова взъярился баян, возгудели струны контрабаса. Атаман лихо этак, раскидав воображаемые длинные пряди бороды, сделал выход. Ничего! Прилично. Так что не выдерживает субординации молодуха в розовом, у которой сюжет с казаком. Тоже выходит в круг.

Потом фотография на память. С атаманом. Чувствуется, хороший он человек. Но, говорят, этого нынче маловато…

Над нами хмурится серое небо, все пытается пролиться дождем, а песня не дает, не пускает. Звенит над Кубанью. В голове моей выбраживается мысль: «Добрая заведена закваска! Правда, еще не Девятый вал, но…» Я чувствую, что сейчас вот, сию минуту, здесь вот, на моих глазах, над тихой вечной Кубанью, течет возле меня сама история кубанской земли, зарождаются новые ее струи, а может вихри. И не дай Бог этим тихим добрым водам, этим струям вздыбиться Девятым валом!..

«Кубанские новости», 20.05.1993 г.

НЕТ!!!

Этот крик потрясенной души вырывается из груди, когда человек теряет самое дорогое в жизни. Впервые я услышал его в детстве, в кино, когда женщина не смогла выхватить своего ребенка из огня. Потом я слышал этот крик много раз. Когда умер мой отец, работавший водолазом до последнего дня со своим зашкальным артериальным давлением: семья большая, а военная пенсия маленькая. В результате инсульт, полный паралич, а через неделю смерть. Мать закричала не своим голосом: «Нет!!!»

У меня в ушах до сих пор стоит крик крестной дочери Тани, когда хоронили ее отца — моего лучшего друга Яшу

Добрачева в Новороссийске. Его стали опускать в могилу, и она не выдержала, закричала: «Нет!!! Нет!! Нет!..» Такого надрыва в крике человека я еще не слыхал. Хотя каждый раз он кажется неслыханным. Это последнее, чем может выразить свое отчаяние человек. Понявший, что это крик вопиющего в пустыне, но не смирившийся.

В начале сентября этого года я шел по городу. Остановился у перехода. Как всегда, собралась небольшая толпа. Вот засветился зеленый «человечек»: можно переходить. Мы двинулись было через дорогу. Впереди всех молодая мама с малышом за руку. У малыша школьный ранец за плечами. И тут, откуда ни возьмись, вывернулся жигуленок. Молодая мамочка успела притормозить. А мальчик почему‑то рванулся вперед. И прямо под машину. Мягкий, тупой удар, и смятое тельце отбросило к бордюру.

Нет!!! Нет!! Нет!..

Женщина кричала нутром. Кричала до истерики. Потом потеряла сознание. Их увезли на «Скорой» вместе: смятое тельце с ранцем и молодую женщину без сознания.

Я заметил: последнее время «Нет!» становится обязательным атрибутом нашей жизни. Муж жене — жена мужу: «Нет!» И подают на развод. Родители детям — дети родителям: «Нет!» И молодежь ополчилась на стариков. Ее почему‑то раздражает даже отчисление в пенсионный фонд. Армянин азербайджанцу — азербайджанец армянину: «Нет!» И война идет вот уже который год. Ингуш осетину — осетин ингушу: «Нет!» Прибалты русским — русские прибалтам: «Нет!» Грузин абхазцу — абхазец грузину: «Нет!» Евреи русским — русские евреям: «Нет!» Власть народу — народ власти: «Нет!» Парламент Ельцину — Ельцин парламенту: «Нет!» И ввел в Москву три дивизии с танками. При этом не переставая утверждать по радио и телевидению, что никакого штурма «Белого дома» не будет.

А потом хладнокровно расстрелял из пушек собственный парламент, который сделал его в свое время Председателем Верховного Совета и немало потрудился, чтоб сделать Президентом. Такого еще не знала история человечества.

Я очень сомневаюсь, что он сделал это по собственной воле. Потому что терпит критику, понимает, что наскирдовал промахов и ошибок. Но вот его настырное, порченое окружение, лихорадочно устремившееся к власти, дав

но подталкивающее его на этот шаг, что засвидетельствовано на его встрече с так называемой интеллигенцией в Москве, кричавшей ему с трибуны: «Сколько можно! Даешь крутые меры!» Как их предки кричали в свое время Сталину. Им кровушки захотелось. Добились своего. В унор из пушек расстреляли Россию, русский народ. Народ пока в шоке от этого варварского акта, но не далек тот день, когда он придет в себя.

А пока, лично у меня, сознание отказывается верить в то, что произошло. Все существо мое вопиет: «Нет!!! Нет!! Нет!..» Не может такого быть! Опять русских стравили. И самым наглым, самым примитивным образом: в ту жуткую ночь, на телеэкране, и не один раз, появлялся обанкротившийся вице — премьер, заваливший экономику страны, сознательно сделавший ее нищей, упертый в своем разрушительном экстазе, господин заокеанский прислужник Гайдар. Очень удобный заокеанским менторам, потому что из‑под него можно безнаказанно тащить. Этот космополитический пришелец приглашал граждан, безоружных москвичей выходить на улицы, защищать демократию, то бишь его. Его примеру последовал «тихий мальчик» с буйными претензиями, господин, отовсюду отторгнутый, экономист Явлинский. Он тоже пригласил граждан умирать за него. И… О, чудо! Нашлись такие. Вышли умирать за них. Чудо из чудес! Но уж такие мы, русские. Если нас попросят, мы не то что рубашку, жизнь отдадим.

Русские люди, опомнитесь!

Неужели вы не понимаете, что нас в очередной раз натравливают друг на друга?! Приносят в жертву своему Богу. В то время, когда вы колошматили один одного на баррикадах Москвы, они, отъевшиеся на русских харчах, лоснящиеся дурным жирком, сионистские полпреды ржали и потешались над вами в своих роскошных квартирах, наблюдая кровавое побоище по телевизору. А на второй или на третий день после кровавых событий все это шобло собралось в Большом театре под видом чествования дряхленькой балерины Плисецкой. На самом же деле — праздновать очередное жертвоприношение. Пурим.

Русские люди! Уймите свою ненависть друг к другу, поймите, что пора ее, эту ненависть, направить на тех, кто умело подогревает ее в ваших сердцах. Прочтите статью в «Комсомольской правде» от 13 октября «Ребята, давайте объявим минуту молчания». Прочтите и ужаснитесь. Ужаснитесь той звериной ненависти, тому злобному, грязному

лексикону, на котором изъяснялись сотрудники МВД с осажденными в «Белом доме». Между милицией «М» и «Белым домом» — «БД». Вот лишь некоторые из этих захребетных перлов: «М: Усатый таракан в «Белом доме», (имеется в виду Руцкой. — В. Р.) ты еще не спрятался в щелку? Учти, через два часа твои яйца будут висеть на флагштоке вместе с ж… Хасбулатова.»…

…«БД4: Ты подохнешь сам, еврейская морда твоя». И т. д.

Волосы дыбом встают от чтения этого устного не народного, переговорного творчества. Надо же дойти до такого животного состояния, чтобы так изъясняться да еще по служебному переговорному устройству. Можно себе представить, каковы порядочки в этом ведомстве.

Осажденные тоже «блеснули» стилем разговорной речи, но язык нашей доблестной милиции превосходит все образцы уголовной феньки. Правда, этакий скотский настрой они пытаются оправдат ь гибелью товарища по службе якобы от рук организаторов мятежа. Но ведь одно безумие не должно влечь за собой другое. И потом, убийство молодого милиционера Ивана Шимаева могло быть и провокацией со стороны тех, кто хотел развязать себе руки в принятии «крутых» мер. Как бы там ни было, мне лично после чтения этой расшифровки Равиля Зарипова в «Комсомольской правде», да и от слышанных по телевизору во время демонстрации фильма о событиях 3–4 октября в Москве, в съемках которого ведущую роль сыграла радиостанция Эн — Би — Си, становится не по себе от мысли о «моей» милиции, которая «меня бережет». По Маяковскому.

Еще большую тревогу вызывает наша доблестная армия. Защитница Отечества. Клявшаяся устами Министра обороны Грачева, что не будет вмешиваться. Кого она защищала 3–4 октября? По приказу свыше — русские мальчики убивали русских мальчиков. По приказу свыше — русские мальчики из пушек расстреляли русский парламент. Это же надо дожить до такого позора! Защитница Отечества в столице нашей Родины расстреляла из пушек Отечественный парламент, избранный народом. И это сделала та самая армия, которую совсем недавно демократы поливали грязью. Теперь они же направили оболганную, униженную, смешанную с грязью армию против своего народа. Никогда еще русские воины не покрывали себя таким позором. И все это под «мудрым» руководством «демократического» правления.

Достойным заключительным аккордом всей этой кровавой вакханалии стало награждение ребят, убивавших таких же ребят. На такое не решилась бы, мне кажется, даже средневековая инквизиция. А тут, пожалуйста: «герои, предотвратившие гражданскую войну». Обанкротившееся, едва не павшее руководство страны поощряет убийц. Мол, и дальше, ребята, убивайте друг друга, и вам гарантированы награды. А не проще ли было бы, как сказала одна женщина в одном телеинтервью, выйти на Красную площадь Ельцину и Хасбулатову да набить друг другу морду? Зачем же наших сынов послали убивать друг друга?

Но и это еще не все. Началась премьера нового грандиозного спектакля стоимостью в 170 миллиардов, называемого «выборы». Тут же, без передыху, чтоб не успел народ опомниться, началась предвыборная кампания. Как выразился один из картавых бородатых интервьюеров — «дележка» сфер влияния. Обыкновенная дележка! В которой, как он выразился, могуг быть и недовольные. Как бы и их не пришлось ставить на место. (Танками?). Труп России еще теплится, а его рвут уже на куски сионистские гиены, гарсоны американской политической кухни и их прихлебатели. И хоть кричите вы теперь, «господин» русский народ, не кричите нутром «Нет!!! Нет!! Нет!..», вас никто не слышит. Картавые заняты дележкой. Самоуверенно и нагло. Они считают, что именно этот путь выбрала Россия и назвали даже себя «Выбором России». С вашего молчаливого согласия. С чем и поздравляю нас. Татаро — монгольское иго длилось три века. Сколько продлится иго картавых?..

Вы скажете «Нет!!!» им? Не поздно ли? Вслушайтесь в предвыборные речи их. Они ведь прямо говорят — да хоть пусть всего двадцать пять процентов избирателей явятся на выборы! Половина из них проголосуют «за» — и мы в дамках! И заставим считать нас всенародно избранными. Пример подобного кощунства исторически закреплен. И, не взыщите, будем по тому же примеру творить именем народа. Вот уже и Военная Доктрина предусматривает вмешательство армии в политические распри. Так что кровавые спектакли еще впереди. И похлеще, чем 3–4 октября. Правда, в народе обговаривают вариант: вот они там самоизберутся, в Москве, и пусть себе руководят… Москвой. А нас, здесь, в регионах увольте. Нам уже надоели эти ребята. Не в хитрости Бог, а в правде.

НАШЕСТВИЕ ПАКОСТНИКОВ

Как‑то нынче все пошло у нас — каждое благое намерение на деле оборачивается пакостью. К примеру, из благих намерений начали перестройку в стране. На деле оказалось, что ликвидировали Советский Союз. Потом взялись за реформирование экономики, тоже вроде из благих намерений. А получился полный развал ее. За цены взялись и довели их до абсурда. Начали борьбу с организованной преступностью и организовали неудержимый рост ее. Теперь вот налоги спустили с цепи. Что еще придумают наши «всенародно избранные»?

Совсем недавно подписали «Договор о гражданском согласии». Это что еще? Очередная мина? Жди очередной беды? И пошла гулять по просторам Родины чудесной новая крылатая фраза: «Тысячелетиями Россия спасала Москву, теперь надо спасать Россию от Москвы».

И в самом деле! Оттуда, из Москвы, сочатся такие флюиды, от которых здесь, на периферии, становится уже невмоготу.

Взять хотя бы этот «Договор о…». В нем, оказывается, намечается дальнейшее углубление демократии и либерализации. Что в переводе на язык кота Леопольда означает — ребята, давайте жить дружно. (Это после расстрела парламента).

Сначала мне расквасили морду, а когда я замахнулся, чтоб дать сдачи, мне суют под нос «Договор». Причем, расквасили мне в условиях просто демократизации и либерализации. Теперь нам предстоит «углубление». (Пришла беда — отворяй ворота).

Что ж! Мы привыкши: Москва сказала «надо», мы ответили «есть»! Углубление так углубление. Создали Инициативную группу… Нет! Не пугайтесь. Это не какая‑нибудь очередная партия или движение, которым теперь несть числа, и которые ищуг у народа защиты от родных Правителей. Это просто группа жильцов нашего дома, которая пытается организовать самозащиту от «углубления». Мы отлично усвоили, если Москва спускает вниз какую‑либо идею, то смысл ее понимай наоборот. Если возрождение, то полная деградация. Если «Договор о согласии», то это категорическое несогласие. С теми, кто не согласен. И так далее. Мы и объединились в рамках нашего «Уголка». (Угол улиц «х» и «у»). Бойкое место! Здесь особенно ярко про

являются демократические преобразования и либерализация. Весь световой день народу — пруд пруди: под нашим домом овощной и промтоварный магазины; под соседним — продуктовый. Плюс рынок. По — демократически неустроенный: торговых стоек не хватает, торгуют прямо с земли. Некоторые, правда, подстилают газетки. Тут же рубят мясо. От него летят брызги на радость бродячим собакам. Они хапают их на лету, клацая звонко зубами.

Товару навалом — от паюсной икры до киви. Торговля бойкая, только «штуки» шелестят. И что самое интересное — нет туалета. А естественные потребности, как те нежеланные гости, — приходят, когда их не ждут. И вот приспичит какому‑нибудь господину бизнесмену по нужде, он делает ноги ножницами и начинает шарить вокруг алчными глазами. И, естественно, останавливается на раскрытой двери ближайшего подъезда. Наш подъезд один из таких. И в нем…

Не будем уточнять, что в нем. Просто у господ бизнесменов, которые целыми днями шелестят «штуками», пробудилась на основании демократизации и либерализации неодолимая тяга пакостить в подъездах. Это без «углубления». А что будет, когда начнется «углубление»?

Мы, естественно, встревожились. И решили действовать целенаправленно — отлавливать и наказывать пакостников. И правильно сделали. Потому что «Соглашение» называлось еще «Посланием», еще не было подписано, а пакостники уже активизировались. Разнообразие пакостей резко возросло: тут же распивают спиртные напитки, закусывая сникерсами и киви. Туг же отправляют естественные надобности и тут же обсуждают конструктивные дополнения и изменения в «Соглашении», которое открыто пока для желающих подписать его. Потом спорят громко, кого делегировать для подписи. И о том, как еще больше разнообразить пакости, поскольку «углубление» следует понимать в широком смысле. В результате «репертуар» расширился: теперь наряду с отправлением по малой нужде… Но не будем уточнять. На лексике нашей Инициативной группы это называется «минирование».

Воодушевленные безнаказанностью и особенно новым углублением демократии и либерализации, пакостники вышли на более высокую — художественную орбиту пакостей: распитие спиртных напитков, закусывание, «минирование» и дебаты «по поводу» они дополнили наскальной, то бишь, настенной живописью. Привнося эстеги-

ческий элемент в свои пакости. Ну а поскольку эстетика нынче вся на порнографии, то и наши пакостники не отстают от моды: на первом этаже во всю стену, над «минами», начертана такая картинка, от которой женщины подъезда стыдятся смотреть в глаза мужчинам. А мужчины тихо слепнут от бездны сюжета.

Тут' же стоят рядком опустошенные красивые бутылки из‑под заморских вин. Наверно, в утешение и награду жильцам.

Из‑за этой наскальной, то бишь, настенной «живописи» стыдно пригласить друзей в дом. Так мы приспособились встречать их на трамвайной остановке и проводить через первый этаж, мимо рисунков, с завязанными глазами. Как в войну проводили новичков в партизанский отряд.

Мы и затирали их, и замазывали, и забеливали, но они, словно древние фрески, снова и снова «проявляются». Их прорисовывают заново неутомимые на выдумку накостники. И тогда мы решили повести с ними решительную борьбу.

Для выявления конкретной особи пакостника организовали группу обнаружения и захвата. Расставили переодетых агентов в скрытых местах. Одного возле телефона — автомата, чтоб сразу звонил соседу по подъезду — «внимание, пакостник!» Тот должен тихонько выйти, в тапках, чтоб не спугнуть «минера» внизу. Одновременно к подъезду с улицы продвигается группа захвата. Вместе они и берут его в «клещи».

Накрываем пакостника обязательно с поличным — незастегнутой ширинкой или штанами в руках.

Захватчики передают его в руки экзекуторам, которые тут же, на глазах у публики, побивают его хлестким прутиком по тому месту, откуда ноги растут. Пакостник, естественно, орет на весь базар. Юридически грамотно орет: «Это нарушение прав человека!» и «Это вразрез с «Соглашением о гражданском мире и согласии!» Кое‑что про мать добавляет. Словом, реагирует неравнодушно. И где‑то убедительно.

На этой почве в нашей Инициативной группе начались разногласия. Некоторые склонны считать, что мы и в самом деле нарушаем права человека. В данном случае — право пакостить. А это нынче самое главное право. Об этом кричит на каждом заседании группы Двурушников-Подхалимский. Потому как сам имеет склонности. Чтоб

заткнуть ему рот, мы пошли на компромиссный вариант — решили разработать и утвердить региональное (на уровне нашего «Уголка») Положение о борьбе с пакостниками. Разработали, обсудили на комиссиях и подкомиссиях. Стали голосовать — мнения разошлись. Мало того — об этом нашем Положении узнали пакостники (нам кажется, через Двурушникова — Подхалимского) и прислали альтернативное «Положение» с приложением «Соглашения о несогласии с нашим «Положением». Из него следовало, что мы сами «творим», а на них сворачиваем.

Мы обратились в компетентные органы. Нам компетентно разъяснили: поскольку нет нового специального Закона о пакостниках, а в старом нет про них статьи, то «Соглашение о несогласии «пакостников» признать юридически обоснованным.

Тогда мы обратились в высшую инстанцию. Из высшей инстанции пришло еще более компетентное разъяснение: поскольку наша Инициативная группа не прошла регистрацию в Минюсте, то деятельность ее признана незаконной.

Мы кинулись было писать в высочайшую инстанцию «всенародно избранному». Но вовремя вспомнили, что рыба… плавает головой вперед.

Так и живем: мы страдаем, а пакостники пакостят. На законном основании. Продолжают «минировать» наши подъезды с удвоенной энергией. С некоторым обновлением «репертуара» — там, где пьют, не только льют, но и бутылки бьют. Нам назло. Женщины наши стыдятся смотреть в глаза мужчинам. А мужчины безропотно слепнут от бездны сюжета настенных рисунков.

Апрель, 1994 год.

ПУЛИ ДЛЯ ЦАРЬ — ПУШКИ

(Сон в гостях у мамы)

Раньше мне снились приятные сны: про работу, про друзей, про хорошеньких женщин… А теперь! Возраст, что ли?! Все про выборы, про Чечню и опять про выборы. А то вообще про мировую политику.

Достали нас этой политикой: насмотришься телевизор, наслушаешься радио, начитаешься газет, а потом всю ночь к выборам готовишься. А рядом жена недоумевает…

Но что я?.. Вот мама моя! (Ей девяносто лет). Она вся в политике. Недавно приехал к ней в гости, она на радостях затеяла борщ с фасолью, мой любимый. Приготовила, подала на стол, а фасоли в борще не оказалось. Прости, говорит, сынок, — забыла положить. Все думаю, кого будем выбирать — Ельцина, Зюганова или Явлинского?

Посмеялись, поели борща без фасоли, попили чаю и стали смотреть программу «Воскресенье». А там опять все про Ельцина да про Ельцина: «Наш Президент! Наш Президент!» И туда он поехал, и там побывал. И пенсии пообещал поднять. Одна женщина машину выпросила.

А чего? Не из своего же кармана. Из Президентского фонда. Как будто в том «фонде» свои деньги чеканят. Словом, жуть как активизировался. Весь ушел в народ: то в Русское бистро заглянет, кваску попьет с Лужковым; то к студентам завернет в институт имени Баумана; то вышел на сцену Большого театра поздравлять Моисеева; то на Кубань… А на днях в самую горячую точку мотнулся, в Чечню. Несмотря на предупреждение органов, что там готовится на него покушение. Словом, бурлит. Готовится к выборам. Зондирует почву.

— Что значит зондирует? — спрашивает мама.

— Ну, вроде прощупывает.

— По телевизору прощупывает?

— Не по телевизору. А с живыми людьми. В глаза им смотрит…

— А — а-а! Сегодня соседский кот приходил. Вчера у меня рыбу стащил. На ступеньку крылечка ногу поставил и смотрит мне в глаза — входить, не входить? Это он почву зондировал? То есть, как я отношусь к тому, что вчера он у меня рыбу стебнул?

— Ну, примерно так.

— Нашкодил, а теперь зондирует?

Легли спать. Не спится, все думаю: а в самом деле, за кого голосовать? С тем и заснул. И снится мне, что мы с Борисом Николаевичем идем по Кремлю. Подходим к Царь-Пушке. Я и говорю:

— Вот по телевизору бают, Борис Николаевич, что вы прямо‑таки растворились в народе: и туда, и сюда поехали, и к народу вышли. В Чечню вон даже не побоялись…

— То я пули отливаю, — говорит он, — для Царь — Пушки.

Я напрягся. Недоумеваю. Что такое он говорит? Но потом вспомнил, что это сон, а во сне все может быть.

Идем дальше. Светит полная луна. Смотрим — рельсы лежат. Целая секция. Спрашиваю:

— Не те ли это рельсы?

Он кивает согласно.

— Они сердешные. Тоже пуля для Царь — Пушки. Но это пройденный этап. Пора и забыть. Давай‑ка вот сюда завернем.

И подводит меня к… Висит нечто, наподобие воздухоплавательного шара. Этакий размалеванный пузырь неимоверных размеров.

— Это побежденная инфляция. Гордость моего президентства! — Помолчал и вдруг’ добавил обреченно: — Тоже пуля…

— И стабилизация экономики пуля?! — заволновался я, — Интеграция стран СНГ и Договоры о разграничении и перестановки в правительстве — увольнение Чубайса?!

— Все. Все это пули для Царь — Пушки.

— И светлое будущее России?

— Все.

— И даже телефон доверия?

— Само собой.

— Неужели и сами выборы? — с замиранием сердца выпалил я.

— Выборы? — Он задумался. — Вот уволю всех губернаторов, которые не обеспечили выборы в декабре прошлого года, тогда скажу, пуля это или… Впрочем, могу уже сейчас сказать, шта и это пуля. Хотя не отлитая пока. Отливаю. Вот хожу в народ, зондирую почву…

— Моя мама никак не поймет, что значит зондировать.

— А вы разъясните, мол, прощупывать.

— Разъяснял. Она даже пример из жизни привела, чтоб лучше понять.

— Ну‑ка. Интересно, какой — такой пример?

— Соседский кот пришел, что давеча у нее рыбу спер. Поставил лапу на ступеньку крыльца и смотрит ей в глаза. Зондирует почву про вчерашнюю рыбу.

— Ну и…

— А — а-а! Говорит. Нашкодил, а теперь зондирует?!

Я не стал говорить, что тут мама ввернула про сбережения, которые «ляснули», как она выразилась.

Борис Николаевич сделал вид, что не расслышал моих слов. И в это время мы снова подошли к Царь — Пушке.

Остановились напротив жерла. Борис Николаевич и говорит:

— Зайдем, по кружке пива выпьем.

— Так это же не бистро, это пушка.

— Ну и шта! — И тащит меня. Иду, а сам думаю, и как это мы поместимся в Царь — Пушке? Но потом вспомнил, что это сон, и во сне все может быть. Заходим. А там!.. Кого только нет — и Лужков, и Собчак, и Гайдар, и Филатов, и Явлинский, и Грачев, и Дудаев, и Горбачев, и Шушкевич, и Кравчук, и даже Лех Валенса. Сколько знакомых лиц! И Толик Чубайс… Почему‑то в наручниках. И теснота, духота. Спрашиваю Бориса Николаевича:

— Вам не душно?

— Душно, — говорит, — Но я терпеливый. Если хочешь, выйди, хвати свежего воздуха. Заодно фитиль подожги.

Я вышел. Хватанул свежего воздуха и поджег фитиль. Царь — Пушка бабахнула, и они все полетели. Кричу:

— Куда же вы, Борис Николаевич?!

— На луну. Пули отливать лунатикам!

— Но почему у Толика наручники?!

— Он их приватизировал!..

Вот бы сон в руку…

Май, 1994 г.

ОТРАДА МОЯ — ОТРАДНАЯ

(Отчет о торжествах на хуторе Труболет)

Не думал, что все получится так здорово. Хотя были хорошие предчувствия. Этакий ободряющий шепоток души — вещуньи. Я уже привык к этому голосу, узнаю его. А перед Отрадной, когда оплавленное солнышко село за дальнюю горную гряду и повеяло, наконец, прохладой; когда тихо опустились сумерки, и землю объяла этакая тонкая пронзительная благодать, в душу начал сочиться восторг от картин за окном нашего старенького автобуса с «носом». Сначала растаяла в сумеречной дали ломаная линия горизонта. Потом над распадками зависла тонкая пелена тумана. В этих распадках, под туманами, мнились некие залежи чудных загадок человеческого бытия. Слева, справа, впереди — станицы, хутора светятся мирны

ми, уютными огоньками. Медленно встают дымы над трубами. Они упираются в пелену тумана, растекаются и растворяются в нем, пополняя «пуховик», зависший над поселением. Как‑то в домах этих протекает жизнь селян! Струится неслышно под недремлющим оком Вселенной. Мужчины и женщины, старики и дети; жены и мужья, сыновья и дочери; матери, отцы; семьями, в одиночку; влюбленные и равнодушные, спокойные и беспокойные; красивые и не очень. Уставшие, бодрые, счастливые и несчастные; умирающие и новорожденные. Право! Сколько их там. Со своими страстями и проблемами, радостью и горем. Там. И вот там, за покатым холмом, в широком и долгом распадке. Мерцают огоньками. Они кружат слева, справа; маячат впереди, уплывают назад…

В окно автобуса сочится запах соломы с убранных полей. Он перешибает запахи пробензиненного насквозь салона. Я представляю себе, как млеет душа здешнего станичника или хуторянина, когда он подъезжает к родным своим пенатам после шумного, пыльного и загазованного по ноздри города. Он уже мысленно дома. Мысленно разговаривает со своими. Ходит по комнатам, перебегает взглядом с вещи на вещь, составляющих его быт и уют.: Если он молод и женат, предвкушает ласки любимой жены в постели; если в преклонном возрасте, — думает о сладостном отдыхе. А любящий отец, конечно же, представляет себе, как кинутся к нему детишки в надежде получить гостинец. И он не обманет их надежд — там, в сумке, действительно припасено для них кое‑что. Представляет, как они радостно завизжат и потянутся обнимать его за шею маленькими своими, теплыми ручками.

Я говорю Ждану — Пушкину, сидящему рядом:

— Какая прелесть!

Он философски кратко, но, чувствую, равнодушно отвечает:

— М — да… — И смотрит в окно, мол, где же там прелести?

Мы едем на празднование семидесятилетнего юбилея хутора Новоурупский и шестидесятилетнего юбилея нашего писателя Ивана Бойко. Хотя его уже «отпели», как выразился перед этим его друг, тоже писатель, Иван Зубенко. Восьмого августа, в день рождения, крепенько посидели за столом. Но «отпевание», похоже, имеет честь быть продолженным. Такова воля и желание размашистого юбиляра. Он родился шестьдесят лет тому назад в хуто

ре Новоурупском, который назвал в своей повести Труболетом.

Мы едем уже около пяти часов. Мы намаялись в маленьком автобусе. И гадаем, накормят нас по приезде, или… И хочется полежать. Вытянуться на кровати, потому как сидеть в кресле автобуса несколько часов кряду утомительно и надоело.

Но все обошлось как нельзя лучше.

На следующий день утром мы отправились на хутор. (От Отрадной шесть километров). Конечно же остановились у моста через Уруп. Того самого моста, который был построен стараниями и упорством Ивана Бойко. Благодаря этому мосту «неперспективный» умирающий хутор сразу ожил. Теперь здесь крупное овцеводческое с частичным полеводством отделение. Здесь выведена и совершенствуется одна из самых эффективных пород овец. Что шерсть, что мясо. Мы в этом убедились наглядно.

Сразу за мостом дорога берет круто, потом идет по склону горы Казачья, мимо кукурузного поля, того места, где когда‑то жили деды Ивана Бойко. Он обращает наше внимание на это и «грозится» построить на этом месте Дом творчества. Потому что здесь красиво и отсюда открывается широкая панорама отрадненского предгорья. В самом деле — глаз невозможно оторвать, до того красиво. Длинные пологие холмы — словно волны океана. Они уходят к горизонту, между ними широкие, возделанные или заселенные распадки. Или заросшие лесом. И причудливо расчерчены лесопосадками. А в дальнем далеке над ломаной линией гор чуть угадывается, сливаясь с небом, еще более дальняя линия гор. Говорят, при ясной погоде, когда воздух хрустально прозрачен, виден двуглавый Эльбрус.

Проезжаем новую часть хутора — красивые кирпичные коттеджи, построенные на том же «бойковском напоре», что и мост. Поднимаемся чуть в гору, и вот он, собственно, хутор Новоурупский. По повести Ивана Бойко «Труболет». Здесь видавшие виды хатки мирно уживаются с новыми добротными домами. Сады, огороды и настоящая, из жердей, ограда. На правой стороне улицы — громадный навес. Под ним техника. А дальше, под горой, — овчарни. Широкие, просторные и уже старенькие. Возле столовой — праздничная толпа. У ближнего двора стоит щедро накрытый стол, на нем всевозможные закуски и большая старинная четверть самогонки. Подходи, пей, закусывай. Рядом импровизированный сруб колодца. На нем

цибарка с холодной зуболомной водой. Подходи, утоляй

жажду.

Несмотря на холерные страсти в стране, я вижу, люди подходят, пьют. Я тоже напился. Уверенный — сельчане плохой водой не напоят. И в самом деле — потом я видел тот колодец, откуда вода в цибарке: на нем железная крышка на замке. И забор воды ведется установленной внутри электропомпой.

Подъезжают и подъезжают легковые машины, автобусы, конные повозки, мальчишки снуют на велосипедах. В глазах рябит от ярких нарядов артистов самодеятельных и профессиональных коллективов, прибывших сюда из других станиц и районов. Женщины в нарядах окружают юбиляра и, пританцовывая, поют величальную. Иван Бойко со знанием дела принимает их поздравления — тоже пританцовывает и поет. С такой же величальной окружают некоторых гостей. Потом вся эта гомонящая, поющая, играющая публика с репортерами от радио и телевидения продвигается к столовой, где приготовлена площадка для выступлений артистов, и небольшое возвышение с микрофонами, откуда будут выступать желающие сказать речь.

Ведущая объявляет о начале торжеств. Хотя они давно уже начались спонтанно. Возвышение для ораторов украшено «задником» — квадратом загрунтованной фанеры, на котором изображены цифры 70 и 60 — юбилейные даты хутора и писателя Ивана Бойко. И лента, которая охватывает эти цифры и как бы связывает эти два события.

Скромно и умно!

Выступило районное и местное начальство. Поздравили хуторян и писателя — юбиляра. Все чинно, красиво. К Ивану то и дело подходят люди — женщины, мужчины, молодежь, даже детишки. Поздравляют его, вручают букеты, подарки. Он гут же передает это жене Валентине Николаевне. Она и часть родственников его жмутся здесь, возле меня, у сеточной оградки. И ни в какую не хотят садиться на стулья, вынесенные из столовой, — стоя, им виднее, как чествуют Ивана. А он, нарядный, ходит кочетом в этом головокружительном торжестве. Держится молодцом. Даже привычно, будто проходил школу славословия. Принимает букеты, подарки, целуется направо и налево. И бесконечно счастливый.

А потом начинается многочасовой вихрь песен и танцев. Палит солнце, шалит ветер, бросая в нас пылью и опавшими листьями. А мы сидим, терпим. Потому что нет сил

оторваться от зрелища. У меня то и дело подкатывает ком к горлу, наплывают слезы на глаза. Невозможно смотреть без умиления, как танцуют девочки из хореографической школы «Лазоревый цветок». А там уже готовятся к выступлению молодежный коллектив из станицы Михайловской Курганинского района. Налаживают электромузыкальные инструменты. Исполнительницы — в белых кофточках и черных расклешенных юбках ниже колен. Одна из них — Ирина Субботина — само совершенство. Она исполняет песенки типа «кантри». С неизменным сюжетом — я тебя люблю, а ты не замечаешь. Я получил истинное наслаждение, слушая ее и наблюдая за нею. Прелестное голубоглазое личико, точеная белая шея, ладная фигурка и маленькие нежные руки. Она скользит по публике холодноватыми глазами, потому что это в основном пожилые люди. И царственно снисходительна — да, я красива. Знаю. Любуйтесь…

Возле меня, чуть впереди ютится семья атамана хутора Новоурупский. Об этом мне шепчет на ухо писатель Александр Васильевич Стрыгин, который здесь уже третий день и за это время успел даже поквартировать в этой семье. Знает. по имени отчеству их мать, сухонькую, аккуратную женщину, его жену Ольгу — атаманшу. Здоровается с ними, говорит какие‑то приятные слова. Они с детской коляской и двумя прелестными созданиями — девочками в нарядных платьицах и легких с прямоугольными краями беленьких шляпках с резинками под подбородок, чтоб ветром не сдувало. Одной малышке годика три, второй и того меньше. Эта меньшая то и дело выходит в круг и мило этак сучит ножками — танцует, не в силах удержаться от забористой плясовой. Потом идет к коляске и просит старшую поделиться питьем. Та внимательно всматривается в нее, а бутылку протягивает мне. Все вокруг смеются. Ждан, который Пушкин, говорит из‑за моего плеча:

— Женщина!.. Сделала свой выбор. Положила глаз на Ротова.

Песни и пляски перемежаются с поздравлениями в адрес хуторян и писателя — земляка Ивана Бойко. Крепенькую, зажигательную речь произнес его земляк, редактор «Кубанских новостей», атаман станицы Бесстрашной Петр Ефимович Придиус.

Александр Васильевич Стрыгин вручил юбиляру его портрет, написанный маслом. Я сподобился на стихи. С юмором — «На Труболете принесясь»…

На трибуну поднимается тетя Поля. Маленькая, щупленькая бабуля. Она помнит Ивана вот таким! Рассказала, как они жили — бедовали. Перемогали лихие времена. И перемогли‑таки! Вона как! — даже свои писатели теперя есть. Ей преподнесли большой букет. Она спустилась с трибуны и оказалась недалеко от нас. Я рассмотрел ее хорошенько. В этом маленьком человеке было что‑то величественное. От истинной России. Убогой и необоримо доброй. Блекло — желтый платочек, вылинявший от стирок и времени. Мелкими цветочками. Видно, парадный. Черное платье из искусственного, по — моему, бархата. Тоже мелкими цветочками. В чулках и шерстяных носках. В комнатных тапочках. Тоже, видно, парадные. Потому как не стоптанные. Глаза живые и долговечные. И вся она — сама доброта и всепрощение.

Подошел Иван и расцеловал ее. А она: «Я так волновалась. Так волновалась!..» Ей говорят: «Хорошо, тетя Поля! Отлично!»

Я запалился на солнце, встал, пошел к буфету попить минералки. А там щекастая буфетчица яростно, не выбирая выражений, чихвостит молодого белобрысого казака, который якобы спер у нее принародно бутылку вина. — Тебе той четверти, харя, мало!..

Я пошел к щедро накрытому столу, на нем уже ни четверти, ни закуски. Одни куриные косточки. А казаки ходят подозрительно навеселе. Проворный народ!

Стали поговаривать, что выступление артистов затянулось. И в самом деле — уже четвертый час пополудни. Жарко и ветрено. И есть хочется. Ждан, который Пушкин, от голода даже заскучал. Но люди стоят — смотрят, слушают. Не расходятся. Их понять можно — такое у них на хуторе не часто бывает. Это для них настоящий праздник. И артистам надо дать выступить. Не зря же они ехали сюда из других районов. Из Краснодара и даже из Москвы.

На завалинке столовой ютится местный блаженненький — обязательный атрибут настоящей народной жизни на Руси. Они, как символ жалостливой души русского человека. Блаженный чего‑то пьяненько выкрикивает. Не поймешь — то ли ругает этот вихревой наезд гостей, то ли радуется. С лица его не сходит идиотская улыбка. Казаки уже поглядывают на него строх’о. Потом берут под белы ручки и уводят по тропинке на взгорок. Парень говорит другому: «ОМОН приступил к работе. Сейчас они намнут ему бока».

Но ему не мнут бока. Просто оставляют его там, чтоб охладился.

А концерт продолжается. Казаки и казачки уже не выдерживают — сначала за пределами концертной площадки, а потом и на ней заводят свои танцы. Заводилы — Ольга — атаманша и ее пышнотелая подружка.

Но вот закончился концерт. Юбиляр, освоивший уже роль распорядителя, объявляет, что все едут на конные скачки. Садимся в автобус и мчимся. По дороге узнаем, что скачки давно уже закончились. В доказательство видим, что на выгоне на открытый трейлер грузят лошадей. Разворачиваемся, мчимся назад. На торжественный обед. Мы с удовольствием тут же забыли про скачки. А Ждан, который Пушкин, говорит: «Кажется, нам начинает везти».

За столом, накрытым в помещении, места всем не хватило. Поэтому накрыли еще один. На воздухе. Вот за этим-то столом и развернулись основные дальнейшие события. Там уже дошло до белого каления. В том смысле, что от обилия лестных тостов юбиляр заводился все круче, округлялся от важности и свежей вкусной баранины. На маленькой площадке, возле колодца, яростно отплясывал ядреный казачина. Его поддерживала Ольга — агаманша. И вдруг метеором вклинилась к ним подруга атаманши. Крепенькая молодичка при хорошем теле. Она до того разошлась, что в ярости сбросила с ног красивые свои, шитые «золотом» болтолапки (босоножки) и принялась молотить босыми крепкими ногами старый облезлый асфальт с оголившимися камешками. Боже! Ей наверно больно! Я сжался внутренне, почти физически ощущая за нее боль. Где там! Она так лихо, так самозабвенно отплясывала, что на груди у нее на кофточке расстегнулась верхняя пуговица, И гам колыхнулось откровенно ослепительно белое… «предгорье».

А блаженненький прицепился ко мне (куда я, туда и он). Улыбается прямо в лицо. Бормочет что‑то невнятное. Вроде благодарит. Я уже и прогонял его от себя. Нет. Липнет. Наконец уселся у нас в ногах с Иваном Дроздовым. Видно, притягивает наше биополе. Говорят, блаженные чувствуют биополе других добрых людей.

Но вот все устали. Начали расходиться, разъезжаться. И мы поехали на нашем автобусе с «носом». И снова Иван Бойко обратил наше внимание на то, что вот здесь на кукурузном поле, под горой Казачьей стоял дом его отца и деда… Мало того, он велел шоферу ехать на эту самую Казачью гору. Поехали объездной дорогой. Взобрались на самую верхотуру: Там крепенький шальной ветерок. И

широкая красивая панорама. Солнце к закату. Внизу, видно отсюда, идет через мост вечерняя череда.

Хороша, ты русская земля! Потому так много у тебя недоброжелателей.

Переполненные впечатлениями и вкусной свежей бараниной, мы приехали, наконец, в гостиницу. И попадали отдыхать.

Наутро, после завтрака, — местный краеведческий музей. Нас встретил известный краевед, работник музея Ложкин.

Там, в одном из залов, на ватманских планшетах, наложенных на экспонируемые образцы денежных купюр советского периода, в письмах, документах и фотографиях — жизненный и творческий путь писателя Ивана Бойко. И его битвы за лучшую жизнь земляков. Его победы. Впечатляет! Я подумал, если б вот так упорно все мы заботились, каждый на своем месте, о благе России, мы бы не попали в такой разор и бедлам, какой переживаем сейчас.

Кто‑то шутит вполголоса: «Иван устроился на деньгах». Имея ввиду, что планшеты наложены на купюры. Остроумно и язвительно!

Ложкин — пожилой, убеленный сединами, бесконечно усталый, и, видно по всему, больной человек провел нас по залам и показал экспонаты, рисунки, карты, схемы, рассказывающие о далеком прошлом этого края. Интересно и поучительно. И страшно! Потому что на всем этом уже признаки тлена. Годы идут, экспонаты не обновляются, ветшают, здание тоже. Я с ужасом подумал о том, что настанет день и час, когда все это исчезнет. А заодно и память о нашем прошлом. Где же эти деятели от культуры?! Чем они заняты? У меня сложилось такое впечатление, что культура России для некоторых заключается всего в двух словах — выпить и пожрать. Вот и вчера показывали Смоктуновского. Всю передачу он пьет и жует. Правда, красиво.

Смотритель музея обратился к нам — помогите, мы погибаем. Я обращаюсь к знаменитым и просто известным, отраднинцам, которые любят туда наезжать. К тому же Ивану Бойко: да помогите же вы своему музею! Ведь в нем и о вас хранится память.

В зале «Революционные годы» меня поразила картина — конная сеча. На переднем плане воздетая рука. Вернее, кисть руки. Сам человек не виден. На него, на эту руку, летит казак, нацелившись пикой. Еще мгновение, и он пронзит обладателя руки в самое сердце. Но и над тем взметнулась в страшном замахе сабля другого конника.

Русские люди рубят друг друга! Вот это мы можем.

После музея — выезд в горы, на шашлык. Едем. Поем, смеемся, балагурим. Вдруг кто‑то говорит иронически — печальным тоном: «Все ничего! Но одному барану нынче крупно не повезет». Намек на то, что с нами в горы везут барашка.

— Уже не повезло, — остроумно уточняет Ждан, который…

Отрада моя — Отрадная! Русская земля. Ты хорошо принимаешь гостей. Но почему у меня не идет из головы одна странная мысль. Прямо какая‑то блаженненькая, а что если взять и все деньги, потраченные на этот выезд с шашлыком, да и повернуть на содержание музея!

А в ушах звучит тихая, почти неуверенная просьба смотрителя музея: «Обращаюсь к вам — если можете, помогите музею…»

«Кубанские новости», 21.09.1994 г.

ЗВЕЗДУ ДАВИДА ПРИЛЕПИЛИ К НЕБОСВОДУ

Рассказывают, на экзаменах по стихсложению в Царско — Сельском лицее Александр Сергеевич Пушкин предложил неожиданную концовку стихотворению товарища, который безуспешно мучился над строчкой. Тот написал: «На западе восходит Царь Природы». И далее стихи не шли. А пора уже идти отвечать экзаменатору. И тогда Александр Сергеевич подвинул к себе его листок и дописал: «И удивленные народы не знают спать, или вставать».

Так и с этими медалями. Не знают люди радоваться, или возмущаться.

У нас в классе, в школе № 18 в Новороссийске, где я учился, был Вася Корочкин по прозвищу Вася — стихирь. Он сочинял стихи экспромтом. Мы с ним, уже седые дяди, встретились неожиданно на параде — демонстрации, когда народ уже схлынул. Мы оказались в одном троллейбусе. Он стоял в обществе таких же белоголовых, как сам, и внимательно слушал товарищей — фронтовиков. Все навеселе, разумеется. Но медали не на груди, а в руках. И что-то рассматривают. Потом один из них худощавый такой

замахнулся с намерением выбросить медаль в окно. Что такое? Я придвинулся ближе.

— …Это ж надо! — багровея от возмущения, говорил худощавый с непокорным седым вихорком на голове. — И здесь напакостили. В этот святой день!..

— Борьба!.. — многомудро и спокойно заметил лысенький, кругленький, колупнув ногтем застрявшие в зубах остатки закуси.

— Какая борьба?! — уставился на него сердито худощавый. — Провокация! Очередная вылазка гнидоидов!..

— Ну так… — обезоруженно и обреченно молвил кругленький. — Такова наша силяви. — И оба посмотрели на Васю — стихиря. Из нашего 4–го «а». Он такой же щупленький, живот «прилип» к позвоночнику. Седой, морщинистый, но… Видно такой же «шебутной». Подняв указательный палец, он выдал экспромтом:

Звезду Давида прилепили к небосводу

На удивленье ветеранскому народу…

— Нет! — сказал худощавый. — Надо как‑то… К примеру «К возмущенью русского народа».

— Не, — отмахнул рукой кругленький. — Поедем ко мне, у меня в холодильнике бутылочка… И еще у меня есть лупа. Посмотрим в лупу. Очки могут подвести…

Они стали внимательно рассматривать новую медальку со стороны, где изображен салют над башнями Кремля.

Пришел домой и попросил у мужа сестры, тоже ветерана войны, его новую юбилейную медаль. И внимательно рассмотрел ее через сильные очки. И в самом деле — звезда Давида! Среди пятиконечных звезд фейерверка уютно пристроились шестиконечные. Действительно, очередная вылазка «гнидоидов». Новое словцо. Это же надо ухитриться — вмонтировали в медаль Победы иудейский символ! И я вспомнил худощавого — выражение омерзения на его лице, когда он замахнулся выбросить медальку в окно. И понял почему они держали медали в руках, а не навесили на грудь. Вспомнились и стихи экспромтом Васистихиря:

Звезду Давида прилепили к небосводу…

Но мнилось мне такое продолжение:

Как вызов русскому народу…

*Кубанские новости», 18.08.1995 г.

ПРИШЕЛ, УЗРЕЛ… НАГАДИЛ, или РУКИ ПРОЧЬ ОТ КОНДРАТЕНКО

К нам в Краснодар приехал корреспондент «Известий» В. Выжутович. Как видно, не в духе: узрел на Кубани «Поход на инородцев».

Его, как человека, «без особых, — как он пишет, — препятствий и проволочек» принял наш губернатор Николай Игнатович Кондратенко. А он за это приляпал ему «Поход». Мало того, к слову лягнул «многих губернаторов», которых, он считает, «обуяла жажда политической и экономической самостоятельности». (Ваша ж, демократическая придумка!) Тиснул свой опус на страницах «Известий» и получился вместо «Похода на инородцев» «Пасквиль инородца». На самого себя.

Только инородец может так извращенно и подло интерпретировать положение дел в крае с миграцией населения. При этом ничтоже сумняшесь, в расчете на простоватость нашего замордованного читателя, использовал казуистические приемы стилистики, широко практикуемые нынче желтой прессой, радио России и центральным телевидением. Как бы ничего не отрицая из того, что действительно лихорадит край и чем правомерно озабочены губернатор и руководство края, а именно «… что в Россию (в том числе на Кубань. — В. Р.) завозят недоброкачественное продовольствие». «И никто не может сегодня сказать, когда сработает отрава: сразу или во втором, третьем поколении». Что «… против России орудует мировая закулиса». Что «…есть такая международная террористическая организация «Красная точка». Что «… на Кубани сегодня по сравнению с девяностым годом рождаемость семьдесят шесть процентов». Что «Вся Россия захвачена мировым сионизмом», и т. д. и т. п., на самом деле поерничать над этим.

Для пущей «объективности» он даже приводит факты, что в станице Варениковской «казаки и жители возмущены тем, что 18 апреля с. г. с 7 до 9 часов утра в помещении спортивного зала школы № 58 проводился сбор и собрание турок — месхетинцев». И юродствует описывая, как ди — ректриса (читай в подтексте — к стыду руководства края), оправдывалась перед станичниками: «Они (турки — месхетинцы. — В. Р.) нам мячи посулили купить. Пять штук. Как раз для спортивных занятий. Из района ж ни копейки не дождешься».

(Так это же следствие ваших реформ, выжутовичи!)

Вам смешно, что «на хуторе Свет прошел сход граждан. В протоколе которого записано: «Мы, все жители х. Свет, просим оградить нас от турецкого произвола». В душе посмеиваетесь над жалобой хуторянки Данькиной: «Детей наших мы не можем оставить без присмотра, того и гляди, что турецкие дети изобьют их или они под большегрузную машину турок попадут».

«Все так, сам видел», — вынуждены писать вы, закругляя вопрос о бедах хуторян и станичников в связи с этой дикой миграцией. При этом делаете глубокомысленный философский вывод: это «понять можно, оправдать — едва ли». Имеется ввиду возмущение местных жителей. В данном случае, мудрствуя лукаво, подтверждая распоясанность инородцев, вы преподносите это в ироническо — снисходительно — издевательском тоне. Мол, проблема существует, но выеденного яйца не стоит.

Чтоб вам известно было, господин Выжутович, на Кубани из четырех миллионов трехсот тысяч жителей, обозначенных вами в статье, около двух миллионов этих самых «инородцев», как вы их называете. Это более сорока шести процентов. И до ваших реформ все жили в мире и согласии. Назовите страну цивилизованного «демократического» Запада, где позволяется подобное? Может такое наблюдается у вас в Земле Обетованной?

Но история гласит другое: там просто выгнали палестинцев с их исконных земель, и весь сказ. И продолжают выгонять и строить еврейские поселения. Вот куда обратить бы ваш зуд обличительства! Однако вы этак вскользь и снисходительно роняете о погромах в Узбекистане в 1989 году. О том, что Качиевых не принимает их историческая родина — Грузия. Что Э. Шеварднадзе издал издевательский указ о репатриации турок — месхетинцев, пообещав «принять их (и то только 5 тыс. — В. Р.) не ранее 2000 года». Если вы такой «объективный», то почему бы не напомнить о том, каким кровавым способом были изгнаны эти несчастные люди из Грузии?

Вам явно мешает быть объективным солидарность с «угнетенными» Россией. В этой своей «солидарности» вы

доходите до поросячьего визга. Срываетесь уже в истерику, от которой вас заносит все больше в крутой национализм. Вы пошли в психическую атаку на всех, мыслящих иначе, чем вы. С этим Павлом Шереметом. Лезете в дела суверенного государств. Теперь лезете в семью с этим сексуальным образованием. Злоба ваша перешла уже всякие границы; и всякий здравый смысл, исходящий от людей не вашего плана, вы превращаете в клоунаду — «…губернатор сделал страшное сообщение».

Вам хиханьки, а для нас это действительно страшно. Для вас наши тревоги — чепуха, потому как вы уже обзавелись забугорными «хатами» на случай.

Вот образчики Вашего патолого — иронического тона: «Вздрогнул и спал с лица, весь обратившись в слух, начальник таможни». «Окаменел, прошибленный холодным потом начальник краевого управления ФСБ». «Сдвинул брови и враз посуровел прокурор», «…жуткая, смертная связь между кубанской битвой за урожай и происками чужестранных вредителей…» И т. д.

Да, да, да! Происки. И не только чужестранных. Все ваши реформы направлены на то, чтобы уничтожить Россию, русский народ. Это даже козе понятно. И не отводите людям глаза, будто ничего такого не происходит. Вы с вашим президентом издевательски не слышите о том, что толкует народ в России. Делаете вид, что не слышите и не видите. И здесь, на Кубани, вы увидели то, что вам надо для околпачивания народа, а не то, что действительно является заботой и болью людей. О тех же армянах, турках — месхетинцах и прочих «черномазых», как вы пишете. Вы как бы не понимаете, что кубанцы не против того, чтоб люди ехали и селились, а против их погребительско-бездушного отношения к земле, на которую они приехали. Они ведут себя здесь как временщики. Приехали, сняли сливки и поехали дальше. Те же дороги. Действительно, заполонили край большегрузными автомобилями. Раскурочили, разбили дороги. А ремонтировать? Доведись такое в вашей Обетованной, вы бы не потерпели. Подняли бы хай, мертвых выноси. Мало того, хапнули землю у палестинцев и строите там свои поселения.

В своей статье вы забываете, что за нынешнего губернатора Кондратенко проголосовало 82 процента избирателей. Мордуя его, вы мордуете весь народ Кубани. И какое после этого к вам отношение будет?

«Кубанские власти, — пишите вы, иронизируя гряз

но, — мозгуют, чем ответить на гнет инородцев». Обсуждают вопрос «Стрелять или не стрелять в случае необходимости».

Ваши реформы поставили эти вопросы, а не власти Кубани. И ваши эти провокационные пасквили на русский народ.

Свежий факт.

21 августа с. г., вскоре после вашего наезда, слышали, наверное и порадовались, не без влияния вашей статьи в Славянске — на — Кубани был спровоцирован серьезный конфликт. Началось с пустяка: русский парень с армянином «не поделили» девушку. Нашлись провокаторы, которые пытались придать этому национальный характер. Между прочим, некоторые из них кричали, ссылаясь на вашу статью. Вот кто сеет национальную рознь! Вы. Который приехал, узрел… Нагадил.

Г. В. Мухина Вас. не устраивает тем, что согласна с установкой местной власти: «Кубань — для кубанцев». Почему же Израиль — для израильтян? Почему Армения — для армян? Германия — для немцев. Англия — для англичан. Америка — для американцев?..

Последняя главка Вашего пасквиля называется «Пропаганда со свастикой». Ох и горазды вы ярлыки вешать. То мы «красно — коричневые», то «совки», то прямо‑таки фашисты. А вы кто? Вы лживые и продажные насквозь. Вы добились Закона о СМИ и вообразили, что это только для вас. И когда «Кубанские новости» позволили себе напечатать интервью с Баркашевым, Вы разъярились с пеной у рта. Вам можно, другим нельзя?

Работает постулат Катехизиса еврея в России? «Что разрешается нам по отношению к другим, то не разрушается другим по отношению к нам».

Вы сами своей наглостью и породили Баркашова и РНЕ. Вы сами своей наглостью и дикой русофобией породили баркашовщину и прочий антисемитизм. И нечего на зеркало пенять… Будете и дальше наглеть, может случиться, что жизнь востребует пророчество Адольфа Гитлера: «Если хоть один человек в мире когда‑нибудь произнесет «Хайль Гитлер!» — значит дело мое живет». А «дела» его вы испытали на своей шкуре. И вырвал вас из его пасти русский народ неисчислимыми жертвами. Над которым вы теперь грязно потешаетесь. Не гневите Бога! Он милостив, но он и строг. Не забывайте наказ ваших гениальных предков — соплеменников, которые еще в конце девятнадцатого века предупреждали вас: «…всякая революция в России в конце концов пройдет по еврейским трупам».

Возьмите это себе на заметку. А пока от имени восьмидесяти двух процентов кубанцев — избирателей — грязные руки прочь от Кондратенко!

1997 г.

«ЧЕРНОЕ МОЕ МОРЕ!..»

(О чем глаголет истина творчеством младенцев)

В г. Новороссийске, в выставочном зале музея — заповедника прошла Международная передвижная выставка «ЭКО — ПОНТ 1997–1998». На ней было представлено 172 работы детей из шести причерноморских стран. О чем же глаголет истина творчеством младенцев? О том, что наше «синее, синее Черное море» становится сточной ямой Европы. Румынские, болгарские, турецкие, украинские, молдавские, российские дети представили свои рисунки, изображающие недалекое будущее Черного моря.

На одном рисунке — море в разрезе. На поверхности его и особенно на дне чего только нет: пластмассовые бутылки, консервные банки, банки из‑под пива, автомобильные шины, спинки металлических кроватей и т. д. и т. и. А собственно вода потрясающе пуста — ни тебе рыбешки, ни тебе водорослей… Только существа неизвестного происхождения да и те в противогазах.

На другом рисунке изображен «вроде — человек». Он лежит в гамаке на берегу грязного моря — лужи, вокруг него неимоверное количество всякого мусора, над ним нависли смердящие облака дыма и гари, он посыпан пеплом и шмотьями сажи; сам худющий — кости да кожа. Но с книгой в руках: намек на интеллект. «Вроде — человек» отдыхеет. Опять же в противогазе.

Поразительно, как точно, с каким сарказмом изобразил мальчик «вроде — человека» с книгой. То есть, речь идет о нас сегодняшних — вроде образована; х, начитанных, считающих себя культурными людьми \ «о сути — прп

митивных существах. Отравили свою собственную среду обитания.

Мальчик этот наверняка не знает еще толком жизни, но уже интуитивно чувствует кошмар будущего. То, как мы беспутно относимся к великолепию окружающей природы. К тому, что составляет нашу ежечасную радость — рекам, озерам, лесам, морям… Всему тому, что как будто не является собственностью каждого и как бы не имеет к нам отношения, а на самом деле суть бытия нашего существует рядом и в нас самих. Мы дышим воздухом, пьем воду, выращиваем хлеб насущный и овощи на земле, каждая крупинка которой так или иначе и обеспечивает наше повседневное, ежечасное, ежеминутное, ежесекундное существование.

В самом деле — как захламили мы все вокруг и нашу душу! Как напрочь мы отгородились от природы своими бесконечными потребительскими претензиями. Себе на потребу уродуем Землю и называем это прогрессом и цивилизацией.

Дымами бесконечных заводов и фабрик, выпускающих автомобили, красивые ткани, модную обувь; тысячами и тысячами кораблей, бороздящих воды морей и океанов, тысячами самолетов, рвущих в клочья атмосферу, которой мы дышим, запусками космических кораблей, подъемные ракеты которых прожигают незаживающие дыры в озоновом слое атмосферы; миллиардами тонн всевозможных отходов производства и жизнедеятельности человека; высыхающими озерами, пересыхающими реками, уничтоженными речками и ручьями, миллионами кубометров переведенного леса.

Думает ли об этом преуспевающий бизнесмен, проезжающий на чудо — автомобиле по умощенной асфальтом улице или уложенной отборным булыжником? Живущий в условиях великолепия и комфорта и мечтающий лишь об одном — жить еще в большем великолепии и комфорте. Больше чем уверен, он не думает об окружающей его среде, которая дала ему все это великолепие.

Думает ли красавица — прожига, что и красивой‑то она, желанной такой стала именно благодаря дарам природы. И думает ли она о том, что природа не бездонное вместилище, что ресурсы ее не бесконечны, что наступит момент, и процесс ее разрушения примет необратимый характер. Больше чем уверен — не думает. Она думает лишь об одном — еще больше нравиться, еще больше расходовать на себя. Еще больше прожигать жизнь.

Думая о таких, которым до лампочки как чувствует себя окружающая среда, я не могу не думать о тех, кто ведет скромный образ жизни. Их большинство. И они, обреченные иметь то малое, что необходимо для жизни, озабочены продолжением рода, крышей над головой, тем, что поесть сегодня, что Бог пошлет завтра. Эти задумываются над будущим Земли. Они сажают деревья, они очищают родники, бережно возделывают землю; они первыми бросаются спасать птиц, попавших в нефтяной розлив; они живут в скромных домах; дружат по — соседски и с удивлением и омерзением смотрят бесконечные западные сериалы о том, как люди ненавидят и убивают друг друга.

Нас упорно учат ненавидеть. Быть равнодушными и не только к природе. Даже в кругу семьи. Даже с любимыми и близкими. Нас приучают к тому, что жизнь человека ничего не стоит. Нас приучают к тому, чтобы мы уничтожали друг друга как мух. Идеология «золотого миллиарда»; «Меньше народа — больше кисл. орода».

Мы понимаем все это и… Не протестуем. Почему? Притупилось восприятие? Телерадиояд действует? Конечно. И потом, человечество обладает космической интуицией: оно предчувствует гибель. Особенно детское человечество, если можно так выразиться. Оно тоже подвергается мощной телерадиообработке, и пока еще не испорчено, не ввергнуто в клоаку безнадежного будущего. Но их ужасает образ живущих рядом взрослых. Это же нелюди, это же монстры.

Вот он, образчик такого человека — монстра, которого я назвал в начале очерка «вроде — человеком».

Памятник из мусора, из отходов. Банки, склянки, тряпки, арматура, пластмасса, фрагменты одежды и обуви, бумага. объедки, бутылки, и еще Бог знает что в изобилии производит человечество. Но в этом слепке невероятно разнообразного мусора четко обозначены человеческая голова, руки, ноги, туловище.

А ведь как верно! Копни душу каждого из нас — невероятная захламленность! А детская светлая душа протестует. Почему же мы взрослые не протестуем? Почему смирились?

Неужели потому, что просвета впереди нет? И даже те взрослые тети и дяди, которые придумали эту выставку, которые организовали ее и которые возят ее по странам и черноморским весям, по окончании рабочего дня садятся в блестящие лимузины и катят домой к тем самым детям, которые протестуют против бездумного растранжиривания природных ресурсов. Мы лицемерно кричим на весь мир о том, что в озоновом слое атмосферы образовались опасные для человечества прорехи, а сами строим все новые и новые автомобильные заводы; автомобили уже тучами носятся по планете; строим все новые и новые города, которые коростой затягивают лико Земли. Поднимаем в воздух все новые и новые лайнеры. Такой величины и мощи, что охватывает ужас при взгляде на них вблизи. Мы расщепляем атом, мы создаем атомное оружие, одно мощнее другого. Мы рвем землю испытаниями атомных бомб и тут же начинаем лицемерную компанию по запрещению испытаний атомного оружия. Мы уже вопим о необходимости сохранять природу, а сами строим новые Такомаки, где разгоняем частицы мироздания до такой скорости, что частица превращается в античастицу. Мы упорно лезем в святая святых Земли, природы человека: изобрели планирование — создание абсолютных своих копий. Это чудовищное изобретение, идущее в разрез закона эволюции природы, — исправно послужит самоуничтожению человечества.

Ну что ж — вооружившись лицемерием, вперед к полному самоистреблению!

Уже как предсмертный вздох, как тихий вопль в пустоту будущего звучит это стихотворение, которое случайно обнаружил на столике. Я читал и перечитывал, перед тем как уйти с выставки. Оно написано от руки, на тетрадном листочке в клеточку. Не подписанное. Служители музея сказали, пришел человек с виду бомж, положил листок и ушел.

Не назвался даже. Я переписал стихотворение себе в блокнот.

В ладонях горсть земли пересыпая,

О Вселенной размечтался я:

«Это ж надо! — из пылинок спая

Соткана красавица — Земля!»

В ладонях горсть земли пересыпая

На весенней грядке, думал я:

«Это ж надо! — из пылинок спая

Состоит кормилица — Земля!»

В ладонях горсть земли пересыпая,

О горбушке хлеба думал я:

«Хлеб едим, добром не поминая

Суть земного бытия!»

Любовью и желанием движимый,

К милой устремился я.

Подарить спешу цветок ей дивный.

Подо мной вращается Земля.

Словно струпья — города и веси

Запятнали лик Земли людей.

Мусор по планете куролесит —

Этакий несгаданный злодей.

Эта вот лихая «благодарность»

Ей за хлеб и соль, за красоту цветов.

Такая вот житейская бездарность

«Вроде бы людей» — скотов.

В ладонях горсть земли пересыпая,

О Вселенной озабочен я:

«Это ж надо! — на обломках рая

Корчится твердыня бытия.»

Последняя строчка стихотворения произвела на меня сильное впечатление: как просто и как уничтожающе сказано о нас бездумных. А вечером по телевизору выступала группа «Машина времени» иод руководством смакующего перевернутую демократами жизнь Макаревича. Ощерив на мир зубы, прогремел новую песню, как всегда с претензиозным подтекстом:

Не стоит прогибаться под изменчивый мир.

Пусть мир прогнется под нас!..

Телеэкранная эйфория «богоизбранных» достигла пика. Россия действительно прогнулась под ними. Пока. Но она может и выгнуться. Спружинить. Где тогда они окажутся?..

ПРОДВИЖЕНИЕ ВУЛАГа НА ВОСТОК, или НАПРАВЛЕНИЕ ГЛАВНОГО УДАРА

(Памфлет)

Что такое ГУЛАГ, мы знаем. Солженицын просветил. А вот что такое ВУЛАГ, я не знал до вчерашнего дня. А вчера мне растолковал в трамвае мужичок в кепочке а — ля Лужков. Это «Всемирное управление лагерями».

— Неужто и такое есть? — удивился я.

— Есть, есть! Пока это называется НАТО. Которое настырно продвигается на Восток. Им мало Латинской Америки, Европы… теперь двинули в Азию. На Россию.

Это у них направление главного удара. Зеками становятся не отдельные граждане, а целые страны. Что вы хотите, давно уже идет война за мировое господство. Этакая бархатная. Под видом соблюдения неких интересов США… — Мужичок скосил на меня глаза, посмотрел с сожалением, как на непросвященного бедолагу, и продолжил снисходительно образовывать. В результате, мой широкий политический кругозор стал еще «ширше», как он выразился.

И завертелось в моей голове — ГУЛАГ, ВУЛАГ, Бархатная война… И за что бы я ни брался в этот день на даче — в голове ГУЛАГ, ВУЛАГ, Бархатная война.

Чтоб отвлечься от этого политнаваждения, я затеял спор с внуком Женькой. Мол, пятерка в дневнике все же лучше, чем тройка. В ответ он толкует, что тройка — та же пятерка, только хвостик в другую сторону.

Железная логика!

Как у того НАТО. Они ведь как говорят: ну подумаешь, мы придвинемся к границам России! Ничего страшного в этом нет…

А зачем тогда придвигаться? Спрашивается. Говорят, да просто так. Захотелось, и все…

Ну дают ребята!

И опять я не могу успокоиться — ГУЛАГ, ВУЛАГ, Бархатная война. Наверно я даже вслух сказал эти слова. Потому что мой внук замялся этак стыдливо, заулыбался: «Вот я маме скажу, что ты учишь меня плохим словам».

Поистине плохие!

Мало того, за ними стоят плохие дела. Страшные! Стоит только подумать, — что им здесь надо? Живете в своей Америке? Ну и живите. Чего сюда лезете? Да настырно! Да с фигой в кармане. Как будто в России, в правительстве дураки сидят. Всего лишь придурки. А Примаков, тот даже уже договорился с Солана про компромисс с НАТО. Какой? А это нам не обязательно знать. Украина вон тоже уже договорилась. До того, что там уже американский десант тренируется…

Еду домой с дачи, а в голове… Ну в общем то же самое. И когда ужинал. И когда смотрел телевизор. И когда уже лег спать…

Не могу уснуть: в голове ГУЛАГ, ВУЛАГ… Перед глазами улыбающиеся Примаков и Солана. Полгода писали какую‑то бумагу, которую стыдно народу показать.

Включил свет, потянулся к пачке газет. Думаю, почитаю, отвлекусь и потом засну. Выдернул из‑под низу. И на глаза мне попадается про НЛО. То что надо! Люблю про разные загадочные явления, про космос. Правда, статья называется «НЛО и новый мировой порядок». Какого‑то Геннадия Шиманова. Вот он пишет: «Только за первый год пребывания Эйзенхауэра у власти (1953) по крайней мере 10 дисков (НЛО. — В. Р.) разбились. (На территории Америки. — В. Р.). В них обнаружены 26 мертвых и 4 живых инопланетянина».

Ничего себе!

И я тотчас забыл и про ГУЛАГ, и про ВУЛАГ, и даже про то, что уже третий час ночи.

Считается, что американцы не врут. Но Шиманов пишет, что правительство США как бы скрывает эти потрясающие факты про НЛО. Но после того, как на страницы СМИ якобы прорвалась эта сверхсекретная информация, оно сделало заявление, в котором как бы не подтверждает факты с НЛО, но и не опровергает. «Нами был рассмотрен в общих чертах вопрос о возможном существовании внеземных животных, поскольку многие из летающих предметов, по описанию очевидцев, вели себя в небе скорее всего как живые существа. Однако у нас есть очень немного достоверных сообщений о внеземных животных».

С ума можно сойти!

«Очень немного достоверных сообщений». Пусть немного, но достоверных! В чем дело? Куда они клонят?

Потом проясняется. Оказывается, пришельцы из космоса ведут себя агрессивно по отношению к людям. Испепелили каким‑то своим оружием полковника, который попытался приблизиться к ним. И по миру поползла, словно чума, мысль о возможной интервенции инопланетян Поднялась крутая волна всемирного психоза о грядущей опасности из космоса. Над человечеством встала зловещая тень всеобщего врага. От которого может спасти только всеобщий избавитель. США! А точнее НАТО.

Вот где собака зарыта!

Читаю дальше Шиманова. Чтобы проверить готовность людей воспринимать политику всеобщего порабощения инопланетянами, был проведен грандиозный эксперимент. В той же Америке в 1938 году.

«Поразительные результаты были достигнуты в ходе предварительных исследований, проведенных в США. — Пишет он. — Радиоинсценировка «Вторжение марсиан» вызвала такую реакцию американцев, о которой можно было только мечтать.

Тысячи перепуганных людей готовились к эвакуации

или горячо молились о спасении… «Мы уже слышим стрельбу, мне нужен противогаз!» — кричал в трубку какой‑то житель Бруклина…

Дороги и телефонные линии в течение нескольких часов были забиты до отказа… С крыши одного нью — йоркского здания кто‑то видел в бинокль вспышки взрывов на поле битвы с марсианами. Другой слышал свист марсианских цилиндров…

Между тем это была всего лишь лукаво поданная радиопостановка по роману Герберта Уэллса «Война миров».

Каких же результатов можно добиться, если осуществить подобную постановку на более серьезном уровне и во всемирном масштабе?» — заключает автор.

Вот для чего, оказывается, разыграли карту НЛО американские стратеги всемирного господства!

Но задумка не прошла. Потому что именно с Востока, куда теперь с упорством маньяка продвигается НАТО, а именно из России, пошел целый поток разоблачительных публикаций. Подключились лучшие умы. И стратегия всемирного запугивания инопланетянами лопнула. Вернее, затихла, чтоб преобразоваться в новую. Был создан новый образ всемирного врага — СССР. Было брошено в массы западного обывателя злобное клеймо «империя зла». Были истрачены немалые миллиарды на подкуп пятой колонны внутри СССР. В результате мы имеем то, что имеем. Нет могучего СССР. К границам оскопленной России стремительно продвигается НАГО. И в самом деле — идет третья мировая война. Бархатная. Вот разделаются они с Россией, и тогда наступит долгожданное всемирное господство США.

Кстати, мужичок в кепке а — ля Лужков так расшифровал мне США: «Сионистский шабаш».

Вот тебе и В У ЛАГ. Он на самом деле маячит в перспективе. И об этом нас предупреждает ясновидящий Шиманов: «…на самом деле инопланетян нет, но есть вполне земные силы, уже давно наращивающие свою закулисную власть над человечеством».

Отложил я газету и снова в голове ГУЛАГ, ВУЛАГ, Бархатная война, Сионистский шабаш… Не нашел я покоя и в космосе от нашей земной политики. Попытался уснугь. Но говорят же, что покой нам только снится…

Тогда я встал и написал этот памфлет. Меня, что называется, достали Но у меня только перо в руках. А есть люди, которые владеют оружием…

О ПРИЧИНАХ ПОГОВОРИМ, ГОСПОДА РЕФОРМАТОРЫ!

(Беседа за чашкой чая)

Кубанские писатели Александр Стрыгин и Виктор Ротов решили воспользоваться единственным завоеванием демократов — побеседовать не на кухне, а в рабочем кабинете; и не шепотом, а нормальным голосом.

В. Р. А что, Александр Васильевич, надо признать, что теперь мы можем поговорить о политике открыто и не на кухне, а вот гак — у вас в рабочем кабинете за чашкой чая; и не шепотом или вполголоса, а нормально…

A. С. Да — а-а! Что правда — то правда.

B. Р. И еще — если вы заметили — при демократах никого не расстреляли за инакомыслие или инакодействие. Ни одного тебе громкого судебного процесса, как бывало во времена оны. Прямо не люди мы стали, а сплошные агнцы. А кто разрушил великую страну, разграбил? Вор на воре и вором погоняют. Не расстреливают на Лубянке, но убивают в подъездах. Или на так называемых конфликтах, необъявленных войнах, межнациональных разборках. И население «убывает» по миллиону в год.

A. С. Зато свобода. Никго тебя не заставляет работать: сиди себе без работы. И… без зарплаты. Помирай свободно с голоду.

B. Р. А не хочешь помирать с голоду — иди в рэкетиры или киллеры.

A. С. Можно ругать правительство, президента. Можно обзывать русских дураками, совками, красно — коричневыми, фашистами…

B. Р. Евреев — жидами…

А С. Стоп! Стоп! Стоп! А вот этого нельзя. Макашов обозвал — против него уголовное дело стряпают. Ты что, не помнишь — у них главный постулат: что можно еврею по отношению к другим, того нельзя другим по отношению к еврею.

В. Р. Тогда что получается? Где же демократия? Свобода слова?

А. С. Для одних демократия и свобода слова, а для других, для русских особенно — ни демократии, ни свободы слова, ни даже права на жизнь.

В. Р. Да — а-а! Получается так, Правда, харчей в магазине навалом. И еще Америка обещает; гуманитарную помощь.

A. С.

А как же! Надо же Пятую колонну подкормить. Она хорошо поработала по развалу великой державы СССР. Теперь вот добивают Россию. А насчет харчей, ты, Виктор, особенно не торжествуй. Их навалом потому, что люди годами зарплату не получают, пособия на детей. Людям просто не за что покупать те харчи.

B. Р. Безденежье заело?

A. С. Зато жируют березовские, Чубайсы. Учинили — приватизацию, скупили народное хозяйство но дешевке, обзавелись двойным гражданством на случай и… пускают нам в глаза «тополиный пух»…

B. Р. Вы имеет ввиду интервью Э. Тополя, которое он якобы взял у Б. Березовского? Который предлагает, требует запретить КПРФ? Обиделся на — Макашова…

А. С. Не в обиде дело;, Виктор. Просто надо создать прецедент. Лишний раз одернуть русских, чтоб не смели говорить о евреях. Заодно отвести людям глаза от настоящих проблем.

В. Р. О реформах замолчали. Как будто вычеркнули из своего словаря это слово. То захлебывались им, теперь молчок…

A. С. Знает кошка «чью салу съела»! Натворили и делают вид, что не причастны. Разжевывают следствие, а о причинах ни гу — гу.

B. Р. А как же! Если народу сказать правду, то их поволокут к ответу. Нет, господа «реформаторы» — ликвидато- ры, о причинах, о причинах поговорим!

A. С. Кстати, Виктор, ты не знаешь, отчего это Макашов раскричался в их адрес?

B. Р. Оттого и раскричался — надоели ему их «маленькие хитрости» и большие подлости. Не он это кричит, возопила его гражданская совесть. Скоро весь народ закричит. Пусть готовятся господа. Сами же поставили знак равенства между Макашовым и Думой, и даже всей страной: позор Макашову, кричат, позор Думе, позор этой стране. Л что страну развалили, народ пустили по миру с протянутой рукой — это как называется? Это называется преступлением века! Россия отмирает окраинами. Север погибает. Камчатка, Сахалин, Приморье… И виновники

сами себя назвали поименно — Э. Тополь с Б. Березовским. Длинную такую фамилию себе придумали березовско — гусинско… — и т. д.

A. С. Да. Обозначились. И хотят какого‑то примирения. Разорили они нас, разобщили. Иногда кажется, что мы живем в клетке. Вроде в своей квартире… А где гарантии, что завтра и квартиру не отберут? Сын, жена с работы приходят расстроенные: мало того, что зарплату не платят, неинтересно работать стало. Жить неинтересно.

B. Р. Они добились того, что им завещал Лейба Троцкий, когда увидел в Сибири круглолицых розовощеких сибирячек, торгующих на станционной платформе горячей картошкой и огурцами: это безобразие надо прекратить! То есть, вид здоровых жизнерадостных людей их угнетает. Лидия ваша Тимофеевна рассказывает, какие у них в школе программы. Изучают Бродского, Синявского, у которого Россия сука. В некоторых школах учат детишек пользоваться презервативом… Программа «Планирование семьи» называется.

A. С. Вот именно! Нас учили труду, любви к Родине. Мы знали Пушкина, Тургенева, Толстого… Я уже в таком возрасте, когда на все смотришь как бы философски. Радищев, кажется, сказал, чем выше плотина, тем сильнее напор воды. Закон физики: всякое действие вызывает равное ему противодействие. Неужели они не понимают, что клевеща на русских, они не избегнут противодействия. Надо быть настоящими глупцами, чтоб так думать. Развалили страну, спаивают и развращают молодежь, ведут настоящую войну средствами массовой информации и думают, что все это сойдет им с рук.

B. Р. Нахапали добра и возомнили себя безнаказанными.

A. С. Ведь посмотри — у нас на Кубани более ста национальностей. Рядом Адыгея, кавказские республики. И ничего: живем и миримся. А это националистический русофобский гной оттуда, из Москвы, сочится. Иной раз задумаешься, и сердце начинает болеть: ну почему они все время наскакивают на русских? Чего они хотят от нас?

B. Р. Власти, разумеется. Они хотят Россию, но без русских.

A. С. Неужели они не понимают, что из этого ничего не выйдет…

B. Р. Все они понимают. Просто народ такой. Вернее, есть среди них кучка воинствующих, им нравится бузу творить. А что тут непонятного — расхваливая себя, ты унижаешь другого. Это и ежу понятно. При этом большинство их — нормальные люди, они хотят жить тихо, мирно. Как все нормальные люди. А их все время подстрекают. Об этом неустанно говорит Николай Игнатович Кондратенко. Так вместо того, чтобы прислушаться к его словам, его подняли «на вилы»: Кондратенко антисемит, Кондратенко фашист. Подзабыли, что такое фашизм. Как уничтожал он их тысячами в крематориях. А результат от их крика против Кондратенко прямо противоположный. Народ за него горой.

A. С. Вот говорят, что устами младенцев глаголет истина. А я говорю, что устами народа глаголет истина. Народ за Кондратенко, потому что он сам от народа, от земли. Имеет одно гражданство и никуда не собирается, как некоторые. И думать, что народ пойдет за березовскими, а не за Кондратенко — надо быть умалишенными. Иногда мне кажется, им, этим березовским, выгодно мучить своих единоверцев, держать их в напряжении. Чтоб потом прикрыться ими.

B. Р. Я читал книгу венгерского автора, называется «Что происходило за кулисами». Там есть интересные главы про то, как евреи способствовали Гитлеру в уничтожении единоверцев. Предварительно отобрав у людей ценности, их грузили на пароходы и отправляли якобы в страну обетованную. А потом топили в открытом море.

A. С. Так ведь Гитлер — это Шиклы рубер. Австрийский еврей. Вот такая крючковатая история! Мне иногда кажется, что они живут одним днем. Они думают, что в случае если грянет час — пик, они сядут на самолеты и улетят с награбленными богатствами. Ничего у них не выйдет. Нигде не скроются. Их найдут, достанут. Как нашли и достали Лейбу Троцкого. От народа не скроешься. У Белинского есть слова: «Народ сила консервативная и… охранительная…» И нет в мире уголка, где они думают отсидеться безнаказанно.

B. Р. Люди мира поняли, откуда ветры дуют. В Прото

колах записано: водить народы мира от неудачи к неудаче до тех пор, пока они не призовут нас к власти.

A. С. Сами они влезут во власть. Уже влезли.

B. Р. Как влезли, так и слезут.

A. С. А куда денутся? В конце концов слезут. Но я вот

о чем думаю — как наши специалисты, доктора, профессора, ученые, экономисты, да и политики — как же они своевременно не распознали, не предотвратили эти так называемые реформы? Неужели не видели всей пагубности работы Пятой колонны? Ведь и им придется отвечать перед народом.

B. Р. Видели, наверное, понимали. Но их нагло отодвинули при помощи заласканного ими президента. Посмотрите, как цинично рассуждают Э. Тополь и Б. Березовский — нет среди русских финансистов, подобных нам. Гении! Что хотим, то и творим. Охомугали этим долларом и глумятся над нами. И при этом долдонят о каком‑то согласии и примирении. Им кажется, что они уже поставили на колени русский народ. Плохо они знают русского человека. Начиная от того же Лейбы Троцкого, который, помните, говаривал: если завтра мы объявим русским поголовную явку на порку, придут, или принесут справку об освобождении от порки. Чем кончил этот Лейба — известно. То ждет и этих самоуверенных олигархов.

A. С. Однако не следует забывать, Виктор, что в мире существуют специальные институты, где они, не жалея никаких денег, рисуют лукавые теории, строят бесчеловечные планы, как нашего брата — русака объегорить. Наука по надувательству у них поставлена крепко. Опять же разложение общества посредством массовой информации, порнографии, пропаганды культа насилия, наркотиков и прочих нравственно — психологических диверсий. Но у них есть «ахиллесова пята» — это незнание народной жизни, русского характера, глубины его нравственных крепостей. Они видят и понимают жизнь со своего позолоченного высока. Финансовые гении! А на всякого мудреца довольно простоты. Они спят и во сне видят только одно — золото, богатства. А тысячелетняя Русь, а православие? Пользуются нашим долготерпением?..

B. Р. Но сколько веревочке не виться…

A. С. Вот именно! Я вспоминаю Литинститут. Бывало, к нам в аудиторию заглядывал Евтушенко. Кричит: «Мужики, если среди вас есть злой критик, пусть разделает меня под орех, раздраконит в пух и прах. Напечатают в любой газете». Понимаешь, к чему это? Ему крик, визг нужен о его персоне. Пусть даже в негативном плане…

B. Р. Это их излюбленный прием — обратить на себя внимание. Любой ценой. Или наоборот — отвлечь внимание от чего‑нибудь, нежелательного для них. Сейчас самым нежелательным для них является полемика о причинах развала государства, который они учинили…

Натворят тихой сапой и потом кричат караул. Хорошо вчера Ролан Быков сказал в программе «Чтобы помнили». Они найдуг на руке царапину, расчешут ее до гнойника, потом выставляют напоказ, кричат, какие они пострадавшие и несчастные. Выколачивают себе льготы и пособия.

A. С. Вот и этот вопль по поводу Макашова. Обескровили могучую державу, разорили и делают вид, что «так и було». А чтоб народ не догадался, кто это натворил, создали прецедент национальной нетерпимости. Точно такими методами они обескровили в свое время Германию при попустительстве престарелого и болезненного Гинденбурга. Подбирались к власти. В результате накликали Гитлера. Не так ли это у нас совершается?

B. Р. Макашов всего — навсего сказал вслух то, о чем думает народ. Кондратенко первый сказал об опасности сионизма. Лукашенко первый восстал против интерпретаций СМИ и выгнал Шеремета…

A. С. Ну вот, опять мы… Допекли нас! Они, между прочим, довольные, что допекли нас. Не понимают, глупые, что с огнем играют.

B. Р. Понимают. Но уж больно мощные силы обрушились на нашу голову. Американцы не столько на вооружение тратят, сколько на средства массовой информации. Или как нынче говорят — средства массовой профанации.

A. С. Мне кажется, они разорятся на этом.

B. Р. Дай Бог. (Смеется). Приходили в Россию и крестоносцы, и меченосцы, наполеоны и гитлеры… Теперь вот «богоизбранные» вылезли из Троянского коня. Идет настоящая информационная агрессия, телерадионашествие. Миллиарды долларов уходят на эту беспрецедентную бойню. Чтоб сломить дух России. Она было прогнулась под этим натиском, но… Мне кажется, и Америка, и заговорщики из золотой преисподней разорятся на нас.

17.11.1998 г.

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

ОБРЕТЕНИЕ ВЛАСТИ?.

(На статью Д. Гранина «Обретение власти». «Советская культура», 12.08.1989 г.)

Уже обретение? Еще вчера речь шла о стремлении к власти. А сегодня уже обретение? Кем?..

Неприятно холодновато и пренебрежительно — отстраненно начинаются эти замётки: «За свою жизнь пришлось мне немало поездить по бойким и глухим местам нашей страны. Куда только ни заводила судьба и любопытство, работа и чей-то призыв. Вроде бы и вширь и вглубь увидено немало, и все же на этом Съезде, признаюсь, впервые открылся передо мною облик страны, какой я ее не знал, да и она сама себя на знала». (Не знал! — подчеркнуто мной. — В. Р.)

Может быть, вы и не знали. Вам лучше это известно. Но зря вы расписываетесь за всю страну — она‑то себя всегда знала и знает. Очевидно, в ваших мечтах, в вашей крови бродит образ другой страны. Отсюда и холодная рассудочность и пренебрежительно — отстраненный взгляд на нашу страну. Возникает законный вопрос: зачем же вы беретесь судить о стране, которую не знаете? И еще один вопрос: кто вы, Даниил Гранин (Герман)? Почему прячетесь под чужой фамилией? Отчего вы теперь такой храбрый? А где вы были, когда вызревал наш этот социально-политический гнойник? Где было ваше мужество, которым теперь вы пытаетесь блистать?

Понимаю: тогда и не такие помалкивали. Но и тогда вас и иже с вами одолевала мысль об обретении власти. Так? И теперь снова повело? На Съезде вы сделали для себя открытие: вам «предстало иссеченное шрамами, страдающее, порой ожесточенное, искаженное болыо, умное и прекрасное лицо (страны. — В, Р.), которого никто не знал». Вы упорствуете: «никто не знал». Позволю себе упорно не согласиться с вами: все, кто жил и мыслил, знали это лицо России. А вот «каска нарумяпешг' с разрисованной улыбкой счастливого преуспевания, самодовбль-

ства, гордого своим передовым сознанием и наилучшим строем» — вот этого лица России никто никогда не знал. Это надуманно. Это привнесено в нашу жизнь. Людьми, которые на этом бессовестно зарабатывали. И вы здесь руку приложили. Откройте, почитайте ваши романы «Искатели», «Иду на грозу», «После свадьбы».

Вы жили во времена Сталина, Хрущева, Брежнева и других руководителей. Где была ваша принципиальность? Где был ваш голос? Или вы хранили гордое молчание, полагая, что гордое молчание не является знаком согласия. Нет, уважаемый, Даниил Гранин (Герман), любое молчание — знак согласия. И хотите вы того или не хотите, вы, как и многие другие, которые толпились у большого корыта, — соучастники. Вы хранили гордое, точнее — удобное, молчание, когда губили Пастернака и выдворяли Солженицына. И теперь вы в общем хоре помилователей. Браво!

Но теперь вам этого мало. Теперь вы, мастер слова, пользуясь этим своим оружием, искусно плетете словесные кружева, в которые и рядите обретающих власть. И заранее уже мечете перед ними бисер. Вам кажется, что за этими словесными хитросплетениями вы надежно замаскировали мысль, которую воровски протаскиваете в душу народа. И так увлечены этим, что забываете о своем же открытии в начале заметок, об умном, прекрасном лице. Перед вами лица 20–30–х годов. Прекрасные в своем легковерии и наивности. Осиянные энтузиазмом. Нет, Даниил Гранин (Герман), ваш уважаемый вами читатель уже давно не тот. Вы со своими «белыми нитками» безнадежно отстали от современного читателя. Вы его не знаете, как не знаете страну, в которой живете.

Ваши герои Съезда П. Бунич, Н. Шмелев и Г. Попов открыли вам глаза на нашу бедность, «о неправоте Ленина по отношению к мелкому крестьянскому хозяйству». Мне жаль вас, что вы об этом узнали только на Съезде. Вам давно следовало об этом знать (да вы и знали) и неплохо было бы написать раньше

Ну хорошо! Не будем об этом. Вспомним, что не такие помалкивали. Но теперь‑то хоть не умалчивайте себя. Предполагая важнейший результат Съезда, вы пишете, «что он стал не просто зрелищем (?), он вовлек в работу души it ума почти всю страну, весь народ, который старательно и долго отучали думать». Хоть бы здесь вы набрались мужества и вставили местоимение «мы». «Мы отучали» не хва-

тило мужества! Зато вы мужественно коснулись издержек Съезда: наклеивание ярлыков с трибуны, передергивание, демагогия, славословие. «Коробило и печалило излишество злости». «Наиболее неловкое впечатление оставили оскорбительные выпады в адрес А. Сахарова».

И тут начинаются словесные кружева. Начинается навязчивое конструирование образа обретающего власть. Любопытно следить, как вы это делаете. Чтоб доверчивый читатель проглотил эту наживку, вы тут же упрекаете «не-1 которых» за неучтивость к самому Председателю Верховного Совета. И далее виртуозный пассаж: «Кстати говоря, и Председатель, и его первый заместитель в этом смысле (в смысле учтивости. — В. Р.) проявили и терпение, и достойную признания выдержку. Не случайно (подчеркнуто мной. — В. Р.) у многих депутатов возникло пожелание создать комиссию по соблюдению норм и этики поведения». Посмотрите, как ловко: вроде бы и Председатель и его первый заместитель подавали пример учтивости. И вдруг: «Не случайно…» Как это похоже на выстрел из кривого ружья из‑за угла. А на самом деле целенаправленный стилистический прием, рассчитанный на простодушного читателя. Цель его — незаметное размывание одного образа и подсовывание другого.

А далее уже открытым текстом, как бы невзначай разбросаны однозначно положительные характеристики А. Сахарову, из которых следует почти ничем не прикрытый намек на то, кто бы мог заменить Горбачева на высшем посту Президента страны.

Вот эти характеристики, изложенные в последовательности, в какой они разбросаны в заметках: «На Съезде выделялись три личности. Это М. С. Горбачев, Б. Н. Ельцин и А. Д Сахаров». (Далее Ельцину в очень закрученной фразе дается, как говорится, под зад. И Сахаров передвигается на второе место). Д\я Сахарова Съезд стал «ареной его деятельности, его высказываний». «На нем он боролся, как правило, в одиночку, выдвигая свои идеи, отстаивая свои принципы. Человек, абсолютно лишенный тщеславия, он стремился к трибуне, только чтобы защитить демократический регламент. Чтобы противостоять дав лению, административному нажиму. Он быстро израсходовал терпение зала. Семь раз он прорывался, буквально прорывался на трибуну. Между прочим, ему ни разу не было предоставлено слово для нормального пятнадцатиминутного выступления, как другим депутатам. Его не слушали, его прерывали возмущенно и даже озлобленно, однако это его не смущало. Он продолжал, исполняя как бы свой долг, считал себя обязанным произнести какие‑то вещи. Это даже была не смелость, это было органичное понимание личностной ответственности, которую он для себя считает чем‑то вроде мессианства. В любом случае чувство, двигавшее А. Д. Сахаровым, было чистым, без расчета на карьеру, на славу, без жажды самоугверждения. К сожалению, его альтруизм восприняли далеко не все; отвыкли мы от такого чувства».

Во сколько превосходных степеней! Сколько умиления. Какой наигранный трагизм, когда весь огромный зал, казалось, восстал с воплем неприятия». И, наконец, чуть ли не раскаяние всего Съезда «на следующее утро, 3 июня». Здесь вы впадаете в такой раж славословия, что заканчиваете абзац на непонятном языке: «с этой стыдной войной». Где вы учились русскому языку?

Далее вы вводите новый образ некоего анонима, который «безответственный механизм», «который имел возможность предрешать, влиять на события».

Кто он, этот аноним? Пока мы не знаем, но мы получили грозное предупреждение о том, что он существует. Пока перед нами разворачивается притягательный образ Сахарова: «Сахаров не традиционный лидер, (вот те на! А как же быть с предыдущими вашими словами: «В любом случае чувство, двигавшее А. Д. Сахаровым, было чистым без расчета на карьеру, на славу, без жажды на самоутверждение»? Или в вашем понимании лидерство не предполагает карьеру, славу, жажду на самоутверждение?), нельзя сказать, что он стремится организовать какую‑то фракцию депутатов, группу левых и т. п. (А как бы вы тогда назвали тех, кто за ним стоит? Себя в том числе? А?) «Он скорее лидер совести… — пишете далее вы… — …Его действия логично продолжают то, что начато Горбачевым и следует из его курса».

Тонко! Очень тонко! Почти незаметно вы ставите Сахарова сначала рядом с Горбачевым. А теперь вот продвигаете в его продолжатели, поскольку он следует тем же курсом. И не меньше! Мало того, оказывается, Горбачев должен этому радоваться. «Казалось бы, Горбачев должен радоваться, поддержать Сахарова…»

Теперь вы принимаетесь за Горбачева: «Но иногда мне казалось, что на Горбачева, на его поведение наложены ограничения, что его обязали выполнять условия рутин

ные, опасливые, отражающие волю административно-партийного аппарата. Что он не свободен. Во многих случаях он словно лишен самостоятельности и вынужден действовать половинчато, далеко не в духе провозглашенной им же политики. Впечатление это сугубо личное, — пишете далее вы, чтобы смягчить разоблачительную значимость своих слов и придать им якобы субъективный характер, — но личностный момент тут не отбросишь, каждый старается понять действия Горбачева, ибо фигура его (?) многое решает в судьбе перестройки».

И какой же то личностный момент? А вот какой: «Пока что. — это как бы личное ваше впечатление, — судьба эта слишком зависит от его личности (пока что! Подчеркнуто мною. — В. Р.), ибо проблему гарантии, которая нас (наконец‑таки прорвалось — «нас»!) так волнует, Съезд не решил».

Читатель из этого должен понять, что Сахарову вы доверяете целиком и приглашаете его (читателя) следовать вашему примеру. А вот Горбачев… За ним стоит административно — партийный аппарат, «он не свободен». Грозный аноним расшифрован. Это тот самый «безответственный механизм, который имел возможность предрешать и влиять на события». Спасибо. Вы нам лишний раз подсказали, откуда наши беды. Ну а кто вы, которых волнует проблема гарантий? За Горбачевым административнопартийный аппарат. А за вами кто?

Только не надо нам талдычить, Даниил Гранин (Герман), что А. Д. Сахаров борется в одиночку.

Итак, вы незаметно (вам кажется, что незаметно) противопоставляете Горбачева Сахарову: за лидером Горбачевым стоит нехороший административно — партийный аппарат, за лидером Сахаровым — сама совесть. «Лидер совести»!

Отлично!

Поехали дальше.

Далее в ваших полемических заметках разворачивается картина неблагополучия. Грянул дефицит мыла, чая. Ах, как кстати! Вы почти не скрываете радости. Хотя и начинаете с того, что клеймите человека, который считает это мелочами. Здесь вам не удается скрыть своего настоящего лица, как удается скрываться под чужой фамилией. И картина неблагополучия с мылом и чаем вам понадобилась здесь не для того, чтобы посочувствовать народу, для которого нехватка мыла — «ежедневная беда, ежедневная

травма». А для того, чтобы дать залп по Совету Министров, по Н. И. Рыжкову. Дабы расстроенный половинчатыми действиями Горбачева, подготовленный к такому восприятию простодушный читатель не обратил свои надежды на Рыжкова. Туг и горячие слова о лжи в государственном масштабе. «Ложь проникла, укрепилась в самых разных областях жизни. На заседании Совета Министров «пудрят мозги», «вешают лапшу на уши», «врут так, что не перелезть и не перейти».

С Советом Министров (Рыжковым) пришлось, конечно, потруднее. Не то, что с Ельциным. На того хватило одной запутанной фразы. Рыжков — фигура покрупнее, ему пришлось посвятить целый абзац.

В итоге имеем.

Горбачев «вынужден действовать половинчато», «он не свободен», «на его поведение наложены ограничения», «его обязали выполнять условия рутинные, опасливые, отражающие волю административно — партийного аппарата…»

Совет Министров (Рыжков) «пудрит мозги».

Ельцин вообще не принимается всерьез.

Остается кто? А. Д. Сахаров. Им движет чувство чистое, «без расчета на карьеру, на славу, без жажды самоутверждения». «Он скорее лидер совести». То есть те, кто за ним стоит, и есть искомое. И вы в том числе, надо полагать. А кто вы? Герман или Гранин? Кто они? Они тоже под чужой фамилией? Вот где изначальная ложь! Как с этой вот ложью бороться, как ее изгнать? — говоря вашими словами. И вас много таких, в масках. И революцию делали в масках (с именами — масками). Ну когда царизм, охранка, аресты — понятно. А потом? Потом от кого замаскировались? Сбросьте маски, дайте народу взглянугь в ваше истинное лицо.

Так что, говоря о тотальной лжи, в общем‑то правильно, надо идти до конца. А то ведь так и напрашивается крыловское: чем кумушек считать трудиться, не лучше ль, кума, на себя оборотиться.

Вы всюду представляетесь русским писателем. И многие из вас. Русский писатель, русский поэт. Бродский — русский поэт! Насмешили. Еврейский поэт, пишущий на русском языке. Вот так. И нечего примазываться и бросать тень на плетень.

Кстати, мне стыдно за ваш русский язык в этих ваших заметках. Или вы вообще так пишете? Здесь вас не правили, не редактировали? Это ваше настоящее писательское лицо?

«…воевал все эти годы с этой стыдной войной», «потери плохо поправимые»,

«делу перестройки нанесена обида, болезненная тем, кто готовил материал программы к Съезду…», «Ю. Н.Афанасьев счел виновным»,

«условия рутинные, опасливые»,

«фигура его многое решает…»,

«вырубают Карельский перешеек»,

«зал колыхался… временами плохо понимал себя». И т. д.

Не знаю, что это? Неграмотность или пренебрежение русским языком? Если неграмотность — так поштудируйте классиков. Помогает. Если вы пренебрегаете русским языком с его правилами, пишите на идиш. Это будет и честнее, и порядочнее. Чего вы стесняетесь своей национальности, языка, культуры? Не есть ли это предательство самих себя?

И зря вам кажется, что вы так поднаторели в русском языке, что можете русских же водить за нос, пудрить мозги. Прошли те времена безвозвратно. Это надо вам понять. И не думайте, пожалуйста, что люди не в состоянии понять того, что вы хотели сказать в этих своих полемических заметках. Ваших истинных намерений. Туг совершенно четко просматриваются обретающие власть. Все ясно.

И ничего нового и удивительного вы не сказали. Все давно известно и понятно — вы, которые прячетесь под чужими фамилиями, рветесь к власти. Это было понятно еще до революции. Так что ничего нового, ничего удивительного. Удивляет только наглость, с какой желаемое здесь выдается за действительность. Таким манером, вам кажется, вы делаете неизбежным желаемое. Но это ваше дело. Хотеть не вредно.

Читаем заметки дальше.

А дальше, оказывается, вас и иже с вами и Съезд не устраивает. Вас «продолжает путать своей нерешенностью вопрос о соотношении между влас тью народных депутатов и руководящей ролью партии». Почему Съезд должен избирать рекомендованных партией? «Неоправданный прессинг». «Съезд избрал Председателя Верховного Совета без альтернативы». «Съезд подчинился и избрал Верховный Совет до прений». «Съезд отверг предложение Сахарова о декрете о власти». И так далее и тому подобное. Съезд такой — сякой. Сахаров хороший. Даже

Съезд уже противопоставляется Сахарову — все не так, все не то, потому что не по — вашему.

В конце концов автор как бы нечаянно роняет: «в таком большом сборище». Вот образ Съезда, который сложился в гипертрофированном самолюбии вашей стороны. «Две тысячи двести депутатов — это вообще трудноуправляемая, инерционная масса, плохо пригодная для пло-

I дотворной, сосредоточенной работы».

Конечно — келейно лучше. Света гласности вы и иже \ с вами боитесь, как чумы. Это уже понятно. «Для успешного правления, — великомудро замечаете вы, — нужны не голосующие руки, не зычный голос, а ЗАД (подчеркнуто мной. — В. Р.), сидеть, обсуждать, думать». Это уже заявочка! Нужен зад, чтобы думать.

А стилистика, а русский язык! И после этого вы называетесь русским писателем?

Концовка ваших заметок — прекрасный отвлекающий маневр. Кажется вам — незаметный для читателя. Словно хвостом вильнула Пагрикеевна, сбивая со следа погоню: хвостиком в одну сторону, сама шасть в другую. Вы снова возвращаетесь к оценке Съезда: «При всех своих промахах Съезд смело вступил в эру…» «Власть вернулась к народу». «Это возвращение, обретение власти…» (Подчеркнуто мной — В. Р.)

Полноте, Данил Гранин (Герман)! Никуда власть не вернулась. Тем более к народу. Где была, там и осталась. И вообще, у народа никогда не было власти и не будет. То все сказки. Народ слишком прост и слишком сложен для этой роли. Да и не может он быть у власти. Вы это хорошо знаете. И лжете. Зачем? Чтобы опять именем народа казнить его же, народ?

Вы тут ловко подставляете Верховный Совет. Конечно же, вы имеете в виду Совет Союзов. То бишь Примакова. Потому что перед этим походя лягнули Нишанова, который «не должен был уходить с должности, «пересесть в другую коляску», пока ферганские распри не будут полностью улажены».

Всех отмели, оставили только своих. Расчистили путь к народной власти. Обретаете власть. Не рано ли протрубили? Самонадеянность ваша восхищает, но не украшает вас. Она вульгарна и не приемлема для русского народа. Понимаете?

Да, и с чаем плохо, и с мылом не лучше. С сахаром неприятности. Но не дай нам Бог Сахарова (…) А. Д.!

Жуткое слово образуют эти две буквы — ад. Ирония судьбы! Вот если он, или кто там за ним, придете к власти — это будет беда. Ад! Он уже был. Мы уже учены раз. Второго раза не будет.

Вы неустанно и дерзко наводите читателя на мысль, что де у Горбачева не все ладится. Да, не все в его деятельности вообще и на Съезде в частности я, да наверное и многие, принимают с удовлетворением. Есть у него нерасчетливые рывки вперед, а затем отход назад. По — моему, он слишком многословен в речах. Не всегда удачно импровизирует. Мне кажется даже, что он слишком много на себя берет. И так далее. Не все у него получается.

А что вы можете предложить? Ваши национальные амбиции? Зазывание к иллюзорной народной власти? Мы уже имели народную власть, сыты ею по горло. Именем народа долго и подло мордовали народ. И люди с именами — масками подталкивали руку палача. Народ не может властвовать, и вы это прекрасно знаете, ибо в нем свет, но в нем и тьма. Вам нужна его тьма. Во тьме его вы навострились обделывать свои делишки. Ваши свободолюбивые призывы — обман. Заманивание в капкан. Во тьму. В которой потом, если не дай Бог, ваша возьмет, вы будете творить страшные дела. Наподобие расказачивания, раскрестьянивания и вообще обесчеловечивания, которые уже пережила Россия. Вам плевать на народ, на страну, на Россию. «Россия — сука», по А. Синявскому. Вам бы ее переплавить в золотой слиток и угащить на Сион…

Август, 1989 год.

НА ОРБИТЕ ДУШИ И СОВЕСТИ

(О книге «Избранное» Эрнста Сафонова)

Вышла в свет книга «Избранное» Эрнста Сафонова.

Откровенно говоря, я стал вчитываться в книги этого писателя после того, как посмотрел по телевизору фильм по его повести «Не забудь оглянуться». Фильм поразил меня безжалостной правдой. И еще чем‑то, что не сразу поддается осмыслению, но заставляет задуматься над тем,

как мы дико живем. И почему мы так дико живем? Не Знаю, как кому, но мне теперь "этот вопрос не дает, как говорится, покоя. Он висит над моёй жизнью, словно дамоклов меч. Мне кажется, моя жизнь с тех пор вошла в новое качество: я не мыслю теперь себя, своего «Я» без этого мучительного вопроса. И странное дело! Несмотря на безжалостную правду фильма, в душе нет чувства безысходности, Наоборот, во мне где‑то далеко — далеко возгорелся и теплится стойко маленький, но неистребимый огонек надежды на лучшее. (Раз это увидено и раз об этом сказано, значит; это наболело, значит, должна быть подвижка к лучшему. Как если б человек посмотрелся в зеркало перед выходом на люди и увидел на лице грязные разводы, и не вытереть грязь, не привести себя в порядок он теперь не сможет).

Меня порадовала еще одна вещь в кинокартине: режиссер с великой бережностью отнесся к авторскому материалу. Он сумел понять к донести до зрителя замысел автора и саму душу произведения. Вот так бы и другим режиссерам относиться к литературному материалу, без так называемого «своего видения» и творческих домыслов, от которых потом тошнит и плеваться хочется.

До показа с))ильма по телевидению нам с Эрнстом Ивановичем случилось познакомиться. По — моему, это произошло в дни Учредительного съезда ассоциации «Единение» в Москве, делегатом которого я был. В издательстве «Советский писатель». У нас с ним произошел короткий разговор. Я повспоминал, как пытался когда‑то опубликоваться в «Лит. России» при М. Колосове. Заметил мой рассказ Юрий Гусинский, бывший тогда зав. отделом прозы. Рассказ назывался «Господствующая высота». Его там читали и перечитывали, пытались поставить в номер, но…

Эрнст Иванович выслушал меня и сказал сочувственно:

— Л вы перешлите его мне, этот рассказ. Только на конверте напишите «лично», чтобы он не «утонул» там в нашей почте

Хорошо!

Я отослал рассказ. Через некоторое время получил ответ лично от Эрнста Ивановича. Мол, все в рассказе правильно и хорошо, но…

Потом мне попалась его книга. Потом этот фил! м по

телевизору, Фильм мне понравился, и я решил написать ему несколько хороших слов. Потом в «Лиг. России» я прочитал отрывок из нового романа о Набатникове. Понравилось. И я снова написал ему. Мол, хорошо, становлюсь в очередь за будущей книгой, желательно с автографом.

Так незаметно и вошел в мою жизнь этот писатель. И творчеством и чуточку лично. Теперь его книги, его «Лит. Россия» — в кругу моих литературных интересов. Некий кусочек моего «Я» живет теперь и под сенью его духа, духа его творчества.

А нынче в этом «кусочке» моего «Я» прибавилось света — у меня в руках «Избранное». Читаю, и созвучно мне каждое слово. Потому что я живу на той же орбите Души и совести. Читаю, удивляюсь и радуюсь. Удивляюсь тому, как зорок «глаз», как глубоко автор видит жизнь и человека в ней. Радуюсь оттого, что все в нашей жизни замечается — и хорошее и плохое. Что есть люди, которые не проходят ни мимо счастливого человека, ни мимо несчастного, ни мимо доброго, ни мимо злого. Что над автором не тяготеют условности, воздвигнутые идеологиями; что единственным критерием его «суда» является человечность; радуюсь и оттого, что мне просторно душой в его рассказах. В них много сказано, но еще больше несказанного, чего‑то между строк. Чего‑то такого, что читается не глазами, а душой; чего‑то такого, что читается глазами подсознания. Рассказы его для меня имеют совершенно удивительное свойство — они входят в душу и там располагаются свойски и запросто. Как желанные гости, как друзья — единомышленники, как братья единокровные. А есть такие, которые я возвожу мысленно на мой духовный олимп, вставляю в иконостас рядом с Лермонтовым, Куприным, Буниным, Короленко, Распутиным, Беловым, Солоухиным.

Отныне на этом духовном Олимпе в иконостасе рассказ «Лестница в небо» Эрнста Ивановича Сафонова.

Иван Панкеев обращается даже к космическим категориям, анализируя этот рассказ. «Судьба всегда больше человека. Она начинается задолго до рождения каждого из нас. Немыслимым образом изгибается пространство, спрессовывается или растягивается время, — и все для того, чтобы именно в этом месте и в этот час встретились двое, которым уже суждено дать жизнь, наделить судьбою третьего».

Я бы добавил к этим словам, что все сущее во Вселенной и на Земле есть цепь событий и превращений. Ничего нет случайного, все предопределено с момента сотворения мира.

И появление этого рассказа не случайно. Его звучание так же естественно, как молчание и крик Вселенной. И все в нем очень просто. И никаких натяжек. Как бы в капле обыкновенной воды отразился свет души автора. Вот и все. Это есть суть рассказа. Светом души, отраженным от реальной жизни и смерти людей продолжить Вселенную. Но не только жизнью и смертью, а и духовным борением под знаком Вселенной. Ибо Вселенная есть сплав материального мира и мира духовного. Теперь, когда мы сняли идеологические шоры, нам открылся истинный мир. Глупо нынче спорить, что первично, а что вторично — материя или дух. И то и другое первично, потому что оно нераздельно. Одно вытекает из другого — «ничто» перетекает в «нечто» и обратно.

В рассказе, как и во Вселенной, процессы идут неторопливо и точно. Обыкновенная житейская история, где встречаются Он и Она. Только что отгремела война, повергшая людей в кошмарное унижение. Их свела судьба. И то самое «ничто» устремилось в «нечто». В результате появляется третий, а затем и четвертый — дочь, а потом и внук. На смену старому поколению идет новое. Какое оно, новое поколение? Очевидно, в этот вечный храм и поведет нас автор исповедоваться. Ибо перед этим происходит событие, которое, подобно черному солнцу, бросило свой «свет» на судьбу главного героя — Здислава Яновского. Мальчишка, привеченный демобилизованным солдатом, едущим домой в родную Варшаву, крадет у него заветный сидор и новые кожаные сапоги, «заботливо выделенные капралу Яновскому родной ротой в знак уважения воинского товарищества к нему».

От кражи сидора и пошла трещина, положившая начало бездне между старшим и молодым поколением. Страшная перспектива! И некого в этом винить. Старшее поколение возвращается с поля битвы, в которой оно спасло полмира от порабощения. А молодое поколение, «озверевшее» без родительского присмотра и внимания, озадачено одним — как набить брюхо. И неважно, что от этого кто-то пострадает, кому‑то будет плохо. Пожрать, и как можно слаще, — это их идея. Их идол. Пока маленькие — тянут с родителей, выросли — с общества. И даже когда

Юрек, уже взрослый парнишка, кричит деду в лицо: «Ты строил — они жирели! Много они тебе дали?», даже в этот момент в нем кричит не обида за других, а боль за себя, за свое полуголодное существование. Озлобленные, они ведут борьбу с «жирными», а на самом деле со всеми, чтобы урвать у жизни свое. Именно эта «идеология» стала для многих молодых религией. Не трудиться, чтобы много всего было для всех, а урвать для себя.

Автор не произносит по этому поводу деклараций, он прибегает к нехитрому, но сильному приему: его герой Здислав подставляет в прихожей свои новые запасные ботинки другу Юрека, напоминавшего ему Ендрека, стащившего у него сидор и сапоги. И Студент (так звали этого друга. — В. Р.), уходя, молча обул их, ничего не спросив и не сказав, словно так и должно было быть».

Вот такое оно, молодое поколение, идущее на смену старшему. Ну лад, но, если б только это. А то ведь и «лестницу в небо» обрушили. Вот такая плата деду за самоотверженность. В общем, извечная проблема детей и отцов.

В рассказе не целиком показан мир, в котором живут дочь Здислава и внук. Мы видим только край этой жизни: у дочери это длинная цепь мужей, роковых неудачников — бродячий «голубой» саксофонист, затем авиационный техник — мотоциклист, потом штурман гражданской авиации, затем следует длительная неизвестность, которая, конечно же, была заполнена до отказа любовными похождениями, и, наконец, мулат генерал на автомобиле с иностранным флажком на радиаторе. Традиционный извилистый путь современной искательницы «счастья». Сколько их сейчас, сердешных?!

У Юрека — дружки по «борьбе» — Студент и Кусок, Ими безраздельно управляет злоба и ненависть. К кому? Ко всем, кто имеет. Им тоже хочется иметь. Но не заработать — отнять, украсть, выморочить у родителей.

Этот мир разрушения личности проходит в рассказе краем. Он надвигается на старшее поколение, словно черная грозовая туча. Вот — вот ударит молния, и на них обрушатся потоки неумолимой силы, разрушающей, сметающей все и вся на своем пуги.

Эта предгрозовая жуть заставляет душу старшего поколения сжиматься. Но странно — нет чувства безысходности! Что это? Это искусство правды. И автор, и читатель отлично понимают, что не вся молодежь такая, как Веронка и Юрек со своими дружками. Что страхи стар

шего поколения перед молодым одинаковы есть и были во все века. А жизнь не исчезает, продолжается. Понимание этого и вселяет надежду на будущее. Где‑то за краем черной грозовой тучи мы видим, мы знаем — есть бескрайнее безоблачное небо, где светит солнце и струится жизнь.

В этом, мне кажется, и заключена глубинная логика рассказа. Лично я так его воспринимаю.

Ну а как автор добивается такого воздействия? Какими такими средствами, которые то «сражают» меня, то «воскрешают», словно мертвая и живая вода. Первое и главное средство — это доскональное знание того, о чем пишет. Это обязательное свойство всех выдающихся писателей. Именно знание материала вкладывает им в руки виртуозное владение деталью.

Когда я читаю, что герой рассказа идет железнодорожной насыпью, «порой задремывая» на ходу, как это бывало на марше на войне, я верю, что действительно идет солдат — фронтовик. Потому что во время наступления наших были такие длинные марш — броски без привалов, что у солдата другого выхода не было, как подремать на ходу. И когда он думает о том, что остался один (все родные погибли. — В. Р.), как «веточка с погубленного дерева», то дает как бы себе приказ: «Живи, коли погибал на фронте, да не погиб». И ничего, что пацан стащил у него заветный сидор и новые сапоги. Был бы жив! Заживет — наживет. Я верю всей душой, что этот человек и есть «соль земли». Когда Мария в порыве страсти обнимает его, и ласкает, и думает, что вогнала его в пот, а это сукровица на спине от гноящихся, незаживших еще ран, я верю, что это по — настоящему счастливые люди. И только о настоящих счастливчиках можно сказать, что они жили в этой башне, «ближе к небу, чем к земле».

А как он потом работал, чтобы вырвать из этой «скворечни» «своих девочек». «Он только работал, работал, и спина его сделалась сутулой».

И что же? Он вырвал из «скворечни» «своих девочек». Получил, наконец, квартиру. Но что это за убожество? Когда Мария умерла и г роб с ее телом выносили, то на лестничной площадке его пришлось поднимать торчком, «… от чего Мария, убранная цветами, качаясь, как бы благодарно кланялась: спасибо вам всем… спасибо…»

медленно, а сама жизнь прошла на удивление быстро». У него появились «глубокие морщины, взявшие в скобки его бледные, тонкие губы…»

Была у него и вторая жена — грубая, неряшливая женщина, у которой даже редкие ласковые слова были такими же, как ее заношенные и грязные халаты…» Выросшая дочь оказалось ко всему равнодушной. Когда‑то живые глаза ее «теперь вспыхивали синим пламенем только изредка — при виде денег, что он ей давал». А когда она после нескольких неудачных замужеств и долгого пребывания в неизвестности прикатила к родительскому дому с мулатом генералом, «стародавние жительницы дома с изумлением признали в богатой важной даме с далеко выдвину той вперед большой, как прилавок магазина, грудыо давно исчезнувшую дочку столяра Яновского Веронку…»

Эта грудь, большая, «как прилавок магазина», довершает образ беспутной дочери несчастного Здислава.

И совершенно потрясают заключительные черты мятежного внука Юрека, принесшего домой в свертке тот самый немецкий «шмайсер», который припрятал когда‑то Здислав в башне в 1945 году. «И опять — через сколько лет‑то — этой терпеливой автоматической машинке, готовой выплевывать из себя смерть, дано узнать тепло напрягшихся человеческих ладоней. Как собака любит руки своего хозяина, так это холодное и совершенное по заложенным в него возможностям железо любит уверенные руки стрелка, вжимается в них с той же собачьей преданностью. Дайте мне эти руки, возьмите меня! Возьмите, я готов!

Ах, Юрек, Юрек…»

От такой не сложившейся житухи Здислав сделался почти философом. «Так, так, — убеждал себя Здислав, — все рассчитано в мире: как колоску вызреть, а девушке девушкой родиться, где жабам жить, а где — в поднебесье — жаворонкам петь, и свое точное астрономическое кружение у разных околоземных планет. И человек — сам по себе планета! Модель ее! Запущен на предназначенную ему орбиту…»

Мы понимаем, что в этой философии он находит себе некую духовную опору, некое утешение от неудавшейся жизни. Как бы наивно он ни рассуждал о мироздании,

нам важно, что человек понял — он частичка этого мироздания и целиком зависит от пронизывающих Вселенную вдоль и поперек излучений энергии.

Человек должен иметь духовную опору. Если он не находит ее на земле, он обращается к Космосу. Или к Богу. Здислав обращается пока к Космосу. В то время мы были еще атеистами, но уже были склонны искать точку опоры для души где‑то дальше, чем построение коммунизма. Автор как бы не решается еще направить мысли своего героя к Богу, но я больше чем уверен, доживи Здислав до наших дней, он пошел бы в церковь. Или как там у них в Польше — костел? Он обязательно пришел бы к Богу. Через рассуждения о Космосе. Этот путь начертан каждому из нас, мне кажется. Отринувшись от коммунистической идеи, люди сейчас мечутся в поисках наполнения души. Кинулись к магам, колдунам, прорицателям и целителям и вообще к чудотворцам, но все придут к Богу. Каждый к своему: христианин — к Христу, еврей — к Иуде, мусульманин — к Магомету…

Автор и здесь оказался предельно точен и демократичен. Тогда, в 1986 году (год написания рассказа. — В. Р.), Здислав не мог еще пойти к Богу. И хотя, я уверен, автор уже тогда знал дальнейший пугь исканий героя, он не направил его к Богу, потому что в таком случае, думается мне, он нарушил бы закон своего художественного миропонимания: не навязывать герою поступки, а показывать внутреннюю естественную динамику их.

Итак, главное средство, при помощи которого автор достигает наивысшего воздействия на читателя, — знание того, о чем он пишет. И умение найти «стреляющую» деталь в раскрытии образа, мысли, характера.

Кроме этого, я приметил еще одну особенность автора; особенность, которой я не могу дать свое толкование и объективную оценку. Это своеобразная ритмика повествования. Она часто меняется и вдруг. То ли у автора захватывает дух от той нравственной высоты или безнравственной бездны, где обитают его герои, от чего перебивается дыхание, и меняется ритм биения сердца, и он увлекает и нас, читателей, в это свое состояние. То ли это своеобразная авторская внутренняя ритмика, какая бывает у поэтов, когда стихи в поэмах из одного ритма переходят в другой; или когда в музыке из одной тональности вдруг переходят в другую. Не знаю. И как к этому должно отно

ситься — тоже не знаю. Лично я спотыкался на таких сменах ритма. И не сказал бы, что это было мне приятно. Я сторонник плавной ритмики и в стихах и в прозе. Я и не против разнообразия в ритмике, но пусть это будут плавные переходы, чтобы не резало слух, не сбивало дыхания, не навязывало другой ритм сердцу. Чтоб мысль Моя не спотыкалась.

К примеру:

«Юрека у него отняли. Это Здислав понял, как и другое понял.: не совладать ему с теми силами, не вернуть внука. Сил не хватит. Слаб.

Судьба? Она, она…»

Туг вроде все ладом. Но вдруг:

«И ее черт бы взял, всех взял!..»

Эта строчка по ритмике выбивается из предыдущего ритма.

«И», поставленное впереди фразы, сбивает текущий ритм.

Но далее идет целая фраза, выпадающая из ритма:

«Сердце тихие, неотступные черви грызли».

Не берусь учить автора писать, но ей — богу! Мне кажется, что здесь так и напрашивается правка:

«Юрека у него отняли. Это Здислав понял, как понял и другое: не совладать ему с теми силами, не вернуть внука. Сил не хватит. Слаб.

Судьба? Она, она…

Черт бы взял ее. всех взял!..

Сердце грызли тихие, неотступные черви».

Такой вариант прочитался бы без загшнки. Но это, говорю, может быть, дело вкуса. И автор идет навстречу такому вкусу. Не берусь судить, потому что не понимаю и не воспринимаю этого приема. Может, редактор вмешался в текст неопытной рукой? Может быть. Опытный редактор никогда не нарушит ритма повест вования. Он знает ему цену.

Я расстаюсь с книгой словами лирического героя из рассказа «Осень за выжженными буграми».

«Я кружил по комнате, без надобности трогая всякие вещи и предметы, осязая кончиками пальцев пыль: я кружил по комнате и был в состоянии загнанности: на домашней опаре поднималась во мне тоска прощания, перезревающая в мою тревожную вину… Перед кем, чем?»

ПРОТАЛИНА В БЕЗВРЕМЕНЬЕ

(О книге Валерия Рогова «Гербовый столб»)

Открываю наугад страницу книги Валерия Рогова «Гербовый столб» и читаю первые попавшиеся на глаза слова: «…(кстати, именно в безвременье начинается подъем духа)».

Так получилось: открыл наугад страничку, выхватил наугад строчку, брошенную автором как бы походя, заключенную даже в скобки, и… попал в самую сердцевину. А когда перевернул последнюю страницу, понял — это ключевые слова к замыслу всего сборника повестей и рассказов. По духу своему, по спокойному и емкому показу трагизма российской глубинки, по какой‑то генной вере в силу духа русского народа книга представляется мне первой проталиной в заснеженном пространстве нашего безвременья, которым, словно сифилисом, наградили нас мудрствующие чужевыродки и лжедеятели.

Автор сурово всматривается в русскую действительность, притихшую, словно побитая собака, под хламом обветшалых идей, в руинах строек и перестроек. (Достается здесь и варягам, и русичам). Всматривается и размышляет. И нас приглашает присмотреться и поразмышлять. Не всегда мягко и деликатно. Иной раз настойчиво. А норой и теребит больно — да проснитесь же вы!..

Три тысячи километров на «жигуленке» по «Луговой республике», по «Стране холмов» — по Калужской и Орловской областям. И написал дорожную повесть «Гербовый столб».

Остановлюсь только на ней и на рассказе «Повеселись, приятель…»

В Калужской области в начале века было 1 миллион 355 тысяч населения, в наше время — миллион сорок тысяч. Мора вроде не было, а край на четверть обезлюдел. Это же надо умудриться так обескровить один из сердцевинных районов Руси. Что это? Геноцид тихой сапой? Именно так. Мужичок из Авчурино не лукавит, когда говорит: «Сдается мне, что есть там, в Москве, такие, которые хотят, чтоб русский народ совсем исчез со свету. Изжить хотят русский народ!..»

Это не пустые слова из желания поплакаться по случаю. Через несколько страниц мы убедимся в этом.

Вот женщина, накосившая в неудобьях травы для коровы. «Худая, жилистая, в клетчатом платке, повязанном узлом на затылке; с костистыми, коричневыми от солнца руками, в выгоревшем, потерявшем цвет вольном платье, что еще резче подчеркивало и худобу, и жилистость; с крепкими, мускулистыми ногами, будто у заправской бегуньи, и с совсем незаметной грудью, как у той замотанной рекордами спортсменки».

«— Эх ты, бляха! — грубовато воскликнула она. — Да не верьте вы этим призывам! По радио говорят одно, а в жизни совсем другое. Не давали жить и сейчас не дают…»

И далее спокойно, вроде бы бесстрастно передает автор горькие слова женщины о том, как обманывают и мордуют их власти. Разрешили сначала накосить сена для коровы, а когда они с мужем — инвалидом войны — накосили, у них бессовестно отобрали его. «Дирехтор с парторгом».

Вот ведь как можно унизить целый народ. И что самое интересное — сотворили этот настоящий геноцид тихой сапой никто иной, как так называемые нацменьшинства. Вернее, нацменьшинство, которое плачется на всех перекрестках мира, что его притесняют. То самое нацменшинство, которое когда‑то приютили сердобольные россияне, как сирых и гонимых во всем мире. Пришли они, несчастные, из своих палестин, всунули, как говорится, палец погреться — пустите хоть в черту оседлости, а потом и с ногами влезли. Да не просто с ногами, а с притязаниями на всю землю, на власть.

Читая страницы повести, иной раз напрягаешься психологически так, что дух захватывает. Думаешь в сердцах: ну как у тебя, автор, хватает сил говорить об этом спокойно? Хотя и понимаешь, что это «спокойствие» дается ему кровью.

Но вот не выдерживает и автор. Не выдерживает при виде разоренного Шемардина. Крохотного, но яркого светилища отечественной духовной культуры. При виде оскверненной могилы Марии Николаевны Толстой — любимой сестры Льва Николаевича. Женщины, которую любил Иван Сергеевич Тургенев. «Так и хочется, чтоб наконец‑то были они прокляты, все эти новые, «взращенные Октябрем», джедеятели».

А вот и гербовый столб, на границе Калужской и Тульской губерний. Настоящий гербовый столб! Поставлен

ный еще в «проклятые» царские времена и сохранившийся несмотря ни на что. Переживший революции/ гражданскую войну, годы диких репрессий и нашествие фашистов. И, что самое удивительное, — не тронутый поселянами. «… Перед нами, чуть в стороне от дороги, величественно возвышался каменный столб с гербами губерний — Калужской и Тульской, увенчанными двуглавыми орлами Российской Империи». И далее следует незаметное, но знаменательное замечание автора: «Удивительно, конечно, что этот каменный знак до сих пор сохранился, но объяснимо именно тем, что редкий человек ныне посещает сии Палестины».

Тонкая ирония, прозрачный намек «гражданам мира». Они‑то все в Москве заседают, в разных Министерствах и ведомствах. Оттуда тянутся их удушающие щупальца. И удивительно, хотя и понятно, как это они не дотянулись до этого каменного столба?! А «…кто‑то незаметно заботился об этом губернском знаке…»

Кто же этот «кто‑то»? Подумаешь и вздохнешь…

Нет! Триста лет татаро — монгольского ига не принизили так русского человека, как эти семьдесят четыре года «интернационализма». Невозможно без содрогания читать такие слова: «…когда при Брежневе провозгласили «нечерноземную зону» и политику уничтожения «неперспективных деревень», к 1986 году, то есть за 15 лет, численность сельских жителей Нечерноземья уменьшилась на 4,9 миллиона человек — на 28,4 процента. Что это означает? Ясно, что — обезлюдевание».

И далее:

«По — моему, это уже почти демографическая катастрофа. По — видимому, зная это, так витийствуют ныне, в эпоху перестройки и гласности, левые радикалы, готовые за иудин сребреник продать опустевшую Россию алчному Западу».

«Порченой породе», дебилам. И эта проблема уже не «торчит», как пишет автор, «где бы в России ни оказался», а кричит, вопит уже!

Пора! Пора и собственное достоинство иметь. Элементарное собственное достоинство хозяев страны, земли, столицы своей. Поезжайте вы на хваленый Запад и в те же Нью — Йорк, Лондон, Париж или Рим — там не очень‑то разгуляются инородцы.

Там быстро их поставят на место. А у нас? Почему

\

инородцам жигь хорошо на Руси, лучше, чем самим русичам? Потому что мы утратили чувство собственного достоинства. И не замечаем, как ловко нам в этом помогают. Русскому человеку пора сказать твердо: «Тот, кто хулит Русь, Россию, русского человека, — вон отсюда!» А то ведь дои! ли до того, что им Россия — сука. И мы ничего. Проглотили. Пора нам уважать себя, свою страну. «Плохо или хорошо, но это моя страна!» Как это исповедуют англичане. Да и те же американцы.

«Пора, земляки, пора возвращаться в свое русское Отечество. Пора объединяться в своем Отечестве и вставать на его защиту…»

Представляю себе, что творится в душе автора, решившего бросить в) массы такие слова пятидесятитысячным тиражом.

А теперь о самом страшном явлении, которое, как чума, поразило многострадальную нашу Родину. О перерожденцах. Мугантах. О русских людях, которые не чувствуют себя русскими и даже не знают, что это такое.

Автор приводит диалог со своим дальним родственником:

«— А ты чувствуешь, Тимур, себя русским?

— А что это такое? — язвительно усмехнулся он. — Любить речку, где ловишь рыбу? Или рощицу, где собираешь грибы?»

Невольно логика подсказывает продолжение этого дремучего цинизма: или свой дом за то, что ты в нем живешь? Или детей за то, что они твои дети? Или любимую женщину за то, что ты ее любишь?..

Страшный цинизм!

Горе России, если и дальше будут так черстветь ее сыны. Но еще большее горе тем, кто забудет в сердце Россию. Внушение русофобии и русским — это одно из стратегических направлений воинствующего сионизма. Ибо грядет большая беда. И не только тем, кто «отлучен» сионистскими агитаторами от родной земли, но и самим агитаторам.

Я увидел в лесу дуб, весь в зелени. Среди зимы. Очень удивился. А когда присмотрелся — оказывается, это плющ жирует на теле гиганта. Он крепко обвил его от комля до вершины. И ствол, и каждую веточку. Толщина паразита у комля уже с четверть метра. «Обнял», гад, мертвой хваткой. Аж впился в тело дуба. И усыпал огромное дерево

жирными ярко — зелеными листочками. Даже схожими с дубовыми. Имитируя, видно, таким образом, благополучное сожительство. Только от такого сожительства рядом уже лежит поверженный дуб. А на нем, разумеется, и омертвевший плющ. Дожировался!..

Тут возникает законный вопрос: положим, удушите, господа хорошие, добродушную Россию, на ком потом паразитировать будете? Где еще приложите ваш «гений»? Каких еще захочется вам «прелестей» жизни?

Ответ на этот вопрос находим в книге. В рассказе «Повеселись, приятель…»

Встречаются два друга — недруга. Бывшие однокурсники. Диаметрально противоположные люди по убеждениям: один прозападного толка — известный шахматист, гроссмейстер. По фамилии Кнып. Другой, извините, патриот своей Родины, журналист по фамилии Ветлугин. Они вечно спорят. А точнее — соревнуются в интеллекте. А потом подстраивают друг другу замысловатые «ловушки» И не только в философских лабиринтах, но и просто в жизни. Вот и устроил Кнып своему другу — недругу очередную «загадку — ловушку», пригласив того в злачное заведение в известном западном городе. Пощекотать ему нелояльные к Западу нервы и заодно подсунуть продажную девку. Ну', в общем, лишний раз показать, как все‑таки свободно и красиво живут на Западе. Тот довольно легко разрушил воздвигнутую западню и, в свою очередь, «удружил» — повез показать ему некую другую примечательность западной жизни. И оказались они глубокой ночью на мясном рынке, где висят нескончаемыми рядами освежеванные туши животных. И там, в укромном уголочке, мясник — шотландец на глазах у страждущей публики демонстрирует зрелище, достойное свободного мира, — снимает шкуру с… живого барашка. И весь этот живодерский ужас с комментариями мясника — палача смакуется интеллигентными людьми Запада.

У Кныпа не выдержали нервы, и он позорно ретировался.

Такие вот «прелести» ждут «граждан мира» после того, как падет сердобольная Россия.

Информация к размышлению и вам, русичи.

КОСНУВШИСЬ СЕРДЦА МОЕГО…

(О стихах Геннадия Ужегова)

Я не помню, когда в — последний раз читал стихи с таким интересом и наслаждением.

С интересом, потому что действительно интересно — а что же дальше? С наслаждением,' потому что стихи читаются легко и радостно. Как легко и радостно дышится после дождя, когда воздух насыщен озоном.

Удивительный мы народ! Уникальная страна Россия!

Неужели действительно нам нужен разор и потрясения, чтобы из‑под обломков развала являлись на свет подобные духовные ростки?! Или Господь Бог наделил Россию способностью к регенерации — восстановлению насильственно отчлененных органов ее? Или она подобна «мудрой змее», время от времени обновляющей шкуру, оставляя на космических орбитах негодный выползень. Вот уж загадка всех времен и народов!

Когда мне передали томик стихов Геннадия Ужегова, чтоб я заглянул в него и, может быть, написал свой отзыв, я, откровенно говоря, взял его без особого энтузиазма. С автором не знаком, да и какие стихи сейчас?

Но… Читаю вступительную статью Кронида Обойщикова. Знаю, что он зря дифирамбы петь не станет. Хвалит стихи уверенно. Хотя весьма скромно: «негромкие, но сердечные, освещенные чистым чувством любви к земле и людям…»

Открываю первую страницу, читаю первую строчку:

Мы давно не верим в чудеса,

Занятые вечными делами.

И думаю: верно и точно. Закрутились мы в нашей жизни. Нам не до чудес. Хотя каждую неделю нас настырно пичкают «Полем чудес» по телевидению, где несостоявшийся артист — ведущий с отмороженными глазами в присутствии аудитории состоявшихся дебилов нагло накачивает телезрителей страстью к легкой наживе. И, как результат, сонмища безумцев по всей стране великой кинулись в романтику «хап — хап».

Ну, ну! Чем же ты меня, дорогой (думаю про автора),

отвлечешь от этих «вечных дел»? Чем порадуешь? Ведь и в самом деле «ведьмам не живется среди нас, домовые тоже нас боятся, даже духи, скрытые от глаз, перестали что‑то появляться. Только редко — редко НЛО осветит нам сумерки ночные, как напоминание того, что на свете есть миры иные».

И автор ведет нас в эти «миры иные». То есть они не то чтобы иные. Они те же. До щемящей боли известные: это доброта, свет души, прекрасная наша Земля, любовь, верность, хорошая улыбка, преданность, взаимная выручка и неистребимая вера в лучшее завтра. Хотя лирическому герою живется нелегко сегодня. Его преследуют неудачи, измена, житейская неустроенность, изнурительные плавания по морям — океанам, теснота каюты, устрашающие бури за бортом. Но автор не унывает. Для него все эти сложности бытия лишь фон, на переднем плане которого огромный и светлый мир духовной жизни, с неистребимой верой в лучшие времена. В «миры иные». А в общем‑то, в то, от чего мы так энергично и неосмотрительно шарахнулись вчера, бросившись в объятия «нового», которое на поверку оказалось ветхим хламьем, дурно пахнущей помойкой. Эта боль по утраченному показана через Родину. Через тоску и мечту об обустроенной России.

В сказке «Космическая фея» автор рассказывает о молодом художнике и друге. Одиноком, забытом всеми. Бессонной ночью к нему явилась космическая фея и увезла его на НЛО на планету Орион, где «не встретишь горестей и бед, не найдешь обиженных и нищих»…

Фея показала ему планету во всей красе и блеске. Художник был потрясен и очарован увиденным. По утрам он рисовал виденное «… и, рисуя, очень тосковал по Земле и матушке — России».

«Пусть, как сказка, этот мир чудес навевает сладостные грезы, но в мечтах он вдруг увидел лес, милые осинки и березы».

И он нажимает «запретную» «красную кнопку». По инструкции ею можно пользоваться в исключительно крайнем случае. Этот исключительно крайний случай настиг его. Снова Земля. «Никакого Ориона нет, лампочки неяркий свет струится, и Иван Григорьевич, сосед, в притолоку низкую стучится».

Мечта — поводырь Человечества. Человек без мечты, что птица без крыльев. Поэт напоминает нам об этом. Ничего вроде бы нового, а волнует.

То же самое и в сказке «Про Володю — Мураша». Однако!..

Невоспитанный, неуважительный мальчик был наказан волшебницей Нориллой, превращен в муравья: «Так побудь же Мурашом и побегай голышом». В этой «шкуре» он узнал почем фунт лиха. И взмолился, чтоб волшебница снова превратила его в человека. Наука пошла впрок.

Необычен, мне кажется, поворот мысли в сказке «Про Евсея и про храм». Растащили, разворовали строители гвозди. Раздали по блату. Но люди построили храм… без единого гвоздя.

Может, поэт намекает на то, что сколько раз у русского человека из‑под рук разворовывали, отнимали все. Ему бы отчаяться, изувериться. А он и без всего обошелся. Потому что храм у него в душе.

Сказки занимают немногим больше половины книги. Дальше идуг лирические стихи. Я бы назвал это россыпью бриллиантов

Вперемежку с «породой», конечно.

Удивительно ритмичные, светлые и чистые. Может, где техники добавить бы, — скажут поэты. Может быть.

Иногда попадаются «сделанные».

Ради какой‑нибудь мысли или строчки, запавшей в душу автору. Например: «Кипят, бурлят людские страсти». Стихотворение написано ради одной мысли: «Но знаю я, что счастье — это трудом достигнутая цель». Мысль, конечно, правильная, но выстроена, а не выстрадана. Вернее, не сама мысль, а подходы к ней.

Другое дело — стихотворение «Отпусти, капитан, в увольнение». Здесь потрясающей точности рассказ о том, что творится в душе моряка дальнего плавания, который вернулся в пустой дом, а жена ушла к другому.

Я вернулся из дальнего плаванья

В дом, который не видел давно,

А в том доме, как в вымершей

гавани,

Ни одно не светилось окно.

Лишь лежала записка измятая:

«Не ищи». И окурки везде.

Что же делать мне с жизнью

проклятою

И какой помолиться звезде?

Многие стихи я перечитал по нескольку раз. И после каждого чтения мне открывались, вернее, светили какие-то новые светограни души поэта.

Боюсь патетики, но не могу удержаться, чтоб не сказать, — стихи Геннадия Ужегова — это прекрасная бездна, куда хочется падать.

Перефразируя его стихотворение, возвращаю с благодарностью ему строчки:

Этих строчек музыка простая

Прикоснулась к сердцу моему.

Июли 1994 г.

ТРУДОВОЙ НАРОД ВСЕ ВИДИТ…

(О книге И. Бойко «Ставьте ушки на макушке — современные частушки»)

Прочитал я книгу «Ставьте ушки на макушке — современные частушки» и подумал, кому нужны газеты, радио и телевидение, в которых горы словесной руды, а правды — с маковое зернышко? Все наши достопочтенные СМИ в части информации о настроениях народа не стоят одной этой книжечки в мягком переплете. В ней, как в зеркале, отражены все думы и чаяния людей.

В самом деле, если общество и наши правители хотят знать о себе правду (не информацию, лживость которой хлещет нынче через край, а правду — матушку!), им надо обратиться к этой небольшой книге, выпущенной стараниями и заботой нашего писателя Ивана Бойко. Я бы рекомендовал ее как настольную книгу каждому, в особенности теперешним правителям.

Древние римляне и греки были неглупые ребята. Прославленные полководцы, цари и императоры тех времен от Цезаря до Веспасиана имели при себе целый штат хулителей, которые даже в дни триумфа следовали за коленицей и поносили их почем зря. Дабы они не зазнавались и не зарывались.

Нашему президенту, наплодившему возле себя уйму различных структур, начиная от всемогущей администрации во главе с благообразным, напоминающим мне «утомленное солнце» господином Филатовым до Совета но физкультуре и спорту, неплохо бы создать еще одну. Скажем, Совет по выявлению истинного мнения народа о президенте и его деятельности.

Этот Совет изучал бы современные народные частушки и пел бы ему каждый день перед завтраком. К примеру,

Раньше были — времена,

А теперь — моменты.

Раньше славилась страна,

Теперь — президенты.

Или

Разрушаются ракеты,

Разглашаются секреты.

Для кого — конверсия,

А для нас — диверсия.

Как говорится, не в бровь, а в глаз. И так весь сборник — что ни частушка, то откровение. Причем достается всему окружению президента и самому народу, который на поверку тоже хорош. И пьет не в меру, и с «ленцой», и слишком терпелив не к добру, не организован для борьбы за свои права, в чем‑то еще диковат, малокультурен, А то и просто дурак «лопоухий» — прохлопал ушами свою державу, свое будущее.

«Никому так не везло, как генсеку Мишке. Предал партию, народ — миллиард на книжке». «Появились булки, сыр — беленькие, гожие. Цены вздулись, как пузырь, — на Гайдара схожие». «Каждый знает, что грабеж — бандитская акция. Если ж грабят весь народ, то — приватизация». «Экономика в развале, льется кровь по всей стране. Да такое б не приснилось даже Гитлеру во сне». «Я поймал картавый голос, нашу Родину клеймят. Это «Радио России» — там с акцентом говорят». «У правителей России ко всему есть свой подход. Демократы — все святые, а грешит один народ».

Невероятно, но факт, современные частушки — это настоящая энциклопедия нынешней политической жизни страны. Бывает, часами сидишь над газетами, пялишься в экран телевизора, чтобы сквозь завалы змеиной лжи добраться до крупицы истинного настроения народа, а тут — пожалуйста! — целые сокровища!

Оказывается, народ уже давно во всем разобрался и дал оценку этому дикому демократическому беспределу. А мы все зовем к гражданскому самосознанию.

Народ чувствует не только некомпетентность наших горе — правителей, он знает и свои слабости: «Мой миленок бросил пить, чтобы денег накопить. Накопил — пальто купил, не довез домой — пропил».

Бабы в этом «проклятии» не отстают от мужиков: «У хутора Саратова стояла девка, плакала. Из глазеночек у ней самогонка капала».

В духе народного подтрунивания над самим собой. «Чешет голову Емеля; «Где же свет в конце тоннеля?» Призадумайся, Емель: кто загнал тебя в тоннель?» «Что случилось с нами, братцы? Иль лишились мы ума, что не можем разобраться, где свобода, где тюрьма?» «Объегорили рабочих, разбурбулили село. Президентское правленье до чего нас довело?»

Но трепещите, горе — реформаторы. «Трудовой народ все видит. Трудовой народ не спит. Народ скажет свое слово! Народ веско говорит!» «Мы в колхозе народились — песни Родины поем. Горбачева пережили? Ельцина переживем!» «Для наживы подлецов цены пухнуг снова. Поднимается народ — скажет свое слово». «Снова тучи! Снова тучи! Собирается гроза! На Бориса и на Мишку не глядели бы глаза».

Вот он, голос народа! А я‑то волновался, чего‑то там напрягался, писал — обидно за державу. А люди, оказывается, все прекрасно понимают. Даже подкупленные крикуны и граждане вселенной без Отечества.

Приятно удивлен стараниям и заботам Ивана Бойко, поднявшего эту глыбу народного разумения. Он никогда не был коммунистом, но, оказывается, он настоящий коммунист. Только не такой, как предатели — номенклатурные партбоссы. Он коммунист в той изначальной высшей коммунистической идее — все для народа, во имя народа.

Я знаю Ивана Бойко давно. У него норовистый характер. Напоминающий мне путаный клубок колючей проволоки. Все, кто с ним общался и знает его, скажут, с ним нелегко. Но такой уж он. Таким он проявился и в этом сборнике частушек. Дай‑то Бог!

Во вступительном слове автор «грозится» многими тысячами собранных им частушек. Хорошо! Только есть пожелание, если уж ты взялся подготовить текст к печати, как сказано на титуле книги, то позаботься, чтобы не проскакивали всякие корявости — нарочитая народность. Типа «старалися — осталися», «предвыборно собранье», или «лавреатом». Подобная народность не украшает, наоборот, смазывает чистоту восприятия. Такие частушки умаляют блестящие достоинства этой уникальной книги.

НЕ ДУМАЙ О ТРАВИНКЕ СВЫСОКА

(К выходу «Красной книги»

Краснодарского края)

Сначала несколько цифр. Человеку требуется до 500 кг кислорода в год. Эту годовую потребность человека автомобиль — любимый наш спутник — съедает всего за 1000 км пробега. А чтобы восстановить в атмосфере это количество кислорода, должны «потрудиться» весь теплый солнечный день целых два гектара лесонасаждений. Леса всего земного шара, поглощая углекислый газ, способны очистить от него приземный слой воздуха толщиной около 45 м.

Главная грядущая беда человечества — безостановочное увеличение доли углекислого газа в атмосфере. За счет хозяйственной деятельности и цивилизации. Может получиться так называемый «парниковый эффект». По данным ЮНЕСКО 1989 года, «рост концентрации углекислого газа в атмосфере Земли увеличился с 1850 года по 1985 год почти в 1,3 раза». На этом основании ученые делают прогноз, что к 2010 году «средняя глобальная температура у земной поверхности повысится на 3–5 °C».

Не трудно себе представить, какие могут быть последствия.

Растения Земли — великие труженики. В отличие от нас, людей, они как‑то «понимают» и не «забывают» о нависшей угрозе. Чтобы поддерживать необходимый состав воздуха, они «перегоняют» через себя около 200 миллиардов тонн углерода в год, выделяя при этом порядка 400 миллиардов тонн кислорода. Доля лесов в этой «работе» составляет 60 %. Других растений — 30. В том числе обыкновенной травы, по которой мы ходим. Которая радует наш глаз на газонах, в парках, скверах, в поле, в лесу. Которую мы почти не замечаем. Между тем трава, состоящая из отдельных травинок, как океан из капель, из той же когорты «тружеников» природы. А мы ходим по ней, уверенные, что ее много и что она неистребима.

А так ли это? Так уж неистребима природа, как нам кажется в суете повседневных забот? Нет. Далеко не так.

Об этом «Красная книга» Краснодарского края, подготовленная коллективом ученых Кубанского государственного университета под руководством декана биоло — гического факультета, заведующего кафедрой биологии и экологии растений В. Я. Нагалевского. (Краснодарское книжное издательство, 1994 год.)

Красная книга, как красный свет светофора — стоп! — дальше опасность.

Я стал читать эту книгу и ужаснулся: подумать только! Редких и исчезающих видов растений в одном нашем крае насчитывается 157. Животных — 100. Стали редкими ковыли, степные виды пиона; горицвет, валериана. На грани исчезновения меч — трава. Уже исчез папоротник — чистоуст. Из птиц на грани исчезновения дрофа. Из животных — ящерица. А на всем земном шаре на грани исчезновения 25 тысяч видов растений. Сама земля уже «кричит» о беде. Из 4 миллионов 200 тысяч гектаров кубанской пашни 3 миллиона эрозионно опасных земель. Более половины их сосредоточены в предгорных районах. Здесь эрозия достигает катастрофических размеров. «Сократились площади, занятые лесами, — пишет во вступительной статье В. Я. Нагалевский, — неузнаваема стала природа Черноморского побережья, исчезают малые реки Кубани». «Невосполнимой потерей для края является исчезновение в предгорных экосистемах тучных черноземов, ранее характерных для этой зоны».

Могу подтвердить — работая в системе лесной промышленности, я бывал на многих отдаленных лесоразработках. Расстояние вывозки уже доходит до ста километров. Вместе с шофером лесовоза я трясся в кабине эти бесконечные километры. Сначала вдоль реки Белой, а затем по крутым подъемам и спускам, взбираясь по серпантину все выше и выше, почти к снежным вершинам Оштена и Фишта.

Печальное зрелище!

Лесовозные дороги сделаны наспех и небрежно. На обочине сотни и сотни поверженных и неиспользованных деревьев. Развороченная земля, изуродованные русла речек и ручьев; тут и там штабеля невывезенного почему‑то леса, мотки и обрывки ржавеющего троса, детали машин, грубо устроенные разделочные площадки. Эта кошмарная мешанина из древесины, земли, железа и разного брошенного оборудования или частей от машин производит гнетущее впечатление. Эти картины бесхозяйственности и разора напоминали мне картины послеоккупационного Новороссийска. Особенно на передовой (на линии фронта), где больше года противостояли наши немцам. Воронки от снарядов и мин, неубранные трупы, колючая прово-

/

дока и разные боеприпасы. Этот кошмар войны сильно походил на кошмар лесозаготовок в наших лесах. Только вместо трупов на лесосеках, разделочных площадках, вдоль лесовозных дорог и трелевочных волоков — жугкие навалы ценнейшей брошенной древесины. Это не хозяйственная, а бесхозяйственная деятельность. Я бы даже сказал — варварская. «Почти полмиллиона кубометров древесины — третья часть, — пишет далее В. Я. Нагалевский, — от заготовленной, получив ярлык «отходы», остается в лесу гнить, или в лучшем случае ее сожгут как дрова». Это так. Душа сжимается, когда я вижу среди этой буйной, на грани помешательства, «хозяйственной деятельности» стайку больших солнцеподобных горных ромашек. Они здесь как в стране великанов — выше роста человека, с головками, что у подсолнуха. Поворачиваясь вслед за небесным светилом, они как бы в недоумении оглядывают результаты этой самой «хозяйственной деятельности» людей. Это дикое вторжение. И отступают подальше от дороги, от разделочных площадок, будто боятся, что им оттопчут ноги. А их просто уничтожают. И этому варварству нашли этакую обтекаемую формулировку — природа отступает под прессом хозяйственной деятельности человека. Мы лицемерно озабочены повреждением защитного озонового слоя, верхней атмосферы Земли, в то же время наращиваем объемы производства любимых нами автомобилей, фреоновых холодильников, добычу и сжигание угля, нефти, газа. Никто не против этих прелестей. Но надо же в меру и по уму.

У меня до сих пор перед глазами пихты — великаны в широком и глубоком горном распадке, заросшем разнопородным лесом. Они поднялись кронами над слоистыми туманами, замерли в недоумении. А к ним подбираются, урча где‑то в утробе распадка, трелевочные трактора. Пихты подрагиваются в ужасе, кутаясь зябко в тонкие туманные пледы. Как ни величественна Природа, она бессильна перед нашествием глупых людей. Об этом мне журчит и ручеек, который пробился светлой струйкой через широкий и грубый тракторный след. Суждено ли ему пробиться к матке — реке Белой?

Я присел на корточки перед муравьиной кучей. У муравьев переполох. Может, даже паника. И они не знают, что делать. Хотя работы у них навалом. Где‑то я читал, что одна муравьиная колония уничтожает килограмм вредных для леса насекомых. И способна оградить от вредителей около четверти гектаров леса. Они бы и рады заняться

своим делом. Но им не дают. Рядом, на развороченной бульдозером площадке, дико взвывают бензопилы, страшно рычит лесопогрузчик и то и дело взрывается рокотом трактор. Подрагивает земля под муравьиными ногами. Что-то они затевают. Может, переселение? А может, ведут дополнительный набор в свою муравьиную армию? (Говорят, у них есть армия, правительство и даже здравоохранение). Вот и объявили они осадное положение. Готовятся выступить против нашествия людей. Да где уж им!..

В «Красной книге» все виды растений и животных подразделены на пять категорий, в зависимости от степени угрозы исчезновения. Первая категория — это виды, находящиеся под угрозой исчезновения. Пятая — восстановленные виды, благодаря принятым мерам. Более всего в книге растений и животных второй и третьей категории. Открываю страницу наугад: «Ковыль красивейший. Вид находится на грани исчезновения. Внесен в «Красную книгу».

Боже мой! Это прекрасное растение, придающее открытой местности, когда дует ветерок, серебристую шелковистость. Это тот самый ковыль, который воспет в народных песнях!

Я каждый раз, когда приезжаю в родной Новороссийск, хожу на Красовский перевал. И всегда тащу с собой «Справочник — определитель» трав. На перевале я блаженствую среди буйного разногравия и заодно просвещаюсь: выбираю незнакомый цветок или травку и определяю ее название. Благодаря «Справочнику» я узнал, что всем известный одуванчик называется козлобородником сомнительным. Что голубенький цветочек, расположенный вразбежку на стебельке, называется цикорием обыкновенным. По-нашему воронец называется пионом тонколистным. Тюльпан — тюльпан Шренка. И вдруг читаю в «Красной книге», что этот тюльпан на грани исчезновения. А воронец, то бишь пион тонколистный, — уже редкий вид, внесен в Красную книгу СССР. А я их ношу маме с перевала каждую весну. И замечаю, что их все меньше и меньше. Выходит, у меня на глазах, в течение моей жизни, исчезают с лица земли любимые мои цветы. Не хочется верить, что если моя внучка Юля, которая побывала со мной на перевале Геще видела тюльпаны и воронцы, то внук Женя уже может и не увидеть. Я смогу только рассказать ему про тюльпан. Как и о ящерице, которую поймаешь за хвостик, а она оставит его и убежит.

Все это наводит на грустные мысли. А что сделаешь? Ничто не вечно в подлунном мире. И мы тоже. Однажды и нас не станет. Это заложено в Природе — появление и исчезновение. Так в чем же дело? О чем печемся? О каком‑то ковыле, ящерице. А в том, очевидно, что Природа сама распорядится сменой «декораций», и не надо толкать ее под руку. Не то можно спровоцировать такой процесс, от которого нам не поздоровится. Нас самих придется заносить в Красную книгу. Только кто это сделает?

Так что если вдуматься, «Красная книга» в конце концов о нас с вами. И спасибо создателям за ее за «красный огонек» — предупреждение. Проникнемся с Божией помощью.

Кубанские новости» 30.12.1994 г.

ДЕЛО МАСТЕРА… УВАЖАЕТ

(О творчестве писателя Валерия Шатыгина. Горно — Алтайск)

Мой однопалатник по санаторию «Ейск» прибыл с Алтая. Он поставил чемодан, бросил журнал на стол и начал раздеваться. Заметив, мой интерес к журналу, сказал:

— Купил в Барнауле. Чтоб не скучать в дороге. — И, подал его мне.

Журнал «Алтай», № 6, 1991 год.

— Там интересная повесть, — продолжал он. — «Волчья охота».

Я открыл журнал, пробежал глазами «содержание». О! «Валерий Шатыгин. Волчья охота». Однокашник по Литинституту. С тех пор я стараюсь «достать» и почитать его.

Итак.

Трое друзей, фронтовиков — разведчиков, очутившись после ратных дел на мирной ниве гражданского строительства, как бы нанизанные на административно — служебную вертикаль, постепенно нисходящую «от Москвы до самых до окраин» до стройки на Алтае (дорога через перевал Карахач), сами того не замечая, под давлением «неких обстоятельств» втянулись в такую волчью жизнь, которую действительно иначе не назовешь, как волчьей охотой.

Справа Валерий Владимирович Шатыгин

Академик Сукристов, витающий где‑то в правительственном поднебесье, управляющий трестом Бочкарев, стоящий в центре между стройкой на Алтае и Москвой, и начальник строительства дороги Шестопалов — вот главные герои, на которых держится стержень сюжета. Три волчары строительства коммунизма, прошедшие фронтовыми дорогами, видавшие смерть в глаза, сломавшие хребет фашистскому чудищу, познавшие настоящее солдатское братство, пришли с фронта домой строить мирную жизнь. Но… Что‑то довлеет над ними. Громоздкое, холодное, бездушное и… непонятное. Образ этого «непонятного» дан в начале повести. Это, если говорить о деле, — снежный, недоступный Карахач. Он царит над горными таежными распадками, взирает со своего холодного высока на суету у своего подножия, и никто не может постичь его студеную поднебесную, жестокую «мудрость»; никто не смеет приблизиться безнаказанно к его вершинам, и никто не может рассчитывать на его участие или снисходительность, потому что он равнодушен ко всему — что там, внизу. Хотя мы понимаем, что без подножия не бывает вершин. Но жизнь устроена странно: именно живот

ворящие силы, взметнувшие на своих широких плечах вершины, сделав свое дело, потом как бы отстреливаются, как ненужные уже ступени ракетоносителя.

У Шестопалова — начальника строительства — отказывает сердце. Укатали сивку крутые горки. И он понимает, что это последняя его «победа» на фронте мирного труда. Он замучен, задерган бесконечными неурядицами, заботами и хлопотами на стройке. Он громко провозглашает победу над Карахачем, хотя в глубине души понимает, что не победу празднует, а терпит сокрушительное поражение. Как ни старался он, как ни упирался — ему не удалось сделать свое дело так, как он хотел. И ему приходится хитрить, ловчить под руководством своего вышестоящего друга; предстоит унижаться перед членами приемной комиссии, чтоб замазать недоделки. Лестью и угощениями, выездом на волчью охоту. Почему все так? Почему ему приходится выворачиваться наизнанку перед высокой комиссией? Потому что не хватает того, этого; потому что в проекте масса ошибок и просчетов, повлекших огромное удорожание работ и оттяжку сроков ввода в эксплуатацию дороги через перевал; экологические проблемы, обострившие отношения с местным населением. Ему приходится «замаливать» чужие грехи.

Неожиданная отставка руководителя приемной комиссии Сукристова, на которого были все надежды, что он не «заметит», а где и просто покроет недоделки и недочеты в работе, совершенно выбивает его из колеи. И столько разных проблем сразу свалилось на его голову, что трудно уже понять, кто крайний, кто виноват, на кого молиться во всей этой деловой кутерьме?

А никто не виноват. Потому что в стране царит коллективная безответственность. Круговая порука. Меняются правители, но не меняется стиль работы, система. Люди приходят и уходят, болеют, умирают от инфаркта и никак не могут понять, что на них идет обыкновенная облава, охота. Их обложили красными флажками и гонят. Им бы понять — это всего‑то тряпица, стоит поднырнуть под нее, и был таков. Но нет. Правила игры! Система! И все идет по кругу. И нет спасенья. А если кто и вырвется из круга, ища спасения в поднебесных вершинах, то все равно его настигнет крушение или даже смерть. Как того волка, который догадался‑таки поднырнуть под красную тряпицу.

Сукристов — наиболее поднаторевший из волчар ком^ мунистического строительства. Его отстранили от руко

водства приемной комиссией? Ну и что! Он посылает сына иод крылышко друга. Чтоб он там потренировался делать направленный взрыв и заодно взял материал для докторской. Ну и поохотится вместо него на волков. С поганой овцы хоть шерсти клок.

Бочкарев стоит пониже Сукристова на служебной лестнице, но выше Шестопалова. Он едет в Москву, чтоб уже оттуда начать подмазывать руководителя приемной комиссии. Вот ведь до чего дожили фронтовые друзья-разведчики! А что поделаешь? Система вынуждает.

В то время Шестопалов — конкретный «виновник» всей этой приемосдаточной канители, готовится к улещиванию высоких гостей. Привечает сынка высокопоставленного друга, шусгрит, дергается. Храбрится, явно сдавая перед напором неустроенной холостяцкой жизни. Хватается за сердце. Шумит о победе над Карахачем, велит поставить пластинку испанского «Фанданго» за неимением бравурного марша. А толку‑то? За все свои старания, за свое горение на работе, за изнуряющую беготню и собачье житье в горной тайге его лишь отругают за недоделки. А то еще и политику пришьют, поскольку местное население встало на дыбы против того, что строители могут порушить Теплый ручей.

Там и ручья‑то того! Но… В стране нынче демократия. Новые ветры. Так и живем: то разрушаем до основания, а потом… (Гробим нацию). То строим социализм: эксплуатируем лучших на износ. Потом война. Снова кладем в землю десятки миллионов. Но приходят «новые русские» и объявляют победу над фашизмом чуть ли не напрасным делом. (Под немцем жили бы лучше). Лучше бы сдали Ленинград, — сказал наш уважаемый литературный мэтр Виктор Петрович Астафьев. От этой его мысли рукой подать до более «смелой» — лучше б вообще проиграли войну, потерпели поражение. Вот какие ветры подули! Что там тебе дорога через перевал Карахач!..

Весь народ теперь гнется под напором этих ветров. Весь труд и завоевания старшего поколения пошли насмарку. Мало того, еще и обвиняют стариков, что привыкли‑де жить нахаляву. Да и в том, что творится сейчас, опять же «бывшие» виноваты, а не теперешние. В то время как вся наша жизнь поставлена буквально с ног на голову. Кто был криминальным ничтожеством, тот нынче стал всем. Так называемый миротворец Сергей Ковалев, сидя в бункере Дудаева, хлещет помои на Россию и

русских, и его представляют к Нобелевской премии. Таких маразматиков Россия еще не знала. Мавроди обманул десятки тысяч вкладчиков, и, как в насмешку над людьми, его делают депутатом Госдумы.

Но вернемся к «Волчьей охоте». И в самом деле она как бы назревает по сюжету. Вот приедет комиссия, и специально для нее будет устроена знатная охота на волков, которых здесь невпроворот. Читатель как бы в ожидании этого главного события. На самом же деле «волчья охота» уже идет. Низшие должностные лица целятся вверх, как бы лучше улестить высокую комиссию. Высшие — целятся вниз, как поживиться там благами, которые недоступны в Москве. Пока идет эта охота в русле деловых отношений, автор забавляет нас «волчьей охотой» в любовной плоскости. Гитарист по — волчьи обхаживает Таню-радистку. Таня — радистка охотится за Киром, который красавец и без пяти минут доктор наук. За Киром охотится и местный председатель Совета Байбасынов, тащит ему водку и жареных хариусов, уговаривает, чтоб он дал отрицательное заключение по направленному взрыву. Кир охотится за Таней — радисткой, которая, думает, что она ловко охмуряет его. На самом деле он играет с нею, как кошка с мышкой. И образуется некий круг, по которому ходят люди, уверенные, что они идут по следам своей удачи, а на самом деле они охотятся друг за другом. Таковы правила игры. На этом кругу охоты друг за дружкой каждый обретет свой конец. Ибо все обложены красными флажками. Ну а тех, кто догадается поднырнуть иод красную тряпицу, все равно ждет смерть на холодных вершинах. Тоже смерть, только еще более жуткая.

Так уж случилось, что с этой, второй по счету крупной публикации Валерия Шатыгина я начал знакомство с его творчеством. А несколько лет спустя познакомился с другими произведениями. Позволю себе в таком же порядке и говорить о них.

Повесть «Карий, Буланый, Игреневый» по — своему прелестна. Она исполнена светлых и мягких тонов. Пронизана простосердечием и добротой. Хотя главный герой ее, инвалид войны, без обеих по сути рук, вызывает чувство острого сострадания и горечи. Он штаны не может самостоятельно надеть. Что может быть горше, чем беспомощность мужика? Но несмотря на тяжелое впечатление от такого физического состояния главного героя, повесть

воспринимается с легким сердцем. Потому что возле Артамона очень милые, светлые люди. Женщины, которые уже забыли, что такое мужская ласка и смотрящие с вожделением на калеку Артамона; мужики, которые жалеют его и пристраивают на работу полегче; детишки, которые видят в нем не калеку, а героя войны. А вдова Устинья Можайцева влюбляется в него и берет к себе в дом. От внимания и теплого человеческого участия в этой холодной и голодной жизни лесорубов и «лесорубиц» он расцветает душой, порой забывая о своих физических недостатках. Жизнь людей лесоучастка Корчовый предельно простая и чем‑то бесконечно симпатичная, завораживает читателя, и, грешным делом, ловишь себя на мысли — трудно, бедно, голодно и холодно живут люди, но чисто и светло. И как бы хочется туда к ним. Жить и бедовать вместе с ними. И совершенно естественно вплетается в этот мир людей маленький внутренний мир «братьев» наших меньших. Лошадок, которые живут, бедуют вместе с людьми, трудятся на лесосеках. А приходит время — умирают. И их, как и людей, хоронят на специальном кладбище. И устанавливают даже дощечки «Карий», «Буланый», «Игреневый».

Потрясает судьба Игреньки, который по молодости брал играючи все призы на бегах. Но недолог век беговой лошади. Приходит роковой день — день выбраковки. Пришел он и для Игреньки. И он сошел с дистанции, оказался не у дел. Но где‑то далеко идет война. В поселке голод. Нехватка всего. Не хватает и тягловой силы на лесозаготовках. Впрягают в эту «черную» работу и Игреньку. А с ним произошел несчастный случай — поранило глубоко. Поставили его на лечение. А по весне на дальний поселочек навалился свирепый голод. Что делать? И пустили под нож выбывшего из строя Игреньку. Тяжело на сердце у посельчан, легко на сердце у Игреньки, потому что он, привыкший верить людям, не ведает, что грянул его последний час. Что ему предстоит «сослужить» последнюю службу людям. Он привык к их доброте, спокойно выходит из стойла во двор конюшни, дает себя стреножить, добродушно торкается в лицо хозяину, теребит его лицо мягкой своей бархатной губой в ответ на его ласку, не понимая, что это последние, прощальные ласки. И, подсеченный рывком веревки, падает. А тут и молодой чеченец с большим острым тесаком «давай — давай»!

Доверчивость и простодушие Игреньки, идущего на «эшафот», потрясает до глубины души. Невольно думаешь, скольких мы, люди, приручили, а потом предали? Иногда, конечно, в силу страшных обстоятельств, а чаще в угоду ненасытной своей потребительской избалованности. А подумав об этом, невольно содрогаешься сердцем от понимания нашего ужасного грехопадения, за которое Бог карает жестоко. Природа мстит за безрассудство. А мы все чаще впадаем в безрассудство.

Повесть светлая, где‑то чуточку наивная, но «забирающая» до слез. Она заставляет задуматься над тем, как мы живем.

В повести чувствуется напряженное ожидание автора ответной реакции читателя — как‑никак первый выход с крупным произведением! Может, поэтому в ней есть места, о которые «спотыкаешься». Я бы отнес к таким внутренний монолог Артамона. Вернее, не сам монолог, а его подача. Где он мысленно объясняет Анисье Можайцевой, что любит ее и передает ей наказ Василия Можайцева перед смертью. Подано несколько в лоб и угловато. Автор, видимо, и сам это почувствовал, потому что в следующих своих работах он не раз прибегает к внутреннему монологу', но уже делает это искусно. Так что воспринимаешь его естественно, без запинки.

И еще — излишне с акцентом речь Августины Францевны. Мне кажется, не надо коверкать все слова в ее монологах. Достаточно двух — трех слов в каждой фразе, и то с легким акцентом, и читателю будет понятно, что с произношением по — русски у нее туговато. Да и само «интернациональное», без облачка приятие ее населением поселка, кроме Артамона, несколько преувеличено. Опять же, не потому что так не может быть, а потому что подано не совсем удачно.

В «Нагорной повести» автор чувствует уже себя как рыба в воде. Здесь мысли и чувства героев не то что пропущены, а процежены сквозь душу автора. И от этой «работы» в душе его остался глубокий след. Даже не след, а кровоточащая рана. «Время, брат, такое, сердитое. Классовая борьба в натуральном виде». Так нас научили воспринимать ту кровавую карусель, которую нам навязали искусно архитекторы революции и гражданской войны. Точнее сказать — режиссеры трагедии самоуничтожения русского народа.

В самом деле — два русских человека Залогин и Лоскутин Ерферий — сначала вместе воюют на стороне красных. Потом у Ерферия что‑то перевернулось в душе после того, как красные зверски на его глазах убили его брата. Он не мог понять жестокости Советской власти, когда она расправилась и с семьей Калистрата. Он чувствует: что‑то не то. И переходит к белым. К нему в плен попадает Залогин, с которым они были когда‑то на стороне красных. Теперь они смертельные враги: «Бандит» и функционер Советской власти. Ерферий бросает ему в лицо:

«— …Почему я для вас бандитом сделался? Потому что людей вокруг себя с винтовками собрал. Вам бы как хотелось: откручиваете вы одним людям головы, а другие вам за это в ноги кланяются. Прощения у вас просят…

— Не клевещи на власть, Ерферий. Ты‑то знаешь: всякая власть от Бога.

— Не трогай Бога, командир!.. Товарищ Залогин — или как там у вас принято. Грязные у вас, у большевиков, руки, чтобы к Богу прикасаться. У тебя, командир, тоже грязные — в крови. Скольких односельчан ты под суд отдал, скольких в северные края на погибель отправил?

— Не путай людей с мироедами. Советская власть — за трудящегося человека горой…

— Горой!.. — перебил Ерферий. — Это ты, командир, кому‑нибудь другому рассказывай. Не мне. Мне не надо. Ты вот, к примеру сказать, знаешь, кто такой большевик Касатов?

— Знаю. Председатель колхоза в Яровке. Был…

— Это верно: был председатель… Теперь его нет. А того не знаешь, что когда он раскулачивал Калистратову заимку, он выгреб все до единого зерна, сжег пасеку, взрослых арестовал и этапом отправил в Нарым, а дом заколотил гвоздями?.. Это ты знаешь?

Залогин знал все, что произошло при раскулачивании Калистрата и потому решил молчать.

— …А того ты не мог не знать, что Касатов заколотил гвоздями дом, а в нем остались трое малолетних детишков: одному два года, другому неполный год, а третья, новорожденная, еще в зыбке!.. Только через две недели людям довелось обнаружить в заколоченном доме мертвых дегишков. У маленькой, что в зыбке была, ягодички обглоданы до костей… Это, видишь ли, брательники ее есть шибко захотели. И обглодали младенчика… Это —

что? Это как раз и называется заботой о трудящемся человеке?

Лоскутин долго молчал, в упор всматриваясь в лицо Залогину, в самые его глаза.

Залогин выдержал взгляд и спросил:

— При чем же тут Советская власть?

— Теперь ни при чем. После того, как повесили мы Касатова на осине вниз головой. Как Иуду — христопродавца».

Страшный монолог. В нем, как в капле воды, отражена суть братоубийственной бойни, учиненной на просторах России. Кто же они, эти «гении» нового миропорядка, которые все это учинили?

Этот монолог двух смертельно враждебных людей происходит у гроба только что убиенного отца Ерферия. Его убили люди Залогина. А не пройдет и получаса, как и сам Ерферий будет убит. Туг же, своими же. За то что помешал насиловать девку в омшанике. Так‑то вот! Свара катится по всей России вроде бы по высокому идейному делу, а на самом деле убивают друг друга за горсть зерна, за минутное плотское наслаждение. Такая вот происходит перелицовка борьбы за высокие идеалы. Буря, которую «раскочегарили» в верхах из идейных соображений, отозвалась внизу обыкновенным мародерством и садизмом, подняв со дна российского общества смердящую муть.

Мне кажется, к концу жизни Залогин (фамилия‑то какая! Как бы проецируется на судьбу этого человека как заложника собственных туманных убеждений) понимает, что прожил жизнь в борьбе за… Теперь он и сам не знает, за что. Он знает одно, ему хочется уйти от этой грязной кутерьмы, забыться. Но где такое место?! И он не находит ничего лучше, как удалиться на старую заимку Лоскутных, где судьба убрала с его пуги Ерферия Лоскутина, а его, словно в наказание, помиловала и повела дальше, чтоб он воочию убедился, куда завела тщеславная, неправедная жизнь. Он пришел к разбитому корыту. Как та старуха в сказке Пушкина, которая хотела иметь все и осталась из‑за своей неправедности при «своих интересах». Он нашел на заимке трухлявую хату, замшелую старуху, которой «никак не меньше сотни». И кровавое былое. Вот и все, что осталось от судьбы. А в остальном обман, мираж. Разбитое корыто.

Четвертое произведение Валерия Шатыгина, которое я сумел найти и прочитать, — это роман «Черные птицы». Роман небольшой, но речь в нем о самом значительном в человеке — о чести и совести. О том, что довелось нам пережить в сталинские времена, когда подавлялось с невероятной жестокостью малейшее свободомыслие, малейшее проявление совести и чести; когда костоломная машина террора работала на полную мощность. Причем автор не ограничился показом всех подлостей, творимых в условиях тотальной слежки друг за другом, а проник, мне кажется, в сверхглубины человеческой психологии, которую, оказывается, можно формировать элементарным нагнетанием страха. Такова в идеологической своей зашоренности Анна Изоговна — обугленный нравственно потомок цареубийцы. Она предает не под пытками, не выгоды ради и даже не случайно — по глупости или наивности — она предает по убеждению. Как идейная наследница отца и деда. Попутно решает элементарные шкурные интересы — утверждается на элитарном уровне в обществе и мстит нелюбимому мужу. Делает это с завидной решительностью и напором. Без угрызений совести. Даже когда ее разоблачает собственная дочь, она нисколько не смущается. Она без тени сомнения отправляет в небытие Верещагина и Поветьева; у нее под ногами вьется, словно пыльный завиток, Шелухин. Этот образчик семечной шелухи, которая, как и выеденное яйцо, хоть и тверденькая, но ничего собой существенного не представляет. Такой «шелухи» в народе уйма. Особенно это видно теперь, когда появилась у людей возможность проявлять себя. Ее, эту «шелуху», ни метлой не смести, ни лопатой не выгрести. Это люди, которые умеют держаться на плаву при любой буре. Конъюнктурщики, перевертыши. Весьма энергичный народ, расчетливый. При случае могут и шефа подсидеть, и друга предать. Но им не очень хочется вроде. А может, лень. А может, даже и ни к чему — им и в шелухе хорошо. Незаметно, никому не завидно, да и надежнее в общей массе.

Роман оставляет в душе горький осадок сознанием того, что да — мы такие. Внутренне «захламленные», заидеологизированные. Мы настолько дистанцировались от живого человека, воздвигнув над собой идею, что и себя уважать перестали. Между тем, что есть идея без человека? Если завтра не станет на Земле людей, то зачем идеи? Мы так увлеклись идеей материализма, что саму материю пе

рестали замечать. Мы душим один одного, топчем, унижаем и уничтожаем ради какого‑то коммунизма, которого никто никогда и в глаза‑то не видел и не знает, что это такое. А вот поди ж ты — в пасть этой особы брошены десятки миллионов жизней.

Понимая, что он коснулся самых тонких струн человеческого бытия, автор чрезвычайно обстоятелен в обрисовке персонажей, в глубинных мотивах, побуждающих их на те или иные поступки. Посмотрите, с каким тщанием выписана обстановка, в которой бытует Верещагин, отринутый заживо обществом. Это его кочегарка с мрачными тонами и полутонами. Она как бы символизирует нашу в недалеком прошлом страну, когда все мы были заживо отвержены. Теперь еще в большей степени. И опять же в поисках новой идеи устройства человеческого общежития. Такая жизнь за пределами нормального человеческого бытия порождает страшную философию. Наподобие философии Верещагина. Он смирился с тем, что его отвергло общество заживо. И его грязная, в полумраке кочегарка вполне его устраивает. Устраивает этот затерянный мир, и сам себя он устраивает в этом затерянном мире. Он понимает, что обух плетью не перешибешь. Но жить‑то как‑то надо. И он спасается в этой кочегарке, в этой закопченной скорлупе. Как бы невидимый и недосягаемый для бурь, свирепствующих там, наверху, в так называемом человеческом обществе. Где уже перекатываются не очистительные волны созидания, а разрушительные валы дерьма.

Или возьмите обрис бытовой обстановки, в которой живет Шелухин. Привычный «художественный беспорядок» в доме. Нет стола, за которым бы работал профессиональный журналист. Книги разложены без всякого библиографического порядка, хотя он помнит, где какая лежит.

Этот нарочитый беспорядок и непритязательность в быту, да и на работе, уживаются, однако, с внутренней самоорганизованностью. Он чётко соблюдает дистанцию с дочерью — так лучше, удобнее во всех отношениях. Он ушел от властной и закомплексованной идейно жены Анны Изотовны, бывшей жены Верещагина, с которым они были когда‑то друзьями. Он весьма и весьма осторожен в разоблачении своей бывшей жены, когда их дочь начинает задавать щекотливые вопросы. Он ходит вокруг да около, строго соблюдая дистанцию от всего, что может бросить

на него тень. Это неглупый, расчетливый, очень осторожный и по — своему самоорганизованный человек при кажущейся внешне несобранности.

В результате перед нами расклад трех человеческих особей, трех сущностей бытия: принципиально идеологизированная (Анна Изотовна) — беспринципно эластичная (Шелухин) — безнадежно совестливая (Верещагин-Поветьев). Читатель как бы поставлен перед выбором — с кем ты? С Анной Изотовной, Шелухиным или Верещагиным? А может, с Вахрушевым? Этим слугой времени. Этим сильным, но подлым человеком. Ядовитым, как горная гюрза. Ему, гаду, выпала гадова смерть: он сам себя убивает из собственного ружья. Этим автор как бы выводит этого типа из выборного ряда. На него не стоит равняться. Поскольку это типичный наемник времени, в котором господствует подлость. О таких не стоит долго говорить. А вот о первых трех типах людей стоит подумать, читатель.

И думаешь. И начинаешь ставить себя в тот или другой ряд. Нет! Ни Изотовной, ни Шелухиным, ни Верещагиным с Поветьевым многие, наверно, не захотят быть. В чистом виде. Потому что в каждом из них есть своя гнильца, свои метастазы злокачественной опухоли. Но что‑то каждый бы взял от одного, другого и третьего. В основном — лучшее. Подвигнуть читателя к этому выбору и есть, очевидно, сверхзадача автора. И он ее, по — моему, решил, обнаружив настоящее мастерство художника. Дело мастера, говорят, боится. Я бы слегка переиначил — дело мастера… уважает. А потому дается ему. Если мастер работает на совесть.

Кроме совершенно приличного умения конструировать сюжет, тщательно гранить фразу, интересно подавать материал, я особо отмечаю его умение обновлять слова. Ставить ключевое слово в такой ряд, где оно сверкает новой свежестью. Поэтому язык произведений Валерия Шатыгина отличается емкостью, яркостью и «вкусной» новизной. Например, «На всякую охотку могутка только в сказке бывает». «Слезная грусть». «Слаще конфеты только мужик, которого любишь». «Фронтовое братство, которое кончилось с последним военным залпом». «Если хочешь быть невиновной — виновать других». «Когда люди стреляют друг в друга — всегда заступы наточены, всегда гладки, отполированы ладонями и прикладисты их черенки». «У каждого свои обиды, а значит и своя правда». «Редак

ция подбоченилась в ожидании ответа». «У каждого в углу найдется свой мусор». «Писцыплята». «Моросливый осенний дождь». «Приклеенная улыбка». «Драли не скопом, а поэкземплярно». «Поздоровались рукопожатно». «Схарчевать мышку». «Залудить по маленькой»…

И так далее, и так далее.

Добротная проза. Писана рукой зрелого мастера. Хотел бы еще и еще его читать. Надеюсь, журнал «Барнаул» порадует читателя новыми публикациями произведений Валерия Шатыгина. А придет день, когда на книжной полке личной библиотеки почитателей творчества Шатыгина появятся тома настоящей русской прозы писателя.

Апрель, 1995 г.

РАСТОПЫРЕННЫМИ ПАЛЬЦАМИ ПРОТИВ КУЛАКА

(О статье Ка-кина «Блуд творчества»)

Писателей Кубани снова штормит.

А все Ка — кин! (Аббревиатура заимствована из статьи Канашкина «Блуд творчества»). Этот Ка — кин! Так и лезет на рожон. В 9—10 номере журнала «Кубань» на своих «страницах редактора» (прихватизированных) тиснул очередной свой опус, первая глава которого «Вина и беда» посвящена писателям и писательской организации. Какой? (Их у нас две.) Право, не знаю, как и назвать, чтоб не запутать читателя. Назовем просто «Та» и «Эта».

Он пишет об Этой, где состоит на учете.

В результате «глубокого научного» осмысления литературной жизни на Кубани автор пришел к выводу, что беда наших писателей в том, что они бедны. Не в смысле материально (очевидно, это бесспорно и каждому понятно), а… Как бы вам это сказать? В общем, об этом ниже.

Статья встревожила некоторых. Хотя я ничего такого там не нахожу. Если не считать, конечно, публичной истерики Ка — кина по поводу исхода писателей в другой печатный орган. Поскольку в оный журнал с прихватизированными «страницами редактора» вход писателям перекрыт жирно — полосатым шлагбаумом.

В остальном, если опять же не принимать во внимание намек автора, что он, как и А. С. Пушкин, «не остерегается превращений и, по мере надобности», может являть собой «то пророка, то — древо яда»; в остальном он озабочен бедностью их творческих возможностей, тревожится о судьбах русского народа… Правда, задевает кое — кого персонально, у кого уже все «титлы», и они не знают, какой бы себе еще пришлепнуть. Ну и, как всегда, он демонстрирует неординарное свое «научное глубокомыслие», наподобие, — что есть ублюдок, поданное в густом стилистическом тумане, схожем с тем, каким любят себя окутывать эстрадные звезды на сцене. Но если снять этот эстрадно — стилистический туман, соскрести «научный» налет и переждать действие уколов, от которых у некоторых писателей поднялось артериальное давление, то никакой там «вины» и может даже «беды», в интерпретации автора, и нет. Просто журнальному батюшке не понравилось, что его писательская «паства», плюнув на него, отозвалась на приглашение издания «Краснодарских известий». Тут уместно будет заметить; Виталий Алексеевич, кто же, как не вы, обезжурналили наших писателей? И тем вынудили их на этот шаг?

Итак.

Собрались, как пишет автор, в кабинете у Вячеслава См — хи. Под эгидой, разумеется, мэра города Валерия Александровича Самойленко. Так, мол, и так, поскольку писатель не может не писать даже при шоковой терапии, а издатель не может издавать, поскольку находится в шоке, то есть предложение — пару раз в месяц делать литературную страничку при «Краснодарских известиях». Ни Бог весть какой дорогой подарок, но все‑таки. У писателей появится возможность выходить к читателю.

Возражений не последовало. Если не считать реплики Ивана Ва — вы, который не может без шутки или шпильки: «Значит, вы нас как бы приватизируете…»

Колючую иронию поэта постарались смягчить Сергей Х — лов и Анатолий Зн — кий. (Использую аббревиатуру Ка — кина). Их поддержал вездесущий развязно остроумный Игорь Ж. — П., почему‑то попавший в «самые видные и выдающиеся писатели Кубани». Он напомнил, что «Демократия — это женщина. (Правда, он не уточнил, какого поведения). А носки ног — даже самой преданной из них — смотрят в разные стороны». На этом, если верить

Ка — кину, пикировка выдохлась. Тем более, что на угловом столике стояли «извлеченные из холодильника бутылки с шампанским, коньяком и пепси — колой. И поступило предложение выпить «по пять капель».

Оно, может, и обошлось бы после пятикаплевого омовения идеи, но 19 августа в «день ельцинско — боннэровских Торжеств, — как пишет Ка — кин, — «Краснодарские известия» действительно выпустили в свет первую подборку «Кубани литературной», где «центральное место (и здесь!) занял Анатолий Зн — кий». Который «прочувствованно сопоставил собственную повесть «Без покаяния» с повестью Солженицына «Один день Ивана Денисовича». А второй выпуск «оказался связан со статьей Виктора Лихва «Рыба гниет с головы». Тут Ка — кин не забыл вытащить на свет божий газетную перепалку между Лих — вым и Рудольфом Кушнаревым, который любит считать денежку в чужом кармане.

В общем, после двух выпусков «Кубани литературной» «Виктор Лих — ов, придя в Дом, который по инерции еще зовут творческим, заметил с грустью: текущие дни страшны не тем, что гнетут безысходностью, а тем, что принудили жить со вкусом неправды во рту».

Но и это еще не беда. Пришло время готовить третий выпуск «Кубани литературной». На этот раз собрались в кабинете ответственного секретаря писательской организации с участием, конечно, Ка — кина.

«Внимал словам новомученика и я, — пишет он об этом событии, — в глубине души ощущая себя в этом кругу еще жизнедействующих поэтов и прозаиков не столько писателем, сколько редактором едва теплящегося издания, не столько критиком, сколько рецензентом, не столько литератором, сколько грешным читателем». И вот тут и осенила «грешного читателя» главная великодушно — крамольная мысль: «Вы не виновны, — а бедны». И далее идет «научно» — туманное изложение «бедности», в коей и заключена, по замыслу автора, «беда» тех, кто должен быть «не общественным фаворитом, а бомбой и динамитом».

Добрался‑таки некогда серенький, затертый портфелями мэтров кандидатишко наук и до тех, кто его выпестовал и возвел на вершины творческого Олимпа. А что? Пора и отблагодарить. А чтоб не показалась кому‑нибудь эта его благодарность черной неблагодарностью, он ссылается на самого Пушкина: «Пушкин, кстати, никогда не остерегался превращений и, по мере надобности, являл собой то пророка, то древо яда».

Интересный, не отличающийся особой скромностью отсыл, посредством которого автор пытается оправдать свою двойственность. Информация к размышлению. Но не станем углубляться в размышления, поскольку в части пророчества автор не тянет на Пушкина. Даже на Винтовкина. А в части яда — он Ка — кин. И этим все сказано. Возьмем то, что лежит на поверхности — превращение.

Этим отсылом — оправданием автор фактически признал свое новое амплуа — перевертыша. И не в порядке декларации, а практически. Но…

Разгоним эстрадно — стилистический туман и попытаемся все же добраться хотя бы до контуров означенной бедности «целителей духа», научно зашифрованной автором. Оказывается, зря они (писатели. — В. Р.) стремятся помочь людям жить»… (Идея мощная по своей отвратительности, но беда в том, что автор слямзил ее у «великого» реформатора нашего времени Егора Гайдара). Далее. Они «мученически корректируют заявленные ранее идеи — характеры эрзац — людей», они «усматривают угрозу своему дальнейшему цеховому существованию и в комфортных приемных новых повелителей дискомфортно бьются за выборочное переиздание своих наиболее «прозорливых» сочинений», они, «уверовав в «титл» «инженера человеческих душ», в недавнем прошлом исповедывая равенство и братство, духовность и нравственность… незадачливо ретушируют ужасающую картину корпоративно — демократического свинства и разложения», (!) «пожимая те же руки, которые затягивают на народной шее русофобскую удавку и приводя т в исполнение смертный приговор, вынесенный русскому народу закордонным демкагалом». (!!!)

Страшное обвинение! После которого нет — нет и глянешь на свою руку с гадливостью и невольно начинаешь перебирать в уме, кому ответил на рукопожатие из этих, «которые затягивают на народной шее русофобскую удавку». И думается, как же теперь быть? Кому‑то подавать руку, кому‑то не подавать? А что вы делаете в этом случае, Виталий Алексеевич?..

И, наконец, бедность заключается в том, «что с возрастанием общественного протеста отчаянно порываются протестовать и сами». А надо просто «отказаться от выполнения каких‑либо ролей. Почувствовать себя обыкновенным русским человеком, а затем и стать им — вот ваша

величайшая миссия. Как, впрочем, и каждого из нас в горемычном Отечестве нашем».

Такая вот «беда»! В такие вот обобщения переросло обыкновенное недовольство приемом писателей в кабинете редактора «Краснодарских известий».

Эта статья Ка — кина и некоторое оживление вокруг нее с легким опенком беспокойства с Этой стороны и явным злорадством с Той ставит перед общественностью законный вопрос: в чем дело? Чего хотели устроители встречи в кабинете См — хи? Лишний раз столкнуть лбами писателей? Да нет, вроде. Хотя именно это и произошло. Скорее всего, руководствуясь благими намерениями, они хотели просто поддержать немного писателей в трудное время. И слава Богу! Ну а то что возникла перепалка — ничего страшного: творческий народ — эмоциональный народ. И потом, нынче ни одно доброе дело… И так далее.

Общественность может также спросить: так чего же надо этим писателям? Да ничего особенного. Им действительно хочется иметь печатную площадь для выхода на читателя. И то, что «Краснодарские известия», то бишь, Самойленко, пошли навстречу, — это лучше, чем ничего. Как говорится, и на том спасибо.

Тут, правда, невольно приходит в голову вторая часть реплики неугасимого нашего юмориста Ивана Ва — вы: «…и призываете к служению под новыми знаменами».

На что Анатолий Зн — кий отреагировал такими словами: «Иван, тебе предлагают альтернативу выхода из творческого тупика, хотят, чтобы ты хоть где‑нибудь печатался…»

И Иван, и Анатолий правы, каждый по — своему. Действительно, без публикаций писатель — не писатель. Но с другой стороны — смотря что будет публиковаться. Ведь последнее слово в отборе вещей опять, как в старые добрые времена, за редактором. А он на страже… Меня уже предупредили весьма именитые мастера, рекомендовавшие мой рассказ: «Как посмотрит редакция».

Но вернемся к «вине» и «бедам». (Или бедности? Ах, да! — вина и беда в бедности).

У меня к вам, Виталий Алексеевич, несколько вопросов. На которые я сам и попытаюсь ответить.

Что было бы, если б в первом выпуске «Кубани литературной» центральное место заняли бы вы? Понимаю, вопрос мелочный. Но из мелочей и состоит наша жизнь. Ответ: мне кажется, «Блуд творчества» в журнале, а тем

более, в более грубой форме просто «Блуд», в «Кубанском курьере» не появился бы. Он состоял бы из двух последних глав.

Вопрос второй: что именно вызвало ваш «праведный» гнев? То, что обезжурналенные вами писатели «пошли на поклон» в «Краснодарские известия»? Или то, что их там приняли как жизнедействующих? А вам, судя по ядовитому подтексту этого вашего словца, хотелось бы, чтоб они поскорее стали нежизнедействующими? Ответ: вас взбесило и то, и другое. Вам бы хотелось (да вы, собственно, этого и добились) держать наших писателей в черном теле. Чтоб они ходили вокруг вас кругами, а вы похехекивали и куражились. Что вы и делаете. Вы буквально отвадили всех. Кроме тех, конечно, кто чем‑нибудь сильно потрафил вам, кто может навалиться, наступить на горло, взять за грудки, обложить трехэтажным. Или тех, чьи имена поддерживают престиж вашего журнала. И печатаете вы кого угодно, только не кубанских писателей. Вам выговаривал уже и Василий Белов, а с вас как с гуся вода.

Вопрос третий: как отказаться от выполнения ролей и стать обыкновенным русским человеком? Когда «вся жизнь — театр, а мы в ней актеры»? К примеру — вы. Доктор филологических наук, профессор, редактор журнала «Кубань», член Союза писателей, член Правления Союза писателей, член бюро Краснодарской писательской организации и т. д. и т. п. Во сколько! (И я, наверно, не все еще знаю). Откажитесь от этих ролей, станьте обыкновенным русским человеком, возьмите на себя эту «величайшую миссию», как вы пишете. Покажите пример.

Чушь! Которая могла прийти в голову человеку, потерявшему всякие ориентиры в жизни.

И тут вопрос, вытекающий из вопроса: куда вы клоните? К самороспуску писательского Союза? То‑то вы на последнем майском собрании начали свое выступление с провозглашения его последним вообще. А потом тут же, на этом собрании, охотно вошли в состав бюро. Что это? Лукавство? Лицемерие? Или «предоплата» тем, к кому вы навострили лыжи в связи с «бесперспективностью» борьбы с дерьмократией? Где вы искренни? Когда рветесь с бешеной энергией во все поры общественной жизни, где пахнет распределением ролей? Чтоб схватить себе еще одну. Видел я, как вы рвались в члены Президиума «Единения» на Учредительной конференции в Москве. Или когда призываете к «опрощению» до простого русского

человека? То бишь, к отказу от борьбы, к смирению и разоружению? Одновременно самоутверждаясь из номера в номер на персональных страницах редактора в роли ментора, а на самом деле «бионегатива», у которого «на том месте, где пипка, вырос слишком резвый елдачок», который то и дело надо «прижигать» льдом, как это делал Ванька Елагин по Климову? Ответы в самих вопросах.

Вы настолько любите свои роли (любые!), что как‑то удовлетворенно промолчали, явившись прообразом героя, вернее антигероя, романа одного нашего прозаика. Так что чья бы корова мычала про «опрощение», а ваша бы помолчала.

И вопрос четвертый: кто вы, Виталий Ка — кин? Откройте забрало.

На первых порах, когда шоковая терапия наших правителей — бездарей с медицинским уклоном привела в шок не только писателей, а весь народ, вы проявили чудеса изворотливости и удержали журнал «Кубань» «на плаву». Мало того, вы сделали его интересным, читаемым нарасхват, боевитым, смелым до дерзости и за это история русской литературы, русского народа увековечит ваше имя. (Серьезно!)

Но в данный момент, после этого вашего «Блуда», я спрашиваю вас: кто вы, Виталий Ка — кин? Куда зовете? К новому социально — политическому строю с названием «гомосексуализм» или «педерастизм»?

Сколько можно смаковать на страницах журнала половые извращения. У вас прямо‑таки нездоровая слабость к этой теме. Если вам это нравится, то подумайте о читателе — может, ему не нравится. Подумайте, какое мнение сложится у читателя о русском писателе? Наконец, подумайте о тех людях, чьи громкие, иных на весь мир, имена, значатся в составе редколлегии журнала. Которая никак не влияет на публикации. Да и не читает, наверное. Не то уже возмутились бы ребята и вышли из состава редколлегии, как это сделали некоторые. Подумайте о них. Ведь и о них может сложиться мнение, что и они, как и вы, любители подсматривать «жизнь» снизу, через очко в сортире, когда в нем кто‑нибудь сидит. Представлять себе на вкус, или изучать в микроскоп сперму на предмет ядовитости. (По вашему Т. Климову).

Ситуация резко меняется. Меняется время, меняются мир, люди. Наверно, должны меняться и методы борьбы. Они должны быть не столь грубыми, они должны быть

тонкими, разящими в десятку. Ваша же «борьба» на сегодняшний день дает прямо противоположный результат. А журнал мог бы стать консолидирующей силой. Вы же пошли на раскол, на развал, явив нам двойственное лицо превращенца. Да еще со ссылкой на Пушкина. На чью мельницу льете воду? Чей заказ выполняете на этот раз?

Я вспомнил наш с вами давний разговор в редакции альманаха, когда я работал ответсекретарем. Я спросил у вас: «Дело прошлое. Как сейчас вы расцениваете вашу статью в 12 номере за 1973 год «Куда бежит Троха?» В ней вы вышутили Лихва. Вы мне ответили: «Да, это была подлость. Но это было сделано под давлением (читай: по заказу) определенных товарищей, заседавших тогда в большом доме».

Теперь чей заказ выполняете?

Отхватив себе почти неограниченную возможность печататься (чуть ли ни в каждом номере на «страницах редактора»), вы неустанно даете накачку читающей публике, а теперь взялись и за писателей. Под видом борьбы с сионскими блудодеями, вы буквально насаждали в умы и сердца людей безысходность, развал, деградацию. Вы реализовали себя полностью. И, по — моему, выдохлись. А положительное, доброе, здоровое в жизни вы не замечаете, оно не существует для вас. Как не существует и понимание того, что ваши коллеги остро нуждаются в реализации своих идей. На их пути вы поставили отворотный шлагбаум. И когда они пошли в другой печатный орган, вы разразились публичной истерикой в их адрес. В своем опусе «Границы холуяжа», что идет в одной обойме с «Блудом творчества», вы проводите оскорбительную, незримую, но отчетливую параллель между известной встречей Президента с частью дерьмократического призыва писателей в Москве, со встречей в «Краснодарских известиях». Постыдитесь! Вы выступаете в роли того грабителя, который отобрал у человека штаны и завидует ему, что тот прикрывается фиговым листком. Писатели и поэты от природы честолюбивы. Без честолюбия нет творца. Это естественно, как то, что чем больше пьешь в жажду, тем больше хочется. Чем больше публикуешься, тем больше хочется. Здесь не столько даже честолюбие срабатывает, сколько вечный двигатель творческого самовыражения: «Вот в новой вещи я скажу самое главное!» Это неутолимая жажда творца. Вам это претит? Или то, что они понесут в жизнь, в сердца людей нормальные мысли и чув

ства? Здоровые идеи? Противоположные вашим гомооральнопедерастическим?

В заключение несколько пожеланий.

Виталий Алексеевич, будь человеком, верни журнал кубанским писателям. По — хорошему! У вас определенные заслуги перед коллегами, перед литературой, перед народом. Не превращайте их в труху своей упертостью. Своими этими «пушкинскими» превращениями…

И к нашим литературным аксакалам: вы много пожили, много пережили, ваши нервы на пределе, ваше самолюбие подобно открытой ране. И все‑таки — держитесь, не срывайтесь. И не старайтесь бежать впереди паровоза. А то и впрямь надоест смотреть вам в спину. И потом, ну взвыл Ка — кин. Тоже не от хорошей жизни. И честолюбие — особа несговорчивая. А когда оно воспалится — взвоешь.

Всем: помните слова нелюбимого мной Григория Климова: «…в Америке ненормальных людей около пятидесяти процентов. Пусть в России их будет немножко меньше: сорок или тридцать процентов. И того достаточно. Потому что они всегда собираются вместе как партия, как кулак. А нормальные люди — это растопыренные пальцы. И конечно, если сражаетесь растопыренными пальцами против кулака, то у вас ничего не получается».

Мой внук Женька (ему шесть лет) любит показывать мне приемы рукопашного боя. Когда в первый раз мы стали друг против друга в боевую стойку, он выставил сжатые кулаки, а я (ради смеха) затряс перед собой расслабленными кистями с растопыренными пальцами. Он со смеху упал на палас. Вдруг возмутился и стал показывать, как надо держать кулаки. А я снова затряс кистями с растопыренными пальцами. (Мне хотелось его посмешить). Он рассердился и не стал больше «драться» со мной. Сказал: «Так не дерутся!..» От Них не дождетесь такого благородства. Их устраивают наши растопыренные усилия. У нас нынче и мысли, и пальцы нарастопырку. В чем дело? Или мы слабой закваски? Так нет же! На нашем счету разгром Наполеона, фашизма. Кстати, сколько положено русских жизней за то, чтобы вытащить из-под гильотины Гитлера русофобствующих теперь голов? Прут теперь на нас и с кулаками, и с «русофобской удавкой». Эта удавка действительно затягивается все туже. И тут не до смеха. Тут Канашкин прав. И тем более непонятно это его «пушкинское» превращение. Эти его умствования нарастонырку.

ЧЕЛОВЕКОВОЛКИ И ЧЕЛОВЕКОЗАЙЦЫ

(О романе А. Мартыновского «Оборотни»)

Когда‑то на семинаре начинающих литераторов я, тоже начинающий, поддержал Мартыновского. Мне понравились его рассказы. В них объемное видение изображаемого и приличный язык…

И вот в руках у меня пятая или шестая его книга. Теперь уже члена Союза писателей.

Книга необычная — роман из криминальной фантастики. Признаюсь откровенно, я читал его запоем. Хотя приступил к чтению с некоторой настороженностью: ну что можно, а главное, — нужно ли! фантазировать на криминальную тему, когда и без фантазий…

Это на самом деле фонтан фантазии. Да с юморком. Вот уж чего не ожидал от Саши!

В книге раскрывается мир теневых дельцов. Все вертится вокруг некоего Яковлева Аркадия Ароновича, занимающего пост заместителя крупнейшего в области строительно — монтажного объединения. В его руках все нити подпольного (в былом, теперь легального) бизнеса. Человек чудовищно беспринципный, как, впрочем, и вся его шайка. Умный, предприимчивый, изворотливый и крайне амбициозный. С жуткой криминальной биографией. На его счету убийство собственной жены из‑за ревности (утопил в ванной), растление внебрачной дочери Риты; несметное число грязных афер, махинаций, интриг против добропорядочных людей, какими показаны Дробилов, Тихомиров, Тарас и другие.

Мало того, Яковлев — политический маньяк — полудурок высочайшего пилотажа; член некой Всемирной секты жидомасонов — человеконенавистников, поставивших целью порабощение народов мира. Он связан с Вдохновителем, окопавшемся в Москве, от которого получает инструкции, как действовать, чтобы окончательно разложить и ограбить народы СССР. (Аббревиатура расшифровывается своеобразно — Советский Союз Сионистов России).

Он и вся его подручная братия работают не покладая рук на умножение богатств Всемирного Храма, где сосредоточено все золото мира. И где находится штаб — квартира и мозговой центр сионизма с его бредовой идеей господства над всем миром.

Внешне это весьма благообразный, респектабельный человек. Рафинированный представитель самозваной элиты, ловко имитирующий созидателя, а на самом деле это махровый бандит и разрушитель всего. Настоящий оборотень. Он и его сподвижники готовы взорвать земной шар и вознестись на воображаемом НЛО во Вселенские пределы, лишь бы досадить людям. Для достижения этой цели они не гнушаются никакими средствами. Не брезгуют ничем в погоне за прибылью, которую потом передают в казну Всемирного Храма. Свой грязный бизнес они организовали талантливо, с размахом. Рита — «прекрасная» половина населения романа, — окрыленная назначением на должность заведующей павильоном «Предгорье», предлагает организовать ферму для откорма собак на прилегающей к павильону территории заповедника, населенного зверьем. Якобы для скармливания львам, а на самом деле для приготовления мясных блюд для посетителей. Ее предложение встречено с восторгом и немедленно претворяется в жизнь. Окрестности предгорья наполняются дразнящим вкусным ароматом мясных блюд. «Вкуснятиной» из собачатины объедается и главврач городской больницы, похотливая бабенка. Естественно, не подозревая, что ест собачатину.

Совершенно великолепно, на мой взгляд (тоже посредством гротеска, как и все в романе), подан сюжет о прославлении Риты как эстрадной певицы. У нее нет голоса, нет даже музыкального слуха. У нее только смазливая мордашка. Ничего, говорит Вдохновитель, это даже лучше: мы выступим новаторами в искусстве. (Не впервой!) Пусть она только губами пошевелит у микрофона.

Сказано — сделано: устраивается фестиваль молодежной песни. На нем смазливая Рита демонст рирует с «оглушительным успехом» шептание в микрофон. И ей присуждают первое место. Ей открыта дорога за рубеж. Там ее должны представить во Всемирном Храме…

Тут фантазия автора предельно приближается к реалиям нашей жизни: не так ли, буквально на пустом месте, вознесены в поднебесные пределы поэт Бродский, наши барды — хрипуны, художники Кандинский и Малевич с его «Черным квадратом»? Все это из той же «оперы».

Роман насыщен неожиданными сюжетными ходами и поворотами. Яркими картинами и деталями. Своей неисчерпаемой фантазией автор убедительно доказывает, что жирующая кагорта новоявленных толстосумов сионской

крови в так называемых рыночных условиях может все. Они творят невероятные пакости, потому что обречены со своими дурацкими претензиями на мировое господство. Сознают это. А потому неист овствуют. Автор глубоко обеспокоен напором этих антилюдей. И предупреждает нас об опасности, нависшей над всем человечеством.

Сквозь драматургию разоблачения этого всемирного зла просматривается озабоченность самого автора: а как ему быть в этой злобной кутерьме? Этой своей как бы подсознательной обеспокоенностью собственной судьбой, он призывает читателя задуматься о себе. Как бы спрашивает, а чью сторону он готов принять? Сторону Верткого и К°, или сторону Тараса и его друзей?

Совершенно и вертуозно подан в романе образ одного из подручных Яковлева, некоего ученого и редактора журнала «Юг» Розалия Верткого. Этот беспредельно падший тип странным образом одновременно отвращает, умиляет, смешит и пугает. Прообраз его легко угадывается. Выписан блестяще. Я даже теряюсь сказать, чего здесь больше — изобразительного мастерства автора или феноменальных особенностей прообраза? Мне кажется, того и другого вдосталь. Плюс еще, на мой взгляд, видимо ненависть автора, ошеломленного дремучей подлостью Верткого. И это можно понять, ибо здесь находятся истоки так называемой позиции автора. О коей поговорим ниже.

Верткий изображен человеком, развращенным до последней крайности. Изображен непозволительно похожим на реального человека нашего круга.

Вплоть до речевых манерностей и даже интонаций в голосе. Не говоря уже о манере держаться на людях, закрывать облыселую часть черепа (не головы, а черепа по автору) жиденькими волосенками, пучить водянистые глаза, наивно трогательно с издевательским всепониманием уточнять у Яковлева детали контакта с инопланетянами, экстравагантно одеваться, обольщать и обольщаться, выписывать ногами кренделя на паркетах и коврах вельможных кабинетов, извлекать выгоду для себя из ничего, даже, кажется, из мыльного пузыря, и в то же время наивно полагать, что он, «лилипут», — победитель всех гигантов мира. Все эго дано рядом с оглушительным гротеском его радости по поводу очередного инфаркта. И, наконец, прямым оскорблением «Бандит и вор». Правда, устами Горелого.

Вот здесь и начинается внутренний протест. Я против того, чтоб от живописания переходить к элементарному злобствованию. Если мы при жизни начнем бичевать этак друг друга, то можем походя сломать жизнь один другому…

Многое еще хотелось бы сказать о романе Александра Мартыновского (он располагает к размышлениям), но в короткой статье это невозможно. А потому — о главном. О позиции автора.

Одна сторона действующих лиц названа автором четко и однозначно: человековолки. Другая, их антиподы — я полагаю — человекозайцы. И мы выходим на классический сюжет всемирно известного «мультика» «Ну, погоди!» Человековолки гонят человекозайцев.

Кто же они — эти человековолки? Персонально — это Яковлев и К°. Явно уголовная шиана, по которой плачет тюрьма, если не виселица.

Человекозайцы, примем условно, — это Дробилов и ему подобные, преследуемые человолками. И незримо присутствует третья сторона — сам автор. Или, как говорится в старой доброй теории соцреализма, — позиция автора. Она и является тем третейским судьей, который посредством изобразительных средств и прочих ухищрений расставляет точки над «и».

Человековолки корректны (там, где надо), изощренно умны, даже талантливы. Они алчны, вездесущи, ненасытны и беспощадны. Они оперативно, в мгновение ока, решают любые проблемы, берутся за любое дело. Была бы идея и выгода. Для них не существует невозможного. У них все есть, и все под рукой для того, чтобы двигать дело. Они ювелиры человеческой психологии, они играючи устраивают (или расстраивают) судьбы людей. У них циничная теория — человечество глупеет, а потому грех не надувать его и оглуплять еще и еще. И надо делать так, чтоб оно беспредельно глупело к их вящей выгоде. Но не до конца. Пусть оно понимает кое‑что. Например, зачем уничтожать миллионы тонн мяса (Человеческого!), которое закапывается в могилы или «варварски сжигается в крематориях». Лучше скармливать его… людям. И на этом наживать миллионы и миллионы. Которые потом пойдут на алтарь борьбы за мировое господство. Переработку «жмуриков», умерших естественной смертью, можно бесконечно увеличивать за счет специально для этого убитых. Поставить это дело на конвейер. И списывать на иноплане

тян. О которых так кстати трубит хитромудрая пресса. Мол, инопланетяне крадут людей.

Здесь, возможно, фантазия автора заходит далековато. Но не берусь одергивать автора, потому что в наше время все может быть. В истории России, в голодные тридцатые годы люди ели людей. У нас здесь, на Кубани.

Мне кажется, разворачивая перед читателем адские перспективы «развития» цивилизации, автор намеренно абсурдирует ситуацию. Гротеска ему уже мало. Я думаю, этим он дает понять, что ему не по пути с человековолками. И он хотел бы уберечь от этого пути уважаемого читателя. В то же время чувствуется, что он берет кое‑что из их арсенала себе на заметочку. Например, Ритину ненасытную жажду действия. В этом он ей немножко как бы симпатизирует. По крайней мере так кажется. Он пишет: «Она патологически испытывала потребность к сложностям, любила до азарта сложную игру в каждом деле». И «никогда не прощала врага, даже обидчика». Этот пассаж в характеристике Риты явился для меня неожиданностью. Потому что автор ненароком выдает себя: мол, берегитесь те, кто обидел меня или собирается со мной враждовать. То есть, дает понять, что он может быть и человековолком, если кто вздумает наехать на него.

На фоне человековолков человекозайцы выглядят бледно. Они просто упорствуют в своей честности и порядочности. Не более. Дробилов закомплексован идеей подешевле накормить народ; Тихомиров — недавний выпускник училища МВД, — не поддается коррупции; Антонина Михайловна несет покорно свой крест грехопадения в молодости; «гениальный» бомж Горелый, тридцать лет просидевший в полуподвале на даче Верткого и строчивший за него статьи, хочет одного — сбросить иго этого прохиндея. Но все они погибают, настигнутые безжалостными человековолками. Кроме Антонины Михайловны. Правда, погибают они как бы в щадящем режиме — возносятся с инопланетянами.

Автор сочувствует им, даже жалеет их. Но… В то же время слегка, но желчно, издевается над Дробиловым, который штудирует в больнице историю КПСС и читает «Правду». Он патетически разделяет печальный вывод, зарифмованный неизвестным поэтом: «О, моя родина, жидам ты продана. Как кость обглодана, а все торчишь!»

НевесеЛая эта философия и крайний вывод в стихах наводят на мысль, что и с человекозайцами автору не по

пути. Но если взвесить все нюансы авторских симпатий и антипатий, то получается, что ненавидя человековолков, он упрекает «серых» человекозайцев. Мол, добро должно быть с кулаками.

Ясное дело! Какой уважающий себя человек захочет разделить судьбу человекозайцев — «улететь с инопланетянами», то бишь, на тот свет? Уважающий себя человек потихоньку, можно и так думать, сначала бочком, а затем и прямо двинется в бой за свое место под солнцем. И покажет свои юшки. Если те человеке волчь, то акие‑нибудь человекорысьи. Иначе говоря, что‑то же надо делать, люди!..

Сентябрь 1995 г.

«ВСАДНИКИ ВЬЮГИ»

(О книге Ивана Вараввы)

Вышел в свет новый сборник стихов Ивана Вараввы, в нем три тематических раздела с подзаголовками «Казачий круг», «Смутная Родина» и «Синегорье»…

Первый раздел, естественно, посвящен казачьей теме, поскольку автор — потомственный казак. Он сообщает об этом в краткой автобиографической справке, предваряющей стихи: «Мои давние предки были реестровыми казаками в Запорожской Сечи». Но даже, если бы и не было «упреждающей» этой справки, по первым же стихам видно, что написал их гот, у кого каждая клеточка плоти пропитана казачьим духом: «Чубарятся волны», «Обробляли казаки поля»… Так сказать может только народный казачий поэт. Или: «Мой батя звычаю казацкому рад…»

Лирическому герою небольшого по размеру, но необъятного по мысли и чувствам стихотворения «Всадники вьюги», грезится былое казачьего края, что протянулся «от каменных гор до Азова». Среди вечности зимних нолей ему видятся четверо всадников: Антон Головатый, Нагай, Кочубей и хмурый мятежный Корнилов. Они стучатся в ворота казачьего хутора, слезают с усталых коней, звеня стременами, кличут хозяина. А он «звычаю казацкому рад», велит жене накрывать стол «сырно». Казаки отведали «гштво и

еду». И тут «похмуро спросил Головатый»: «А що ж, козаки, в заполошном году в тернах порубали брат брата?»

По — разному понимают именитые путники, за что «кровавилась сабля в расколе»: Иван Кочубей считает «За волю!»; Нагай — «За неволю…» А Корнилов — «За крепость державных идей, единое русское поле»…

Антон Головатый подумал, покачал головой: «Ой, как бы, станишники, нам вдругорядь не стратить раздором головку…»

После осмысления на «Казачьем кругу» всех ужасов преобразования нашей жизни, в результате чего «над могилами встали могилы», автор логично задается вопросом — а почему же все это произошло? Кто все‑таки виноват?

Во втором разделе читаем: «Смутой окугало даль величавую!» Потому что опять «над покосом зловещею тенью кружится ворон в чужом оперенье». И «всюду это и то зарубежье, и зубов одичалый оскал»… А Президент «за лепет фальшивомонетный в Кремле ордена раздает».

Большая сильная страна занедужила. И как «слепой корабль идет по курсу — в никуда». А народ безмолвствует, не поймет, откуда яд сочится. Дьявол правит бал.

По книга вселяет и светлую надежду. В заключительном цикле стихов «Синегорье» автор обращается душой к родной природе, как бы призывает ее в союзники себе, своим друзьям, народу, чтоб она помогла перемочь эти черные годы!

Жить все же так интересно, жить хочется! А предел уже не за горами.

Об этом стихотворение «Маше». Оно воспринимается, как философия о некой кровеносной системе народонаселения Земли, по которой с током крови перетекает из поколения в поколение память людская.

И выйдет в поле девушка дорожкой

В тиши нетронутой степной.

Посмотрит вдаль тревожно и сторожко,

И синь в очах подернется слезой.

Чужая боль ей сердце заколышет…

Далекая кровиночка моя!

Она меня увидит и услышит

Через века и горы бытия.

Не она одна и не через века. Уже сегодня с горячей благодарностью видят и слышат своего любимого поэта Ивана Варавву его многочисленные почитатели.

НЕ В ЗЕМЛЮ ПОЛЕГЛИ КОГДА — ТО.

(О книге «Окопники»)

Я знаю, как непросто создавалась и издавалась эта книга. Прочитал ее от «корки до корки» и поставил на полку, как одну из реликвий о Великой Отечественной войне, о дорогих коллегах — писателях и поэтах Кубани, грудью защитивших страну. О поэте Иване Федоровиче Варавве, о Георгие Владимировиче Соколове, Николае Степановиче Краснове, Иване Лукьяновиче Дроздове, Григории Ивановиче Василенко, Владимире Алексеевиче Монастыреве, Крониде Александровиче Обойщикове, Александре Васильевиче Мищике, Александре Николаевиче Романове, Александре Васильевиче Стрыгине, Сеитумере Гафаровиче Эминове, Викторе Трофимовиче Иваненко, Василии Алексеевиче Попове, Николае Федоровиче Веленгурине.

Без прикрас и измышлений они поведали о тех днях. Их судьба, наверно, и пощадила для того, чтоб они поведали правду о той войне. Иных из них уж нет, другим осталось недалече… А душа болит памятью о пережитом, о павших. И эта боль прорвалась к людям в виде книги, как дань тем, кто не вернулся с войны.

Я каждый раз на мгновение задерживаюсь взглядом на корешке книги на полке и каждый раз думаю о том, что вот их не станет — век человеческий скоротечен, а книга эта будет стоять на полке в библиотеках, общественных и личных, донося потомкам страшную и великую правду о битве с фашистской чумой.

Об этом же я подумал, увидев в руках моего попутчика в электричке книгу «Окопники». Мужчина сидел напротив меня, у окна. Грузный такой, округлый, чем‑то похожий на киноактера Алексея Петренко. В очках в старинной роговой оправе. В свитере — полувере болотного цвета. На коленях кейс с алюминиевыми планками и с замками с секретом. Время от времени читатель «Окопников» отрывался от книги, закладывал между страницами расческу на том месте, где остановился, и, громыхнув замками кейса, клал в него книгу, а кейс — на сиденье и уходил в тамбур покурить. Из тамбура возвращался быстрым шагом, пахнущий дымом, гремел замками кейса, доставал книгу и снова принимался за чтение.

Я не любитель читать в дороге. От покачивания или тряски у меня быстро устают глаза. И вообще в пути — в поездах, самолетах, на вокзалах, в аэропортах — я люблю наблюдать. Особенно за лицами людей. По лицам я стараюсь определить их мысли, чувства, настроение, характер… Вот и сейчас, наблюдая за читателем «Окопников», я под мерный постук колес электрички где‑то на перегоне между Горячим Ключом и Туапсе, пытался представить себе, кто этот человек, куда едет, его настроение и нравится ли ему книга. О том, что он участник войны, я уже догадался. По колодочкам на пиджаке. Читал он с явным интересом. Это было видно не только по тому, как он уткнулся в книгу, а и потому, как он ошеломленно отшатывался, скользил вокруг отсутствующим взглядом. А один раз даже вскрикнул этак безадресно: «Ну надо же! Точно!»

По всему видно, он едет в санаторий. Потому что свежеподстриженный и тщательно выбрит. В слегка приподнятом и нарочито беззаботном настроении. Книгу он, видно, начал читать еще дома. И теперь дочитывал. Где-то на подходе к Сочи он‑таки дочитал ее, захлопнул, потом вдруг открыл в конце, перечитал «Содержание», вернулся к первым страницам, там что‑то посмотрел, закрыл книгу и откровенно уставился на меня. С явным желанием поговорить.

— Хотите? — сказал, протягивая книгу.

— В дороге не читаю.

— Почему?

— Глаза быстро устают.

— А я только в дороге и наслаждаюсь. Дома — старуха ворчит. Она ворчит, а я про нее стихи сочиняю: «Старушка ты старушка — родная симпатюшка». Как только скажу ей эти стихи, она и умиляется. Головой этак кругнет и сама за дровами в сарай идет. У нас частный дом. Печное отопление. Вдвоем живем. Сын и дочь живут отдельно…

Он откинул обложку книги, перевернул титульный лист.

— Смотрю, тут имена такие: Варавва, Василенко — генерал — лейтенант!.. Варавву люблю. Стихи у него складные. И слова все наши. Все мечтаю прорваться к нему со своими стихами. И стесняюсь. Вроде даже боюсь. Немца в войну не боялся, а пойти к Варавве боюсь. Не, не то что боюсь, а в стихах своих не уверен. «Старушка ты, старушка…» Детский лепет. А у него вот «Огонь Зееловских высот». Читаю и плачу. Я там погибал, на этих Зееловских высотах. Будь они неладны. Крутые отроги, ров, напол

ненный водой. И надо преодолеть. А он, гад, вкопал танки в землю на той стороне и лупит. Хотел нас остановить. Да где там! Жуков был с нами. Перед штурмом нам стало известно — звонил Иосиф Виссарионович, просил его ускорить взятие высот. Мол, это ключ к Берлину. Ну мы и пошли. О смерти мало думали. В голове одна мысль — скорее гада прикончить… Вот тут у него посвящение другу Федору Петровичу Журавлеву. А я и есть Федор Петрович. Только не Журавлев, а Журавский. Но все равно это про меня… — У него дрогнул голос. Но потом он справился с волнением, помял губы и продолжил: — Вот тут «Уснул казак у стен рейхстага…» Про меня. Я и в самом деле уснул под стенами рейхстага. И приснился мне внук мой, хотя я не был еще и женат. Вот притча! И что удивительно — именно такой потом у меня и появился: конопатенький, озорной… Воюет со мной — купи, дедуля, видик. А видик этот мильен стоит. А где я мильен возьму? Не завоевал. Вот, спасибо государству, путевку бесплатную, как инвалиду войны, дали. Еду вот… А бабка моя… Слышь? — он озарился летучей такой улыбкой. — Бабка моя мне говорит: «Поезжай, поезжай! Отдохну хучь без тебя». А сама в кухне тайком шмыгает носом. «Старушка ты, старушка…» Всего полдня, как из дому, а соскучился уже. Хорошо — книга. А вы зря не берете. Я могу и на время дать. Вы ведь в Сочи? Потом принесете. Санаторий «Ленинград». Журавскому…

— Вы лучше дайте кому‑нибудь почитать. А мне расскажите, что там хорошего в книге? Что понравилось?

— Все понравилось. Читаю, будто по вехам жизни иду. Что ни страница, то веха жизни. Вот тут в одной повести, — он полистал книгу, нашел нужное место. — В повести Ивана Дроздова. Моего возраста человек. Он лейтенантом воевал, я рядовым. Есть у него одно место — лейтенант Берестов поднимает солдат в атаку: «За мной! Смерти нет, ребята!..» Наш командир роты Привалов так поднимал: «В атаку! Все впереди, ребята!..» Выметаешься из окопа и пошел. Все впереди. И действительно смерти нет. И тебя вроде самого нет. Ничего нет. Один порыв. Состояние аффекта как бы…

Много тут похожего.

Вот у Александра Стрыгина рассказ «Голубые глаза». Одна женщина попросила художника подрисовать голубые глаза мужу, погибшему под Смоленском. И когда тот

подрисовал, мать и дочка обрадовались — до того похож с тал отец.

Или вот у Василенко плач ребенка показался желанным. Потому что напоминает дом, семью, мир…

А здесь, я даже уголок завернул. Александр Мищик описывает бой за Севастополь. В рукопашную пошли со штыками и… камнями. Я прочитал и вспомнил, когда мы ворвались на улицы Зеелова, у меня осколком снаряда выбило их рук автомат и ранило в руку, — он показал шрам на тыльой стороне правой ладони, — а тут фриц налетел. Чго делать? Хватаю кирпич левой, увесистый такой обломок, и замахиваюсь на него. А он прет с ножевым штыком на меня, перезаряжает винтовку на ходу. Я замахнулся, он чуть в сторону, а я ему сапогом по ответственному месту. Он скрутился, я его кирпичом но башке, а тут наш солдат подвернулся, приколол его. Такой вот факт…

Соколов пишет о морском законе: сам погибай, командира спасай. Матрос отдает спасательный круг незнакомому офицеру. Неписаный закон, суровый, но правильный: нас много солдат, а офицеров… Офицер, если это настоящий офицер, — отец родной.

Стихи здесь хорошие. Обойщикова Кронида. Простые такие, бесхитростные. Запросто в душу текут: «Сижу — седой майор усталый…» Или: «Не разгадать уже шарады на тихом склоне зимних дней. А мне и знать‑то всего надо, что будет с Родиной моей?» А?.. Вот и мне — перед тем как сойти в мир иной, хочу знать, что будет с моими внуками и внучкой? Внучка медсестрой в больнице. Я у них часто бываю. Приходит с работы — круги под глазами. Жаль, говорит, дедушка, парень умер сегодня. Двадцати лет. Наркоман…

Он полистал книгу, нашел еще какую‑то страницу. «Стихи Сеитумера Эминова: «Как в карауле стынут обелиски…» Хорошо! Я туг подчеркиваю, если мне особенно нравится. Много отчеркнул. Потом пройдусь еще раз по этим местам. Такая привычка у меня.

Вдруг оживился.

— У Краснова, как его, — он открыл страничку, где сказано об авторе, — Николай Степанович. У него повесть про коня. Притча. Прелесть! У меня отец был конюхом, в Васюринской мы жили. Здоровый такой был. Я пацаном помогал ему управляться. С тех пор люблю лошадей. Это самое чистое и самое честное существо на свете. Бывало,

засыпал в яслях в обнимку с жеребенком. У Краснова коня Вектором зовут. Перед атакой «наструнивает» ноги. Так может сказать настоящий художник. Нравится мне. В школе нам учительница Ирина Федотовна читала вслух про Холстомера Толстого. Так вот, когда про Вектора читал, вспомнил те школьные чтения: за окном зима, снег идет, а Ирина Федотовна читает нам и плечи кутает в серый полушалок…

Забавный мой попутчик помолчал со светлой улыбкой на лице. Потом продолжил.

— Читаю, и все вижу про себя, про свою жизнь. Тут и детство мое, и юношество. Тут и фронтовые дороги. И даже, вроде, люди знакомые. Этот вот Краснов, — он снова заглянул в книгу. — Николай Степанович, мне кажется, на отца моего похож. Великан, с бородищей…

— Нет. Он небольшого роста. Худощавый. Рука поранена…

Попутчик мой замер сраженно.

— Вы с ним знакомы? Он жив?..

— Жив, здоров. И мы с ним знакомы, — сказал я, в свою очередь сраженный неожиданной мыслью, — как плохо еще знает кубанский читатель своих писателей. — И вообще я всех знаю, о ком вы сейчас сказали добрые слова. Спасибо вам. Я передам им наш с вами разговор…

У Федора Петровича несколько мгновений беззвучно шевелились губы. Я вижу, он хочет что‑то сказать и не может.

— И Ивана Варавву знаете?!

— Знаю. Люблю его стихи.

— Я преподаю труд в ПТУ, — как‑то расслабленно и доверительно заговорил Федор Петрович. — Иногда мы с ребятами стихи читаем. После работы, или от обеденного перерыва останется минутка. Бывает, свои читаем: они мне, я им. У меня есть про Варавву: «У меня в мастерской ребятишек орава, и все они любят поэта Варавву…» Это примерно то же, что про мою старушку. Увидите его, — привет' от любителя его стихов. А если запомните эту мою строчку про него и прочтете ему — спасибо большое! Мол, от Федора Петровича Журавского.

— А вы заходите к нам в писательскую организацию на Коммунаров, 59 и сами прочтите ему свои стихи.

— Вы шутите!

— Нисколько.

— Нуг дела!.. — откинулся он на спинку сиденья и ла

донью прошелся по взопревшей лысине. — А вы откуда их всех знаете?

— Так уж пришлось.

— Ну и порасскажите про них.

— Про кого именно?

— Ну вот хотя бы, — Федор Петрович быстро полистал книгу. — Туг есть рассказ про Никифора Мамку. Во! «Возвращение Никифора Мамки». Фамилия такая чудная. Хотя у нас на Кубани и почуднее бывают.

У Виктора Лихоносова, например, вычитал — Попсуй-шапка. Так вот, этот Мамка воевал в составе пластунской казачьей сотни. Тут вот я подчеркнул: «…перед боем обязательно брился», потому как «бой есть самое большое испытание для бойца». Однажды он не успел побриться. Так переживал! Во!

Федор Петрович вскинул брови, подчеркивая этим важность того, что он сказал.

— А ехце чистое белье надевают, — дополнил я.

— Да. Это традиция воинов всех времен и народов. Ну вот мне про этого, как его, — он снова заглянул в нужную страницу, — про автора этого Никифора Мамки — Владимира Алексеевича и расскажите. Тут написано, что он умер…

— Да, умер. Царствие ему небесное. Так нынче принято? У него о пластунах книга написана. И знал я его много лег. Простой был в обращении. С ним и поговорить и пооткровенничать… — Я умолк. Что еще я могу сказать про Владимира Алексеевича Монастырева? Оказывается, ни чего особенного. Оказывается, не только кубанский читатель плохо знает своих писателей, но мы сами мало что знаем друг о друге. — Основательный был, надежный человек, — добавил я и умолк.

— Выдергивает потихоньку Костлявая нашего брата, — проговорил Федор Петрович, очевидно понимая мои затруднения. — Скоро все там будем. У многих уже дата кончины обозначена. Соколова, Попова, Монастырева. А Попова вы знали?

— А как же! Знал. Большой такой. Бывало, идет по Красной, возвышается над всеми. Всегда приветливый Всегда у него веселая байка в запасе. Партизанил в белорусских лесах. А потом в Югославии. С Тито был знаком!..

Мы помолчали. Уже перед Сочи Федор Петрович заговорил как‑то смущенно.

— Так хочется поделиться болью душевной о том, что пережили. О том, как досталось нам под теми Зееловскими высотами. Все собираюсь написать. Тетрадь общую купил. Настроюсь, сяду, напишу пару строк, а потом плачу. Поплачу, поплачу да и закрою тетрадь. На том кончаются мои литературные труды. Чего не дано, того не дано. Наверно, так и унесу с собой в могилу эти невысказанные слезы. Да и кому они теперь нужны?..

Я заметил — к нашему разговору прислушивался молодой мужчина в каскетке. Потом стал откровенно посматривать на нас. Потом попросил:

— Можно посмотреть книгу?

Взял и что‑то там подчитывал до самого Сочи. Возвращая, спросил:

— А где можно ее купить?

— В книжном магазине, наверно, — пожал я плечами, вспоминая огромные книжные развалы на улицах Краснодара, на которых во всей своей бесстыдной красе выставляются несчетные издания порнухи, чернухи и злобы человеческой.

— А нег в магазинах, заходите к нам на Коммунаров, 59…

Он достал блокнот и черкнул туда адрес.

— Обязательно зайду.

Октябрь 1995 г.

СКЛОННОСТЬ К ЗНАМЕНАТЕЛЮ, или ПОЗА ДВАДЦАТОГО ВЕКА?

(О книге Александра Драгомирсва «Игроки наживы»)

Я хорошо помню, как заговорили в свое время о Шукшине, Белове, Распутине, о нашем Лихоносове, о Солоухине… И многих других, чьи имена как‑то сразу вспыхнули и засияли на литературном небосводе. И до сих пор они на слуху. Но я ни разу, нигде не читал и не слышал, чтоб они высокопарно окрестили свои творения явлением века.

О нашем Саше Драгомирове, прошу прощение за лег

кую фамильярность, именно так мы называем его между собой (симпатичный парень!), тоже сразу заговорили. Но… Сначала вроде бы со знаком плюс — книгу выпустил молодой человек! Потом этот плюс стал плавно переходить в минус. По мере того, как люди знакомились с его творениями. Особенно после выхода в свет его книги «Игроки наживы».

Твердая обложка белого цвета, на ней точечный портрет какого‑то Двуликого Януса женского пола и внизу, в правом углу, — красная полоска, изображающая ленту, какой у нас обычно перевязывают подарки. На этой «ленте» написано, ни много, ни мало, «Русская проза конца XX века».

Ничего себе!

Я был поражен. Подумалось: от избытка скромности Саша не умрет. И не читая еще, усомнился в качестве того, что под столь кричащей обложкой. Мне, правда, пытались объяснить, что это «причуды» издательства. Может быть. Но автор должен думать о том, как он предстанет перед коллегами с такой претенциознной «рубрикой».

Чтоб начертать такое на своей книге, чего я не видел даже у тех, кого перечислил выше, надо быть гением или… Да простит меня Всевышний! — самоуверенной бездарностью. И у меня приключилась как бы аллергия на творчество Саши. Ну вот не хочется его читать — хоть ты лопни, Начну и не могу дальше. А разговоры идут. И все больше со знаком минус. А я как бы за чертой этих разговоров, потому как не читал, не знаю. Не могу судить. Надо прочитать. А тут еще одна за другой публикации в уважаемой «Литературной России». Рассказы, которые ну никак не блещут талантом, мягко говоря. Что такое?! И замечаю косые взгляды колле!'-писателей. В чем дело? Один, с которым у меня доверительные отношения, разобъяснил вопросом: «Ты проталкиваешь Сашу в «Лит. Россию»?..»

И тут «подоспел» слух о небольшом скандальчике, который Саша учинил в редакции «Кубанских новостей». Ему отказали в публикации очередного его материала, он отослал его в «Лит. Россию», и там его опубликовали. Он пришел в редакцию и… Ясное дело!

Когда я узнал об этом, то решил во что бы то ни стало прочитать книгу Саши Драгомирова. Она вышла в издательстве «Советская Кубань» в прошлом году. И вот только что перевернул последнюю страницу. Прочитал и не написать о своих впечатлениях не могу, не имею права — Мы и так своим благодушно — трусливым молчанием породили тучи графоманов.

В книгу вошли роман «Игроки наживы», повесть «Квартира» и четыре рассказа: «Голубиное перо», «Ночка», «Егор Касай» и «Первая книга».

Вот с этого рассказа «Первая книга», пожалуй, и начну. Ибо в нем даны исчерпывающие как бы самооценки.

Вкратце суть дела.

Удрученный невниманием к своим творениям читателей и даже друзей молодой литератор, только что выпустивший первую свою книгу, случается в командировке. На одном из ж. — д. вокзалов ввязывается в игру с наперсточниками; его обманывают, он пытается сбежать от них, но его настигают с намерением побить. Он роняет кулек, из которого выпадает книга. И раскрывается на странице, где портрет автора. Один из шайки аферистов узнает в портрете их жертву: «Как?! Перед нами писатель?!» И т. д. И шайка игроков мгновенно преображается. Мигом зауважала свою только что обыгранную жертву.

Не правда ли, закручено? Из чего следует назидание невнимательным коллегам и друзьям: вы не оценили, а вот они, люди дна, оценили.

Прообразом героя рассказа автор, конечно же, имеет в виду себя. К слову сказать — автор очень любит себя, ибо в каждом произведении берет себя прообразом. Пишет о пережитом и потому «откровения» его, чувствуется, идут из самой что ни на есть глубины оскорбленной непониманием и невниманием души. И странным образом поражают своей циничной наивностью. И такое бывает.

…Книга первое время не давала Одинцову покоя. «Едва он получил положенные авторские экземпляры, как почувствовал себя совершенно иным человеком. Как оказалось, подобно другим, он был не лишен тщеславия и с радостью не уставал рассматривать книгу, свой портрет, читать и перечитывать лестную аннотацию, рассказы, удивляться собственному уму и таланту».

На радостях, что совершенно естественно, автор дарит книгу налево и направо, «закупив за гонорар почти половину тиража».

«Надо было видеть, с каким самодовольством Одинцов приобретал эту покупку, встречал на себе взгляды продавцов и посетителей. Он отдавал себе отчет, что, возможно, они впервые видели перед собой живого писателя и с радостью и гордостью оттягивал уход из магазина, наслаж

дался почтением к себе…» «Он специально не спрашивал мнение о рассказах у тех, кого особенно уважал, ждал, когда они прочтут и выскажутся сами». «Но каково было его удивление, когда ничего этого не только не произошло, но даже он увидел: никто вовсе ничего не читал и не собирался читать, будто она и не вышла, не существовала вообще. Книгу брали, благодарили, точно за приятный подарок, но не читали. Не читали даже друзья, от кого он этого совершенно не ожидал. Исключение составляли разве что знакомые писатели и родные, отзывами которых он и вынужден был довольствоваться». «Он решил, что книгу читали, но не выражали своего мнения из зависти, но вскоре понял, что ошибся. Никого она просто не интересовала, чтобы напрасно терять время». (Стиль и грамматика Драгомирова). «Он перестал дарить свою книгу». «Ниже своего достоинства, в высшей степени нескромным тем более, считал предпринимать что‑либо, чтобы обратить на себя внимание. Никому не навязывал (ой ли?!) отрецензировать рассказы, не писал на себя отзывы под чужим именем, как делали другие, избегал авторских конференций, встреч с читателями, принятых среди писателей».

Может быть, герой рассказа именно так себя и держал. Но его прототип, который легко угадывается, вел себя с точностью до наоборот: как только получил должность (назовем ее так, как она называлась, когда ее занимал И. Л. Дроздов) директора отдела пропаганды художественной литературы при писательской организации, — первое, что он сделал, это устроил широковещательную презентацию своей книги «Игроки наживы». И не где‑нибудь, а в Кубанском госуниверситете. С привлечением радио и телевидения, участием ученых — филологов и, разумеется, аудитории в лице студентов филфака.

Как же было мне стыдно за Сашу Драгомирова, когда девочки — первокурсницы, задавая вопросы автору, потом в своих выступлениях по сути дела выпороли писателя за непрописанную во многих местах книгу. Скромно! Потому как находились под «гипнозом» профессионализма автора. (Он был уже членом Союза писателей России). Уши вяли от его невнятных ответов. И я готов был провалиться сквозь землю, когда он, перечисляя ряд классиков прошлого и настоящего литературы, как бы походя поставил и себя в небольшом отдалении от них…

Но вернемся к рассказу.

После всех переживаний по поводу невнимания и иг

норирования его первой книги герой решил «написать что‑то действительно по — настоящему значительное, что захотелось бы прочитать всем, несмотря на отсутствие времени».

Что и было сделано. Перед нами книга «Игроки наживы». В которой и этот рассказ «Первая книга». В котором такие перлы: «Голова его лихорадочно работала». «Забери у него итак! — раздались голоса». (Очевидно, «и так»). «Никто на привокзальной площади не обращал внимание на толпу грабителей, в которой оказался он один». «Никакой мести ни к кому не было в его душе».

Ну а теперь о повести «Квартира».

Чувствуется, что всю эту канитель с квартирой автор пережил лично. И в начале повесть выглядит неплохо. Автор еще не устал и старался. Довольно точно обозначил (не описал, а обозначил) душевные переживания, чувство безысходности от безнаказанности чиновников, от душевной черствости людей. И великолепно, не благодаря, а скорее вопреки воле автора изобразил героя таким занудой, что прохиндеи, с которыми он борется за квартиру, кажутся ангелами небесными.

На этом и кончаются достоинства повести.

При чтении повести (да и всей книги), я то и дело вспоминал тех девочек — первокурсниц, которые, стесняясь профессионала, намекали, однако, ему во время презентации книги, что она местами, мягко говоря, не прописана. Наверно, имея в виду и эти места: «Эту истину, не имея своей квартиры, я понял, можно сказать, на собственной шкуре и не стыжусь писать, хотя она, довольно банальная, как одинаково понял и другую, что если истина банальная, не значит, что легко разрешимая». (Стр. 21). Или:

«— Ты имеешь! — нахально вдруг усмехнулся он, покраснев, отчего стал совершенно рыжий даже лицом и добавил: — Эту квартиру заберу я как председатель своей дочери». (Стр. 22). А через пять страниц снова: «Эту квартиру заберу я как председатель кооператива своей дочери». «…стучали стрелки часов». «… внутри тем более протекала крыша…» «Собака юркнула назад, показав преданность насквозь, как я знал, лживую…»

И совершенно потрясающая характеристика самоуверенности дочери Щукиных, которой «не везло с замужеством», которая «была актрисой и певицей» «в массовых сценах»; «а пела только дома, но зато с большим упорством и очень громко, так что досаждала даже соседям».

«Но что они понимали в искусстве?» «Она вполне имела основания относиться к подобным отзывам с презрением, достойным ее высокого призвания, и так и относилась».

Прочитав это место, я почему‑то почувствовал, что здесь автор видит себя, как в зеркале. Грешен! Но именно так и подумал. Ибо всеми фибрами своей души чувствую и по глазам вижу, что Саша именно так и относится ко всем тем, кто не читал его или, прочитав, не смотрит на него с почтением, с каким смотрели на его героя Одинцова и в магазине, когда он покупал свою собственную книгу.

«Наш дом жил квартирой». (Стр. 61). «В пользу взятки, однако, говорило кое‑что и другое, что усиливало, опять-таки, подозрения». «…Степанида оказалась не лыком шита, хотя и выглядела гораздо ниже». «Он скрылся назад в подъезде…» (стр. 63) «… притворно — скорбный его взгляд, потупленный в пол…» «…гневно сверкая новым синяком под глазом…» И т. д. и т. п.

Стилистические огрехи, неточности, описки, а порой и простая безграмотность производят ужасающее впечатление. Такое литературное безобразие в прежние времена, когда был институт государственных издательств, не выпустил бы самый заштатный редактор.

Заглавным произведением книги является роман «Игроки наживы». Сильно напоминающий повесть «Квартира» Только там описана внешняя сторона дела, а в романе внутрисемейные и житейские передряги.

Молодая чета живет в общежитии, в подсобном помещении, приспособленном иод жилье. Обшарпанные стены, прогнившие полы, тараканы и прочий ужас жалкого быта. Мечтают о том времени, когда у них будет своя квартира с удобствами. Когда он добьется успеха на литературном порище и заживут они не хуже друга юности Бабурина. Который преуспевает в мебельном бизнесе, благодаря своим способностям и ухаживанию за племянницей Ильина — начальника мебельного объединения. Но вот беда — молодой муж, Сергей Клюев, прообразом которого опять же выступает сам автор, явный неудачник и вообще тюфяк. Который не умеет жить в современных условиях. Бабурин же, наоборот, приспособился. У него даже с бабами ажур. Он добрался уже и до жены Клюева. Пристроил ее к себе на фирму и наладился ухаживать. Клюев, естественно, ревнует, мучается подозрениями и хроническими неудачами в творчестве. А молодой жене хочется шубу, шапку и сапоги. И, естественно, квартиру с

удобствами. Но все это витает в голубых мечтах. Но вот и у Бабурина к нескрываемой радости Клюева занеладилось: влез в сумасшедшие долги, обанкротился, пустился в бега, находится в розыске.

Роман изобилует экскурсами в глубь психологии героев. Но Боже! Как это неуклюже в художественном смысле и неумело стилистически сделано!

Мне стыдно приводить примеры этого литературного убожества, но придется. «В отличие от Бабурина, товарищеские отношения в его представлении имели большее значение, несравнимые ни с каким другим. Не потому, что были выше, к примеру, любовных, а просто потому, что шли по другой шкале, как единице измерений», «…припертый к стене, сел на диван». «Шум ветра, крик грачей и деревянная скамейка в глубине парка, казалось, окончательно сблизили обоих». «Не долго думая, он занял деньги, но даже не подумал сделать свадьбу меньше, чтобы не входить в большие расходы». «Несмотря, что была замужем и он собирался жениться, как к женщине, необыкновенной, редкой красоты, к которой чувствовал интерес, Бабурин всегда проявлял к Клюевой особое внимание»… И т. д. и т. п. Чуть ли не в каждом абзаце подобные «глубокомудрые» пассажи.

Автор то и дело ударяется в обрисовку положительного нищенства и проклятого процветания новых русских. При этом не замечает, каким нищенством духа наделяет героя. Клюев в своих проявлениях характера в реакциях на жизненные раздражители походит на ржавый механизм — он то и дело обижается, как неврастеническая дама, то наивно удивляется или вдруг понимает то, что давно понятно; негодует по поводу несовершенства вокруг, но сам весь в благих намерениях и только. Самая подходящая характеристика ему — агрессивное ничтожество: он с претензиями, но абсолютный нуль в делах и в жизни.

Л. Н. Толстому приписывают афоризм, смысл которого заключается в том, что человек подобен дроби — числитель которой есть то, что он представляет собой на самом деле, знаменатель — то, что он мнит о себе. Чем больше знаменатель, тем меньше дробь.

Клюев и все герои автора, сиречь их прообраз, имеют явную склонность к знаменателю. Если такой герой нужен читателю, особенно читателю будущих поколений, к коим обращена сия «Русская проза конца XX века», то я

руки вверх, Только по — моему это не проза, а поза. В позу нынче становятся люди. В позу стали политики, депутаты, Президент в лице отца народов.

Угловатая претенциозность автора, выпирающая чуть ли не в каждом абзаце, приводит в уныние и страх за будущее.

Единственным «светлым лучом» в этом сильно «затененном царстве» является рассказ «Егор Касай». Просто не верится, что «Квартира», «Игроки наживы» и «Егор Касай» написаны одним и тем же автором. Подумал даже, что по этому рассказу прошлась чья‑то опытная рука.

Разочарованный предыдущими, крупными «художествами» Саши, я зашел с конца книги. И там нашел этот вполне приличный рассказ «Егор Касай». Оказывается, может Саша писать! Может! Об этом говорят и рассказы «Ночка», «Голубиное перо». Неплохие рассказы. В них даже есть шарм. Здесь я порадовался за Сашу. Так держать! И со знаменателем надо поработать. По кумполу его, по кумполу. Чтоб не высовывался особенно.

Февраль, 1996 г.

ПЛЕННИКИ СВЕТА И ДОБРА

(О книге И. Машбаша «Два пленника»)

Сначала коротенький экскурс в историю.

Идет печально — знаменитая «Кавказская война» 1817— 64 гг., длившаяся с передышками и перемириями без малого полстолетия.

По историческим данным все началось из‑за того, что «Воинственные горские народы совершали набеги на Кавказскую укреплинию, мешали сношениям с Закавказьем» (конкретно — с Грузией и Азербайджаном, бывшими тогда уже в составе России). Ну а если брать по большому счету — Россия не хотела допустить политического влияния Турции и Ирана в этом районе, вблизи своих границ. Результатом явилось окончательное присоединение к России Чечни, горного Дагестана и Северо — Западного Кавказа, включая закубанье.

Автор преднамеренно обхОдит вопросы большой политики, не вдается в подробности и решает свои художе

ственные задачи посредством показа судьбы двух простых людей — рядового солдата царской армии, попавшего по ранению в плен к горцам и горянки девочки — подростка, оказавшейся в плену у русских; хотя нетрудно понять, что к созданию этого капитального труда автора побудили именно вопросы большой политики. Он старается уйти от острых вопросов, но это ему не всегда удается. Пытается «списать» все на войну, часто повторяя, мол что поделаешь — война! боль за поруганную честь народа сочится с каждой страницы той исторической повес и.

Произведение состоит из двух книг, связанных тесно сюжетом и героями. Первая книга называется «Фидур». Так на адыгейский манер именуется главный герой — солдат Федор Данилович Анаскевич, уроженец Вологодской губернии, села Николино, «что над тихой и светлой речкой Унжа».

Вторая книга «Афипса» названа по имени девочки — подростка из горного аула Наджикохабль.

Начинается повесть остро: горский воин — адыг Жакыз, горячий по натуре, но отходчивый, привез русского пленника к реке, чтоб взять за него выкуп в тысячу рублей серебром. Но оказывается, что Ярославский полк, в котором служил Федор, отбыл в другое место. А офицер вновь прибывшего полка отказался дать выкуп за «чужого» солдата: «Не надо было в плен сдаваться!» Горячий Жакыз намеревается тут же порешить пленника. Но сын его Сабех «закрыл собой Федора», Отец взбешен, но вмешивается Дудай: «Если уступишь своей греховной ненависти, — говорит он Жакызу, — что скажешь в ауле старейшинам, которые берегут в чистоте обычаи адыгов?» Жакыз уступает его доводам. Они возвращаются в свой аул Заурхабль с пленником через седло. Время от времени пылкий Жакыз «заводится» — порывается убить Федора. Его удерживает рассудительный и мягкосердечный Карох. Федор не обижается на Жакыза, потому что понимает свою вину, вину русских, убивших многих черкесов, осиротивших многих детей. Поэтому не ропщет на судьбу и готов принять любую кару. Он даже хочет наложить на себя руки. Но Бог отводит его от этого намерения и направляет на путь смирения и покаяния.

По велению хозяина он отделывает старый турлучный сарай и поселяется в нем. Его готовность принять любую судьбу, смирение и труд постепенно смягчают сердце Жакыза. А Сабех {сын Жакыза) называет Федора стар

шим братом. Вдовая соседка Айшет даже влюбляется в него. Со временем весь аул проникается уважением и даже почтением к добросердечному, трудолюбивому русскому. Жакыз уже полностью доверяет ему — снял с него деревянные колодки, не стал называть гяуром. Даже за стол семейный приглашает. А когда приезжает вербовщик, полковник Лаплинский, — поляк, воюющий на стороне горцев, — Жакыз Пазадов горячо отстаивает право Федора не вступать в армию черкесов, чтоб воевать против русских.

Автор не скупится на краски, живописуя образ русского человека, попавшего в суровые условия плена. При этом он не ставит своего героя в унизительное положение, наоборот, подчеркивает его достоинство, смелость перед Лаплинским, который призвал его к ответу за отказ воевать на стороне горцев. Горцы ценят чувство собственного достоинства даже у врагов своих. То же получилось с попыткой обратить его в иную веру. Хотя принятие мусульманства сулило ему многие выгоды. Он даже мог жениться на вдовой соседке Айшет. И тут Федор оказался на высоте — не отрекся от своей веры, от семьи, которая долгие годы томится в ожидании в далекой Вологодчине. Эту его верность православию аульчане оценили в нем может быть больше чем остальные его достоинства. Ибо вера — превыше всего. Единственно, что приняла глубоковерующая душа Федора — это мысль, что Бог един для всех. И как бы он ни назывался у разных народов, он един в любви к людям.

Именно в этой «формуле» любви и строгого спроса и заключаются мучительные поиски автором ответа на вопрос — как же все‑таки относиться к тому, что случилось в истории двух народов? Затаить обиду и выжидать момент, чтоб расквитаться? Такой момент грянул — убили сына Жакыза, Сабеха. Чаша терпения переполнилась. Жакыз неистовствует, снова порывается убить Федора в отместку за смерть сына. Но снова его удерживают верные кунаки от этого шага, — нельзя давать волю слепой мести. Тогда Жакыз просит Кароха увести Федора с глаз, чтоб не испытывать судьбу. Потом он остынет, попытается забрать Федора домой, но Карох уводит пленника тайными тропами в крепость к русским. Помогает ему бежать. Нельзя жить злобой «око за око». Пусть каждый живет свободно, пусть народы делают свой выбор. Бог учит прощать обиды друг другу.

К такому выводу приходит автор. Так заканчивается драматическая история с пленником. Решение мудрое, благородное, в духе лучших обычаев горских народов. Кровавый гордиев узел развязан. Тут‑то и подает свой голос большая политика, которую автор старается не затрагивать, но которая присутствует на каждой странице, дышит в каждой строчке. А в целом книга как бы корректирует «творения» этой самой большой политики.

Так вот разрешилась судьба пленного с одной стороны. Теперь вопрос: а как бы русские обошлись с пленным горцем или горянкой? Этот вопрос ставит и разрешает автор во второй книге «Афипса».

Крестьянская девочка восьми лет попадает в плен к русским. При тягчайших обстоятельствах: отца и мать убивает на ее глазах офицер русской армии Махатадзе. Стычка произошла случайно: офицер ехал в крепость, а раненный черкес по имени Джшябеч с женой и дочерью пробирались в дальний аул. Джамбеч — иервый выстрелил. И промахнулся. {Во что верится с трудом). Офицер изловчился и достал его саблей. Потом выстрелом из пистолета убил и жену, думая, что в кустах второй черкес. Девочку же привез в полк в крепость. Здесь ее встретили хорошо, приютили сироту и даже сделали дочерью полка. Над ней взял шефство сам генерал Граббе Николай Павлович. Добрый, душевный человек. Который зазря черкесов не истреблял и карал только тех, кто себе позволял. Генерал попросил призреть девочку старого солдата, известного нам по первой книге, Федора Анаскевича. Тот знает адыгский язык и обычаи. Федор с большим желанием и дорогой душой берется за дело. Потому как сам натерпелся в плену и знает «почем фунт лиха». Своей добротой и долготерпением он завоевывает маленькое сердце. Девочка привязалась к нему и полюбила. Кроме Федора о ней заботятся сам генерал, князь Амилахвари, доктор Плуталов… Особую заботу проявляет святой отец Георгий, вознамерившийся обратить ее в православную веру. Чего и добивается. Словом, хорошо, даже очень хорошо относятся русские к девочке — черкешенке. «Любят в полку Афипсу, но, Боже правый, что с нею будет дальше?» — думал Федор Данилович. И это для него вопрос вопросов. Ибо он понимает, если не вернуть девочку в родную стихию, она пропадет. Как потом окажется, он один это понимал. После мучительных раздумий он решает бежать с нею в аул к черкесам. Его в этом подозревают, за ним следят, и когда они с Афипсой пускаются в бега под покровом ночи верхом на лошади, по ним

открывают огонь на поражение. И убивают Федора. Так погиб ее самый близкий, любимый человек, заменивший ей отца.

Вскоре полк снимается и уходит на охрану прибывающего на переговоры царя Александра Второго. Там она удостаивается внимания августейшей особы. Потом ее забирает к себе в семью бездетный князь Амилахвари. Его жена становится ей названной матерью. Девочку помещают сначала в пансион, а затем в институт благородных девиц в Тифлисе. Девочка оказывается на редкость одаренной. Вызревает красавицей, от природы наделена светскими манерами. На нее обратил свой благосклонный взор сам Великий Князь Михаил Николаевич. Перед Афипсой открывается блестящее будущее. Ей даже уже снятся дворцы и царские чертоги в Петербурге. Но это лишь сон. На самом же деле ей хочется только одного — вернуться в горы в Черкесию. Тоска по родине настолько велика, что она заболевает. Ее лечат лучшие врачи Тифлиса, ее возят на Воды, но она увядает не по дням, а по часам. И в шестнадцать лет умирает.

«Как же так? — недоумевает читатель. — Девочке создали все условия для счастливого процветания. Ее окружили любовью. Перед ней открывались двери большого света в Петербурге и даже в Париже. Но оказалось, что родная Черкесия ей дороже, чем «все золото мира».

Автор нарочито романтизирует судьбу Афипсы, которая предпочла красивой жизни бедную родину, показывая тем, что и объятия любви могут быть смертельными. Таков образ ключевой мысли. И с этим трудно не согласиться, ибо нет ничего нелепее навязанной любви.

Книга бесспорно удалась. В, общем и целом. Блестящий замысел, блестяще воплощен. И главный вывод — мирное сосуществование народов.

К недостаткам в деталях я бы отнес нарочито упрощенное повествование в некоторых местах, будто автор не уверен, что читатель его поймет правильно. Кое — где неуклюжести. Типа: «Он собачьим умом, или еще чем, понимал: тут происходит что‑то хорошее». Некоторые внутренние монологи героев затянуты и звучат наивно. Случаются неестественные повороты души. «Этой‑то физической тяжести ему не хватало. Как хорошо было, когда не заживала рана на ноге, когда носил он тяжелые колодки». Не верится, чтоб это было хорошо. Хотя можно поверить, что Федору хотелось усмирить свою плоть, плотскую похоть, как это делали на Руси схимники, надевая вириги.

Не верится, что Федор, еще недавно мечтавший усмирить свою плоть, во второй книге как‑то сразу постарел. Стал стариком «никудышным». Не к месту иногда употребляются сильные слова. Например, слово «могучий». «Солдаты, будто выброшенные могучей волною, оказались на берегу, схватили ружья». Это когда на той стороне реки появились черкесы. При чем здесь могучая волна? Я понимаю, автору хочется вплести в ткань повествования мотивы адыгского эпоса.

Я так и не «усек», чем же занимается, например, Жакыз, и почему его семья живет в хорошем достатке. Огород, овцы, куры? — да. Но, чувствуется, что это не все. Так что же? Набеги, которые вывели царя из терпения?

Рядовой Федор Анаскевич отчитывает урядника Тришкова: «Если еще раз обидишь Афипсу, смотри у меня! Думаю, не след тебе после этого даже подходить к ней, коли ты, с позволения сказать, (?) такой хам».

Иногда автор почему‑то избегает определенности. «Тришков, вдруг оказавшийся почему‑то у валуна», «„.глядел куда‑то в сторону», «Кто‑то сказал ей», «… кто‑то из царских генералов сказал». Эти «кто‑то», «что‑то», «кудато», «зачем‑то» не украшают повесть.

Ну и наконец меня удивило, если не насторожило, обилие обращений героев к Богу и Аллаху. Почти на каждой странице, а то и по нескольку раз на одной странице, Федор обращается к Богу, читает молитвы. Что это — дань моде? Или автор такой набожный? Хорошо если так. Но иногда появляется ощущение, что это делается для того, чтобы наполнить объем книги. Так же воспринимаются частые авторские восторги добротой Федора, смышленостью и красотой Афипсы, всеобщей любовью к ней и пр. и пр. Это утомляет утяжеляет повествование. Как и удивляет то, что вся книга соткана из бесконечных встреч и разговоров. Будто люди ничем больше не занимаются, только ходят друг к другу и разговаривают. Адыги, в моем представлении, не так уж многословный народ, тем более не праздный. Это происходит, наверно, потому, что автор избегает описаний. Чего не скажешь о великолепных картинках природы. Ее неоглядности, ее бесконечных щедрот, многоцветия и многообразия, ее звуков, запахов, прелести. Вот уж что удалось автору в полной мере.

Наряду с мудростью замысла и его решения, описания

природы являются настоящими литературными жемчужинами. Книга буквально искрится светом, добротой, пронизана мудростью. Автор же воспринимается третьим пленником. Пленником света и добра. Пусть будет удачливым его путь в это великое таинство.

Март, 1996 г.

НОВЫЕ ВСХОДЫ РУССКОГО СЛОВА

(О журнале «Бежин луг»)

В который раз уже скашивают под корень Святую Русь. А она снова прорастает на мировой ниве. И, как всегда, сначала следует Слово. Проросло оно в самом сердце России, на Орловщине, на родине великого нашего соотечественника Ивана Сергеевича Тургенева, автора бессмертного «Бежина луга».

Мне довелось побывать на встрече «Русские вечера» во время пребывания в Москве. На ней как бы итожились дела трехлетнего существования журнала. Это было тихое, почти камерное собрание известных в стране литераторов в центре Москвы, в библиотеке им. Н. А. Некрасова, где сошлись пообщаться авторы, сотрудники журнала; его читатели и почитатели, успевшие расслышать «голос» нового русского издания, проникнуться к нему душой, откликнуться сердцем.

На обложке журнала значится «Русский литературно — исторический журнал на Родине и в рассеянии». Учредители — Всемирный Русский Народный Собор и Союз писателей России. Издается при участии администрации Орловской области. Выходит шесть раз в год. Объем около 20 п. л.

Возник журнал в недрах «Роман — газеты» с благословения Патриарха Московского и Всея Руси Алексия И. У истоков его стояли главный редактор «Роман^газеты», Председатель Союза писателей России В. Н. Ганичев, избранный Президентом информационно — производственного агентства и народного акционерного общества «Бежин луг»; он же Председатель координационного совета журнала. Его сподвижники — главный редактор А. А. Апасов, писатели П. Проскурин, С. Лыкошин, В. Волков и др. Участвовать в нем дали согласие В. Белов, С, Золотцев, В. Кожинов, В. Крунин, В. Лихоносов, Г. Немченко, В. Распутин, Н. Огаршинов и многие другие известные русские писаг тели и поэты.

В качестве эпиграфа на первой странице взяты слова И. С. Тургенева: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык».

Звучит как молитва. И как молитва, Слово было и остается единственным нержавеющим и неустаревающим оружием, которым тысячи лет защищали и защищают русские люди многострадальную Русь. Просторы ее, богатства ее всегда притягивали и притягивают алчные взоры «доброхотов» всех мастей и оттенков. Особенно тех, кто, спустился с Сионских высот на ее ненаглядные земли. Из сионистов они спешно перелицовываются в россеистов, лицемерно изображая из себя русских, более чем сами русские. Тайком и в открытую (в наглую) подтачивая, словно, могильные черви основы и корни российские.

Вот в этих условиях и возник в сердце России истинно русский журнал, как обитель всего русского, уже в который раз распечатав арсенал нержавеющего и неустаревающего оружия — коим было и есть и всегда будет русское Слово.

Трудно складывается судьба журнала, как и всего русского в теперешней России — Главный редактор журнала Александр Александрович Апасов пишет в своем обращении к читателям в № 1 за 1996 г. «…нашу работу с полным правом можно приравнять к боовой обстановке, где год идет за два».

Печально, но факт, — русскому слову приходится пробиваться сквозь мусорные завалы иностранщины и демагогию доморощенных оккупантов.

Приглашая меня на вечер, постоянный ведущий, председатель Творческого объединения прозаиков Москвы, писатель Валерий Рогов сказал мне с грустной иронией, когда я спросил, где проходят «Русские вечера»: «В библиотеке им. Н. А. Некрасова, на Большой Бронной, 20, В центре оккупированной Москвы».

Признаюсь, мне стало не по себе от этой его шутки. В которой, однако, заключена горькая и грозная правда. Дожили!..

В самом деле, продираясь сквозь блеск и нищету Москвы, устаёшь взглядом от обилия иностранных слов. Они острят, они нагло кричат в глаза, и самые главные из них горят иа господствующих высотах зданий «адидас», «сони», Мальборо» вперемешку с огромными портретами руковожатных Ельцина и Лужкова. На них подгладывает из‑за рамки хитрое полулицо Явлинского. Вот они, сотворители липового блеска и всеобщей реальной нищеты России. Нищие и попрошайки почти на каждом шагу. Они — лицо теперешней столицы. Явление ельцинско — гайдаровско — явлинсковской эпохи.

А на «Вечере» слово держит А. А. Апасов. Рассказывает, как они начинали, как им трудно приходится. Ему не очень хочется об этом говорить. Всем сейчас трудно. Но читатель должен знать и это. Вдруг глаза его загораются:

— … Но зато вы посмотрите, кто с нами! Взгляните на вторую обложку страницы! Наряду с известными на весь мир именами здесь просто известные и мало известные. Думаю, что читатель с удовольствием воспримет произведения Ивана Лукаша «Ветер Карпат», Сергея Николаева «Ладанка», Валерия Рогова «Звонарь»… В них русский дух, в них Русью пахнет…

Некоторых он представляет чтением небольших отрывков или отдельных абзацев, а то и вовсе фразой, в которой действительно бьется живая яркая мысль. Созвучная с нашей действительностью. О некоторых рассказывает с подъемом. Впечатление складывается хорошее. Я ухожу с «Вечера» с добрым чувством единения и веры в то, что русское Слово спасет Россию, что оно снова, уже в который раз! пробилось чистым родником в центре земли российской. Что не все еще потеряно. И потом эта вера подтвердилась, когда я вчитался в страницы «Бежина луга». Я увез с «Вечера» целую подборку журнала.

Читаю, а некоторые вещи перечитываю, и во мне возгорается с новой силой чувство Родины. Хочется поделиться некоторыми впечатлениями.

Рассказ Сергея Николаева «Ладанка». № 1 за 1996 г.

О судьбе русского воина, смертельно раненного в Куликовской битве. Он умирает и просит другого воина позвать кого‑нибудь из серпуховских, «от полка Владимира Андреевича». Чувствуя, что умирает, он хочет передать жене ладанку (поминок), которую Дарьюшка дала ему, провожая на битву. Напутствуя его, она сказала:

— Сафронушка! Князь мой любезный! Сокол мой ненаглядный! Души в тебе не чаю… Христом Богом молю, вернись домой живым…

И хотя так же не терпелось высказать всю свою зело великую лепоту, Сафрон токмо поцеловал Дарьюшку троекратно и, отслонившись, хотел уже проститься, дабы не терзать душу, но тут жена потянула к. нему ладонь и, разжав ее, молвила едва слышно:

— Прими, Сафронушка, мой поминок. Пусть скажет он тебе, когда надо, наиглавнейшие мои мысли…»

Теперь, умирая, он хочет вернуть ей ладанку, а с нею желудь — свой поминок. Она догадается, что следует сделать. Посадить дуб на месте сгоревшего.

«Дуб тот стоит и поныне, — пишет автор. — Бывая в родном городе, я часто прихожу к нему и подолгу сижу в тени развесистых ветвей».

Уже перед смертью Сафрон узнает, что спас жизнь самому князю, который рубился рядом в одежде простого воина. «Так вот, значит, кого я спас! — думает он. — То сам Дмитрий Иваныч… Благодарю тебя, Боже, что Ты сподобил меня на сей подвиг. После такого дела и умирать не страшно. Я спас его, а он спасет Русь нашу матушку от злого ворога, а значит и жену мою Дарьюшку, и чадушко мое спасет такоже…»

Настоящими бриллиантами сверкают в рассказе старинные полузабытые или совсем забытые великолепные, объемные, благозвучные слова: Отчина, самовидец, поминок, длань, могутный, речеть, ланиты… Поистине золотая россыпь настоящей русскости на фоне теперешних привнесенных богомерзких «электорат», «киллер», «путана», «спикёр» и пр.

Каким‑то странным образом, так и хочется сказать — Божиим промыслом — рассказ Николаева перекликается с рассказом Валерия Рогова «Звонарь». № 4 за 1995 г.

Этот маленький шедевр посвящен памяти замечательного русского человека, выдающегося писателя, бывшего главного редактора еженедельника «Литературная Россия», безвременно и скоропостижно ушедшего от нас, — Эрнста Ивановича Сафонова.

У Николаева героя зовут Сафрон. У Рогова посвящение Сафонову. Всего‑то созвучие слов. А каковы крепы: оба подвижники русскости, бескорыстия, служения России. И название «Звонарь» — не просто удачная придумка автора, а сам знак судьбы, символ ее обозначеия. Ибо звонарь в соображении народа — не тот, кто еленчит на колокольне, а тот, кто вторгается звуками колокола в душу человека. Будит ее, будоражит, объечняя в людские потоки, которые текут в сторону боли всенародной, сметая всякую погань, с лица земли русской. Когда приходит на нее беда; Или благостный, малиновый звон. Когда на душе покой и благостное отдохновение. А то еще праздничный трезвон. Когда раздается русская душа. Просит разгула, широты, беспечного веселья.

Звонарь Володя, которому уже семьдесят восемь, — слепой от рождения. Он знает лишь одно дело — колокольный звон. Ему подвластны все возможности колокольного звона. Кажется, сама душа колокола. Он исторгает из него тончайшие звуки, роняя в людские души радость благовеста и философские раздумья.

Когда он звонит — в поселке Тульма праздник. Сельчане слушают зачарованно, как слушают симфонию музыкальные гурманы. И прямо‑таки не знают, как будут жить, когда не станет Володи. Его звона, А потому у тульменчан великая забота, как уберечь смертельно больного Володю. Марфа Никитична, соседка, не хочет, чтоб автор пошел к Володе «порасспрашивать» его. «Не надо», — говорит.

«Она, — пишет автор, — и Володе картошку-моркошку выращивает, да капусту со свеклой, да лук — чеснок с помидорами — огурцами. А уж старухи — кто стряпает, кто постирушку осилит. Заботятся о своем слепом звонаре, поддерживают Володю».

Но хочется пообщаться с ним. Хотя сельчане упорно не советуют.

«Болезный он. — Поясняет, вздохнув, Марфа Никитична. — Разбередишь ты его. Да ить он наполовину в наших разговорах непонятливый. И говорит плохо. Больше мычит, тоненько этак. Знамо звоны слушает. Сочиняет их! К каждому празднику особенный».

И все‑таки автор «прорвался» к Володе. Встреча была короткой и нескладной. Володя явно недоволен приходом гостя. И на вопрос пришельца из суетного мира ответил странными словами: «Уходи, господин — барин. Живи своей другой жизнью. Не трожь нас…» В контексте рассказа они звучат потрясающе. Потому что за ними тенью встают другие слова, которые кричит не докричится всему миру изболевшаяся, исстрадавшаяся Россия: «Да уйдите же вы,

лицемерные доброхоты, не мешайте России жить. И тогда вы увидите, как засверкает во Вселенной эта жемчужина Мироздания!»

«Что‑то случилось, — встревоженно понял я и, не раздумывая, спешил к церкви. Там уже толпились. В основном старушки в чистых платочках — белых, черных, цветастых.

Все мы смотрели вверх, на колокольню. Там отец Серафим в допольном, золотого шитья церковном одеянии, Однако простоволосый, держал на руках легонького, белесо-серого звонаря Володю. С бессильно откинутой головы падали, шевелимые ветерком, белоснежные космы, а согбенные ноги провисло тяжелили кирзовые сапоги. Отец Серафим негромким речитативом произносит молитву и низко кланялся на все четыре стороны света».

Не стало звонаря, божьего человека — благовестника и умиротворителя людских душ, бескорыстно дарившего людям крепость духа, тихую радость бытия, мудрое понимание бренности всего земного.

Однажды мне было очень худо: навалилась тоска от безысходности. Одолели глухота и непробиваемость издательств. И тогда я написал письмо Эрнсту Ивановичу Сафонову в «Литературную Россию». Он тут же откликнулся: «Газету, вижу, читаете, а нужно и писать для нее. Успехов, здоровья, семейного благополучия»;

Я воспользовался его приглашением, послал ему свой рассказ.

Рассказ понравился. Готовился к печати. Но… Опять что‑то помешало. Но хотя рассказ и не был напечатан, само одобрение, участливое слово душевного человека явилось как бы глотком кислорода. Прибавило силы, чтобы не пасть духом, идти дальше, бороться и выстоять.

Такие люди, как Эрнст Иванович Сафонов, как звонарь Володя, как далекий пращур Сафрон для того и посылаются Богом на Землю, чтобы укреплять духом других.

После чтения «Звонаря» Валерия Рогова меня не покидает суровая догадка — душители России знали что делают, когда рушили русские храмы и сбрасывали со звонниц колокола. Ибо их звоном да еще русским Словом крепилась и крепится Русь и русская душа.

ЗНАКОМЬТЕСЬ — СТЕПАН ХУТОРСКОЙ

(О новой книге кубанского писателя Петра Придиуса)

Сначала со страниц краевой газеты «Кубанские новости», а потом и со страниц недавно вышедшей книги Петра Придиуса сошел в народ литературный герой сродни Василию Теркину — Степан Хуторской. По масштабу личности они, конечно, разнятся, но по духу — близнецы-братья. И предназначение у них одно — укреплять людей в лихую годину. Веселым, остроумным словом, смешной байкой, целительной шуткой, присутствием духа в любой трудной ситуации…

Василия Теркина родила война, и он моментально прижился в солдатской братве, меряя со всеми наравне огненные версты войны.

Степана Хуторского родило перестроечно — реформаторское мракобесие. В пору, когда уже и смех и грех, и смех и слезы.

Что и говорить, в последнее время приуныли кубанцы. А как не приуныть, если хлеба собрали столько, что дгрке стыдно цифру называть. Если руки, привыкшие к труду, некуда девать; если только и делов, что выборы: они следуют чередой друг за дружкой, и нет им конца и края. Они пожирают деньги как та черная дыра, множат неверие народа, оттолкнули молодежь своей нелепостью. Откроешь газету, включишь радио, телевизор, а там то Ельцин, Ельцин, Ельцин, то теперь Егоров, Егоров, Егоров. И больше нечего читать, слушать, смотреть. Только и радости, что прочитаешь Степана Хуторского, и на душе отляжет немного.

Маленькая предыстория

В один прекрасный день мы вынимаем из почтовых ящиков свежий номер газеты «Кубанские новости» и видим на ее страницах новое имя среди авторов. Некий Степан Хуторской, живущий на хуторе Загорном, делится своими соображениями по поводу бурнотекущих событий. При этом коротенько сообщает о себе, в порядке знакомства, что он‑де «по натуре говорливый, но не сварливый». Его не тронь, сам вовек никого не тронет. Но его

допекли богопротивными реформами. Он, конечно, не против реформ. Только не таких, когда рушится Отечество. Которые проводятся до принципу той старой — престарой русской поговорки; «Акуля, шьешь не оттуля!» «А я все одно пороть буду».

«Шьют и порют. Порют и следом шьют, — пишет Степан Хуторской. — Заколдованный круг.

Ну как тут, спрашивается, смолчать? Да глухонемой, наверное, от такой злости заговорит.

Видит Бог, не до своей охоте взялся за перо, судостаты вынудили».

Что примечательно — ничего не придумывает. Пишет как оно в жизни. Только и того, что со своей крестьянской колокольни.

«Й ничего не надо мне придумывать. Каждый божий день телевидение и радио дурачат нашего брата. Вот и пытаюсь я вместе со своими земляками — хуторянами разобраться в этой брехне».

Как будто ничего нового в его размышлениях нет, как, будто, все это все знают, но оно так трансформировано через его крестьянскую душу, что известная истина вдруг: высверкнет неожиданной гранью, вызывая в душе радость: а верно ведь! Здорово! Не в бровь, а в глаз!

Виктор Лихоносов в своем предисловии к книге пишет: «В забавных заметках якобы похохатывающего хуто’ рянина кроется сметливая народная оценка всего, что происходит вокруг».

Лично меня недавно удивила и насмешила одна дама в компании: «Вы, случаем, не знакомы со Степаном Хуторским? Ни за что не думала, что на хуторе такие умные люди живут…»

Как и все мы, Степан любит порассуждать про политику. То он лукаво глаголет о «всенародно избранном», то о «демократах», так демократично расстрелявших парламент на глазах у всего пораженного мира, то о маленьком таком шашеле, которого и глазом «не видать», но который «прожорливый до ужаса». Целую страну, почитай, сожрал. То про фонды разные, которые хапнули народные денежки и как сквозь землю провалились. То про русский фашизм, который мерещится этим самым шашелям. И все у Степана ладно, все к слову. И мгновенно в сознании укладывается. А местами потрясает философская подоплека его наблюдений. Побывал он якобы в Москве, «По приглашению, между прочим, — пишет он. — В высоких ми — нистерствах захотели посмотреть на живого крестьянина (аграриями нас теперь величают) и спросить: я за куплю-продажу земли или против…» «И почему‑то бесперечь удивлялись: «Ты еще живой, аграрий? Ну даешь!.. И еще пашешь? Ну паши, паши!..»

«А потом, после трогательных бесед в министерствах, я долго бродил по Москве и, верите, не угадывал ее. Все на чужих языках — вывески, реклама, тряпки всякие, сладости…»

«Хотелось пеши пройти на святое место для всякого русского человека — на Красную площадь, да куда там! Все перерыто, перегаврано, как после многодневной бомбежки. На месте светлой Манежной площади, что перед самым Кремлем, страшнейший, глубоченный котлован… Говорят, под гигантский магазин для «новых русских». А обыкновенные русские считают, что это уже под сам Кремль подкапываются злыдни.

А тут вспомнил наказ земляков — по паре глубоких галош купить. У нас ведь асфальтов нету, и, как дождик брызнет, — грязь непролазная. Вижу, длинная очередь. Пристроился — ошибка: говорят, за визами на жительство за границу; к другой — обмен валюты. Упарился, решил водички попить. Киоскерша: пейте на здоровьё, водичка из Израиля…

Удивляюсь — неужто из‑за моря доставляют обыкновенную воду? Попил. И скажу по правде: нисколько не вкусней, чем у нас в Солдатском колодце, не говоря уже о Косьяновом роднике.

Выбрался я из той Москвы, как из глубокого котлована. Досадовал, чертыхался. До того ж погано стало на душе, вы себе представить не можете. И это накануне великого праздника Победы!..»

Эта боль простого человека аукнется в веках. На самом деле — испытываешь не только унижение, глядя на теперешнюю Красную площадь и на ее прилегающие исторически ароматные уголки, на то, как они перекраиваются и уродуются в угоду шашелям и Трусливым правителям в их стремлении лишить русский народ исторического средоточия духа, не только унижение испытываешь, но и тревогу за будущее России. И, что уже страшно, — невольную жажду мщения.

Предостерегающе звучат слова опять же Виктора Лихоносова: «В сущности, Степан Хуторской — это те из нас, кто беспокоится о своей судьбе, о своем глухом уголке и, представьте, о столице — матушке, где еще сердитый юмор воспринимают без опаски. А. зря».

Философия Степана Хуторского не статична. Места* ми она поднимается со своей крестьянской колокольни до всенародной, всечеловеческой заботы и боли. Одна из последних его «заметок», как их называет Виктор Лихоносов, называется «Посмотрим, что рно дальше будет?..»

На первый взгляд — это забавный, с сальцом, рассказ хуторского балагура деда Люшни про бабу Нюрку. Якобы она прибежала к прокурору «и заголосила (почему‑то без слез): выручайте, мол, гражданин прокурор, меня снасиловали…»

Из ее рассказа события разворачивались так: она ехала на бричке с Васькой Опорком, соседом. С сенокоса. Сидели на возу рядышком. Потом он начал: положил руку на плечо, стал поглаживать затылок шершавой ладонью. Она думает про себя — ну — ну, посмотрим, что оно дальше будет? Дальше он положил руку ей на коленку. Она опять думает — что же оно дальше будет? Он лифчик ей на спине расстегнул. А левой рукой к резинке внизу «подкрадуется», да еще нашептывает: «Не бойсь, Нюра, не бойсь». «Ну, думаю, расстебывай, стервец, подкрадуйся, посмотрим, что оно дальше будет. Потом он меня на духмяное сено мягко завалил и целовать начал. Я это и думаю, ну — ну, целуй, окаянный, не жалко, поглядим, что оно дальше будет…»

«Прокурор не выдержал и как крикнет: «Хватит, гражданка Нюра! Зачем, что дальше будет!..»

После этого рассказа деда Люшни дюже грамотный хуторской библиотекарь стал вразумлять хуторянам аналогию. По аналогии получается, что в Беловежском лесу ребята здорово выпили, но закусывали плохо. Поэтому Советский Союз распустили. А мы, народ, подумали: посмотрим, что оно дальше будет. А дальше, как известно, — урезанная страна, парад суверенитетов, раздел Черноморского флота, Чечня, безработица, теперь вот повальные взаимные неплатежи — по сути дела, гражданское неповиновение. Дошли до ВЧК. До состояний «Ч».

«А мы все сидим, глядим, ждем: что оно дальше будет?»

Дальше пойдут слова не для печати. Вот что будет.

А тут снова говорят, что в Германии на лучшем Цейсовском заводе изготавливают громадную лупу из прозрачнейшего увеличительного стекла. Через нее якобы будут

рассматривать доллары, которые лично истратил фонд Сороса и прочие «доброжелатели» России на возрождение экономики, культуры образования у нас.

Скорей бы отлили они эту луну. Хочется взглянуть в нее.

Мудрый из мудрейших на Кубани, поэт Иван Варавва, тоже написал небольшое предисловие к книге Петра Придиуса, которая, кстати, называется «Богато ж у нас всяких глупостев»: «Твори, любый! Нашим з тобою землякам Слово твое нынче, может, потребнейше и вежливейше самых живительных лекарств».

Декабрь, 1996 г.

«Кубань сегодня».

ПРАВДА — ИСТИНА ПОДНОГОТНАЯ

(О творчестве Анатолия Знаменского)

Из всех произведений Анатолия Знаменского особняком стоит повесть «Завещанная река». О Булавинском восстании 1707–1709 годов. Против тех, кто «неправду делает».

Донской казак, сын станичного атамана, участник Крымской кампании, атаман Бахмутских соляных промыслов стал во главе беглых людей. В бою на реке Айдере близ городка Закотного повстанцев крепко побили. Булавин с несколькими верными приближенными бежал в Запорожскую Сечь. Оттуда— на Хопер. С Хопра он писал «прелестные письма», гам был избран войсковым атаманом, оттуда пошел походом на Дмитриевск и Царицын. Взял Черкасск. Неудачно попытался захватить Азов. Потерпел поражение под местечком Тор и в урочище Кривая Лука на Северском Донце. Наконец, внутренний заговор, предательство и смерть.

Его казнили, но очаги восстания еще долго тлели по великой России: Украина, Волга, Кубань. Остатки повстанцев эмигрировали в Турцию. Огтуда, уже в советское время, потомки булавинцев переселились в Россию, в Ставропольский край.

Это была великая смута, вызванная неправедными деяниями властей. И это было более двух с половиной веков

назад. Но как автору удалось так достоверно изобразить это событие? Диву даешься. Будто он сам был участником. Язык, детали быта, обычаи, характеры. И жуткий конец. Пытки на дыбе Ильи Зерщикова.

«Илья покачнулся, хотел сам разоблачиться, но палачи не дали. Начали не снимать, а прямо‑таки по — собачьи рвать с него кафтан, рубаху, сапоги сафьяновые, атаманские. И штаны сдернули, повалив на каменный плитчатый пол. А дьяк тем временем обмакнул обгрызанное гусиное перо в чернила, сваренные из дубовых яблочков, и вывел на раскатанном по столу бумажном свитке:

Пыточная на вора и цареотступника Илюшку.

Зерщикова».

И чуть ниже:

«Правда первая, дословная или доподлинная, которая не есть правда».

Потом:

«Правда вторая, подлинная, на дыбе и колесе, в которой есть ложь».

И наконец:

«Третья правда. Правда — истина подноготная».

Палач схватил Илью за ногу и тотчас огненная, нестерпимая боль прострелила ногу насквозь, от ногтя до бедра, завязала смертным узлом внутренности. А на огненно — белых клещах он, словно в бреду, увидел прикипевший ноготь, похожий на пожелтевшую кожуру с кабачкового семечка».

Два года полыхало пламя восстания по России. Против тех, кто «неправду делал».

Удивительно, как злободневно звучат эти слова в наше время. Вся страна встала на дыбы против тех, кто «неправду делает». Даже лояльное к властям телевидение половину, если не больше, эфирного времени в новостях чуть не караул уже кричит по поводу обвального распада эко-' номики. А наши «неправдисты» слушают и продолжают свое гнусное дело. А мы терпим и молчим, и глотаем горькие пилюли уже не штуками, а пригоршнями.

По телевизору на втором плане невинных телезаставок уже реет крыльями Люцифер. Гений зла. Над нами уже не просто неправду делают, а откровенно уничтожают морально и физически. Надо же ухитриться из Жемчужины России — Кубани сделать дотационный край. Разрушено, разорено, разворовано то, что создавалось земледельцами десятилетиями.

По местному телевидению прошел показ фильма, отснятого во время поездки по краю губернатора края Н. И, Кондратенко. Вот бы показать его по центральному телевидению. Вот бы продемонстрировать его перед Думой и Советом Федерации. Пусть полюбуются демократы — реформаторы на свои «реформы». Какую неправду сотворили они на земле, которая вспоила их и вскормила.

Перед кончиной, словно предваряя этот фильм, А. Д. Знаменский разразился в «Литературной Кубани» огромной статьей. Это уже не крик и даже не вопль изболевшегося человека. Это уже набат.

Статья называется «Слово и мысль в резервации, или Монолог в наморднике». В ней на конкретных примерах он показывает судьбы писательские. В том числе и свою. О том, как писалось во времена оны, и как пишется сейчас. В условиях тотальной откровенной цензуры й теперь, в условиях скрытой, еще более жестокой, цензуры. Когда тебя молча лишают возможности издаваться. «…Мы пережили труднейшие времена культа и застоя, но тогда ОСТАВАЛАСЬ НАДЕЖДА и был внутренний смысл писательского подвига. Сейчас же наступило более темное безвременье, когда наряду со всеобщим развалом и всеобщей деградацией общества ПИСАТЕЛЬСТВО, КАК ПРОФЕССИЯ, упразднено, возможно, без возврата».

В приведенной цитате полностью сохранен стиль автора. И даже выделения прописью.

Эти же слова, только в иной интерпретации я слышал от него во время завтрака в библиотеке Пушкина, когда у нас работал выездной Секретариат Союза писателей России. Он тогда сказал: «Профессия писателя изжила себя».

Не могу с этим согласиться. Да и вряд ли кто согласится. Ибо литература была, есть и всегда будет, как сказал великий предок, «Летописью временных лет». Это не нами придумано и не на нас кончится. Да и сам Анатолий Дмитриевич не собирался покинуть профессию писателя.

Я давно знаю Анатолия Дмитриевича. С тех пор, как он переехал жить в Краснодар. А может, даже раньше. Уже и не припомню точно. Но зато помню, что с первого раза и по день его кончины я всегда относился к нему с уважением. Он был приветлив. Всегда открыт для разговора. Обо всем и обо всех, И на пределе откровенности. Что особенно подкупало в нем? Он смел в суждениях о политике и политиках. Участлив. С десяток литераторов,

если не больше, получили от него рекомендации в СП. В том числе аз, грешный.

Он не терпит лицемерия. Неиссякаем в творчестве. Резок и прям в оценках. Талантлив, и по характеру боец. А в борьбе за лидерство — до щепетильности. Его так и подмывает рассчитать себя и Лихонсова на «первый — второй».

Вот и в этой статье опять «лягнул» Виктора Ивановича. Зачем? — спрашиваю у него по телефону.

— А у нас с ним принято обмениваться ударами…

Этот разговор состоялся перед моей поездкой в Новороссийск. Ездил на мамин день рождения. Ей исполнялось 92.

Я уехал, а через несколько дней он скончался.

Этот маленький очерк — портрет о нем лежал дома уже написанный. Оставалось перепечатать на чистовик. Написан был в настоящем времени, а перепечатываю уже в прошедшем. Как хрупка наша жизнь!

Он почему‑то очень хотел, чтоб я прочитал его статью. И после позвонил. Я прочитал. Позвонил. Статья мне понравилась. Вот только зачем эта перебранка?

Это недоумение я высказал и в одном ответственном месте. А мне говорят: когда пикируются авторитеты, лучше не вмешиваться.

Не разделяю такого мнения. Потому что знаю, есть любители провоцировать эту свару. И ненавижу смертной ненавистью известных дядей, которые с ухмылкой на губах любуются со стороны драчкой двух уважаемых людей.

Нас явно стравливают, и мы бодаемся на потеху варягам, которые не знают уж как и донять нас, русских. Мы им — что кость в горле.

Вот в чем третья правда. «Правда — истина подноготная».

«Кубанские новости», апрель 1997 г.

«КУБАНИ СЛАВНЫЕ СЫНЫ»

(О книге «Кубани славные сыны»)

Вышла четвертая заключительная книга очерков о Героях Советского Союза, кубанцах. Оказывается, Кубань вырастила 285 Героев! В их числе 6 дважды Героев.

Я вспоминаю, как начиналась эта эпопея. Тогда еще не было Ассоциации Героев. Они жили себе незаметно, о них потихоньку забывали. Но вот нашлись люди, которые взялись за летопись их славных дел. Среди них вездесущий и неутомимый поэт Кронид Обойщиков. В основном его стараниями и энергией обязан выход этого уникального литературного труда.

Тридцать четыре года беспрерывных поисков! Поисков по библиотекам, архивам, музеям, редакциям, издательствам, начальственным кабинетам, адресам героев, их однополчан… Все это я помню с того дня, когда в Доме офицеров Кронид подошел ко мне и предложил написать об Алексее Гусько, уроженце станицы Новоминской. Передал фотографию и два — три пожелтевших тетрадных листа, где скупо говорилось о подвиге Алексея Гусько, прошедшего войну от Кубани до Малых Карпат.

Помню, я перебирал эти листочки с чувством' благоговения, не решаясь написать первые слова. Помню, как сжималось мое сердце, когда я думал о том, что парню не было и двадцати, когда он погиб. Вглядывался в черты красивого молодого крепыша на фотографии и сокрушался: жить бы ему да жить! Детей, внуков растить в родной станице, на обогретой и обласканной южным солнцем земле. А он сложил голову где‑то в Европе, в битве за маленький чехословацкий городишко.

Недавно я прочитал у одного исследователя, проанализировавшего наши потери в Великой Отечественной войне: за счет гибели молодых население Советского Союза постарело за годы войны на пять лет! Если до войны средний возраст составлял 42 года, то после войны — 47.

Война отняла у страны молодость.

«Кубани славные сыны» — Книга памяти — в равной степени и книга скорби. Книга дани оставшихся в живых. Авторы очерков не пожалели времени и душевной энергии, чтобы достойно показать славных сынов Отечества. Среди них известные писатели и поэты, журналисты, педагоги, деятели культуры. Это целая плеяда замечательных людей Кубани, в разной степени принявших участие в создании книг'и. Люди, одухотворенные патриотизмом и доброй памятью сердца. Полиграфисты, приложившие немало труда, чтоб книга и читалась, и смотрелась. Им мы обязаны замечательным оформлением издания.

Первая книга, вышедшая в 1963 году, выглядит скромно по сравнению с последующими тремя, но то было на

чало. А заключительный том — настоящий фолиант. Вот уж поистине памятник славным сынам Родины.

Предваряет книгу портрет Г. К. Жукова, являющегося почетным членом Ассоциации Героев Кубани. За ним следуют стихи К. Обойщикова, посвященные народному Маршалу, «Сыну всея России».

В короткой рецензии сложно обозреть столь объемистый труд. Но некоторые судьбы Героев трогают особенно. Судьбы тех, кто погиб во цвете лет, оставшись «вечно молодыми». Особенно женщин.

Вот Таня Костырева. Из Кропоткина. Очерк И. Крюкова.

Началась война, она, не спросясь у родителей, взяла паспорт и пошла в военкомат. Некоторое время спустя прибыла на фронт в качестве снайпера. Тихая, застенчивая, она уложила не одного фрица. В бою, когда атака наших захлебнулась под шквальным огнем немецкого пулемета, решила уничтожить огневую точку. Вскоре увидела, как немец, увешанный пулеметными лентами, пробирается к валуну, за которым засел пулеметный расчет. Поняла: у тех кончаются патроны. Значит, надо уложить «снабженца». И уложила. Потом еще двоих, пытавшихся все же доставить патроны. Пулемет умолк. Наши поднялись в атаку и выбили фрицев.

Девушка погибла в боях за Аджи — Мушкай. Ее похоронили сразу после боя…

А вот немногословный, но яркий очерк о Василии Головане из станицы Раевской, что под Новороссийском. В момент, когда невозможно было голову поднять, когда исход боя мог бы решиться в пользу немцев, он выметнулся на бруствер и увлек товарищей в атаку. Миг! Но какой! Именно этот миг и нужен был, чтоб победить именно в этом бою. Именно этот миг в сложении с другими такими мгновениями принес большую Победу над фашизмом. Он этот миг почувствовал, он этому мигу отдал жизнь.

И что интересно! Таких из станицы Раевской, с одной даже улицы, — трое. Он — Василий Головань, Иван Котов и Иван Сарана. Очерк так и называется «Улица ггрех Героев».

Покойный писатель Павел Кузьмич Иншаков написал о братьях Игнатовых (Евгений и Гений). Сыновьях известного кубанского писателя, тоже покойного, Петра Карповича Игнатова. Партизанского батьки.

Отец и сыновья выполняли задание командования партизанского отряда, действовавшего в горах. Надо было пустить под откос вражеский эшелон с боеприпасами, который должен был проследовать в Новороссийск. Но, как это бывает в боевой обстановке, случилось непредвиденное — неожиданно появился другой поезд, мчащийся на всех парах. Уходить поздно. И партизаны продолжали свою работу. В последний момент буквально выкатились из‑под колес. Но было поздно. Прогремел взрыв страшной силы. Поезд пошел под откос. Братья погибли.

Обоим было присвоено посмертно звание Героя Советского Союза.

Виктор Данильченко. Погиб смертью храбрых в бою за село Онега. В мае 1944 года. Двадцати лет от роду.

«В центре станицы Александровской Каневского района, — пишет Н. Жуган, — стоит обелиск воинам — станичникам, не вернувшимся с войны. А рядом отдельный памятник пареньку из хутора Многопольский — Виктору Данильченко.

Поставили памятник рабочие совхоза и ребята из восьмилетней школы № 16, где учился Виктор.

Данильченко заменил, — пишет автор, — тяжело раненного командира роты, хотя сам был ранен в плечо, и повел бойцов в атаку, в результате чего 30 фашистов были убиты и 200 пленены. Ворвался в Онегу, где был ранен вторично — семь пулевых ран.

От этих ран и скончался 2 мая…»

Алексей Лозуненко из станицы Михайловской Гулькеичского района погиб смертью храбрых, не дожив одного месяца до своего двадцатилетия. О нем пишет в своем очерке Н. Сошников.

Парнишка отличился при форсировании Днепра. Группой разведчиков они скрытно перебрались на вражеский берег и обеспечили переправу наших войск и техники в район важного стратегического плацдарма возле села Пекари.

Георгий Москаленко родом из села Пискуновского Отрадненского района получил Героя в боях за Севастополь.

«В 1942 году, — пишет С. Филиппов, — фашисты, чтобы овладеть Севастополем, в трех с лишним десятках километрах от города, на одном из склонов Мекензиевых гор, установили дальнобойную 800–миллиметровую пушку «Дора» и стали обстреливать город.

Страшные разрушения чинила эта громада.

Перед ВВС Черноморского флота была поставлена задача; обнаружить «Дору» и уничтожить.

Долгое время не удавалась эта операция. Пока не поручили это дело самому «глазастому», летчику — истребителю Георгию Москаленко.

Пренебрегая опасностью, лавируя между разрывами зенитных снарядов на низкой высоте, он стал облетать местность на бреющем полете. В одном месте вражеская артиллерия буквально взорвалась огненным смерчем. «Значит, где‑то здесь, — отметил про себя Москаленко, — раз немцы нервничают». Тут и обнаружил цель. Внизу сверкнул лучик солнца, отраженный от металла. Москаленко спустился еще ниже и вдруг отчетливо увидел маскировочную сеть и черное жерло огромного орудия. «Дора» была уничтожена. Севастополь вздохнул облегченно.

Мартирос Нагульян. Сын армянского народа.

Из наградного листа: «6 апреля 1945 года при выполнении боевого задания парой при плохих метеоусловиях на высоте 20–30 метров, нанеся мощный удар по противнику, с прямого попадания вражеского снаряда погиб смертью храбрых».

«Ждали прославленного летчика Нагульяна в родной семье — пишет В. Саакова. — И он вернулся. Вернулся названной его именем улицей в селе с красивым названием Черешня».

Можно рассказывать и рассказывать про подвиги Героев. Но лучше пусть каждый, кому дорога память о славных защитниках, погибших в юношеском возрасте или во цвете лет, возьмет книгу и прочтет ее сам. А потом Даст прочитать своим детям, внукам.

Как знать, может, это заронит в душу малыша огонек, из которого возгорится потом вечный огонь Памяти.

Не все блестяще в книге. Будущим переиздателям пожелал бы обратить внимание на скороспелость и порой невысокое литературное качество некоторых очерков. Ведь книга о Героях! Тут уж надо было выложиться, как говорится. Словом, труд предстоит еще большой. Но памятник уже заложен.

ЧЕРЕЗ ВЕКА И ГОРЫ БЫТИЯ

(О новой книге Ивана Вараввы «Казачий кобзарь»)

Конец двадцатого века. Россия в демократических руинах. Разор страны гак велик, что народ в шоке. Куда там ему до лирических вирш, до поэта Ивана Вараввы, который только что выпустил книгу на спонсорские деньги. (Слово‑то какое‑то… забугорное).

Русский, народный, лирический, казачий поэт. Благодарение Богу! издал по сути сборник избранных произведений. В наше‑то гиблое время! И радуется, как дитя. Даже «заморился» радоваться, говорит, поглаживая книгу большой своей шершавой рукой.

Книга действительно получилась хорошая. И солидная — 545 страниц; и красивая, и в твердой обложке; и на хорошей бумаге. Любо — дорого смотреть! Только кому она нужна сейчас? Кому нужны стихи? Когда думки о хлебе насущном. Когда боль от разора великой державы. Когда черной тучей надвигается НАТО на Восток. Для защиты продажных наших правителей, на страх народа, если вздумает трепыхаться против «демократических» воителей, оседлавших Троянского коня.

Я с надеждой думаю о тех немногих, кто откроет в наши дни этот белого цвета томик стихов и прочтет хотя бы «Маше»:

Мы уйдем и прорастем цветами,

Воскреснем в доброй памяти не раз,

Покуда рядом с нашими холмами

Не ляжет все, что помнило о нас.

И это будет в мире миг последний!..

Мой прах по полю ветер разметет.

Восславит утро птичий грай весенний,

И кто‑то в жите песню заведет.

И выйдет в поле девушка дорожкой

По тишине нетронутой степной.

Посмотрит в даль тревожно и сторожко,

И синь в очах подернется слезой.

Чужая боль ей сердце заколышет!..

Далекая кровиночка моя…

Она меня увидит и услышит

Через века и горы бытия.

О современниках и потомках, которые придут через века и горы бытия:

Мы заблудились, закрутились,

Глотая пыль своих дорог…

Мы братией кровью окропились

И ждем, чтоб кто‑нибудь помог!

Времен разломлены скрижали,

Все ищут снеди на обед:

В своих мозгах перемешали

И сон, и явь, и сивый бред!

А жизнь течет легко и просто

Через ухабы и мосты.

Все те же зори, те же звезды

И в росах свежие цветы.

Я говорю современникам — не падайте духом. Полуголодный человек — еще человек. А бездуховный — уже прах. Я обращаюсь к потомкам через века и горы бытия — будьте бдительны. Не верьте сладкоречивым пришельцам.

Когда Михаил Юрьевич Лермонтов писал «И скучно, и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды», он как раз и хотел этими словами поддержать дух человека в минуты душевной невзгоды.

Когда Иван Варавва, унижаясь перед высоким собранием, забавляя их казачьими байками, по сути дела выпрашивал деньги на издание этой книги, он не столько о выгоде для себя думал, сколько думал о том, как довести свои мысли и чаяния до сознания народа. Он верил, что люди ждут его поэтическое слово, что оно нужно им. Что человек возьмет его книгу в руки, прочтет стихи, написанные сердцем и болью душевной, и укрепится духом. Он думал о том, что пройдут века, человечество перелопатит горы бытия и так же, как в наши дни археологи, откопают в слоях творений бесценные знаки мудрости прошлого. Коснутся высокого, честного слова далекого предка о тяготах нашей жизни. Задумаются о своих невзгодах. А задумавшись, захотят знать правду. А узнав правду, примерно побьют лжеблагодетелей. И «возойдет в зеленях колосок».

Как знать, может и в дальних тех веках случится, что придут обманом варяги и снова, как нынче, «добром чужим раздобреют, богатства души разметут».

Что задумали взять чужаки — лихоимцы неволи,

Что хотели сказать, вороньем обступая меня?

Людям тяжко дышать от в груди затаившейся боли,

Огрубели они от железа, огня и вранья!

Знайте, далекие потомки наши, — мы посрамлены. Выходит, что великий Наполеон Бонапарт ошибался, когда сказал: «…французы показали себя достойными одержать победу. Русские стяжали славу быть непобедимыми».

Мы без единого звука сдали великую державу СССР; мы как побитые вышли из Афганистана; мы затеяли позорную войну в Чечне. Теперь почти безропотно ждем оккупации войсками НАТО. Под руководством наших горе — правителей. Знайте, потомки, об этом. И знайте о том, что это не только позор наш, но и беда. Нас одурманили обманными речами предатели всех времен и народов — кремлевские реформаторы. Нас продали с потрохами подлые «радетели» земли русской. Нас пытались лишить духовности. И просчитались. Вот тут‑то нас не взять. Нет в мире такой силы, чтобы побороть дух русского человека. Мы выстояли, хотя хлебнули горького до слез. И в том есть заслуга книги Ивана Вараввы, Вышедшая в свет в самые что ни на есть стыдные времена. Как непреложное доказательство того, что дух народный неисчерпаем. А потому непобедим.

Автор этих строк — один из немногих, наверно, кто взял книгу «Казачий кобзарь» и почитал от корки до корки. А прочитав, просто не смог не сказать добрых слов о ней. Как не смог не посмотреть зажигательно веселую, неунывную пьесу Ивана Вараввы «Хорош дом, да морока в нем». В подтексте читай: «Хороша Россия, да морока в ней». Выметем, выметем из нее мусор, выгребем пакости всякие, глядь, а они опять нагадили. И снова работа нам. До пота, до кровавых мозолей. Потому‑то в стихах и проскальзывают строки:

Устал от бренной жизни я…

Гори во мгле, звезда моя.

Думаю, мы сделаем благое дело, если всей писательской организацией поддержим горение «Звезды» нашего коллеги, замечательного кубанского поэта Ивана Вараввы и выдвинем его на соискание Государственной премии.

ОТКРЫТ И НЕ СБИТ

(Малоизвестный поэт А. Знаменский)

Чаще других вспоминает Знаменского Иван Федорович Варавва. Вдруг скажет: «Сиротливо стало без Анатолия…». А я обязательно подумаю при этом: «Был бы он жив, наверное, не было бы такого безобразного развала в нашей писательской организации, какой переживаем мы сейчас».

Всякий раз, касаясь мыслью и душой его светлой памяти, я ощущаю в себе все более притягательный образ его. Это был Человечище! Масштабный, импульсивный, динамичный, непримиримый к недоброжелателям России. Постоянный в главной гражданской стратегии, противоречивый в отношениях с людьми, особенно с коллегами-писателями. Взять хотя бы его «размолвку» с Виктором Астафьевым, которого чтил в свое время как бога в человеческой и творческой ипостаси…

Так уж судьба сложилась — мы с Анатолием Дмитриевичем с первого рукопожатия показались друг другу. Помнится, я ходил в приготовишках, заглянул в писательскую организацию, и там Владимир Алексеевич Монастырев, тоже ныне покойный, познакомил меня со Знаменским. За минуту до начала бюро.

Подвижный, легкий, с загадочной косиной в глазах, он как‑то сразу доверительно и на «ты» обратился ко мне: «Ты подожди меня — после бюро поговорим…»

Я ждал его с тонким вибрирующим чувством на душе: и зачем я ему понадобился? Какой у него ко мне разговор? Ведь мы только — только познакомились. Как потом выяснилось, ему хорошо обо мне рассказал Владимир Алексеевич. Мне было немного тревожно и в то же время приятно от того, что я попал в поле зрения такого крупного писателя.

Но недолго я тешил себя приятными мыслями. Он вышел из комнаты, где проходило писательское бюро, скользнул по мне «остывшим» взглядом и сказал: «Ничего не получается — у меня через полчаса автобус (он жил тогда в Хадыженске), так что… извини. В другой раз». И ушел. Мое недоумение и некоторое расстройство рассеял вышедший в приемную Владимир Алексеевич: «Квартирный вопрос решали, — он кивнул на дверь, за которой скрылся Анатолий Дмитриевич, — неудачно».

Однако настроение мое было подпорчено. В те времена окололитературного хождения малейший нюанс отношения старшего воспринимался болезненно…

Иногда, разбередив все эти канувшие в прошлое тонкости взаимоотношений с Анатолием Дмитриевичем, я вдруг обнаруживаю, что во все времена нашего с ним знакомства у нас было именно такое вот общение — на странной грани абсолютного доверия и какого‑то небольшого непреодолимого расстояния. Порой он раскрывался в разговоре так, что меня оторопь брала. Говоря о крайкомовских кураторах, он замечал как бы между прочим, что там сидят мастера по разобщению писателей. И в этой связи сетовал на уже тогда существовавший подспудный раздрай в писательской организации. Говорил, что спасение он видит в том, что надо объединиться ведущим писателям (не буду называть имен) и выступать единым фронтом, остальные потянутся за ними. Но всякий раз натыкался на непонимание. И тут же начинал развивать мысль, почему это происходит. Уже тогда он понимал, что существуют тайные, но очень агрессивные силы, которые неусыпно работают на раздрай. И не только в писательской среде, но в обществе в целом. Он понимал и другое, делился этой мыслью со мной, что каждый из названных им ведущих писателей мнит себя самым ведущим и делить это «ведущество» ни с кем не намерен. А потому, ревниво оберегая это свое самомнение, не соглашается ни на какую блокировку. Это понимали и те, кому всегда была и есть невыгодна сплоченность русских людей, и они, которые и теперь тайком рушат Россию, умело подогревали, да и теперь подогревают в каждом из них чувство непререкаемой исключительности.

Знаменский не раз говорил мне: «Хорошо, я согласен быть вторым, третьим, но хватит нам дичиться друг друга из‑за этого!»

Я всегда удивлялся этой его озабоченности, этому странному его «самопожертвованию», стремлению рассчитаться на «первый — второй». Я не понимал этой его заботы. Мало того, считал это некой игрой в самолюбие. А теперь каюсь и ругаю себя за неразумность, потому что понимаю — при теперешнем развале писательской организации, — что прав был Анатолий Дмитриевич, видя выход в скрепляющем творческом ядре.

Правда, я понял это еще при жизни Анатолия Дмитриевича. И коллеги не дадут соврать, не раз говорил о том, что нам надо совершенно сознательно обзавестись парой-тройкой литературных аксакалов, вокруг которых и держаться всем плотно. И было кое‑что сделано в этом плане. И вот — вот единение должно было состояться. Но… Некоторые молодые силы, обремененные больше творческой несостоятельностью, чем скромностью и дарованием, выпустили колючки. А некоторые «аксакалы» настолько вознеслись в самомнении, что взяли на себя больше роль судей, чем роль разумных пастырей. В результате мы имеем то, что имеем…

Но все это прелюдия к слову. А само слово об Анатолии Дмитриевиче я приберег для разговора о необычной стороне его творчества. О его стихах. Всем он известен как прозаик, как острый публицист, а как поэта его мало кто знает. Потому в этот памятный день я хочу коснуться его поэзии.

Для всякого литератора (да и нелитератора, а просто любителя изящной словесности) поэзия есть «высший пилотаж», если можно так выразиться, в литературном творчестве. И я не ошибусь, если скажу, что не было, нет и никогда не будет прозаика, который бы не пытался писать стихи. Меня, прозаика, тоже не миновала сия стихия. Когда я и не мечтал даже о литературной судьбе. Пришлось посочинять частушки для самодеятельного хора, в котором я принимал участие в юности. Незаметно как-то увлекся литературным творчеством и вот стал профессиональным прозаиком. Совсем недавно, когда за плечами уже горы перелопаченной «словесной руды», я вдруг вновь почувствовал острое желание написать стихи. Скорее это было даже не желание, а как бы острая потребность. Мне вдруг показалось, что я настолько овладел словом (пустое тщеславие, конечно), что смогу посредством слова извлечь из дальних тайников души и сознания недосягаемые для обычного человека мысли и чувства. И «отлить» их в поэтические строки. Как пишет в одном из своих стихотворений Анатолий Дмитриевич: «Всей спиной испытанная проза оформлялась медленно в стихи».

Когда я прочитал эту строчку, подумал, что это про меня. Я испытываю тот же процесс, который описан в его стихах. «Всей спиной испытанная проза медленно оформилась в стихи».

Стихи Анатолия Дмитриевича, что раскаленные угли. Читаю и обжигаюсь душой о каждую строчку: «Был рожден я с казачьей душою, это значит — открыт и не сбит. Это значит — рискнуть головою, где другой задрожит и сбежит».

В неполных семнадцать лет Анатолий Дмитриевич был арестован, судим и сослан на Север. Тогда было так: ляпнул неосторожное слово — изволь на Колыму. А они «не хотели принимать заблуждений века драки, эпохи Петли».

Это неприятие лжи и лицемерия он пронес через всю свою жизнь. Не то что ложь и лицемерие, а малейшую фальшь терпеть не мог. Реакция его была мгновенной, кто бы ни был перед ним. Это было ключевой чертой его характера. И тут нетрудно догадаться, какие отравленные стрелы летели в него за эту прямоту характера. Однако — удивительное дело! — он сохранил на всю жизнь веру в святое: «Я в Добро и Порядочность верил, запрягался я в три хомута. Оглянулся — сплошные потери, не дождался добра ни черта… Но потом оглядишься устало, как котомку, подкинешь свой Крест и опять повторишь, как бывало, тот же путь, мимо памятных мест. Среди душ, опоганенных злобой, не в почете мирском, не в чести, и считаешь лишь мысленно, долго ль этот Крест до Голгофы нести?..»

Острая публицистическая направленность присуща почти всем его стихам. Одно из них приведу полностью. Называется «По второму кругу?»

Страну растащили барыги.

Отчизна идет с молотка…

Раскройтесь, Священные книги!

Стань огненным знаком, строка!

Куда ты, Россия, несешься!

Глаза ль застелила пурга?

Ужель ты вовек не проснешься,

Не снимешь личину с врага?

Ведь та же нахальная клика Нас облапошила вновь.

Уйма республик, а бублики,

Как и в семнадцатом, — врозь?!

Тужурки опять приодели,

(Хотя проклинают ЧеКа),

И вновь из‑за призрачной цели Взводят курок свысока.

Ты видишь их гончую стаю?

Но чтобы остаться собой,

Учти, что и впрямь наступает Последний,

Решительный

Бой!

Удивительно, что это пишет человек, «обиженный» Советской властью на целых восемнадцать лет!

Когда я думаю об этом, понимаю мыслителей всех времен и народов, которые называют таких писателей и поэтов Совестью Человечества.

«Кубанские новости», апрель 1998 г.

ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ ИЗВЕСТЕН

(О книге Николая Першина «Христианский долг России»)

Я начал читать эту книгу не с начала, а с конца. Не то по наитию, не то по подсказке Всевышнего. А скорее всего в желании схватить некое главное по заключительной мысли автора. Памятуя о неписаной традиции всех творцов вкладывать всю силу и мощь души и мысли в последний аккорд симфонии, оперы, поэмы или философского трактата.

Одна фраза. Вернее часть фразы: «Человечество переоткроет социализм…» спровоцировала мой интерес ко всей книге. И я прочитал ее, что называется, взахлеб. Вот уж поистине — здесь словам тесно, а мыслям просторно. Густо написано. И что ни абзац, то откровение. Жаль только, что самиздат. Почти подпольная публикация: ни тебе выходных данных, ни тебе «коротко об авторе». Мы что, в партизаны ушли с нашим патриотизмом и здравым смыслом? Почему от пошлятины ломятся книжные развалы, а трепетная народная мысль теснится в более чем скромных брошюрах под мягкой обложкой? Почему ложь и вероломство взмыло над Отечеством циклопическим пузырем, а добродетель пигмейски ютится в развалинах тысячелетней Руси?

Оборона здравого смысла прорвана. Проломлена. Нарочитый абсурд победно шествует по планете. Празднует триумф.

Автор книги пытается дать ответ на вопрос вопросов — чем мы прогневили Бога? Ему кажется, что надо покаяться и… «…сейчас время покаяния», — пишет он, «…без покаяния невозможно перерождение души, И перечисляет, кто конкретно должен покаяться: коммунисты, «которые за годы советской власти на почве воинствующего атеизма и казенной революционной целесообразности совершили множество греховных дел»; духовенство (особенно высшее), «как не исполнившее до конца своего христианского долга, христианство было искажено в угоду человеческим инстинктам, страстям; порушены заветы Христа». (По Бердяеву). Часть интеллигенции, «которая свою миссию нести культуру и просвещение в народ, и свое «несогласие с игом самовластия» разменяла на подачки «власть придержащих» и тем способствовала пробуждению животного начала в человеке». «Новые русские буржуи», вновь поддавшиеся соблазну стяжательства и искушению «желтого дьявола». Наконец, «Сегодня время покаяния и руководителей государств, которые из подлого искусства разъединения стран и деления по имущественному признаку людей, должны бы овладеть искусством соединения».

Как писал Ф. М. Достоевский: «Все должны простить друг друга и взаимным прощением снять с себя ложь, вину и преступность, и тем разом оправдать себя с полным сознанием, что получили право на это».

Нет, нет и нет! — говорю я. Не потому, что каждая ипостась автора о необходимости покаяния грешит благой наивностью: коммунисты, духовенство, часть (?) интеллигенции, «новые русские» и, наконец, руководители государств. Экая персонификация! Но под конец по Достоевскому: «все должны простить друг друга».

Представляю себе богоизбранных, более чем кто‑либо жаждущих нашего покаяния, как они ухмыляются, читая эти наивные выкладки автора. Сами‑то они и не подумают каяться. Наши покаяния примут с превеликим удовольствием, чтоб еще больше унизить и подавить нас. И уже по одной этой причине покаяние не имеет смысла.

Но дело даже не в этом. Само покаяние, как таковое, было придумано идеологами религии для того, чтобы дать грешному насквозь человеку отдушину, не оставлять его в безвыходном положении. Только и всего. Ибо в покаянии по большому счету нет ни толики здравого смысла. Где он,

в чем, если всякий покаявшийся снова и снова грешит. Зная твердо, что снова может покаятся. А потому сколько живет, столько и грешит. Грешит и кается. Кается и грешит. Что за смысл в этом? Держать человека все время на коленях? Этого как раз добиваются «доброжелатели» России.

В главе под заголовком «Ценностные ориентиры и образ жизни» удивляют заключительные строки: «…прервана связь времен, разорваны человеческие связи, развращается духовная жизнь… И все это на фоне развязанного террора нищетой. И нет попутного ветра в паруса нашей экономики, так как неизвестен порт назначения…»

А мне кажется, порт назначения известен. Да и автор это доказывает в своей книге. Это благосостояние народа. Разумеется, с чувством меры потребления. Отсюда совершенно четко вырисовывается и пункт назначения в глобальном смысле: Природа — Человек — Вера.

Природа — в том смысле, что Человек должен хранить Природу как зеницу ока. В противном случае он обречен.

Человек — имеется в виду его постоянное самосовершенствование. В противном случае он никогда не постигнет непреложную истину, что только в согласии с Природой он выживет.

Вера — убежденность Человека в том, что он способен на бесконечное самосовершенствование. Без веры в себя, в доброе начало в себе Человек как венец Природы не состоится. И исчезнет с лица Земли.

Доказательство всему этому я нахожу в книге Николая Першина.

Христос сказал: «Будьте совершенны как отец Ваш небесный».

Эти слова выражают вековую идею всех народов. Ибо и в Библии, и в Коране, и в Талмуде, и в любом другом религиозном писании мы найдем эту мысль. И по этой причине, по причине универсальности мысли Христа, каждый толкователь вправе сказать про свое вероучение, как сказал Достоевский о христианстве: «Христианство — есть доказательство того, что в человеке может вместиться Бог. Это величайшая идея и величайшая слава человека, которой он мог достигнуть». А Бог, по словам Бердяева — есть смысл и истина мира. Вот и получается — Христос ли это, Аллах, Перун или Один — это лишь слова — символы, означающие одно — Высший Мировой Разум.

Даже В. И. Ленин — главный атеист мира — обмолвился как‑то «религия дает человеку идеал».

Не зря идеи коммунизма пропитаны постулатами православия.

Россия прошла трагический путь безверия. И что? Ничего. Кроме стыда перед мыслителями средневековья. Того же Фомы Аквинского, который вон когда! понимал: «Все, и даже кажущееся случайным и бесполезным, направляется к некоей цели, имеет смысл, полезность. Следовательно, над нами разумное существо, которое направляет все естественные вещи к цели. Им является Бог».

М. Горький к концу жизни пришел к заключению, что «как солнце дает тень, так мудрость жизни (читай — Бог) каждому дурному поступку человека готовит возмездие».

Иными словами — все в мире предопределено Всевышним. И то, что я пишу эти строчки. У меня порой такое ощущение, будто за моей спиной, за плечами стоит некто и ведет мою мысль. Я только записываю.

Вообще с некоторых пор мне кажется, что я иногда общаюсь с Создателем. При этом я заметил одну сверхтонкость: когда я поступаю по — доброму, и он ко мне по-доброму. И подсказывает. Дает понять. О чем‑нибудь хорошем — тихим ускользающим озоновым заревом на душе. О плохом — мягким тревожным уколом в сердце.

Вот и сейчас. На кухне звякнула крышка на кастрюле. Увлеченный работой, я сначала не придал этому значения. Забыл, что там у меня варится. Но звякнуло раз, второй, третий. И только после третьего я вспомнил, что там у меня варево. Пришел на кухню. В кастрюле кипит, но уже изрядно выкипело. Но почему крышка звякнула трижды? Ни шевеления вокруг, ни ветерка. Трамвай? Когда он проходит — дом подрагивает. Все ясно. Но ведь надо было ему пройти трижды!

Это свежий, сиюминутный пример того, как Всевышний подает нам знаки. А сколько в жизни мы их не замечаем? Называем интуицией, предчувствием, озарением.

Когда я думаю об этом, я вывожу одну прекрасную особенность подсказок Творца: они всегда несут в себе доброе начало. Что‑либо недоброе, говорят, от злой воли человека. Очевидно есть и другое божество. Противоположного плана. Ибо все в мире симметрично.

У Пушкина есть простое и вместе с тем гениальное определение этим явлениям в нашей жизни: Добрый Гений и

Злой Гений. Лучше не скажешь. Действительно, нас сопровождают в жизни эти два Гения. Добро и Зло. Которого из них мы выбираем себе путеводной звездой в процессе самосовершенствования? Если добро — это шанс на выживание. Если зло — человечество исчезнет с лица Земли.

В конце концов Человек выберет Добро. Хотя при нынешнем раскладе нашей психологии такое впечатление, что Зло берет верх. И все неотвратимее встает вопрос: сколько же можно потреблять и насиловать Природу? Или мы забыли индийскую мудрость: «Когда мы убьем последнего зверя и отравим последний ручей, тогда поймем, что деньгами питаться нельзя».

И золотом тоже. К великому огорчению «богоизбранных», решивших управлять миром с помощью золота.

«Кубанские новости», 12.03.1998 г.

РОССИИ ОТДАНА ВСЯ ЖИЗНЬ

(Памяти А. Знаменского)

Завтра известному русскому писателю Анатолию Дмитриевичу ЗНАМЕНСКОМУ исполнилось бы…

Написал эти слова и невольно подумал: утром бы я позвонил ему, поздравил, справился о самочувствии…

В донской газете «Прихоперье» земляки Анатолия Дмитриевича пишут: «Наследием А. Д. Знаменского может гордиться Россия. Ей без остатка он отдал свою жизнь. Ей безраздельно принадлежат талант и творчество писателя». Одна из улиц ст. Алексеевской названа его именем. Его имя носит рябовская средняя школа. В свою очередь, наша писательская организация в ознаменование 75–летия со дня рождения писателя вошла с ходатайством в мэрию и правительство Кубани об установке мемориальной доски на доме, где жил последнее время Анатолий Дмитриевич, об установке памятника ему и названии одной из улиц его именем. Наконец, об учреждении премии имени А. Д. Знаменского. Но ни одно из предложений писательской организации пока не воплотилось в жизнь. Получается, что мы не очень‑то чтим настоящих патриотов России. А ведь об Анатолии Знаменском, чем дальше,

тем больше, просто невозможно не сказать, что это был великий гражданин России.

Газета «Казачьи вести» в свое время писала: «Вот уж год нет его с нами… Слишком близко к сердцу принимал он все, что происходило в России и с Россией, и сердце не вынесло. Он умер — точнее, погиб — словно боец на поле брани самой страшной войны, которая только может быть: в столкновении в смертельной схватке двух идеологий — российской православной, одухотворенной соборностью, человеколюбием, милосердием и прозападной, сатанинской, хищнической, разрушающей душу, убивающей человека в человеке».

Читатели и почитатели его таланта пишут со всех концов России. Некоторые письма и материалы о нем газета «Кубанские новости» передала мне как члену комиссии по литературному наследию и для возможного использования в печати. Кроме того, мы были близки по духу. Я понимал его и чтил как старшего товарища, как наставника. В связи с этим вспоминается многомудрый и многохитрый опус известного литературного критика — эквилибриста «Жребий и участь». В главе «Забег в ширину», где он поучает и расставляет оценки молодым писателям, дает им по приватизированному, видно, праву характеристики. Он пишет: «Так, например, А. Знаменский в статьях «Писатель и время», «Умение рассказывать», «На одной волне» не просто поддержал В. Ротова, а и причислил автора к когорте самых обещающих. И этим самым подтвердил прокламируемую самим Ротовым весьма лестную для себя версию появления на Кубани второго Знаменского».

Вот уж, думает, уел того, который «прокламирует». На самом деле лягнул себя в челюсть. Насколько я знаю, никто никогда не спрашивал и не спрашивает у нашего критика, кто кому должен импонировать. С кем быть «на одной волне», а с кем сидеть в одном зале суда.

Но вернемся к письмам, которые нишуг читатели и почитатели А. Д. Знаменского.

Антон Дмитриевич Казьмин из Ставрополя, земляк Анатолия Дмитриевича: «Я только что вернулся из Ежовки. В этот Первомай там отмечали 75–летие писателя. Дате его рождения придали статус районного праздника. Праздник прошел успешно, день выдался солнечный, веселый. Вышла праздничная газета — все о Знаменском».

Газета называется «Прихоперье». Она передо мной. № 54 за 30 апреля 1998 года. Редактор Г. П. Сукочев.

На первой полосе портрет Анатолия Дмитриевича, редакционная статья и строки из биографии писателя. Обращение к читателям главы администрации района и сообщение о намерении увековечить память о писателе. (Земляки выполнили свое обещание.)

На развороте — большая статья П. Придиуса, перепечатанная из «Литературной Кубани». О творчестве А. Знаменского к 70–летию со дня рождения. Две колонки высказываний о нем коллег — нисателей: Исхака Машбаша, Александра Стрыгина, Сергея Хохлова, Александра Мартыновского, Григория Василенко, Кронида Обойщикова, Сеитумера Эминова, Виталия Бакалдина, Валентины Сааковой, Виктора Иваненко.

Саакова говорит стихами:

Выходят запевалы наперед,

И души открываются

навстречу,

И руку на плечо седая

вечность Сегодняшнему времени

кладет.

Здесь же статья самого Знаменского «Книга — судьба» о романе «Красные дни». В этой статье подробно рассказывается, как появилась, созревала, а потом воплотилась в книгу идея написать о командарме Филиппе Миронове. Статья в общем — го известная и добавить к ней по сути нечего. Разве что о том, как он лично мне рассказывал о замысле романа. (Второй раз.)

Так случилось — мы с ним лежали в больнице в одно время. Общались на прогулках. Работа над романом была в разгаре. И назывался он сначала «Золотое оружие Республики». Я работал тогда в альманахе «Кубань» ответ-секретарем, и мы уже печатали некоторые главы из романа.

Я поражался широте его знаний о гражданской войне. Тонкостям деталей. Спросил — откуда ему известно столько подробностей о Миронове? Я лично в то время ничего не знал об этом человеке. С присущей ему легкостью и откровенностью он сказал: «Мне повезло. Ко мне попали два мешка документов. Принесли ветераны, которые воевали под командованием Миронова. Долго думали, кому довериться, и пришли ко мне. Я начал писать роман, когда еще было опасно о Миронове говорить…».

Он сначала «прятал» имена этих людей, боялся подставить. Но потом в «Прихоперье» обнародовал. Вот они, кому мы тоже обязаны появлением знаменитого романа «Красные дни», ревнители исторической правды и патриоты, ветераны Красной Армии: Е. Е. Ефремов, В. И. Волгин, 3. Ф. Топилин, И. М. Лебедев, А. Я. Казаков, Ю. А. Стефанов; сын писателя А. С. Серафимовича И. А. Попов; волгоградец И. Ф. Васильев, дочь Миронова Клавдия Филипповна, сын командарма А. Ф. Миронов, участник разгрома Врангеля И. А. Булах… Под страхом ареста г скорого суда они берегли уникальные документы, которые легли в содержание романа.

Заключает прекрасный номер газеты «Прихоперье» отрывок из повести — рассказа А. Знаменского «Завещанная река». Это удивительное произведение литературного искусства!

Оно, по — моему, явилось предтечей замысла романа «Красные дни», где автор выступает как бы в роли Ильи, у которого сама жизнь пытает «правду истинную, подноготную».

Жизнь Анатолия Дмитриевича была своеобразной пьпкой, под которой он и вынужден был сказать, в какой-то степени, эту самую «правду истинную подноготную» про то, что сделала революция с. настоящими русскими людьми, преданными Отчизне.

Именно жизнь — пытка подвигла его и на публикацию чрезвычайно острых, похожих на кровоточащую рану статей о правде «в наморднике». На одну из последних его статей речь — тост на совете атаманов: «Сегодня не только интеллигенция, но вся Россия оказалась в мешке. И вновь — куда жестче и крепче — его пытаются завязать над нашими головами иод самый гузырь… Неужели мы позволим сделать это?..».

«Кубанские новости», апрель 1999 г.

ВЗГЛЯД В БЕЗДНУ

(О книге Виталия Бараниченко «Схватка над бездной»)

Это необычная книга. И судьба ее необычна. И автор ее — Виталий Бараниченко — интересный молодой чело

век. Ему всего двадцать четыре, а он уже автор объемного, серьезного труда. Что‑то в нем от Николая Островского: у него подорвано здоровье, но он не сломался. И движим огромным потенциальным зарядом. Это озабоченный сын своего народа. Гражданской совестью призванный. Упрям, целеустремлен. Хорошо образован…

До несчастного случая и не помышлял писать. Злой рок поставил его перед выбором: либо раствориться в сонме несчастных, физически надломленных, либо взнуздать судьбу и быть чем‑то полезным Отечеству.

Он попал под высокое напряжение тока, утратил физическое здоровье, зато как бы подзарядился высоким гражданским самосознанием. Такой вот парадокс. Говорят же — нет худа без добра. Сказал себе: нет, я не буду человеческим баластом в этом безумном мире. И начал писать книгу. И написал ее. Тему подсказал отец — потомственный казак. Братья — казаки поддержали — снабдили чем могли: компьютер, книги, советы, материальная поддержка. Несколько лет упорного труда до изнеможения, и вот книга «Схватка над бездной».

Естественно — первая часть полностью посвящена истории казачества. Народа красивого, смышленого, боевого и высокодуховного. Чем дальше углублялся в материал о казачестве, тем яснее обозначались рядом некие противоборствующие силы, мешающие жить и трудиться людям на земле. Казаки — народ трудолюбивый, заслуженный перед Отечеством. Казалось бы обречены жить в довольстве и радости. Но… Кто‑то суетится рядом завидущий. Кому‑то казаки мешают с их довольством и вольницей. Нешто Бога прогневили? Али позавидовали кому? Так нет же! И боголюбивы, и уважительные. Может дьяволу на любимый мозоль наступили? Или просто сатане неймется? Закружил проклятый над землей и судьбой народа. Простер свои черные крылья Люцифер, падший ангел. Ядовитым змеем вплелось в судьбу России и русского народа воинствующее иудейство. Мрачная тень надвинулась на земли казачьи, на судьбу народную. Опутало паутиной лжи и обмана, намертво впилось жалом своим кровососным. И не жизни тебе, ни роздыху от этого племени богомерзкого. Вот тогда‑то вспомнилась мудрость вековечная — на Бога надейся, а сам не плошай. Бери, казак, свою судьбу в свои руки. Вспомни, что вражья сила не раз тебя гнула, но ты не поддавался. Распрямись, покажи свою удаль молодецкую.

И пошло. Сначала исподволь, незаметно схлестнулись с силами темными, на духовном рубеже: Изрядно прогнулись иод натиском богомерзких, приговоренные к поголовному уничтожению.

Каким — таким рескриптом? Какой — такой волей небесной? По какому праву? Нет такой воли небесной, нет такого права. Изловчился казак и вывернулся из‑под дьявола, из‑под ангела порченного. И завязалась между ними схватка крутая. Между Злом и Добром. Не на жизнь, а на смерть..

Так уж сложилось исторически. Видно Всевышний так повелел. Только не видится победитель в этой вселенской схватке. Не будет победителя. Потому что сошлись силы необоримые. Над самой над бездной небытия. И если не опомнятся, не уймутся — быть им поверженными в прах и в вечность.

Но Всевышний на то он и Создат ель — он внушит этим силам благоразумие. Кто‑то первый опомнится. Поймет, что победа не светит ни тому, ни другому. Поймет, что это последняя схватка. Кто?

Казак — он испокон веков погибает, но не сдается. Так устроен. В генах непокорность заложена.

Богомерзкие вселенской жадностью и всепоглощающей ненавистью пропитаны. Проклятым Богом уже уготован ад. Они уже летят в тартарары. И норовят прихватить с собой весь род людской. Мол, пропадать так с музыкой и скопом. Побороть бы им свою жадность и ненависть — глядишь, и Создатель повернется к ним ликом своим божественным…

Задумайтесь, господа хорошие, пока не поздно. Ибо бездна — это всерьез и навечно…

Июнь, 1999 год.

О ЧЕМ ГЛАГОЛЕТ «ГЛАГОЛ КАВКАЗА»?

(Новый журнал на Кубани)

На титульном листе его написано: «Ежемесячный литературно — художественный и публицистический журнал

Краснодарской краевой и Адыгейской республиканской организаций Союза российских писателей» На второй странице обложки, в порядке рекламы без ложной скромности сообщается: «Под нашей эгидой самые популярные, самые талантливые произведения художественной литературы».

Ну как гут не порадоваться?!

И выглядит солидно. Наподобие известных столичных журналов — объемист (20 п. л.), речист и оформлен неплохо. Как говорят украинцы, — визьмешь в руки, маешь вещь. Если б еще ошибок поубавить, да если бив самом деле — «подлинно художественная литература» — ему же цены не должно быть. Тем более, в редакционной коллегии такие имена: Ю. Н. Абдашев, А. С. Кайданов, А. П. Кешоков, Д. Н. Кугультинов, Г. Л. Немченко…

Я открываю его с предвкушением окунуться в «подлинно художественную». Заглядываю в конец журнала, как это бывает перед чтением. Вижу на третьей странице обложки состав Совета при редакции журнала: А. А. Джаримов — Президент Республики Адыгея, Н. И. Кондратенко — губернатор Краснодарского края, В. А. Самойленко — глава администрации г. Краснодара…

И тут в душу закрадывается бледная такая тревога: зачем понадобилось организаторам и составителям «подпирать» свое детище такими громкими именами? Обычно это делают, когда не уверены, что детище устоит самостоятельно.

Но отбросим тревоги и сомнения, приступим к чтению.

Открывается журнал повестью Ю. Абдашева «Глубокий циклон». Давно знаком с этим произведением. Написана вещь мастерски, добротно. В ней выверенная психологическая мотивация поступков героев, хороший стиль; прекрасные, по — настоящему художнические детали изображения быта, природы, внешности героев. Словом, действительно настоящая литература. Правда, мне кажется, в наши времена не совсем воспринимается и не совсем оправдана любовь Аркадия к хромоножке. С которой они волею судьбы и обстоятельств оказались наедине на дальней, отсеченной снежной бурей метеостанции. Просто мужика потянуло к женщине с «голодухи». И еще — удивляет, что журнал использован для переиздания произве

дения. Повесть была издана аж в 1966 году. Неужели у автора не нашлось ничего свеженького? Неужели все эти тридцать с лишним лет он пребывал в творческом небытии?..

Но даже не в этом дело. Ведь журнальная площадь традиционно предназначается для оригинальных произведений. Журнал должен быть первооткрывателем имен, новинок, в нем испокон веков шли иремьерные публикации. А это что? Своя рука владыка? Из 248 страниц 127 заняты абдашевцами.

Л. Пасенюк отчебучил еще хлеще — влез со своей вещью образца 1963 года! Эта документальная жвачка набила оскомину еще в те времена. А он снова ее сунул. Кстати — полуслепой набор. Говорят, что наборщики таким образом выражают свое отношение к тексту.

Не отстал от него в этом смысле и Ю. Сальников.

И это называется «самые популярные, самые талантливые»? Не сказал бы. А «истинно русский язык» и вовсе не выдерживает критики. Стилистических ляпов, не говоря уже об ошибках и опечатках, досадно многовато, «…ради пьяного запаха крови…» на стр. 39. Наверно пьянящего? Баран «…выгнул рога». Там же. Наверно наставил на волка? «Задирающего голову на уличные номерки». Стр. 87. Наверно ищущего взглядом номер дома? «.;.никаким остроумием его не перешибешь». Стр. 95. «…говорит Ким, норовя сколько возможно оградить свое тело от воздействия температурного фактора». Стр. 188. Трудно себе представить действие человека, которым бы он «норовил оградить свое тело от температурного фактора». Это же надо ухитриться так «блеснуть» стилем! «Молнии барабанили вокруг палатки точно град…» Стр. 204. Молнии барабанят (?). И это пишет некогда любимый мною стилист.

И все‑таки массив прозы этого номера отмечен, на мой взгляд, блестящей находкой. Это рассказ Джумы Ахубы «Туган». О прирученном волке, которого человек заставил предавать своих собратьев. Перевод с абхазского Г. Ковалевича — не совсем удачный. Вначале рассказ идет в этаком библейском стиле и ритме. К примеру: «И он пришел, и увидел, и сказал». И — и-и — и. Примерно со средины стиль выравнивается и идет в обычной классической манере. Все становится на свои места.

Неплохо прозвучала черкесская сказка Г. Немченко. Рассказы Биберта Журтова, Евгения Салова.

Особняком стоит, вернее торчит, сатирическая повесть В. Кузнецова «Лучше нету того свету». Прототип главного героя легко угадывается. Повесть написана на хорошем профессиональном уровне. Автор явно обладает сатирическим даром. Местами лихо шерстит ненавистных ему писателей из соседней писательской организации Союза писателей России. Изобилует изобразительными находками. Василий Генералов высасывает свои криминальные сюжеты из «указательного пальца». Здорово! Обычно мы говорим «из пальца». А тут из указательного! Эта и подобные находки оживляют повесть. Но по содержанию, по духу — это злобный пасквиль. И местами уже не сатира, а злопыхательство.

Ведь в писательской организации Союза писателей России, которая располагается буквально дверь в дверь, кроме Канашкина еще более сорока человек. В том числе такие, как В. Лихоносов, И. Варавва, покойный А. Знаменский, которого в повести назвали флаговым; К. Обойщиков, Придиус, Веленгурин, Дроздов и др. Переиначив фамилии некоторых, автор непозволительно, а подчас доходя до оскорблений, «живописует» их бытие в житейском и творческом пространстве. Иносказание переходит в прямолинейность, круто сдобренную недержанием злобы, что делает повесть гнусным опусом о большом творческом коллективе. В итоге явившись выразителем непримиримости отпочковавшейся части писателей.

Вкрадчиво напрашивается вопрос: как же эту грязную выходку пропустил на страницы журнала Совет при редакции? Состав которого, ясно, подобран явно для повышения престижа издания. Неужели Джаримов, Кондратенко, Самойленко и другие члены Совета посоветовали публиковать это, с позволения сказать, «произведение»?

Никогда не поверю. Да этого и не может быть. И получается, что уважаемые создатели и составители первого номера, наверняка без ведома и согласия вышеназванных лиц, публикуя пасквиль на писательскую организацию, их именами умышленно подкрепили свое злопыхательство. С каким же лицом после этого надо было прийти 24–го на пятидесятилетний юбилей этой писательской организации?

Каким лицемерием надо обладать, чтоб сидеть рядом и улыбаться тем, кого злобно вышутили?

А перед этим, на рабочем собрании писателей в администрации края, когда выбирали тайным голосованием главного редактора вновь создаваемого альманаха «Кубань», уважаемый Ю. Абдашев, вскочив в горячности с места, когда я выступал, по сути открестился от участия в создании журнала «Глагол Кавказа». Мол, это творение Адыгеи. Мол, наша хата с краю… Но ваша организация первой значится на титульном листе. И это говорит об обратном.

Нет, Юрий Николаевич, с вашего ведома и при активном участии создавался «Глагол Кавказа». И вы не могли не знать, что в номер поставлена повесть В. Кузнецова, члена вашей писательской организации. А на банкете вечером вы, что называется, раздухарились, стали принародно потрясать миллионами, якобы полученными от генерала Лебедя. И тут же адресовать их «своим» и «нашим». При этом почему‑то к нашим отнесли Н. Краснова. Да он ваш телом и душой.

Улыбаясь налево и направо, разглагольствуя при случае о мире и согласии по образцу и подобию вашей демократической рати, вы как носили камень за пазухой, так и носите. Вы, как и вся ваша демократическая рать, все еще думаете, что перед вами заорганизованные совки. Что с нами можно, как прежде, хитрить, мудрить, лапшу на уши вешать. Что и попытались сделать на собрании

24–го в администрации края: «Надо подождать, подумать, посовещаться». Хватит охмурять! С вами не согласились писатели. Время не то, и люди не те, как во времена оны, когда вы успешно делали вид, будто ничего «такого» не происходит.

Происходит. Видим.

И четко понимаем, о чем глаголет вашими устами «Глагол Кавказа».

Это ж надо!

Жить дверь в дверь (две писательские организации), по десять раз на дню встречаться в вестибюле, любезно раскланиваться, и ни одного доброго слова на страницах журнала! Мало того — вышугить грязно. Это называется по — соседски? В этом ваша миротворческая идея?..

Честь имею.

Виктор Ротов.

«мы», «мы», «мы»…

«ЛИТЕРАТУРНАЯ КУБАНЬ»

(По поводу «Открытого письма» М. Постола губернатору края Н. И. Кондратенко)

Мыкал, мыкал человек в трех номерах «Вольной Кубани», но так ничего толком и не сказал. Переврал знаменитую русскую пословицу — «Русские медленно запрягают, но быстро едут». Пишет: «…запрягаем мы прямо, едем криво». А еще то и дело «блещет» стилем. Наподобие: «…молодежь мы толкаем в совершенно противоположную сторону». Мне кажется, по — русски должно быть: «…совершенно в противоположную сторону». Есть разница? Небольшая, но характерная. То‑то хотели реформировать русский язык! И чугь ли не в каждом абзаце «мы», «мы», «мы». «Мы требуем», «мы протестуем», «мы их породили», «мы навязали», «мы уговариваем», «мы никогда не ликвидируем раскол между поколениями»… И т. д. и т. п. Такой стилистический прием у М. Постола. Хитро пользуясь безличным местоимением, он вроде бы не затрагивает никого лично (хотя то и дело срывается с тормозов) и даже как бы себя подставляет в ответственные. На самом деле это жульнический прием заштатных щелкоперов, чтоб нарисоваться поближе к популярным людям или событиям. Этим «мы» этак усредненно и себя показать. Причислить крадучись.

В народе рассказывают про одного, который сильно грешил усредненными показателями и понятиями, когда отчитывался перед колхозниками. Дунька Недобогатько возмутилась; «Что это вы, Юхым Петрович, все «в среднем», да «в среднем»?! И: «мы недоработали», «мы недодали»… По — вашему выходит, если Нюрка Середа легкого поведения, то в среднем все наши бабы б…?!»

У М. Постола получается, что кто‑то, где‑то нагадил в нашей жизни, а виноваты все. Особенно губернатор.

Обрядившись в тоху архипатриота, он отчитывает Н. Кондратенко за то, о чем у того сердце уже изболелось. Здрасьте! Проснулся. И побежал впереди паровоза. Да еще вприпрыжку. Мол, знай наших. Какие мы умные-да — разумные, да патриоты. Мол, не то что вы. А на повер

ку оказывается, что причина гнева М. Постола до примитива проста: ему не нравятся газеты «Кубанские новости», «Кубань сегодня» и издания «Отечества». Потому что туда «невозможно пробиться». Потому что они не печатают М. Постола. Мне кажется, если бы вы, уважаемый, писали так лихо (в литературном смысле), как написано это «Открытое письмо», вас бы печатали и «Кубанские новости», и «Кубань сегодня»… В этом явно коллективном опусе, подписанном почему‑то вами одним, торчат уши наших литературных зубров, которые вращаются на орбите «Вольной» и «Литературной Кубани» плюс «Краснодарские известия». Для литзубров это постыднейший факт — прятаться за спину периферийного журналиста.

Вас подставили мастера закулисных интриг. За мелкую подачку они вас напечатают. (Может быть). Пишу «может быть», потому что им придется засветиться. А это — трусливый народ.

Я внимательно читаю, хотя порой трудно, как говорится, навернуться, полюбившуюся вам вдруг «Литературную Кубань». И в ней все как вы пишите. Только с точностью до наоборот.

Но о вкусах, говорят, не спорят. Вам нравится? Ну и слава Богу. Это характеризует ваш литературный вкус и уровень развития. Вы это блестяще доказали. Браво! Я же, читая эту, с позволения сказать, литературу, диву даюсь, как признанные мастера художественного слова, стоящие у руля «Литературной Кубани», могли опуститься до публикаций такого уровня? С ума можно сойти!

— А все очень просто, — сказал мне один из наших литературных аксакалов, — чтоб самим выглядеть значительными на фоне слабаков.

Эврика! Все гениальное гениально просто. Так и хочется вскрикнугь на пушкинский манер: «Ай, да ребята! Ай, да сукины сыны!» Эго ж надо додуматься!

Ну хорошо — вам страсть как хочется печататься, им ужас как хочется казаться значительными на фоне слабаков. Ну и печатайте друг друга, хвалите, коль ваши творческие потребности такие; и возможности. При этом используйте жульнические приемы и стиль, когда начинается абзац с предположения, а заканчивается утверждением. К примеру: «И вряд ли будет преувеличением сказать, что от детей скрыли традиции русского народа. (Речь

идет о нашей традиции пользоваться красным цветом). Далее по тексту автор как бы забывает о предположительном зачине и уже утверждает, и это утверждение приводит полужирным кеглем, разряжая походя обойму обвинений в адрес все того же, якобы, безличного «мы», но имея в виду Н. И. Кондратенко — «скрыли», «лишили духовного родства» и т. д. То есть, применена классическая формула, когда желаемое выдается за действительность. Протухший иезуитский прием.

И на этом не кончается накручивание вины неких «мы» (читай Н. Кондратенко). «Вот к чему потянули детей Кубани, будущих избирателей, тружеников и воинов их наставники не из лужковского, а, к сожалению, из нашего кубанского «Отечества». И после слова «Отечество» для пущей объективности, очевидно, не пишется «Кондратенко». Но зато далее следует вопрос персонально Кондратенко: «Как все это оценить, Николай Игнатович? Кого мы намерены растить из «Пионеров Кубани»: сынов Русской земли, Матросовых и Космодемьянских или бурбулисов и Шахраев, Смердяковых и мазеп, отказавшихся от всего красного, в том числе от славы и величия своего народа, от красного Знамени Победы, живущих «вне политики», то есть вне болей и бед своей многострадальной Отчизны?».

Оказывается до Н. Кондратенко от «всего красного» и даже от «красного Знамени Победы» отказались Смердяковы и мазепы. Жившие в далекие от Победы, которую имеет в виду автор, времена.

Авторы, соавторы вошли в такой разоблачительный раж, что не заметили, как причислили к современникам смердяковых и мазеп. И такой стиль с грязными намеками, не явно, а как бы «прикопанный», беззастенчиво применяется по всему тексту.

Ну да ладно! Все это — литературные страсти — мордасти. А вот куда не следовало бы совать им свой нос, так это в большую политику.

Вся подоплека этого «Открытого письма — измышления» заключается в подлом стремлении бросить «дохлую кошку» между Н. Кондратенко и В. Бекетовым. Кондратенко якобы «удушает» «Литературную Кубань», а Бекетов благоволит к ней. Это уже не литературная беллетристика, это нечто другое. Хочется сказать Владимиру Андреевичу: осторожно — провокация. Ведь все помнят,

как «Вольная Кубань» выдавливала из председательского кресла Законодательного Собрания Багмута. Неужели же теперь и всю жизнь вы будете ходить в должниках перед «Вольной Кубанью»? За вами следом может увязаться кривда…

Два слова, как принято говорить, в адрес теневого идеолога «Открытого письма — измышления» (кстати, на Руси не принято писать такие длинные письма. Даже Иван Грозный с Курбским переписывались короче; а Сталин с Черчеллем — вообще телеграммами). Я не называю имени теневого идеолога, все прекрасно поняли, чья рука здесь порезвилась. Вы, как поэт, уже как та пуля — дура на излете. Постыдно занимаетесь интригами, дабы донести до последней черты славу главного поэта Кубани. Чтоб удержаться на уровне, вы действительно гоните на страницах подведомственного вам издания фуфло, как принято теперь выражаться. А ведь вокруг вас толпятся те, кому нести дальше эстафету русской поэзии. Что‑то они думают. И о вас тоже. Что? Кого вы «в гроб сходя» благословите?.. По столов?

04.11.1999 г.

В ОГОРОДЕ БУЗИНА…

Примерно по такой логике под рубрикой «Слово оппозиции» построена статья А. Андреева в КИ за 6 февраля с. г. «В огороде бузина, а в Киеве дядька». Статья озаглавлена: «Краевое правительство не столь однородно, как многие считают». Можно не читать статью — по заголовку понятно, на что намекает автор и наши «великолепные» «Краснодарские известия», назойливо претендующие на объективность.

В заголовке четко проступает тонкий намек на толстые обстоятельства. Неприкрытое желание разделить правительство на хороших и плохих. В народе это называется бросить дохлую кошку между людьми. По секрету доложу вам, уважаемые автор и Ко или КИ, ожидаемого действия ваша статья не произвела. Разве что пришлось зажать носы. Потому что запах от дохлой кошки.

Но вернемся к логике статьи.

Сначала в ней дается общеполитическая оценка новому правительству Кубани: подобрано по партийному принципу. (Позволительно заметить — а вы, уважаемый депутат Государственной Думы, как попали в Думу? Не по партийному ли списку?).

Далее: по личной преданности ближайшему окружению главы. (Тут же возникает вопрос, а кому преданы автор и КИ? Или, как нынче модно говорить, — на кого работают?)

Далее: стремление отблагодарить за участие в избирательной компании. (А вы кому благодарны за то, что попали в Думу? И кого вы лоббируете в Думе? Чьи интересы продавливаете в «Нашем доме» и в «Нашей Кубани»?)

Кстати, с чего это вдруг вам кажется, что Кубань ваша? И с чего это наездникам из Израиля Россия вдруг стала их домом? В своем доме люди себя гак не ведут. Не разоряют его до основания. Впрочем, удивляться особенно нечему — у них душа там, а здесь одни амбиции.

Вам не нравятся научно — практические конференции по сельскому хозяйству и промышленности. Потому что они проходили по заранее намеченному сценарию, то есть продуманно. При этом ни слова ни полслова о фильме, в котором были показаны ужасающие результаты именно непродуманное™ проводимых реформ.

Про политику цен на энергоносители сказано оскорбительно вскользь, от чего появляется сомнение в способности автора да и КИ мыслить экономическими категориями. Зато подмечена тенденция при подборе кадров правительства. Негативная! Адресуется эта «ошибка», разумеется, главе администрации. Господин Андреев и КИ до сих пор не вразумели идею самой выборности глав администраций. В том‑то и дело, что избранник народа берет всю ответственность за дела в регионе на себя и начинает с того, что подбирает себе команду.

А правительство Кубани, по мнению автора, допустило стратегическую (?!) ошибку в части возражения по приватизации «Кубань — Кнауф». А о том, что это экономическая агрессия — ни слова. Зато автор полон благородного негодования «пренебрежением властей к неаграрным отраслям народно — хозяйственного комплекса — туризму, промышленности, малому и среднему бизнесу…»

Умиляет забота о туризме. Нам нынче в самый раз за

ниматься туризмом. Впрочем, у кого что болит, тот о том и говорит. Господа живуг в пресыщении. Только хотел бы я посмотреть на этих туристов, если б они сели за стол, а на столе пусто. Ни тебе хлеба, ни тебе картошки. Как у шахтеров, как у солдат нашей армии.

Забота автора о промышленности впечатляет. Только абзацем выше он ругал администрацию за серию научно-практических конференций по сельскому хозяйству и промышленности. И вдруг… Или автор знает, как можно по другому возрождать промышленность? Может посредством туризма?

Один из выводов, которым блеснули автор и КИ — это «ухудшение экономической ситуации в крае».

А улучшения никто и не обещал. Н. И. Кондратенко весь год только и твердил, что механизм разрушения экономики запущен и продолжает свое черное дело. Может, вам напомнить, кто его, этот механизм, запустил? Или с вашей памятью что‑то стало? Не только с логикой. Которая под конец статьи буквально раскорячилась.

Нынче почему‑то все прямо‑таки своим долгом считают писать. Не идут почему‑то за хирургический стол вырезать аппендикс, а хватаются за шариковую ручку.

Под конец статьи автор сменил гнев на милость: оказывается, не все в правительстве плохие. Есть и хорошие. Вот уж поистине — начали за здравие… Хотя нет! И здесь напугано: начали за упокой, а кончили за здравие: «Хочется отметить и тот фактор, что постепенно наша кубанская власть интегрируется в сегодняшнюю политическую систему».

Господин Андреев, фамилия которого обозначена в начале статьи и в конце с намеком на то, что следует считать в статье главным, не замечает даже, что заключительной строкой, как бы отмечая и положительное в деятельности властей на Кубани, на самом деле пытается притянуть за уши, пристегнуть правительство и главу края к «сегодняшней политической системе».

Не тешьтесь надеждой!

Лучше поучитесь мыслить логически, а не враскорячку. Вы же все‑таки депутат Государственной Думы. Государственный муж!

А. В. Стрыгин и В. С. Ротов в холле СП после обсуждения статьи «Не скучно, но грустно».

СТАТЬИ

ПОДАЙТЕ 24 МИЛЛИАРДА!

Последнее время разразилась настоящая стихия словопрений вокруг 24 миллиардов, которые якобы «добрый» Запад намерен предоставить странам СНГ для стабилизации рубля. И без того богатая и сильная Америка теперь безраздельно первенствует в мире, и, конечно же, постарается навеки утвердить это свое положение. Уже на рассмотрение американского Конгресса внесен проект «Закона 1992 года в поддержку свободы». «Крах Советского Союза, — говорится в нем, — открывает перед Америкой возможность, которая представляется лишь раз в столетие, — помочь свободе укрепиться и расцвести на просторах России и Евразии». (Газета «Правда» от 23.04.92 г.). И далее: «Разъясняя суть «этого нового курса», президент США Дж. Буш отмечал, что он «состоит в переходе от политики сдерживания Западом экспансионистских притязаний советской империи к поддержке и развитию демократии и свободы». «Демократы в Кремле, — продолжал он, — способны гарантировать нашу безопасность гораздо надежнее, чем это делали ядерные ракеты».

Вот так!

Если вспомнить, что бескорыстно Америка никогда никому ничего не делает, то от оговорки Гайдара о том, что эти 24 миллиарда то ли уже тратятся, то ли уже истрачены, — становится жутко.

И вообще, когда анализируешь ход VI Съезда народных депутатов, то просто диву даешься, как ловко нас дурачат исполнительные власти при помощи посулов Запада. Как только народные депутаты «прижали» к стенке правительство, за его так называемую реформу, они быстро подключили Запад. А те, будучи с ног до головы «демократами», бесцеремонно заявили: будете давить на правительство, не дадим обещанные 24 миллиарда. Идет Съезд, а Гайдар демонстративно принимает министра финансов Америки, который специально прилетел, чтобы «пульнуть» по Съезду. И Съезд, к сожалению, дрогнул. Мне кажется, этим он подписал себе смертный приговор. Не зря некоторые средства массовой информа — дни, особенно «Радио России» и телевидение, ликовали по поводу того, что Америка припугнула Съезд.

Теперь внушают общественности, что Съезд прошел бледно, не оправдал надежд народа. Да, если и не оправдал, то потому, что не настоял на немедленной отставке правительства и его вице — премьера. Вот тогда бы его зауважали. Может, даже распустили. Но он ушел бы с достоинством, не стал игрушкой в руках некомпетентного и недальновидного руководства. А при так называемом «компромиссе» Съезд поставил себя в смехотворное положение: с одной стороны, разгромил деятельность правительства Гайдара, с другой, своей «Декларацией» поддержал. За что тут же получил плевок в лицо — не прошло и недели, как правительство повысило цены на бензин. А это автоматически повлекло повышение цен на все и вся.

Это наводит на грустные размышления: кто вы, господа правительство? На кого работаете? Не кажется ли вам, что относясь демонстративно — наплевательски к решениям высшего органа власти, к Съезду народных депутатов, в угоду своим амбициям, — вы подаете дурной пример народу. Пример неуважения и неподчинения закону и власти. И уж не взыщите, если завтра народ, наученный вами же неуважению закона и власти, пошлет вас подальше. Что мы и видим: дисциплина и правопорядок в стране пошли вразнос. Тот, кто хочет работать — ему не дают, предприятия вынуждены отправлять людей в неоплачиваемые отпуска, зато процветает торгов,’ш. При катастрофическом спаде производства это неминуемо приведет к нищете. В стране явно назревает классическая ситуация по Шолому Алейхему, когда в Касриловке было больше парикмахерских, чем желающих постричься, больше торгующих, чем желающих купить. Практически промышленность поставлена на спекулятивную основу.

В трамвае, в магазине то и дело слышишь: «Гайдар поехал в Америку с протянутой рукой: «Подайте 24 миллиарда!..» Как будто больше делать нечего. Только кататься. Лучше бы занялся организацией труда людей. И не называл бы перепродажу бутылки пива бизнесом…».

Это говорят простые люди в очередях. Значит, это очевидно. Почему же наши руководители упорно занимаются и дальше разрушением, а не созиданием? Видимо, есть

в этом заинтересованность? Но ведь ясно, что без прилежного труда всего народа нам не выбраться. А «дружеская» помощь Запада — это экономические оковы. Уже простому человеку становится ясно, что нарушается объективный экономический закон — рост заработной платы опережает рост производительности труда.

Если мы не производим, а только потребляем, то откуда быть товарам? Мы проедаем наше государство. Мы продаем, ничего не производя. Сегодня, пока еще работает кое‑как промышленность, — есть чем спекулировать. А завтра? Когда остановится, чем будете торговать, господа деловые люди и бизнесмены? Останется только земля — самое дорогое достояние народа. Именно этого добиваются наши зарубежные «благожелатели». И когда они доберутся до земли, скупят наши фабрики и заводы — вот тогда мы почувствуем их «дружескую» руку.

Остается только удивляться, как этого не понимают наше уважаемое правительство и президент? Или они понимают и ведут нас к этому сознательно? Вглядываясь в лицо нашего вице — премьера, который, говорят, «собаку съел» в экономике, я вижу только одно — он очень «упертый» человек. Но в чем? Вот вопрос. Мне, например, сдается — в желании развалить страну окончательно. И его поддерживает президент. Наш «всенародный избранник», который не выполняет свой собственный Указ № 1, и не лег на рельсы, как обещал, если повысят цены, который уже от своих народных депутатов апеллирует к Америке — припугните Съезд 24 миллиардами, который прежде чем доложить своему народу, доложил сначала Дж. Бушу о решении в Беловежской Пуще, который наплевал на референдум 17 марта. Который подписывает документ, где скрываются от Съезда 30 миллиардов денег. Который уповает на подачку в 24 миллиарда, хорошо понимая, что они пойдут, а может, уже пошли транзитом мимо нужд России, в карманы наших «деловых» людей и тех, кто любит ходить по миру с протянутой рукой, выпрашивая якобы на нужды страны, а на самом деле — для обогащения нечистых на руку. А потом наша страна будет выплачивать эту сумму, да еще с процентами.

ЗНАКОМЬТЕСЬ: ГОСПОЖА БЕЗРАБОТИЦА

Я пришел в Краснодарский центр занятости населения, что на улице Шаумяна, 79. Контора как контора, в духе «лучших» образцов нашей самовлюбленной, вельможной бюрократии. Все как положено: приемная, секретарша, которая подает директрисе чай. Унылая очередь под дверями тесных комнат — клетушек, где идет прием граждан, оказавшихся без работы.

Сразу бросается в глаза особенность посетителей — это, в основном, молодые женщины в возрасте примерно

25—30 лет. И — тоже сразу — становится ясно, что без работы они оказались потому, что у них дети. Хотя формально все они уволены, конечно, «законно». Послушаешь женщин, и становится жугко: ведь это самый настоящий геноцид. Хитро организованный. Русские женщины искусственно поставлены в такое положение — хоть не рожай. Посудите сами: малый ребенок — куда матери с ним деться? Детсады стали не по карману, родители молодых мам зачастую живут в другом месте… А если дитя к тому же заболело?.. Рынок же дает возможность руководителю при определенных условиях освободиться от такой «нагрузки» — работницы с ребенком, государство уж не стоит на ее защите, как прежде.

Поэтому рожают все меньше. А умирает народу все больше. По всей России — матушке. В этом году уже умерло на 160 тыс. человек больше, чем родилось.

Вторая категория безработных женщин — это предпенсионники. Скажем, осталось два года до пенсии, но работницу уволили.

Есть еще третья категория безработных женщин. Это так называемые домохозяйки, никогда на работавшие или работавшие частично. Прослышав про Закон о безработице, они кинулись в контору за пособием…

Словом, у безработицы, можно считать, пока женское лицо.

— С мужчинами, с теми полегче, — говорит зам. директора центра Ольга Ивановна Стрибуль. — Это или явно неуживчивые люди, или… Вон водители на углу у нас кучкуются. Почти все они работают, но ищут место получше: на такси или шефа возить, чтоб левый заработок был. И

вообще, мужчинам проще: если он даже инженер, остался без работы, пойдет грузчиком в крайнем случае. Женщине в этом смысле труднее. А выпускники вузов — почти все без исключения потенциальные безработные…

Я «покурил» с мужиками, потерся в очереди, вслушиваясь в разговоры, всматриваясь в лица женщин. Спокойные, честные, добрые лица. Когда я шел сюда, видел одну девушку в обществе двух парней кавказского типа: размалеванная и… своя в доску. Эта, понятно, не придет сюда искать работу. Здесь женщины, которые хоть и в беде, но с чувством собственного достоинства.

У мужчин на лицах накипь зла. Или выражение неистребимого равнодушия, или затаенного занудства.

…Подхожу к женщине, сплошь «упакованной» в фирму.

— Вы работали в торговле?

— Работаю, — она вызывающе окидывает меня взглядом. — В коммерческом магазине…

— Даже так? А тогда почему здесь…

Она прерывает меня.

— Потому что вы, мужики, оборзели совсем! Ну, ладно, устроил, ну помог. Так что теперь — стелиться перед ним прямо в магазине?..

Все ясно. У них там, в торговле, наверно, не могут иначе, они первыми встретили рынок.

— А вы насчет работы или пособия? — К нам подходит рослая черноволосая женщина с пушистым «хвостом» волос на затылке. В глазах у нее насмешливый блеск. Я слегка замялся с ответом.

— Я сама агроном. Я к тому, что приезжает здесь один на белой «Волге». Вылезает — пыхтит, возмущается — мало платят пособия. Написал заявление, мне показал: «Прошу увеличить мне пособие, так как повысилась плата за проезд в городском транспорте, а я живу в другом конце города».

— Неужели и такие есть? — вспомнил я об этом эпизоде в беседе с Ольгой Ивановной.

— Всякие приходят. Был у нас на учете биолог. Потом, оказалось, работает редактором самиздатовской газеты. Разоблачили. Сняли с учета. — Она помолчала, подумала. — А вообще — жалко людей. Тех, кто действительно пострадал. Их видно по глазам, по выражению лица. Это — растерянные люди, подавленные. Этим мы стараемся помочь всеми силами и средствами…

Неприятное лицо у безработицы! Еще более неприятный — характер. Неприятный и непонятный: у капиталистов она от перепроизводства, а у нас от чего?

Пытаюсь понять причину и характер безработицы, иду на предприятие, о котором здесь больше всего говорят. Там ожидается с нового года большое сокращение. Поговорил с людьми — никто ничего толком не знает, но слухи ходят упорные. Один из руководителей сумбурно объяснил мне: наша продукция идет на «оборонку», а там конверсия. У нас, естественно, сокращение производства.

Но простые люди объясняют по — другому: начальство задумало в очередной раз приподнять себе оклады, нужно высвободить фонд зарплаты. За счет чего? Конечно, за счет сокращения молодых матерей и предпенсионников

Не хочется в эти слухи верить, но ведь не секрет, что иные руководители уже довели себе месячные оклады до сумм, исчисляющихся десятками, а то и сотнями тысяч.

Я несколько раз побывал на Шаумяна, 79. У меня уже появились знакомые среди безработных. И собеседники, с которыми мы пытались осмыслить это новое явление в нашей жизни. Но с какого бы конца мы ни подходили к проблеме, всякий раз натыкались на сплошные вопросы. И главный из них — кому это нужно? Всего ведь не хватает, а производство сворачивается…

Безработица в нашем отечестве — абсурд, привнесенный хитромудрецами, им она мать родная, благодетельница, принесшая достаток и процветание. Тому же господину Заславскому, нашему всероссийскому радетелю за обездоленных.

Я сначала не мог понять радости господина Заславского, когда слушал его выступление по телевидению. У него прямо‑таки дух захватывало от едва сдерживаемого восторга, когда он называл цифры роста безработицы в России (на сегодняшний день, кстати, она составляет порядка 440 тыс. человек). А ларчик, оказывается, открывался просто: чем больше безработица, тем «нужнее» его контора. Тем больше оклады у этих новоявленных «тружеников» от безработицы, тем шикарнее кабинеты, персональные лимузины закордонных марок.

Словом, процветание на ниве народной беды. Господин Заславский и К° быстро смикитили, что почем и так «профессионально» (где только успели навостриться!), так охотно, со смаком, вещают о безработице, что даже начинает казаться, что она — благо для нашего народа. Ну прямо находка!

И демократическое «правительство» оказывает ему полную и безоговорочную поддержку. Не успели мы и глазом моргнуть, как все предприятия и хозрасчетные

организации были обложены «отчислениями» в один процент от фонда зарплаты в пользу этого самого Центра занятости населения. Конечно — ведь надо на что‑то содержать господину Заславскому и К° свои конторы, секретарш и лимузины. Чтоб благоденствовали новоявленные господа под крылышком госпожи Безработицы.

А спрашивается: какой смысл перекачивать деньги из одного кармана в другой: из кармана предприятия в карман Центра занятости, чтоб затем выплатить тем же работникам тех же предприятий? Ан, есть смысл — львиная доля этих денег оседает в карманах рыночных благодетелей.

Народ же обречен на новые хождения по мукам…

«Кубанские новости», 8.12.1992 г.

РОССИЯ, РОССИЯ — АМБАР БЕЗ ЗАМКА

Мы сделались такими демократами, что уже не замечаем, как корчится страна, зато мигом узрели опасность Фронта национального спасения и разразились запретным указом. А телерадиопришельцы бесстрастными голосами вещают каждый день о том, что вывозят за границу. Вывозят все — от медного крана до урана-235. Деньги воруют уже не миллионами, а миллиардами, не чемоданами, а мешками, грузовиками, вагонами. В Москве, вроде, не зафиксировано ни одного случая ограбления банков. Тем не менее из них, как заявил Александр Починок — председатель Комиссии по бюджету, планам, налогам и ценам ВС России, за два месяца украдено 200 миллиардов рублей. Золота осталось в запасниках всего 250 тонн. Сравним: когда прогнали такого — сякого Николашку II, в казне было 25000 тонн.

Бедная Россия! Ты превратилась в амбар без замка. А взломщиками оказались наши правители. Словно ночные тати подобрались они к народному добру, ломанули замок и… обогащайся как кто может. Даже несмышленое дитя и то в озвершевшей нашей рекламе верещит с телеэкрана: «Я буду вот такой миллионершей! У меня будет во — о-такой миллион!..».

Ошалелый обыватель недоумевает: куда же власти смотрят, когда махровую спекуляцию называют бизнесом, а воровство наращиванием первичного капитала? А туда

смотрят. Недавно милый наш министр по социальному обеспечению госпожа Памфилова, сделавшая карьеру на борьбе с привилегиями партократов, сокрушенно вздохнула со страниц «Известий», мол, «те» были хороши, «эти» еще лучше! Бывший наш «совестливый» генсек, «несчастный узник Фороса» тоже сподобился: проезжая мимо строительной площадки, поинтересовался, кто это строит замечательные такие особняки?

Оказалось, ребята из правительства, возглавляемого еще недавно Е. Гайдаром. Того самого правительства, которое устами Ельцина клялось жизни не жалеть во благо народа.

Когда я читал статью нашего доблестного министра госпожи Памфиловой про «тех» и «этих», обратился к ней мысленно: «Милая девочка, еще Лев Николаевич сказал: все люди эгоисты и делятся на три категории — первая, которые сами живут и другим дают; вторая, которые сами живут, но другим не дают; и третья, когда «сам не гам, и другому не дам». «Те» сами жили и нам давали, «эти» же взяли твердый курс — себе хапнуть, а остальные — живите, как можете. А чтоб не так заметно было, разрешили вывоз. Половина протяженности наших границ «прозрачна». В том числе граница с Прибалтикой, которая приладилась жить по принципу: все ввозить, ничего не вывозить. Этому грабительскому цинизму возмутился даже один ихний народный депутат: «Вы хотите, чтоб наша корова паслась в России, а доиться приходила к нам?».

Между тем продолжаются закупки зерна за границей под давлением прежнего продажного отечественного лобби — людей, засевших там на ключевых постах госаппарата. А своих земледельцев душат непомерными ценами на технику и горючее. Да еще глумятся над крестьянином. Этого глумления уже не выдержал даже вице — президент А. В. Руцкой. Будучи в Ставропольском крае, посетовал: «Я устал бороться с правительством (Е. Гайдара — ред.), доказывая очевидные вещи. За те полгода, что я курирую агропромышленный комплекс, правительство не выдало ни рубля под предлагаемые мной программы… Не нужно тратить многомиллионные кредиты на покупку продовольствия за рубежом, развивая тем самым чужой агропромышленный сектор, нужно только создать у нас условия для производства достаточного количества продуктов питания по доступным ценам для населения».

А будучи в Петрозаводске, вице — президент приоткрыл суть деятельности другого лидера национального позора,

министра иностранных дел А. Козырева, поназаключавшего международных сделок с убытком для России в 18 миллиардов долларов.

Дошли до того уже, что сняли с прицела ракет Америку, не потребовав от нее того же в отношении России. А недавно опубликован жуткий снимок полигона в г. Энгельсе, где уничтожаются одни из самых мощных и надежных в мире стратегических бомбардировщиков: лежат крылатые гиганты с отрезанными хвостами. Специалисты уверяют, что их вполне можно было бы использовать в мирных целях. «…Они способны проводить в воздухе по 24 часа без посадки, — говорит президент Лиги оборонных предприятий А. Н. Шулунов, — они помогли бы не только России, но и странам Азии и Южной Америки проводить мониторинг окружающей среды, участвовать в разведке и уничтожении лесных пожаров…»

А ведь мощь армии создавалась потом и кровью советского народа.

Правители наши открыли настежь двери к наисовершеннейшим технологиям военной, авиационной и космической промышленности, накинув и на них удавку коммерциализации. Сданы последние рубежи нашей экономики. Теперь она уподобилась дырявому ситу, сквозь которое уплывает в мешки доморощенных и зарубежных спекулянтов народное достояние. Г. Попов умудрился продавать даже землю в центре Москвы за символические доллары.

Наше «великодушие» дошло до того, что мы обязались совместно с Грузией выплатить 40 миллиардов ущерба, нанесенного войной Грузии с Южной Осетией. Воюйте, ребята, убивайте мирное население, разоряйте города, мы оплатим ваши кровавые игры. Этой преступной бесхозяйственности, «демократизму» находится еще благовидное оправдание — идет, дескать, становление суверенитетов независимых государств. Война цинично называется становлением!

Недавно с телеэкрана этак торжествующе провозгласили очередное «великодушие» наших правителей: в Армению послали 20 тыс. тонн горючего. В России поля стоят неубранные, нечем заправлять комбайны, а воюющим шлют составы с продовольствием и горючим. Да что там продовольствие, горючее? Ребят уже наших тысячами посылают на бойню. А чего? У нас и этого добра навалом. Страну превратили в амбар без замка, нас тащут на эшафот, а мы почему‑то не упираемся и молчим.

ВАУ — ЧИРИЙ — ЗАЦИЯ,

или

НЭ БУЛО БАБИ ХЛОПИТ…

Я начну с того, что творится в семьях в связи с ваучеризацией всей страны. И лучше всего, мне кажется, начать со своей семьи. А еще лучше — с самого себя. Расскажу, что лично я думаю про это.

Откровенно говоря, я как‑то спокойно (подозрительно спокойно!) думаю, что из этого роя… Ну, дальше вы сами знаете. И еще я думаю, пусть себе полежит этот ваучер, а я пока посоображаю, «что это такое и с чем его едят».

В то же время думаешь — а кто его знает!.. Вот мой сват, например, Николай Федотович, тот ложится спать с думой о ваучере и просыпается с думой о нем же. Поразмыслив натощак и ничего толком не придумав, он отправляется к младшему сыну Юрию, с которым они живут одним двором, а после обычного приветствия спрашивает каждый день одно и то же: «Ну что вы решили с ваучером?»

Не получив вразумительного ответа, звонит по телефону старшему сыну Анатолию, моему зятю, который живет от него в полуквартале: «Ну и что вы решили с ваучером?» Тут тоже ничего определенного. А что может быть определенное, если Анатолий работает в кооперативе, который строит жилой дом, который законсервирован, а сам кооператив находится в «подвешенном состоянии».

Невестка Николая Федотовича, то бишь моя дочь Таня, работает в научно — исследовательском институте, который… тоже в «подвешенном состоянии». Внучка Юля пока учится в институте. Внучок Женя ходит еще в детсад и, естественно, как говорится, не «рубит», что такое ваучер. Поэтому простодушно спрашивает у мамы: «А что такое ваучирий?»

— Действительно вауЧИРИЙ, — говорит мама, — Да еще на неудобном месте.

Безрезультатно посоображав на тему «что это такое и с чем его едят», пошел и я искать ответ на эту волнуюхцую тему. На прежней работе ничего не знают конкретно. Сами

перед ликвидацией. Пошел на ту работу, на которой работал до этой работы. А там уже акционерное общество, и акции продают только тем, которые проработали здесь не менее десяти лет.

«Так я ничего не придумаю, — решил я, — надо изучить коллективное мнение. Ибо давно известно, что одна голова хорошо, а две…»

Пошел в Первомайский парк, где книжный базар, толкучка нумизматов и шахматно — доминошный клуб пенсионеров на открытом воздухе. Народ там собирается бывалый, прошли все стадии преобразования и реформирования нашей страны, они‑то наверняка знают, как выбраться из этой ваучероситуации.

Действительно, здесь я нашел солидную публику: отставные полковники, бывшие партаппаратчики, художники, журналисты и даже бывший биотерапевт. Говорят, размагнитился и теперь утюг не держит на животе. Собираются они здесь, как на работу ходят. Играют в шахматы просто так и на интерес, стучат в домино. Курят нещадно, пьют лосьон «Огуречный», лихо матерятся и называют себя скверными ребятами. Парк потому что называется сквером.

Я, как положено, «поболел» и незаметно завелся. Сел за доску и сыграл партию с бывшим матросом с авианосца «Адмирал Кузнецов». Это оказался настоящий моряк. Задумавшись над очередным ходом, он вдруг ни с того ни с сего затягивал на мотив «Раскинулось море…» «А вашему ферьзю выходит гарде — е-е…»

Я так увлекся, что чуть было не забыл, зачем сюда пришел. Но вовремя спохватился и тоже запел на мотив «Сулико»: «Ваучер скорей получай…»

Болельщики, сопящие над нами густо, как бы очнулись:

— Во дает!..

— Ваучерит…

И началась полемика. Она сводилась к тому, кто крепче выразится по поводу ваучера: «С ним только в одно место сходить», «Очередной обман народа», «Грабеж среди бела дня», «Нэ було баби хлопит, так купыла порося»… А матрос с авианосца «Адмирал Кузнецов» пропел на мотив «Раскинулось море…»: «А ваучер, братцы, — сплошная фигня…»

— Да бросьте вы, ребята! Правительство хочет как лучше для народа!. — Это была явная провокация. Я не видел, кто это сказал, но, кажется, губошлепый такой мужик, которого только что высадил бывший моряк под язвительный шумок и ехидное хихиканье. Теперь ему хотелось чем‑нибудь отомстить скверному обществу. Ну хотя бы завести, чтоб все хорошенько переругались. Так оно и вышло: полемика скоренько перешла в перепалку:

— Лучше для народа? — вскипел тот, что потягивал из пузырька лосьон «Огуречный». — Интересом народа тут и не пахнет… — И он шумно отрыгнул свежепринятым лосьоном.

— Интересом народа не пахнет совсем… — пропел мой матрос, делая очередной ход.

— А чо? — вдруг поддержал правительственного сторонника высокий горбоносый мужчина, крутящий на пальце брелок со множеством ключей. — Петрович вон десять пузырьков лосьона за ваучер грабанул…

— А это, как видите, шах королю… — пропел матрос и объявил мне шах. И вдруг окрысился на любителя огуречного лосьона:

— Тебе что, плохо живется? Вон пьешь гайдаровку — сразу тебе выпивон и закусон…

Я вдруг потерял интерес к этим хорошим «скверным» ребятам — мнение о ваучеризации явно отрицательное, если не издевательское. А мне все‑таки хотелось «зарядиться» здоровым общественным мнением о ваучере. Решил сходить в какой‑нибудь собес. И даже на толкучку. Пришел. Сначала в собес. Там очередь в комнаты № 2 и № 8. Занял очередь в комнату № 2 и стал ждать. Публика помолчала, привыкая к «новичку», потом разговор возобновился.

— С этими пенсиями… Запугали уже людей, запутали собесы…

— Или взять ваучеры, — сменил тему мужчина при галстуке. — Ну пацаны там и все! Придумывают игры. Мало их по телеку, теперь вот еще придумали. — Он язвительно усмехнулся. — Собираюсь сейчас в собес, сам посматриваю на телевизор — может, что о сьезде скажут. А там новую игру придумали. Ведущий мальчик говорит: «А теперь давайте играть — я буду задавать вопросы, а вы будете отвечать». Детский сад — и только!

— Детский сад? — прищурился на него человек доб

родушного вида. — Ничего себе детский сад! Страну разрушили — детский сад. Это тягчайшее государственное преступление. За это…

— A — а, бросьте, — перебил его дядя в куртке с капюшоном. — Мы уподобились стаду баранов. Завтра поведут нас на бойню, и мы покорно пойдем. И впереди баран-провокатор. Знаете что такое баран — провокатор?

— Ну? — подступила к нему женщина, не знавшая, очевидно, что такое баран — провокатор.

— Вот вам и «ну». Когда овцы не хотят идти в забойный цех, впереди них выпускают барана — провокагора. Он их провоцирует на повиновение, а потом его в сторонку. Понятно?

Женщина хлопала глазами, соображая, что же это такое? А когда до нее дошло, глаза у нее сделались темные.

— Штаны без пуговиц, — желчно хмыкнул маленький тяжелодышащий старичок. — И добавил: — Я про ваучер…

Ясно. И здесь я не нашел здорового общественного мнения.

В воскресенье мне надо было сходить на рынок, купить универсальный клей «суперцемент». Там я поговорил с деловыми людьми. Они более благосклонны к ваучеру. Правда, тоже с улыбкой. Мол, знаем, что делать, но вам не скажем. Но одна бабулька проговорилась:

— А продать его можно… Выждать, когда подорожает и продать.

— Может, лучше в дело вложить? — предложил я.

— В какое дело? Где вы видите дело?! — она посмотрела на меня, как на лунатика. — Дело!.. — И отвернулась. А парень бойцовского типа, торговавший бюстгальтерами, криво усмехнулся.

Я огляделся: действительно, делом тут и не пахло. И так во всей стране. И снова подумал с тоской и тревогой в сердце: а ведь и впрямь из этого роя… Ну, дальше вы сами знаете.

Но я стараюсь не думать об этом. Стараюсь почаще вспоминать внука Женю, который сказал вауЧИРИЙ. Устами младенца глаголет истина — чирий на неудобном месте. Ни сесть, ни лечь. Остается ждать, когда сам созреет и прорвется.

ТЕРРА ИНКОГНИТО — В ПЕРЕВОДЕ: КОЛХОЗ «КАЛИНИНА»

(Поездка в пореформенное село)

Впечатление от официальных поездок никак не «ложились» на бумагу. Помучившись день — другой над очерком, я отложил работу и стал ждать случая, чтоб побывать где‑нибудь инкогнито. Может, таким образом я увижу и услышу нечто, похожее на объективность. Говорят, «процесс пошел» — создано столько‑то тысяч фермерских хозяйств, агрофирм, малых сельхозпредприятий, которые вот-вот накормят страну. Ничего подобного! Страну по — прежнему кормят колхозы. Хотя их травят, давят экономически, насилуют политически, вынуждая прятаться на модные теперь вывески, отбиваться от горе — реформаторов, прохиндеев и проходимцев всех мастей, которыми зачумлена земля — наша кормилица. Экономические отношения правителей и колхозников приобрели дефективный «рыночный» характер: правители напустили на колхозников дикие цены на технику, горючее и удобрения, колхозники ответили им тем же салом да по сусалам. В результате мы имеем обморочные цены в магазинах. Наши радиотелегеббельсы обрушили потоки лжи и клеветы на колхозы, чтобы сломать последний хлебный оплот, пустить нас по миру с протянутой рукой. На протесты людей — циничные ответы: не нравится — не слушайте, не смотрите. Ах, так, сказали люди, когда вам не понравятся пустые магазины или наши цены на продукцию, мы посоветуем не ходить туда, питаться святым духом.

Так вот и живем — кто кого больнее доймет. Или кто кого ловчее обманет: правители врут и обещают лечь на рельсы, колхозники делают вид, что верят, и гнут свое дело. С чисто кубанским юмором и Лукавинкой поменяли внешние атрибуты: вместо колхозов они теперь называются Акционерными обществами, агрофирмами… А колхоз «Калинина» выдал еще тоньше — отказался даже от имени некогда славного Всероссийского старосты. И теперь называется Акционерным обществом «Колос». Вот в этом колхозе я и побывал инкогнито. Я наверное открою тактический секрет селян, но они простят меня, потому что игра‑то пошла уже почти в открытую: одни крикливо притворяются, что двигают какие‑то реформы на благо

людям, на самом же деле просто разрушают в очередной раз «до основанья, а затем»; другие делают вид, что подпирают эти «реформы» плечом, сами трудятся потихоньку на благо людей. Именно это я понял, побывав в колхозе «Калинина». И именно это вот — вот приведет в бешенство троцкистов всех мастей.

Попал я в колхоз действительно по случаю: племянник Коля, живущий в Новороссийске, отремонтировал свой автомобиль, разбитый «всмятку» товарищем по кооперативу, и решил его опробовать на большом расстоянии. Чтоб выявить послеремонтные дефекты и потом довести до ума. Он вспомнил о давней нашей с сестрой Валей (его мамой) просьбе свозить нас в станицу Придорожную, где нас приютили в войну как беженцев. Повидать и поблагодарить, если они еще живы, людей, давших нам кров и даже пищу на первых порах. Было у нас там и дело: взять справки, что мы работали в войну в колхозе. Зятю Павлу кроме того надо было подновить могилку брата.

Словом, помчались мы на юрком жигуленке по полям и весям Кубани: Крымск, Славянск, Тимашевск, Брюховецкая… Нам сопутствовала прекрасная погода: чистое небо, солнце. Обоч дороги — густые зеленя и тополя, подернутые зеленым пушком первых листочков. Весна!..

Мы вспоминаем: весна 1941 года, Новороссийск. Почти беспрерывные бомбежки. И днем и ночью. Завывания сирены, оглушительная пальба зениток, бомбы, пожары. Мы почти не вылезали из бомбоубежища. Именно в эти жуткие дни у нас переночевала женщина из Придорожной, приехавшая в город за хамсой. Они познакомились с мамой на рынке. «Та хиба ж можно так жить? — возмутилась она, побегав с нами ночь в бомбоубежище. — Поихальг к нам у станыцю…»

Помню, я никак не мог наспаться в станичной тишине.

Но война настигла нас и здесь: в один далеко не прекрасный день в Придорожную вошло бесхозное стадо свиней. Голодные, измученные жаждой, они кинулись по дворам, прося есть и нить. Их загоняли во дворы пачками. Кормили, поили, а потом пытались выставить за калитку. Но куда там! И тут по станице пронеслась шуточная песенка на полном серьезе: «Раз идет война — режь кабана…» И взметнулся над станицей отходный поросячий визг…

А потом появились немцы. Первая колонна их возникла на той же гребле со стороны профиля. (Магистральной

дороги). И началось: матери вымазали взрослым дочерям лица, нарядили в грязные кофты, попрятали в сараях в сене. (От немцев). А они ходили по дворам, вытряхивали свежеприготовленные колбасы и окорока. За одно требуя курки, яйки, млеко.

Вдруг они ушли. Без боя, без шума даже. Появились наши, и жизнь пошла своим чередом. Миновала зима, начались весенне — полевые работы. А потом взошли хлеба. Мы, пацаны, работали наравне со всеми. Мне было тогда 11 лет. Выпалывали на полях осот штрикачками. Я был погонщиком лошадей на косилке — лобогрейке, работал на конных граблях, хотя силенок едва хватало, чтобы отжать рычаг сбрасывания валка. Подвозил воду. А летом с Федькой Чуяном, станичным сиротой, пасли коров верхом на лошадях. Мне начисляли трудодни…

Сразу на кладбище. А потом поехали искать ночлег.

На улице Партизанской за ветхим заборчиком синего цвета стоит старенький дом. Небольшой дворик с курятником и навесом для мотоцикла. Замшелая от времени внутренняя изгородь. Летний стол под виноградником…

Хозяин, Дмитрий Прокопьевич Савченко, долго и строго всматривается в лица непрошенных гостей. Наконец узнал Павла (они с ним братья и кумовья). Поздоровались, обнялись, потискали друг друга. Вышла его жена Софья Порфирьевна — моложавая, крепкая женщина. «Проходьте, сидайте». Вопросы, расспросы. Новости скороговоркой. А мы с сестрой, и к нам присоединился племянник Коля, пока не стемнело, пошли по улицам, чтоб посмотреть, где мы жили. Повспоминать. Улицы разбиты тяжелыми машинами и тракторами. А тогда по ним ездили на подводах и обоч дороги были зеленые лужайки, на которых мы играли. Грустно! Тех домов, в которых мы жили и квартировали, нет. «Их раскидалы, — сказала нам встречная женщина. — Чтоб построить новые».

Зашли к Маслиевым. У них новый дом. До калитки вышла сама Ксения, которая нас перетащила сюда. Красивая, дородная когда‑то. Теперь маленькая сухонькая старушка. У нее сохранился плавный льющийся говорок и такие же добрые — добрые глаза. Постояли, повспоминали и простились…

…Тем временем братья уже наговорились, пропустили по рюмочке на радостях. Раскраснелись, разомлели от хмельного и прилива родственных чувств. Сели и мы за стол. Поели станичного «обалденного», как сказал Коля, борща, попили молока с паскою, которую хозяйка взяла с прибожницы. Божница устроена щедро в красном углу: большая икона Николая Чудотворца. В рамке и красивом окладе. Рушник и все прочее. А в простенке между окнами, над трельяжем вдруг портрет Сталина. В форме и при регалиях генералиссимуса.

— Уважаете? — спрашиваю.

— Уважаю, — без всяких уверток отвечает хозяин. Ему вторит хозяйка. — Руководил твердо…

Домик старенький. Потолок с трудом удерживают четырехгранные балки, уже надтреснутые, а потому на болтах. По стене, где печь, змеится трещина от потолка до самого пола. Старенький шифоньер. И… Чудо — кровагь, уснащенная подушками почти иод потолок. На стенах фотографии. На них хозяева молодой парой, отец Дмитрия Прокопьевича — суровый, скуластый человек. Дети. Они наезжают сюда редко.

— Но колхоз наверно не дает скучать? — реагирую на жалобу о скуке.

— Какой гам! Сидить, говорят, и не рыпайтесь. Вы свое отробылы. Правда, когда прополка свеклы… Ось! — И хозяин достает бумажку. Это Договор на прополку двух гектаров свеклы в 1993 году. Оплата сахаром. — Председатель у нас хороший, — продолжает Дмитрий Прокопьевич. — Анатолий Тихонович Кузовлев. Уважает нас, ветеранов, пенсионеров. Я всю жизнь механизатором. Кажен год в сентябре, або в октябре собирает нас — на автобус, и возит по хозяйству, показывает, что сделано. Как бы отчитывается перед нами. В этот, как его, в мигрофон. — «Мегафон», — поправляю я. — Да, в мигрофон. Чтоб всем слышно было… А нащет фермеров?.. Есть у нас фермеры. Только у них силы разрознены. И они теперь горбузуются до кучи: у кого трактор, у кого плуг, у кого сеялка. Как бы вскладчину. Вроде маленького колхоза. Кажу им, шо ж воно получается — из колхоза та в колхоз?.. А как же! Новшества… — Он не отводит глаза, чтоб я не подумал, что он вешает мне лапшу на уши. Хотя и он и я отлично понимаем, что у всех у нас висит она, всероссийская лапша.

Побывал я в конторе колхоза: справки ж надо взять. О том, что работали здесь. Пообщался с начальником отдела кадров. Справки он нам пообещал. Всем, кроме меня. Так как мне в то время не было еще 14 лет. (Работать имел право, а вот получить справку…)

Постоял я возле доски показателей. Если верить ей, колхоз неплохо сработал в 1992 году: урожайность зерновых 53,6 центнера с га, свеклы 377, надой на фуражную корову 3893 кг, общая рентабельность 202,5 %. Дай‑то Бог! Но вот продажа зерна государству резко упала за последние годы. И вспомнил я безмолвный ответ сельчан телерадиогеббельсам на их циничное «не нравится — не слушайте, не смотрите». И понял вдруг, почему наш «всенародно избранный» побежал к Клинтону и попросил срочно кредит в 1,6 миллиарда долларов на закупку зерна. Пошел, значит, в обход своих. Зачем? Взял бы карандаш да подсчитал: 1,6 миллиарда на теперешний курс (около 1000 рэ) и получил бы 1 триллион 600 миллиардов рублей. Да заплати он эти деньги своим крестьянам, они вырастили бы ему золотое зерно. Нет же! Назло своему народу разгрузил казну в карман чужому дяде. А свое крестьянство загнал иод дырявые крыши новомодных веяний. По сути в подполье. Теперь, чтобы нормально работать, кормить свой народ, колхозники вынуждены прятаться, ховаться от бдительных глаз за названия. Жить и работать инкогнито. И родные земли свои обращать в неизвестные — герра инкогнито.

Май, 1993 г.

ПОКАЯНИЕ?.

В «Кубанских новостях» за 20 мая с. г. я выступил с очерком о Тиховских поминовениях «Еще не Девятый вал, но…» Написал я его под впечатлением и во славу мирного доброго казачьего движения. С намеком на то, что не дай Бог, чтоб когда‑нибудь это мирное доброе начинание вздыбилось снова Девятым валом, как это было в 1918 году, когда русские люди пошли друг на друга, стенка на стенку. Тиховские поминовения напоминают нам события почти двухсотлетней давности и о том, что на Кубани было, есть и всегда будет кому защитить родную землю. Хотя и там слышались вкрадчивые назойливые голоса агитаторов-провокаторов о покаянии. Чья‑то недобрая сила настырно внедряет в народное сознание идею всеобщего покаяния. То бишь — признания своего греха. А с признавшими свой

грех делай что хочешь. И если на Тиховских поминовениях эта мысль звучала вкрадчиво, среди цивильной публики, то спустя месяц, при открытии памятника 54–м казакам, расстрелянным большевиками иод Даховской, недалеко от Майкопа, уже с трибуны, а после и в частных разговорах и спорах.

Наш автобус с группой казаков и гостей во главе с Екатеринодарским атаманом А. А. Аникиным прибыл с опозданием. Панихида по убиенным уже началась. А потому я не все видел и слышал.

Памятник — крест убиенным сооружен под одиноким деревом боярышника, над дорогой, между картофельным полем и открытой поляной, некруто поднимающейся к лесу. На памятнике только — только просохла краска и цементный раствор. Асфальт, положенный к нему, еще не затоптали ногами. Хотя народу собралось предостаточно. На дороге лицом к памятнику развернулось казачье построение. Седоголовые старики и молодые казаки стоят на солнцепеке с обнаженными головами, с почтением. Вокруг памятника — плотная кучка народа, в центре ее возвышаются в своем облачении служители церкви. Они попеременно читают молитву за упокой, им подпевает хор женщин, Всякий раз, когда вступает хор, все истово крестятся и бьют поклоны. Тут же с переносного лотка торгуют свечами, брошюрами духовного содержания, крестиками и иконками — медальонами на белых шелковых шнурках. Я купил икону — медальон с изображением Божьей Матери. На поляне пестрая публика. Выделяются наряженные певицы и танцовщицы, прибывшие, говорят, из Лазаревской и Майкопа на торжества. Взвод солдат с автоматами, И обращает на себя внимание низенький, кругленький, в бешмете и при всех регалиях, красный и взмыленный Даховский атаман Чайка. Он чем‑то возбужден, рвет и мечет. Кричит кому‑то: «Та в машине ж пистолет остался! Найти! Доставить!».

После панихиды начались выступления. Как обычно. Смысл всех речей сводится к призывам к единению, возрождению, миру, порядку и спокойствию. Говорят горячо, красиво и даже блестяще. Тот же Чайка. Его, правда, не сразу нашли. Но вот он появился. Еще более взмыленный, весь боевой такой, возбужденный поиском своего пистолета, как потом оказалось — ракетницы, он сказал искристое слово и прочитал стихи, как я понял, собственного сочинения, и заслужил по праву казачье «любэ»!

Хорошо на душе и радостно до слез. Но вот в речах зазвучали иные мотивы — о покаянии, о зверствах, чинимых в годы гражданской войны. О виновниках этих зверств. О большевиках.

— Ну это‑то зачем?! — возмущенно говорит мужчина, стоящий рядом со мной. — Чтоб натравить одних на других? И начинать все снова да ладом! — Он выпростался из толпы, пошел в сердцах на поляну и оттуда смотрел уже на все грустными глазами. Мне запомнились его глаза. Откровенно говоря, я в тот момент, когда он сказал свои слова, мысленно с ним не согласился: люди хотят хоть теперь, спустя много лет, назвать вещи своими именами. Кто‑то считает, что этого не следует делать, а кто‑то не может удержаться — ему надо выплеснуть из себя наболевшее, сказать слова, сидевшие ржавым гвоздем в душе десятилетия. Ну пусть человек выговорится. На массы эго нынче мало действует, зато человек получит облегчение, свободно сказавши слово. Пусть себе!..

Но вот опять о покаянии. И над толпой как бы взметнулась дирижерская палочка. Не знаю, как кого, а меня возмущает эта подстрекательская работа. Ну скажите вы мне господа новые агитаторы — провокаторы, кто и перед кем должен каяться? Те, кто родился в 1918 году, не виновны в кровавой карусели. И им теперь уже по 75. Их вы хотите поставить на колени? Или тех, кто родился в 37–40–м? Им тоже уже по 53–56. Они тем более не причастны к гражданской бойне и к сталинским репрессиям. Следующие за ними поколения и вовсе ни при чем. Те, кто уничтожали друг друга, как на стороне красных, так и на стороне белых, — ушли из жизни. Их нет.

Ну вот я! Родился в 1931 году. Отец мой родился в 1904. Ему в 1918 году было 14 лет. Работал он каменноломщиком, а потом водолазом. То есть, от политики был далек. Так почему я должен становиться на колени и каяться? А главное — перед кем? Перед теми, кто сегодня стенает в траурных списках разных мемориалов? Так эго потомки прохвостов, устроивших мясорубку, а потом в нее попавших. Перед ними я должен каяться, перед этими мнимыми страдальцами, которые с неприкрытой наглостью выколачивают себе разного рода льготы и компенсации? Они примуг с удовольствием наши покаяния, а потом будут тыкать в нас пальцем и изголяться над нами: вы же признали свою вину, теперь и ответ надо держать.

Сейчас они делают вид, что готовы наравне со всеми

стать на колени, покаяться. Дудки! В последний момент они перебегут на сторону принимающих покаяние. Я смотрю на простые мужественные лица казаков и удивляюсь — неужели они не замечают нового грандиозного подвоха? Неужели они снова готовы заплатить ту же цену за свое простодушие, что ив 1918 году? А что дело поворачивается именно туда, я почувствовал на открытии памятника под Даховской. Если раньше я как и все был начитан красной литературы, то теперь и белой. Тохо же Деникина, Шкуро… Они честно пишут, как и что было. Били друг друга, издевались друг над другом. И над мирным населением. Хороши и те и другие — и красные и белые. Нечего сказать. Было время, была борьба, на которую, кстати, вдохновили их закулисные режиссеры и дирижеры. Не оставившие своей затеи и теперь: «Мы дали вам Бога, дадим и Царя»…'

Так я подумал, стоя в толпе, слушая речи и наверно забыл бы под спудом других впечатлений, если б тема «покаяние» не имела самое неожиданное, — и в этот же дехгь, продолжение.

После торжеств в Даховской все мы поехали в монастырь, на турбазу «Ромашка», что километрах в пятнадцати от Хаджоха. Это историческое, весьма примечательное место. Монашеская обитель, основанная в начале девятнадцатого века святым отцом архимандритом Островным. Красивейшее место! Там посидели на травке, выпили по чарке, поспивальг да и двинули до дому до хаты. Но по дороге старики попросили атамана А. А. Аникина завернуть сфотографироваться на Казачьем камне, что над рекой Белой. Заехали. Высыпали на берег. Мы с атаманом разговорились о перспективах казачьего движения, а мой знакомых! казак, хорунжий В. П. Литвиненко ввязался в спор с казаком из Пашковской. И на повышенных тонах. Тот требует покаяния, Литвиненко против.

— Кто и перед кем должен каяться? — не выдержал, вмешался я. — Почему вы так настырно гнете людей на колени?

— На колешг? Чепуха! Чисто символическое покаяние. Без него не будет примирения…

— Каются х решхгики и каются перед Богом. А чем греш-

‘ Теперь лихорадочно стряпают Гимн России, в который пнут слова о «великом» покаянии страны. Уже вся Россия должна покаяться перед ними. Надо же!..

но нынешнее поколение? Если младшему из них сегодня 75 родом из 18–го и 56 родом из 37–го…

Спустя какое‑то время подлетает ко мне казак при большом чине. Не буду называть имени. Небольшого росточка, горбоносенький.

— А ты чего здесь? Кто ты?

— Да вот пригласил меня, — указываю па Литвиненко. Он стоит рядом со мной. Еще два почетных старика и войсковой старшина Е. А. Щеткин. Не дадут соврать.

— А почему такое неуважение? — продолжает «кипеть» задиристо казак при чине. И хватает меня за галстук. — Почему надел этот большевистский галстук? И почему в черных очках? Это неуважение к казакам… Хочешь, сейчас будешь в реке?..

— Тише, тише! — остановил его Литвиненко. Подошел ближе и Щеткин. Стал успокаивать казака при чине:

— Человек у нас в гостях… — А мне: — Икону — медальон надо при теле носить, а не поверх галстука… И черные очки…

Я снял очки. Спрятал медальон под рубашку — исправился! Но казак при чине не унимается, кипит, угрожает: «Ходят тут всякие, вносят раскол!..» Он явно хочет завести подвыпивших казаков, сотворить бузу, но никто не клюнул на провокацию. Тогда он изобразил оскорбленное достоинство и отошел.

— Вы как хотите, а я ушел…

Так вот проявился результат надмогильных речей: «большевистский галстук!» Как он не заметил еще шляпу на мне? Ведь тем, кто в шляпе, доставалось во времена оны. Что‑то похоже до боли!

И я вспоминаю слова того мужчины, который выпростался из толпы после подстрекательской речи и смотрел потом издали на все грустными глазами. Теперь я не только чувствую, я точно знаю, что среди казачества снова заработала со страшной силой та же команда режиссеров и дирижеров и по тому же сценарию — столкнуть русских лбами. Постановка кровавого спектакля 1918 года возобновляется. Или как говорят матерые лицедеи — спектакль восстанавливается. Постановщики те же. Та же режиссура. действующие лица и исполнители, похоже, еще не понимают, что им подсовывают тот же кровавый сценарий…

МАРОДЕРЫ

«Грабители населения в районах военных действий, а также убитых и раненых па поле сражения. Торговцы — спекулянты».

Словарь русского языка С. И. Ожегова.

Этой темой давно болит душа. И материал лежит, собранный во время служебных поездок по краю. Больно жжет сердце. Правда, я раза три принимался писать о мародерах и всякий раз откладывал — слишком неприглядная картина вырисовывалась. Меня не поймут, думал я. Ни одна газета не станет печатать такой материал. Вернула меня к желанию написать об этом статья в «Кубанских новостях» за 15 июля Валентины Паленой «С сумой по миру или к толстосумам?» Автор с удивительной смелостью и искренней скорбью рассказала о том, о чем я «благоразумно» молчал. Читая ее строки, наполненные болью, я почти физически ощутил, как мы низко пали. Или, как говорится в статье устами австрийских офицеров — эксгуматоров, «Варвары были, варварами и остались».

Это, конечно, слишком сильно сказано. Но и сильно похоже на правду. Обидно и больно читать такое про народ, к которому ты принадлежишь. Тем более от людей, которых эти самые «варвары» спасли от гитлеризма ценой неслыханных жертв. Сейчас об этом как‑то забывается, на первый план выходят иные ценности. В кавычках. От которых сердце стынет. Так, глядишь, наступит день или час, когда концлагери и газовые камеры будут объявлены высшей формой цивилизации в наведении нового мирового порядка. Что стоит, например, идея энергетического обеспечения рода человеческого на нашей планете и уничтожение в связи с этим целых народов. Под «сиянием» этой «идеи» нет места народам Африки, Азии, России… Так что нам надо подтягиваться до уровня достойных жить при новом мировом порядке.

Как и Валентина Паленая, я не стану называть географию тех мест, о которых пойдет речь, дабы не возбудить страшные аппетиты мародеров, как не стану называть подлинные имена действующих лиц. (Язык не поворачивается назвать их героями — слишком низок и подл их промысел!).

А началось все с безобидного, на первый взгляд, ро

зыгрыша: мои коллеги по работе в одном горном поселке, где я частенько и подолгу бывал в командировках в леспромхозе, пригласили меня на ужин к себе домой. Сели за стол, выпили, закусили, повели разговор о том о сем. И вдруг в дверях появляется немец. Фриц! Каких я видывал в оккупации в станице Придорожной. В солдатской форме, каске; шмайсер поперек груди, штык — кинжал на поясе и граната с длинной деревянной ручкой. (Мы пацанами называли их «румынками», когда забавлялись ими словно игрушками в освобожденном от немцев Новороссийске).

Я обалдел. Но подсознанием мигом усек, что немец какой‑то не живой. То есть, сам человек живой, это сын моих коллег Максимка, но солдатская форма на нем явно тронуга тленом. А оружие и каска «поедены» ржавчиной словно червоточиной.

Вадим и Людмила хохочут, довольные розыгрышем. Максимка улыбается неуверенно, видя, что меня не очень забавляет его маскарад.

— Это мы тут добываем в окопах. Хобби у нас такое, у пацанов. В этих местах были сильные бои — боеприпасов и всяких трофеев в земле навалом! Мины, снаряды, патроны… А это, — он поправляет на себе пояс и френч, — у одного фрица в вещмешке нашел. Немного не по размеру, а так ничего. А?.. — Он вытянулся по стойке «смирно», щелкнул каблуками (пятками), горделиво этак вздернул голову.

— Похоже. Очень похоже! — сказал я, а у самого нехорошо заныло под сердцем. В голове завихрились разные мысли: пацаны мародерничают в местах, где пролита священная кровь защитников Родины. Экая напасть на Отечество!..

Поглядывая на беспечных родителей, я никак не мог взять в толк, что их веселит в этом «явлении»? Максимка же, поощренный родительской благосклонностью, решил усилить впечатление, пригласил меня в свою комнату. Тут я еще больше удивился — это было не жилье пятнадцатилетнего мальчишки, а какой‑то оружейный арсенал: целая куча толовых шашек (они ими растапливали печь), похожих на бруски хозяйственного мыла, гранаты всех типов — РГД, лимонки, бочонки, «румынки» с длинными деревянными ручками и даже наши противотанковые. Мне это хорошо знакомо, потому что после освобождения Новороссийска этого «добра» в городе и окрест было навалом, мы забавлялись всем этим. На передовой в районе

цементных заводов. Да и возле дома. Бросали гранаты, стреляли из винтовок, взрывали мины и снаряды. Но самым любимым занятием было пускать с крутых склонов горы Лысой пустую железную бочку из‑под горючего с гранатой внутри. Гремит она, стремительно катится вниз. Взрыв, и куски бочки разлетаются высоко в небо…

Максимка садится на маленькую табуреточку, выставив мощные свои коленки и опершись на них локтями. Он рослый, угловатый, как бройлерный цыпленок. И явно гордится своим «хозяйством». И чего тут только нет! Автоматы без прикладов, безнадежно «поеденные» ржавчиной, винтовки наши и немецкие. Тоже погнившие, но старательно отдраенные шлифшкуркой. Штыки, тоже обработанные шлифшкуркой. Патроны россыпью и в лентах. На фанере просыхает порох, высыпанный из проржавевших патронов. Пулеметные диски и… Мины всех калибров — маленькие с чекушку и большие величиной с бутылку из‑под шампанского. Они висят взрывателями вниз, привязанные за стабилизаторы. В углу стоит штыковая лопата и кирка — орудия раскопок. Рядом какой-то прибор.

— Что эго? — спрашиваю.

— Миноискатель! — с готовностью и не без гордости говорит Максимка. — Самодельный. Любой металл берег. Даже золото… — Он переводит взгляд на подоконник. И тут я замечаю черепа. Невольно встаю со стула, подхожу. Четыре тщательно обработанных черепа с жутким оскалом смерти. Продырявленные в разных местах. Два черепа щербатые — с выбитыми или выломленными зубами. Тут же кучка этих самых зубов и отпилков От них. Я не сразу понял, что это такое. Максимка с готовностью пояснил:

— Это обгшленные под коронки зубы. Кто‑то ободрал их до меня. Вот туг их пять? У меня было бы около пяти граммов золота!..

Я невольно взглянул на него: в глазах алчный блеск.

— А вот ложка, — продолжал он экскурс по своим «экспонатам». — Серебряная! — И показывает мне какие‑то цифры на черенке. При этом часто, взволнованно дышит. Я чувствую его хищное возбуждение, мне хочется остудить его.

— Да кто же берет на фронт с собой серебряные ложки?

— А что?! Мужики вон золото находят — перстни,

кольца… На костяшках кисти, — он показывает на себе, где именно находят кольца. — А в черепах зубные коронки. Череп и кисть руки — самая клевая находка! Это что! — ; небрежно махнул он рукой на свое «добро», — вот у дядьки Антоняна, бульдозеристом в леспромхозе работает, бульдозером бывшие окопы роет, — у того сарай забит. — Максимка испытующе смотрит на меня — можно ли доверять? — Говорит, погоди, вот начнется война, — все это будет стоить кучу денег! У него уже, наверно, с килограмм золота! А вот это знаете сколько стоит? — Он тянется к книжной полке, где жиденько стоят книжки, достает одну и показывает между ст раниц латунную пластинку, продавленную по диаметру риской. — «Смертник» называется. По риске разламывается пополам. Видите, здесь буква и цифры — это шифр воинской части фрица. Когда солдат погибает, товарищ его или офицер обязан изъять у него эту пластинку и передать в сиецчасть. Там ее переломят по риске, одну половину отправят в воинскую часть, другую с аналогичной буквой и цифрой, кажется, но месту жительства солдата. С препроводительной. Мол, погиб там‑то. За эти бляшки скоро будут давать бешеные деньги в ФРГ. Представляете?! Ордена находят. А еще здесь в горах «Золотой чемодан». Из Керченского музея. Семьсот разных золотых и серебряных вещей. И монеты. Из раскопок на горе Митридат. Это целый клад! Вот бы найти. Говорят, партизаны здесь где‑то в горах закопали…

Дальше я уже не слышал Максимку. Мое сознание заслонила некая глухая пелена. Я смотрел на его большие угловатые руки с невыскребаемой грязью под ногтями и представлял себе, как он этими руками роется в земле, в которой покоятся наши солдаты, положившие здесь свои головы, а теперь вот стали предметом грязной охоты.

С тех пор они всегда у меня перед глазами, эти сильные и грязные руки молодого мародера. А в ночь с 22–го на 23–е июня этого года, когда показали по телеку наших парней, торгующих в Германии возле Бранденбургских ворот наградами Советской армии, они, эти руки, не давали мне спать. Я думал, может и Максимка там, между теми парнями?

Впрочем, зачем предполагать? Я выхожу каждый день на улицу и вижу нескончаемые ряды молодых здоровых ребят и девушек, торгующих разным барахлом. И орденами тоже. А те кто их, эти ордена, зарабатывал кровью и увечьями, роются в мусорных ящиках.

Бабуля просит у продавщиц баночку рыбных консервов. А они ее как бы не замечают. Мало того, они мечут в нее гневные взгляды, мол, чего старая пристала?! А два дюжих мордоворота гребут эти консервы ящиками, выносят на улицу и тут же продают в десять раз дороже. Куда пойдут эти дурные деньги, заработанные при преступном пособничестве наших правителей? На войну, на убийство друг друга, или на балдежь, с изнасилованием девочек?

Думали ли мы, старшее поколение, работая за гроши ради светлого будущего, что оно, будущее, будет вот таким? Думали ли те, кто лег костьми в битве за Родину и теперь мертвые не могут себя защитить, что будуг ограблены своими же мародерами? Боже, и это мы! Нежели плодом нашей доброй самоотверженности стало поколение мародеров?! Если это так, то что тогда добродетель? Может хлыст и розги?

«Кубанские новости», 11.09.1993 г.

ОТ ПРЕЗИДЕНТОМАНИИ ДО ПРЕЗИДЕНТОФОБИИ

(Памфлет)

По данным печати, на сегодняшний день в бывшем СССР насчитывается около 60 президентов. Это региональных! А других всяких — разных? Начиная от президентов акционерных обществ до президентов банно — прачечных. Началось все с легкой руки Горбачева: дурной пример заразителен. Нынче президентов столько, что кинь палку в собаку… А когда начиналось все, мы радовались как исторической находке: наконец‑то и мы, как все люди — свой президент. Как во Франции, или Америке. Правда, там от президентского правления народ процветает, а у нас… А у нас по русской поговорке — Федог оказался не тот. Тем не менее. После Горбачева возжелал иметь этот титул Ельцин, великодушно заявив: мне и России одной хватит. После него президенты посыпались как из рога изобилия. Опрезидентились средне — азиатские республики, Грузия. Оттуда процесс перекатился на Северный Кавказ — Чечня. Потом перекинулся в среднюю Рос

сию — Татарстан, Мордовия. На Украину. Оттуда снова на Северный Кавказ — Ингушетия, Северная Осетия… Потом Литва… Руководителей всех стран и народов бывшего СССР охватила президентская лихорадка. От них «инфекция» перекинулась на представителей среднего эшелона власти — руководителей предприятий, общественных организаций, банков. Наиболее энергичные, крутые директора предприятий подмяли под себя менее крутых, образовали компании, концерны и потребовали себе титул президента. Я знал хороших руководителей, которые стали президентами.

Был у меня знакомый грузин в одном кубанском городке, х’де я часто бывал в командировках. Он заведовал баней. На двери его кабинета висела горделивая табличка «Дыректор». Благодаря этой вывеске мы с ним и познакомились. Однажды напарившись, выпарив из себя робость, я, обливаясь здоровым потом, постучал к нему в дверь: мне любопытно было посмотреть на этого «дыректора».

В обшарпанной комнатенке за обшарпанным столом сидел небритый грузин и терзал в зубах папиросу «Беломорканал».

— Спички есть? — выкатил он на меня страдальческие глаза.

В стране тогда была ситуация бесспичечья. Где‑то сгорела фабрика, а потому в магазинах исчезли спички. У меня же в кармане плаща давненько приблудилась целая коробка.

— Есть, — говорю. И протягиваю ему коробок.

Он от радости чуть не выпрыгнул из‑за стола. Схватил спички, прикурил, затянулся и, отвалившись на спинку облезлого кожаного кресла, посмотрел на меня глазами кота, хватившего валерьянки.

— Праси шта хочешь! — он уже тогда подражал кое-кому. — Хочешь бесплатно в парную?

— Я только что из парной.

— Ну и шта! Попаришься еще.

— Спасибо. Но у меня сердце…

— Жаль! — И он разочарованно протянул мне мои спички. Я было взял, но потом отдал ему насовсем.

— Мне они ни к чему. Я не курю.

— Ва! — обрадовался грузин и снова чуть не выпрыгнул из‑за стола. — Дарагой! Ты меня спас от некурения! Прихады, мойся бесплатно! Ты и твоя семья: жина, дети твоей жины; твоя папа, твой мама…

Хороший был «дыректор». Но вот недавно я получил письмо из этого городишка от хозяйки, у которой останавливался, когда не было мест в гостинице. Она пишет: «Давеча была в бане, на двери кабинета Гиви Осташвили висит забавная табличка: «Прызидент А/О «Мойдодырки». И такой важный стал. Бреется. Ездит на работу на машине «Вольви». Хотя живет через дорогу от бани. Да ты знаешь — вы с ним чачу хлебали».

После этого я понял, что нашу несчастную страну опять охватило безумие. Этакая президентская лихорадка. Слово «президент», основательно потускневшее за годы «холодной войны», теперь ослепительно засверкало в лучах нашей «демократии». Все захотели быть президентами. На радио, телевидении, в средствах массой информации слово «президент» стало ключевым. Один чудак не поленился и подсчитал, что в газете «Известия» в каждом номере в среднем за неделю слово «президент» употребляется 2576 раз. А по телевидению «Останкино» за 20 часов вещания в сутки — 17169 раз. Сравним — до введения должности президента — 17 раз. Дошло до того, что мальчишки во дворах, хулиганы в скверах, бандиты и грабители стали выбирать себе не вожаков и паханов, а президентов. А недавно, 12 июня, в годовщину избрания первого российского президента, я был приглашен в хорошую компанию с выездом на природу. Когда мы все выпили, съели, рассказали все анекдоты и спели все песни, кто‑то скучным голосом предложил: давайте выберем меня президентом.

Президентомания достигла своего апогея. И вдруг!.. Процесс пошел в обратном направлении. И опять все началось с Горбачева. Его, что называется, «кинули» с этого поста в Беловежской Пуще. И доложили сначала американскому президенту, а потом уже ему самому. Сдохнуть надо от такого унижения. Ан — жив! Мало того — Ельцин привез ему из Беловежской Пущи хохму, сказочную по цинизму и невиданную по хамству: конфеты «Мишки в лесу» теперь, мол, будут называться «Без Мишки в лесу». И это переморгал меченный.

Правда, тогда, когда его турнули этак вот, мы еще не знали, что вскоре полетит Звиад Гамсахурдиа в Грузии. Потом Ниязов, Мугалибов. А Верховный Совет Мордовии «уволит с должности» президента В. Гуслянникова. И вообще ликвидирует институт президентства. И Ельцин не сможет ему ничем помочь, кроме как рекомендацией продолжать исполнять свои обязанности. После чего на

роды России задумались — а президентом чего является наш «всенародно избранный»? Этим вопросом, как оказалось, давно задаются даже приближенные Ельцина. Юрий Скоков пишет, что еще на первом заседании Совета глав республик он задал этот вопрос Борису Николаевичу: «Борис Николаевич, напротив вас сидит президент такой‑то республики. (Он не пишет какой именно. — В. Р.), как вы собираетесь с ним взаимодействовать? Вы можете его снять с работы? Вы можете его заставить сделать что‑то, что противоречит Конституции той республики, которая его избрала президентом»?

Интересный вопрос. Особенно своим подтекстом: мол, зачем начальник, если каждый подчиненный сам себе начальник?

Но вернемся к процессу, который «пошел».

Недавно сбежал, не предупредив даже своих приближенных, президент Азербайджана Абульфас Эльчибей. Кто следующий? Джохар Дудаев? Леонид Кравчук? Или наш «всенародно избранный», который, по всему видно, готовит нам грандиозную хохму наподобие Беловежской — «Россия без россиян»? Я лично кроме этой хохмы больше ничего не жду от него. И вообще, мне кажется, его песенка спета. Его будут менять. Но пока нет подходящей кандидатуры, которая устраивала бы европейско — американских дрессировщиков. Но, похоже, ее, такой кандидатуры, и не предвидится. Потому что даже козе уже понятно, что Запад никакой нам не помощник, а могильщик. И все обещанные миллиарды на якобы развитие России ушли на оплату заказанного похоронного марша века в честь кончины великой державы СССР.

Это понятно козе, но не нашему президенту. Который с феноменальным бесстыдством продолжает оставаться при исполнении. Несмотря на грандиозные провалы во внутренней и внешней политике. Тут он превзошел самого Горбачева. История человечества еще не знала такого бесстыдства. Ему уже говорят такое, что деревяшка покраснела бы. И насчет того, что мешает плохому танцору, и насчет струи в глаза, а ему все божья роса. Ну как можно назвать такого человека? Как можно назвать человека, который закрывает глаза на то, что нашим оружием снабжаются противоборствующие стороны в Армении — Азербайджане, Грузии — Абхазии, где льется кровь, гибнут люди, старики и дети, а он спокойно завтракает, обедает, ужинает. С рюмочкой. Потом улыбается, обнимает внуков,

жену. Довольствуется благами, строит себе «хату» с пуленепробиваемыми стеклами в Крылатском…

Думал я думал, как можно назвать такого человека=правителя и выходит, что слова такого уже нет. Надо что=то другое. Впрочем, ничего придумывать не надо. Все уже и так само собой определилось: процесс пошел. Президентофобии. В народе полное разочарование президентом. И вообще институтом президентства. Я каждый день, на каждом шагу слышу столько проклятий в его адрес, что мне по — человечески жаль Бориса Николаевича. От этих проклятий нормального человека уже скрутили бы судороги. Ан — нет!.. Ходит человек по земле как ни в чем не бывало. И от его этой самоуверенности, непрошибаемости, скорее, у народа судороги начнутся. Пока, правда, люди спасаются. Кто как. Я, например, перечитываю письмо от хозяйки из того городка, где я часто бывал в командировках. Она пишет: «На неделе была в бане (женская у нас по средам), известный тебе Гиви Осташвили сменил табличку на двери кабинета. Теперь на ней написано: «Учредитель СП «Мойдодырки» Осташвили и К". СССР».

«Кубанские новости», 19.10.1993 г.

ДАВАЙТЕ ЛУЧШЕ ПРО ЛЮБОВЬ

Жить стало не только тяжело, но и забавно. Как в том осажденном городе в Древней Греции. Жители которого от длительной осады сначала плакали, потом пели псалмы, а потом начали смеяться на почве помешательства. Дошли до «кондиции». Так и мы. Нас уже «достали» этой политикой. Мы уже дошли до кондиции. То перестройкой мугузили, потом реформами. Теперь уже двоится у всех от двоевластия. А у меня так даже троится: мне кажется, кроме президента и парламента есть еще третья власть — народ. Полный «триумвират» — лебедь, рак и щука. И все про политику. Куда ни пойдешь, куда ни сунешься. Да с употреблением выражений из области мат(ериализм)а. И уже, чувствуется, у людей не хватает «ассортимента» крепких слов, чтоб выразить свою «любовь» к нашим правителям. Недавно возле нашего дома трое испитых сявок ну прямо‑таки разошлись во взглядах на политику: она, мокроногая и грязная, кричит на

него: «Твой Ельцин мудак!» Он ей: «А твой Хасбулатов знаешь кто?» — «Кто?» — «Не скажу». — «Нет, скажи!». «Не скажу». — «Нет, скажи!» — «Он — чеченец!» — «Много ты понимаешь!..»

— И еще скипетр, — блеснул третий иностранным словцом.

Даже у них, у бомжей, не жизнь пошла, а сплошная политика. А я, чтобы не жечь нервные клетки, придумал себе спасительную формулу: «Давайте лучше про любовь». Как только пошло «под уклон» про политику, — я свою формулу. И выручает. Эта формула пришлась по душе даже моему внуку Женьке: как только мы, взрослые, заспорим про политику — он нам: «Давайте лучше про любовь». Мы смеемся и меняем тему. Говорим про погоду, огороды, про колорадского жука, про цены на рынке…

— Цены с ума посходили! — говорит возмущенно сват, — И кто придумывает?

Внук грозит ему пальчиком: «Деда!..»

— Не буду, не буду…

И я не буду про политику. Тем более про цены. Про них, как про наших правителей, не хватает уже «ассортимента» крепких слов. Ну их! Я лучше на какую‑нибудь отвлеченную тему.

В нашем подъезде прорвало трубу. Стояк называется. Это значит всем трубам труба. То есть, главная. От которой идут уже менее главные, от которых еще менее главные и от которых уже отводы на кухню, в смывной бачок, к раковине и т. д. Соски — так называл их газосварщик Генрих Августович, который спасал нас от двухнедельного безводия. Оригинальный такой человек. Коренастый, упитанный и губошлепый. Он с оглушительного субботнего похмелья. Они приехали на машине АС (не атомная — аварийная станция) почему‑то в воскресенье. Двух недель до этого им не хватило, чтоб собраться с мыслями и силами укротить наш разбушевавшийся стояк. На первый взгляд это го‑то стояка — труба метров пятнадцать. Дылда! Но важнейшая. Всем трубам труба.

Генрих Августович не один, с ним шофер — сантехник. Молодой, симпатичный на вид человек. При такой вот двойной должности — шофер — сантехник.

Мы их встретили у подъезда. Помогли затащить на этаж газосварочные шланги, принесли ведро воды для «самовара» с карбидом. А перед этим по команде с РЭУ освободили стояк, который всем трубам труба. То есть, ободрали

облицовку в этих местах, поколупали стенку, сняли раковины, полочки. У кого что. Но оказалось, что всего этого делать не надо было. Так как стояк забетонирован между этажами, а там надо работать отбойным молотком. Отбойного молотка нет. Решили не менять стояк, а сделать перемычку, вырезав сгнивший участок. Генрих Августович и его молодой коллега, у которого двойная должность — шофер — сантехник, принялись за дело.

И ни слова про политику!

Хозяйка квартиры, где образовалась водопроводная стихия, девушка Аня, включила музыку, чтоб работалось веселей. Ее соседка, Прокопьевна, симпатичная старушка со следами былой красоты, помогла рабочим советами и легким ворчанием. Генрих Августович резко сменил тему и в свою очередь посоветовал ей быстренько поставить бутылку в холодильник, чтоб остыла: холодная лучше идет.

И ни слова про политику!

Августович потрогал проржавевший стояк и сказал:

— Вот если забарахлит эта труба, то всем труба. Я понятно выражаюсь?

— Понятно, — сказала Прокопьевна. Аня пожала плечами.

— Ничего вам не понятно, — сказал Августович.

— Ну как же?! — обиделась Прокопьевна. — Уж кому-кому, а нам понятно — две недели без воды. Я две недели не мылась!

— Не в этом дело, бабуля, — повернулся Августович. — Я про трубу. Вот как главная труба поведет себя, так и будет. Хорошо поведет — хорошо всем будет; плохо — труба всем. А как она может вести себя, если вся проржавела? Это сверху. А внутри!.. Вот вы говорите, что бутылка водки четыреста рублей стоит. А я скажу, много ума не надо, чтоб и в мильен ее вогнать. Он же ведь, главный наш… Кгм, кгм, кгм! Стояк. Скажем так. За доллары покупает все, потому как зарплату получает долларами. Я в Москве недавно был у братухи, там навалом этих магазинов, где торгуют за доллары. В них — что твоя душа желает! Братуха говорит — долларовая интервенция!..

— Хоть интервенция, хоть оккупация, — вдруг вмешался в разговор молодой помощник Августовича, у которого двойная должность шофер — сантехник. — Лишь бы бабки платили хорошие.

— Да! — сказал Августович, глядя на ржавую трубу в нише. — Сам гнилой и все отводы у него и соски гнилые…

— Зато коммунистов шугнул! — сказал молодой. — А порядок в стране и справедливость он наведет.

— Да, с такими как ты наведешь, — покачал головой Августович.

И про политику ни слова!

— Лучше про любовь, — выдвинул я свою формулу.

— Во! — обрадовался Августович. — Бабуля, что вы помните про любовь?

— Какая там любовь?! Какая справедливость? Какой порядок? — накинулась Прокопьевна на помощника Августовича. — То, что творится в стране, вы называете порядком? Или справедливостью? Только что по радио сказали — президент отменил свой приказ об отмене повышения цен на бензин, который подписал перед референдумом. О чем вы говорите?!

Шофер — сантехник смотрел на нее, снисходительно улыбаясь. Мол, что ты, бабуля, вякаешь. Я понял — это убежденный демократ. Который за бабки согласен на интервенцию и даже оккупацию. Но про политику ни слова. Я говорю бабуле:

— Вы в молодости была красивая.

— Была, — кокетливо соглашается она.

— На закуску что поставим?

— Картошку жарю.

— Хорошо!

Услышав эти слова, Августович оживился, заработал быстрее.

И вот его помощник побежал в подвал, чтобы включить воду. Включил. Августович постучал ему условных три раза ключом по трубе, мол, порядок, в новых швах течи нет. Помыли руки, свернули шланги. Бабуля метнула картошку на стол, из холодильника достала остуженную. И тут в ванной у нее обнаружилась большая лужа. Прорвало «сосок». Молодой помощник позеленел. Перекрыл входной кран у нее и развел руками:

— Все! Это уже пусть делает РЭУ. Мы напрыгались.

— Ну как же! — заломила руки бабуля. — Я две недели не мылась!

— Не знаю. Идите в РЭУ, добивайтесь.

— Что ж ты такой бездушный, сынок?! Я же две недели… Я же вам и картошки нажарила, и бутылочку…

— Я не пью, потому как за рулем, — отмежевался ка

тегорически шофер — сантехник. — Это же надо ванну снимать!..

— Может «хомут» поставим? — утирая пот рукавом, сказал Августович. — Нельзя же вот так…

— Какой хомут? Там только тронь — все посыпется.

— Попробуем. Не получится, тогда уж.

— Ну ты даешь, Августович! Оно тебе надо?..

Бабуля плакала в прихожей, приговаривая:

— Вы же знаете это РЭУ. И пожаловаться некому. Раньше хоть…

— А вы думали как?! — безжалостно добивал ее шофер — сантехник. — Привыкли, чтоб вам на блюдечке…

— Да ладно тебе! — сердито оборвал его Августович. — Я же говорю — стояк гнилой, соски прогнили, все валится. И про политику ни слова!.. — Он вздохнул тяжело, и я понял, что он не оставит бабулю в беде, добьет‑таки эту трубу.

— Не будем про политику, — сказала смеясь и плача бабуля. — Лучше про любовь. — А я, дура, и картошки нажарила, и редиски купила, и чай свежий заварила!.. У всех вода будет, а у меня!.. — И она затряслась от нового приступа смеха сквозь слезы.

«Кубанские новости», 14.12.1993 г.

ТАК УРА ИЛИ КАРАУЛ?

Минувший 1992 год, словно кость в горле у народа, — никак не пройдет: Россия-92 — это Ельцин плюс Гайдар, плюс бурбулизация всей страны. В 1993 году пошел процесс вытаскивания кости из горла. Россия-93 — это опять Ельцин минус Гайдар и минус бурбулизация всей страны. Плюс череда внеочередных Съездов народных депутатов. На которых, в общем‑то, верно был поставлен диагноз болезни нашей несчастной Отчизны, но кардинальное лечение опять отложено: не хватило голосов. Печально! Ведь возбудитель инфекции выявлен точно: «На державном троне, приподдато, идолом артачится бревно». (Вал. Сорокин. «Правда», № 67). Но…

В общем, обидно за державу. Развалили. страну, растерзали, при этом делают вид, что ничего такого не про

исходит. Известный, отработанный прием иудиных выродков. По телевидению крутят нескончаемые игры одурачивания народа, беспардонно наглый ведущий «Поля чудес» — человек с замороженными глазами — тыча в телезрителя пальцем, истошно орет с телеэкрана, рекламируя какую‑то фирму. И в ответ звучат аплодисменты.

Аплодисменты, аплодисменты, аплодисменты. Под аплодисменты идет охмурение целого народа. Демонстрируется нагло дикий шабаш желтеньких и их продажных подпевал. Главный мотив этого шабаша: России нет, Америка есть. Даже верные стражи русской идеи и те буквально хлюпают пессимизмом. Газеты невозможно читать: со страниц даже «просоветских» изданий раздается по всей России похоронный звон. Они открыто возвещают о развале, распаде, деградации, катастрофе и вообще о конце России. И тут же изумительные заверения в том, что‑де Россия непременно возродится, неминуемо воспрянет, духовно обновится. Так за что же нам, грешным, молиться — «за здравие» или «за упокой»? Что кричать — «ура» или «караул»?

Ведь всякому', даже ежу, как принято сейчас говорить, понятно, что с криком «караул» крепостей еще никогда не брали. С криком «караул» никогда не ходили в атаку и никто никогда не побеждал. Между тем почитаешь ту же «Литературную Россию», которая в общем‑то стоит вроде на патриотических позициях, и на душу ложится тоска. Там стихи: «России нет…» Как это понимать? Ведь Россия есть, никуда она не делась. Только мы, россияне, испаскудились, измельчились. И если мы довели страну до ручки, то при чем же здесь Россия? За нами придут следующие поколения людей, они разберутся что к чему. И нечего за Россию этак расписываться — «России нет…»

«Советская Россия» опубликовала рисунок, которому присуждена вторая премия. Там «врата», ведущие к Богу, к рынку и к коммунизму. У ворот, ведущих к Богу, наследили люди, которые ползли к нему на четвереньках, да и сгинули в землю, воздев руки к небу. Рынок изображен в виде вороха костей и черепов, а от коммунизма следы резко повернули назад. Выход? Выхода нет.

С таким могильным юмором людей не поднимешь на борьбу. С таким юмором дорога одна — в скотство. Или к тому «равновесию», которое изображено на другом рисунке, туг же: двое за пивным столом рассуждают: «Скоро все уравновесится, каждый бедный сам повесится».

Глядя на эти «шедевры», отмеченные премиями, думаешь об авторах — им лишь бы блеснуть остроумием.

Уважаемые редакторы, думайте, когда публикуете двусмысленные вещи. А то ведь за жаждой позабавить задуренного читателя можно проглядеть Отчизну.

В начале мая прошлого года и в конце марта этого года (повторно) прошло три встречи с Виктором Астафьевым. По часу каждая. В прошлом году это было накануне съезда писателей СССР. Напомню, Виктор Петрович тогда стоял в оппозиции к авторам «Слова к народу». Отсюда и происходит невиданная «щедрость» телевидения «Останкино» к патриарху русской литературы. Я ждал этих «Встреч», предвкушал удовольствие от общения с любимым мастером слова. Но вот грянули «Встречи». В первой же Виктор Петрович резко и недвусмысленно отказал русскому народу в возрождении. Во второй вообще обвинил русский народ в маразме. Третью я не стал смотреть. Маялся несколько дней обидой на него и дошел до того, что сел и написал ему письмо. Мол, что же вы делаете, Виктор Петрович?! Он ответил: «Мой архив хранится в Пушкинском доме, что в Санкт — Петербурге. Я непременно направлю туда и Ваше послание, чтобы потомки, если нашей несчастной стране доведется выжить, знали и ведали, в какое подлое время нам выпало жить и работать, с какими маразматиками и дикарями общаться и тратить на них выстраданное слово».

Так считает Виктор Петрович. А остальные сто пятьдесят миллионов?

Во все времена на Руси писатели почитались как нравственные наставники. И между ними и народом всегда было взаимное уважение. Виктор Петрович приписал целому народу маразм и предрекает ему исчезновение. Нравственно ли это? Не говоря уже просто об этике. Не думаю. Но если такой человек, как Виктор Петрович Астафьев, поднял руки вверх, то караул, ребята!

Недавно первый вице — премьер В. Шумейко, давая интервью по телевидению, кокетливо этак признался, что они с Гайдаром сознательно разваливали экономику страны. Гордясь, очевидно, что именно за эти заслуги его приглашают в лидеры новоиспеченного движения на Кубани под названием «Лига мира». Ничего себе миротворец! От такого миротворчества впору кричать караул. И что интересно — народ проглотил этот пещерный цинизм государственного деятеля. Или все впереди еще?

«Правда», которая стала нынче единственной отдушиной здравого смысла, и та пестрит заголовками типа «Прощай, жизнь».

Текст под этим заголовком холодит сердце: «1992 год. Еще более резкий взлет самоубийств. Меняется социальный состав покончивших с жизнью. Среди них все чаще старики, женщины и даже дети. Не только нищета толкает их на этот крайний поступок. Нет надежды в душе, нет веры, нет идеала».

В «Литературной России» Владимир Солоухин пишет в своей статье «Конец уже наступил»: «Недавно меня спросили: «На ваших глазах рухнуло исполинское государство, а давно ли вы, автор «Владимирских проселков», были на «малой родине»? Каково ей‑то живется? Как она сводит концы с концами и не близок ли ее конец тоже». — …Отвечаю прямо: конец моей Родины (малой и большой) не просто близок, он уже наступил».

Прискорбно это. И возмутительно! Умный человек, неужели он не понимает, что эти его слова — нектар на душу всем недругам российского народа, меч им в руки. И, в то же время, — сдача еще одного рубежа. Хочется крикнуть: «Опомнитесь, русские богатыри! Лучше уж промолчите, если невмоготу. Вспомните предков, которые молча падали, сраженные на поле брани, дабы не смущать тех, кто еще на ногах и держит меч в руках!».

Но есть надежда, что не все так. Есть еще сильные духом на Руси. И их несть числа. Один из них — Виктор Лихоносов. «Горе! Страшное горе, — пишет он, — в душе моей каждый день. Я вижу, как гибнут самые талантливые и впечатлительные люди. Душа чугких, благонравных россиян, как пемза. И когда газеты занимаются политической дискотекой, упражняются в словоблудии и перепродаются антирусским боевикам, что на это сказать? Перестройка приголубила выродков.

Но грозный час приближается.

Неужели эти дристуны свободы не понимают, что они бросили свой народ и излучают собой жажду власти? Что Россию они оплевали? Что многие из них свою бездарность вознесли на разорении родного угла? Что они возжелали стать американцами больше, нежели сами американцы? Что на митингах чеченцев чувствуются за плечами толпы тысячелетних предков, а за плечами наших демократов зияет дыра — знак прохвостов революции («ново

го мирового порядка»)! Кара придёт не от патриотов. Сама земля отомстит дьявольской черни».

Эти слова и лягут в борозду народного гнева. Хотя мы не видим здесь ура — патриотических призывов. Здесь просто вера в народ, в землю, на которой всходили, всходят и взойдет еще не одно поколение русских людей. Бог не выдаст, свинья не съест.

1993 г.

ПРЕДЛАГАЕТСЯ ТОСТ

Эту печальную историю поведал мне вездесущий мой сосед. Недавно остановил меня у подъезда, поймал за пуговицу и рассказал:

— Как‑то выскочил я из дому, чтобы позвонить по телефону — автомату. Только снял трубку, подбегает ко мне девочка лет этак десяти. «Дяденька! Дяденька! — кричит. — Скорее! Она вешается!..» И тянет меня за руку. Глаза широкие, личико бледное… Я, естественно, за нею. А сам оглядываюсь, ищу глазами милиционера, они здесь бывают возле рынка. Думаю, если в самом деле кто‑то там вешается, то милиционер не помешает. Сам понимаешь. А на душе скверно так — «не хватало еще вынимать кого‑то из петли!» И нащупываю нож — складишок в кармане — странное непроизвольное действие! А потом оказалось — верно. Интуиция!.. Девочка тащит меня: «Скорее! Скорее!..» А я этот складишок в кармане мну. Вбегаем в подъезд дома. (Там, за школой). И тут же, на первом этаже, вскакиваем в приоткрытую дверь. Темная прихожая, комната. Из нее — дверь в другую. «Трамвайчиком». Хрущобка. И вижу в углу, прямо на полу — раскиданная постель. Посредине комнаты — скамейка, а на ней — босые ноги. Поднимаю глаза — стоит Она в одной рубашке, прилаживает веревку на крючок, где люстра. Уже приладила: петля на шее, осталось только накинуть на крючок второй конец, сделанный кольцом, и выбить из‑под себя скамейку. Увидела нас — заторопилась. Еще мгновение и… У меня реакция летчика: ногой вышибаю из‑под нее скамейку.

Но она, стерва, успевает‑таки накинугь на крючок кольцо веревки и повисает. Ужас! Еще и виноват окажусь! И тут вспоминаю про складишок. (Вот она — интуиция!) — Сосед вынимает из кармана узенький нож — складишок с зеленой колодочкой, показывает мне. Рука при этом подрагивает. — Мой спаситель! Подсознание сработало, еще когда услышал, что кто‑то там вешается. Выхватываю из кармана, и чик по веревке… Надо ж было, дураку, и поддержать ее тут же. Но не сообразил впопыхах. Она и грохнулась об пол. Перевернулась на спину, заголилась… — сосед показал рутами то место, которое предстало его глазам, — тут все… Девочка к ней, прикрывает ее простынкой: «Мама! Мамочка! — кричит. — Не умирай. Я боюсь одна!..» Та открывает глаза и ничего не может понять — где, что? Потом, видно, до нее дошло. Села на полу, озирается. Глаза безумные. Видно, в мыслях уже побывала на том свете. Увидела меня, одернула подол. Смотрит удивленно.

— А вам чего? — спрашивает. И хвать, хвать рукой край простынки, пытается прикрыть свои грудешки.

— Мне‑то ничего, — говорю. — А вот вам стыдно должно быть. Дочь напугали. — И поворачиваюсь уходить.

— Дядя! Дяденька! — вцепилась мне в руку девочка. — Не уходите. Она снова начнет вешаться!

Хозяйка смотрит на нее тупо.

— Ты что, Катька?

— Ни чо! Вставай, одевайся. Дядя из милиции…

У той круглые глаза. Удивляется.

— А при чем милиция? За это разве забирают?

— Забирают, — говорю ей. — Я вот отвернусь, а вы оденьтесь, в самом деле. — И вышел в другую комнату.

Катя там сгребла в кучу постель, потом пришла ко мне. Я тихонько спрашиваю:

— Чего она? Спятила?

— Да нет. Нам жить не на что. Все, что было в доме — продала. — Она кинула взглядом по комнате. И тут я только обратил внимание, что в комнате пусто. Одна скамейка, какие в парках стоят. На скамейке одежонка вместо постели. Видно, здесь обитает Катя. Она подождала, пока я дивился убожеству их жилья, потом и говорит: — На работу ее не берут — пьяница. Вчера они тут с Палычем пили, — она пнула ногой флакон из‑под лосьона. — Потом голые бегали. Потом целовались и… — Она стыдливо уронила глаза. — А когда он ушел домой к жене, сказала —

повешусь. Всю ночь ее рвало — пена изо рта. Я ее марганцовкой поила. Она еще шутит: дай, говорит, закусить. Потом стала вешаться… Нет, она хорошая. Работала в торговле. И чего только у нас не было! Мебель — стенка, мягкие кресла, хрусталь… Даже видик!..

И туг входит Она. Хозяйка, значит. Прихорашивается. В ситцевом халатике, лицо мятое. Молодая еще — лет тридцати пяти. Не дурна собой. Но худая и сильно, как бы это сказать, — «прокисшая» что ли. От пития и распугства. Я смотрю на нее и вспоминаю на полу ее заголенную. (У соседа этак блеснули глаза, видно, живо представил себе ту картинку. А я себе думаю: как необоримо у нас любопытство к обнаженному женскому телу! Поистине мы циники!) Между тем, сосед мой, посветившись сладострастием, продолжал:

— Посматривает на меня хмуро. С этаким, знаешь, бабским вызовом, как это они делают, когда смотрят в глаза мужчине, который удостоился созерцать их ослепительные прелести.

— Мне что, собираться? — спрашивает.

— Никуда вам собираться не надо. Не из какой я не из милиции. Это мы с Катей так, для острастки.

— Хм! — Она как‑то сразу преобразилась. — Вы мне мужа моего бывшего напоминаете. Все из торговли меня увольнял…

— Надо было послушаться, — говорю.

— Надо было! Только вы не представляете себе, что такое торговля. Это преисподняя, где человек теряет все человеческое… Вот что, дядя, не найдется ли у тебя лишняя штучка. Тыщенка. На бутылку хорошего вина. А то уже надоело парфюмерию глушить, — и футболит ногой пузырек из‑под лосьона «Свежесть». — Хочется выпить по-человечески. Может в последний раз…

— Куда уж там! — говорю. — И так вон девочку напугали.

— А ничего страшного! Избавится только от мамки-дуры.

— Ну ты даешь, хозяйка, — я от возмущения не знаю что и сказать. И снова поворачиваюсь уходить. Думаю себе, подальше от этой, действительно, дуры. А Катя опять ко мне:

— Дядя! Дяденька! Побудьте еще немного! Пока она успокоится.

Сама метнулась в ванную и несет большую бутылку

импортного вина. А в ней почти половина еще. Видно, гости когда‑то не допили, а она спрятала от матери. Хозяйка кинулась к ней радостная. А та бутылку за спину.

— Не — ет! Вот дяденька распорядится, — и протягивает мне.

«Ну, думаю, еще не хватало мне пить в такой компании!..» А хозяйка сбегала на кухню и тянется со стаканом, клянчит:

— Ну пожалуйста! Ну скорее… — Не терпится ей.

Налил граммов пятьдесят. Она хвать у меня из рук, и

одним махом. И ладошкой похлопала по пустому рту, как бы закусила. Сразу оживилась. Глаза заискрились.

— Хочешь, — говорит, — тост скажу? Налей еще глоток. Ты такого не слыхал.

Смотрю на Катю, мол, как? Она кивает согласно.

— Только чуть — чуть! Самую малость.

Я налил. Она снова хвать. И говорит:

— Чтоб они сдохли! — это, значит, тост такой. Мне не понравился. Я удивляюсь. Она мне поясняет: — У нас в торговле, когда я работала, был тост такой. Чтоб наши конкуренты и налоговая инспекция сдохли. А теперь я им всем того желаю. Чтоб все они попередохли. А с ними и перестройщики — реформаторы. На поверку все они воры и ублюдки. Понимаешь?

— Понимаю. Но тост все‑таки…

— Плесни еще — скажу хороший. — И подставила стакан.

Катя взяла у меня бугылку и сама налила. Чуть — чугь, на донышке. На этот раз хозяйка (уже поправилась немножко) неторопливо, манерно этак отставила на отлете мизинец, хукнула по всем правилам питухов, выпила и говорит: «Чтоб мы не сдохли». Ну это еще куда ни шло.

Вдруг обошла меня этак, словно коня на смотру, и говорит:

— Слушай! Бери меня в жены. Ничего, что ты уже дедушка. Зато я молодая. Во будет пара! Я баба ласковая и сексуальная. И вообще. Если меня отмыть, подкормить и отвадить от выпивки… — И распахивает халатик. А там!.. — У соседа моего слегка заклинило дыхание. — А там, веришь? По нулям. То есть, ничегошеньки. Хоть бы тебе мини — бикини. Да еще крутнулась передо мной, руками наставила на меня сисенки… Катя, та в крик: «Мамка! Бесстыжая!..»

Я, конечно, ходу. Следом за мной Катя. Бегим мимо

мусорных ящиков, она туда бутылку с остатками: «Все равно найдет и выпьет».

Проводила она меня, поблагодарила. Постояли мы вот здесь, — сосед указал себе под ноги. — На этом месте. На душе скверно: человек в беде. Хоть бы взрослая, а то ребенок. Говорю, зайдем — покушаешь хоть. Нет, говорит. Спасибо. Надо домой идти, смотреть за ней. Вздохнула, покачала своей белобрысенькой головкой, подняла сжатый кулачок, мол, выстоим. И говорит: «Чтоб мы не сдохли!» И я в ответ то же. Вроде боевого девиза. Когда летали в войну, у нас был свой подобный девиз: «Не дрейфь в тумане»…

Так вот! Месяца через три, наверное. Словом вот, недавно, в сентябре, захожу в универмаг «Краснодар», а в дверях стоит девочка с протянутой рукой. Рука худенькая с синими прожилками. Знакомая! Смотрю: Катя! Глаза печальные, усталые. Под глазами синие круги. Взглянула на меня и отвернулась. Я ей: «Чтоб мы не сдохли». Девиз наш. Она — ноль внимания. Думаю — ошибся. И пошел себе. Вдруг слышу вослед: «А мамка‑таки повесилась!..»

Сосед умолк тяжело, угнулся, пряча от меня глаза. В горле у него, чувствую, горький ком застрял. Потом он справился с собой. И почему‑то повторил, показывая на свои руки:

— Ручки худенькие с синими прожилками.

Постояли молча. Я не знаю, что и сказать. Он поднял

на меня грустные глаза.

— Вот так! Дети беспризорные появились в городе… — Огляделся тоскливо и пошел в дом.

В порядке справки: по данным статистики население России в 1993 году уменьшилось на 800 тыс. человек.

«Кубанские новости»

02.04.1994 г.

КТО КОГО СПАСАЛ?

Я понимаю авторов письма, приведенного Валентиной Паленой в ее статье «Чужие». Они возмущаются поведением так называемых «беженцев» из Армении, хлынувших на Кубань. Понятны боль и тревога авторов: идет «бар

хатная» оккупация Кубани. И делается эго нагло, почти в открытую, с благословения и при щедрой поддержке власть придержащих и духовных отцов Армении. А власти наши и в самом деле делают вид, что ничего страшного не происходит. Правда, последнее время они собираются ввести «визовый» режим, навести порядок с иммиграцией, но… Оккупация тихой сапой пока продолжается. Разорили свою страну, лезут сюда…

И я не понимаю автора второго письма В. Симонян с хут. «Красное Поле» Курганинского района, которая явно пытается свалить с больной головы на здоровую. При этом в качестве «оглушительного» довода проводит аналогию с войной с Германией. Они‑де принимали всех. «Все они были для нас просто людьми, попавшими в беду».

То была война с врагом. Пришли чужеземцы. А вы принимали жен и детей фронтовиков, которые заслонили собой вас, средне — азиатские республики, спасли вас от фашизма. И они, те беженцы, активно подключались к работе, поднимали экономику ваших стран, а не безобразничали, как ваши здесь. Так что аналогия здесь не уместна. И тут еще надо уточнить, кто кого спасал от беды тогда, в войну.

У вас же идет кровавая разборка между двумя родственными народами: армянским и азербайджанским. Не поделили Горный Карабах. А при чем тут кубанцы? Вы распорядились своим добром, своей страной, своим народом наихудшим образом. Это все равно, как если бы какой‑нибудь придурок разорил и спалил свой дом и теперь лезет в мой, потому что, видите ли, ему негде жить. Почему кубанцы должны тесниться и страдать по вашей неразумности? Да еще терпеть неряшливость и оскорбления? Одно дело поделиться хлебом и «углом», когда беда. Землетрясение. У русских это в традиции! Другое дело уступать наглецам, которые в припадке националистического угара спалили свой дом и теперь лезут' в чужой. И еще кто‑то им виноват. Русские. Которых, кстати, всегда презирали и презирают у вас. А в Грузии вообще объявили фашистами.

Свидетельствует А. Теплухин в КН от 22.04.94 г. «В конце концов все пришлось бросить и срочно бежать…»

А наш всенародно избранный шлет туда десятки миллиардов на восстановление экономики, отрывая от россиян. Закрываются детские сады, сворачивается наука, оборона, Душат хронические межведомственные неплатежи,

урезаются социальные программы, руши тся вся экономика. Идет откровенное, наглое разорение России. Это ли не яркое свидетельство тому, что наш Президент лично возглавил поход против России, против русского народа. Что лично он организатор и вдохновитель геноцида. Отдал страну на откуп мафии и сам пишет книги. «Записки Президента».

Так что не в русских дело, а в тех, кто пришел в их дом и нагло разоряет его. Искусственно нагнетает вражду между народами. Насильно делают нас действительно чужими. Нас, уважительно проживших столетия рядом.

Болит душа у кубанцев за родную землю, болит душа за утраченную Родину у Вероники Николаевны Симонян, болит у автора за кубанцев и беженцев. Жжет, не дает покоя оскорбленное человеческое чувство Родины. Хочет того человек или нет, он навечно заякорен этим чувством. Где бы он ни был, куда бы не забросила его судьба, он словно корабль в дальнем плавании, у которого ноют борта по родному причалу. И сколь бы не кричали глашатаи общечеловеческих ценностей, у каждого человека она своя. Одна — разъединственная. Данная в то мгновение, когда он вышел из чрева матери на свет Божий. Где познал радость жизни. Рос и мужал.

Призыв к общечеловеческим ценностям выдуман и нужен тем, кто не имеет ничего за душой, но жаждет иметь все. Дудки! Не выйдет!..

«Мне Родину, мне милую, мне милой дайте взгляд…»

Вот она, настоящая душевная песня россиян. И эту песню «не задушишь, не убьешь» никаким даже обвальным количеством шлягеров про общечеловеческие побрякушки.

А. Теплухин, у которого отняли дом, отняли все в «гостеприимной» Грузии, куда наш Президент, не моргнув глазом, ахнул два десятка миллиардов наших кровных и гонит эшелоны с продовольствием и оборудованием, пишет: «Возвращаюсь домой на Кубань и обнаруживаю, что и здесь русскому человеку обосноваться куда сложнее, чем тому же грузину или армянину. Причем, те и другие, как правило, расселяются в лучших местах, занимают престижные должности. На улицах и общественных местах они демонстрируют полнейшее пренебрежение к местным обычаям, нормам поведения…

И на этом фоне власти разглагольствуют о возрождении России».

Вчера, в день восьмой годовщины Чернобыльской трагедии, диктор телевидения «Останкино» поведала с ехидцей в голосе, что зараженные радиацией города и села заселяются русскими беженцами.

Что можно сказать на это? Когда вся страна уже криком кричит. А правители наши будто ничего не слышат. Будто мы в пустыне живем. Будьте вы прокляты, разорители России! Чтоб вам отлились наши слезы.

Когда плохо Родине — плохо и мне.

Волею судьбы мне довелось побывать сразу, одним заходом, в трех этих республиках: Азербайджане, Армении и Грузии. Где‑то в середине семидесятых. Странно было слышать в Баку от армян, что их притесняют здесь, душат взятками: справка в ЖКО, о том, что проживаешь, стоит 5 рублей. Операция по поводу аппендицита — 60.

Странно и неприятно было чувствовать к себе недоброжелательность армян в Ереване: в столовой тебя не обслужат до тех пор, пока не обслужат всех армян. Тебя как бы не слышат и не видят. А хлеб, любимый лаваш, — из русской муки. Набирают его тарелку с верхом.

В Грузии в магазине невозможно допроситься у продавца, что почем. Тоже на тебя смотрят как сквозь стекло. В городском транспорте, если ты по привычке протянешь руку за билетиком, тебе со злобой в глазах отмотают метра полтора — два этих билетиков, мол, на, подавись.

Мне было жутко неприятно слышать в кассе предварительной продажи авиабилетов, как ругались в очереди армянин и грузин. Это была не просто ссора очередников, это была яростная стычка ненавистников. Им бы кинжалы в руки, и полилась бы кровь.

У меня сжималась душа, но я простительно думал: горячая кровь горцев. Но теперь понимаю — горячая и… дремучая. И если мы, россияне, во многом еще варвары, как считают на Западе, то этим во многом обязаны нашим, этим вот, братьям по Союзу.

При Советской власти они еще немного держались в рамках. Зато теперь «расслабились», распустились во всей своей красе: где появятся, там шлейфом тянется за ними грязь, мусор и всякие непотребства.

Всюду, по всей Руси Великой их грязные следы. И еще русские им плохие.

Все чаще и чаще слышится в народе: если русские поперек горла всем этим пришельцам и чужевыродкам, если русские правила общежития и традиции вам не нравятся

и вы хотите жить по своим понятиям и нормам, то вот вам Бог, вот порог. А нам не мешайте жить по нашим правилам и традициям. А если вам кажется, что рано или поздно мы запляшем под вашу дудочку, то вы глубоко заблуждаетесь.

Есть в народе мудрая пословица: не ходи в чужой монастырь со своим уставом.

«Кубанские новости»,

15.06.1994 г.

НЕИЗВЕСТНЫЙ ИЗВЕСТНЫЙ РОГАЧЕВ

Рогачев Федор Игнатович. Темрючанин. Сейчас немногие помнят это имя. А в 1918 году оно гремело на Кубани рядом с именем Ковтюха, Матвеева, Демуса. Вот несколько строчек из истории гражданской войны в СССР: «Уже в начале 1918 г. Е. И. Ковтюх, выходец из бедноты станицы Полтавской, организует революционную роту, которая впоследствии влилась в красный партизанский отряд под командованием бывшего матроса Черноморского флота Рогачева». (Гражданская война в СССР. М. Воениздат. Т. 1, 1980 г., стр. 316).

За сочувствие революционному восстанию на «Потемкине» и «Очакове» в 1905 году, за агитационную работу среди матросов Рогачев Ф. И. попадает под надзор полиции. И с тех пор он на заметке у властей. В 1910 году демобилизуется из флота и возвращается в Темрюк, и здесь, на родине, продолжает активную революционную работу. Полицейские ищейки идут по его следам, и Рогачев вынужден переехать в станицу Старовеличковскую. Годы напряженной борьбы и смертельного риска. А затем радостная весть о победе Октябрьской революции в Петрограде. Но борьба не окончена, наоборот, принимает еще более ожесточенный характер. Молодая республика в огне контрреволюции. 1918 год — год яростной схватки противоборствующих сил. Особенно на юге. На Кубани повсеместно возникают многочисленные партизанские отряды. Их необходимо было объединить, вооружить и повести против белогвардейцев и белоказаков. Партия поручает Рогачеву сформировать отряд Красной гвар — дии. Федор Игнатович берется за дело с присущей ему энергией и страстной верой в окончательную победу Революции. Он рассылает письма и верных людей по станицам Таманского отдела с призывом к простым людям вооружаться и вставать на защиту родной Революции. Ему помогают военный комиссар Таманского отдела П. С. Решетняк и член отдельского комитета большевиков Я. А. Зимин.

«К середине марта, — пишет в своем очерке И. Кириченко, — 1918 года под командованием Рогачева были объединены мелкие отряды, ранее сформированные в станицах Таманского отдела». (Кириченко И. Рогачевцы. Заре навстречу. Краснодарское книжное издательство, 1977 г.).

В том же марте отряд Рогачева принимает уже участие в штурме Екатеринодара, где хозяйничали белые. А 21–го марта отряд Рогачева посылают под Энем против конницы генерала Покровского, рвавшейся в Екатеринодар. Это был бешеный натиск белоказаков, потесненных из города. Рогачевцы не только отразили этот натиск, но и разгромили конницу Покровского. Добрая боевая слава об отряде Рогачева мгновенно облетела всю Кубань. В отряд устремились добровольцы.

Рогачев был популярным в то время красным командиром, обладавшим твердой волей и талантом полководца. Такие были времена. Все бои под его командованием заканчивались неизменно победой и оставляли яркое впечатление в памяти и сердцах бойцов. Бой у дамбы под хутором Понура против превосходящей пехоты и конницы генерала Дроздовского кончился для генерала полным поражением. В этом бою, кстати, погиб славный пулеметчик Семен Бойко. Его именем теперь называется хутор Бойко — Понура.

В конце апреля 1918 года отряд Рогачева выступил на подавление контрреволюционного мятежа в станицах Ольгинской, Бриньковской, Копанской. Под Копанской был дан решительный бой мятежным белоказакам. Красногвардейцы одержали блестящую победу. Этот бой вошел в историю гражданской войны как яркий пример не только ратного мастерства, но и гуманного характера зарождающейся Красной Армии.

«…этот отряд в бою под станицей Копанской разбил мятежников — белоказаков и взял в плен более тысячи человек. Пленные казаки были обезоружены и распущены по домам…» (Гражданская война в СССР. М. Воениздат, том 1, стр. 316).

Вот несколько эпизодов из этого боя, рассказанных одним из его участников И. Кириченко: «Подступы к Копанской были хорошо подготовлены к обороне. На ее окраинах вырыты окопы, а единственная дорога, пролегавшая между лиманами, поросшими густым камышом, простреливалась ружейным, пулеметным и артиллерийским огнем мятежников. В ночь на 26 апреля наши разведчики Григорий Юрченко, Григорий Пономарев и Гавриил Козодыб скрытно пробрались в Копанскую и добыли очень нужные сведения о системе обороны белоказаков, расположении их огневых позиций и месте нахождения штаба…

Чуть забелело на востоке, и сразу заговорили наши пушки. Кавэскадрон Тихона Воронкина под прикрытием артиллерии и пулеметов на бешеном галопе проскочил простреливаемый участок дороги и ворвался в окопы белых…

В стане мятежников началась паника. Она усилилась еще больше, когда разведчики Юрченко разгромили их штаб. Сам Юрченко в форме казачьего офицера ворвался в штаб, оттолкнул телефониста и от имени полковника Подгорного, командовавшего белоказачьими частями, отдал приказ об отходе с позиций к центру станицы. В это время разведчик Козодыб взобрался на церковную колокольню и повесил белый флаг — сигнал капитуляции. Все кругом перемешалось…

К 10 часам утра 27 апреля в Копанской все было кончено». Такая вот была борьба. Историю не переделаешь.

После разгрома мятежа белоказаков отряд Рогачева был отведен на отдых в станицу Ольгинскую. И там 30 апреля согласно директивы Советского правительства на общем собрании отряд был преобразован в 1–й Северо — Кубанский полк и стал регулярной частью Красной Армии. Рогачев был единодушно избран командиром полка. Его заместителями Е. И. Ковтюх и С. И. Костенко.

К этому времени борьба на Кубани приобретает острейший характер. Поощренная вторжением немецких войск в Крым, контрреволюция резко активизировала свои действия. Цель мятежников — захват Темрюка, чтоб оказаться под крылышком немецкого генерала Бюллера. Начались бои по широкому фронту, протянувшемуся от Темрюка до станицы Благовещенской. Три дня продолжались кровопролитные схватки. На четвертый сопротивление

мятежников было сломлено. Тамань почти полностью была очищена от белоказаков. Но в поддержку им выступил немецкий генерал Бюллер, командующий немецкими войсками в Крыму. И был крепко побит. После этого короткое затишье, а потом снова тревожные дни: в конце июня с задонских степей пришла переформированная и пополненная свежими силами Добровольческая армия под командованием Деникина. Это был опасный враг молодой Советской республики. В. И. Ленин призывает: «Все на борьбу с Деникиным!»

И снова бои.

Пока дрались с Деникиным на подступах к Екатеринодару, на Тамани снова подняли голову Сэлокашки. 1–й Северо — Кубанский полк Рогачева был снят с срронта и направлен в Тамань. Силы стали слишком неравными, и город пришлось сдать. Части Красной Армии начали отступление в Белореченскую. В это время обстановка в войсках Северо — Кавказского фронта отл) чалась особой сложностью.

После сдачи Екатеринодара Таманская группировка красных войск оказалась практически отрезанной от основных сил. Надо было пробиваться к своим. Часть войск пошла через Славянскую, Крымск, Новороссийск, Туапсе под командованием Матвеева, Ковтюха, Дему^са. Поход, ставший прообразом знаменитого Железного потока; другая часть, под командованием Рогачева — через Северскую в обход Екатеринодара. Это были самые трагические страницы в истории армии, получившей впоследствии наименование Таманской.

Пробивались сквозь плотные белоказачьи заслоны. В Северской и погиб славный герой гражданской войны Федор Игнатович Рогачев. Пал жертвой заговора контрреволюционеров. Мятежные и зажиточные казаки подослали к нему убийцу с ядом. Вот что об этом свидетельствуют документы: «Штаб отряда колонны тов. Рогачева в станице Северской помещался в квартире владельца паровой вальцовочной мельницы Галацан. В день ухода частей, т. е, 19 августа 1938 года, утром разнеслись слухи, что тов. Рогачев неожиданно заболел серьезной болезнью, но какой — установить не удалось. Не успели наши части тронуться из станицы Северской, как белые начали артобстрел. Во время отступления за станицей я видел тов. Рогачева лежащим на линейке. На другой день, 20 августа, гов. Рогачева везли уже мертво

го на той же линейке в деревянном белом гробу». (Бирин И. Воспоминания. Отравление и смерть Рогачева. Партийный архив Краснодарского Крайкома КПСС, фонд 2830, о. 1, стр. 18).

И далее он пишет: «В 1922 г., будучи в станице Ильской, я узнал от одной батрачки, имя и фамилию забыл, что она несколько лет работала у богатея — кулака, владельца мельницы в станице Северской Галацан, и в августе 1918 года при отступлении Красной Армии через станицу Северскую жена указанного Галацана отравила командира отряда тов. Рогачева. Порошок яда был всыпан в кувшин с молоком, из которого тов. Рогачев напился».

И еще один документ их партархива.

«Тов. Рогачев и его ординарец тов. Иващенко были похоронены в станице Белореченской на кладбище при входе с правой стороны под большими деревьями — алычой и абрикосой…» (Пузников Д. Ф. Воспоминания таманца. Фонд 2830, д. 1124, стр. 13).

Автор располагает значительным материалом о Рогачеве, но хотелось бы знать о нем больше. Внешность, характер, темперамент, поступки, личная жизнь. Поэтому обращается к читателям «Советской Кубани», к тем, кто имеет материалы (воспоминания, документы, рассказы однополчан, товарищей, знакомых, родственников) о Рогачеве, с просьбой поделиться ими, помочь открыть еще одну страницу истории Кубани, о славных кубанцах.

От редакции:

Краснодарский литератор Виктор Ротов заканчивает работу над романом, в котором на документальном фоне борьбы за Советскую власть на Кубани, развернувшейся в 1918 году, происходят события наших дней. Жизнь и борьба героев гражданской войны, таких как Федор Игнатович Рогачев, является ярким примером служения народу, духовным чистилищем, экраном, на котором высвечиваются человеческая и гражданская сущность современников. Называется роман «Суд чести».

ЗВОНКОГОЛОСАЯ РОССИЯ

Когда в Краснодаре была с концертами народная артистка России Екатерина Шаврина, писатель Виктор Ротов встретился с певицей

— Здравствуйте, Екатерина Феоктистовна.

— Лучше просто — Катя.

— А если — Кагенька?

— Еще лучше!

Крепкое и даже цепкое рукопожатие. Лучистые глаза. Ослепительная улыбка. И с ходу — полная доверительность. Как — будто мы давнишние хорошие друзья. Я, право, теперь и не знаю, кажется мне или на самом деле мы давние друзья. Мы встречались раньше… Я был на ее концертах. Здесь, в Краснодаре, и в Москве. 3 зале тогда была Алла Пугачева. Наши места с А\лой оказались рядом. Я не мог предположить, что дама в темных очках с простой «неэстрадной» прической и есть Алла Пугачева. И понял это только, когда Катя затеяла с ней разговор со сцены. А потом вообще вытащила на сцену. И, не скупая на афоризмы, А\ла, тут же выдала замечательные слова о Кате: «Она — сама звонкоголосая Россия».

Когда моя соседка вернулась на место, я сказал ел «браво» и пожал ружу.

Я мысленно готовился к встрече, выстраивая в голове ряд вопросов к любимой певице. Но когда настал момент, все вопросы мигом улетучились. Катя в мгновение ока разрушила официоз. И я сказал, что в голову пришло:

— Вы знаете о том, что вас любят на Кубани?

— Знаю. И взаимно люблю кубанцев. Жаль только, что не могу вырваться, поехать по городам и станицам. Но как‑нибудь выберусь. Чувствую, даже издали Кубань духовно питает меня. Трудолюбивый, певучий народ. А гам, где труд и песня, — там и духовное здоровье. Сюда тянет, как тянет к роднику напиться. Люблю общаться с простыми людьми. Потому и репертуар мой в основном — русские народные песни.

— Но последнее время вы несколько хэстрадировали», если можно так выразиться, свою программу.

— Да. Время требует. Эстрада нынче — властитель сердец. Но основу моих программ все же составляют фольклор, песни русских композиторов. Я строю свои програм

мы так, чтоб эстрада служила народной песне, а не наоборот. И надо сказать, что народная песня от такого сплава жанров ничуть не потеряла. Наоборот, эстрадирование, как вы говорите, наполняет народную песню новыми свежими оттенками. И, чувствую, это нравится публике.

— Да. Ваши концерты стали ярче, интереснее. А можно вопрос «про жизнь?» Где родилась? Родители, семья, дети?

— Родилась в Свердловской области. Потом переехали в Пермь. Гак что я нерьмячка. Нас было шестеро детей. Родители умерли рано. Мне досталось поднимать младшеньких, Тяжело пришлось. Лучше и не вспоминать об этом. У меня две дочери — двойняшки. Сын. Моя тяжелая жизнь не даваш мне повода баловать их. А потому они росли в строгости и сердечности. И, слава Богу, удались. Дочерям уже по двадцать четыре. Сын тоже взрослый. Учатся и зарабатывают на хлеб. Трудно им приходится. И мне не легко. Да кому сейчас сладко?: Я стараюсь, чтоб они это понимали и не хныкали, а пробивались. Сама такая. Сама себе помогаю…

— Политикой интересуетесь?

— Очень! Я з курсе всех событий.

— А почему не принимаете участия в выборной кампании? Сей час гак модно…

— Работы много. Я думаю, что состоять при больших политиках работникам искусства можно и даже нужно. В качестве консультантов, положим. Чтоб подсказать вовремя, обратить внимание на проблемы культуры. Но самим браться за политику вряд ли стоит. Вон, пошли в министры Соломин и Губенко. И что из этого вышло? Наверно, все‑таки каждый должен заниматься своим делом…

— Кстати, мне кажется, Никита Михалков буквально ринулся в большую политику. Вошел в блок «Наш дом — Россия». Теперь почти «не слазит» с экрана телевизора. Его «Утомленные солнцем» вознесли до небес, хотя там я не вижу ничего такого…

— Да там и нет ничего особенного. Но сделан фильм великолепно. Я доподлинно знаю историю этого генерала. От Гришина, бывшего первого секретаря Москвы, от Алексея Николаевича Косыгина, других больших чинов. Это реальная история с реальным человеком. И когда я узнала, что Никита ставит фильм об этом, недоумевала, как же он расскажет? Опять самокопание в прошлом? А когда посмотрела фильм, пришла в восторг — какая подача! Мне

кажется, здорово. Хотя я неоднозначно все воспринимаю. Ну, а то, что он устремился в большую политику — это его личное дело. Только, мне кажется, на этом пути нашего брата, артиста, ждуг опасности. Мы — народ эгоистичный. В основе своей. И работа наша, и восприятие жизни у нас своеобразные: мы не перестаем думат ь о личном успехе. А там надо трудиться на благо народа. Удастся ли ему это, не знаю. А частое мелькание на экране — дело чреватое. Даже для политиков. Когда я была второй раз в Америке, меня в этом смысле просветил бывший продюсер Майкла Джексона: надо знать время показываться на люди или на экране. Когда интерес к тебе начинает притухать по причине напрасного ожидания зрителя. Раз не появился, не оправдал их ожидания, два… Зритель начинает как бы забывать тебя. И туг появиться. Тогда интерес к тебе как бы возгорается заново. А то ведь можно и примелькаться. Как примелькались некоторые. наши «звезды».

— Мне кажется, вы никогда не примелькаетесь.

— Спасибо.

— На книги времени хватает?

— А как же! Люблю книги. Особенно на историческую тему. С ходу не припомню названия и авторов. Кроме, может быть, Пикуля. Люблю его за то, что глубоко копает историю.

…А потом мы пообщались с ней уже за кулисами. Минут за несколько до концерта. Обменялись памятными подарками: я подарил ей свою книгу, она мне — прекрасные цветные открытки с ее портретом и кассету с записями своих песен.

Звонок. Публика потекла в зал. Двери запружены народом. Похоже, все места будут заняты. Откровенно признаться, я не очень поверил певице, когда она сказала, что все билеты давно проданы. Это при нынешней‑то дороговизне?! Выходит, так. Теперь я понимаю, почему не было особенных афиш и рекламы. Видели всего одну на углу Северной и Коммунаров, да и ту заклеили Г. Хазановым. Экая невидаль!..

Кстати, с Екатериной Шавриной в концерте были два юмориста: Валентина Коркина и Виктор Остроухов. Отличные ребята и юмор свежий. Зал покатывался со смеху.

Нетерпеливые всплески аплодисментов. Выходит ведущий, объявляет начало, приглашает на сцену певицу. Она стремительно вышла. Крутнулась вихрем. И шквал аплодисментов. Любит ее зритель. А она, блистательная,

порывистая, неудержимая в желании порадовать публику своими песнями, мигом овладевает зрительным залом. У людей светлые лица и радостное ожидание в глазах. Предчувствие наслаждения.

Сначала песни под баян. Потом — под фонограмму оркестра. Каждый выход — новый костюм или платье. А песни — одна прекраснее другой. Зажигательные, озорные. И душевная до слез «Три бокала тоски», философическая «Русские храмы» и совершенно потрясающая «Новая Россия» Виталия Окорокова. Это имя стало открытием для меня. А песня «Новая Россия» поистине гвоздем программы, апофеозом концерта. А неожиданная синкопа (ритмическая музыкальная фигура) в припеве после слов «новая Россия», — как росчерк судьбы. Всего две ноты. На миг певица смолкает и делает хлесткий жест рукой в два такта, от которого душа трепещет и рвется из груди. В переводе на язык слов этот жест как бы утверждает победу — быть новой великой России.

Лирическая тема, конечно, преобладает. Она так прописана в текстах и музыкальных опенках, что каждому кажется, будто песня обращена к нему. Это потрясает.

После концерта я не стал докучать, видел, как устала певица. Концерт длился два с половиной часа. Правда, ей давали передохнуть юмористы. А Виталий Окороков рассказал немножко о себе. Учился у самого Тихона Хренникова. Специализировался на симфониях. (Так вот откуда торжественность и грандиозность звучания «Новой России»!) Интересный человек. Большой талант!..

Пришел домой, позвонил ей в номер. Выразил свой восторг. Особенно песней «Новая Россия». Она похвалила мой музыкальный вкус и немножко прокомментировала песню: этой песней она хочет сказать, как дорога ей Россия, как непросто, а порой трагически складывается ее судьба, она всей душой с нею, как бы обнимает Россию, прижимает к сердцу, чтобы придать ей силы и самой напитаться ее силой. Россия будет новой и великой…

Прощай, Катенька! А может, до свидания. Приезжай на Кубань еще. Я в самом деле не могу отделаться от чувства, будто мы давно знаем и любим друг друга. Как и вся благодарная Россия.

ВЫЙДУ НА УЛИЦУ…

Недавно по краснодарскому телевидению прошла передача, в которой был показан фрагмент беседы ведущей с подростком.

Тема беседы — порядок, вернее, беспорядок в подъездах домов и на улицах наших городов. Почему так варварски портятся лифты, окна, двери подъездов, перила, мусоропроводы; расписываются стены самой непотребной похабщиной; ломаются скамейки в парках и скверах, крушатся светильники, портятся сидения в трамваях и троллейбусах; оскверняются гранитные памятники… Натиска этого варварства не выдерживает уже не только гранит — броня.

Как‑то пришлось побывать на Затоне, где был в свое время прекрасный памятник военной техники, при помощи которой Советская Армия сокрушила фашизм. Там раскурочены и разворочены почти все экспонаты: автомобили, на которых были славные наши установки «Катюши», самолет, подлодка, пушки, даже бронетранспортеры и танки, на которых мощь брони приводит в трепет. Которую, кажется, невозможно раздолбать. Но и та не выдерживает напора наших малолетних и великовозрастных варваров.

Ведущая спрашивает у мальчика, кто все это творит?

— В основном подростки.

— Почему они это делают?

Подумав, парнишка отвечает:

— Наверно, выражают таким образом свой протест.

Кому? По поводу чего? Хочется спросить.

По — моему, над этим пора нам крепко задуматься. Ведь

дело не столько, может быть, в порче предметов общественного пользования, хотя это самое настоящее преступление, сколько в вопиющей бездуховности.

Подумать только! Человек сознательно портит то, чем ежедневно, ежечасно живет. Уничтожает то, что создает комфорт и удобства в жизни. А то и представляет собой народную святыню. Не говоря уже о том, что портит свою одежду, обувь.

Я наблюдал, как мальчишка остервенело пинает дерево, забор, куст сирени, крушит комок земли, футболит

консервную банку, подвернувшуюся кошку, собаку… Не задумываясь не только над тем, что причиняет вред, боль, но и над тем, что портит собственные ботинки, которые мама с папой ему не настачатся.

В Новороссийске задержали группу хулиганствующих подростков. У одного при обыске нашли окровавленный нож. На вопрос милиционера, почему нож и почему он в крови, парнишка ответил с кривой усмешкой.

— Не бойтесь, не человека. Я кошечку прирезал.

Годом — двумя раньше здесь же было совершено холодящее кровь преступление. Девятилетний подросток повесил мальчика на глазах у его сестренки, а потом и ее. Но сначала вспорол ей живот.

Кошмар, который выдумать даже трудно!

Кто же в этом виноват?

Я вспоминаю одного своего сослуживца по институту, кандидата наук. Он ядовито этак пожурил меня, когда я стал искать глазами урну, чтоб бросить в нее бумажку.

— На это есть быдло, уборщики…

По — моему, он и есть настоящее быдло.

К сожалению, в семьях немало еще отцов и матерей, которые сами по — быдловски рассуждают и отпрысков по-быдловски наставляют. И если такой недоросль, выйдя из дома на улицу, против чего‑то или кого‑то и протестует, так это против опустошенности собственной души. Именно из этой породы оболтусов множится армия людей, о которых принято в народе говорить: рубят сук, на котором сидят. У них не только нет царя в голове, у них нет элементарной точки опоры в душе. Воспитания.

В Англии я наблюдал совершенно потрясающее поведение ребят. Для нас потрясающее, а для них — это норма.

В скверике, близ Букенгемского дворца, на скамейке сидит мама с малышом лет пяти — шести. Он только что съел мороженое и ищет глазами урну, чтоб бросить в нее обертку. Бросает и не попадает. Встает, поднимает и бросает — таки в урну.

Мелочь! Но малыш это делает без напоминания мамы. Потому что в нем уже заложена культура поведения.

Еще больше меня потрясло, когда мы подошли к песочнице, в которой играли вообще крохи. Они играли там разувшись перед песочницей. Потому и песок в песочнице чистый, как стеклышко, и кажется, что и солнышко над ними ярче.

Некоторое время спустя я был в Москве. И наблюдал прямо противоположное. На Красной площади малыш съел мороженое и бросил обертку под ноги. Потом хотел поднять. Но мама не дала ему это сделать, потащила за руку. При этом многозначительно оглянулась на меня.

Так кто же все‑таки виноват, что, выйдя на улицу, мы почти на каждом шагу видим варварство наших сограждан? Мы спотыкаемся о бутылки и банки, о бумажки и тряпки, мы терпим грубость подростков и взрослых. Мы так привыкли к безобразиям вокруг нас, что уже не обращаем на это внимания. Нам все некогда. Нам не до мелочей. Но вот почему‑то мы и наши отпрыски не выходим на улицу без штанов или в штанах с обрезанными пуговицами. Женщина не забудет подкрасить губы, мужчина не забудет взять сигареты, побриться утром… Потому что привычка — вторая натура. Почему же культура поведения не стала для нас второй натурой? Да потому, что мы не воспитали ни в себе, ни в наших детях потребности в ней. Мы учим наших детей читать, писать, таблице умножения. Но мы не учим культуре поведения в быту и на улице.

Может, стоит ввести в программу обучения в средних школах и вузах предмет «Культура поведения в быту и на улице»? Чтоб наши дети умели не только читать и писать, ложку держать, а выросши в кандидатов наук, не только знали интегральное исчисление и прочие премудрости, но помнили, что плюя и харкая вокруг себя, они плюют и харкают себе в душу.

«Кубанские новости».

ЧТО ПОСЕЕШЬ…

24 апреля в Доме культуры поселка «Южный», что под Краснодаром, состоялась встреча поэта Ивана Вараввы с посельчанами. По их просьбе. У них, оказывается, давняя дружба. Любят здесь писателей, поэтов, композиторов. Приезжал неоднократно Григорий Федорович Пономаренко.

Зав. библиотекой Анна Михайловна Горелова показала нам листочек, который здесь бережно хранят как ценную реликвию. На нем скорой рукой написаны ноты песни на слова Ивана Вараввы «Соловей на веточке тех да

тех». История — словно малая золотинка в культурных запасниках поселка. А дело было так. Полюбилась сельчанам песня нашего замечательного композитора. (По радио неоднократно передавали). И пристали односельчане к Анне Михайловне (она у них любимая местная исполнительница), спой, да спой нам на праздник «Соловья». Она к баянисту, ее аккомпаниатору. А тот с характером: «Без нот не могу. Вдруг сфальшивлю. Это же Пономаренко!..»

Пришлось Анне Михайловне ехать в Краснодар к Григорию Федоровичу за нотами. А тот порылся в папках, сразу не нашел. Махнул рукой.

— Я быстрей по памяти напишу…

И написал. Вот и хранится теперь этот листок в библиотеке под стеклом в рамочке рядом с томами Л. Толстого, И. Бунина, А. Кудрина, А. Чехова… Как же! То, что десять лет назад было наскоро начертано рукой великого человека, теперь бесценная реликвия. Память навсегда для современников и потомков.

А современники уже заполнили небольшой зал Дома культуры в ожидании встречи с поэтом. Мальчишки и девчонки. С косичками и без. Шумное непоседливое племя. От первого до десятого класса. И между этими ростками, нашего будущего — не так, чтобы густо, но и не так, чтобы редко — учителя, папы, мамы, ветераны. Ждут нашего большого в прямом и переносном смысле кубанского кобзаря.

Перед тем как нам выйти к публике в зал, Иван Федорович попросил меня:

— Давай, Виктор, сначала ты расскажи…

Так и сделали.

Когда он встал перед ребятами, раздались аплодисменты. В глазах ребят веселые искорки, нескрываемое любопытство: неужели этот дяденька пишет песни, которые они слышат по радио?! Видно, прав был тот преподаватель ПТ/, который однажды в электричке читал мне стихи про Ивана Варавву:

В классе моем ребятишек орава,

И все они любят поэта Варавву…

А начал Иван Федорович словами: «Говорят в народе — что посеешь, то и пожнешь…»

Потом он читал свои стихи. А потом был доверительный разговор. «Наша единственная цель — посеять доброе слово в ваши души. Глядишь, эти слова взойдут доб

рым делом». В ответ шквал аплодисментов. Видно, слова эти отдались благодарностью в молодых сердцах. Порадовали ребят. В ответ и они нас порадовали своим искусством. Весь остальной вечер звучали песни Григория Пономаренко и Николая Некоза на стихи Ивана Вараввы. Пели взрослые и дети. Восьмиклассницы Катя Нещерет, Лена Юрьева. Под аккомпанемент на пианино Елены Вагизовны Абузяровой.

Особенно понравилось присутствующим выступление Кати Нещерет. Она исполнила песню «Закатилась хмара». Девочка в голубеньком платьице. Этакий самородочек. Простенько и в то же время с большим внутренним достоинством и как бы осознанной профессиональной ответственностью держалась она при исполнении. Нет слов, чтобы передать всю прелесть ее выступления. Несомненный талант! Дай — ro Бог ей славного песенного пути.

Апрель 1996 г.

БУКЕТ ПОЛЕВЫХ ЦВЕТОВ

Ему звонят все чаще — просят выступить со своими стихами. Это в наше‑то время! Поистине — не хлебом единым… И он безотказный: понимает острую необходимость в духовной пище. Да и звание Народный поэт не только осеняет, но и обязывает.

Иван Федорович Варавва!

Откладывает срочные дела и едет, идет. То в библиотеку имени А. С. Пушкина: с ним хочет пообщаться фольклорный коллектив с хутора; они привезли песни на его стихи, музыку к которым написал местный самодеятельный композитор. То в поселок Южный, что под Краснодаром. Поговорить с ребятами нормальным, умным языком. А то ведь забодали уже эти телекривляки и кровавые американские боевики…

А то позвонили из Краснодарского юридического институт МВД. Давний знакомый майор милиции, старший инспектор отделения воспитательной работы Цимбал Николай Григорьевич.

— Иван Федорович, просим выступить перед бойцами нашего Учебно — полевого центра. Интересный контингент!..

— Что еще за контингент?! — ворчливо удивляется

Иван Федорович, задерганный уже этими приглашениями. А сам садится и едет.

Ну, институт как институт: коридоры, аудитории, лекции, экзамены, выпуски… И слушатели в форме. Здесь готовят специалистов высшего класса для работы в органах МВД. И студенты здесь не просто студенты и даже не курсанты, а слушатели.

Институту, правда, два года с небольшим со дня рождения. И начальнику его генерал — майору Агафонову Юрию Александровичу всего сорок один. Но подход к делу, размах работы — дай Бог каждому умудренному. И не просто размах, а с гуманитарным, так сказать, уклоном. Начальник института, как и положено руководителю, во всем задает тон. А у него многогранные интересы — он любит окружающую среду, как принято сейчас говорить. Не только в быт и жизнь института, но и в учебный процесс привнес любовь к природе. Везде чистота, порядок, а во дворе института настоящий мини — дендрарил — молодой разнопородный лесок, зоопарк с животными: медведи, рыси, пятнистые олени, обезьяны — макаки, лисье семейство, страус, козлиная чета во главе с козлом по кличке Оракул. Его «супружница» — белоснежная, словно невеста под венцом, с нежным холеным выменем. И козленок Кузя, который ходит следом за нами и все норовит забодать. Животные и птицы ухоженные — гга них гладкая блестящая шерстка, ясный здоровый блеск в глазах. Бассейн для водоплавающей птицы, аллеи, дорожки.

Мы привыкли слышать и читать о милиции, сколько они взяли воров, сколько обезвредили банд, а вот сколько генерал посадил деревьев, какие любит цветы, как относится к «братьям нашим меньшим», вряд ли где прочтешь. А туг факт налицо. Здесь учат уважать закон, любить Природу — мать, а через нее Родину.

— Смотрю на все это, — рассказывает Иван Федорович, — и думаю: ай, да воины! Ай, да генералы и полковники! Вот еще, оказывается, как они умеют, это настоящие сыны Отечества!

Ему приятно было это сознавать, потому что сам был военным. Прошел Отечественную от первого до победного дня… Не по наслышке знает, как черствеют люди, когда убггвают друг друга. И как долго потом отходит душа, проникается чувством…

— Но это лишь присказка, — говорят ему, — главное впереди.

И повезли его в Григорьевскую. Дорогой объяснили, что там, в Григорьевской, Учебно — полевой центр, где они проводят оборонно — спортивные сборы под названием «Надежда». Это оздоровительно — воспитательный лагерь полузакрытого типа, где собирают ребят трудного поведения, успевших совершить подсудные проступки, но не подлежащих заключению в силу малолетства. Разные проступки — от банального воровства до… рэкетирства. Все они на учете в органах МВД. И некоторым из них выпадает фортуна побывать в этом самом, единственном пока в России, Учебно — полевом центре. В прошлом году срок пребывания в лагере был пятнадцать дней, в этом — десять: большой наплыв желающих. И все эти десять дней расписаны по минутам. Их стараются загрузить интересными делами. По вкусам. Сначала им трудно. Устают, ворчат. Постепенно втягиваются, и под конец… Но не стану пересказывать. Слово Ивану Федоровичу. Его поэтическому восприятию:

— …Место красивое. Недалеко от речки Шепш. Предгорье. Сверху посмотреть — комплекс строений, окруженных зеленым лесом и широкими полянами. Бетонный забор, часовой на въезде. В спальных корпусах чисто. Двухэтажные кровати. Столовая под навесом. Ребята организованы повзводно. Двадцать пять — тридцать человек. Командир взвода — обязательно офицер. У него три помощника — как бы командиры отделений. Из курсантов. Это своеобразный учебный полигон, где они отрабатывают практику общения с правонарушителями, осваивают воспитательную работу. Я говорю начальнику этого, скажем, лагеря, полковнику Калашникову Юрию Вячеславовичу: это же не ваше дело — воспитывать. А он мне: на первый взгляд, да — не наше. Но… Лучше мы здесь встретимся друзьями, чем там по разные стороны борьбы с преступностью… А? — Иван Федорович делает вопросительную паузу. — Правильная мысль! Их поддержали в краевой администрации. Выделили денежки. И немалые. А ребятам нравится. Спрашивал: как вам здесь? О — о-о! Нравится. Вот только дисциплина давит. Но они как‑то в душе сознают, что это необходимо. И трудятся. Запруду себе в речке сделали. Для себя же. В запруде вода теплее. Опять же подсобное хозяйство: курочки, свинушки. Отсюда рацион питания приличный. Хорошо питаются ребята! Свежий воздух, красивая природа, купания, рыбалка, турпоходы, поездки в Краснодар. В му

зей. Или на экскурсию в институт: может, кто подрастет да поступит. И все повзводно: каждый взвод имеет свое название: медведи, волки, тигры, орлы…

Режим, конечно, пропускной — ребята содержатся в ограниченном пространстве. Но обхождение с ними вполне… Затрещин не дают. Хотя за серьезные проступки прорабатывают основательно. А как же! Иначе… Двое провинились, нанюхались бензиновых испарений — кайфанули по — ихнему. Так их поставили перед строем и хорошенько постыдили. Действует. Дисциплина, конечно, жесткая. И бойцами называются. С этого года у них форма. Расширился круг культурных мероприятий. Чтоб прививать ребятам эстетический вкус. Вот и нас пригласили с Николаем Некозом. Любовь Ивановна Самойлова с нами — зав. отделом юношеской библиотеки, что возле «Авроры». Привезла выставку моих книг. Сказала слово, прочитала кое‑что. А потом я встал. Думаю, что ребятам почитать. Обделены хлопчики материнской лаской. Давай им про матерей. Смотрю, угнулись, зыркают, как зверята. Что такое?! В перерыве спрашиваю: почему не принимаете стихов про матерей? Оказывается, у них у кого спилась мать, у кого загуляла. Что есть она, что ее нету. А я было растерялся. Хорошо, Никола выручил: давай им петь. Он это лихо делает. Ребята повеселели. Я — тоже. Стал читать им про Кубань, про Родину, про войну. Поделился воспоминаниями — я в этих местах воевал. В истребительном батальоне. Сначала отступали на Хадыжи. Потом стояли насмерть. Приказ Сталина № 227, «Ни шагу назад». В речке вода сделалась красная от крови. Рассказываю, а сам всматриваюсь в их мордашки. Зарделись, глазенки горят. Подумалось невольно: если нет у них матерей, то что же у них осталось? А ничего, кроме Родины. Такие вот «горло ломали врагу», как в гой песне. Такие бросались под танки, шли на таран, закрывали грудью амбразуру. И вдруг мне стало стыдно: про все пишу стихи, а про таких вот ребят нет стихов. Ну нет! А прочитать бы сейчас. Напишу. Обязательно напишу! И на следующей встрече, если случится такая встреча, — прочитаю.

Думаю так, а сам вспоминаю: по дороге сюда мне рассказывали, как проводили среди этих ребят конкурс, кто лучше икебану составит из полевых цветов. Побежали на поляну, нарвали цветов разных всяких: горошек, подсвирок, зверобой, дикая мальва… И давай скла

дывать икебану. Потом девчонкам из обслуги дарили. Нам преподнесли по большому букету полевых цветов. Трогает до слез. Они сами как те полевые цветы. Расту т на воле, сами по себе. Как трава. А сколько в них скрытой прелести!..

Взял и прочитал им с чувством «Люблю тебя, твой солнечный простор». Что туг было! Чуть крыша навеса не взвилась в поднебесье. Вскакивают, кричат, свистят. Не пойму, что с ними. А курсанты — наставники ихние делают мне знаки — все нормально, мол, это они выражают свой восторг.

Словом, встретились холодновато, а расставались горячо: прибежали, давай помогать складывать и укладывать инструменты. Потащили их в машину. Просят подписать книжку, подарить ноты, у них, мол, свой баян, будут разучивать сами. И приезжайте еще!..

В общем, и к этим хлопчикам подобрал ключи. Было у меня такое подобное, и не раз. Встречали с холодком, провожали с жаром. Доходят стихи до сердец. Это приятно сознавать. И особенно было приятно, что вот такие ребятки проникаются уважением. А как же! Наша смена растет. Какая она будет, эта смена, — от таких встреч тоже зависит. Так что мудрое дело придумали милицейские генералы. Не всех, конечно, ребят удастся вырвать у цепкой госпожи преступности, но большую часть — наверняка. А это большое дело!..

Такие впечатления вынес Иван Федорович от встречи с ребятами трудной судьбы. Мне кажется, эта встреча обогатила обе стороны. Что‑то отдал поэт ребятам. Столько же, если не больше, — получил от общения с ними. И я верю — будут стихи о трудных ребятах. Целый букет стихов. Красивый и ароматный, как и букет живых полевых цветов.

Недавно народному поэту Кубани Ивану Федоровичу Варавве присвоили звание лауреата литературной премии имени Твардовского А. Т. с названием «Василий Теркин». Закономерное явление: народному поэту — премию имени народного героя.

Хорошо — что хорошо. Дай‑то Бог ему хорошего здоровья на долгие — долгие годы и много — много добрых дел и стихов для народа.

СТРАСТИ ПО КРАСНОДАРУ

(Интервью с Николаем Кряжевских, мэром Краснодара)

— Николай Федорович, правда ли, что вас серьезно критикует вышестоящее руководство и якобы вам прямым текстом предложили подать заявление об отставке? Как вы к этому относитесь?

— Нашему брату не привыкать к критическим стрелам. Всякий руководитель находится, как принято у нас, между молотом и наковальней. Такова наша участь. Тут обижаться особенно не приходится. В каждой критике есть доля правды. Переживать переживаю, но не отчаиваюсь. Потому что уверен — работа по городу проделана большая, работа мне по плечу, работать могу, работать хочу. Заявление об отставке подавать не намерен. Вот будут выборы — они расставят точки над «i». Решение об этом Думой принято, началась избирательная кампания.

— Вам предстоят встречи с избирателями. Вы же не с пустыми руками пойдете к ним?

— У меня достаточно веских аргументов. Взять хотя бы экономические показатели.

Объем промышленной продукции в июле по сравнению с июнем возрос почти на три миллиарда рублей; товаров народного потребления — на 1,6; капвложения увеличились на 12,4 миллиарда; розничный товарооборот — на 26; средняя заработная плата возросла с 621 тысячи рублей в месяц до 696,7. Сводный индекс потребительских цен на товары и услуги снизился на 1,1 процента.

— Существует народная поговорка: «Встречают по одежке, провожают по уму». Приезжающие к нам не всегда лестно отзываются о чистоте и благоустройстве улиц и скверов нашего города. Особенно рынков.

— Не буду вдаваться в подробности, скажу только, проведены переговоры с представителями немецкой строительной фирмы «Хельтер — АБТ» о строительстве в Краснодаре мусороперерабатывающего завода. Нам стыдно занимать под свалки ценнейшие черноземы Кубани. На нас обрушился своеобразный «девятый вал», поднятый наплывом импортной продукции; тайфун из разного рода упаковок и тары. Сущее стихийное бедствие! Проблема

серьезная. Критика справедливая. И без инвестиций мы бессильны.

Какая канализация в состоянии «переварить» этот мусорный ураган, который разразился в последние годы? Да никакая. А если не решить проблему очистки сточных вод, и в первую очередь от импортного мусора, то погибнуг не только коммунальные службы, как правильно заключает корреспондент, погибнет город. Так что вы затронули больную проблему. Самую больную! Кто виноват? Тут надо навалиться всем, и без проволочек…

— Постепенно в нашей беседе передо мной вырисовывается громада городского хозяйства. Численность населения города приближается к миллиону. С мигрантами. Вопросов, которые городской администрации приходится решать, не убавляется, а прибавляется. Такое впечатление, что администрация вот — вот задохнется под ворохом проблем. Я посмотрел отчеты, сводки, справки, сведения, прессу… 3аглянул в перспективное развитие города. Вас не пугает этот обвал неотложных дел?

— Не пугает. Когда я шел на этот пост, я знал, куда иду. И у меня замечательный штат работников. Как теперь принято называть, «муниципальных служащих». В основном это ответственные, знающие свое дело люди. Они понимают всю широту и глубину проблем и не пасуют перед трудностями. В руководители предприятий и хозяйств города подбираются крепкие ребята. Хорошо включаются в работу. Каждый знает свое дело. Это высококлассные профессионалы. Недавно «Сатурн» стал одним из субподрядчиков по разработке химического источника тока на искусственном спутнике. Чувствуете, какой статус?

По бытовому обслуживанию населения кое‑что продвигается. «Кубаньбытуслуга» для своего подразделения по химчистке «Элита» закупила в Италии необходимое оборудование. А это уже и новая технология, и высокое качество работы, и прогресс в обслуживании населения.

В городе сто десять школ, десять тысяч педагогов. Недавно наши детишки пошли в школу. Сколько понадобилось усилий, чтобы обеспечить их учебниками, чтобы этот день сделать для них праздником. А это все стоит денежек, и немалых. За семь месяцев мы внесли в казну более полутора триллионов рублей, а нам на наши нужды оставили всего 450 миллиардов. Менее трети. А ведь Краснодар — столица Кубани. Она много дает, но она много и требует…

— Николай Федорович, вы сказали, что у вас крепкий, работоспособный аппарат муниципальных служащих и корпус хозяйственных руководителей. Этому примеров немало. Но я внимательно проследил схватку мэрии с предпринимателями, торгующими бензином на улицах города. Их выдворяют в дверь — они лезут в окна. И длилась эта борьба долго… А эти «узаконенные» незаконные пристройки к домам! А неплатежи разного рода! Начиная от установленных налогов до платежей за стоянку автомобиля. А бесконечная проблема ремонта дорог и улиц, рынков и жилья; а самовольная установка гаражей и, наконец некоторые нелады в работе правоохранительных органов!

Я хочу сказать, что не все, наверно, руководители справляются с доверенным делом. Почему их держат на должности? Или у вас мягкий характер?

— Может быть, в какой‑то степени. Но, очевидно, времена либерализма проходят. У нас как‑то своеобразно восприняли демократию. Как право делать «что хочу». Теперь мы поняли, что так дальше не пойдет. Пришла пора созидания. Пора конкретных полезных дел. Что повлечет за собой крутые меры к нерадивым.

Я на одной из планерок обронил фразу, которую теперь муссируют в средствах массовой информации: «Кто делает — получит пряник, кто не делает — кнуг».

О работе милиции. Им нелегко приходится. Народу всякого у нас прибывает. В общем и целом они работают неплохо. Начальник УВД города Джиджихия Тенгиз Гугунович сумел поставить работу так, что преступность в городе пошла на убыль. Это в нашем‑то южном, приграничном, недалеко от военного очага городе! Я вам назову одну цифру: ежесуточно на улицах города несут службу более тысячи двухсот сотрудников милиции. Люди работают самоотверженно. Тенгиз Гугунович иногда сам, лично возглавляет операции. Люди работают с одним выходным днем в неделю. На изношенном транспорте. Ютятся в комнатушках, не приспособленных даже к беседе со свидетелем… Толковых кадров не хватает. Но. повторяю, в основе своей мне есть на кого опереться.

— Слушаю вас и думаю о том, что не до разборок бы сейчас между вами, вышестоящими. Как у вас складываются отношения с главой администрации края Н. Д. Егоровым?

— Недавно я получил личное послание Н. Д. Егорова с поздравлениями и хорошими пожеланиями в честь праздника и просьбой о совете: «Сегодня я обращаюсь к Вам с просьбой о совете. Вы видите, понимаете многое лучше и ближе. Если Вы считаете нужным написать мне, я с глубоким вниманием и уважением выслушаю Ваши просьбы и советы».

И трогательная подпись: «С низким сыновним поклоном, глава администрации Краснодарского края Николай Дмитриевич Егоров».

Признаться, я был тронут до глубины души этим обращением и желанием «выслушать». Это второй раз в жизни ко мне обращаются за советом власть имущие. Первый раз я получил подобное приглашение к совету из райкома партии накануне краха КПСС. Тогда меня охватило странное чувство некоторого возмущения: вспомнили! За тридцать лет пребывания в партии. А тут я был приятно удивлен. Действительно, времена трудные, руководитель края просит совета и поддержки. Не откликнуться невозможно. И я откликнулся. Хотя в глубине души я понимаю, что подобное обращение может быть просто предвыборным реверансом. Но человек надеется. И надежда умирает последней. И я изложил свои просьбы и посоветовал. Просьбы приводить не стану, а совет воспроизведу: «В порядке совета — не спешите снимать руководителей. Попробуйте сначала указать на недостатки, потребовать их ликвидации. А потом уже… Поверьте моему опыту и моим сединам: это лучший способ завоевать себе сподвижников».

«Литературная Россия», № 43.

25.10.1996 г.

ДУХОВНОСТ И СВЕЖИЙ ГЛОТОК

(Заметки о литературном семинаре на Кубани)

В Краснодаре состоялся долгожданный семинар молодых и начинающих литераторов. Со всею края съехались авторы, пробующие себя в литературном творчестве. Пс чти год готовилась писательская организация к этому событию. Собрали рукописи, отрецензировали их, пропустив через руки двух, а то и трех профессиональных писателей. Отбор был строгим. И поначалу мы даже опасались — «наскребем» ли на семинар? Ныне не до литературы. Реформы отняли у людей все.

Я отъехал от дома всего две остановки, и трамваи стали. Дальше пришлось идти пешком, Промок в снежной жиже до колен. Несколько раз порывался вернуться домой — все равно, мол, не придут люди и семинар не состоится. И когда услышал, поднимаясь по лестнице, на втором этаже гул голосов — не поверил ушам своим.

Виктор Иванович Лихоносов сидит за столом, сияет навстречу глазами. Я понимаю — рад, что в непогоду у нас, в писательской организации, «солнечно» — людно.

Возбужден наш энергичный ответсекретарь Михаил Ткаченко. Вот уж кто рад. Как же? Говорят со всех сторон, что не нужна нынче писательская организация, не нужен Союз писателей. А некоторые договариваются уже до того, что вообще профессия писателя изжила себя. А туг такой наплыв желающих работать профессионально в литературе.

Разошлись по семинарам: поэтический возглавил Иван Варавва, помогали ему Вадим Нецодоба и Нелли Василинина; семинар прозаиков повел Виктор Лихоносов.

Николай Ивеншев представил своего подопечного Сергея Вазалука. Похож на Григория Мелехова Он прочитал свои миниатюры про казачью жизнь, вкусно «пахнущие» народной бытностью.

Владу Ревоненко, едва перевалившую за двадцать, не надо было особенно опекать и представлять. Дочь профессионального журналиста Анатолия Ревоненко, недавно ушедшего из жизни, она всем нам известна своими добрыми рассказами о животных. Профессиональная наездница, она оказалась и талантливым автором.

На семинаре четко прослеживалась тяга молодых следовать лу чшим гуманистическим идеям русских классиков.

Подытоживая семинар прозаиков, Виктор Лихоносов отметил с радостью именно эту тенденцию в творчестве «семинаристов».

У поэтов тоже было «урожайно».

Там тоже в основном молодежь. Даже школьники!

Рыжков Алексей — ученик 8–го класса. Подивил и порадовал добротными стихами.

Стихи настоящие, сказал в своем выступлении Иван Варавва и рекомендовал молодому литератору подготовить подборку для коллективного сборника.

Из умудренных жизнью ярко заявил о себе Вячеслав Головин. Из Гулькевичей. Пишет стихи с детства, но печататься стал недавно. Человек бывалый — много ездил по стране, был моряком, змееловом, работал на Крайнем Севере — ему есть что сказать людям.

Особняком предстала перед «семинаристами» Елена Ельчищева. В 1984 году она попала на скамью подсудимых. За религиозную пропаганду. Получила восемь лет, отсидела шесть. В 1990 году реабилитирована.

Потеряла в жизни все — дом, семью… Но только не себя.

Итог семинара — Нина Хрущ рекомендована в члены Союза писателей. Шесть человек — кандидатами в члены Союза писателей. Отмечены юные дарования: Анна Мамаенко, Алексей Рыжков. Отмечены как успешно работающие десять человек… Многие рекомендованы в коллективный сборник, который намечено издать в этом году.

И — что самое отрадное — с этого момента заработала литературная студия при писательской организации. Здесь в определенные дни будуг «дежурить» по очереди руководители семинара, которые будут вести постоянную работу с молодыми.

В заключительном слове руководитель писательской организации Михаил Ткаченко проинформировал семинаристов о том, что осенью 1997 года будет отмечаться пятидесятилетие организации, и пригласил желающих принять участие в подготовке юбилея. Это будет большой праздник культуры на Кубани. И первую скрипку на нем должна сыграть молодежь. Наша надежда.

«Литературная Россия»

24.01.1997 г.

О ЧЕМ ГРУСТИТ ЗЕМЛЯ

В Лабинске стартовал месячник славянской письменности и культуры «Светоч». Отрадный факт! Тем более, что открывать его пригласили нас, группу писателей. Прислали за нами юркий «Москвич», и мы двинули в довольно неблизкий путь ранним утречком. Мы — это Михаил Ткаченко, Петр Придиус, Иван Дроздов и я.

Весна. Обочь дороги плавно скользит земля, исходящая тонким парком, готовая принять в свое лоно злаковое семя.

Весна нынче не балует теплом. А потому озимые на возделанных полях и пастбищах зеленеют неуверенно.

Как нынче лабинчане землю обробляют? Как выкручиваются в эту лихую годину демократического безвременья? А потому на встрече у первого заместителя главы администрации района Владимира Ильича Забураева просим включить в программу нашего пребывания посещение полевой бригады или животноводческой фермы. Горячо обещают, но…

Словом, ни в поле, ни на ферме мы не побывали. По дороге обратной думаю — в чем дело? Мне кажется, сельчан что‑то смущает в их работе. А может, они не хотят раскрывать новых своих технологий хозяйствования? Так нет же! Владимир Ильич поведал нам: с часу на час они ждут делегацию из Мордовии. К ним едут люди за опытом работы. Значит, у них есть чему поучиться, и они не намерены в этом таиться.

— Выживаем, как можем, — так откровенничает он. И напоминает известную в народе байку про лягушку — оптимистку.

Две лягушки упали в макитру с молоком. Одна сразу «скисла» — все, мол, пропала. И приказала долго жить. А вторая без устали карабкалась, барахталась в молоке, пока от молока не отделилась сметана, а из сметаны потом не сбилось масло. Взгромоздилась на этот комочек, а с него дотянулась до края макитры да и… выкарабкалась.

— Так и мы. Вот создали машинно — технологическую станцию. Почти как бывшая МТС. В составе ее и трактора. Американские. А технология выращивания картофеля голландская…

— Что, и люди ихние? — почти разом ахнули мы.

— Нет. Люди наши. Но по строгому отбору. Конкурс даже был. Из ста сорока человек отобрали самых надежных. Они выполняют весь цикл работ: вспашка, посадка, уход, уборка. Техника работает все двадцать четыре часа. Люди — в три смены. Горячее питание — прямо в поле. Результаты отличные. Хотя ничего особенного. Создай нашему человеку условия, да он горы свернет.

По животноводству? Пытаемся восстановить овцевод

ство. Ведь оно почти зачахло. Стало убыточным. Шерсть некуда девать. Так мы его разворачиваем на мясное. Одним словом, выкарабкиваемся, как та лягушка — оптимистка…

Я смотрю на крупного, лобастого, рукастого Владимира Ильича и верю, что они тут выкарабкаются.

Вошла в кабинет обаятельная женщина, ее представили — второй заместитель главы Надежда Константиновна Толочко.

Владимир Ильич и Надежда Константиновна! Интересное, согласитесь, совпадение. И случилось это днем позже годовщины рождения Ленина. Центральным СМИ теперь поперек горла и Ильич, и ветераны, обустроившие великую страну.

От разговора о хозяйстве нас уводит Алевтина Васильевна Болотникова, начальник управления культуры района. Подвижная, легкая, контактная.

Выходим на площадь. Рядом Дворец культуры. Действительно — дворец!

Там нас встретило собрание учащихся и учителей. Муниципальный оркестр народных инструментов «Русские фантазии» под управлением Виктора Айриковича Африкияна, преподавателя детской школы искусств, подарил небольшой концерт. Особенно тронула знаменитая «Метель» Свиридова.

Под эту музыку о многом думалось. Перед глазами опять предстала земля, по которой мы только что проехали. О чем грустит она? Может, она чувствует, как тянутся к ней жадные руки «новых русских», занесших над нею алчный топор «свободной купли — продажи»? Или стонет от воспоминаний о холодной стали гусениц немецких танков? А скорее всего, она ждет теплых натруженных рук хлебороба, как ждет невеста прикосновения ласковых рук любимого…

В библиотеке нас встретило усталое молчание изверившихся людей. Они покорно готовы перемочь очередное мероприятие. Их лица пропитаны заботливой бледностью; глаза обращены в себя, видимо, в семейные тяготы, густо замешенные на теперешнем безденежье. Как жить дальше? Что с нами будет? Они не ждут от нас ответов на эти вопросы. И мы это понимаем. И понимаем то, что, кроме них самих, им никто не поможет.

Мы заводим разговор о духовности. Только сохранив духовность, мы сохраним себя, сохраним Россию. И потянулись невидимые живые ниточки от нас к ним, от них к

нам. Засветились надеждой глаза, затеплились румянцем лица…

Я с болью в душе представляю себе, за какие издевательские гроши эти люди трудятся здесь. Но у них организован даже ночной абонемент. Это ж надо! Не во всех, даже больших, городах такое встретишь. Но с другой стороны — какая тяга к книге у людей! Мы понимаем, что приняли правильный тон. И понимаем, даже знаем теперь, о чем грустит земля.

О теплых хлеборобских руках.

«Кубанские новости», 24.01.1997 г.

ЗРИ В КОРЕНЬ

Под такой рубрикой редакция «КН» начинает публикацию материалов, присланных специалистами, руководителями, учеными, общественно — политическими деятелями и деятелями культуры — всех истинных патриотов Кубани и России, которые умом и сердцем понимают губительную суть проводимых реформ, катастрофических ее результатов, повлекших за собой не только разрушение экономики, оборонной мощи, геноцид русского народа, но и разрушение самой государственности, которые готовы поделиться своими знаниями, опытом, возможностями на страницах печати. Это станет реальным подкреплением нашего выбора, уважаемые соотечественники, который мы сделали 22 декабря.

Помните, что без нашей поддержки, без наших идей и предложений трудно будет, да и невозможно, выправить положоиие. Поэтому пишите нам по всем вопросам жизни и деятельности. Пусть ваши идеи, предположения и соображения не всегда будут приняты и использованы, но пусть они будут. Уже сам факт вашего активного участия станет стимулом для руководства края, двигателем полезного общественного сознания.

Посоветуйтесь в семье, с друзьями, коллегами по

вопросу, который вас волнует, кажется важным, могущим принести пользу делу. И пишите нам.

Заранее благодарны.

Кубанский писатель Виктор Ротов долгое время работал экономистом в промышленности и науке. Он принес в редакцию материал, которым мы открываем рубрику «Если б я был губернатором».

Пам кажется, его предложения несут в себе рациональное зерно.

Говорят, что новое — это хорошо забытое старое. Хочу напомнить о старом добром хозрасчете предприятий, с которым мы одно время носились как с писаной торбой. Носились, но не довели до конца. Почему? Да потому, что он требует строгой производственной и экономической дисциплины. А мы к этому никак;<не привыкши». Никак мы не наладим четкой, слаженной работы, как говорится, «от» и «до». Не хватает ума или терпения. Поэтому хорошее дело мурыжили, мурыжили, скомкали воровски и выбросили на свалку. Как шаловливые дети выбрасывают тайком папин ремешок, которым он нет — нет, да и постегивал за шкоду.

Мне кажется, настал тот момент, когда надо вспомнить и вернуться к методу хозяйственного расчета. Когда любое дело или, как принято нынче говорить, «проект» просчитываются «от» и «до». Именно по этому методу работает весь процветающий Запад. Именно в этом методе заложен простейший и гениальный экономический закон, отлитый К. Марксом в знаменитую формулу Т — Д—Т (товар — деньги — товар).

Мы в свое время не смогли преодолеть в себе так называемый социалистический метод хозяйствования. На деле — не осмелились сделать решающий шаг к полному хозрасчету, связав себя неодолимым стремлением диктовать все и вся, стреножив себя даже централизацией политики цен и тем самым подрезав крылья хозяйственному расчету. Процесс потенциальных возможностей его остановился и затем пошел вспять. Тогдашние правители упустили момент, когда надо было кардинально изменить подходы в методике разработки и внедрения цен на продукцию. Мы уперто гнули свой мифический социалистический подход, который и привел экономику к саморазрушению. А тут «реформаторы» подоспели и иод улюлюканье Запада пустили экономику под откос.

В свое время я вплотную занимался хозяйственным расчетом предприятий. Больших и не очень. Даже хозрас

четом цехов внутри предприятий. Должен со всей ответственностью сказать: это идеальная форма хозяйствования. Доказательство тому — процветающий Запад. Каждый, кто там побывал и вник, может подтвердить.

Там каждый, открывающий свое дело, просчитывает все от начала до конца — что и как он будет делать и каков ожидается результат. Там каждый производитель

— имеет возможность жить и развиваться. Мало того, ему помогает государство на старте и не обременяет его налогами на первых порах.

У нас же обложили производителя дичайшими налогами и разными обязательными платежами, как волка красными флажками, накинув настоящую удавку на экономику страны. Идет выкачивание средств из народного хозяйства и перегон денег за рубеж. Наши реформаторы уподобились вампирам, которые пьют кровь из поверженной страны и обманутого народа. Сами же себе установили миллионные оклады и жируют. Чубайс уплатил одних налогов за 1996 год 515 млн. рублей. Сколько же он положил в карман? Говорит, лекции читал. О чем? О том, как разрушал советскую экономику? Как ограбил собственный народ?..

Если при советской власти правители сами жили и другим давали жить, то теперешние правители думают только о себе. А народ хоть подохни. Это факт. И это не может долго продолжаться. Из этого состояния два выхода — либо Народ вынудят взяться за дубину, либо народ призовет к власти диктатора. Я предвижу его в скором времени. И тогда из зарвавшихся Чубайсов и чубайсиков вытряхнут душу с потрохами. А пока губернаторам регионов надо брать экономику в свои руки. В основу ее положить настоящий полный хозяйственный расчет. Именно хозрасчет даст возможность определить коренные, легко контролируемые показатели, без которых любое дело — гарантированный провал. Это — производительность труда, себестоимость продукции, прибыль.

Государство не должно мешать производителю вести дело «от» и «до». Наоборот, призвано помогать всячески. А потом производитель поделится прибылью по установленным правилам «игры». Сам. Без напоминаний и вытряхивания. Как это делается сейчас.

В. И. Ленин говорил: «Социализм — это прежде всего учет». Таким образом он агитировал за новый строй. Мы теперь лихо посмеиваемся над гениальным человеком. Осмелевшие наши эстрадные зубоскалы уже потеряли

всякое приличие, высмеивая даже обыкновенный здравый смысл. А ведь пьют и жрут они за денежки, которые выкачиваются из остатков здравого смысла. А здравый смысл как раз и заключается в том, что всякое дело требует учета и прежде всего учета. Социализм ли это или капитализм — учет прежде всего.

Если б я был губернатором, я бы начал именно с инвентаризации предприятий всех видов деятельности. То есть с того, с чего начал Николай Игнатович Кондратенко.

Всякому мало — мальски мыслящему человеку понятно, что, берясь за какое‑либо дело, пусть самое простое, надо сначала определиться с возможностями. То есть произвести инвентаризацию возможностей. Причем под возможностями я бы понимал всю совокупность средств производства и производительных сил. Включая все виды ресурсов — земельные, водные, ископаемые, энергетические, сырьевые, финансовые, кадровые и т. д. Даже возможности климатических условий. Возможности рынка (внутреннего и внешнего). Ввоз, вывоз. Дефицит.

В результате получится документ, в котором видны как бы изначальные стартовые возможности края. От них и «плясать». Определив приоритеты, сразу будет видно, какие направления хозяйствования притормозить, какие вовсе ликвидировать, какие инициировать. Всему этому необходим, как воздух, учет всего и вся, который, конечно же, не мыслим без информации. Достоверной! Достоверная информация приобретает нынче значение разведданных в военное время. Это та же стратегическая продукция, которую следует старательно накапливать и надежно хранить. Так, чтоб без особого труда можно было освежить ее и воспользоваться ею.

Для этого понадобятся специалисты по сбору инфор мации, ее обработке и хранению. Здесь должны быть особо ответственные люди, ибо малейшая неточность влечет за собой цепь непоправимых сбоев в экономике.

На деле руководители недооценивают важность этой работы. Благодушно прощают огрехи в учете и информации, которые легко скрываются в общей картине хозяйствования. А надо, чтобы каждый случай ложной или недобросовестной информации был чрезвычайным событием и имел самые жесткие последствия для виновника. Кто владеет правдивой информацией, тот владеет всем.

ВОЙДИ В СВОЙ ХРАМ

(Духовный этюд)

«Не весте ли, яко храм Божий есте, и дух Божий живет в вас?»

В конце оригинального текста псалома, взятого мной за эпиграф, стоит вопросительный знак. Я бы поставил точку. Ибо храм Божий действительно в нас. И название ему — Душа.

На северо — восточной окраине Новороссийска, где отрогом своим спускается в город Лысая гора, у входа на кладбище когда‑то стояла деревянная церквушка. Видная отовсюду. Она запомнилась мне празднично — нарядной, сверкающей на солнце маковкой. Мы жили на углу Старошоссейной и Стахановской (ныне Васенко и Тамбовская). Над дорогой, по которой в 1918 году прошел знаменитый Железный поток.

Стахановская улица была крайняя, дальше уже не было домов. По этой улице моя бабушка Екатерина Акимовна и ходила в церковь. А я выглядывал ей вслед в кухонное окошко, выходившее на восход. Смотрел, как она, принаряженная, неспешно поднималась по улочке. В ясную погоду за церковкой поднималось солнце, и позолоченная головка деревянной красавицы купалась в его лучах.

Обласканные этим солнцем, в предвкушении сладкой заутренней, с разных сторон стекались люди и жиденьким потоком вливались в разукрашенные открытые двери.

Мне все время казалось, что в церкви живет некий сверхчеловек, который дарит людям, всему свету красоту и доброту. Потому что церковка чистая, ухоженная; потому что бабушка приходила оттуда просветленная и ласковая. Словно очищенная от греховной суеты домашней, семейных неурядиц и даже примиренная со мной — шалунишкой. Мне, несмышленышу, было невдомек, что бабушка Катя за тем и ходила в церковь, чтоб «подправить», «подновить» храм Божий в душе. Или, как мы, атеисты, говорим, обрести душевное равновесие. Чтоб потом терпеливо жить дальше.

У нее светились глаза, и я понимал, что она простила маме и папе очередной скандал, а мне — мои шалости.

Что все плохое забыто, и мы любим друг друга. Больше всего мне было по душе это ее всепрощение. В этот момент я сознавал свою неправоту, мне до слез было жаль бабушку за ее долготерпение. Наверное, поэтому я любил ее больше, чем родителей. И если во мне есть что‑то душевное, то этим я обязан ей, бабушке Кате.

Не помню, на какой праздник она взяла меня с собой в церковь. Тайком от родителей. (Они были на работе, сестра — в школе). И там, под расписными сводами, в блеске иконостаса и необычного церковного убранства, я впервые почувствовал некое духовное начало в себе и в мире. Может, в тот момент и вселился в меня Всевышний. И стал вторым моим «Я». В нашем симметричном мире человек не может быть асимметричным. Как не может быть птица с одним крылом.

Невиданное доселе внутреннее убранство церкви, множество возжженных свечей, бородатый батюшка с кадилом в руках, из которого исходит запах ладана, дивной мягкости и красоты голоса певчих, умиротворенные лица прихожан, лики святых, внимательно глядящих мне в душу, с загадочными нимбами вокруг головы; разрисованные библейскими сюжетами стены, представляющиеся мне картинами из жизни небожителей; свисающая из‑под купола люстра, слепящая множеством электрических лампочек, — все это мягко хлынуло в душу и там угнездилось навсегда. Я это чувствовал. Я даже чувствовал тепло, исходящее от горящих свечей. Я глубоко вдохнул и замкнул навсегда в себе эти чудные запахи. А когда батюшка в какой‑то момент службы подошел и мазнул мне чем‑то лоб, я сначала похолодел. А потом меня окинуло жаром.

Я не знаю до сих пор значения этого церковного обряда, но я ощущаю приятно — прохладную точку — мегину на лбу. В том месте, где мы как бы концентрируем мысль, когда хотим сосредоточиться. Ее холодок всякий раз касается сердца, когда оно не в меру разгорячится. Как бы призывая к благоразумию. Ее холодок касается души, когда на нее навалится тоска. От этого прохладного прикосновения, как от волшебной палочки, восстанавливается душевное равновесие.

Все ты выдумываешь, слышу я голос оппонента. Может быть. Не спорю. Но если мне так хочется. Если это помогает мне жить и перемогать напасти, то — дай Бог каждому. Та деревянная церквушка с сияющей позолоченной маковкой сгорела во время войны. Кто говорит,

немцы спалили. Кто говорит, наши стрельнули по ней с Сахарной Головки. В общем, нет той красавицы — церквушки. Не знаю, собираются ли ее восстанавливать грешные наши власти, знаю только, что уже и каменный фундамент ее едва заметен.

Когда бываю в Новороссийске, хожу на могилку дедушки, бабушки и папы. Они вместе там лежат. Каждый раз я прохожу по тому месту, где когда‑то стояла церковь. Каждый раз мне кажется, что рано или поздно люди вспомнят, что на этом месте был духовный храм. Что место это свято. И надо бы воссоздать эту духовную обитель.

Родители мои неверующие. Но я не помню ни одного плохого слова от них о вере, о Боге. Они не верили, но жили с Богом в душе. Как и многие тогда. Да и теперь, Я тоже неверующий. Но всегда уважал и уважаю веру в Бога.

Мои родители были беспартийные. Но верили во все лучшее, что исповедовала коммунистическая партия. Я — партийный. И свято верю во все лучшее, что исповедовала коммунистическая партия. Как и многие. Мы иногда заводили разговор с покойным отцом моим о партии. Почему он беспартийный? Он лукаво так отвечал:

— Не достоин. Потому как иногда крещусь.

И в самом деле, он иногда крестился. Мама тоже. Она жива до сих пор. Ей девяносто два. Она подвижная, ухаживает за собой сама. Еще и помогает по дому сестре. У нее светлая голова. Начнет вспоминать — заслушаешься.

В церковь так и не ходит. Разве что только по праздникам. В комнатке у нее прибран «святой уголок» — иконка и лампадка. Никогда не видел, чтоб она молилась. Но крестится все чаще.

Я чувствую, с годами она все больше склоняется к вере в Бога. Иногда мы говорим с ней об этом. Мол, есть ли Бог?

— А как же?! — каждый раз восклицает она с мягкой иронией в голосе. — Кто‑то же нами правит? — и возденет руку кверху, к небесам. А потом укажет на грудь: — И тут у нас Бог. И вокруг нас Бог, — поведет рукой вокруг. — Везде, во всем. В каждой травинке и во Вселенной. Бог самотворящий. Он живет в каждом из нас. Люди должны это понимать. Кто понимает, у того храм в душе. Обитель Божья…

— А что ж раньше ты нам не говорила? Когда мы были маленькие?

— Нельзя было. Дядю Мишу сняли с должности по доносу. Будто у него отец был поп.

Дядя Миша работал начальником районного отделения милиции в Баку. Его сняли по ложному доносу. Его отец, мой дедушка по отцу, был железнодорожным рабочим.

— А потом… — мама выдерживает долгую паузу, подыскивая слова поделикатнее, чтоб рассказать мне в очередной раз, как расстреливали рабочих в Красовской балке. В присутствии попа. Это видел мой дедушка по маме, Григорий Васильевич. После виденного пришел домой и с порога кинул шапку в «святой угол». С тех пор не стал ходить в церковь.

Мама напоминает мне об этом, как бы оправдывая свое сдержанное отношение к церкви.

— Ну а теперь что произошло? — не очень деликатно ставлю я перед нею вопрос. — Поверила в Бога?

— Уважаю. И уважала. И возраст, наверное, — отвечает она задумчиво. — Только и осталось, что поговорить с Богом. Он теплется в душе, — она показывает рукой на грудь. — Как свечечка. Согревает.

Второй раз в жизни я был в церкви, когда крестил дочь моего друга Яши Добрачева Таню. Меня он выбрал крестным отцом. Мне тогда было семнадцать. Я толком еще не сознавал рискованности этого шага. И опомнился, когда стал секретарем райкома комсомола и членом партии. Я уже был семейным, и жили мы тогда в Сибири.

Помню, опасался, что райкому партии каким‑то образом станет известно, что я крестил ребенка в Новороссийске. Тогда запросто исключали из партии, и о карьере думать было нечего.

Теперь мне кажется, что в райкоме все‑таки прознали о моем прегрешении. Когда я начинаю перебирать в памяти свое прошлое, я всякий раз спотыкаюсь о ряд необъяснимых неудач в жизни. У меня были десятки шансов продвинуться по работе. Но все время мешали какие-то обстоятельства. Будто невидимая рука отодвигала меня от удачи. Не давала ходу. Может, и в самом деле за мной по пятам ходило некое тайное досье, в котором значилось, что я крестил в церкви ребенка. Кроме того, я всегда был дерзок с властями. Я крестил не только дочь друга Яши Добрачева, а еще и свою родную дочь, тоже Таню. Там же, в Новороссийске, будучи в отпуске. В той же церкви.

Вполне может быть, что именно эти обстоятельства и не пускали меня к успеху по службе. Ну что ж! Я и не печалюсь особенно. Что Бог ни дает — все к лучшему. Может, благодаря тому, что меня «не пущали» наверх, я и

прошел по жизни сравнительно безбедно. Хотя жизнь порой ставила мне такие подножки, на которых можно было и голову сломать. Мне удалось пройти чистым сквозь пакости, на которые не скупится действительност ь. Удалось уберечь Храм Души от всякой липучей нечисти. Я всю жизнь упорно выметаю из него всякий мусор, который заносит туда ветрами жизни. Сохраняю порядок в душе.

Мы часто говорим: человек образумился, нашел в себе силы…

После окончания Литературного института в Москве мне довелось быть проездом в столице. Конечно, я тотчас позвонил своему другу — однокашнику по институту Валерию Шатыгину. Он работал редактором в «Роман — газете». Друг обрадовался моему приезду. Но как‑то глухо. Дело под вечер. Конец рабочего дня. Он рассказал, как к нему доехать, и через час я был у него.

Продолговатая комната с одним окном в глубине. Их, редакторов, двое. Возле второго горбилась маленькая старушка. Валерий качнул в ее сторону головой, сказал тихо:

— Мариэтта Шагинян! Лениниану двигает… — и предложил выйти в коридор, чтоб им не мешать.

Только мы пристроились возле окна покурить, в коридоре появился Василий Шукшин. Я заволновался про себя: за каких‑то полчаса двух знаменитостей лицезреть — это же событие! Он в линялой гимнастерке, в галифе и кирзовых сапогах. (Он тогда еще бравировал своим армейским прошлым). Только от главного. Утрясали продвижение рукописи. Пожал Валерию руку, сказал:

— Я ему с ходу — будете издавать, нет? Думаю, если запнется, забираю рукопись…

— Ну и? — Валерий слегка напрягся.

— Сказал — будем.

— Вот и хорошо. А это… — Валерий представил Шукшину меня. Тот посверлил меня веселыми глазами — буравчиками, потухло обронил:

— Жаль, некогда. Послушать бы про Кубань…

И ушел, гремя сапогами.

Валерий кивнул ему вслед:

— Тоже занеладили с Софронихой. Жена у него — дочь Анатолия Софронова. Ушел из дома, зашибает…

— Почему тоже? — насторожился я. И он поведал мне о полном семейном раздрае: жена спуталась с каким‑то дипломатом. Но это полбеды. А вот на работе — не ладится, и друг предал…

По его отечным подглазьям я понял, что он «зашибает» капитально. Видно, и в самом деле ему плохо.

— Тебе не до меня? — спросил я, огорченный такими его делами.

— Ну что ты! — встрепенулся он. — Это здорово, что ты приехал. Вот сейчас… — он глянул на часы. — Скоро пойдем. Зайдем в храм. Тут недалеко. Храм Вознесения. Если не возражаешь.

Я не возражал. Хотя страшно удивился про себя — Валерка Шатыгин! Коммунист! Атеист до мозга костей, и вдруг в храм…

Пошли прогулочным шагом. Была ранняя осень. Сухо, тепло. Самый раз пройтись по Москве. Он рассеян и задумчив. Еще бы! Жена изменяет. Я ее знал. Красивая. У них сынишка. Она помешана на Африке, пробивается туда в командировку. И его подбивает. Он категорически упирается. И вот разлад.

— Где же ты теперь живешь?

— У матери, в Одинцово. Это она надоумила пойти в храм. Да все бы ничего, Сашка — друг предал… На мое место метит. Я его сюда перетащил, а он теперь под меня ковыряет…

Вошли в храм. Такого великолепия я еще не видел. Высоченные расписанные своды, свечи, чинные служители в своих одеждах, дивноголосый хор, кадило, источающее запах ладана, боголепные лица прихожан. И среди них вдруг знакомые. Пригляделся — Шукшин. Так вот куда он спешил! Он, видно, почувствовал мой взгляд. Оглянулся. Постоял немного и стал пробираться к выходу. Скольжу взглядом по лицам и удивляюсь — как много молодых. Ба! Еще знакомое. Шагинян! «Лен и ни а ну двигает», — вспомнились Валеркины слова. Так вот где они «спасаются»! И я успокоился. Если им, знаменитостям, можно, то нам и Бог велел. И я снова ушел в какие‑то глубинные ощущения. Будто все это я помню: сверкающее позолотой убранство, дивноголосое пение, запах ладана…

Говорят, что с генами предков нам передается и память прошлого. Наверное, поэтому я чувствовал атмосферу Божьего храма не умом и не сердцем, а как бы всем существом своим. И с тех пор я нет — нет да и размечтаюсь о том, что и в самом деле память прошлых тысячелетий перетекает из поколения в поколение с кровью и генами, в которых заложена не только физическая сущность каждого, но и сам дух.

Один умный человек сказал: если б даже не было Бога, его следовало бы придумать. Так и хочется добавить: если ты даже не веришь в Бога, все равно он в тебе. Обитель его — твоя душа. Все дело в том, понимает человек это или нет.

И в том, как он к этому относится. Если плохо, то мы говорим — Бог отвернулся от него. Если терпимо — то Бог милует его. Если хорошо — то помогает. Если истово — то любит. Это будет понятно, если вдуматься в то, что мы г оворим иногда: он не в ладах с собой, сам себе враг, душа-человек. Или: Бог с ним! Вдумайтесь только — «сам с собой не в ладах». Значит, в каждом из нас живут двое. Один материальный, второй духовный. Под сводами храма Души. Этот второй бесплотный, но настолько реальный, что подчас сильнее нас. Ведь иногда мы думаем одно, а делаем другое. Это и есть проявление нашего второго «Я». Необъяснимая сила этого «Я» и есть промысел Божий. Это понимают и чувствуют верующие. Ищущие же в вере — понимают это, но не чувствуют.

Мы говорим: постарайся понять себя. Что это такое? Это значит, заглянуть к себе в душу, войти под своды храма Души. Туда, где обитает Бог. Где мы ищем и находим то, что ищем. Чем чаще мы обращаемся к своей душе, тем чаще мы находим правильные решения. Тем лучше понимаем себя. Обращаясь в себя, мы как бы держим совет с собой, с некой субстанцией внутри нас. Которая нас вразумляет и наставляет. Где мы находим согласие с собой. Ну разве это не храм? Разве это не чудо? Не Божественный разве промысел?

Слово Бог — просто символ, которым обозначено понятие. Это могло быть и другое слово. И оно есть, другое слово, — Аллах, Кришна, Перун, Один… Слова разные, а суть одна. Слова разные, а Бог един. Это Самотворческая сила, Высший разум, Естество, Природа, Творец, Создатель, Господь Бог. Как хотите назовите, но суть остается та же. Как ни назови человека — Ваня, Петя, Маша, Саша — суть та же — человек. Мы привыкли представлять предметно. В то же время мы знаем, что существуют вещи беспредметные, незримые. Но упорно склонны придавать всему реальные очертания, предметность. И Бога мы хотели бы видеть. Знать в лицо. И когда мы не можем этого, то и существование его мы ставим под сомнение. Но тем не менее, мы отлично понимаем и точно знаем, что есть душа, есть мысль, есть воздух, есть электрический ток в прово

дах… Существует целый микромир, не видимый даже в электронные микроскопы. И существует еще такое, о чем мы даже не подозреваем. Хотя и не сомневаемся, что это нечто незнаемое существует. Придет время, и мы познаем его. И когда познаем, то наречем каким‑то словом — именем. Так же, как нарекли Создателя Богом. А его обиталище Душой. Мы все прекрасно понимаем, но нам все недосуг. Нас «достали», как принято теперь говорить, реальные неурядицы сложной жизни. Не до высоких материй. Не до Бога. Не до духовных исканий. Нам некогда в душу к себе заглянуть. В этом вся беда. Мы потихоньку забываем о собственной душе. Все гуще зарастает тропинка к храму Души, который всегда с нами. А там уже — как в давно не прибираемой квартире: все покрылось слоем пыли, затянулось паутиной. Не оттого ли на человечество обрушивается беда за бедой? Не оттого ли прорицатели предсказывают Конец Света?

Человек!

Вспомни о Душе. Войди в свой Храм. Вымети из него накопившийся мусор, очисти от пыли и обмети паутину. Наведи в нем чистоту и порядок. Пусть засияют его своды лучами веры в лучшее в людях. Пусть Свет отодвинет Тьму. Как сказал поэт: «Да будет Солнце, да скроется Тьма».

кКубань сегодня». 19.04.1997 г.

ОСТОРОЖНО — ЗАМИНИРОВАНО!.

В этот день должно было состояться третье и последнее голосование в Думе по кандидатуре Кириенко на пост премьера, предложенного Президентом. Точнее сказать, навязанного. Это последний его и сокрушительный удар по росийской государственности. И в то же время последняя его конвульсия на лобном месте всенародной неприязни.

В этот день волею случая я побывал на встрече работников администрации г. Крымска с минерами — ветеранами войны, которые в годы Великой Отечественной разминировали печально — знаменитую Голубую линию.

Во Дворце культуры «Русь» собралась горстка пожилых мужчин и женщин, которые пятьдесят пять лет тому

назад, будучи мальчишками и девчонками, пошли добровольно в отряды минеров. Трехдневные курсы, щуп в руки — и на позицию.

Кубанская земля была буквально нафарширована минами: от шестисот до четырех с половиной тысяч штук на киломе тр. На каждом шагу смертельная штука. От простых противопехотных до противотанковых. С зарядом от двухсот граммов до пяти килограммов тротила. И против них мальчишки и девчонки с самодельными щупами. Частенько, конечно, подрывались. Особенно на минах с поддонным взрывателем. А то еще фашисты изощрялись — ставили в два яруса: одна на стандартной глубине, вторая под нею, ниже сантиметров на двадцать — тридцать. Вроде разминировал участок, где должна пройти техника: поставил табличку «Проверено — мин нет». А там, оказывается…

Со временем, после того, как подорвались несколько танков на таком «разминированном» участке, разгадали коварную уловку фашистов.

Вспомнили случай. На разминированном поле надо было начинать вспашку. А тракторист не хочет, боится. Минеры — мальчишки и девчонки — облепили собой трактор — давай, поезжай. Жизнями своими гарантируем. И трактористу ничего не оставалось, как рискнуть.

Со слезами на глазах вспоминает женщина — была у минеров поварихой. «Бывало, сготовлю обед, жду. Слышу — идут. Если смеются, поют — значит, обошлось. Если молча — значит, кого‑то потеряли…»

Семен Григорьевич Полтавченко — тоже бывший минер, бывший бессменный парторг колхоза «Сопка Героев», теперь пенсионер, предводитель бывших минеров (энергичный, общительный), берет слово, слегка дрожащими руками разворачивает список минеров, ушедших из жизни за последние два года. Из 88 человек осталось 53. Почтили их память минутой молчания. Присутствующих, почти каждого, он поднял с места, обласкал словом. Одного п зздра! ил с д тем рождения (не забыл!). Корэ/енько повспоминал, как и что было…

Оказывается, Голубая линия была лучшим фортификационным сооружением времен Великой Отечественной. Построена лучшими военспецами рейха. Открытая в полный профиль, оборудованная и снабженная по высшему классу. И необычайной протяженности: если с одного конца, в Новороссийске войти в нее, то можно, не вылезая, выйти аж в Темрюке.

Сколько людей на ней погибло! Только и Крымске в одной братской могиле покоится пять тысяч наших бойцов.

Рассказывают, это был настоящий ад земной.

Слушая Семена Григорьевича, я вспомнил очевидца тех событий.

Лет пятнадцать тому назад мы побывали в Крымске с кубанским поэтом Иваном Беляковым, ныне покойным. Ездили с ним на Сопку Героев. Там на каменной стеле выпуклым шрифтом написаны его стихи. Чья‑то подлая рука зубилом срубила его имя. Теперь оно восстановлено стараниями простых сельчан.

Дело было осенью. Мы в шапках. С нами ветеран войны Владимир Петрович Ивлев, воевавший в этих местах. Он участвовал в штурме этой самой сопки, которая значилась высотой иод номером 121,4. Ломал Голубую линию. Вдруг снял шапку. Под ней — лысина.

— Здесь полысел. Мы здесь не седели, а лысели. Снимаешь шапку — вместе с волосами. От ужаса, который здесь творился…

Ехать на машине на Сопку Героев ровно семнадцать минут. А брали ее три месяца. И все‑таки взяли! Сломали! Волею к победе. И, конечно же, неисчислимыми жертвами.

Когда думаешь об этом, глядя на минеров — ветеранов войны, невольно приходит мысль: а сколько могло быть еще жертв, если б не они? Теперь они состарившиеся, многие покалечены, вымирающие безропотно, оставленные за бортом Указа Президента «О ветеранах». Их, видите ли, не считают участниками войны. Пожалели правители денег. Сами купаются в миллионах и всевозможных /льготах, а на стариков, отдавших молодость защите жизни других, у них денег нет. Президентская камарилья обложила себя благами. Парламентарии, избранники народа, месяцами сражаются за разного рода льготы и статусы неприкосновенности; «пострадавшие» за антинародную деятельность узники так называемого ГУЛАГа, насильственно эвакуированные во время оккупации, замечены и как‑то облагодетельствованы, а минеры, для которых война продолжалась еще более двух лет после ее окончания, которые продолжали гибнуть, — для них почему‑то не хватило ни сострадания, ни внимания правителей, ни денег.

Единственный человек из высоких руководителей, который пытался восстановить справедливость, приравнять минеров к ветеранам войны — это нынешний глава края Николай Игнатович Кондратенко, который в бытность свою

председателем краевого Совета народных депутатов подписал такое распоряжение. С перестройкой и реформами оно кануло в демократический беспредел.

Я думаю об этом под звонкие песни самодеятельных коллективов, пришедших порадовать минеров своим искусством. А на трибуне на красном полотнище упорно пестреет и бросается в глаза наскоро написанный плакат:

«Проверено — мин нет!

Козодав Петр».

А так ли?

Что‑то в глубине души не связывается. Тлеет какое‑то несогласие с этим плакатом. Хотя все идет нормально. Как будто по уму: администрация района честно, от души постаралась — и вспомнили, и организовали, и сказали добрые слова. Даже покормили ветеранов с традиционной фронтовой чаркой. Но вот с чем‑то душа моя не согласна. Не могу понять.

На улице хороший солнечный день. По Кубани шествует хороший праздник — 55–летие освобождения от немецко — фашистской нечисти. И здесь, во Дворце культуры с кратким и мощным названием «Русь», собрались люди, которые внесли свой вклад в Победу. И прекрасная юная ведущая в белой вышитой кофте, ладно и празднично облегающей ее фигуру. И музыка, и песни, и суетливая телевизионная команда с телекамерами, берущая на пленку этот исторический момент. И интервью. Все вроде хорошо. И всем нам, кажется, до лампочки, как там идет голосование в Думе — «за» или «против» Кириенко. Он с чисто гайдаровской самоуверенностью и совершенно пустопорожней скороговоркой отбрехивается от всех направо и налево, ломится в премьеры, с апломбом «богоизбранных». А мне в эти дни слышится ужасающий грохот последнего обвала российского величия.

Кто‑то из минеров выступает. Слушаю.

— …Давайте немного пофантазируем, — говорит худощавый, небольшого роста человек. Его, я слышал в вестибюле, называют командиром. — Давайте представим себе, что по мановению волшебной палочки с нас слетели пятьдесят пять прошедших лет. И снова мы здесь друг перед другом — все молодые и красивые, как в те далекие годы. А жизнь идет теперешняя. С ее разладом и развалом. Которые учинили нам демократы — злыдни. По сути дела — враги народа… — выступающий сделал глубокую паузу, кинул взглядом через правое плечо, указывая на лозунг на

трибуне «Проверено — мин нет!». — Неправильный лозунг повесили. Не такой теперь нужен. Россия, Кубань, да и вся наша жизнь, — заминированы предательством. Так что «Осторожно — заминировано!». И нам с вами не гоже умирать. И не станем мы клянчить себе льготы. Пусть они подавятся теми копейками, которые экономят на нас. Нам надо вставать в строй. Браться за боевую работу. Разминировать Россию…

Он и все мы еще не знали, что Кириенко прошел в Думе. Что Президент уже поздравил его с обычной своей змеящейся улыбкой на губах: «Мы победили!»

Очередная пиррова победа!..

«Кубанские новости», 08.05.1997 г.

АЙ, ДА ХУТОРЯНЕ!

23 апреля в литературно — музыкальной гостиной библиотеки им. Пушкина в Краснодаре состоялся авторский концерт композитора Сергея Иванова — художественного руководителя народного ансамбля «Полтавчанка» из хугора Прогичка Красноармейского района. Весь концерт звучали песни хуторского композитора. В основном на слова известных поэтов Ивана Вараввы, Татьяны Голуб и Варвары Бардадым. Особое пристратие композитор испытывает к стихам народного поэта Ивана Вараввы. В концерте принял участие заслуженный артист РФ Александр Плахтеев.

Первым номером программы прозвучала «Песня о Прогичке» на стихи Татьяны Голуб. Хуторские красавицы в ярких народных костюмах явили гостям поистине чудо песенного искусства. Звонкое, родниковой чистоты многоголосье, отличная спевка, исполнительский задор.

«Кубанская степь», «Казачья походная», искрометная «Молодые годы» на стихи Ивана Вараввы. «Прощание» на стихи Сергея Есенина в исполнении Александра Плахтеева, «Кубанский гопак» на стихи Варвары Бардадым… И в заключение «Песня о станице Полтавской» на стихи Татьяны Голуб. Красивое созвучие голосов вокальной группы, прекрасные сольные исполнения Г. Носыревой и Т. Ивановой. Слушаешь и думаешь — не оскудела русская земля талантами. Вот она — глубинная неистощимая свежесть

песенной души России. Это тебе не тухлое телерадионытье Лаймы Вайкуле «Выхожу одна на Пикодилли» или «Выпьем за любовь» Николаева.

Я исподволь посматриваю на молодых людей в зале — как они воспринимают хуторян? Сначала холодновато: иронические тени на губах и лицах; вялые, для приличия аплодисменты. Потом удивление и оживление. А потом… Куда подевался льдистый блеск в глазах? Даже привстают и вытягивают руки к исполнителям, старательно аплодируя.

Ну вот — тронулись попмузыкальные души. Ай, да хуторяне! Расшевелили‑таки опустошенные сердца.

1997 г.

ИЗ БРЮХОВЕЦКОЙ ВОЗВРАТЯСЬ

(Итоги одной творческой командировки)

Нет, не исчезла, не оскудела…

Эти слова я взял из песни «Старая дорога», которую поет Екатерина Шаврина. Кстати, она была в Брюховецкой. И наверняка пела эту песню. В ней такой припев: «Нет, не исчезла, не оскудела сила таланта родимой земли…»

Да, не оскудела.

Эта мысль не выходила у меня из головы, когда мы, группа писателей, были в Брюховецкой по приглашению местного радио.

Идея этой поездки принадлежит поэту Владимиру Нестеренко. Нас пригласили — мы откликнулись. Но потом это вылилось в старт юбилейных мероприятий в связи с приближающимся 50–летием краевой писательской организации Союза писателей России. А уже по ходу дела мы поняли, что это может стать и началом возрождения старой доброй традиции, когда писатели Кубани выезжали в колхозы во время посевной и в летнюю страду. Эти выезды прекратились с приходом к власти демократов. Нас не стали пускать к народу. Якобы по причине хронической нехватки денежных средств и сплошной рынконизации.

На самом же деле нашим правителям разом вдруг стало до лампочки, как там живет и выкручивается село.

На встрече в администрации Брюховецкой после наших выступлений встала женщина. Поблагодарила за общение. Эту вашу боль за разруху в стране мы полностью разделяем, сказала. Только об этом и говорим. Но нас никто не слышит. Мы как бы глухонемые, безответные как бы. На нас льют с московского телеэкрана грязь и помои, а мы не можем защититься. Нас сделали бесправными. При Советской власти можно было написать в ЦК. Там прислушивались к голосу народа. А теперь… Вы, писатели, стоите ближе к начальству. Вы можете им сказать, выступить в газете. Скажите им, что нет уже никаких сил выносить это теле радиоглумление над народом. Сколько можно?!

С какой отчаянной болью говорила эта женщина!..

Люди Брюховецкой явили нам храмы русской души — жив русский человек. В администрации уставший седовласый глава озабочен не только делами, но душевным равновесием сельчан. Очень тяжело. Неимоверными усилиями продолжаются занятия в школе. Работают пока дошкольные детские учреждения.

В школе выпускают рукописный журнал «Родничок», в котором ребята публикуют свои стихи. Я прочитал в нем такие строчки: «Надо как‑то жить и Родину любить». Это пишут дети! До чего же вы довели общество, господа Гайдары, Чубайсы и прочие реформаторы…

В спецшколе содержатся ребята в возрасте до пятнадцати лет. Малолетние нарушители закона.

Перед нами юные невинные мордашки, чистые глаза. И не подумаешь, что на некоторых из них — тяжкие и тягчайшие преступления. А здесь они ведут себя нормально. Директор Геннадий Николаевич Мезенцев говорит, что учатся даже прилежнее, чем когда учились дома, на воле.

Хорошо‑то хорошо, да ничего хорошего. Когда вдумаешься, становится жутко. Идет безудержная криминализация общества. Воспитанников этой школы уже за полтораста душ.

Но вернемся к храмам души.

Станичному музею с то лет. Как и платану, что растет у крылечка. Какие экспонаты! Какой антураж! Душа замирает, когда идешь по залам. Из каждого уголка веет старинной казачьей бытовыной. В глубокой нише, освещенной настольной керосиновой лампой, экспонируется внутренняя обстановка крестьянской хаты. Это же прелесть!

Смотрел бы неотрывно, переживая каждый предмет домашней утвари. И все ручная работа. Невольно представляешь себя в этом старинном и, мнится, родимом уюте.

Кронид Обойщиков любуется великолепными гипсовыми скульптурами Героев Советского Союза. Их в Брюховецкой аж семеро! Работа известного в крае скульптора Владимира Андреевича Жданова.

Под стеклом выставочного зала — прекрасные поделки местной молодой мастерицы Ольги Радачиной.

Любо — дорого смотреть!

Здесь многое сделано и содержится стараниями неравнодушных станичников.

Из музея переходим в Дом учителя, где нас ждуг. Входим, а там звучит песня в исполнении самодеятельного хора. Навстречу нам, в зал, увешанный ручными красивыми поделками, стремится беленькая женщина. Директор Дома учителя Тришина Людмила Евгеньевна.

Мы слушали их, смотрели на них, неунывающих и доверчивых, и думали: действительно, не оскудела сила таланта родимой земли.

«Кубанские новости», 12.05.1997 г.

ЛЮЦИФЕР НАД ПРОВИНЦИЕЙ

(Или как живется селу на Кубани)

Как живешь, бывшая жемчужина России — Кубань?

Под таким, можно сказать, шугочно — печальным девизом мы и отправились в Брюховецкий район. Мы — это четверо писателей Краснодарской краевой организации СП России — Кронид Обойщиков, Михаил Ткаченко, Петр Придиус и я.

А перед этим по местному телевидению показали документальный фильм о поездке по краю главы администрации Николая Игнатовича Кондратенко. Вот бы кругнугь этот фильм по ОРТ или хотя бы по РТ! Пусть господа реформаторы посмотрят, что они сотворили с жемчужиной России. Незасеянные поля, ощетинившиеся позапрошлогодней стерней. Неубранный подсолнечник с 1994 года. Разоренные фермы, тощая, едва стоящая на ногах скотина, озлобленные до предела люди.

Почти как в 32–м году после наезда российского Мамая — Лазаря Кагановича. Тот, правда, еще расстреливал и выселял упрямых целыми станицами. Сейчас не расстреливают и не выселяют. Люди сами вымирают. За прошедший год демографический коэффициент на Кубани составил 0,76. Смертность превышает рождаемость.

Что же происходит? Люди об этом так говорят.

Нашим правителям не нужны стали отечественные кормильцы. Они кормятся с Запада. Идет планомерное, почт и откровенное истребление русского народа. Над Россией с телеэкрана реет Люцифер. На втором плане. За улыбчивым оскалом обезьянки, за танцующей фурией в черном в обтяжку; за смазливой жрицей любви, задувающей последний огонек свечи, символизирующей огарок здравого смысла; якобы оступившаяся в никуда уточка и, наконец, двуглавый жирафчик, утверждающий раздвоение личности.

На первый взгляд, невинные и даже забавные заставки. На самом же деле это четкие символы разрушения всего и вся.

За картинками и музыкой следует порция анонса американских боевиков, триллеров и страшилок, от которых мутит уже. Это и есть образцы духовной пищи, которую нам предлагают на ночь или в выходной день.

Люди все видят и понимают!

Механизм околпачивания и вживления кода духовной деградации прост до примитива. И гениален, как все простое. И надо отдать должное изобретателям этой духовной трепанации: некоторые слабонервные люди, доведенные до отчаяния этим теленасилием, осознав невозможность прекратить это телебезобразие, постепенно смиряются с судьбой, как человек на войне, постоянно смотрящий смерти в глаза, смиряется с мыслью о смерти. И начинают жить в назначенном судьбой ключе. Уже без внутреннего протеста.

Сильные духом как‑то протестуют. Идут на митинги, пишут в газеты, в правительство, Президенту. И ждут, и надеются, когда же сатана уймется. Таких абсолютное большинство.

На антинародный телерадиопресс русский народ отвечает просто: люди почти не включают телевизор. Не говоря уже о радио. Там вообще идет оголтелая демнакачка прокуренными и пропитыми голосами. Ну а если включают телевизор, то не смотрят и не слушают. Кроме футбо

ла и старых фильмов про любовь. В остальном мельтешит он и пусть себе мельтешит. Какая — никакая наполненность быта.

Незадолго до нашего приезда в Брюховецкой побывала Екатерина Шаврина. О ней здесь вспоминают с благоговением. Поют песни из ее репертуара. В их числе «Старая дорога». Там, говорят, есть такие слова: «Нет, не исчезла, не оскудела сила таланта родимой земли».

Поистине!

Мы встретились с трудовым коллективом администрации Брюховецкого района. Прекрасные лица, внимательные, доверчивые глаза. Слушают с живым интересом. И, чувствуется, наши мысли совпадают.

Местный бард и поэт Игорь Иванович Маркозашвили прочитал стихи «Я грузин, но весь пропитан Русью…»

А потом выступила женщина. Без особых жалоб на судьбу, на разор в стране она поведала, как они борются с центральным телерадиоядом. Оттаскивают детей от телевизора. Раньше оберегали от влияния плохих мальчишек. Теперь — от телевизора.

В Доме учителя перед нами выступил самодеятельный хор. Это в основном учителя. А потом беседовали. Трудно передать словами душевную боль и тревогу людей, готовых на денный и нощный труд, лишь бы жила держава. А иногда мне казалось, что они уже доведены до состояния граждан древнегреческого осажденного города, которые, отчаявшись, сначала плакали, потом пели, а потом начали смеяться.

Сельчане уже не плачут. Они поют. Но начинают уже посмеиваться. И хотят одного — сбросить это дурацкое демократическое иго, под которым очутились в одночасье. Триста лет Россия жила под игом. Но тогда брали десятую часть доходов у населения. Сейчас отбирают почти все.

Тяжелое впечатление от поездки. За улыбками, песнями, добрым гостеприимством мрачно маячит второй план их бытия: утрата чувства уверенности в завтрашнем дне, тревога за благополучие семьи и страны. Глубокое душевное смятение от своего бессилия что‑либо изменить к лучшему.

И если б не дальний, глубинный план их жизни, впору хоть удавиться.

Я разговорился с одной пожилой женщиной. Мол, внешне у вас как будто все хорошо… Она не дала мне договорить.

— Это внешне. А вообще‑то тяжело… — Она помолчала. Потом вдруг лукаво так взглянула на меня. И в глазах ее, где‑то на самом донышке, блеснула живучая искорка. — А мы переможем эту напасть. Все равно по — нашему будет.

«Литературная Россия», 23.05.1997 г.

С ВЫСОТЫ ЗЕЕЛОВСКИХ ВЫСОТ

Город Зеелов (Восточная Германия) волею судьбы, точнее — волею войны, стал «ключом» к Берлину для наших войск.

«Этот естественный рубеж, — пишет в своих «Воспоминаниях и размышлениях» Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков, — господствовал над всей окружающей местностью, имел крутые скаты и являлся во всех отношениях серьезным препятствием на пути к Берлину. Сплошной стеной стоял он перед нашими войсками, закрыв собой плато, на котором должно было развернуться генеральное сражение на ближних подступах к Берлину.

Именно здесь, у его подножия, немцы рассчитывали остановить наши войска. Здесь они сосредоточили наибольшее количество сил и средств».

И далее:

«Гитлеровская пропаганда всячески подчеркивала решающее значение и непреодолимость Зееловских высот, называя их то «замком Берлина», то «непреодолимой крепостью».

О серьезности заминки в наступлении наших войск Г. К. Жуков докладывал даже в Ставку Верховного Главнокомандования:

«В 15 часов я позвонил в Ставку и доложил, что первая и вторая позиции обороны противника нами прорваны, войска фронта продвинулись вперед до шести километров, но встретили серьезное сопротивление у рубежа Зееловских высот, где, видимо, в основном уцелела оборона противника…

И. В. Сталин внимательно выслушал и спокойно сказал:

— У Конева оборона противника оказалась слабей. Он

без труда форсировал реку Нейсе и продвигается вперед без особого сопротивления. Поддержите удар своих танковых армий бомбардировочной авиацией. Вечером позвоните, как у вас сложатся дела.

Вечером я вновь доложил Верховному о затруднениях на подступах к Зееловским высотам и сказал., что раньше завтрашнего вечера этот рубеж взять не удастся.

На этот раз И. В. Сталин говорил со мной не так спокойно, как днем…

— Есть ли у вас уверенность, что завтра возьмете зееловский рубеж?

Стараясь быть спокойным, я ответил:

— Завтра, 17 апреля, к исходу дня оборона на зееловском направлении будет прорвана…

С раннего утра 17 апреля на всех участках фронта разгорелись ожесточенные сражения, враг отчаянно сопротивлялся. Однако к вечеру, не выдержав удара танковых армий, введенных накануне, которые во взаимодействии с общевойсковыми армиями пробили в ряде участков оборону на Зееловских высотах, противник начал отступать. К утру 18 апреля Зееловские высоты были взяты».

В книге «Жуков» из серии «Жизнь замечательных людей» ученый — историк, профессор Н. Н. Яковлев пишет по поводу взятиях Зееловских высот: «Потом, после войны, Георгий Константинович признал, что вариант наступления в лоб через Зееловские высоты был не из лучших». При этом приоткрывает некоторые тонкости взаимоотношений в треугольнике Сталин — Жуков — Конев.

«Вечером 17 апреля на командный пункт 8–й армии, где находился Жуков, позвонил Сталин. Он, отнюдь не горячась, сказал:

— Выходит, вы недооценивали врага на берлинском направлении. Я считал, что вы уже на подходе к Берлину, а вы еще на Зееловских высотах. У Конева дела начались успешнее. Не изменить ли границы между фронтами и не повернуть ли главные силы Конева и Рокоссовского на Берлин?»

Жуков пишет: «Я ответил:

Танковые армии Конева имеют полную возможность быстро продвигаться, и их следует направить на Берлин, а Рокоссовский не сможет начать наступление ранее 23 апреля, так как задержится с форсированием Одера.

— До свидания, — довольно fyxo сказал И. В. Сталин вместо ответа и положил трубку».

Дело в том, что утверждая операцию по взятию Берлина, Сталин назначил командующим 1–м Белорусским фронтом, которому отводилась первая роль в штурме Берлина, Жукова. Конева же переместил командующим 2–м Белорусским, придав ему вспомогательные функции в завершающей стадии войны. Такое решение Сталина было справедливым. Но Конев чувствовал себя ущемленным. На этой почве у них с Жуковым началось соперничество. Сталин умело подогревал «соревнование» двух маршалов. Именно это соревнование и подтолкнуло всегда расчетливого Жукова на «вариант наступления в лоб через Зееловские высоты», который он честно признал не лучшим.

В одном из этих лобовых наступлений под Зееловскими высотами принимали участие гвардейцы батальона, которым командовал Герой Советского Союза Василий Тимофеевич Боченков.

«Немцы соорудили мощные укрепления, — писал он в своих воспоминаниях, — превращая в укрепления каждый дом, каждую улицу. Каждый метр простреливался. Мост через ров, заполненный водой, естественно, взорвали…»

С глубоким прискорбием пишу о Василие Тимофеевиче в прошедшем времени — несколько дней тому назад он скончался. Сегодня март 1994 г.

Еще несколько дней назад я мог пойти к нему, поговорить, составить личные впечатления. Но… Иногда мы бываем непростительно неторопливы.

Передо мной лишь три пожелтевших вырезки из газеты «Колхозный путь», где напечатаны воспоминания Василия Тимофеевича, и стихотворение Л. Казарина, военрука местной СШ № 5, посвященное гвардейцам 57–й армии, в составе которой воевал батальон Боченкова.

Да еще исписанные его рукой тетрадные листочки — его послание школьникам, где он рассказывает о том, как страдали дети в войну.

Было это на окраине местечка Рейтвейн близ Зеелова. На рубеже занятой обороны оказался дом фермера. А в доме случились детишки ясельного возраста с нянями. Видно, не успели эвакуироваться.

Ночь прошла спокойно. Утром разгорелся бой. В считанные минуты местечко превратилось в ад кромешный: сплошной грохот от разрывов бомб, снарядов, пулеметной стрельбы, визга мин. Штурмовики налетали волнами. Мечутся люди, ржут кони, убит командир роты автомат

чиков Чурсанов, восходящее солнце померкло от красной пыли битого кирпича и черепицы. Ко всем ужасам — прямое попадание в дом, где на втором этаже дети. Несколько бойцов и сам комбат, оставив огневой рубеж, метнулись в дом. Сквозь дымящиеся завалы и удушливую пыль пробрались к детям. А там!..

Не буду цитировать Василия Тимофеевича, что они увидели там. Можно себе представить, что творилось в комнате, куда попал снаряд. Два, три штриха из чувств и переживаний. «…Глаза! Какие глаза были у детей, оставшихся в живых. Они по сей день не дают мне покоя, как будто я виноват перед ними».

Одна из нянь выскочила из дома и с воплями и проклятиями бросилась бежать в сторону немцев, размахивая руками, требуя, чтоб прекратили стрелять. И была скошена очередью из автомата.

«Я подумал, — пишет Василий Тимофеевич, — а ведь она могла быть и матерью того немца, что скосил ее очередью».

«Сейчас, когда я пишу эти строки, те дети теперь уже сами тети и дяди. Наверно, у них свои семьи. И может кто‑то из старших рассказал им, что с ними было под Зееловым и как их спасали Советские солдаты. Они ведь были тогда несмышленышами, не понимали того, что сотворили с ними взрослые».

Это мысли воина, комбата, Героя Советского Союза. Человека!

Я понимаю Василия Тимофеевича. Искренне и глубоко. И, видно, само провидение в дни работы над этим очерком послало мне еще одно подтверждение того, как мы, взрослые, бываем бездумно жестоки. Вчера по телеканалу «Россия» крутнули фильм «Хиросима — любовь моя». В нем варвары от кинематографии смакуют ужасы атомной бомбежки. Вперемежку с сексом. Огонь, смерть, горы трупов. Секс! И подробности, и детали. И секс! Смертельно обожженный мальчик (голенький — одежда на нем сгорела), еще живой, сидит среди трупов и смотрит в камеру глазами, полными ужасного недоумения и невыразимой боли: дядя, мне так больно! Помоги! Мне так больно!..

Действительно! Душа разрывается при виде этих умоляющих глаз. И какое надо иметь сердце тому человеку, который вместо того, чтобы оказать малышу срочную помощь, навел на него объектив камеры и равнодушно наматывает метры свидетельства. Конечно, там нет никако

го сердца, там вместо сердца черная дыра. И я думаю, кто из них более варвар — тот, который сбросил бомбу, или гот, кто запечатлевал на пленку это жуткое свидетельство. И склоняюсь к мысли, что тот, который был с камерой.

До чего докатилась цивилизация!

А теперь возникает еще вопрос, что вместо сердца у режиссера, у тех киношников, которые делали этот фильм? У тех, кто «крутнул» его на многомиллионную публику? И, наконец, на какого потребителя рассчитана эта, с позволения сказать, кинопродукция? Сами все они варвары и ублюдки, и «искусство» их рассчитано на таких же варваров и ублюдков.

Цинизму нашего телевидения в последние годы я уже перестал удивляться. А подлому промыванию мозгов народа — возмущаться. Осталась одна стойкая ненависть к теледельцам и киношникам, практикующим на ниве бесчеловечности, и желание дождаться того времени, когда возмущенный и униженный народ России жестоко разделается с этими творцами от преисподней.

Показом этой самой «любви» они превзошли себя. Наглая, открытая пропаганда ненависти к человеку и равнодушия к его страданиям. Хочется пожелать испытать им такое, что они смакуют на экране. И пусть люди, в души которых они заронили своим «искусством» это животное равнодушие, спокойно взирают на их корчи в муках. Быть тому. Ибо в Писании сказано: «Пославшие огонь, да сгорят в нем в муках».

Нам бы пора понять, что злая воля слишком далеко зашла. Настало время, когда ее, злую волю, надо объявить вне закона и искоренять огнем и мечом. Если мы этого не сделаем — она, злая воля, искоренит нас огнем и мечом.

Вы присмотритесь внимательно — из детей наших и внуков они делают наших палачей. Угнетателей и истребителей. Неужели это еще не поняли некоторые? Неужели нам надо «озвереть», как мы «озверели», когда поняли, что такое фашизм и какие беды он принес народам? Мы тогда дошли, нас довели, что называется до кондиции.

«Трудно описать чувства, которые тогда овладевали нашими сердцами, — вспоминает Василий Тимофеевич, — скажу только одно — нам осточертела война; мы мечтали скорее разделаться с нею, покончить раз и навсегда, хотя каждый из нас понимал, что в этой смертельной схватке, на исходе войны, завтра, сегодня, сейчас или даже сию минуту может сложить свою голову».

Штурм Зееловских высот начался 17 апреля 1945 года. Ранним утром. В течение пяти минут артиллерия, «Катюши» при поддержке авиации «раздолбали» оборону противника, потом пошла матушка — пехота. Но путь преградил ров, наполненный водой. Мост через него взорван. Атака захлебнулась. Пока наводили переправу, наши танки состязались, прикрывая своих, с немецкими «Фердинандами». Нашим, естественно, досталось. Потому как стояли на открытой местности, а «Фердинады» прятались за городскими строениями или были вкопаны в землю. Три ганка загорелись. Погиб командир минометной роты. Много покосило бойцов. Но жертвы не были напрасными: под прикрытием орудийного огня танков пехота успела навести переправу. Прорвались к окраине города. Там соединились с батальоном под командованием гвардии майора Чусовского. Объединенными усилиями, иод прикрытием артиллерии подошли вплотную к окраинам города. И с ходу на штурм. От усталости бойцы валились с ног. Но никого не остановить. Вперед! Только вперед!

А вот уже и сумерки. Успех за день невелик, но успех: заняли железнодорожную станцию. На ней и закрепились. Можно перевести дух. Немцы тоже выдохлись. Затихли. И даже загуляли в ресторане вокзала. Буквально под носом. Неслыханная дерзость! Не вынесла такого русская душа. Откуда взялись силы…

Через полчаса гулянка в ресторане была уничтожена.

Тревожная ночь в полузабытьи, а утром снова бой. Уже за городом. Немцев выжиг али огнеметами, словно клопов.

«Весеннее солнце поднималось над Зееловскими высотами, пригревало в спины уставших, вымокших в болоте, грязных бойцов. Как бы сжалившись над нами, глупыми людьми, за нашу жестокость друг к другу. Вместо того, чтобы заниматься мирным, милым трудом, мы колотим друг друга. Боже! Какая нелепость!»

Солнце пригревало с Востока, оттуда, где Родина в руинах — тонко подмечает Василий Тимофеевич.

Эту запись он сделал во время передышки между боями за Зееловские высоты. В «озверевшем» состоянии. Когда война уже «осточертела». Но, даже «озверев», он не утратил высоких человеческих чувств.

Как тут не вспомнить Михаила Юрьевича Лермонтова:

Да, были люди в наше время!..

Сами шли за Родину без страха и сомнения и вели за

собой людей. На них, таких, как Василий Тимофеевич и держалась Победа над фашизмом. Они, такие вот, привели к триумфу Советский Союз. Потому что им верили, с ними в огонь и в воду. За них готовы были и жизнь отдать. И отдавали. Заслоняли собой.

В разгар боя комбат не заметил, как попал на мушку немецкому автоматчику. Еще миг, и его не станет. Ординарец Николай Трандофилов в прыжке сбивает его с ног, налету дает очередь по немцу. Комбата спас, сам получил тяжелое ранение.

Чем объяснить это самопожертвование? Что толкнуло ординарца на смертельно опасный шаг ради комбата? Я попытался представить себя на его месте. Я бы решился на такое лишь в том случае, если бы мне был дорог комбат, как я сам себе. И даже больше. Он дороже! Он ведет в бой за правое дело. Я с ним в огонь и в воду. В преисподнюю. Именно такие люди шли всегда впереди, когда Родине плохо. Простые люди это чувствуют сердцем. Это чувство, эта вера в народного полководца передается мгновенно незримыми токами сотням, тысячам, миллионам. Где же вы, Минины и Пожарские?!

Я перебираю в уме имена наших теперешних правителей и полководцев. И ни одного из них я бы не прикрыл собой. И таких, как я, миллионы, если не вся Россия. Нет! Не видно пока на горизонте человека, за которым пошли бы люди. Который сумел бы слить воедино наши русские души, В чем же дело? Неужели на Руси выветрился русский дух и Русью не пахнет? Неужели нашему сердцу милее стали лже-идеи, лжевожди, лжероссияне и их тлетворный дух?! Неужели не все еще поняли, куда нас ведут чужевыродки? Неужели еще не осточертела нам всеобщая разруха, которую учинили нам наши правители? Или чтобы понять все это и увидеть беду, в которую нас ввергли и продолжают ввергать, нам надо снова взять Зееловские высоты? Чтобы оглядеться с них. Глянуть на Россию на Востоке, которая лежит в руинах, и на предстоящий, предштурмовой «Берлин» на Западе? Оглядеться и понять. Понять и…

Как это сделал батальон Героя Советского Союза Василия Тимофеевича Боченкова: «Батальон вырвался на центральную, длинную и прямую улицу, по которой проходила автострада «Кюстрен — Берлин». Очищая дом за домом от врага, пересекли весь Зеелов и, достигнув окраины, заняли городское кладбище. Справа вел бой 3–й батальон. Противник прижал его к земле, не давал подняться в атаку. Я на

правил две роты в тыл врага, чтобы помочь другу. Это был неожиданный маневр для немцев. Мы захватили противотанковую батарею и около шестидесяти пленных.

Путь к Берлину был открыт. Но он тоже оказался нелегким: все населенные пункты до самого Берлина были укреплены. Но уже ничто не могло остановить наступательного порыва наших войск».

Что было дальше, известно всему человечеству.

Такое будет со всеми, когда Россия «озвереет», когда ей осточертеют российские чужевыродки со своими претензиями, ввергнувшие страну в дерьмократию. О возмездии им вопиют из могил наши славные предки. Они все знают, они все видят с высоты Зееловских высот.

Пусть земля им будет пухом. И эти бессмертные строчки из стихотворения военрука СШ № 5 Л. Казарина вместо памятника:

Вы встали грудью за державу

В сражении с фашистской тьмой,

И не померкнет ваша слава,

Гвардейцы пятьдесят седьмой!

Вы уходите, наши славные отцы и деды. Вам на смену грядут такие вот, как в стихах кубанского поэта Николая Зиновьева:

Не умирай, моя страна,

Под злобный хохот иноверца!

Не умирай! Ну хочешь — на

Мое дымящееся сердце…

Март 1994 г.

ПОД ЗНАКОМ ИУДЫ, или ПРОЩАЙ, ЦАРСТВИЕ НЕБЕСНОЕ?

М. Горький записал по памяти один разговор с Леонидом Андреевым. Речь шла об Иисусе Христе и Иуде. Вернее, о мотивах предательства.

«— Кто‑то сказал (так начал разговор Андреев. — В. Р.), что Христос — хороший еврей, а Иуда — плохой еврей. Но я не люблю Христа. Достоевский был прав, когда говорил — Христос был великий путаник.

— Не Достоевский, Ницше…

— Ну, Ницше. Хотя должен был утверждать именно Достоевский. Мне кто‑то доказывал, что Достоевский тайно ненавидел Христа. Я тоже не люблю Христа и христианство: оптимизм — противная, насквозь фальшивая выдумка.

— Какой оптимизм?

— Ну, Царствие Небесное и прочая чепуха. А Иуда, он, брат, умный и дерзкий человек. Ты когда‑нибудь думал о разнообразии мотивов предательства? Они бесконечно разнообразны. У Азефа была своя философия. Глупо думать, что он предавал только ради заработка. Знаешь, если б Иуда был убежден, что в лице Христа перед ним сам Иегова, — он все‑таки предал бы его. Убить Бога, унизить его позорной смертью, — это, брат, не пустячок!»

Большой знаток жизни и творчества Л. Андреева, литературовед А. В. Богданов приводит описание дочерью Андреева Верой Леонидовной картины отца: «В холле наверху висела картина, нарисованная папой разноцветными мелками. Это головы Иисуса Христа и Иуды Искариота. Прижатые друг к другу, увенчанные одним терновым венцом».

И далее:

«И странная вещь: несмотря на то, что сходства нет никакого, по мере того, как всматриваешься в эти два лица, начинаешь замечать удивительное, кощунственное подобие между светлым лицом Христа и звериным лицом Иуды Искариота — величайшего предателя всех времен и народов. Одно и то же великое, безмерное страдание застыло на них…

Кажется, что от обоих лиц веет одинаковой обреченностью».

Итак, по мысли Л. Андреева, в картине и в повести «Иуда Искариот» предательство и благородство повенчаны одним терновым венцом. Мало того, в повести он откровенно симпатизирует Иуде. Он и умен, и хитер, и изворотлив, напорист, даже бесстрашен… Правда, завистлив сильно, нечист на руку и болезненно тщеславен. Откровенно говорит об этих своих пороках и не открещивается от них. Автор клеймит его самыми страшными слова

ми, но глубоко сочувствует ему. Потому что считает, что он искренне страдает, путаясь в тенетах своих грязных страстей. Не менее, а может даже более, чем Христос от своих мучителей. Автор ярко живописует сверхчеловеческие страдания Иуды, которые он якобы испытывает в безднах мерзких своих поступков. И одно из самых страшных страданий его — это любовь к Иисусу Христу. Он его любит и одновременно ненавидит смертной ненавистью. За то, что он первый, за то что он, Иисус, благородный, всеми любимый. И он, Иуда, хочет лишь одного — быть к нему ближе всех. Никому в мире он не хочет уступить первого места возле Иисуса Христа. Он и предает его, обрекая на смерть, лишь для того, чтоб он больше никому не достался. Сам через два дня уходит в мир иной, повесившись на дереве, мучимый не столько угрызениями совести, сколько желанием и на том свете быть ближе всех к нему. В подтексте повести это звучит как невиданное упорство в любви, достойное уважения.

Этот беспримерный эгоцентризм Иуды Андреев силою своего таланта возносит так высоко, расцвечивая над образом Иуды такой грандиозный «фейерверк» мерзостей; так глубоко проникает в психологию иудиного существа и так выворачивает его наизнанку, что начинаешь терять чувство реального восприятия этого чудовища всех времен и народов и невольно проникаться участием и даже жалостью к падшему человеку до немыслимо отрицательной отметки.

Христос же, при всей его благообразной внешности и благородных поступках, показан инертным, загадочно скрытным, бесхарактерным. Даже тогда, когда узнает о краже Иудой из их общественной казны. Он ходит по миру вечно раздвоенный, неуверенный в себе и вообще какой-то аморфный. Получается как‑то, что и любить‑то его не за что. Тем не менее все от него без ума. Иуда тоже. А учитель ходит безмолвный, с печальными глазами, усталый и непонятный. И вовсе он не выглядит болельщиком и заступником человеческим. Эта его всечеловеческая миссия просто продекларирована. Так что даже простое сравнение «Иуда — Христос» получается в пользу Иуды.

Мы теперь понимаем с высоты нашего времени, что так было задумано автором. Ему надо было доказать изобретенную им формулу: «Всякая правда есть лишь новая, но еще не доказанная ошибка…» В том числе и хрестоматийная правда о том, что Христос — хороший еврей, а Иуда —

плохой. Сделаем вид, что он доказал нам свою формулу. Свою правду. И тут же зададимся вопросом: а не есть ли эта его правда — «новая, но еще не доказанная ошибка»? И вообще, зачем понадобилось Андрееву опровергать веками утвердившуюся в народе хрестоматийную правду?

Трудно даже предположить, что во время написания своей повести «Иуда Искариот» Леонид Андреев не понимал, что, по сути дела, выступает против христианства и льет воду на мельницу другой веры. Если это так, то перед нами встает жуткий вопрос: на чью мельницу он льет воду?

Когда вчитаешься в литературно — идеологическую, если можно так выразиться, борьбу времен Андреева — Бунина, то становится совершенно очевидно, что главная борьба за пальму первенства в литературе, что было и есть во все времена, развернулась между этими двумя ярчайшими писателями того времени. Это видно по ядовитым замечаниям Бунина в адрес Андреева. Не отрицая бесспорного таланта, он отмечал, что в нем «нет настоящей культуры». И нашумевшую «Жизнь человека» Андреева он обсмеял. Андреев, в свою очередь, не упускал случая принизить Бунина. При внешнем благожелательстве подспудно между ними шла трудная борьба.

Точку в этой борьбе могло поставить лишь одно — присуждение Нобелевской премии.

Премия, как известно, была присуждена Бунину в 1933 году. А кто заседает в комитете по Нобелевским премиям? Ясное дело кто. И задача состояла, и теперь состоит, не столько в том, кто талантливее, а в том, кто лестнее скажет о тех, кто преобладает в комитете.

Андреев написал своего «Иуду». Бунин «Окаянные дни». Эти два произведения и могли быть брошены на чашу весов.

Но Бунин, кроме «Окаянных дней», еще и съездил в Палестину. И возвестил всему миру, сколь прекрасны святая страна и ее люди. О том, какие здесь «энергичные и способные сионисты». А Андреев хоть и копнул глубже, принизив христианство и возвысив иудаизм, «засветился» в конце повести, написав буквально следующее: труп Иуды «бросили в глухой овраг, куда бросали дохлых лошадей, кошек и другую падаль».

Вместо триумфа Андреев поимел, вполне заслуженно, прохладное отношение христиан. Он изрядно подзабыт и соотечественниками.

Повесть «сделала», по выражению Горького, много

шума. И получила крайние оценки в обществе — от восторга до проклятия.

Восторгались, очевидно, те, кто от природы предрасположен к предательству, предписанному Катехизисом; проклинали, естественно, истинные христиане, которые поняли не только то, что их в очередной раз предали, а и то, что отныне человечество получило из рук самого популярного в те времена писателя как бы индульгенцию на право предавать. И хотя история человечества знает немало примеров мерзкого предательства, начиная от Иуды и Брута, предавшего Цезаря, с появлением повести Андреева, оно приобрело статус вполне терпимого качества человеческой натуры. И мы стали свидетелями грандиозных предательств, начиная от псевдореволюции 17–го до нынешних дней.

Дурной пример заразителен: обрусевших робеспьеров бросил на плаху Иосиф Сталин, его распял на культе личности Никита Хрущев. Хрущева подсидел Брежнев. Внуки и правнуки робеспьеров предали революцию, которую импортировали в Россию. И туг же, не переводя дыхания, предали и предают Россию, русский народ.

Вы посмотрите, что делается в России! Новые русские предали свой народ, бессовестно присвоив его достояние. Теперь предают друг друга. Даже отстреливают. Парламентарии предают своих избирателей. Их избрали для того, чтобы они остановили развал страны. А они…

Предательство стало модным. Предают друг \руга друзья, коллеги по работе, творчеству; разного рода партийцы, перебегая из партии в партию, предательство в армии. (Президент уже вышел из себя: «Солдат худеет, генералы жиреют»), А что творит интеллигенция, радио, телевидение! Народ нищает, бомонд жирует. Разве это не предательство?! Предают друг друга влюбленные. Предают друг друга супруги, дети — родителей, родители — детей. Подражая нескончаемым выморочным по мысли и душевности телесериалам.

А что же наша возрождающаяся церковь? Она уподобилась андреевскому Иисусу Христу: зло разгуливает рядом, она помалкивает. В унисон властям приглашает к миру и согласию. Это при обвальном обнищании народа. Когда по нескольку месяцев не выдают зарплаты, пенсии. А теперь затеяли очередную развально — грабительскую реформу жилищного хозяйства. Чтобы залатать разворованный бюджет…

В обществе нарастает недоумение: если Христос стра дал и страдает и за предателей, то где же нравственный корень?..

Мнение, высказанное автором, не во всем совпадает с точкой зрения редакции.

«гКубань сегодня», 10.06.1997 г.

НАУКИ ЮНОШЕЙ ПИТАЮТ

(27 мая прошел общероссийский День библиотек)

Это был настоящий праздник читающей публики Кубани.

Дню библиотек всего два года от «рождения» (был учрежден Указом Президента в 1995 году). Но он уже успел полюбиться кубанцам. Из сообщений средств массовой информации видно, что большинство библиотек края, если не все, постарались отметить этот день, несмотря на повальную, хроническую бедность, постигшую библиотеки в наши горереформенные времена.

Я побывал в этот день в Краснодарской краевой юношеской библиотеке. О чем и хочу рассказать.

По роду своих занятий мне довольно часто приходится пользоваться библиотекой. Но все больше главной нашей, краевой, имени А. С. Пушкина. К слову сказать — это настоящий Храм познаний. К чести руководства департамента культуры края он содержится и служит людям исправно. И внешний вид, и внутренний антураж, и обслуживание — все здесь на высшем уровне. Хотя дается это с большим трудом. Не ошибусь, если скажу от имени всех читающих кубанцев, что мы гордимся гражданским подвигом наших библиотекарей.

Днями раньше мы, группа писателей, были приглашены, на праздник Славянской письменности и культуры в г. Лабинск. И конечно, там была встреча в библиотеке. Тяжелое и вместе с тем отрадное впечатление осталось у

нас от этой встречи. Бедность удручающая. Самоотверженность библиотекарей потрясающая. И в чем только держится живая душа? Нищенская зарплата и почти никакого обновления книжных фондов. Однако люди работают. Не опускают рук. Даже организовали ночной абонемент, стремясь как можно полнее удовлетворить спрос на книгу. А он (спрос) растет, несмотря на все наши беды. Мало того, у библиотек появились друзья, которые бескорыстно, чем могут, помогают. Приносят книги, оказывают посильную материальную помощь, помогают ремонтировать и содержать здание.

Вот и здесь, в краевой юношеской библиотеке, я смотрю, собрались знакомые мне, видные руководители культуры края — первый заместитель директора департамента Василий Николаевич Семихатский, зам. главы администрации по печати Виктор Николаевич Салошенко, от духовенства — архиепископ Краснодарский и Новороссийский Исидор, главный редактор газеты «Кубанские новости» Петр Ефимович Придиус. Писатели, журналисты, художники, артисты, представители молодежных организаций края, работники музеев и просто друзья библиотеки. Среди них старейшина Валентин Михайлович Готлобер — доктор экономических наук, профессор, который во все времена, начиная со дня создания юношеской библиотеки и по сей день, постоянно заботится о ее нуждах. Олег Григорьевич Малахов, подаривший библиотеке 342 экземпляра книг…

Небольшой читальный зал едва вместил всех желающих.

Директор Княжева Людмила Ивановна открывает встречу словами благодарности друзьям библиотеки. И не просто перечисляет фамилии, а вручает каждому особую карточку Друга библиотеки или Благодарное письмо. С небольшим сувениром. Малость — но приятная. Несомненно, побуждающая к новым добрым делам. Причем не просто провозглашается фамилия, имя, отчество Друга, но вкратце рассказывается о том, что именно он сделал для библиотеки. И все это берется на пленку операторами с телевидения, корреспондентами с радио, фоторепортерами, чтоб показать и рассказать по телевидению и радио.

Представляет Друзей библиотеки с краткой информацией о его благотворительности Елена Евгеньевна Вихрова — зав. отделом искусств. Женщина с мягким голосом и приятным русским лицом. На столике рядом с ведущей

разложены и расставлены сувениры. Крохотные, но изящные. Через два — три благодарственных вручения певец Краснодарской филармонии, заслуженный артист России Поповчук Михаил украшает встречу исполнением русских песен и романсов в сопровождении баяна. Все это благодатно ложится на душу.

А на следующий день я пришел в библиотеку, чтоб увидеть ее будни. Тишина, чистота, порядок и… ужасная теснота.

В читальном зале всего пятьдесят мест, а желающих, особенно когда в ВУЗах идуг экзамены, — не менее сотни. Люди стоят в очереди, чтоб попасть на место в зал. Всюду на столах, даже в прихожей разложены выставки новых публикаций и поступлений. Даже раздевалка приспособлена для нужд обслуживания читателей.

Здесь абонента встречают работники учета и регистрации. Кстати, учет и регистрация производится штрих — кодовым методом. Не надо карточек. Каждому абоненту присваивается штрих — код, и каждая книга имеет свой штрихкод. Компьютер в мгновение ока отыскивает нужного абонента и выдает информацию — какая книга за ним числится, когда им получена, когда подлежит возврату. И выдает исчерпывающую информацию о самом абоненте.

Светлана Леонтьевна Старунова — зам. директора библиотеки, ведет меня в отдел выдачи. И там компьютеры. Весь каталог заложен в машинную память, и по любой книге, и но любому автору можно получить нужную информацию. Мне показали, как это делается. Чудо-техника!

По своей инициативе здесь создана и закладывается в память компьютера картотека изографии и звукозаписи. Можно полюбоваться репродукцией любимой картины, послушать любимую музыку. Например, пользователю захотелось взглянуть на репродукцию картины В. Кустодиева «Купчиха за чаем». Он нажимает кнопку, и компьютер выдает данные об искомом. Или вам нужно послушать запись какой‑либо музыки. Компьютер тотчас отыщет вам нужную пластинку, магнитофонную запись или лазерный компакт — диск. Вы тут же садитесь за стол и, надев наушники, чтоб не мешать другим, слушаете музыку.

Наряду с компьютеризацией здесь подумывают уже о виртуальной библиотеке. Бескнижной.

Правда, по мнению специалистов, она несколько «сушит» человека. Хотя значительно глубже и, что самое глав

ное при дефиците времени, быстрее дает необходимые знания.

Побывавшие в юношеской библиотеке гости из Америки, где бурно входит в моду эта самая виртуальная библиотека, ностальгически говорили о временах, когда их молодежь непосредственно общалась с книгой. Они считают, что непосредственное чтение книги облагораживает личность, вырабатывает в человеке душевную культуру бытия, бережливость к источникам знаний.

Таких библиотек, как Краснодарская краевая юношеская, на Кубани всего четыре. Они являются не только средоточием книг, но и берут на себя функции информационно — методических центров. Где не только работают с читателем, проводят семинары с работниками библиотек, но и разрабатываются рекомендации по ведению библиотечного дела, внедряются новинки технологии работы, пропагандируется все новое, прогрессивное, в результате чего в крае компьютеризировано 35 библиотек. Здесь накапливается и распространяется зарубежный опыт.

Постановлением Коллегии департамента культуры администрации края утверждена и внедряется целая Программа «Информатизации отрасли культуры края» на период 1997–1999 гг.

В 1995 году группа библиотекарей из пяти городов и районов края побывала в Германии, в Мюнхене. В самой большой юношеской библиотеке мира. Свыше тысячи издательств со всего мира посылают туда свои новинки. На ста языках. По личному распоряжению Президента страны под эту библиотеку отдан знаменитый замок Блютенберг.

Наши посланцы увидели там поистине чудеса библиотечного дела. «При этом, — пишет в отчете Людмила Ивановна Княжева, — мы не видели в читальных залах, хранилищах книг — однодневок, заполнивших сегодня прилавки наших магазинов».

Здесь «целая система воспитания особого, трепетного уважения к книге, чтению и библиотеке, как важнейшему очагу культуры».

Она приводит поразительный пример этого воспитания. «Самые маленькие читатели начинают знакомство с миром книг с того, что… сами делают книги».

Начиная от производства бумаги!

На встрече Друзей библиотеки в День библиотек у меня сложилось впечатление, правда, зыбкое, что здесь живут

благополучно. В сравнительном достатке. Но после детального ознакомления это впечатление притупилось.

Да, они живут сравнительно неплохо. Да, им кое‑что удается. Даже можно сказать — многое удается. Но огромным напряжением сил. Постоянным поиском средств и возможностей. Изощренной изобретательностью. Те же Благодарственные письма, сувенирчики, встречи Друзей библиотеки. Здесь работают специалисты высшей квалификации. Все с высшим образованием. И преданы делу всей душой. Это самоотверженные люди. Их самоотверженность питается глубоким пониманием значения науки и знаний для человека, для общества. Его духовного совершенствования. В этом Храме интеллекта и облагораживания человека свято помнят слова великого русского провидца: «Науки юношей питают…»

09.06.1997 г.

ЗАГОВОРИЛИ

Недавно группа кубанских писателей и примазавшийся к ним редактор казачьей газеты опубликовали статью — не то обращение, не то заявление, не то программу. Как угодно понимайте. Я бы определил ее суть как слегка запоздалую суету.

«Нас было семеро, — пишется в статье, — поэт Виталий Бакалдин, почетный гражданин Краснодара, лауреат премии имени Е. Степановой и К. Российского, отличник народного просвещения РСФСР; прозаик Григорий Василенко, участник Великой Отечественной войны, генерал-лейтенант; прозаик Виктор Иваненко, бывший летчик, дипломант премии Министерства обороны СССР; прозаик Виктор Логинов, лауреат премии им. К. Российского; прозаик Борис Тумасов, участник Великой Отечественной, лауреат премии им. К. Российского; поэт Сергей Хохлов, лауреат премии СП РСФСР и К. Российского, а также автор этих строк (Ю. Макаренко, редактор газеты «Казачьи вести» — В. Р.).

«Молчать, смиряться — такого права нет более ни у писателей, ни у читателей — детей России…»

Они собрались, «чтобы заявить о создании новой писательской ассоциации». «Ассоциации советских писателей Кубани», — уточняет В. Бакалдин». «… настало время поднять голос в защиту человеческих идеалов». И т. д.

Я читаю эту статью — программу и почти на каждом абзаце пишу фломастером: «Браво!» А когда прочитал, подумал: «А зачем надо было создавать «новую писательскую ассоциацию»? Ведь то же самое исповедуют, и уже давно, ехце с начала горбостройки, писатели Краснодарской краевой писательской организации СП России. И кого авторы пытаются ввести в заблуждение, заявляя что они «создают» новую ассоциацию (кстати, в переводе с латинского слово «ассоциация» означает «объединение, союз»), продолжая «принадлежать к трем разным писательским союзам». Выходит, создали союз в союзе. Масло масляное? Но еще Козьма Прутков сказал: «Уходя, уходи». Ну, а что касается программы, я кричу:

«Браво! Наконец‑то»…

Ну, до чего же круто возникли ребята! Статья называется «Не можем молчать». Выходит, до этой статьи молчали. А на дворе уже 1997 год. 12 лет «реформам». Где же вы до этого были, уважаемые коллеги?

Пусть этот мой вопрос не берет в голову Виктор Иваненко. Он не молчал даже тогда, когда еще только — только запахло жареным. Когда расстреляли парламент, когда патриотов кинули в Лефортово. Когда в Союзе писателей России наши коллеги, в том числе и представители Кубани, отбивались от некого господина с нотной фамилией Музыкантский, нагрянувшего с нарядом милиции очищать здание от «скверны» русских писателей. Когда край наш, жемчужину России, валили ельцинские губернаторы…

Вы в это время пробивали себе звания, которые жирным шрифтом приводите в статье. Да издавали книги на спонсорские деньги, происхождение которых отлично знали. Это все деньги обманутых вкладчиков или от дикой прихватизации тех самых, против которых вы поднимаете свой запоздалый, очень благородный голос.

И все‑таки — браво!

Программа, вытекающая из текста вашей нетайной вечери, — великолепна. Дай вам Бог здоровья.

Правда, под конец Виталий Борисович не удержался и, что называется, сорвался. Не смог без интрижки, противопоставив Кондратенко «очень слабую команду идеоло — гое», которая «или занята» разработкой каких‑то глобальных программ, или… ее просто нет. Не сложилась? Ему нужно помогать, он должен почувствовать опору в писателях.

Очень тонкий намек на толстые обстоятельства, говорят в таком случае в народе. Не себя ли предлагают ребята в идеологи, говоря о слабой или вовсе отсутствующей команде идеологов?

Боже сохрани нас и избави от лукавого.

В остальном очень даже приличное заявление.

Браво! Наконец‑то голос прорезался.

«Кубанские новости», 14.06.1997 г.

БЛЕСК И НИЩЕТА… ПИСАТЕЛЯ

Вообще‑то я не собирался писать об этом. Уж больно тяжелое впечатление! Но утром встал и увидел на столе маленькую веточку калины красной, которую вчера привез из Пересыпи от Виктора Лихоносова. Она словно гроздь солнышек. Лежит, притягивает взор, напоминает о поездке, высвечивает в памяти картинки встречи. И угораздило меня уже на выходе со двора скорбной обители потянуться рукой и сорвать эту веточку со спелыми сочными ягодками. Виктор Иванович радостно заметил: «А — а-а! Губа не дура!»

Мы сфотографировались, не доходя до калитки, и откланялись. Он вышел нас провожать на улочку, поросшую спорышом и почти не «топтанную» назойливым, вездесущим нынче транспортом. Странно и больно было видеть его, остающегося один на один с больной матушкой, как он ее называет. Она там, в поросшем садом домике, за невысоким нескладным заборчиком из каких‑то железных решеток. Он только что покормил ее голубцами, которые вчера принес со свадьбы. Если по правде, я почему‑то испытываю огромную, почти до слез, благодарность ему за то, что он так по — сыновьи самоотверженно досматривает матушку, старого, беспомощного человека. Негусто нынче у нас с человечностью. С такой вот безропотной преданностью, с любовью, наконец.

Мы поехали, и я почти физически ощущаю, что мы удаляемся как бы на резиновой ниточке мыслей. У меня

перед глазами Виктор Иванович с нелепым бумажным цветком на груди, который ему прикололи вчера на здешней свадьбе.

— Интересно было? — спросил Петр Ефимович Придиус. — На свадьбе?

Виктор Иванович пожал плечами.

— Ну как сказать? Простые люди веселятся просто. Незатейливо, душевно. Танцуют под музыку. Я хорошо себя чувствую здесь…

Я смотрю на его лицо, на руки.

Совсем недавно мы отметили его шестидесятилетие. По нынешним временам — возраст не такой уж и преклонный. Однако но его лицу можно дать и больше. А глядя на руки, которыми написаны десятки книг, чтимых и любимых, не скажешь, что это руки интеллигента. Этими руками он держит здесь и дом, и хозяйство. Обихаживает матушку. Она уже неподъемная. Можно себе представить, что ему приходится делать. Одному! Быть при ней бессменно.

Ему хочется поучаствовать на предстоящих торжествах по поводу пятидесятилетия писательской организации.

— Но как?! — озабоченно восклицает он. — На кого я ее оставлю? Есть тут одна женщина. Попрошу, может, согласится…

Мы сидим за столиком, ладно и красиво пристроенном в уголочке между новым домом, который ему соорудили заботами краевой и местной администрации, и старым — престарым сараем. Под стеной этого сарая с лицевой стороны стоит кровать, над которой висит забавный коврик: мишка наяривает на балалайке, кот растянул вовсю гармошку, а лиса и мыши лихо отплясывают. Здесь, видно, отдыхал Виктор Иванович в жару. А картинка на коврике веселит ему душу.

Он еще не отошел от свадьбы. Слегка помятый и явно неухоженный. Но стоило ему заговорить, и куда подевалась вся эта неухоженность, въевшаяся в его внешность, словно пыль в неношенное пальто. Его сочный говор, живые, точные мысли, его непостижимый внутренний мир очаровывают, заколдовывают. Забываешь обо всем. Только следишь, как бы не упустить слово, легко и непринужденно сказанное им. Удивительный дар не только писать, но и излагать свои мысли! Какая внутренняя гармония! Убежденность! И в то же время затаенная неуверенность и полный разлад с внешним миром. А какая непритязательность!

Ему в глаза бьет солнце. День чудесный. Мы предлагаем пересесть в тень. Он добродушно отмахивается:

— Ничего! Оно мне не мешает.

Где ж не мешает, когда слепит?!

Все мы знаем: когда он говорит, ему действительно трудно помешать. Он настолько сосредоточен на том, о чем говорит, настолько непререкаем, что с ним трудно вести диалог. Он не дает вставить слово, реплику. Хотя время от времени умолкает и слушает внимательно. Схватывает мысль молниеносно. Ты еще не успел досказать, он уже понял, о чем ты. И уже знает, что сказать в ответ. Желание тут же выплеснуть мысль у него неодолимое. И его в этом желании невозможно остановить. По этой причине многие коллеги не ладят с ним. Он ведет разговор как бы с опережением. И, в конце концов, забивает собеседника. Он, по — моему, не владеет собой, когда у него блеснет мысль. А мысли у него, как правило, действительно блестящие. И если в начале разговора тебя раздражают его непререкаемость и напористость и как бы небрежение тем, что ты хочешь сказать, то через время начинаешь понимать, что действительно лучше помолчать, послушать. Он не знает, откуда у него это берется, и не знает удержу этому своему феномену.

Я это понял, когда услышал от него простодушные слова о том, что он помнит до мельчайших подробностей все перипетии в писательской организации, имевшие место десятки лет тому назад. В каких сложных хитросплетениях они тогда барахтались. И помнит не только события, поступки людей, а мотивацию всего. «Я не знаю, откуда это у меня!» — говорит.

Это его фраза, брошенная так, походя мне, кажется, все и объясняет. Хотя ничего не объясняет.

Просто дано человеку. Что ты будешь с этим делать?! Это судьба. Может, даже рок. Не то чтобы злой, но и не очень добрый. Потому что от этого своего характера, своей этой особенности ему одни неприятности. Он уже и сам не рад, что вот такой. Талантливый на зависть многим, всепонимающий, снисходительный и злопамятный, сдержанный и неудержимый, любящий и ненавидящий, блестящий и нищий. Всякий разный. Ну что ты будешь с этим делать? Нам бы по — христиански обмыслить все это и понять, чем‑то помочь. А вообще‑то принять таким, каков он есть. И не загонять в угол.

Он производит впечатление загнанного в угол. Прав

да, и в том углу он ведет себя не как беспомощный зверек, а как лев рыкающий. Может больно царапнуть когтями, может погладить лапой, подобрав когти. Говорит, вот такого‑то надо бы принять в Союз писателей. Мягкий, хороший человек. Хотя бы в ознаменование пятидесятилетия писательской организации. А ему вопрос:

— Виктор Иванович, у нас Союз мягких, хороших людей или профессиональных писателей?..

— Ну… — И он умолкает, не желая оспаривать неоспоримое.

Я все думаю над его словами: «Мне хорошо здесь».

Конечно же, это бравада. На самом деле ему тяжко там. «Я изнемогаю», — пишет он в письме Придиусу. И это так. Мы убедились.

И не только потому, что у него полный разлад с внешним миром (он почти не смотрит телевизор, там, говорит, все лживое, пошлое, неинтересное), что у него разлад с некоторыми коллегами, которые показали себя во всей красе в наше реформаторское безвременье: а еще и потому, что семья его бедствует от безденежья и житейской неприспособленности. Что тяжело больна матушка. И все на нем. А у него силы на исходе. А его болезни подтачивают. Так можно и сломаться. «Я почти ничего не пишу!» — говорит он. И это ужасно слышать. Человек во цвете лет! Наше национальное достояние! И так живет. Это страшный факт даже в наше страшное время. И тут трудно кого-либо винить.

В самом деле — кто виноват? Начальство, которое мы привыкли ругать и во всем обвинять? Хотя оно действительно в чем‑то виновато — надо беречь таких людей. Трудно обвинить и самого Виктора Ивановича, которого, как и многие миллионы, в мгновение ока гайдаровские реформы сделали нищими, обесценив сбережения. Однако мы имеем то, что имеем. Человек изнемогает. Из — не-мо — га — ет! Слышите?!

Люди, как звезды. Бывают разной величины. Не по физической массе имею в виду. По духу. Люди, как звезды, вспыхивают и гаснут. И, как звезды, подвержены коллапсу. Саморазрушению. Они в силу своей тяжести и внешнего давления начинают падать внутрь себя. И тогда их масса достигает неимоверной плотности. Говорят, один наперсток вещества такой звезды, превратившейся в карлика, перевесит нашу грешную Землю. Весь «шарик»! А пространство, которое ранее занимало ее тело, превращается в пустоту. В «черную дыру», как говорят астрофизики. Из этой черной дыры даже луч света не может вырваться.

То же случается и с человеком, В силу переизбытка внутреннего и внешнего давления он падает внутрь себя. И тогда из него не высверкнет даже малая толика света.

Вот я и думаю, что означают слова Виктора Ивановича: «Мне здесь хорошо».

По сути дела, он отошел от мира, который не хочет или ленится его понять. Кому это надо? Кому это выгодно?

Остановиться бы нам в нашем беге в никуда, да призадуматься над этим.

л. Пересыпь — г. Краснодар.

«Кубанские новости»

21.10.1997 г.

ПОД ЧУЖУЮ ДУДКУ?.

.. И вот настало оно, 24–е октября.

Приехали гости из Москвы Представители от Союза писателей России и Союза российских писателей. Такая нынче организационная структура писательского Союза. Умопомрачительное изобретение демократического реформаторского правления!

К этому времени мы уже имели смету расходов на 1997–й, а потому лихорадочно принялись за работу: подготовили к печати плакат с портретами всех писателей, живых и покойных, начиная от А. Н. Степанова, автора знаменитого романа «Порт — Артур», до самого молодого нашего члена СП.

Выпустили красочный буклет, наметили программу литературно — музыкального концерта, разослали пригласительные.

Ведущая краевая газета «Кубанские новости» организовала спецвыпуск на 16 полосах. Спасибо за это главному редактору и коллективу редакции, который в аврально сжатые сроки сделал этот выпуск.

От души благодарны и краевой газете «Кубань сегодня», ее редактору В. А. Мокротоварову за публикацию серии очерков — портретов о писателях Кубани, стоявших у истоков писательской организации. Покойных и здравствующих.

Спасибо местным радио и телевидению за ряд выпусков, посвященных юбилею.

И поистине царским подарком было решение краевой администрации о создании нового альманаха «Кубань».

Утром 24–го нас пригласили в администрацию, чтобы объявить об этом и заодно, пользуясь кворумом, избрать тайным голосованием главного редактора вновь создаваемого альманаха.

Каково же было мое удивление, когда на это собрание явились и писатели альтернативной писательской организации.

Правда, всего пять человек. Но самых «боевых». И попытались захватить инициативу. Первым выступил Ю. Абдашев, Мол, не надо спешить, надо создать инициативную группу и поручить ей подработать… Понятно стало, что и они нацелились в этот вновь создаваемый альманах. При том, что имеют свой журнал «Глагол Кавказа». И в составе редколлегии «Глагола Кавказа» Ю. Абдашев значится первым, и в оглавлении первый со своей повестью тридцатилетней давности, изданной и переизданной. Кстати, за месяц до этого вышел первый номер журнала. И в нем не было не только ни одного автора от нашей писательской организации, но даже не упоминалось о том, что мы существуем. Мало того, нас зло вышутили на его страницах. Когда я в своем выступлении упомянул о том, что у них имеется свой журнал, ГО. Абдашев вскочил в запальчивости и, по сути дела, открестился от своего журнала. Мол, это не наш журнал, это журнал Адыгеи.

Удивительный пассаж!

Это уже надо совсем ни во что не ставить нас, будто мы уже и читать не умеем. Будто мы не в состоянии прочитать и понять, что означают слова на титульном листе журнала: «Ежемесячный литературно — художественный и публицистический журнал Краснодарской краевой и Адыгейской республиканской организации Союза российских писателей».

После этого собрания состоялся торжественный вечер в муниципальном концертом зале города. Готовились мы к нему тщательно. Даже провели специальное расширенное бюро, на котором рассмотрели примерный сценарий.

Каково же было наше удивление, когда на сцене началось действо, которое подпортило настроение не только писателям, но и приглашенным. Наш сценарий изуродовали, как Бог черепаху. Ведущая, чувствовалось, под чьим-то чутким руководством скомкала программу вечера так, что там почти не видно было писателей.

Наш руководитель М. Ткаченко под напором хозяев зала заметно растерялся и сник.

Глядя на все это, я думал: кому и зачем нужно было испортить вечер, который мы так ждали?..

Это только некоторые впечатления. Так сказать, верхняя часть айсберга. Главное же скрывается под водой. В темных глубинах демократических преобразований.

«Кубанские новости», 29.10.97 г.

ВСМАТРИВАЯСЬ В ЗЕРКАЛО ВРЕМЕН

Не так давно в «КН» прошла статья Алексея Павлова «В зеркале века». В ней приводятся интереснейшие данные о переписи населения на Кубани в 1897 году (ровно сто лет назад!). Кубань тогда называлась областью, и в состав ее входили, кроме Краснодарского края, Адыгея и Карачаево — Черкесия. Всего в области проживало около двух миллионов человек. В том числе в Екатеринодаре — 65606.

Первый екатеринодарский городничий Данило Волкорезов одной из целей переписи поставил определение «кто какой художник». И перепись цоказала, что «литературой и искусством занимались всего 69 лиц обоего пола, из них 18 женщин». Любопытная статистика! Если б еще было сказано, сколько из этих 69–ти занимались собственно литературой.

Вопрос, что называется, праздный. Потому что навеян недавним пятидесятилетним юбилеем нашей писательской организации.

Как и подобает в юбилей, мы подвели кое — какие итоги, обратились к истокам организации, вспомнили конкретных лиц, стоявших у этих истоков; как бы всмотрелись в себя, в свое отражение в зеркале века. И оказалось, нас,

только профессиональных писателей, живых и почивших, правда — 87. Столько же, если не больше, тяготеющих к литературному творчеству.

А если исторически взглянуть на вещи, то литературным сочинительством кубанцы «балуются», начиная от летописца Никона до какого‑нибудь первоклашки.

Как известно, двести лет назад на кубанские берега переселились запорожцы. Уже в те далекие времена звучали стихи и песни Антона Головатого.

Переселенцы принесли на Кубань песни, сказания, характерные для украинской культуры.

Еще до переписи 1897 года на Кубани жил и творил Яков Герасимович Кухаренко. Личность поистине легендарная и трагическая. Один из наиболее ярких деятелей черноморского казачества. «Человек по своему времени образованный, храбрый воин, способный администратор, одаренный писатель», — говорится о нем в историческом очерке.

Добавим — участник русско — турецкой кампании, сражался при взятии Анапы. Погиб трагически: «Во время поездки в Ставрополь по служебным делам, на почтовом тракте из Екатеринодара, его экипаж (без охраны) подвергся нападению абадзехов. Кухаренко был ранен и пленен. В плену и скончался». Тело его выкупили за войсковой счет, перевезли в Екатеринодар и предали земле в октябре 1862 года.

К нам дошла его книга «Збирныки творив».

Его имя увековечено учреждением премии его имени. В его доме создан Литературный музей.

А еще раньше на Кубани побывал А. С. Пушкин. До нас дошли его впечатления о казаках: «Видел я берега Кубани и сторожевые станицы — любовался нашими казаками. Вечно верхом, вечно готовые драться, в вечной предосторожности…»

Глубокий литературный след оставил о Кубани М. IO. Лермонтов. Его повесть «Тамань» известна во всем мире.

С Кубанью так или иначе связаны имена А. С. Грибоедова, Бестужева — Марлинского, Одоевского, Катенина, Кривцова, Лачинова, Аверкиева. Здесь побывали Г. Успенский, А. Чехов, В. Короленко…

Г. Успенский написал о переселенцах из Центральной России в Новороссийск свои «Письма с дороги».

В Джанхоте на берегу моря на даче жил и работал В. Короленко. Здесь им были написаны повесть «Без языка», рассказы «Постройка дома» и «Умелец».

В это время уже были известны в литературе имена кубанских писателей И. Попки, Н. Канивецкого, И. Косинова, П. Воробьева.

Неразрывны с Кубанью имена Ф. Гладкова, А. Серафимовича, А. Фадеева, В. Ставского, В. Дмитриевой…

В 20–30–е годы в нашем крае побывали Н. Погодин, В. Маяковский, А. Толстой, В. Панова, А. Калинин, А. Сафронов, Ф. Панферов, М. Шолохов.

Как видим, литературная атмосфера, если можно так сказать, стремительно насыщалась. Это и привело к созданию первой официальной группы кубанских литераторов при редакции газеты «Большевик» в 1939 году.

В годы Великой Отечественной на Кубани и Кавказе участвовали в боях, а потом писали об этом К. Симонов, П. Павленко, Л. Соболев, Б. Горбатов, И. Сельвинский, В. Закруткин, С. Борзенко, А. Первенцев, П, Игнатов. Здесь начинал свою литературную деятельность замечательный очеркист Валентин Овечкин.

После войны, в августе 1945–го, был создан и стал выходить в свет альманах «Кубань». А в 1947–м на пленуме Союза писателей СССР Первенцев провел постановление секретариата, а после добился и решения Краснодарского крайкома ВКП(б) об организации писательского отделения Союза писателей.

Руководителями писательской организации в разные годы были А. Первенцев, А. Панферов, П. Иншаков, В. Бакалдин, Н. Веленгурин, В. Монастырев, И. Варавва, В. Иваненко, И. Зубенко, С. Хохлов, М. Ткаченко…

Стали широкоизвестными в стране и за рубежом уроженцы Кубани — поэт Ю. Кузнецов, критик Ю. Селезнев… Здесь обрели всероссийскую и мировую славу Виктор Лихоносов, отмеченный в 1987 году Государственной премией. Удостоился этой премии и уже ушедший от нас А. Знаменский. Оба они лауреаты литературной премии им. М. А. Шолохова. Премии им. А. Т. Твардовского удостоен кубанский поэт И. Варавва.

Словом, о первопроходцах в литературе и их продолжателях можно долго говорить. О многих из них мы и намерены рассказать в новой рубрике нашей газеты — «Литературные первопроходцы».

Завершая этот беглый ретроспективный взгляд в литературное прошлое Кубани, нельзя не сказать о тогдашних изданиях, благодаря которым до нас дошли произведения литераторов — первопроходцев и нынешних писателей. Это

«Кубанский календарь», журнал «Школа и жизнь», «Кубанский казачий вестник», «Кубанская школа», общественно — педагогический журнал, «Кубанский казачий листок» и, наконец, знаменитые «Кубанские ведомости» и журнал «Прикубанские степи» под редакцией М. Седина. А также издания музыкально — песенного творчества Концевича «Бандурист», «Войсковые певческие и музыкантские хоры Кубанского казачьего войска»…

Отгуда текуг живительные родники, питающие ныне всемирно известный Государственный академический Кубанский казачий хор под управлением народного артиста России и Украины В. Г. Захарченко.

И еще многое можно увидеть в зеркале времени, если заинтересованно всмотреться. Много славных деятелей культуры Кубани предстанут перед нашими глазами. От них перетекают в наши души из века в век великие народные традиции, составляющие бесценное наше культурное достояние.

«Кубанские новости», 15.11.1997 г.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ МУЗЕЙ НА КУБАНИ

Разместился он в доме одного из первых писателей Кубани Якова Герасимовича Кухаренко. Личность легендарная и трагическая. Один из наиболее ярких деятелей Черноморского казачества. «Человек по своему времени образованный, храбрый воин, способный администратор, одаренный писатель» — говорится о нем в историческом очерке.

Участник русско — турецкой кампании, сражался при взятии Анапы. Один из славных атаманов Черноморского казачьего войска. Он погиб трагически. «Во время поездки в Ставрополь по служебным делам, на почтовом тракте из Екатеринодара, его экипаж (без охраны) подвергся нападению абадзехов. Кухаренко был ранен и пленен. В плену и скончался».

Тело его выкупили за войсковой счет, перевезли в Екатеринодар и предали земле в октябре 1862 года.

Так вот, в доме, где жил и писал свои книги этот человек, и разместился теперь Литературный музей. Старани

ями и промыслом Краснодарской краевой писательской организации, Краснодарского государственного историкоархеологического музея — заповедника, при активном содействии городских властей. Открытие его состоялось в сентябре 1988 года. После десятилетних мытарств по чиновничьим департаментам по вопросу реставрации дома.

В музее семь залов. В глаза сразу бросается документ, мимо которого трудно пройти: «В 1792 году Екатерина II подписала грамоту, жалующую казакам — запорожцам Таманский полуостров и Прикубанье. Новая волна переселенцев принесла в этот край песни, сказания, характерные для украинской культуры. Вскоре сюда была перевезена и библиотека казачьего межигородского монастыря, состоящая из книг религиозного содержания. Таких, как напрестольное Евангелие XVII‑XVIII веков».

Тут же экспонируются эти книги. Одна в кожаном тисненом переплете, вторая украшена темперной живописью, третья и вовсе отделана чеканкой по серебру, с эмалевыми дробницами.

Из других литературных экспонатов довольно интересны, на мой взгляд, книги самого Якова Кухаренко «Збирныки творив». И его рукописи. В том числе служебный Рапорт, письменный стол, за которым он работал, письменные принадлежности.

Над столом — портрет, писанный маслом. С него на нас смотрит аскетического обличья суровый воин.

На стене под стеклом — факсимильное издание дневника Тараса Шевченко, открытое на странице, где великий опальный кобзарь благодарит друга за моральную поддержку и присланные ему 25 рублей.

Конечно же, одним из основных направлений тематики экспозиций являются казаки и казачество. Ф. А: Щербина со своей «Историей Кубанского казачьего войска», П. П. Короленко — автор более тридцати работ. В том числе «200–летие Кубанского казачьего войска..», «Переселение казаков на Кубань…»

Тут же знаменитая картина «Казак Мамай» с характерными казачьими атрибутами. Исполненная в стиле примитивной живописи, прошедшая триумфально по музеям всего мира, она поражает точностью и многоплановостью информации, которую несет в себе: оседланный боевой конь, сабля и пищаль висят на дереве, в руках у Мамая бандура. Он на отдыхе, но он и на страже. Кувшин с вином, наполненная чарка, пороховница, тренога, на кото

рой висит походный котелок с поспевающим варевом… Он отдыхает, он развлекается, но он настороже. В любую минуту готовый вскочить на коня и ввязаться в сечу.

Картина потрясает простотой и доходчивостью замысла. Все естественно и предельно правдиво, хотя и сурово.

Также привлекают внимание экспонаты, свидетельствующие о пребывании А. С. Пушкина на Кубани. Строчки из его письма Л. С. Пушкину: «Видел я берега Кубани и сторожевые станицы — любовался нашими казаками. Вечно верхом, вечно готовые драться, в вечной предосторожности…

Вокруг нас ехали 60 казаков, за ними тащилась заряженная пушка с зажженным фитилем…»

Побывал на Кубани (на Тамани) и М. Ю. Лермонтов. Под стеклом и его томик. Прижизненное издание «Героя нашего времени». С. — Петербург, типография Ильи Глазунова и К°, 1841 год.

Редчайший экспонат! Настолько, что устроители Лермонтовских праздников в Пензе в 1994 году попросили директора музея О. Н. Танащук привезти в Тарханы эту книгу.

Здесь экспонируются заметки Г. И. Успенского «Письма с дороги». О переселенцах из Центральной России в Новороссийск.

В Джанхоте на берегу моря на даче жил и работал Е. Г. Короленко. Здесь им были написаны повесть «Без языка», рассказы «Постройка дома» и «Умелец».

Интересно и широко представлена тогдашняя периодика. Правда, это уже более поздний период, уже двадцатый век. 1911–1914 годы. «Кубанский календарь», журнал «Школа и жизнь», «Кубанский казачий вестник», «Кубанская школа» — общественный педагогический журнал. «Кубанский казачий листок». Наконец, знаменитые «Кубанские ведомости», журнал «Прикубанские степи» под редакцией М. К. Седина.

Представлены также издания музыкально — песенного творчества Концевича «Бандурист». 200 малорусских песен И. И. Кияшко — «Войсковые певческий и музыкантские хоры Кубанского казачьего войска».

Ближе к нашему времени мы видим уже знакомых широкому современнику по книгам и учебникам А Первенцева, А. Кирия, А. Степанова. Его рукопись знаменитых романов «Порт — Артур» и «Семья Звонаревых», на которых воспитывалось не одно поколение читателей.

Это уже литераторы, причастные к созданию на Кубани в 1947 году организации профессиональных писателей. Кстати, А. Первенцев был первым председателем писательской организации.

Любовно представлены наши современные писатели, поэты Кубани: Виктор Лихоносов, Иван Варавва, Анатолий Знаменский, принесшие Кубани не только всероссийскую, но и мировую славу.

Вскоре после открытия музея была учреждена литературная премия имени Якова Кухаренко. Первым лауреатом ее стал Виктор Лихоносов.

В конце апреля 1996 года в Краснодаре состоялся выездной секретариат Союза писателей России. К нам приехали Валерий Ганичев, Сергей Лыкошин, Владимир Крупин, Владимир Еременко, Владимир Костров, Михаил Петров…

Они детально ознакомились с работой и жизнью писательской организации, побывали в станицах, в гостях у студентов КГУ. Провели секретариат, на котором были приняты в Союз писателей новые семь одаренных литераторов, заметно проявивших себя в литературной жизни Кубани.

Открыли мемориальную доску Якову Герасимовичу Кухаренко на его доме, в котором теперь наш Литературный музей. Провели открытое собрание писательской организации, на котором были обсуждены некоторые проблемы творческой жизни писателей. Посидели за столом, угостились чем Бог послал.

Это было незабываемое, историческое для Кубани культурное событие. Состоялось оно благодаря заинтересованному вниманию краевой и городской администрации.

Проведение выездного секретариата совпало с шестидесятилетием нашего замечательного писателя Виктора Ивановича Лихоносова.

Литературный музей является настоящим очагом культуры на Кубани. Здесь частые гости писатели, поэты, композиторы, исполнители, а также наши живописцы. Собираются по поводу и без. Интересно прошли Бунинские дни: поэты прочитали свои новые стихи, прозаики представили новые рассказы, звучали песни местных авторов.

Словом, посетителям и гостям не бывает здесь скучно. А любознательным не только интересно, но и познавательно.

В книге отзывов посетителей люди благодарят сотрудников и власти города и края за предоставленную возможность духовного приобщения, почувствовать «аромат и тепло дыхания своеобразной культуры Кубани».

«Литературная Россия» № 15.

ГДЕ ЛЕЧИТЬСЯ ВЕТЕРАНУ?

Пришел проведать коллегу в стационар краевой поликлиники ветеранов войны и заслуженных ветеранов груда, но в палате его не застал. Сказали, что он на ужине. В столовой.

Поднимаясь по лестнице, я видел, как пожилые люди в больничных пижамах, кто с палочкой, кто придерживаясь слабой рукой за перила, тянутся в столовую. Сестричка поддерживала старичка, который, перехватив мой взгляд, сказал: «Не хотим в палате кушать. Хотим вместе со всеми».

Изрядно обветшавшие корпуса, слегка подновленные внутри косметическим ремонтом. Но везде — порядок. По — домашнему уютно. И холл для отдыха с телевизором есть, и шахматная доска с большими фигурами. Под Новый год елку установили…

Палаты всегда проветренные, чисто вымытые. И это все благодаря таким сотрудникам, как санитарка 3–го корпуса стационара Раиса Петровна Грушко.

— Представляете себе, что значит ухаживать за пожилыми больными? — говорит главный врач Тамара Константиновна Ганзурова.

Мимо меня прошла старушка в байковом халате. Морщинистое лицо, сама сухонькая, собранные на затылке волосы. Женщина… Когда‑то кем‑то любимая. О чем‑то думает.

Вслед за нею шаркает сухопарый старик с седым нимбом волос на голове. Шрам через всю левую щеку. Ба! Знакомый! И он узнал меня. Поздоровались. Сел. Когда-то вместе работали на мебельно — деревообрабатывающем комбинате. Ездаков Иван Семенович. Стали вспоминать. Ему говорить трудно: челюстно — лицевое ранение. Пуля

вошла в подбородок с правой стороны и вышла через левую щеку, разворотив челюсть. Врачи медсанбата кое‑как выбрали изо рта раздробленные кости, собрали и сшили нитками лоскуты щеки. Остальное «долечили» молодость да радость оттого, что хоть жив остался.

Воевал Иван Семенович артиллеристом. Вспоминает: «Обиднее всего, когда танки идут, а стрелять нечем, нет снарядов. И такое было».

Чувствую, он заволновался. Подумав секунду, продолжил:

— Много кое — чего было. Вернулся домой после излечения в госпитале. А дома… Над похоронкой плачут. Оказывается, я убит в бою. Мать увидела меня на пороге, и — в обморок. Бабушка — тоже. Прибежал отец с работы, тискает в объятиях, плачет: как же! — сын вернулся с того света! Давай мы отхаживать наших женщин. И смеемся оба. Чуть выше бы пуля взяла и… «полный порядок». Иван Семенович нервно хохотнул. Я не понял, чему он смеется.

Он, видя мое недоумение, пояснил: «Не надо было бы сейчас возиться со мной. Ну‑ка, сколько денег на меня тратится!..»

— Ну, как же! — говорю, слегка обескураженный его словами. — Святой долг молодого поколения…

А вот и мой коллега — поэт Кронид Обойщиков. Воевал летчиком. Охраняли морские караваны в Баренцевом море. С военными грузами.

Удивительный человек!

Никогда не унывает, всех любит. Неистощимый на стихи. И вездесущий. Но годы берут свое: донимают разные хвори. Тоже вышел, как он говорит, на финишную прямую. И переживает, что обременяет собой врачей, обедневшее наше Отечество, которое защищал, не щадя живота своего. Он идет по коридору, словно катится на роликах: стремительно, шустро. Садится рядом: «Давай поговорим. А лучше давай я тебя познакомлю с замечательным человеком. Бывший хирург. О! Легок на помин. Вот и он».

• Худощавый человек. Спокойные печальные глаза. Кронид успел шепнуть: «Недавно жену похоронил. Тоже фронтовичка».

Я пожимаю сухую прохладную руку пожилому человеку. Он представляется:

— Валентин Владимирович Миневрин. Спасаюсь туг. Сердце. После того как жену похоронил…

Кронид проводил его в палату.

Мы потом зашли к нему. Оживился, когда заговорили о фронтовой молодости.

Сразу по окончании Донецкого (тогда города Сталино) медицинского института — это 1941 год — весь курс запросило военное министерство. И всех — на фронт. Сначала был старшим врачом стрелкового полка, потом в медсанбате дивизии командиром хирургического взвода Западного, Калининского, а затем Второго Украинского фронтов. Дважды ранен в грудь и в бок — проникающее осколочное ранение. Второе ранение получил во время операции. Только разрезал живот раненому — тут налет. Укрыться негде. Да и как бросить раненого? Склонился над ним и получил осколок.

— Не снимая халата, работал сугками. Сменят на час-полтора, посидишь или постоишь, прислонившись к стене, и снова за операционный стол. Иной раз успеешь только руки отмыть от крови. В редкие часы затишья между боями удавалось прикорнугь… Вот и все. Никакого геройства не проявил. Так что нечего особенно вспоминать, — сказал Валентин Владимирович.

Такие люди не привередничают. Не требуют к себе особого внимания. Наоборот, испытывают неловкость оттого, что как бы в тягость врачам, людям, государству.

Стоит оглянуться вокруг. Сколько всего построено! Поселки, города, фабрики, заводы, электростанции… Сколько славных дел совершено во имя Отечества, во имя процветания Родины! Какую мощь создали стране эти люди! А теперь зачастую и не нужны никому. Потому что все приватизировано, расхапано по рукам. Потоком уплывает за границу. А у себя — хоть трава не расти.

Нет, Россия не оскудела добрыми людьми. Администрация края заботится о стариках в силу своих возможностей. Но не всегда это удается. Поэтому хочется обратиться и к тем, кто нынче владеет богатствами страны, созданными руками старшего поколения: не забывайте о долге перед ними. А у русских долг платежом красен. По велению Бога и совести.

Нынче бедствуют многие. Безденежье достало каждого, кто честно трудится. Особенно беспомощных стариков и детей. Особенно медицинские учреждения, в которых пребывают у последней черты престарелые строители и защитники Отечества.

Устаревают здания, приходит в негодность оборудова

ние — те же лифты в любую минуту могут остановиться. Мизерную зарплату получает медицинский персонал, в то время как жируют «новые русские».

Однако мир не без добрых людей. Несмотря на все трудности, такие лечебные учреждения, как краевая поликлиника ветеранов войны и заслуженных ветеранов труда не оставляет тех, кто достоин до конца дней своих уважения и внимания.

«Кубанские новости», 24.01.1998 г.

СПРАШИВАЛИ? ОТВЕЧАЕМ. «Генерал Власов. Предатель? Патриот?»

Газета с претенциозным названием «Наша Кубань» (а Ваша ли?) задалась мучительным для себя вопросом «Генерал Власов. Предатель? Патриот?»

Автор этой публикации Ю. Корж даже не в подтексте, а четко и ясно дает понять, что Власов — патриот. После приведенного текста программной части манифеста А. Власова автор пишет буквально следующее: «Как‑то объяснять или растолковывать отдельные пункты программы манифеста нет никакой необходимости, настолько они просты и понятны. Даже больше: большинство из них уже осуществлены в процессе демократизации страны, некоторые поставлены в порядок дня намечаемыми и продолжающимися реформами. Некоторые, естественно, рожденные именно в тех конкретных условиях, не вписываются в сегодняшние рамки. И все же мьогие задачи, поставленные Комитетом Освобождения народов России и Андреем Андреевичем Власовым еще в 1944 году, в обстановке сложной и трагической, выполняются сейчас».

Власов перевернулся бы в гробу, если б услышал, что происходящее с Россией сейчас, поставлено ему в заслугу. Через какие очки надо читать его манифест, чтобы узреть там то, что происходит в России сейчас в связи с так называемой демократизацией? И какое право, действительно, имеет Ю. Корж перекраивать историю Великой Отечественной войны со своих «демократических» позиций?

Говоря словами Ю. Коржа, «вопросы не простые», но, в противоположность ему, ответы на них есть.

Вот они.

Реаниматорам Манифеста Власова

«Великую Отечественную войну с Германией я прошел, как принято говорить, от начала до конца. Знаю, что такое фашизм не понаслышке, а убедился воочию. И вправе называть Власова не патриотом, а предателем русского народа, фашистом.

После предательства в течение двух лет он воевал против собственного народа во главе организованной им РОА (Русской освободительной армии). И только 14 ноября 1944 года, чувствуя крах фашистской Германии и его так называемой освободительной армии, созвал учредительное заседание Комитета, на котором был оглашен Манифест.

Возникает вопрос: как следует оценивать сфабрикованные на нем задачи?

С 1942 года под напором наступающей Красной Армии наемники РОА, носившие нашивки на рукаве и фашистские знаки отличия, вместе с немцами при отступлении грабили мирное население, сжигали живьем людей и угоняли молодежь в Германию. Я служил в 829–м разведбатальоне, и мне часто приходилось видеть сожженные села.

Предатель Власов и его соратники отрабатывали свои 30 сребреников за предательство.

За ними шли уголовники, а также военнопленные, доведенные в концлагерях до безысходности.

Был случай в Восточной Пруссии, когда наши войска прижали немцев к заливу Гриш — Гаф. Немцы бросили оружие и все сдались в плен, а власовцы расстреливали сдавшихся в спину. Вот что они делали.

Большевистская печать не навешивала ярлыков на зверства власовцев. Все фронты пестрели фашистскими листовками, восхвалявшими РОА и их «подвиги» на службе у фашизма.

Реанимированный Манифест Власова есть попытка лишний раз очернить славную Победу русского народа над фашизмом».

КАЛОШИН Иван Яковлевич

Юрий Корж, к Вам вопрос

«Почему А. Власов до начала Великой Отечественной войны не создавал «Комитет Освобождения» и почему не боролся со Сталиным за освобождение народов России от большевистской системы?

Предателю Власову революция 1917 года дала возможность получить бесплатное высшее образование, профессию и воинское звание. А в войну вверили ему войска, чтоб защитить страну от нашествия гитлеровских полчищ, которые захватили часть нашей страны и на оккупированной территории убивали детей, стариков, сжигали людей заживо сотнями (пример — Хатынь).

Сколько пролито было крови, сколько загублено в душегубках, концлагерях?

Генерал Власов все это видел, знал и, тем не менее, содействовал фашистам.

В пункте б) Вы пишете: «…прекращение войны и заключение почетного мира с Германией». Какой почет может быть захватчикам — поработителям? Мир мог быть заключен только после уничтожение Гитлера в его собственной берлоге.

Манифест Власова, в котором провозглашены якобы новые идеи общественного устройства России есть обыкновенное копирование идей революции 1917 года.

Напоминаю — революция провозгласила:

Равенство, братство всех народов и их право на национальное развитие.

Интересы Государства были подчинены задачам поднятия благосостояниях всех народов и наций.

Была поставлена задача сохранения мира и установления дружественных отношений со всеми странами.

Взят твердый курс на укрепление семьи и равноправие женщин.

Закреплено право на труд, отдых, восьмичасовой рабочий день, бесплатное обучение и лечение…

Теперь же все порушено. Нет единой могучей страны. Не работают фабрики, заводы. Масса безработных. Лечение, обучение недоступно большинству граждан. Миллионы детей брошены на произвол судьбы. Много людей живут’ впроголодь. Богатства страны вывозятся за границу. Вольготно живется лишь «новым русским». Им доступно все за счет обездоленного народа.

Пусть ваша газета смотрит на жизнь, какова она сей

час в действительности и призывает не к разрушению и раздору, а к восстановлению того, что разрушили, к процветанию и объединению России и всех россиян.

Я была участником Великой Отечественной войны, видела сожженные города и села, политые кровью. Но народ и Красная Армия были едины: они знали, что защищают Родину».

л. буллаева

Предатель — и есть предатель

«В газете «Наша Кубань» № 26 от 28.08. —4.09.98 г. прочитал статью Ю. Коржа «Генерал Власов. Предатель? Патриот?»

Во вступлении Ю. Корж пишет:

«…14 ноября 1944 года в г. Праге состоялось учредительное заседание Комитета Освобождения народов России под председательством А. А. Власова, где был принят Манифест».

Я не знаю, как вас величать, то ли господин, то ли гражданин Корж. (Вы не представились).

Имею честь представиться: Котов Владимир Андреевич, участник обороны г. Москвы в 1941 году. С января 1942 года воевал в составе 1–го Украинского фронта, бы/i переброшен на участок, «оголенный» генералом Власовым, который нарушил и военную Присягу, и клятву по защите Отечества.

Не знаю, в каком звании он давал Присягу, но вырос он в рядах РККА до военачальника высшего ранга благодаря Советской власти. Советский народ кормил, поил, идевал его, наделял привилегиями. И что же?

Он предал этот народ в тяжелое время.

Я не знаю, господин Корж, что вас заставило выступить в газете «Наша Кубань» (Ваша ли?). И какое Вы имели на это право? Вы участник войны? Вы из личного опыта знаете действия власовцев на оккупированной немцами территории СССР? Если нет, то, мне кажется, вы не имели права писать об этом. Вы знаете, что гитлеровские оккупанты с помощью власовцев издевались над народами Белоруссии, Украины, а пишете — они освобождали Россию от большевизма. Задачей Гитлера было полностью уничтожить славянский народ. Власовцы помогали ему в этом.

Предателя Власова, как и затею Гитлера, народы СССР усилиями солдат всех национальностей уничтожили.

В пункте 13–м Манифеста говорится: «Восстановление разрушенного во время войны народного достояния: городов, сел, фабрик, заводов за счет государства». (Какого государства?) Пункт 14–й: «Государственное обеспечение инвалидов войны и их семей». (Каких инвалидов?) Да, Германия своих инвалидов войны обеспечила бы жизненными благами, а нас — крематорием. С помощью власовцев.

Я прошел войну от начала до конца. Насмотрелся собственными глазами на этих «защитников российского народа». Кто охранял концлагеря? Кто выполнял волю гитлеровцев в расстреле военнопленных? Кто содействовал принудительному переселению народов Белоруссии, Украины? Власовцы! Кто сжигал села, хугора? Кто вел активную борьбу против партизан? Власовцы!

Вы, Ю. Корж, поторопились со своей статьей. Вам нужно было повременить лет 50. Когда мы, живые свидетели, перемрем. Вот тогда бы Вы и имели успех на Западе. А в настоящее время Вы даже оттуда не получите одобрения, так как Власов был предателем и остался им. Хозяевами Запада он был передан Советским властям. Судим и казнен поделом».

КОТОВ В А.

От редакции:

«Пражский манифест» Власова был принят с одобрения Гиммлера. Гитлер неприязненно отзывался о Власове. А Геббельс после встречи с Власовым записал в своем дневнике: «Впечатление от Власова — отрицательное». Между Гиммлером и Розенбергом возникли серьезные разногласия из‑за Власова. Не поделили антисоветские националистические организации. Геринг передал Власову 4 тысячи советских военнопленных для формироаа ния военно — воздушных частей «РОА».

Начальник штаба Сухопутных сил Кейтель писал: «Министр по делам Востока отклонил использование Власова».

Гиммлер, который был за использование Власова и власовцев, выбил у Гитлера приказ о назначении А. А Власова верховным командующим 600–й и 700–й русскими дивизиями с перспективой верховного командования всеми новыми переформированными русскими соединениями. Од

новременно за Власовым было признано дисциплинарное право производства в офицерские чины вплоть до подполковника.

Эта телеграмма — приказ была согласована с Кальтенбруннером.

«Вместе с тем, — пишет в протоколе допроса Власова заместитель народного комиссара внутренних дел Абакумов на имя Сталина, Молотова и Берия, — Власов добивался перед гитлеровским правительством передачи в его подчинение сформированных немцами частей из советских военнопленных, находившихся в ведении штаба «добровольческих войск Востока» под командованием германского генерала Кестринга, бывшего военного атташе Германии в СССР. Однако передача этих войск осуществлена не была в сзязи с тем, что Гитлер боялся объединения всех этих разрозненных частей в одну армию.

Здесь уместным будет напомнить, что этот факт и другие нюансы (недоверие к Власову со стороны фашистской верхушки) побудили некоторых авторов, таких, например, как В. Успенский, написавший известный роман-исповедь «Тайный советник вождя», романтизировать факт предательства Власова красивой легендой о том, что «предательство» его есть претворение в жизнь дьявольски хитрой архисекретной операции, разработанной в недрах сверхтайного ведомства «тишайшего» Андрея Андреевича Андреева. Численностью всего в 100 человек, это ведомство подчинялось одному Сталину.

Сверхчуткий Гитлер якобы звериным своим чутьем догадывался о планах Сталина и поэтому его поведение и поведение его окружения в отношении Власова можно выразить русской поговоркой «и хочется, и колется»…

Красивая легенда, но..» всего лишь легенда.

А вообще, ни Гитлер, ни кто‑либо из его окружения до конца не верили Власову именно потому, что он — предатель. А предавший раз. и т. д. Немцы своих сдавшихся е плен презрительно называли «власовцами». И вообще, славяне у них — «унтерменши», то есть «недочеловеки». Впасоз и власовцы для фашистов были не более, как унтерменшами.

А как назвать их реаниматоров?…

Материл подготовил

В. РОТОВ.

«Голос Отечества», сентябрь 1998 г.

ОСТРОВОК ДУХОВНОСТИ КРИСТАЛЬНОЙ

Господь Бог все‑таки есть: по прогнозу погоды назавтра в районе Геленджика ожидались дожди с грозами. Я позвонил в Союз писателей — как насчет поездки в Джанхот?

— Как договорились, завтра в восемь, — услышал в ответ.

— Но по телеку передали неважный прогноз…

— Бог не выдаст, свинья не съест.

Вот и не верь после этого в Бога. Всю поездку нас сопровождала хорошая погода: ни капли с неба. Хотя тучки воловодились над горами.

За разговорами да смехом не заметили, как поднялись на Михайловский перевал.

С перевала довольно крутой и довольно долгий спуск. А вот и развилка: Джубга остается слева, мы поворачиваем направо. За окнами автобуса проплывают полузапущенные сады. Промелькнула Архипо — Осиповка, Пшада… Самые яблочные места. Мы выуживаем у Виктора Богданова купленные им по дороге яблоки — удивительно сочные, чистобокие. Выросли на свежем горном воздухе! Яблоками и персиками торгуют с земли, со скамеек. А время от времени за окнами проплывают обильные, похожие на городские, рынки. И чего там только нет: фрукты, овощи, грибы консервированные из прошлогодних запасов и новой закатки, мед. Торговцы медом почему‑то привезли с собой на рынок свои пасеки. На раскрытых «КамАЗах» тесными рядами установлены ульи. А меды разноцветные, а фрукты ядреные, краснобокие. Душа радуется! Слюнки текут! А на душе тревога — обилие это — по инерции. Над страной навис финансовый кризис. Проклятый доллар, ставший почему‑то мерилом нашей жизни, зверски вздорожал.

Наш микроавтобус карабкается до упора своих возможностей по крутой грунтовой дорожке. За деревьями уже мелькает домик Короленко. И тут наше транспортное микросредство совсем встало — дальше мотор не тянет.

Выходим и по расчищенной заботливо тропе — дороге поднимаемся к домику. Навстречу нам идет Валентина Семеновна, за нею чуть поодаль Владимир Федорович —

муж и жена Карачевцевы. Из племени доброхотов, настоящие подвижники, страстные приверженцы великого русского писателя. Это их стараниями и самоотверженностью спасен от уничтожения домик Короленко. При поддержке местных властей. А вот и они, власти: Галина Николаевна Гладкая. Заместитель главы города Геленджика.

Идем к домику. Чувствую, как меня цепко свежит чистейший горный воздух. Голова от него кругом. Нас берет на пленку Саша — оператор ВГТРК «Кубань». Возле домика под пушистым дубком со свисающими дульками желудей гуртуемся, сходу намечаем программу пребывания: незаметно образуется кружок, и Владимир Федорович подробно рассказывает нам историю строительства этого домика братьями Короленко — Илларионом и Владимиром. Не знаю, может, благодаря его рассказу про домик он становиться моим главным героем на весь день. Мне все время хочется рассмотреть его пристально. Что-то понять через него. Мне как‑то даже завидно, что коллеги слушают внимательно. А я не могу вслушаться. Я почему‑то всматриваюсь в каменную стену, в ветхие деревянные балкончики, и точит меня вчерашнее расстройство.

В порядке подготовки к этой поездке я решил полистать и почитать что‑нибудь Короленковское. Стал перебирать свою библиотеку «Всемирной литературы» (двухсоттомник), и что такое?! Не могу отыскать том с произведениями В. Г Короленко. Несколько раз перелистал каталог, вчитываясь в алфавитный указатель авторов художественных произведений, и не могу найти Короленко. Корнель Пьер есть, Корогич Виталий есть, Копштейн Арон есть, а Короленко нет. Не поверил глазам своим. Пошел к соседу, попросил его полистать каталог. Нет! Хоть тресни! Лишь в указателе переводчиков в 96–м томе нахожу В. Г. Короленко. Оказывается, когда‑то он перевел стихотворение А. Мицкевича. Одно — единственное! И благодаря ему попал в библиотеку «Всемирной литературы». Уму не постижимо! Однако это так. В чем дело? Заглянул в список редакционного совета библиотеки и все понял: Абашидзе, Брагинский, Бээкман…

Отыскал стихотворение в переводе’В. Г. Короленко, читаю:

В душе моей так же

печально,

И глубь ее гак же

кристальна…

Перед поездкой сюда прочитал в «Кубанских новостях» обширный очерк о Короленко П. Придиуса, озаглавленный «Домик над морем, или Полузабытый Гений нравственности». И настолько потрясен был автор состоянием памятника русской культуры, что потащил нас туда, чтобы мы воочию убедились, что там творится.

Как мы одичали, как рушим святые места! Да, нам трудно живется. Страна разорена, богатства страны перешли в руки отечественных грабителей в законе. Хлебная корочка все тоньше. Голод, который нам вдохновенно гарбузуют «новые русские» и русскоязычные, кажется, задышал в затылок. Это страшно. Но бездуховность еще страшней. Это конец нации.

Вид домика действительно ужасает. Все, что можно было порушить, — порушено. И только каменные стены стоят монолитом.

— Из дикаря сложены! — слышу чей‑то придушенный голос, а в нем восторг. И сердце мое встрепенулось: вспомнилось детство в Новороссийске: дикарем у нас называли бутовый камень, из которого навороссийцы, да и многие жители Причерноморья, кладут фундаменты и опорные стены жилых домов. Это великолепный стройматериал! По твердости и морозоводостойкости уступает разве что мрамору. Царь — камню. Ну, то для дворцов и усыпальниц вождей, а дикарь для простонародья. Однако голь знала испокон веков толк в этом камне. И мы, мальчишки, знали в нем толк в своих забавах: пустим камень — дикарь с крутого склона Лысой горы, он катится хорошо, прыгает высоко — и не рассыпается. Не то что трескун — другой причерноморский камень. Тот легко слоится от малейшего удара, а пущенный с горы рассыпается вдребезги через два — три прыжка.

И привязались ко мне эти камни сегодня! Но я думаю — камни, что люди. Одни подобны дикарю по крепости, другие что твой трескун. Хожу, смотрю разоренные внутренности домика, а сам думаю о каменных стенах. И верхний дворик теперь уже выложен дикарем. Правда, не лучшей породы, «ослабленный», как выразился наш гид Владимир Федорович.

Деревянные части дома одряхлели непоправимо. Черепичная кровля течет. Ее попортили строители — реставраторы из ведомства А. Ф. Ачкасовой, уполномоченной беречь архитектурные и культурные памятники края. Прислали их сюда несколько лет тому назад человек 25–30.

Бригаду — так и хочется сказать банду из какой‑то конторы с претенциозным названием «Творчество». И они натворили такого, что Владимир Федорович и Валентина Семеновна до сих пор не могуг прийти в себя. Сняли кровлю, при этом попортили ее, содрали везде полы, порушили все, что можно было порушить, якобы для того, чтоб сделать все заново. Но вместо работы пустились в загул: пили, купались в море, вечерами ходили на танцы… Потом исчезли в неизвестном направлении.

Я поглаживаю рукой каменные стены и думаю: хорошо, что они каменные! И оказались не по зубам варварам из «Творчества». И весело представляю себе, как братья Короленко, изыскивая строительный материал подешевле, остановились на дикаре — стены из него простоят века. Не знали они, что этим стенам придется бороться не только со временем, но и с нашей дикостью.

Где вы, русские меценаты?! Или вы обезумели от легкой наживы? Не хочется верить, что вы уподобились стервятникам, которые с высоты своего положения взирают на то, как корчится в агонии наша Родина — Россия? Дожидаетесь часа, когда душа ее отлетит в вечность? Неужели не понимаете, что, когда не станет ее, не станет и вас? Что золото — не хлеб, его не угрызешь.

Нелепость того, что мы творим, сулит нам нелепое будущее.

Мы спускаемся ио улице Короленко в сторону моря. Недалеко от домика — музея высится трехэтажный кирпичный особняк. За глухим кривым забором бешено взлаяли огромные лохматые псы. Особняк только возведен, еще не отделан. Голая кирпичная кладка, пустые глазницы окон, дверных проемов — и вдруг на фронтоне электронные часы. Идут, показывают правильное время. И смотрятся почему‑то нелепо. Поистине примета дикого нашего нелепого времени! Вернее, безвременья.

На кривых же воротах — отлитые из металла дощечки, оповещающие: «Не входить» и «Во дворе собаки». Людей, и правда, не видно.

По сторонам улочки слева и справа — дома, домишки, и ветхие завалюшки, а с ними по соседству новостройки коттеджей — целый городок! Настроено навалом, если можно так выразиться. Без малейшего признака архитектурной мысли. А какой уголок! Чудо! Упоительной свежести воздух. Близкое дыхание моря. Да здесь при хозяйском подходе можно устроить рай земной. А устроили хаос.

Хаос в делах, хаос в мыслях, хаос в душах…

Боже мой! Встали бы братья Илларион и Владимир Короленко и посмотрели, что здесь сотворил «свободный» народ, они бы умерли снова от досады и ужаса. А ведь Владимир Галактионович, как никго другой из русских интеллигейтов, верил в неизбежность обновления жизни россиян. И был одним из ярчайших выразителей предчувствия этого обновления. Вот это оно?..

«Кубанские новости» 04.11.1998 г.

Краснодар — Джанхот — Краснодар.

ВЕЧЕРОМ В «СЕМЬЕ»

Так называется игра — практикум в сиротском Детском доме Новороссийска. Здесь содержатся дети от трех до восьми лет. По исполнении восьми, ребенка передают в школу — интернат. Всего их в доме 55. Некоторые с дефектами, как в физическом, так и в умственном развитии. С этихми занятия проводят по особой программе. А игра — практикум «Вечером в семье», на которой я поприсутствовал, проводится с нормальными детьми.

Лишенные по разным причинам настоящей семейной жизни, они с упоением разыгрывают жизнь в семье. Где «папа» и «мама», «дедушка» и «бабушка», «сестренки» и «братишки»; где по вечерам все собираются за семейным столом. Все, конечно, понарошку, но дети, и с ними взрослые, настолько входят в роль, что я порой терял чувство реальности происходящего.

Начинается все с того, что «дедушка» и «бабушка» и дошкольница — «внучка» нянчатся с малышкой, которая еще в коляске; ждут «папу» и «маму» с работы. Раздается звонок (чья‑то рука звонит колокольчиком), входят «папа» и «мама».

«Папу» играет Ваня Сафрыгин — мальчик лет пяти; а «маму» — учитель — дефектолог Алла Васильевна Лашко — высокая, стройная женщина в очках. До смешного разновозрастны «муж» и «жена»! Но это только сначала, а потом… Потом и мы, зрители, входим в роль: я и учителя, няни, свободные от своих дел, сидим полукругом на детских стульчиках, сопереживаем.

«Папа» — Ваня в брючках под пояс, в кожаной не по размеру кепке (другой, видно, не нашлось), с подкладным брюшком для пущей похожести — очень забавно изображает солидного семьянина. К нему наклоняется «мама=жена», просит сходить в магазин — кончились чай и сахар. Вручает ему корзиночку и кошелек…

«Дедушка» — такой же малыш Коля Метрощенко, осанисто так похаживает по «комнате», явно не знает, чем себя занять. «Бабушка» ему подсказывает: «Посмотрел бы машину — дверца плохо закрывается»… И «дедушка» отправляется в гараж. Там возится с машиной.

Коля Бейербах занимает место за «прилавком» импровизированного магазина. На прилавке как бы конфеты, сникерсы, милки — уэй (обертки от них), печенье, сахар в кулечках и игрушечные весы. «Папа» солидно покупает, достает деньги из кошелька…

«Бабушка» с младшей внучкой тем временем готовят вечерний чай на стол. «Бабушку» их’рает воспитательница Ольга Александровна Донченко — женщина с добрым лицом и мягкими манерами, как и положено бабушке. А внучку

— маленькая белокурая девочка — сплошное солнышко в доме. Они застелили скатертью стол, «бабушка» принялась разрезать пирог, а внучка расставлять на стол блюдца и чашки. И тут звонок в дверь: пришли дети из школы — Витя Дмитриев, Люда Тихонина и Настя Ковалевская.

Настя Ковалевская — миловидная такая чернявенькая девочка тотчас включается нянчить малышку в коляске (видно соскучилась). Витю «мама» усаживает за уроки, поскольку он немножко отстает по арифметике.

Я сижу недалеко от «магазина», слежу за общей игрой и краем глаза наблюдаю за тем, как «папа» делает покупки. Мне показалось, что он забыл взять кулечек с сахаром. Непроизвольно включаюсь в игру: «Сахар не забыл взять?» Он с видимым удовольствием отзывается: достает из корзиночки, показывает пакет, мол, не забыл. При этом признательно так улыбается.

«Мама», оторвавшись от занятий с сыном, как это и бывает с мамами — они все хотят успеть — подключается помогать Насте, и они вдвоем перепеленали малышку и принялись стирать пеленки…

«Папа», выложив покупки на стол, отправился помогать «дедушке», своему «папе», чинить машину…

И вот всех зовут к столу — самовар вскипел. Рассаживаются за столом, и, как водится, начинается непринужденная беседа. В дверь звонят: пришел приглашенный «папой» «продавец» Коля. «Папа» любезно встречает его, приглашает к столу.

После чая, естественно, каждый занялся своим делом: Настя стала вывешивать пеленки, Витя продолжил занятия арифметикой под руководством «мамы»; «продавец» пошел домой, «бабушка» с Надей стали убирать со стола, им помогала Люда; «дедушка» с «папой» сели играть в домино…

Кому не знакома эта извечная, каждодневная, вернее, ежевечерняя семейная «канитель»? Привычная и приятная, в чем‑то рутинная, может даже надоевшая. От которой иной раз мы стремимся «отдохнуть» — уходим куда-нибудь из дома: к соседям, друзьям, в кино или просто побродить по улице или посидеть на скамейке в сквере. Настолько незначительными и обыденными нам кажутся вечера в кругу семьи, что мы как бы не замечаем и не ценим всего этого, как не замечаем воздух, которым дышим, без которого невозможно прожить и пяти минут. А деткам здесь, в сиротском доме, — это нектар на душу. Надо видеть, с каким упоением они играют свои роли и как это у них красиво получается.

Конечно, играют они по написанному сценарию. Кстати, сценарий этой игры и на многие другие темы разработан коллективом преподавателей Детского дома. Конечно же они не раз и не два репетировали эту игру, но я вижу, как они импровизируют по ходу событий. Как согласованно у них получается. Каждый ведет свою роль, но чутко реагирует на игру партнера: «дедушка», который играет с «папой» в домино, замечает Насте, которая постирала и вывешивает сушиться пеленки: «Смотри, на пол капает! Подставь тазик…». Все правильно — дедушка всех старше, всех мудрее, всех ворчливее, он все подмечает, всех поучает. «Папа>' тоже подсознательно готовится быть когда‑нибудь дедушкой: он поглядывает, чем занимаются его дети. Делает замечание дочери, которая зачем‑то обратилась к «маме»: «А волшебное слово?!» И та поправляется: «Пожалуйста, мама».

Я привез на гостинец детям конфет. Директор Дома Татьяна Владимировна Ярцева, увидев столько конфет, воскликнула: «Это по две штуки каждому достанется!..»

Татьяна Владимировна подала играющим в чаепитие немного конфет в вазочке. Дети не стали их есть тут же, взяли с собой. Этак трогательно — бережно зажали в руч

ках, как некую драгоценность. Шепчу соседке — нянечке: «Почему не кушают конфеты?» — «Потому что понесут в группу, чтоб поделиться с другими детками».

В другой комнате шли музыкально — танцевальные занятия. Простенькие: отработка чувства ритма, разучивание слов песенки, хлопание в такт ладошками… Но какое напряжение, какое желание!..

Меня привели к мальчику по имени Максим Шапошников. Он «выпускник» этого года — ему исполнилось восемь. Он сидит на стульчике посредине большой комнаты в ожидании приема педагога — дефектолога: перед выпуском детей проверяют. На коленочках у него книжка — сказки Пушкина. Он почитал мне про царя Салтана, потом наизусть «У лукоморья дуб зеленый»…

Глаза у него словно угольки и распахнутые, когда он смотрит на меня. И не пойму — то ли настороженно, то ли выжидательно. Я смотрю на него и думаю о том, что ребят, бывает, берут отсюда в семьи. Дети знают об этом и ждуг своего счастья. Может и он думает, что я заберу его. Оттого ему и страшновато, и хочется… С ним здесь младший братишка. У них год разница. Их, естественно, разлучат. На год. А может…

Я смотрю в его наивное, чистое личико, на маленькие ручки, на то, как он стеснительно и выжидательно держится и думаю о том, о чем мне только что поведала Татьяна Владимировна. По — моему, это самое страшное в судьбе детей — сирот — их неизвестная судьба после «выпуска» из Детского дома. Связи с ребятами в большинстве случаев утрачиваются. И часто, и густо судьба их, мягко говоря, далеко не светлая. А главное — дети утрачивают чувство дома. Чувство своего главного жизненного фундамента, свои истоки, не чувствуют корневой системы. Как бы там ни было — а Детский дом, где они прожили самые трудные пять лет — это все‑таки дом, стартовая площадка. Человеку необходимо всю жизнь помнить об этом доме. Который заменил им родительский. Человек должен иметь возможность посетить этот дом, приложиться, припасть душой к животворящему роднику. Почувствовать жизненные корни. Без «корневой системы» человек всю жизнь чувствует себя неуверенно. Без родителей, да еще без чувства родного дома, человека носит по волнам судьбы как щепку. Здесь они живут в более — менее благоприятных условиях, а потом… А потом на них обрушивается большая и жестокая жизнь.

Ее громадность и несуразность они испытывают уже здесь.

Во дворе, в «кубике», где находится Детский дом, у них свои деревца, за которыми они ухаживают, грядочки, которые они возделывают, палисадничек. Дети очень любят трудиться на воздухе. Но жизнь им отравляют местные дворовые мальчишки — ломают деревца, вытаптывают грядки. Сколько горечи, обиды, слез. Вот такой он, мир большой жизни. Рядом. А что их ждет там, за порогом?

Я увез из Детского дома большую грусть в душе и стойкое недоумение — почему мы и наши дети, живущие в холе и достатке, такие жестокие и неразумные?! Я невольно сравниваю детей, которых наблюдал в Детском доме, и детей некоторых своих знакомых, соседей, родственников, живущих в достатке и при родителях, и всей душой становлюсь на сторону деток — сирот. Они хоть и обделены судьбой, но благодаря самоотверженности педагогов и воспитателей выглядят и культурнее, и духовнее. В чем же дело? Неужели человечность постигается в несчастье?!

Вот бы задуматься некоторым «мамам» и «папам», «дедушкам» и «бабушка», которых таковыми можно назвать только в кавычках. Подумать и поговорить об этом вечером за семейным чаем.

05.04.1999 г.

НЕ СКУЧНО, НО ГРУСТНО

Помните романс на слова М. Ю. Лермонтова? «И скучно, и грустно, и некому руку подать…»

Примерно в таком ключе мы жили до июля 1995 года. Потому что в писательской организации раздрай, потому что какая‑то странная настороженность, ходят какие‑то слухи. Будто идет тайная растащиловка имущества писательской организации… А потом и в самом деле оказалось, что В. Канашкин прихватизировал журнал «Кубань» и почти без передышки, стремительно отдал редакционные комнаты за двухкомнатную квартиру якобы под редакцию, на самом же деле…

Но эго суд установит.

Грубо, со скандалом отказался подписывать акт очередной инвентаризации, и числящиеся за ним мебель и оборудование на миллионы рублей исчезли в неизвестном направлении. Окрыленный всеобщей всероссийской растащиловкой и безнаказанностью, зверски нахамил писателям, которые пытались его остановить.

В это же время, как оказалось, группа писателей прихватизировала на манер В, Канашкина писательское издательство «Южная звезда» и 360 тонн бумаги.

Писатели потребовали внеочередное собрание, которое приняло характер чрезвычайного. На нем В. Канашкин и тогдашний ответсекретарь С. Хохлов подверглись сокрушительной критике. С. Хохлов туг же подал в отставку, В. Канашкин в очередной раз поклялся вернуть журнал и, как раскаявшийся, в порядке примирения (по выражению В. Лихоносова), был избран в новый состав бюро.

Новым ответсекретарем по предложению того же Лихоносова был избран Михаил Ткаченко. Один из яростных разоблачителей С. Хохлова. Молодой, энергичный, говорят, подающий надежды поэт. И только что проявил бойцовский характер…

Сформировали бюро под него (по его желанию), и у нас началась новая жизнь, про которую тоже можно сказать словами вышеупомянутого романса, с некоторой интерпретацией, правда: «Не скучно, но грустно…»

Под давлением В. Канашкина и его явных и тайных сподвижников уводили бухгалтера В. А. Пошагаеву — честного, принципиального человека, проработавшего в писательской организации около тридцати лет. Она стала нежелательным свидетелем растащиловки.

Движимый энергией в заметании следов, В. Канашкин теперь стал приступать к самому Михаилу Ткаченко, требуя списания числящегося за ним редакционного имущества, стоящего на балансе писательской организации. М. Ткаченко, к его чести, заупрямился. Члены бюро его поддержали. В результате разбушевавшийся В. Канашкин вылетел из состава бюро.

Так закончилась первая серия нескучной нашей жизни. За нею последовала вторая, которую можно назвать «Самоутверждение». В общем‑то в самоутверждении человека в той или иной ипостаси нет ничего предосудительного. Но Михаил Ткаченко стал самоутверждаться своеобразным способом: я не ответсекретарь, я руководи

тель писательской организации. Желая показать крутой свой норов, в пику дотошным писателям нарек себя и того хлестче — председателем Союза писателей Кубани. Мол, знай наших!

А тут снова эти дотошные писатели:

— Но ведь Кубань — это не только Краснодарский край. Это и Адыгея, и в какой‑то степени Ставрополье, Кабардино — Балкария… Или тебя и там избрали ответсекретарем?

Михаил Ткаченко стал назначать членов бюро и наводнять его своими людьми. Писатели возроптали. Общественность перестала воспринимать его всерьез. А заодно — и писательскую организацию.

Недавно мы все‑таки провели выборы нового председателя писательской организации. Новым председателем стал П. Придиус. Но тут начала раскручиваться третья серия из жизни писателей Кубани. Я бы назвал ее: «И концы в воду». Дело в том, что комиссия по приему — сдаче дел не может дозваться Ткаченко, чтоб он сдал дела. Он не хочет примириться с тем, что его не избрали. Вот так‑то.

Но уже маячит четвертая серия, в которой писатели на очередном собрании, намеченном на октябрь, наверняка спросят: куда подевалось писательское имущество? А заодно, слегка опомнившись, спросят у себя, как это получилось, что В. Канашкин, умыкнувший это имущество, проскочил в новый состав правления.

В общем, живем не скучно, но грустно. Грустно оттого, что дали втянуть себя в такую грязь, от которой придется отмываться годы и годы.

«Литературная Россия», № 35.

НАМ КРОЯТ СМИРИТЕЛЬНУЮ РУБАШКУ?.

Эхо празднования 200–летия со дня рождения А. С. Пушкина все еще катится по России. А мысли возвращаются к тому, как все было. А было по — разному. Кто‑то с добрым сердцем готовился отметить великую дату, а кто‑то… Помнится, госпожа Новодворская сразу по нескольким каналам нашего свободного (от совести, очевидно) телевидения озвучила свою стратегию подхода к юбилею Пушкина. С характерной для нее артикуляцией и с обычной своей дремучей наглостью она обрушила на нашего затурканного телезрителя ушат прокисших уже исторических теледомыслов, опрокинув, как всегда, все с ног на голову, перепачкав русскую историю.

По ее мнению, Пушкин в «Капитанской дочке» воспел бандита номер один. За ним, в порядке ее умозаключений, она поставила Ленина, при этом забыв почему‑то, что самым близким его сподвижником был Лейба Троцкий (Бронштейн). Жонглируя словами, как тот паршивый фокусник, которому фокус не удался, она тужилась отвести глаза от нынешних, настоящих бандитов, которые разрушили Великое государство СССР и теперь по кирпичику разбирают Россию.

Да зачем далеко за примером ходить? Наши местные провокаторы ухитрились на местном, т. е. нашем кубанском уровне исподволь напакостить в этот день. Например, в конференц — зале библиотеки Пушкина, где проходило торжественное собрание, изумленным участникам был представлен портрет Пушкина. Характерно горбонос и откровенно похож на… В общем, на тех, кто не так давно под дикий хай «раскручивал» циничные «Прогулки с Пушкиным» Синявского.

Группа молодчиков из шибко демократических кругов пыталась «затопать» и освистать речь главы администрации края. Я взглянул в сторону свистунов и, к своему удивлению, увидел там лиц весьма и весьма причастных к культуре и даже к творческой интеллигенции.

Ну да Бог с ними. Очевидно, это и есть их настоящий интеллект.

А мне вспоминаются школьные годы, когда в наше сознание входил образ великого бунтаря Емельяна Пугачева — народного заступника. Закладывали в наши души революционный дух именно на этом произведении Пушкина «Капитанская дочка». И это делали не кто‑нибудь, а наши «доблестные» потомки творцов революции. Предтечи Новодворских. Тот же А. Луначарский или, скажем, Д. Благой. Теперь их дети и внуки разворачивают наше сознание на все сто восемьдесят.

Вспомним, как Дмитрий Дмитриевич Благой — самый титулованный литературовед — пушкиновед — написал в своих трудах: «Образ вождя народного восстания в романе Пушкина предстает во всей его суровой социально — ис

торической реальности». Далее. «Действительно, ему в высшей степени присуще чувство справедливости. Как русский богатырь былинного эпоса, он вступается за всех слабых, обездоленных. «Кто из моих людей смеет обижать сироту?» — грозно вопрошает он. Пугачев способен на глубокую признательность, памятлив на добро (его отношение к Гриневу). И все это отнюдь не поэтический вымысел. Именно таким предстает он в дошедших до нас и в значительной мере, несомненно, известных Пушкину народных песнях, преданиях, сказах».

«Тем значительнее, — пишет Д. Благой, — пушкинский образ Пугачева, в котором вместо исчадия ада перед читателем предстало яркое воплощение многих замечательных черт русского народа, его национального характера».

Сам Пушкин пишет о Пугачеве в «Истории Пугачевского бунта» — публицистическом произведении, названном так по требованию самого Николая Первого, написанном и опубликованном раньше «Капитанской дочки»: «Весь черный народ был за Пугачева… Одно дворянство было открытым образом на стороне правительства…».

А. В. Луначарский писал: «Как ни в одном другом произведении Пушкина, особенно видное место в «Капитанской дочке» отведено народу».

Нет нужны продолжать цитировать всемирно известных деятелей литературы и культуры, которые сделали карьеру на исследованиях жизни и творчества Пушкина, в том числе «Капитанской дочки», единодушно признававших историческую роль крестьянского восстания под предводительством Пугачева. Как нет надобности доказывать и то, как широко и безудержно эксплуатировали образ великого бунтаря и народного заступника отечественные и экспортированные революционеры и классики освободительных идей. Когда «богоизбранные» добивались равноправия. Теперь же, когда они почти у власти, когда они уже сами господа и дворяне кремлевско — ельцинского образца, они ринулись выкорчевывать из сознания народа бунтарский дух, противление злу насилием. Проще говоря, они решили, что наступил час, когда надо надеть на русский народ смирительную рубашку. Вот и раскудахталась «госпожа» Новодворская о бандитах, проливавших кровь русского народа. Экая озабоченность о русском народе!

При этом, опустив тот факт, что Пушкин ставит знак равенства между Пугачевым и народом — объявив его бандитом, она вживляет в подсознание наивного обывателя

ядовито — разлагающую идейку — Пугачев есть ничто иное, как концентрированный образ самого русского народа. Вот ведь куда тянут господа стратеги из преисподней.

Наши напрочь демократические «Краснодарские известия» эхом отозвались на установку мирового центра, озвученную «госпожой» Новодворской. В качестве полигона для реализации этой установки они избрали наш драмтеатр, где полным ходом в то время шла подготовка к премьере спектакля «Капитанская дочка». В качестве анонса «КИ» опубликовали небольшую заметку «Россия под топором». Так им видится трактовка пугачевского бунта в новом спектакле. Вот и крутанули вроде рекламного ролика очередную политическую страшилку. Сыграли на опережение событий. Как говорится, курочка еще в гнезде…

По замыслу творцов этой страшилки, у которых чувствуется, повышена концентрация желчи в организме, заметка должна была на местном уровне отвратить зрителя от помыслов о бунте против существующего режима. При этом авторы заметки, ссылаясь на постановщика Рудольфа Кушнарева, уверяют нас, что «основа пушкинской идеи, отраженной в «Капитанской дочке», это вопрос соотношения исторических обстоятельств и человечности».

Демпресформаторы узрели на горизонте «бунт бессмысленный и беспощадный», а потому заговорили о человечности. А позвольте спросить у вас, как можно сохранять человечность, когда разрушили государство, расстреляли Верховный Совет, наплевали на волю народа, проявленную им референдумом от 17 марта? Когда учинили настоящий геноцид русского народа, сделали людей нищими, когда распродаются за бесценок природные ресурсы страны, происходит на глазах изумленного народа финансовое закабаление России; по телевидению идет вал бездуховности, безнравственности, насилия и жестокости, наркопсихологическая интервенция против молодежи…

Туг человечностью и не пахнет. К счастью, дух преподнесенного «КИ» анонса не оправдался: коллектив театра и постановщик пьесы оказались в основном выше «демократических» установок. Спектакль получился неплохой (победил пушкинский завораживающий язык), весьма близкий к фактуре и духу романа. Правда, акценты были несколько смещены. Если, например, у Пушкина тема праведного гнева народного и тема возмущения дворянства как‑то уравновешены, то в спектакле симпатии почти полностью на стороне правящего класса. А Пугачев — это всего — навсего разбойник. С приступами вели

кодушия. Тогда как пушкинский акцент на том, что Пугачев выступил как народный заступник, нарочито затушеван. И этим дан намек: кто становится во главе возмущенного народа — тому в истории грядет одно определение — разбойник.

В спектакле — ни слова о положении крестьянства в ту эпоху. Хотя бунт именуется крестьянским. А ведь предшествовавшее правление Анны Иоановны с его бироновщиной и засилием немцев (а ныне Немцовыми) при царском дворе довели страну до нищенства. Чувствуете перекличку веков?

Кстати, нечаянным отзвуком той жуткой эпохи засилия иностранцев в высших правящих кругах явился в пьесе «генерал в суде», который говорит: «Что есть верьевка?». И поскольку он гневно клеймит Гринева за измену и потом подписывает обвинительный вердикт, в котором записаны смехотворные слова про Пугачева «самозванный разбойник» (будто можно быть самозванным вором, бродягой, бомжем или, скажем, садовником), он олицетворяет верноподдднническое служение иностранцев при дворе Екатерины II. Это единственная деталь, прорвавшаяся в пьесу, которая навевает мысли о бироновщине. Но не для этого понадобился этот образ многомудрому постановщику. А для того, чтобы намекнуть зрителю — вот, мол, как преданно и рьяно печется иностранец о крепости престола. Более чем сами русские. А вы ругаете соросов, кохов, березовских, Гусинских… Которые жадною толпою теснятся у трона. Не бескорыстно. И довели Россию до банкротства. А народ не моги бунтовать. Ибо русский бунт бессмысленный и беспощадный. Главное — бессм ысленный. Олигархи уже пекутся о своей безопасности, о незыблемости своей власти.

Второй смещенный акцент — измена — неизмена Гринева. С мягкой такой назойливостью нам внушают мысль, что измена Гринева — вовсе не измена. Конечно, творцам нынешней истории нужны люди такого типа: измена и предательство стали почти нормой поведения многих людей, предавших интересы собственного Отечества. На них делается ставка в окончательном разорении России. Это под них подводится оправдательная идеология предательства.

Цепь доказательств невиновности Гринева выстроена четко и убедительно: сначала он, не зная, кто такой Пугачев, дарит ему шубу со своего плеча и велит Савельичу выдать ему пятиалтынный для сугрева. Потом он покоряет

его наивной дерзостью. Потом романтикой своей любви к Маше. Зрителю предоставляется возможность продолжить ряд причин, по которым можно предать: желание власти, желание жить красиво, быть среди других особенным, наконец, быть просто демократом, не понимая толком, что это такое. Отец Гринева — старый служака — тот четко определил предательство. Остальное чушь и мишура.

Но чтоб перебить это авторитетнейшее мнение (родного отца!), на сцену выводится сама Екатерина Вторая. Она выступает здесь в роли добренькой покровительницы, пекущейся якобы о справедливости. Она и заканчивает свою роль словом «справедливость». Екатерина Вторая — и справедливость? Это примерно то же, что Ельцин и справедливость. Не смешите, господа!

В заключение так и подмывает спросить у авторов хитромудрого анонса «Россия под топором»: а где же топор? Что‑то я не видел его на сцене. Плаха, правда, стоит, а топора не видно. Или зрителю предлагается держать его в уме?.. Или он уже не нужен? Поскольку, пока готовили премьеру, им, топором тем, уже отсекли голову России и выбросили грозное орудие казни за ненадобностью?

«Не спеши!» — любил говорить Ничипор, один из героев фильма «Свадьба в Малиновке».

Не спешите, господа! — говорю я. И не взыщите, если народ и в самом деле поднимется «бунтом бессмысленным и беспощадным», потому что его оскорбили, обманули, ограбили и угнетают осмысленно и беспощадно.

«Кубанские новости», 04. 11. 1999 г.

ЕЩЕ ЖИВЫ ГРОБОКОПАТЕЛИ

Газета «Литературный Краснодар», выходящая под патронажем городского самоуправления (так и хочется сказать — самоуправства) с поджатым от бессильной злобы хвостом на генерала Макашова за его хлесткую реплику в адрес евреев, вспоминает недобрым словом покойного нашего писателя А. Знаменского. Хотя о покойном по христианскому обычаю говорят или хорошо, или никак.

Откопали натужную статью десятилетней давности в жур. «Родина» № 10 «Школа ненависти) под тенденциозной рубрикой «наше исследование», где группа именитых мужей, собравшись за круглым столом, дискутирует якобы о проблемах гражданской войны в России. О причинах ее возникновения и сопровождавших ее жестокостях.

Ученые мужи и один публицист лихо, не однсм дыхании, (доксзали», что эта, «Гражданская войн, в Ро сии началась с первых дней революции». Значит не Л. Троцкий (Бронштейн) и К° виноваты, а сама революция 1917 года. То есть — никто не виноват. Хотя тут же, за этим круглым столом напоминается, что В. И. Ленин не раз указывал, что «Ничтожная кучка начала гражданскую войну». Мало того, тут же было сказано, что 28 ноября 1917 года он (Ленин. — В. Р.) подписывает «Декрет об аресте вождей гражданской войны против революции». А до этого за выдачу даты вооруженного восстания В. И. Ленин назвал Троцкого (Бронштейна): 1удушкой. Все эго некоторыми, ообеш о ретивыми «круглостольниками» Козловым и ТО. Геллером отметается и заостряется внимание на том, что «Писатель А. Знаменский, поэт Г. Сухорученко, публицисты Е. Лосев, Г. Назаров, В. Трофимов, М. Мирошниченко считают возникновение гражданской войны результатом происков жидомасонов и представителей «зловредной нации».

Все не правы, а Козлов и Геллер правы.

Без всяких доказательств и даже сносок они утверждают, что «Троцкий в провокации и убийстве Миронова участия не принимал. А книга А. Знаменского вся построена на лживой и клеветнической основе». Потому что А. Знаменский «не объясняет», откуда взяты им сноски — ссылки на документы Центрального государственного архива Советской Армии. В этом архиве, считает Геллер, Знаменский ни разу в жизни не был. «Это проверено по книгам посещений».

А кем это «проверено», когда? Ни сносок, ни ссылок. Как говорится, получайте вашим же салом да по сусалам.

В порядке ликбеза сообщаю вам, откуда данные у писателя А. Знаменского. Лично мне он рассказывал: «Мне повезло. Ко мне попали два мешка документов. Принесли ветераны, которые воевали под командованием Миронова. Долго думали, кому довериться и пришли ко мне. Я начал писать роман, когда еще было опасно о Миронове говорить…»

Он сначала прятал имена этих людей, боялся подставить их. Но вот газета «Прихоперье» опубликовала их фамилии: «Е. Е. Ефремов, В. И. Волгин, 3. Ф. Топилин, И. М. Лебе-

дев, А. Я. Казаков, Ю. А. Стефанов; сын писателя А. С. Серафимовича И. А Попов. Волгоградец И. Ф. Васильев, дочь Миронова Клавдия Филипповна, сын командарма А. Ф. Миронов, участник разгрома Врангеля И. А. Булах…». Под страхом ареста и скорого суда они берегли уникальные документы, которые легли в содержание романа. Более подробно сказано во втором томе книги «Красные дни».

В газете «Литературный Краснодар» все представлено так, будто на «круглом столе» только и делали что «ловили» за руку А. Знаменского, который позволил себе плохо думать о Троцком (Бронштейне). Тогда как из 16 великомудрых мужей лишь Козлов и Геллер усердствовали в ловле за руку А. Знаменского. Больше из национальной солидарности, чем исторической правды ради. Они так усердствовали в «отмывании» Троцкого (Бронштейна), что не заметили, как тут же, за этим круглым столом разоблачили Троцкого (Бронштейна), как провокатора войны на Севере. Он санкционировал интервенцию Антанты в Мурманске в 1918 году. Событие получило историческое название «интервенция по приглашению». Он это сделал несмотря на предупреждение В. И. Ленина, И. В. Сталина, Г. В. Чечерина и — о, Санта Мария! — самого Я. М. Свердлова! Председатель Мурманского Совета А. М. Юрьев был объявлен «врагом народа» постановлением СНК от 01.07.1918 года. А «интервенция по приглашению» обернулась «большой войной против Страны Советов с Севера».

Или и тут все не правы, только Козлов и Геллер правы?

Вот на такие «документы» ссылается «Литературный Краснодар» в своем материале «Мифологический шедевр» Анатолия Знаменского» в № 3 (141) 2000 г. Материал дан без подписи. Но все равно чувствуется рука представителей «зловредной нации», как сами себя именуют «круглостольники».

Газета пытается объяснить, почему она «вспомнила эту историю». Потому что, по ее мнению, некоторые на Кубани, настроенные по — макашовски, все еще «размахивают перечнями большевистских главарей с «определенными фамилиями».

Рубрика называется «поймали за руку». Кто эти «ловцы» не известно. Об этом трусливо умалчивается. Теперь они даже псевдонимы не практикуют. Потому что не ловцы они, а настоящие могильные черви. За привычной работой.

И когда насытятся?..

ПИСЬМА

ВАЛЕРИЮ РОГОВУ

(О книге «Крылатый гонец»)

Здравствуй, Валера!

Только что закончил читать твою книху «Крылатый гонец». И сразу сел писать это письмо. Изгл'ни, что на машинке, — почерк с болезнью испортился. (Да, болею. Воспаление тройничного нерва на лице. Лежал в больнице. Теперь вот дома продолжаю лечиться: езжу на уколы, разные процедуры…). Из поликлиники спешу домой к книге. Отличная повесть, отличный роман! И форма, и содержание, и стиль, и язык. И, что более всего притягивает, — доброе мудрое присутствие автора. Не навязчивое. Знаешь, надоели навязываемые позиции авторов. Ты в своих вещах, как и в жизни, бесконечно внимателен, корректен, знающ и добр. Прекрасно сознавать, что не перевелись на Руси такие писатели, как ты. И приятно сознавать, что судьба свела меня с тобой, подружила. Хорошие испытал я чувства, читая книгу, автор которой мне хорошо знаком. Я как бы шел рядом с тобой, и мы вели неторопливо большой интересный разговор про жизнь, про людей. Во время этой беседы я испытывал не только наслаждение от общения с умным, проницательным, глубоко знающим жизнь собеседником, но все время как бы испытывал на себе его доброе, бескорыстное, несокрушимое покровительство. Как бы находился в благотворном магнитном поле. Ты обладаешь положительным энергетическим полем не только наяву в жизни, но и в своих вещах, в произведениях.

Обе вещи легли, как говорится, на душу. Все в них ярко, выпукло, точно. Естественно и выполнено с большим мастерством. А умению проникать во внутренний мир героя — можно позавидовать. Последняя картина внутреннего мира Кати в конце книги, заставила меня трепетать: я испытывал чувство, близкое к чувству края бездны. Ты берешь читателя за руку и очень спокойно подводишь к краю этой бездны, смотришь в нее и приглашаешь взглянугь читателя. Когда я заглянул туда, признаюсь, мне захотелось закрыть глаза. Мне казалось, что сейчас закружится голова. Или что‑то произойдет. Или автор не справится с той сверхзадачей, которую вдруг себе поставил. Но автор оказался на высоте. Сила воздействия заключительной характеристики Кати потрясает своей правдой, точностью и доброй снисходительностью. Я готов был ВОЗ

ненавидеть Катю за ее подлый обман любящего доброго человека, за то, что она такая «рацио» (кстати, это нынче самая распространенная и самая страшная черта у женщин), но я ее не возненавидел. Потому, наверное, что автор своим великодушием сделал и меня великодушным. А надо ли эго? Великодушничая в подобных случаях с женщинами, не делаем ли мы медвежью услугу им?..

Все персонажи на Неве выписаны интересно. Это поистине калейдоскоп характеров. Совершенно великолепны дневники леди Лондондерри. Россия на Олимпе глазами иностранки. Но сколько там всего, что составляет гордость русского народа! Невольно душу теснят горькие мысли: где оно все? На каких «славных» дорогах истории мы растеряли свое национальное и державное великолепие?

В Ветлугине я, конечно же, во многом вижу тебя. Именно таким я тебя и представлял, и представляю. И мне было приятно находить подтверждения моим представлениям о тебе. Словом, мы встретились с тобой на берегах Невы. Хорошо встретились! Я со светлой грустью закрываю последнюю страницу книги. Дай Бог тебе здоровья. Новых книг. Новых встреч. А я остаюсь искренним почитателем и верным другом.

Жду следующую книгу. Обнимаю. Виктор.

1.10.1990 г. г. Краснодар.

Да! Читал «Державный столб» в Литроссии. Хорошо! И столб, и всероссийская лужа, и мужичок, который знает, что лужу можно переехать. Надо только не бояться… Хорошо!

ЭРНСТУ САФОНОВУ

Здравствуйте, Эрнст Иванович!

Только что закончился фильм по телевизору «Не забудь оглянуться». По Вашему сценарию. Не могу удержаться, чтоб не написать Вам. Извините, что отниму у Вас минут пять на чтение этого письма. Фильм потрясающий! А сцены разграбления машины с водкой, потерпевшей аварию, сжигания домов в деревне и эта банда «строите

лей» — иначе я не могу их назвать — это своеобразный апофеоз низости, до которой мы пали. И в то же время это крик души падшего народа, осатаневшего уже от безразличия к своей судьбе. Несмотря на гиперболизацию отдельных моментов, в целом картина воспринимается как реалистический образ нашего паскудного существования. Я понимаю Вашу задумку — надо еще раз встряхнуть отупевшего от беспросветной жизни обывателя. Еще раз, так сказать, врезать по мозгам мужику, мол, посмотри, до чего ты озверел. Мол, сколько же ты будешь терпеть? Все это понятно и воспринимается. Но!.. А почему все это происходит? Ведь не потому, наверное, что русский народ сам по себе плохой. Наверно, есть причины нравственного падения целого народа. Что это за причины? Невольно возникает настоятельное пожелание — у этого фильма должно быть продолжение: 2–я, 3–я и еще там какая серия, где эти причины должны быть развернуты широко и основательно. В фильме обозначены направления, по которым может двигаться сюжет дальнейших серий: это бессмысленная война в Афганистане, это засилие отбросов партократии на руководящих постах на местах, геноцид по отношению к русской деревне. Да и сам подтекст — тайная политика по разложению русского народа, изничтожению Руси.

Оставить без продолжения этот фильм, без широкого основательного показа причин падения нравов на Руси, означало бы оставить без внимания (уже в который раз!) душераздирающий крик отчаяния русского народа.

С добрыми пожеланиями творческого вдохновения.

Октябрь 1990 г.

ЭРНСТУ САФОНОВУ

Уважаемый Эрнст Иванович!

Был в Москве на совещании в «Единении». Вас там, к сожалению, не было. А хотелось пообщаться. Хотел сказать Вам об одном материале, который я готовлю.

20 августа исполнилось бы 55 лет со дня рождения Е. П. Дубровина — гшсателя — сатирика, бывшего более 10 лет главным редактором журнала «Крокодил». Может, Вы знакомы и общались? Мы с ним учились в Литинституте,

дружили. У меня о нем самые добрые воспоминания. Но не это главное. Он автор огромного количества книг, которые не залеживаются на полках магазинов. Это один из талантливейших наших современников, которого почти забыли. Но и это еще не все. Он автор грандиозного замысла — создания 50–томной энциклопедии «Золотое слово России». Кстати одобренной на коллегии Совмина РСФСР в 1985 году. И тоже забытой. Неплохо было бы поднять этот вопрос. Потому что замысел чрезвычайно интересный. А потому прошу Вас внимательно отнестись к этому материалу.

С уважением и добрыми пожеланиями,

Виктор Ротов, г. Краснодар.

Июль 1991 г.

«ХИЩНОЙ РАДОСТЬЮ…»

(О «Притерпелости» Евгения Евтушенко)

Когда‑то я любил Ваши стихи. Да и сейчас, откровенно говоря, отблеск этой любви иногда слепит душу. Но… Если раньше каждое слово для меня дышало искренностью и гражданской совестью, то теперь… Теперь в Ваших вещах грохочут раскаты претенциозности, заданной направленности. Поэтому я, да и не. только я, перестаем Вам верить. И не морщитесь. Вы это сами прекрасно чувствуете. Тревожитесь в глубине души, но ничего поделать с собой не можете, потому что Ваша душа отравлена Катехизисом.

Душа русского человека — чувствительный инструмент. Вы это знаете, но частенько забываетесь в полемическом пылу, который накатывает на Вас все чаще в угоду национальной солидарности. Русский человек трудный на раскачку. Русского человека легко обмануть, часто он сам подл, ае" ся обману, лишь бы ему не досаждали умники. «Не замай». Ему лень бывает даже отмахнуться. Но… По закону Природы недостаток чего‑либо у человека восполняется избытком другого. Положим, у слепого обостренный слух и т. д. Так и здесь: некоторая социальная вялость русского человека, его инертность восполняется обостренной зоркостью души, подспудной энергией. Поэтому как

бы Вы ни ухищрялись, одурманенные идеей всемирного господства, как ни раскручивали свои интриги, как бы ни упражнялись в тактике и стратегии одурачивания гоев, все это подмечается, «наматывается на ус» и, придет время, будет энергично развеяно.

Но это присказка. А сказка вот о чем. Прочитал я Вашу «Притерпелость» и захотелось Вам ответить. В этом панегирике Вы просматриваетесь основательно. За откровенность — откровенность. И прошу Вас, не обижайтесь. Вы позволили себе выпады не против там кого‑то, хотя задеваете некоторых, а против целого народа. Так вот, Ваша нелюбезность к моему народу вызывает ответную нелюбезность. Как говорится — каков привет, таков и ответ.

«Не упомню, от кого и когда я впервые услышал это русским русское, трагически емкое слово», — так начинается Ваша статья. Что это? Стилистический ляп? Специально накручено ради словосочетания «русским русское»? Да. Специально. Ибо просто так, Вы — стилист и мастер слова, не могли этого допустить. Употребленное якобы наподобие сочетания «белым — бело», это словосочетание здесь ни к чему. Оно здесь как на корове седло. Но Вам надо, чтоб читатель в подсознании поставил между ними тире и у него отложилось «русским — русское». После этого зашифрованного посыла, далее читателю должно быть совершенно ясно, хоть в подсознании, о какой части народа идет речь. О русских. Но, дорогой Евгений Александрович, Вы — не заметили, как перехитрили самого себя: Вы отделили себя от русского народа. Уже читая статью, думаешь — а Вы, собственно, кто? Ответ теперь однозначный. И даже портрет в профиль Вас не спасает.

Вы негодуете на народ. Который терпел татар триста лет, Романовых столько же. А почему умалчиваете семидесятилетний отрезок терпения под Марксом? Что, кишка тонка помянуть это имя? Или объективности не хватило? И не забывайте, что мы пока и вас терпим с Вашим Катехизисом. И когда терпение начнет лопаться, то начнет оно лопаться по всем швам.

Отчитывая недостойный народ, Вы орудуете все тем же испытанным, примитивным инструментом — дубинкой конъюнктуры, именем перестройки. Перестроились? Просто ловко подстроились, как всегда. Причем, делаете это на удивление виртуозно и беспринципно: открещиваясь от всего, чем несколько лет назад нас били по башке, Вы тут же гвоздите перестройкой. Вы словно двуликий

Янус: одна Ваша сторона охаживает недостойный народ, другая холопски бьет поклоны перестройке. Сиречь высочайшему начальству. Нехорошо. Вы же все‑таки поэт!

Перестройка в Вашем клановом понимании — это палица, которой Вы намерены вбивать нам, «гоям», идею нашей неспособности быть достойным народом. По Катехизису Вы будете это делать до тех пор, пока мы не позовем вас руководить нами. Не дождетесь! Народ начинает понимать, кто ему мозги крутит. Но это к слову.

Итак, Вам подарили на майские праздники пачку сахара. Прием неплохой. Достойный поэта такого ранга. Правда, ощущается некоторая притянутость. И звучит в нем некоторая глумливость. Вы же отлично понимаете, что пьянство и такая вот «борьба» с ним — это беда народа. А перебои с сахаром — это следствие беды. Но Вы играете на этой беде. Зовете к бокалу шампанского. Зовете, понимая всю деликатность проблемы: водка — не хлеб, народ не пойдет к руководству требовать водку. Поэтому Ваши в общем‑то трезвые, умные рассуждения о «борьбе» с пьянством кончаются примитивной провокацией. Вот как низко падает человек, когда утрачивает главный ориентир — истинную боль за народ. И при чем здесь народ, приученный уважать свое руководство, если у Вас там наверху ума не хватает подумать прежде чем решать. И потом, а Вы где были? Вы же ходите там в советчиках. И в «Притерпелости» своей Вы тоже советуете, наставляете, отчитываете. И даже как будто бурю вещаете. В то же время грудью заслоняете ЦК и Совмин от народа, который только и знает, что жаловаться. Почему Вы это делаете? Да потому что вы тоже из тех, кто тянет одеяло на себя. И вся задиристость Ваша, неугомонность и поперечность — просто-напросто средство выделиться в массе, хорошо на этом заработать. На остальное Вам плевать. Правда, с годами Вы четко определились, склонились в сторону Катехизиса, в котором запрограммирован хаос. От предвкушения его Вы и радуетесь «маленькой бытовой хищной радостью».

Первая часть Вашей статьи, где Вы рассуждаете о пьянстве и о «борьбе» с ним, о неуважении народа к самому себе, об очередях людей за собственным достоинством, Вы почти искренни, и хочется стать на Вашу сторону. Но далее… Далее Вы рядитесь под негодующего русского патриота и демонстрируете свой суровый профиль с портре

та, водруженного здесь на пьедестале Вашего очередного творения. С каждого слова этого творения капает яд Катехизиса. Каждая Ваша мысль пропитана неистребимым презрением к гоям. А между тем эти «гои», эти выходцы из лачуг, кормят Вас, обувают, одевают, дали Вам коммуналку, в которой Вы теперь исходите липовой болью за тех, кто вознес Вас над собой. Вы родились и выросли в недрах народа. Народ дал Вам все. Народ сделал Вас по сути дела неприкосновенным. И теперь Вы, пользуясь этой неприкосновенностью, льете помои на его голову. Разве виноват народ в том, что Ваши амбиции безразмерны? Разве он виноват в том, что его учили только одному — работать? И Вы были в числе тех «учителей». Но и как учитель Вы оказались липовым, с подвохом. Потому что учили так, что отбили всякую охоту трудиться. И теперь водрузили над ним свой негодующий профиль.

Я вчитываюсь в Вашу «Притерпелость» и не могу вычислить, чего в Вас больше — лицемерия или злости? Или вы возомнили себя дрессировщиком? То суете пряник, то огреете кнутом. В Ваших стихах это всегда было. Но раньше Вы писали тонко, изобретательно. Теперь же грубо, угловато. Конечно, раньше Вам надо было вознестись над народом, Вы старались. А теперь, когда… Теперь можно не напрягаться. Вы поучаете: хватит винить в просчетах ЦК и Совмин, пора начинать винить себя. Пора себя ощущать правительством и не кивать на «верхушку», от коей все сначала раболепно ждут указаний и на которую потом сваливают вину за любые ошибки. Какая чушь! Ну какое правительство даст народу ощутить себя правительством? Или Вам хочется столкнуть лбами «верхушку» с низами? И потом, на кого же народу сваливать вину, если не на правительство и ЦК, которые регламентируют каждый его шаг?

Вы в своей «Притерпелости» жутко непоследовательны. То Вы взываете к народу, к его достоинству, то Вы его обвиняете в трусливой безответственности, в подхалимстве беспрекословного подчинения, забывая о том, что эта самая беспрекословность его — не от хорошей жизни. Это дань страшной войне, желание не допустить второго «Бабьего Яра». В порыве благородного гнева на недостойный народ, Вы доходите до оскорбительного окрика, готовность к которому написана на Вашем профиле. «Не суй попрошайничающую руку, если ты не мо

жешь сжать ее в кулак!» И Вы смеете говорить такое народу, который сокрушил фашизм? Вы героически заслоняете грудью «верха» от потока писем и протестов, переадресовываете этот поток «вниз» — самим себе, против самих себя. Пишите: «Убийцы перестройки среди нас». Абсолютно точное наблюдение. Абзацем ниже Вы причисляете и себя к убийцам перестройки. Это на самом деле так. Говоря Вашими же словами, Вы из тех, кто «подписывается с тайной надеждой, что перестройка сорвется». Вы и написали эту «Притерпелость», чтобы ударить по перестройке. Потому Вы из тех «историей жестоко стукнутых», которые не прощают. Вам просто надо во что бы то ни стало попасть на партконференцию. Вы даже уже причислили себя в делегаты: «То произойдет, какими мы с вами будем», — говорите Вы гостю — журналисту. Так, сами себя, Вы уже избрали на партконференцию. По методу барона Мюнхгаузена, который вытаскивал сам себя за волосы из болота.

Вы уверены, что перестройка сорвется. Я Вам легко докажу это. Вы и Вам подобные начинаете захваливать перестройку, как захваливали в свое время хрущевские деяния, а потом брежневские, как все хорошее, превращая постепенно в абсурд. Вы размахиваете перестройкой, словно палицей. Как размахивали Ваши соплеменники в угоду сильным мира сего всемирной революцией, потом сплошной коллективизацией, надстройкой и базисом, потом торфоперегнойными горшочками, а потом «экономика должна быть экономной» и т. д. Вы абсолютно точно рассчитали: история повторяется. И наступаете на «любимый мозоль» народа. Бьете по зашибленному месту, точно зная ответную реакцию. Вы лихо констатируете: «Насильственные понукания быть общественно активными довели наше общество своей тошнотворной дидактикой до иронической пассивности». Ваша «Притерпелость» — есть яркий образчик «насильственного понукания» к общественной активности, она — го и есть образчик тошнотворной дидактики.

Вы, беспартийный, зачисляете себя в партию перестройки. «По отношению к перестройке я не беспартийный — я в партии перестройки». Великолепный поэтический трюк политического двуличия. Перед этим Вы обвинили целый народ в подхалимстве и вдруг сами падаете на две кости. Можно только позавидовать беспринципности и умению, как говорят в народе, держать нос по ветру.

Чтобы попасть на партконференцию, Вы верноподданнически рисуетесь «горячим сторонником перестройки». Вот уж ход, недостойный поэта. В душе Вы не то что смеетесь, Вы ржете над перестройкой. Вы используете перестройку в целях, которые ставит перед Вами Катехизис: поддерживать самые нелепые идеи, пусть русские ломают над ними голову, а мы в это время выловим свою рубку. Да, да! И не возмущайтесь. Эта направленность прямо‑таки прет из Вашей «Притерпелости». Получился перехлест. Видно, ум Ваш блекнет. Творческая изобретательность уже подводит Вас. В этом смысле Вы опустились на целую отметку ниже. Вы на глазах мертвеете. Вы из народного поэта превратились в недоброго политикана, заквашенного на дрожжах махрового сионизма. Это станет Вашим бесславием и позором.

Пользуясь Вашим приемом «от обратного» (если бы вышло постановлениэ о борьбе лротив трезвости), я предлагаю Вам предположить, будто с завтрашнего дня недостойный народ внял Вашему «благородному» нагоняю, вычерпал из себя ведрами рабскую кровь и не стал позволять себе терпеть собственное терпение. Сиречь прогнал не оправдавших надежд руководителей и позвал бы руководить собой ваших. Если б это случилось завтра, то послезавтра от «любимого» Вами народа потребовали еще большего рабства, еще большего терпения. Это как пить дать! Вот тогда‑то началось бы настоящее рабство. При этом все было бы обставленно так, такими райскими декорациями, которые нам и при Сталине не снились.

Вы говорите о клубке гадюк, выброшенных недоброй рукой. Гадюк хамства и грубости. И это так — хамства и грубости в нашей жизни навалом. Но где они свиваются, эти гадюки, в клубок? Где их адское зачатие? Все в том же Катехизисе. В фильмах Вашей трактовки, в книгах и в эстрадных программах, переполненных цинизмом и грязным прагматизмом. И этот клубок гадюк, выброшенных недоброй рукой, выкатился оттуда, из Катехизиса.

Да, мы унижаемся на каждом шагу «добывая соски, подгузнички, бумажные пеленки» и т. д. А кто устроил эту унизительную канитель? Ваш брат. Требуя для себя всяческих благ, льгот, ваш брат учредил распределители, спецполиклиники, спецшколы, спецсанатории и т. д. По вашей милости вся Россия ездит покупать штаны в Москву.

Вопрос. А что лично Вы сделали, чтоб у нас было изобилие? Ничего. Та духовная пища, которую Вы поставляете народу, прокисла и разложилась и все чаще вызывает массовые «отравления». Вы хоть не мешайте людям, которые трудятся у станка! Но нет! У вас по Катехизису запрограмирован хаос. И вы его умело создаете. И после этого у Вас хватает наглости вопить об унижении «добывания»… Вы‑то лично не унижаетесь, добывая. Вы из глотки вырвете свое.

Иногда Вам кажется, что «в нашей стране все люди — это лишь обслуга сферы обслуживания».

Но… Далее по Вашей «Притерепелости» предательство, предательство, предательство. Кто кого предает? Не Вы ли со своими замыслами по Катехизису? Не Вы ли с вашими гипертрофированными претензиями ободрали периферию? И уже бьете тревогу о будущей двадцатимиллионной Москве, которой угрожает снабжение многострадального Ярославля? Периферия трудится, производит, сельский труженник вкалывает, а Вы пожираете все это, да еще оскорбляете: «Не суй попрошайничающую руку…» Но Вам этого мало, Вам подавай свободу передвижения, чтоб раскатывать по белу свету змеиные клубки. А заодно и золотишко в Израиль на алтарь борьбы с боями.

Заклеймив всякое терпение в начале статьи «терпеть — это потакать. Притерпелость — это потакание, соучастие» в преступлении, в конце статьи Вы провозглашаете терпимость под видом толерантности. Боже! До чего может дойти человек, блуждающий в зарослях националистических джунглей! Туг ничем не брезгуют, можно даже противоречить самому себе, лишь бы застолбить право говорить что попало, а точнее закинуть удочку в будущее, когда вас «позовут» к руководству.

Прекрасно звучат приведенные Вами слова «Правды» о культуре дискуссий. И Ваше «Точки зрения должны быть выявлены, а не замаскированы». В своей «Притерпелости» по старой привычке Вы маскировались, но как‑то так, что в конце концов демаскировались. Браво! Вольно или невольно Вы открылись. Но сделали это так, что перехитрили даже самого себя.

Ваш имидж нарисовался.

Да, образ «антихристов», «империи зла» рассыпался, вернее рассыпается. Но не думайте, что на смену вернется образ Христа, именем которого тоже лилась человечес

кая кровь и творились гнуснейшие заплечные дела. У человечества один выход — здравый смысл и добрая воля. Все другое не пройдет. Катехизис не пройдет. Катехизис — могильщик мира, он античеловечен. А все античеловеческое, под какой бы личиной оно ни выступало, будет выброшено за борт. Катехизис — это смерть. А человечество с первого своего вздоха сделало выбор — жизнь.

Теперь о перестройке.

Ваш взгляд на перестройку — взгляд дилетанта с заоблачных высот. Ваше отношение к перестройке — это клубок нечистивых эмоций, сброшенный, словно бомба с отравляющими веществами людям на голову. На конференцию Вы, наверно, попадете, и Вас сладостно окатит «маленькая бытовая хищная радость доставания» своего имиджа. Не в народе, в душе ьарома, прочно осядет образ второго иуды.

Я благодарен «ЛГ» за публикацию Вашей «Пригерпелости». Она помогла узнать из первых рук, кто Вы есть на самом деле. Это не усредненно — скалькулированная позиция между Н. Андреевой и критикой в «Правде», это четкая сионистская позиция. Кстати, Вы и все Ваши, иммитирующие всегда рыцарей и джентльменов, как дружно, как яростно навалились вы на автора, вина которого, в том она позволила себе обмолвиться, что и евреи крутились возле Сталина в те страшные времена. И не просто крутились, а активно способствовали репрессиям. Об этом еще будет сказано. И Вы с вачшми жуткими установками по Катехизису обрушили на ее голову дубинку перестройки. Постыдились бы! Волна ненависти к вам поднимается в народном море. И если Вы не опомнитесь, Вас постигнет судьба ваших предков, изгнанных сначала из Египта, потом из страны Ханаанской. Вал устроят всемирный погром.

С грустью думается о том, как я любил Ваши стихи. Как я любил Евгения Евтушенко — поэта. И как разочарован теперь, политиканствующим Евтушенко. Мне кажется, я не одинок в моем разочаровании Вами.

P. S. Не взыщите, если был местами резок. Вы сами вызываете на резкость. Я не хотел Вас обидеть. Я просто не хочу, чтобы оскорбляли мой народ. Я не хочу дать его в обиду. Я хочу, чтоб Вы поняли всю пагубность направления Катехизиса. Ну а если Вы оставляете свой вызов в силе, мы его принимаем.

АНДРЕЮ ВОЗНЕСЕНСКОМУ. ПАРОДИИ НА ЕГО ПОЭМУ «ИЗ ЖИЗНИ КРЕСТИКОВ»

Подражание после чтения бреда (по выражению самого автора) под названием «Из жизни крестиков». ЛГ, № 39, от 27.09.1989 г.).

* *

Вы легли на живот, расслабились, ноги на уровне (?) плеч. В вас вставили новогоднюю елку.

* *

Ну и как вы себя чувствуете в роли крестика?

* *

Снегурочке жаль вас. Она дает советы. Крестик затыкает себе все дыры.

* *

Крестик испугался СПИДа. Пошел в аптеку. Купил. Влез. Тесновато — может лопнуть.

* *

Однако именно в этой спецодежде он пошел, чтоб мир посмотреть и себя показать.

* *

Идет.

* *

Смотрит, — все дерево в крестиках. Вам всем вставили новогодние елки? Нет, мы — сирень. Жаль. А мне вставили. И теперь я прикидываюсь поэтом.

* *

Я очень знаменит. Принимая поздравления, могу одновременно пожать руку сразу четырем поклонникам; или указать им на четыре моих достоинства: бездарность, бездарность, бездарность и еще раз бездарность. Или указать на все четыре стороны тому, кто не верит.

* *

Крестик первым открыл Америку. Он сидел на высоте своего положения.

* *

Человек произошел от обезьяны. Я — от ног, которые на уровне (?) плеч.

* *

Когда крестики выбрали себе лидера совести, он полез на трибуну и сказал: «Я хороший. А может даже лучше всех». Деградация — это естественно.

* *

Я говорю — хочу в Израиль. Мне — катись. Тогда я не хочу. Ну тогда рисуй крестики. Я рисую. Дважды еврей Советского Союза.

* *

Я так и хожу со вставленной новогодней елкой. Другие крестики тоже ходят со вставленными новогодними елками и говорят: фу ты, ну ты!..

* *

Среди крестиков немало теть. На них юбки в крестиках. Когда крестики объявили забастовку — ткань распалась, и все тети оказались голыми. Одна тетя была в кожаной юбке. Она покраснела от стыда красным крестиком. Так произошла «Скорая помощь».

* *

Эта тетя пришла ко мне. Разделась. Легла. Подождала. А я в спецодежде. Отвернулась, уснула. А юбку повесила на крестик.

* *

Мир состоит из микробов. А микробы состоят из крестиков. Все крестики переженились на ноликах. Получились гомосексуалисты.

* *

Гомосексуалисты напились, разбрелись по домам. Дома им вставили по новогодней елке.

* *

Гомосексуалисты — тоже люди.

* *

После открытия Америки крестики вернулись в Россию. Дважды крестики Советского Союза. «В России живу меж снов и святых».

* *

Крестики постоянны в любви. Они умирают на ноликах, в которые не вставлены новогодние елки.

* *

Крестики не любят носить шляпу. Они предпочитают стоять на огороде пугалами.

* *

Бегут два крестика, взявшись за руки. Навстречу коньяк четыре звездочки.

— Ты коньяк?

— Нет. Я четырежды «Выневиделимоейреснички?»

— * *

Вы крестик слева или справа? Если левая берет — слева; правая — справа. В итоге — нолики.

* *

Левые правым забили гол. Радуются. Прыгают друг на друга — «куча мала». И пар идет.

* *

Крестика — хищника можно отличить по загнутым концам под углом. Хуже фашизма в 10^10 раз.

* *

У крестика одно сердце. Разрывается на четыре стороны: С, Ю, В, 3 — диаспора.

* *

Крестики вывалялись в деньгах. Что делать? Ба! Координаты: 35" восточной долготы и 32,5° северной широты.

* *

Крестики снизу, крестики сверху. Крестики на доспехах Дон — Кихота. Ха — ха — ха! Подумаешь! Одного еврея не могут прокормить! Ты умри сегодня; я — завтра. Завтра — желающих больше.

* *

Иосиф Бродский назван в честь Иосифа Сталина. Но потом нарисовал в душе шестиконечную звездочку и убежал в Израиль. Но это тоже неправда. Его нашли в списке лауреатов Нобелевской премии. С крестом на России.

* *

Тсс! Речь пойдет о крестиках, мерцающих на золотых слитках. Их что‑то пять с небольшим миллионов. А если отобрать у них золото? В чем смысл жизни?

* *

И все‑таки лягте на живот, расслабьтесь, ноги на уровне (?) плеч. В вас вставят новогоднюю елку, из которой вырастет верба.

* *

Бред на бред — получится крест. Крестик развел руками.

Уважаемый Андрей! Я написал эти «крестики» в ответ на твои «крестики» за каких‑нибудь полчаса. Я могу писать такие «стихи», или как ты называешь «бред», километрами. Зачем ты это делаешь? На кого рассчитана эта словесная чепуха? Когда‑то нужно было людям хоть чем-нибудь отвлечься от реальной жизни. А теперь? Или у

тебя стойкое представление о русском народе как о дурачке, которому можно без конца пудрить мозги? Или ты рассчитываешь на дебилов, которых нынче слава Богу в достатке. Ну и аудиторию ты себе определил!..

Брось дурака валять. Ты же умный человек.

г. Краснодар.

Октябрь 1989 г.

АЛЕКСАНДРУ СОЛЖЕНИЦЫНУ В ВЕРМОНТ (США)

Уважаемый Александр Исаевич!

В начале фильма о Вас Говорухин сказал, что Вы взорвали коммунистическую систему. Раз эти слова прошли в фильм, то значит Вы согласны с ними. То есть, устами Говорухина, Вы как бы провозгласили себя главным героем (виновником) падения режима. Пусть будет так. Тем более, если Вы не возражаете против этого. Сейчас, да и для истории это звучит. Но вот вопрос: если Вы считаете себя виновником падения коммунистического режима, то наверно должны чувствовать и ответственность за то, что теперь происходит в России. Сознавать себя не только героем разрушения старого, но и творцом нового. Того, о чем пишет Вам учительница, письмо которой Вы цитировали с экрана. Ломать — не строить. Затевая разрушение, очевидно, надо было подумать и о созидании. Государство не скворечник. Хотя и скворечник, прежде чем разрушить, ответственный человек подумает.

Ваш великолепный образ с холодным утесом, с которого следовало бы не прыгать вниз, а плавно, виражами, спускаться в долину демократии возник теперь, с опозданием, не говоря уже о том, что Ваши разрушительные действия не были своевременно заменены адекватными созидательными деяниями. И в результате Вам пишет учительница.

Еще страшнее пишет наш кубанский писатель Виктор Лихоносов: «Нас убивают вместе с Россией» («Сов. Россия», 1 сент. 1992 г.).

Гонимый когда‑то крайкомовскими властями, активно не воспринимавший абсурдный коммунистический диктат, теперь он зовет на Кубань бывшего первого секретаря Медунова: «Сергей Федорович, хватит заниматься оздоровительной гимнастикой в Москве, приходите царствовать на Кубань». Это шутка, конечно, «бесполезная мечта», как он пишет, но шутка — «мечта» горькая, если не страшная.

Не буду цитировать статью, Вы неплохо снабжаетесь информацией и если захотите, прочтете ее сами. Я же приведу печальный факт из жизни писателей Кубани.

Бывая частенько в конторе писательской организации, я невольно стал свидетелем, как любимый в стране писатель Виктор Лихоносов пришел получить продуктишки, добытые для писателей, — рыбную мелочь, на которую, пусть он меня извинит, не всякая уважающая себя кошка позарится. Но ведь человеку надо что‑то есть и семью кормить!..

Вы великолепно и совершенно правильно, на мой взгляд, охарактеризовали и августовский «путч», и беловежские соглашения, и нашу реформу, и рыночную горе-экономику, и наших миллионеров — мародеров, которые наворовали народного добра и теперь нагло красуются с телеэкрана перед обворованным народом. Можно только удивляться Вашей осведомленности о наших делах, Вашему умению выразить мысли и чаяния народа. Но что же все‑таки делать?

На этот вопрос Говорухина Вы ответили, что надо начинать формировать власть с низов. В народе искать новых руководителей. Что надо поднимать Россию против безответственных политических проходимцев, воров и торгашей. Надо делать то, что уже не раз делал русский народ, собираясь в ополчения, чтобы изгнать татар, шведов, поляков и доморощенных любителей торговать отечеством. Мне кажется, Вы правы: гак наверно и будет. Пусть ваши слова дойдут до сердца каждого, кому не безразлична судьба Отечества. Пусть эти Ваши слова станут знаменем единения сил русских, как слова Сергия Радонежского. Но…

Указывая на силу, против которой должен ополчиться народ, Вы забыли, а может нарочно умалчиваете о самой главной силе, самой страшной — о силе, которая вывалила из утробы Троянского коня. Говоря о чем угодно, что мешает нам обустроить Россию, Вы обходите молчанием сионизм, схвативший Россию за горло мертвой хваткой.

Я понимаю, они помогли Вам выжить и выпутаться из страшных сетей коммунистического режима, я читал в книге Г. Вишневской о том, как Растропович и она спасали Вас от властей, бездомья и бесхлебья. Я понимаю, что за все это вы не можете не испытывать к ним чувство признательности и обязаны им теперешним своим великолепием и славой, наконец, «раскруткой». Понимаю и то, что Вы ясно отдаете себе отчет в том, что если они могут вознести до небес, то и свергнуть в бездну в одночасье. Но… Я не понимаю, как можно молчать сейчас об этой смертельной опасности для русского народа, для России. Молчать Вам! Который взорвал супермощную коммунистическую систему, прошел войну, сталинский ГУЛАГ, от которого отступила неизлечимая болезнь, который из зековского праха восстал Нобелевским лауреатом и теперь всемирно известный почитаемый писатель. Ваш этот путь поражае т мое воображение настолько, что я считаю Вас Божьим помощником. Сам Бог Вас хранит! Вы уникальный человек. Великий. Ясновидящий. И вдруг Вы не видите главной опасности для своего Отечества. Никогда не поверю! Я даже склонен расценивать Ваш намек на то, что у нас зря затушевывают охоту на вёдьм. Мол, надо бы отловить все‑таки наиболее вредных!

А потому и затушевывают, что если начнут доискиваться, кто же все‑таки мутит воду, то выйдут как раз на эту публику.

Но намеками теперь делу не поможешь. Надо поднимать вопрос во весь рост. И именно таким как Вы, с Вашим опытом борьбы и всемирным авторитетом. Если Вы — патриот своего Отечества. Иначе получается, что вся Ваша вулканическая энергия, вся жизнь положена на борьбу с обидчиками, а до народа и Отечества Вам дела нет. Ибо как же так?! — Вы способны взорвать целую систему, но Вы не хотите (не можете) защитить русского человека от алчных инородцев.

Опасность эту понимал царь Николай II, в начале века сказавший Симановичу, главному ходатаю по еврейскому вопросу: «Мои крестьяне безграмотны и малоразвиты. Евреи высокоразвиты». Он дал понять, что русский простодушный человек не защищен от хитрого еврея. Так оно и вышло: дали им волю, они дурят русских вот уже три четверти века. Пока народы трудились за гроши во имя светлого будущего, нарабатывали стране богатства, они, прикрываясь фиговым листком интернационализма, по

тихоньку подбирались к этим богатствам. Теперь предлагают людям ваучеры достоинством в десять тысяч рублей каждый. Бумажку сроком на один год. Хитрее и подлее ничего придумать нельзя.

К этому имущественному грабежу добавьте духовное обнищание народа. Вы бы видели, что они выделывают по радио и телевидению, во что превратили газеты и журналы: идет оголтелая целенаправленная обработка сознания людей в духе оболванивания и оскотинивания. Непрекрытый дьявольский шабаш по разложению народа. Ломающимися юношескими голосами радио и телемальчики и девочки вещают о конверсии оборонной промышленности, не понимая, что призывают к одностороннему разоружению России; взахлеб хвалят все западное и оскорбляют все русское, международный и доморощенный сионизм пошел в бешеную атаку на русских, на Россию.

Ваше умалчивание этой опасности невольно воспринимается как плата за поддержку в трудные годы. Нравственно ли это? Патриотично ли? Вряд ли. Хотя по — человечески, повторяю, Вас понять можно.

Но дело сейчас в том, что теперь, когда Вы стали, по сути дела, духовным пастырем народов, и этот «сан» Вы заслужили своей стоической жизнью, теперь Ваши заботы выше, чем благодарность кому‑то за прошлое. Теперь Вы царите над всем и всеми. Вам теперь не пристало ходить в должниках. Вы теперь никому ничего не должны. Вы отдали все свои долги сполна. Вы выстрадали право быть теперь в отчете только перед своей совестью, к пробуждению которой Вы призвали в конце фильма. Начните с себя, и за Вами пойдут миллионы.

Простите меня, если я в чем‑нибудь был резок, а может и не прав. Главное мое чувство, которое я хотел выразить Вам, — благодарность и надежда. Желание видеть в Вас до конца честного человека.

Спасибо Вам за фильм. Спасибо его творцу и организатору, который, кстати, не в обиду ему сказано, был немножко хамовит: задав вопрос, принимался листать книгу, или поворачивался к Вам спиной, когда Вы или Наташа говорили; прерывал и вообще слега выпендривался перед камерой. Это немного портит впечатление. А вообще, большое всем спасибо и низкий поклон.

ВИКТОРУ АСТАФЬЕВУ

Здравствуйте, Виктор Петрович!

Здравствуйте, Мария Семеновна!

Здравствуйте, Алексей Петренко!

Здравствуйте, участники телепередачи «Три встречи с Виктором Астафьевым»!

Как видите, я воздерживаюсь от обычных в подобных случаях слов «уважаемый» и «уважаемые». Рука не поднимается. А у Вас, Виктор Петрович, рука поднимается и на крестное знамение, и на скорый суд неподсудных вещей. Хотя в Писании сказано: «Не судите, да сами не судимы будете». Как же это Вы, боголепный человек, позволили себе богопротивное дело? Вы осудили ни много ни мало, а весь русский народ. Или Вы уже исповедываете мораль тех, кто провозглашает; «Чего нельзя другим по отношению к нам, то можно нам по отношению к другим»?

Я очень уважал Вас за ваши книги, за мужество, с каким Вы несли на}: оду горькую правду о нем, но после такого… После первой же «Встречи» я перестал Вас уважать. Я, маленький человек, решительно заявляю Вам мое неуважение. Ибо в первой же «Встрече» Вы отказываете русскому народу в возрождении. А во второй «Встрече» Вы идете, еще дальше. Из рассказа о войне с фашистской Германией, о «похоронных командах», о том, как отступающие и наступающие армии прошлись «катком» по трупам солдат, Вы делаете заключение о маразме русского народа. Я подумал грешным делом: «От маразматика слышу».

Чего Вам надо? Чего Вы добиваетесь?

Когда Вы одерну. hi авторов «Слова к народу», мы тут недоумевали — что Вас толкнуло на такой иудин шаг? И пришли к выводу, что Вас поманули Нобелевской премией. Признаться, я тогда не поверил, что Вы можете так низко пасть. Для меня Вы были примером гражданского мужества и божественного бескорыстия. Я об этом даже написал в дарственной, когда был в Красноярске. Я и сейчас не верю, вернее не хочу верить в эту «версию». Но Ваше отступничество от собственного народа наводит на тяжелые размышления.

Волею судьбы мне довелось как‑то беседовать о Вас с одним из Ваших друзей, с которым Вы часто бываете на рыбалке. Меня поразила в его рассказах о Вас одна нич

тожная, на первый взгляд, деталь — у него клевало, у вас не клевало. Хотя у вас было более «клевое» место. И вот за то, что у вас не клюет, а у него клюет, Вы обиделись на друга. Вы надулись, ушли к палатке, легли и отвернулись. Это ли не маразм? Не здесь ли собака зарыта? У Вас все есть — и деньги, и слава, и Золотая Звезда и разные лауреатства. Нет только Нобелевской премии. У кого‑то есть, а у Вас нет. И Вы надулись, отвернулись. От собственного народа. Может, это фантастически наивно — так рассуждать. Но история человечества свидетельствует, что поступки великих людей объясняются порой элементарной человеческой слабостью. Обыкновенным тщеславием. Герострат, желая прославиться, сжег античный шедевр — храм Артемиды в Эфесе. Нерон унижался и заискивал перед ничтожыми рабами — театралами, лишь бы его похвалили за актерские данные. Вы добиваетесь Нобелевской премии ценой народоотступничества, заискивая перед теми, у кого кошелек с этими самыми премиями. Вы разобиделись в свое время на Валентина Распутина, опередившего Вас в получении Золотой Звезды. Это факт, ставший достоянием широкого круга людей. Говорящий о том, что Вы мелочно тщеславны. До маразма. В совокупности все эти факты и свидетельства проливают яркий свет на антинародные заявочки. Становится очевидным, что именно толкает Вас на оскорбление собственного народа., И на сверхциничные заявления, типа лучше бы сдали Ленинград. На клевету на нашу армию, на ее полководцев.

Вот Вы обеспокоены дорогой ценой, которой далась Победа в войне с Германией. А Вы задумывались над тем, какой ценой Вы держитесь на литературном Олимпе? Сколько молодых ярких талантов Вы подмяли под себя? Сиречь — умертвили? И продолжаете умерщвлять, выгребаясь на вершину мировой славы. Вы хоть представляете себе, каким вы «катком» прокатились по русскому народу (целому народу!), заявив о его неспособности возродиться, о его маразме? Если Вы этого не представляете, если Вы в силу своего маразма уже просто не способны этого понять, а вернее, не хотите этого понять, потому что, как говорится, закусили удила в стремлении добиться своего, то кончится ваша слава всенародным проклятием. Чего и желаю Вам от всей оскорбленной Вами души.

Я пытаюсь себе представить, что Вы думаете, когда пинаете свой народ? И знаете, напрашивается невольная аналогия с Гитлером, который, как известно, заявил; если

его народ не победит в этой войне, то пусть он исчезнет. И Вы, мне кажется, рассуждаете примерно так: если мой народ не вознес меня на вершину всемирной славы, то он не достоин быть народом. Он не может возродиться.

В заключение можно сказать только одно — тщеславие маразматиков наподобие Гитлера, Сталина… Астафьева — вещь сугубо преходящая. А народы, как бы им этого не хотелось, — вечны.

Как писатель, Вы еще маячите. Как человек — Вы кончены.

Простите за этот страшный суд. Но это лишь реакция на Ваш страшный суд.

К сему Виктор Ротов.

г. Краснодар, май 1992 г.

ВИКТОРУ АСТАФЬЕВУ

Здравствуйте, Виктор Петрович!

Получил Ваше ответное письмо. Спасибо. Из письма понял, что Вы по — хорошему разозлились. Значит, достало. Это очень хорошо! Можете ругаться и оскорблять, это, очевидно, Вам присуще. И это, мягко говоря, Вас не украшает. Но я понимаю Вашу реакцию. Я сравниваю Ваше письмо с моим и нахожу, что мое сильнее. В нем есть хоть какие‑то аргументы и мысли, а Ваше — одни эмоции и злость. Это и естественно — Вы весь на виду, о Вас многое многие знают, я же человек маленький, и Вам ничего обо мне неизвестно, поэтому Вам приходится прибегать к расхожим оскорблениям типа «недоносок», «недоумок» с «подлой душой», «из стада, умеющего мычать и жрать из корыта, вообразившего себя человеком, да еще с пишущей машинкой». Раньше говорили — «а еще в шляпе». У Вас заметный прогресс в лексике.

Меня эти Ваши оскорбления лишний раз убеждают, что Вы деградируете и как человек, и как писатель. Кстати, Вы это и сами отлично понимаете, а потому так неистовствуете. Зря. Нобелевскую премию Вы все равно не получите. Не получите хотя бы потому, что Вы, всемирно известный писатель, все еще пишите «энту», вместо «эту» и «мараль» вместо «мораль». А если и получите, то это не добавит авторитета премии.

Виктор Петрович! Я сужу не от имени народа, а от себя лично. За народ, как Вы пишите, — да. Оскорбленный Вами народ. И делаю это потому, что я частичка этого народа, как бы Вам ни хотелось отлучить меня от него и загнать в «стадо». И ни мычать, ни молчать не могу. Обращаюсь вот к Вам с простым вразумительным словом — перестаньте хаять свой народ. Это Вас не украсит ни ныне, ни присно. Вспомните наказ нашего гениального предка: нобелевским лауреатом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан. (Я его немножко переиначил).

Да, Вы можете не читая бросать мои письма в корзину. Но Вы этого не сделаете, потому что в душе Вашей сидит и точит Вас червь сомнений. Это видно хотя бы по тому, что начало Вашего письма вполне приличное, а потом Вы пошли, как говорится, вразнос.

Вы талантливый, сильный человек. Таким Вас выродила русская земля. Очевидно для того, чтобы Вы воспели и возвеличили ее. И если Вы не преодолеете в себе пустого тщеславия, то вряд ли земля эта примет Вас так же искренне и доброжелательно, как родила.

Не обессудьте меня. Не гневитесь сердцем. Уймите свою гордыню, не дайте ей поссорить Вас со временем.

Да благословит Вас Бог.

Счастья и здоровья Вам.

Виктор Ротов, г. Краснодар, 01.06.1992 г.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

(О клеветниках, Астафьеве, Солженицыне и других)

Недавний юбилей Великой Победы ознаменовался открытием памятника нашему национальному герою — маршалу Г. К. Жукову. С большим опозданием, но все‑таки отдали просроченный долг совести одному из спасителей Отечества. Сказали в этой связи немало прочувствованных и добрых слов. Тем более безнравственно и отвра

тительно выглядят на этом фоне новые потуги опорочить нашего великого полководца.

Прозаик Виктор Астафьев, например, в интервью «ЛГ» (08.02.95 г.) излагает обвинительное заключение: «Как солдат, я дважды был под командованием Жукова. Когда Конев нас вел, медленней продвигались, но становилась нормальней еда, обутки, одежда, награждения какие‑то, человеческое маленько существование. А Жуков сменит Конева и в грязь, в непогоду, необутые в наступление, вперед, вперед. Ни с чем не считался. Достойный выкормыш вождя. Так он начинал на Халхин — Голе, где не готовились к наступлению, а он погнал войска, и масса людей погибла. С этого начинал, этим и кончил. Будучи командующим Уральским военным округом, погнал армию на место атомного взрыва в Тоцких лагерях».

Астафьев высказался в канун 50–летия Победы, а прошел юбилей — подал голос Солженицын. Осчастливил новомирских читателей очерком «На краях». В 23 страницы исчерпал всю жизнь Г. К. Жукова. Без остатка. Все тот же инвентарь, б/у: «Послали на боевое крещение на Халхин — Гол. И — вполне успешно, проявил неуклонность командования, «любой ценой»! Кинул танковую дивизию, не медля ждать артиллерию и пехоту, — в лоб, две трети ее сгорело, но удалось японцам нажарить! И сам товарищ Сталин тебя заметил… А самому — выговорить нельзя; начальником Генерального штаба! (И всего лишь — за Халхин — Гол). Что до испытаний на Тоцком полигоне: «Вместе с Хрущевым дружески летали в Тоцкие лагеря на Урал, проводили опыт на выживаемость наших войск, 40000 в поле, сразу после атомного взрыва».

И конечно, лыко в строку маршалу Жукову — не так-де взял Берлин. Астафьев: «Сдуру влезли в город, ввязались в уличные бои. Потому и не сохранили жизнь сотням тысяч русских ребят. Но Сталину и Жукову надо было, чтоб Берлин пал — на весь мир какое впечатление произведет эта политическая акция». Солженицын: «Перенял от Сталина и тоже хотел теперь — непременно к празднику, к 1 Мая. Не вышло. И не оставалось Жукову иначе, как опять атаковать в лоб, и не считаясь с жертвами. Заплатили мы за Берлинскую операцию, будем говорить, тремястами тысяч павших (полмиллиона‑то легло!)».

Теперь поговорим серьезно, пойдем по фактам, пройдемся по описанным, самым «убойным» обвинениям в ад-

pec маршала Жукова, ибо они с удручающей монотонностью повторяются этими господами. Начнем с жертв при взятии Берлина. Потери войск 1–го Белорусского фронта под командованием маршала Жукова в исторической Берлинской операции (16 апреля — 8 мая 1945 г.) 37610 убитых. Среди них бессмертные герои, павшие при штурме Зееловских высот 16–19 апреля. Обойти высоты не было решительно никакой возможности.

Стоит привести слова американского биографа Жукова Уильяма Спара (в прошлом полковник армии США — и сотрудник ЦРУ): «К 16 апреля, началу наступления на Берлин Гитлер собрал и организовал для защиты столицы самое лучшее, что еще оставалось от разгромленного вермахта. У Жукова не было иного выхода, как провести фронтальную атаку… на Зееловские высоты» (См. перевод на русский язык книги У. Спара «Жуков: взлет и падение великого полководца», М., 1995, с. 172—173j.

В страшной статистике войны приплюсовали к погибшим в этой операции 13.070 бойцов и командиров, павших на 2–м Белорусском фронте (К. К. Рокоссовского), войска которого не сражались непосредственно в Берлине, и 27580 бойцов и командиров, убитых на 1–м Украинском фронте (И. С. Конева), содействовавшем жуковским армиям и только частично дравшемся за Берлин. Память о них свята, поэтому считается, что взятие столицы рейха оплачено жизнью 78291 воина Красной Армии.

О Халхин — Голе. Да, Жуков действовал стремительно — 3 июля бросил 11–ю танковую бригаду, 150 машин, на скрытно форсировавшую реку Халхин — Гол японскую дивизию. Послал в бой, не ожидая мотострелкового полка, который поспел через несколько часов. Медлить было нельзя, японцы ставили на позиции 160 орудий, многие из которых были тут же поражены огнем или раздавлены. Бой продолжался трое суток. Противник (превосходивший нас по пехоте и артиллерии в 3 раза, по кавалерии — в 4,5 раза) был наголову разбит и отброшен за Халхин — Гол.

Разгром основной японской группировки Жуков готовил более полутора месяцев. К середине августа мы сосредоточили 57 тыс. войск, около 500 танков, до 400 бронемашин, свыше 500 орудий, 500 боевых самолетов. Японцы, готовившиеся возобновить наступление, имели 75 тыс. войск, 500 орудий, около 200 танков, 300 самолетов. Жуков ударил 21 августа, первые четыре дня окружали, а в

последующую неделю уничтожили попавших в кольцо. В боях на Халхин — Голе мы потеряли 7994 убитыми и пропавшими без вести, японцы — около 25 тысяч человек убитыми. С учетом раненых и попавших в плен противник потерял свыше 61 тыс. человек, т. е. японская группировка была практически уничтожена (см. «Гриф секретности снят», с. 78–79).

Войсковые учения на полигоне у поселка Тоцкое 14 сентября 1954 года. По поводу этих учений со взрывом атомной бомбы с октября 1989 г., когда началась соответствующая кампания в средствах массовой информации, написаны и сказаны тысячи и тысячи слов. Увы, в основном пустых, вводящих в заблуждение. Начиная с утверждений о том, что Жуков‑де там единолично распоряжался. В 1954 году министром обороны был Н. А. Булганин, а Жуков — главкомом сухопутных сил. так что отдавал приказы на учениях Н. А. Булганин. Н. С. Хрущева, кстати, на полигоне у поселка Тоцкое не было.

Что до существа дела, то в декабре 1990 г. «Военноисторический журнал» в интересах восстановления истины напечатал воспоминания генерал — полковника В. П. Иванова, в 1954 г. заместителя командира 12–й механизированной дивизии, которая по плану учений действовала на главном направлении, и одной из ее задач было преодоление эпицентра ядерного взрыва. Он высмеял, мягко говоря, неосведомленность тех, кто теперь «расписывает» эти учения, подробно рассказал об их проведении, о принятии считавшихся тогда достаточными мер безопасности для личного состава. Тот же У. Спар в биографии маршала Жукова, сославшись на эту статью, пишет:

«Советские учения были аналогичны американским учениям «ДезертРок YI», проведенным в 1955 г. в Юка-Флэт, штат Невада. Там смешанная бронетанковая группа, находившаяся в 3 тыс. метров от эпицентра, испытала наземный взрыв ядерного устройства мощностью в 30 килотонн. Войска открыли огонь через 30 минут после взрыва, двинулись вперед через 8 минут и маневрировали, приблизившись на 900 метров к эпицентру. На советских учениях ядерная бомба была сброшена с самолета и взорвалась в 9.30 утра на высоте 285 метров. За этим последовала тридцатиминутная артиллерийская подготовка. Первый эшелон механизированного полка стал приближаться к месту взрыва не раньше 12.00 дня… Ни один

солдат или машина не подошли к эпицентру ближе 500–600 метров». (У. Спар. Указ. соч., с. 221–222).

Публика астафьевско — солженицынского толка, принадлежащая к породе кухонных стратегов, все пытается со своих точек зрения «перевоевать» минувшую вс шу. И не только с е, но i все, связанное с нашими Воору? энньнуи Силами. Они бэрутся судить о предметах, о кот< рых не имеют представления, и судят безграмотно и злонамеренно. Клевета эта, видимо, преследует далеко идущие цели — унизить наш народ, проливший столько крови в Великую Отечественную войну, опорочить великих полководцев, отдавших свои силы и полководческий гений делу Великой Победы.

Может, и не стоило бы отвечать на «мистико — фантастические» измышления этих господ, но — возможно ли поступиться великой правдой о Победе и нашей ответственностью перед потомками?

Участники Великой Отечественной войны — фронтовики: писатели Ю. В. Бондарев, С. М. Борзунов, С. В. Викулов, А. И. Козаль-Волков, генерал армии, Герой Советского Союза В. И. Варенников, маршал войск связи В. М. Шаванов, генерал — полковник, дважды Герой Советского Союза М. П. Одинцов, генерал — полковник Г. П Яшкин, генерал — майор В. А Боярский, ученые — военные историки и литературоведы А М. Гаврилов, А. М. Синицын, А. А Мигунов, С. С. Хромов, Н. Н. Яковлев (биограф маршала Жукова).

«Кубанские новости», 25.11.1995 г.

ВИКТОР АСТАФЬЕВ ПРОТИРАЕТ ГЛАЗА?

Виктор Астафьев направил письмо президенту РФ и опубликовал его в «Красноярском рабочем». А патриотическая «Красноярская газета» процитировала это послание на своих страницах, снабдив его соответствующим предисловием, краткими комментариями по ходу текста и приведенным выше язвительным заголовком. Все это вместе мы и перепечатываем сегодня для наших читателей. Хотим лишь добавить, что братская «Красноярская газета» — верный и надежный соратник «Завтра» и что именно ее коллектив, ведомый писателем Олегом Пащенко, помог нам в трудные времена, отпечатав на своей базе один из первых номеров «Завтра», когда в Москве и других городах сделать это было невозможно. Голос «Красноярской газеты» нам всегда дорог, мы жадно прислушиваемся к нему в Москве, потому что это — мужественный голос русской оппозиции в самом центре Сибири.

9 июля с. г. «Красноярский рабочий» напечатал письмо В. П. Астафьева президенту РФ.

Конечно, ветераны войны и труда не удержались, позвонили: «Наконец‑то! Начинает одумываться Астафьев, начинает прозревать». Молодой человек, однако, съязвил: «Это он на всякий случай. Чтобы потом в патриотической комендатуре ему выдали мешок муки. Покажет эту заметку. Скажет, что и он боролся с ельцинским режимом».

Как бы кто ни говорил, все теперь видят, что письмо Астафьева и впрямь написано в духе «Красноярской газеты», «Советской России», «Завтра».

Только все мы бьемся уже четвертый год, а Астафьев все «полагал, что это пустопорожний ор и демагогия кликуш». Теперь будто кается, будто головой о письменный стол бьется. Но столь много он в прошлом сделал (и еще сделает!) для покрытия преступлений Горбачева, Ельцина, Гайдара и Чубайса, что литой памятник из ворованного золота они должны бы соорудить Астафьеву в криминализированной Москве.

Сохраняя свою «девственность» антикоммуниста, Астафьев вынужден в письме также пройтись по «паскудству» оппозиции. Он и теперь еще сохраняет позу «единственного» народного радетеля, отказывая в этом праве «Красноярской газете», Романову, Исакову, Тулееву, Проханову, Горячевой, Распутину, Белову, Бондареву… А впрочем, и поза‑то у него жалкая, запоздалая.

«Уважаемый Борис Николаевич!

Я не очень‑то вникал в слова «раздел России», «разбазаривание ее недр и богатств», полагал, что это пустопорожний ор и демагогия кликуш. Но вот на примере приватизации Норильского комбината понял, что отнюдь не безобидные вещи и действия определенных сил — отделение комбината, мало того что расстраивает все промышленные связи Сибири и России, в частности, оставляя #е

у дел целый коллектив Красноярского завода цветных металлов, он, не могущий жить и существовать самостоятельно, потребует раздела территории края, то есть отделения Таймырского национального округа, который также не может существовать самостоятельно, и, коли выделится из пределов края, вынужден будет искать «хозяев» на стороне, стало быть, совсем «рядом» — за океаном.

Таким образом, промышленный гигант, построенный на костях советских рабов, в основном русских мужиков, потихоньку запродается вместе с сибирской территорией дяде, и, наверное, и комбинату, и Таймыру какое‑то время даже будет удобней и богаче жить. А России? А Сибири? У нас уже есть предприятия, в том числе и гиганты, работающие «на сторону», когда малая часть продукции бросается, как кость собаке, своему коллективу, основная же продукция уходит неизвестно куда и кому.

Что же это? Под видом приватизации начался раздел России и Сибири в том числе? (Воистину пробудился‑таки Астафьев. Раздел уже заканчивается! — Ред. «КГ»)

Каковы последствия всего этого? Вы и Ваши помощники думаете ли об этом? Понимаете ли все вы, что назревает взрыв, который хорошо подкачивается горючим и всем паскудством так называемой оппозиции — Ваших вчерашних друзей и соратников по партии? (В каждой газетной публикации Астафьев иносказательно, а то и напрямую умоляет Ельцина разгромить оппозицию. Боится? — Ред. «КГ»).

Безответственность, неразбериха, нарочитая запутанность в делах создают все более напряженную, если уже не накаленную обстановку в стране — ловкое дело с приватизацией Норильского комбината — самый ближний пример нарочито создаваемой напряженности в России. Не забывайте, что край наш огромен и находится в самом центре Сибири. Если волнения начнутся здесь, то волны ударят в обе стороны и смоют вас вместе с огромным и бестолковым аппаратом. А что делать нам тогда, народу Вашему, избирателям Вашим? Браться за оружие или бежать в Москву под защиту товарища Чубайса? (Полноте, господин Астафьев! Когда «они» рванут из Москвы в Тель — Авив или Нью — Йорк, «они» и не вспомнят об ИЗБИРАТЕЛЯХ, как о людях с белыми повязками на рукавах редко вспоминали «хозяева», убегая с русской земли. — Ред. «КГ»),

Когда же правительство Ваше и Вы, вместе с Черномырдиным, заворачивая огромное дело, научитесь

думать об их последствиях? Или уже цейтнот, уже думать некогда?

С приветом и надеждой на внимательное прочтение моего первого и, поверьте, выстраданного к Вам письма.

Виктор АСТАФЬЕВ, писатель».

«Завтра» № 31 (36), август 1994 г.

ТЕЛЕВЕДУЩЕЙ ИРИНЕ

Здравствуйте, Ирина!

Решил откликнуться на Ваше обращение к телезрителям от 29.03.1993 г. Вы, сотрудники телекомпании «Останкино», как бы апеллируете к нам, телезрителям, по поводу неправильного, на Ваш взгляд, решения Съезда о СМИ. Вас можно по — человечески понять: Вы облагодетельствованы Президентом и Правительством и конечно же Вам ничего не остается, как стараться для них. Мы здесь понимаем и то, что Вы не всегда вольны говорить то, что подсказывает Вам совесть. Мы отлично понимаем и то, что Вы находитесь как бы между наковальней и молотом между властями и народом. И еще много кое — чего мы понимаем и сочувствуем Вам, а потому многое прощаем и любим Вас, не смотря ни на что. Вы наши каждодневные благовестницы. Несете нам благие вести. И не благие — тоже. Ваши лица, Ваши глаза, Ваши улыбки, Ваши радости и боли мы уже воспринимаем как состояние наших родных и близких, которые всегда с нами. Но поймите и Вы нас! Нас, которых миллионы и миллионы. Мы здесь внизу копошимся в наших домах, в городах и селах, радуемся и умираем, никому неведомые; работаем, отдыхаем, едим, пьем, смеемся, печалимся, любим, ненавидим, ревнуем, болеем. А приходит день

— исчезаем с лица земли навечно. Никому не нужные. Потому что мы — народные массы. Нам несть числа, нас много. И потому мы как песок. Мы значимы и в то же время мы ничто. А Вы — все. Вы — небожители. Парите над нами на виду у всего мира. Вы можете все, мы не можем ничего. Вы можете сказать с экрана все, что захотите, или что велят Вам Ваши начальнику редакторы и пр. закулисные стратеги и тактики. И хоть Вы одна на телеэкране, а нас внизу здесь сотни миллионов, мы бессильны перед

Вами, потому что мы не можем ответить на Ваши неправильные слова: Вы сказали — мы должны проглотить. В этом Ваша бесконечная и безнаказанная сила, а наше бесконечное бессилие. Мы на положении беззащитного малого ребенка, которого потчуют из ложечки — что дают, то и ешь. И благо, если кормилица (кормилец) добросовестная, у нее есть совесть и ответственность. А если нет таковой? Если это недобросовестный человек и ей ничего не стоит пихать ребенку тухлятину? Что остается беспомощному ребенку? Одно из трех — либо глотать тухлятину и потом отбросить коньки, либо выплевывать тухлятину. Либо должен появиться некто, который скажет недобросовестной кормилице: «Что же ты делаешь?» Или отберет у нее ребенка. Или выбросит тухлятину, которой она его потчует. Или прогонит ее.

Так вот. Последние год — два наше радио и особенно телевидение уподобились той недобросовестной кормилице, которая потчует народ радиотелетухлятиной, бессовестно пользуясь тем, что нет обратной связи. (На наши письма Вы плюете. Или даете циничную рекомендацию — не нравится, не слушайте, не смотрите). Мы, кстати, следуем Вашим этим рекомендациям: не нравится, не слушаем, не смотрим. И, как результат, — решение Девятого Съезда. Вам кажется, что это происки депутатов. Нет, это наш голос, голос народа. Мы Вас выключаем. Извините. Каков привет, таков и ответ. Вы получили то, что заслужили. Нам Вас жалко, конечно, больно и обидно за Вас. Но что поделаешь — Вы предпочли нам Президента и Правительство Гайдара. Вот и довольствуйтесь.

Ваш обожаемый Президент ведет откровенную борьбу против своего народа именем народа. Он Вас откровенно подкупает своей защитой от Съезда (читайте от народа), и Вы принимаете это как благодать. Поймите, хорошие, любимые наши, Вами торгуют по дешевке. Не верьте, что под эгидой съездовской власти Вам вдруг станет хуже, или нам, как Вы это изображаете в Вашем обращении. Коллективная воля всегда предпочтительнее единоличной, узурпаторской, власти самодура, который сегодня говорит одно, завтра другое.

Поэтому не к народу Вам надо обращаться, как к арбитру, а к собственной совести. Всмотритесь внимательно в лица Ваших теленачальников и редакторов, кто Вашими устами обливает грязью народ, и Вы поймете, что Вам надо делать. Вам надо прозреть. А прозревши, объединиться и

потребовать такого положения в Вашем коллективе, когда народу будет подаваться объективная информация. Когда на экран пойдут программы, отвечающие гражданскому и национальному духу. В этом Ваш долг и Ваше спасение. Иначе — проклятия.

Нам совершенно не нужны те Ваши передачи, в которых бесконечные реверансы в сторону Ваших благодетелел. Нам не нужны растлевающие молодежь и народ развлекательные ролики. Ваши бесконечные игры в дурачка, ваша дикая реклама дебилов для дебилов. (Есть же нормальные. Например, «Инкомбанк»), Нам не нужны американские дешевки, культивирующие насилие, убийства и культ денег. Нам надоели голые задницы на весь экран и бесконечное телерадиопроституирование. Ваше тошнотворное преклонение перед Америкой и бесконечное охаивание всего нашего, российского. Ваше нагнетание психоза обогащения любой ценой. Ваши злобствующие недоумки Киселевы и К°. Да они и Вам надоели. Так скажите же об этом смело. Вы же не хотите, чтоб под Вашими детьми и внуками взорвалась эта идеологическая бомба и разнесла в клочья их судьбу. Если же Вас тянет туда неудержимо, то не апеллируйте к нам. Мы Вам не помощники в самоубийстве.

Любящие Вас телезрители.

Март 1993 года.

ЕГОРУ ЛИГАЧЕВУ

Уважаемый Егор Кузьмич!

Прочитал Вашу книгу «Загадка Горбачева» и не удержался, чтобы не написать Вам. Вы уж простите, что отниму у Вас немного времени, и если слово мое получится резким. Я понимаю, голос мой в этом грохоте обвала великой державы прозвучит тоньше комариного писка, и все-таки… Это тот случай, когда душа с душою говорит. Ваша книга затронула такие струны во мне, что не могу молчать. А все потому, что глубоко верю Вам и сопереживаю. Мне, как и Вам, обидно за державу, за то, что мы, великий советский народ, были всем и стали ничем. Но я не для

того, чтобы поплакаться лишний раз в жилетку. Хочу кое в чем разобраться, а кое в чем и поворчать.

Не понимаю, например, почему «загадка», почему не предательство Горбачева? Ведь весь замысел и пафос книги направлен на то, чтобы показать, как зрело предательство и как оно совершилось. Мне кажется, Ваша ошибка продолжается. Она заключается в том, что Вы продолжаете избегать называть вещи своими именами. И в этом вся трагедия. Если бы Вы и Все, кто начал подозревать Горбачева в предательстве, дружно об этом заявили, то есть, назвали вещи своими именами, перед лицом всего народа, пусть даже ценой отставки, то этого, может, не случилось бы, что случилось. И даже теперь, когда факт предательства стал очевидным, все Они сидят и тихонько помалкивают. Один Вы высказались. Обидно и больно, что среди наших бывших вождей не оказалось смелых людей. И даже сейчас, когда им уже ничто не угрожает. Они помалкивают в тряпочку. А ведь это тоже предательство! Так и передайте Им, которые сидят, притихли в своих норках вместо того чтобы хоть теперь, задним числом, сказать народу правду во весь голос.

И почему в книге у Вас тон оправдывающегося человека? Почему Вы снова в обороне? Когда же Вы пойдете в наступление? Почему наглец и ублюдок Яковлев до сих пор прет буром, а Вы все еще в обороне? Я никак не могу этого понять и принять. Ну теперь, когда заткнулись со своими «обвинениями» все эти Гдляны, Ивановы, Яковлевы и Шеварднадзе, почему Вы все еще оправдываетесь? Никто, никогда еще не побеждал, занимая все время оборону. Неужели Вы этого не понимаете?

Вот об этом я и хотел Вам сказать. Простите, если получилось резко. Поверьте, я хочу только одного, чтоб Вы, наконец, отбросили надежды на то, что зло однажды устыдится и станет творить добро. Никогда! Зло — есть зло. И чтобы бороться с ним, надо крепко разозлиться и ударить.

Всего Вам доброго. Дай Бог Вам сил, здоровья и вдохновения для следующей книги, в которой, надеюсь, все будет обозначено четко и названо своими именами. На Вашей стороне миллионы. А когда Вы скажете полную правду, за Вами будут десятки, сотни миллионов людей. Без правды о прошлом нет будущего.

ЕКАТЕРИНЕ ШАВРИНОЙ

Здравствуйте, Катя!

Только что посмотрел Ваш концерт в Останкино «Судьба — судьбинушка». Замечательно! У меня уже сложилась своеобразная традиция — после каждого концерта писать Вам. Конечно, после тех концертов, которые посчастливилось мне видеть. Не знаю, доходят ли до Вас мои письма; Но это меня не останавливает, ибо не писать я не могу. Эго потребность души. И конечно же — желание поддержать Вас в вашем очень нужном (архинужном!) деле, какое Вы делаете. Вы действительно становитесь образом самой России, как сказала Алла Пугачева, когда к ней в зале подошел Лев Лещенко. Спасибо ей за эти великие слова. Она выразила мою давнишнюю мысль — Вы светлый образ неунывающей нашей, великой России. Дай Вам Бог здоровья на многие годы и самого счастливого счастья.

Поздравляю Вас от всей души с присвоением звания Народной артистки России. Передайте спасибо всему коллективу, сопровождавшему ваш концерт. Особое спасибо передайте коллективу и самому Председателю Олбим — Банка Морозову. Пусть его банк станет Эверестом в финансовом мире, пусть на его счетах окажутся горы миллиардов и пусть он не скупится и в дальнейшем на поддержку русского искусства, культуры России. Пусть им сопутствует самая большая удача, какая только существует в природе банковского дела. Пусть окружают Вас добрые, независтливые люди. Любящие Вас бескорыстно и без оглядки. Пусть Вам сопутствует всенародная любовь и бесконечный успех.

Это как бы официальная часть письма. А теперь несколько дружеских слов, если позволите. О Вас и о концерте.

Концерт удался на славу. И если в первых своих письмах я писал, что Ваш замечательный талант не должен ограничиваться палитрой звучания сугубо русских мотивов и что Вы не в полную меру используете силу ваших естественных чар — мимику, выражение глаз, пластику жестов, то в этом концерте, по — моему, вы преодолели «земное тяготение» и вырвались на просторы бесконечности. Очень хорошо, что Вы придали русским мотивам высочайший классический уровень эстрадности, так необходимой нынче для возрождения русской духовности. Вы

слили воедино русский голос, русскую певучесть, русскую душу и безграничную восприимчивость ко всему красивому, доброму, сердечному. Вы, мне кажется, по — новому использовали свет ваших прекрасных глаз. В них вулканическая сила, слепящий блеск. Где‑то может даже режущий. На этот раз слегка притушенный, а потому глубоко лирический. Движения Ваши и мимика лица безупречны; костюмы — прелесть. Вы даже ухитрились немного похудеть, что придало изящества вашему образу. Все это мог сделать только бесконечно одаренный человек. Прогресс колоссальный! В исполнении, в репертуаре. Все к месту, все здорово. В простейших вещах, таких как «Ой, мороз-мороз» и «Ах, зачем эта ночь» какие‑то новые тончайшие краски. Что делает песни на удивление уместными и приятными в восприятии. Ну а «Любовь уходит не спеша» — это шедевр двадцатого века. Полифоническое звучание ее поднимает и уносит душу в неведомые космические высоты. Эта песня будет одной из самых популярных в последующие годы и в грядущем двадцать первом веке.

Почти на таком же уровне сделана и песня «Ты один, кто нужен мне». (Я может не совсем правильно называю песни, они шли без объявления названий, я ориентируюсь по словам, наиболее часто повторяемым). Это сложная песня. И совершенно прелестная. Прелесть ее в том, что она как бы адресуется каждому, кто ее слушает. Она умиляет и потрясает. Ибо каждый, наверно, хочет быть единственным для любимой. В ней о вечном сказано как-то по — новому, ярко и сильно. Эта песня тоже станет шедевром исполнительского искусства.

Когда Вы говорили Льву Лещенко о том, как Вы любите удивлять публику новинками, «повыкругасничать», я ликовал в душе — именно это качество сделает вас самой любимой певицей России. И это самое неистребимое «русопятство», как вы выразились. Придумывайте новые вещи, новые краски. У Вас, чувствуется, неиссякаемый клад изобразительных средств. Это Ваша наикозырнейшая карта. Пользуйтесь ею. При этом никогда не изменяйте своему вкусу. Возле Вас крутятся такие «деятели», которые умеют навязывать свои инородные вкусы и взгляды. Они ложным одобрением тащут на свет непотребную пошлятину, чтобы дискредитировать русский талант. Я знаю про эти штучки. Когда льстивое окружение подталкивает к безвкусице из зависти и желания уронить, а то и закопать действительно стоящие вещи. Бойтесь таких прилипал. В

связи с этим, с некоторым огорчением, я лично, воспринял этого женоподобного красавца в песне — дуэте про последнюю любовь. И голос его, и внешность, и исполнительская манера — сплошная фальшь. Да простит меня Бог, но это сам искушающий дьявол во плоти. Берегитесь его.

Совершенно неожиданно, и, чувствуется, экспериментально Вы включили в программу романс. Это совершенно новое для Вас, но это архиудачно. Новый, современный романс, да еще в этакой исполнительской интерпретации. Думаю, что это новый бриллиант в вашей коллекции исполнительского искусства. Еще раз поражаюсь вашей изобретательностью в поисках нового. Скажу больше, — мне кажется, Вы открыли новый мощный пласт в этом жанре. Если существует жанр старинного романса, то почему бы не быть жанру современного романса в самом разнообразном стиле его исполнения?! Придет время, когда Вы уже не сможете (увы! Это неизбежно) так легко и красиво передвигаться на сцене. И вот тогда романс, который к тому времени будет отшлифован и отгранен до совершенства, станет продолжением вашего мастерства. Я не провидец и не ясновидящий, но предвижу — Вашему, именно Вашему романсу, быть в Вашем репертуаре. Это ценнейшая находка.

Вот все, что я хотел сказать Вам. Извините за беспокойство. И за слишком, может быть, эмоциональный тон. Может, в чем‑то прозвучали поучительные нотки. Простите меня. И поверьте, я искренне хочу Вам добра. И этим все продиктовано.

Да хранит Вас Бог!

С уважением, Виктор Ротов.

г. Краснодар. 14.03.1995 г.

ВЫКИНУВШИ ЗУБЬЯ

(Открытое письмо В. Крупину по поводу его повести «Крестный ход», жур. «Кубань», № 1–6)

Что‑то не вяжется в Вас, Владимир Николаевич. В конце повести стоит дата 7.09.93. Это говорит о том, что повесть была написана до кровавых событий, когда в Моск

ве из танковых пушек расстреляли парламент. Предваряет же повесть врезочка «От автора», где Вы пишете: «За окнами тяжелая сырая московская зима, в памяти страшные события московской осени, и если б летом не было крестного хода (Надо полагать, этого самого. — В. Р.), то весь 1993–й год был бы окрашен в черное…» (См. вариант набора в жур. «Москва»).

Что же получается? Летом 1993 г. был крестный ход, который, пишете Вы, есть «поражение и посрамление сатаны», а осенью этого же года расстреляли парламент руками этого самого сатаны. Такого еще не знала мировая история! Что может быть чернее? Этот расстрел очернил не только 1993–й год, а всю историю России. Выходит, что крестный ход не сработал? А если хорошенько вдуматься в Ваши слова «…то весь 1993–й год был бы окрашен в черное», то и вовсе оторопь берет — ведь Вы, по сути дела, этими словами как бы оправдываете те бесовские (сатанинские) силы, которые этот расстрел учинили, и теперь заговаривают нам зубы, что они‑де предотвратили гражданскую войну.

Так на кого, извините, Вы сработали? Вас определенно бес попутал. Так бывает, когда изменяешь самому себе. Вы ведь были борцом за русскую идею, а стали этой повестью, по крайней мере, проповедником непротивления злу насилием. Уподобились Маргаритушке из Вашей повести, которая кричит: «А я живу долго потому, что зубья все выкинула. Я терпеть не могу во рту этот матерьял. А у кого зубы, тому есть надо, А нет зубов — живешь спокойно».

Похоже, и Вы перешли на беззубную жизнь. Оно бы и ничего. Бог с Вами! Каждый по — своему с ума сходит. Но ведь Вы вашей повестью обезоруживаете других, поверивших когда‑то Вам. Как русскому писателю. Как борцу за русскую идею. Что теперь думать им? Что думать мне, искренне верившему, что в нашей литературе три богатыря: Виктор Астафьев, Валентин Распутин и Владимир Крупин? Мне, слышавшему Вашу клятвенную речь на горе Пикет в Сростках в день шестидесятилетия Василия Шукшина. Я сидел на подмостках, в трех метрах от Вас, выступавшего у микрофона. И мысленно благодарно осенил Вас крестным знамением в спину. Мне, читавшему Вашу статью «Чтоб служба медом не казалась», с которой, собственно, и началось мое знакомство с Вами, как восходящей звэздой в литературе. Что мне теперь думать?

Самое большое недоумение у меня вызывают Ваши потуги во что бы то ни стало убедить читателя в том, что Вы сподобились и уверовали, «…если б летом не было крестного хода, то…»

Я, грешным делом, подумал, прочитав эти Ваши слова: «Я с таким же успехом мог бы сказать, го если бы я не уехал из Москвы 23 сентября, перед октябрьскими событиями, то не было бы кровопролития. Потому что я чувствовал, чем это дело пахнет, и молил Бога, чтоб обошлось».

Это же надо докатиться до такой наивности: «…если бы не было крестного хода, то…»

Дерзну предположить обратное — если б не было этого Вашего крестного хода, то может не было бы и кровопролития. Потому что в то самое время, когда вы шли крестным ходом, президент и его команда заявили на весь мир — осенью будет артподготовка. Почему он сказал эти слова? Да потому, что увидел в этом самом вашем крестном ходе беззубость народа — ты в него стреляй, а он будет молиться. Вот что подвигло их на этот шаг. Кстати, пока Алексий II пребывал в Америке, они не решались стрелять по парламенту. Так что вполне может быть, что на это невиданное в мире преступление их вдохновила эта ваша демонстрация самоуничижения и рабской покорности. Готовности подставить левую щеку, когда ударили по правой. Ведь Вы в своей повести — проповеди доходите до того, что успокаиваете словами ганоновской философии: «Экие страсти — нефть увозят! Да захлебнись они нефтью. Лес увозят, уголь, цветные металлы? Да подавись они ими!» Именно это и происходит — все увозят с Вашего (нашего) позволения. Именно этого они добивались (добились). И, представьте себе, не подавились. И не подавятся. Они становятся (стали уже) господами. А нас, с такими вот как Вы «застуиничками — поводырями», сделают рабами. И Вы, похоже, уже смирились с этим: «…я же никуда из России не денусь, я только в другую Россию перейду — и всего».

Опять же — дело Ваше. Но не зовите туда других.

Дух Вашей повести — Бог терпел и нам велел. Нам, но не им. У них четкая формула — власть не вымаливают, власть берут. А Вы из кожи лезете, стараетесь доказать, как Вы много претерпели за этот крестный ход. И какая благодать на Вас снизошла за это терпение. Солнце пекло, комары досаждали, усталость одолевала. Жажда и прочие муки. Надуманные. А потом благодать: «Все поочередно

подходят к кресту, к иконе, прикладываются. Усталость после прикладывания исчезает».

На одной странице Вы нагнетаете страсти, чтоб показать, как Вы страдаете: «Начинается лес. И будто и не было восхода солнца, лес и лес, темно, сыро. Только молитва спасает, только она дает силы. И Вас «обносит обморочным состоянием».

Но вот Маргаритушку просят (Кстати, ей девяносто. И она, судя по ее поведению и выкрикам, более блаженная, чем верующая. Поскольку на нее, Вы пишете, с неба «упал сундук с приданым»), ее просят вымолить у Бога ветерка. Она молится: «Господи, прости наши прегрешения, слабости наши, немощь нашу, не осуди нас, не обессудь, пошли нам ветерочку!»

«И через пять секунд, — пишете Вы, — приходит ветер. Господи, до чего хорошо, какая же благодать — свежесть в лицо, в грудь, сердце ликует, ноги будто и не уставали, плечи будто не тянут ремни рюкзака». И далее: «Никакой усталости, марево исчезло, четкий зеленый лес (Который только что был предметом тяжкого преодоления. — В. Р.) манит прохладой, озими мешают изумрудный блеск с серебряными пятнами, а пятна бегут по зелени, как ягнята. Вверху лучезарно сияет светлое, нежаркое солнце (Которое только что жгло немилосердно. — В. Р.), растворяет голубые небеса». «Так что же лучше, — риторически вопрошаете Вы себя, — думаю я, вот эта прогулка (Прогулка! — В. Р.) с ветерком под солнышком или изнурение жарой, понимание, что так и надо, блудным, нечистым, окаянным?»

Вы сами толком не поняли, оказывается, — крестный ход это был или прогулка с ветерком. И читателю мозги пудрите. Кто‑то, может быть, и в самом деле приложился к Вашей повести — проповеди богобоязненным сердцем. И вдруг! Вдруг среди «сплошных мук», от которых только «молитва спасает», — рай земной, благодать!

«Видимо, не я один так думаю, — пишете Вы дальше, — потому что женщины просят Маргаритушку закончить передышку. (И она, видно, щелкает переключателем. — В. Р.). Ветерок умирает, снова жарища. Снова пот льется и ест глаза. И находятся (Надо же! Находятся! — В. Р.) мелкие злые мошки, тоже перегретые, пытающиеся от жары впиться в кожу и укрыться в ней».

Ну точно американский мультик! Где все происходит так, как хочется мультирежиссеру. По содержанию — от

Лукавого, литературно — ни в дугу. «Мошки перегретые, пытающиеся от жары впиться в кожу и укрыться в ней». Хотя бы под ней.

Можно еще и еще приводить примеры, когда Вы лукавите. Но для краткости я сошлюсь на Вас же: «Молитву читаю, а сам весь в лукавствии мира».

Вам хочется почему‑то в лепешку разбиться, но выглядеть боголепным. А Ваше «боголепие» выглядит не более чем «незамысловатая шутка». «Немного подумав (!), мы все же решаем носилки не бросать, нести с собой, мало ли что. Я говорю: — Женщины, давайте мы каждую по сто метров пронесем.

Эта незамысловатая шутка делает меня знаменитым».

Мне порой кажется, что и вся повесть — незамысловатая шутка.

Лукавите и шутите Вы, лукавят и шутят Ваши герои, когда говорят «меня вообще надо всю зажрать», «загрызть надо всю», «всю надо исхлестать». А вот старуха по имени Александра «в длинной нейлоновой черной куртке», та не шутит: «…Федоровской Божией Матери церковь взорвали? Взорвали. И никто из нас не решился взорваться вместе». Вот это серьезно. Старуха, а понимает, что не всегда послушание и кротость выход из положения. На Бога надейся, а сам не плошай.

Кроме лукавого желания увести своим «Крестным ходом» людей от борьбы (Иногда мне кажется, что Вас спровоцировали на этот крестный ход.) — Вы еще стремитесь из всей силы принизить человека. Довести его до сознания полного своего ничтожества. Та, которую «загрызть надо всю», «спички обгорелой не спрошенной не взяла». Репы когда‑то с подружкой взяла. Вот и все ее грехи. Однако она обосновывает свою греховность тем, что она женщина, «…а разве есть хоть одна женщина без греха…»

Старухи не боятся клещей. Они говорят: «А вопьется, так нам и надо». А чтобы ничтожество людишек, которые идут крестным ходом, было очевидным и правдоподобным, Вы и на себя обрушиваете самоуничижительную парашу: «…уводит меня мысль от сознания своих грехов. Вот это и вот это надо сказать, думаю я. А вот это стыдно, но надо все равно сказать. Вот о детях — плохой отец. О матери — плохой сын. О жене : — плохой муж, о себе — весь в суете, плохой работник». Невольно хочется продолжить. Поскольку у Вас, я вижу, не хватило мужества. Об Отечестве — плохой патриот, о Боге — верующий от Лукавого. И, на

конец, о России — новый русский. Представитель того самого «бессмысленного» народа из стихов в тетрадке Клавдии. Только тот народ кричал: «Пусть Он умрет! Пусть Он умрет!» Христос. А Вы готовы кричать: «Пусть Она умрет! Пусть Она умрет!» Россия. Потому что Вы уже готовы внутренне переити «в другую госсию». И Ваши отдельные всхлипы о ее судьбе, а местами и патетические выкрики «Родина моя!..», захлебываются в песнопениях, которые сильно смахивают на отпевание:

Не ропщи на суровую долю,

Крест тяжелый покорно неси,

Полагайся на Божию волю,

Лишь терпенья и силы проси…

Плюс к этому подпускаете цинично — загадочную шутку иподьякона Павла, который ik вес \ит певчих:

«— Я из лесу вышел и снова вошел. А знаете, зачем ходил, чего видел? Кать, Люд, знаете?

— Ну? — спрашивает бойкая Катя.

— А затем, что там растет Иван — дурак — чай».

Знаменательна глава «В тени креста».

«У меня огромная (!) радость, — пишете Вы, — батюшка благословляет нести крест». «У меня даже руки трясутся от волнения…» «В нашей меленькой группе торжественно: наши понесут святыни. Тут и еще новость — образ Божией Матери понести доверено Наде.

— Ой, парни, — восторженно говорит она, — я ведь сейчас и вовсе оживу».

«Жара сегодня кажется сильнее вчерашней. Комары совсем сбесились. Но это хорошо, уж мне‑то есть за что страдать. Жарко, тяжело, но не на Голгофу иду. Крест выше меня, кажется нелегким. Но первое чудо происходит на первых метрах движения. Крест не становится тяжелей, наоборот, легчает. Нижний конец его упираю в ремень. Иду метрах в трех от Алексея. Хорошо слышно певчих. Ангельский голосок Люды хорошо слышен. Стараюсь ступать твердо, крест держу прямо. У меня всепобеждающая (!) уверенность, что на эти дороги, которые мы проходим с крестом и молитвой, никогда не посмеют стать враги России. (!) Ах, исходить бы ее всю, матушку».

Воистину монолог юродствующего во Христе!

Ваше умиление и молитвенный восторг можно понять — при Вашем закомплексованном воображении Вы предста

вили себя Иисусом Христом, восходящим на Голгофу. И это, конечно же, волновало бы читателя, если б не было столь фальшиво, — «никогда не посмеют стать враги России». И если б не следующая за этим фраза Нади, которая, видно, «и вовсе ожила». «Вы, парни, порете и порете, и я за вами чирикаю, прыгаю как воробей». Во — первых, наверное не «порете», а «прёте». А во — вторых, высокий, хоть и фальшивый, настрой как бы соскакивает со своей высоты. И я представляю себе эту самую Надю, запузырившую этакую полужаргонную фразу. Очевидно, она из тех, кому лишь бы приключение. Под крестом ли, под иконой ли Божией Матери. И потому дальнейшие Ваши выкладки о боголепии и терпении воспринимаются уже, как лепет ребенка, который только — только познает, что баловаться нельзя. Если особенно не вдумываться. «Дорога поворачивается так, что идем прямо на обжигающее солнце. Тень от креста заслоняет голову и лицо, от этого легче. Но и стыднее (Выходит, то было стыдно, а теперь еще стыднее? — В. Р.) — нельзя облегчать трудности». А если вдуматься, то…

И вот тут обратимся к названию этой главы «В тени креста». Это название, как нельзя лучше, Подходит ко всей повести. Потому как оно есть ключ к пониманию ее идеологии. Если можно так выразиться. В самом деле. Согласно Вашего откровения, что в тени креста «легче», «но стыднее», получается, что негоже пользоваться даже тенью креста себе во благо. Но ведь Ваша повесть только и заботится о том, чтобы увести людей и самому уйти в тень креста, то бишь, под сень церкви. И когда вы оказываетесь в тени креста, то Вам становится еще стыднее. Очевидно, в глубине души Вы понимаете, что еще не сподобились в истинного верующего. Только пытаетесь. От сознания этого Вам стыдно, а в тени креста еще стыднее. Ибо, как ни страдай в Крестном ходе — прогулке, в какие мучения не ввергай себя, как ни млей от благословения батюшки нести крест, — в душе‑то Бога нет. Пока. А отсюда и фальшь. И стыд.

Вы пишете: «Крестный ход — это непрерывная соборная молитва. Собором черта поборем! Вообще этого врага рода человеческого даже и называть (!) по имени не надо: он сразу радуется, как же помнят его». (От нас только это и требуется, чтоб не называли по именам врагов России. То‑то они прячутся под русскими именами! — В. Р.)

«Крестный ход — это наступление на нечистую силу, это язвы дьявольскому воинству, поражение и посрамление сатаны. Он, сволочь, думал: с Россией покончено, а мы живы. Он думал: убьет деревни, и люди уйдут. А мы пришли и идем, и оглашаем разоренные русские пространства молитвами Господу. (так ведь уже разоренные! — В. Р.). Эти молитвы на многие версты как пеленой целительной укрывают нашу родину». (Не укрывают. Ее продолжают разорять в циклопических масштабах. И не целительной пеленой она покрыта, а пеленой нашего равнодушия. Потому как молчим и терпим, видя полный разор Отечества. — В. Р.).

Не ведаем, что творим. Вот и Вы в молитвенном экстазе, под распевы и звон колоколов, иод «Херувимскую» и «Отче наш», рветесь к батюшке принять причастие и, похоже, даже не вдумываетесь, о чем поет хор. А он поет: «Святися, святися, новый Иерусалиме, слава бо Господня на Тебе воссия. Ликуй ныне и веселися, Сионе…».

Они ликуют. На третий день после расстрела парламента устроили свой праздник кровавого жертвоприношения Пурим. Под видом чествования балерины Майи Плисецкой. И ни где‑нибудь, а в Большом театре. Прав был Александр Проханов, тысячу раз прав, когда за круглым телестолом, полемизируя с Голимбиовским, сказал — «с вами надо разговаривать одним языком, языком дубинки». А Вы решили крестным ходом бороться.

Этим своим «Крестным ходом» Вы потрудились не на дороге спасения, как Вы думаете, а на ниве принижения русского народа.

Так зачем Вы сотворили этот «Крестный ход»? Заигрываете с церковью? Так Вы изволили высказаться в бесполезности этого дела. Тут же, в этой повести: «…близкое знакомство со священнослужителями святости не прибавляет». Отсюда, мне кажется, следует, что и заигрывание с церковью веры в Бога не прибавляет. Тем более — святости. Иногда мне кажется, что Вы хотите уподобиться Маргаритушке и другим старушкам, которые истинно веруют, а потому могут резать правду — матку и даже блажить. Но Вам никогда с ними не сравняться, ибо у них Бог в душе, а не в словах. И впереди у них одно — свидание с ним. У Вас же — московская квартира, комфорт, уют, куда Вы так нетерпеливо устремились на автобусе после «мук», перенесенных в крестном ходе. У вас любимое дело. Наверное, должность приличная. Известность в литературном мире. Словом, положение в свете. Которое вы не хо

тели бы утратить. Но чтобы отвлечь читателя, не зафиксировать его внимание на этом, Вы демонстрируете «под занавес» припадок любви к малой родине. Когда уезжаете в автобусе. «Похороните меня в Великорецком». Этот запоздалый всхлип «Похороните меня в Великорецком» звучит как завещание человека, напрочь разуверившегося и предчувствующего скорую кончину. То есть, сложившего оружие, сдавшегося на милость победителей. Вы «Крестным ходом» похоронили себя заживо. И тащите за собой всю Россию, всех русских. Что касается Вас, то это дело Ваше. Но остальные?! Хотят ли они вместе с Вами сойти в могилу заживо? Это бо — олыпой вопрос. Я, например, не хочу. Подумайте над этим. Тем более у Вас у самого, несмотря на общий самоуничижительный тон повести, прорывается протест. Вы спорите с протестантом о терпимости православия так:

Он; «— Вы не правы, Православие терпимо к тем, кто…»

Вы: «— Очень зря терпимо. Терпим, терпим, да души теряем…»

Тут прорезался на миг прежний Владимир Крупин. Но только на миг. В самом деле. Наши духовные пастыри нынче призывают нас терпимо относиться к другим религиям. К иудейской тоже. И мы понимаем, что от этого православие тускнеет, теряет паству. Н6 в споре с протестантом Вы говорите об этом иносказательно, точнее, намеком. И тут на ум приходят слова Маргаритушки о «зубьях», как о ненужном «матерьяле» во рту. Потому что совершенно очевидно, Бога Вы явно не обрели пока, судя по «Крестному ходу», а «зубья» потеряли. И вместо них торчат огрызки, которыми Вы не в состоянии не только укусить, а даже поцарапать бесовские силы. Потому что в истовой вере, видимо, и на самом деле надо ходить пешком в оба конца крестного хода, как того требует святитель Николай от Прокопия Ивановича, уехавшего после крестного хода на автобусе. Он явился к нему во сне и пообещал «отдернуть одну ногу». У вас он «отдернул «зубы».

По поводу своей беззубости Вы и сами искренне недоумеваете: «И опять я себя обрываю, зачем ныть? Что толку? Не мы ли своим нытьем о том, что Россия гибнет, помогали ее гибели? То‑то злорадства было врагам: глядите, кричали они, эти русские сами говорят, что гибнут».

Между тем, в повести есть совершенно великолепный пример активного протеста. Правда, его подает нам нео

душевленный предмет — телевизор. Когда он, погруженный в воду молодыми охламонами, набежавшими к Великой, «…поступает единственно правильно — превращается в металлолом». Чем не символ активного протеста? А Вы строкой ниже пишете: «Идем обратно умиротворенные. И сердиться не можем и не хотим на дикие орды приехавшей молодежи. Три дня Крестного хода сделали нас (!) полными любви ко всем…»

Ко всем!

Если б Сергий Радонежский был «полон» этой самой любовью «ко всем», то мы, русские, давно уже говорили бы на татаро — монгольском диалекте.

Из головы все‑таки не идет вопрос: для чего Вы написали эту повесть — проповедь? Вы пишете, что во «искупление вины перед теми, кого описывал в повести «Великорецкая купель», описывал не как участник крестного хода, а как его зритель. А это не одно и то же — пройти с молитвенниками их путь или же, сидя в холодочке, расспрашивать их о пережитом».

Но ведь Вы, искупая вину перед героями «Великорецкой купели», впали в новый, еще более тяжкий грех. Не проникнувшись как следует сам верой в Бога, а потому плутающий еще, своим «Крестным ходом» зовете людей к самоуничижению, бессмысленной кротости и послушанию, к непротивлению злу насилием. В наше‑то время, когда разгулялись сатанинские силы, схватили нас за горло.

В крестном ходе участвуют человек четыреста. Вы плелись по вятской земле, кинув свои дела. Безвольные, сирые и «бессмысленные». До такой степени, что девушка Катя думает, что все вы «тругники» от слова трутни. «…Все работают, а мы просто так идем, вот и трутники». Ее поправляют — «трудники».

Да где уж! Под Горохово источник Казанской Божией Матери до сих пор не обустроен. Хотя крестный ход здесь бывает каждый год.

В Вас блеснула мысль: «Идем с Владимиром и мечтаем, если Бог даст пойти на будущий год, то обязательно отпросясь у батюшки, прийти в Горохово вперед хода к наладить подступы к источнику, сделать по склону ступеньки, перильца, сам источник обвести срубом, сделать желоб, поставить крест. Дай Бог!» Благие намерения — не больше. Судя по тому, как Вы рванули из Великорецкого на автобусе, Вашей ноги здесь больше не будет. И вот с такими благими намерениями да с молитвами Вы думаете

одолеть сатанинские силы?! Смешно! Не зря говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

Уверяю Вас, Владимир Николаевич, читая эти строчки, приведенные выше, бесовские силы в лице гайдаровских энцефалитников хохочут до коликов в животе. Они падают в обморок от такой удачи — пока эти бараны ходят по России с крестами да молитвами, мы в это время обтяпаем свои делишки. А в случае чего, мотанем в Америку. Им страшно понравится Ваша повесть — проповедь, обезоруживающая и без того измочаленный народ. Мало того, что Вы обезоруживаете свой народ принижаете его, гнете на колени перед бесовскими силами, Вы еще на манер «новых русских» не упускаете случая поиздеваться над ним: «Назревает любимое русское дело — раскол».

Вы мне назовите национальность, в среде которой не «любят» расколов. Нет такой национальности на земном шаре. И Вы это отлично знаете. Но на всякий случай Вам хочется выглядеть «объективным». А по — русски это как раз и называется метнуть бисер перед свиньями.

И что после этого стоят заключительные строки Вашего «Крестного хода», где Вы впадаете в почти сопливое умиление, перемешанное с высокой патетикой, переходящее в состояние, определенное Вами как «немного не в себе»: «Солнышко, милое, смягчи свое паление, отстаньте, комары, чаще попадайтесь родники с чистой водой, тень от деревьев, будь густой и прохладной…» и так далее. А как же любимые Вами муки во спасение?

«Нет, никаким бесам не одолеть те дороги и тропы, те поля и леса, которые мы прошли (!), они наши, русские, навсегда. Жалкие вы люди, те, кто плохо думает о России, кто думает, что с Россией что‑то можно сделать (уже сделали! — В. Р.) оставьте, не позорьтесь. Всем вам одну Маргаритушку не одолеть (!), уж чего говорить о всех нас. (С такими‑то проповедниками — поводырями? — В. Р.). Мы не в митингах, мы в крестных ходах (!), мы не в криках, мы в молитве. (!) А сильнее силы, чем молитва православная, нет. (Есть! Автомат «Калашникова». Или «Узи» израильского производства. — В. Р.).

Владимир Николаевич, вы и меня можете обвинить в любви к русскому делу — расколу. Но я не могу молчать, когда человек, тем более уважаемый мною, несет ересь под видом православия.

С уважением, Виктор Ротов.

ЕСТЬ, ЕСТЬ ЗАГОВОР ПРОТИВ РОССИИ

(Открытое письмо «Пресс — клубу» в ответ на телепередачу от 21.06.1997 г.)

Народы России, особенно русские, запомнят эту дату — 21 июня 1997 года. По суги дела, вы объявили войну русским. Холодную. (Пока). И день подобрали со значением: без малого за сутки до трагической даты — 22–го июня.

Вы собрались, чтобы обсудить вопрос: «Есть ли заговор против России?» А чтобы дать сборищу законный вид и толк, как говорил дедушка Крылов, на передачу пригласили несколько истинно русских людей. В том числе известного литературного критика Вадима Кожинова.

Если не считать еще молодого с бородкой, не запомнил фамилии, то, надо полагать, что в лице скромного, престарелого, морщинистого Кожинова вы представили русских, а в лице розовощеких, откормленных, самодовольных и наглых во главе с ангельски голубоглазым ведущим из «МК» по фамилии Лошак — царящих ныне на телевидении евреев. Этот ведущий то и дело смотрит в камеру, только вот не скажет: смотрите, какой я голубоглазый и хороший, — и издевательски — ласковым голосом прерывает оппонентов и дает слово своим. Особенно Новодворской, осатаневшей уже от безнаказанности. Она тужится почему‑то предстать русской и вовсю поносит двоечников, под которыми разумеет русских.

Разговор идет в тоне цинично — насмешливого назидания этим русским, которые никак не поймут, что они давно уже живут в условиях оккупации изнугри.

Омерзительная дама. Омерзительное действо. Омерзительные голубые глаза ведущего, за которыми чувствуется океан грязи.

Ваш вывод из «дискуссии»: ну и что, что Чубайс неправ. Но он действует, и в этом его правота. И вы, русские, ничего не можете поделать. Тямы не хватает. А раз так, то и помалкивайте в тряпочку, как говорится. А что Америка, ЦРУ, агенты влияния — так это бред. Хохма. Как хохма то, что мы выпустили ложную газету «Красная звезда»… И т. д.

Ну прямо чуть ли не в глаза говорите — вы, русские, дураки и туда вам дорога.

Так вот, господа из диаспоры, в народе иначе говорят — русские имею" вашего брата, ума набираются. И за ценой не постоят. И жаль, что вы забываете предупреждение ваших предков. Они еще в 1923 году писали, что всякие революции (читай заговоры) в России в конце концов проходят по еврейским рупам. Привожу выписку из книги «Евреи и Россия», впервые вышедшей в Берлине в 1923 году и переизданной в 1978 году в Париже.

Составлена эта книга из статей известных публицистов еврейской национальности. Вот их имена: И. М. Викерман, Г. А. Ландау, И. О. Левин, Д. А. Линский, В. С. Мандель и Д. С. Пасманик.

«Лейтмотив всех статей сборника, — замечает издательство «Отечественное объединение русских евреев за границей», — раскаяние авторов за активную роль евреев в разрушении тысячелетнего Великого Российского Государства, ставшего для евреев родиной».

В заключение книги авторы обращаются к евреям всех стран:

«К евреям всех стран!

Мираж русской революции давно рассеялся. Вместо мраморных дворцов и висячих садов мир увидел безбрежную пустыню, загроможденную развалинами и густо усеянную могилами. Разрушено величайшее в мире государство, до самых основ разорено хозяйство многомиллионного народа, вырождается и вымирает сам народ…

Нас, русских евреев, гиблая смута не пощадила и не могла пощадить. Связанные многообразными и тесными узами с нашей родиной — с государственным порядком, хозяйством, культурой страны, — мы не можем благоденствовать, когда все вокруг нас гибнет… Как и русские люди, сотни тысяч русских евреев рассеялись по миру: для нас это второе рассеяние, рассеяние в рассеянии.

Но сама русская смута принесла и особые бедствия, для других невозможные. В отличие от русского народа, остающегося сидеть плотной массой на своей земле и, следовательно, сохраняющего свое единство, добрая половина русского еврейства вошла в состав отщепившихся от России новых государств. И в этих государствах евреи составляют рассеянное меньшинство, и тут, следовательно, они живут в чужой стихии, так или иначе проникающей в нашу, родную стихию. В отличие, однако, от пре

жнего, когда на всем широком просторе единой России еврейский народ, окруженный одной и той же культурой, оставался единым, теперь каждая горсточка евреев вынуждена считаться со своим особым окружением и тем самым отделяться от других таких же горсточек: компактная масса русского еврейства дробится.

Эта опасность велика, но она еще в будущем. Нынешний день не эадостнее. Новые государства с тем большим усердием насаждают каждое свой национализм, чем меньше они уверены в своей прочности. Молодые и слабые, эти политические новообразования относятся с особой нетерпимостью ко всему чужеродному, и уже теперь, в медовый месяц их самостоятельности, евреям угрожают гонения и ограничения, каких не знала русская практика: причем весьма отягчающим обстоятельством является и то, что здесь само общество берет на себя почин в гонениях, тогда как в России это было делом ведомств.

И еще бедствие, может быть, всех горше. Непомерное рьяное участие евреев — большевиков в угнетении и разрушении России — грех, который в себе самом носит уже возмездие, ибо какое может быть большее несчастье для народа, чем видеть своих сынов беспутными, — не только вменяется нам в вину, но и толкуется как проявление нашей силы, как еврейское засилье. Советская власть отождествляется с еврейской властью, и лютая ненависть к большевикам обращается в такую же ненависть к евреям. Вряд ли в России остался еще такой слой населения, в который не проникла бы эта, не знающая границ ненависть к нам. И не только в России. Все, положительно все страны и народы заливаются волнами юдофобии, нагоняемой бурей, опрокинувшей русскую державу. Никогда еще над головой еврейского народа не скоплялось столько грозовых туч. Таков баланс русской смуты для нас, для еврейского народа. Равенство в правах, подаренное революцией, ничего в этом балансе не меняет. Мы искали равенства в жизни, а не в смерти; в созидании, а не в разрушении…»

«…всякая революция (читай — заговор) в России в конце концов пройдет по еврейским трупам.

Берлин, 1923 г.»

Подумайте над этими словами, господа зарвавшиеся.

ВРИТЕ, ДА НЕ ЗАВИРАЙТЕСЬ

(Открытое письмо Т. Василевской)

Классик русской литературы как‑то обмолвился о женщине не просто приятной, а приятной во всех отношениях. Мы вынуждены сказать несколько слов Вам — женщине не просто неприятной, а неприятной во всех отношениях.

Недавно в журнале «Здоровье» была опубликована милая шутка: от недостатка внимания к себе мужчина «уходит в бороду», женщина… вскипает злостью. В Вашей статье «Где кончается дело, начинается слово» Вы в стадии высшей точки кипения и уже пенитесь от поганых слов, из которых сгородили свой очередной бешеный пасквиль. Это же надо столько злости! У женщины! И как только здоровье не пошатнулось? Самая вздорная бабенка всех времен и народов — жена Сократа — от подобного разового употребления такого количества непотребных слов усохла бы на корню. А Вам хоть бы что.

«Ах, Таня, Таня, Танечка!..» Это из песни о Танечке, которая была приставлена к борщам. А в редакции «КИ» Вы, Танечка, видно, приставлены к скандальным вещам. Специализация такая. Уж так Вы стараетесь, так выкладываетесь, так изощряетесь в адрес губернатора Н. Кондратенко, что уже пена у рта клубится. Не всякая женщина станет поганить свой рот такими словами. А у Вас, Танечка, ну как из выгребной ямы. Словно это и не газета, претендующая на объективность, а базар одной персоны. В духе русской народной пословицы: одна баба базар… Правда, если продолжить аналогию с бабьей удалью, то Вы, Танечка, не до упора использовали набор «аргументов». По русскому обычаю, а это пора бы Вам знать, гражданке «своей» Родины, когда бабе не хватает убойных аргументов, она задирает юбку и показывает зад.

Так что в следующей Вашей статье мы вправе ожидать, во — первых, две подписи, чтоб это был уже не базар, а целая ярмарка; с другой стороны — призвать Вас, Танечка, поэкономнее расходовать бумагу — не тратить ее на печатание слов, а сразу привести последний «аргумент». Желательно на улице Красной, в центре города.

А теперь относительно Вашего вранья, будто П. При — диус стал председателем писательской организации «в результате долгих интриг».

Доводим до Вашего сведения, что П. Придиус избран председателем правления Краснодарской краевой писательской организации согласно действующему Уставу Союза писателей России большинством голосов при тайном голосовании. Приглашаем ознакомиться с соответствующими документами, как это делают все порядочные журналисты, прежде чем садиться писать статью.

Требуем извинения через «КИ» перед писательской организацией и лично перед ее законно избранным председателем.

С Владимиром Крупиным — известным русским писателем. 1995 г.

Участники юбилейного Пленума СП России. Слева направо: профессор Володин, поэт В. Серков, киноактер Ю. Назаров, прозаик В. Ротов. 1995 г.

ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ПРОЗА

СМЕРЧ

(Репортаж с адова круга)

«Боже, вызвони грешным прощение, а праведным — добрую память».

Народное.

Глава 1

Перед началом войны заключенным вышло послабление.

Трудно было понять, чем это вызвано. Даже самые приближенные Иосифа Виссарионовича не могли постичь «творческой мысли» Хозяина.

Теперь известно, что Сталин замыслил уничтожить весь репрессивный аппарат ягодо — ежовского «призыва».

Работа предстояла большая, тонкая. А потому заход был сделан широкий, всеохватный. Похожий на рыбную ловлю мелкоячеистой сетью — ни одна рыбешка не должна ускользнуть. Но делу надо дать законный вид и толк, как сказал дедушка Крылов. И Сталин начал с небольшой, на первый взгляд, перестановки наркомов: Николай Ежов перемещается на пост наркома водного транспорта, а на его место назначается Лаврентий Берия.

Этому вроде обычному перемещению придается громкая, якобы добропорядочная общественно — политическая окраска: Ежову оказываются всяческие почести и за «честную и безупречную работу на посту…»; Берия подается общественному мнению как ангел — хранитель законности и правопорядка.

Лишившись могущественного поста, Ежов не питал особых иллюзий относительно своей дальнейшей судьбы. Он знал, как Сталин «чтил» отставных наркомов. Хотя бывали времена, когда они не проводили дня друг без друга. Он слишком много знал. А потому потихоньку готовился в мир иной. Запил по — черному. Часто даже на работе появлялся поддатым. Или вовсе не появлялся. К вящей

радости и облегчению сотрудников наркомата. Которые подозревали у шефа «сдвиг по фазе».

Было от чего. На совещаниях он, сидя за своим новым наркомовским столом в качестве председателя форума, занимался сущей чертовщиной: либо лепил из хлеба чертиков, либо мастерил из листочков бумаги голубей и пускал их над головами сотрудников. А потом лазал под столом и доставал их. И полетели в высокие инстанции подметные письма — доносы на «ненормального» наркома. По этим доносам и была назначена комиссия, которой предписывалось проверить факты. Комиссия работала под пристальным и пристрастным вниманием Берии и заинтересованным наблюдением Самого. И, конечно же, установила, что «в 1937 году было арестовано все руководство Вешенского района во главе с первым секретарем райкома, всего семь или восемь человек. Обвинение стандартное — «враги народа». Но тут «поднялся на дыбы» Шолохов. Поехал в Москву, добился встречи со Сталиным, принялся доказывать ему, что вешенские товарищи — верные коммунисты, преданные делу партии. Все они — его друзья. Если они враги народа, то и он тоже». (В. Успенский. «Тайный советник вождя»),

В результате «все товарищи были освобождены и полностью реабилитированы…» Но «…самолюбие Николая Ивановича Ежова было крепко ущемлено». «Ненависть Ежова (к Шолохову. — В. Р.) была настолько велика, что он решил уничтожить, стереть в порошок самого писателя, осмелившегося встать на его пути».

«Конкретно этой «работой» занялись сотрудники областного аппарата НКВД Коган и Щавелев, а также сотрудники районного отделения внутренних дел. Избивая арестованных казаков, угрожая им оружием, добывали показания против Шолохова».

Шолохов тайком пробирается второй раз в Москву.

«В столице он снова добился встречи со Сталиным и имел с ним продолжительную беседу, отнюдь не по вопросам творчества. Просил оградить его и вообще честных людей, коммунистов, от клеветы и преследования».

«И вот заседание Политбюро». (На этот раз заседание Политбюро! — В. Р.).

«Ежов, конечно, допустил грубейшую ошибку, из числа тех, которые не прощал Иосиф Виссарионович. Один раз он уже выступил в защиту Шолохова и его друзей. Выбор Сталина был ясен. А Ежов, ослепленный злобой, опьяненный властью, решил поступить по — своему, выбрал

окольный путь, чтобы расправиться с Шолоховым. Не посчитался с мнением Сталина, вышел из подчинения и, тем самым, вынес себе смертный приговор. Да и вообще пора было убирать Ежова, он слишком много знал, слишком одиозной стала эта фигура. Он сыграл свою роль, хватит».

К началу XVIII съезда партии (это март 1939 года) Ежов был еще членом ЦК. Даже присутствовал на заседании синьорен — конвента (что‑то вроде собрания старейшин съезда). На этом заседании старейшин присутствовал и Е. Г. Фельдман, исполнявший тогда обязанности первого секретаря Одесского обкома партии. Он пишет в своих воспоминаниях: «В перерыве съезда в Кремле в одном из залов собрался синьорен — конвент. Перед ним за длинным столом, как на сцене, сидели А. А. Андреев, В. М. Молотов и Г. М. Маленков. В глубине, за их спинами, в углу слева уселся, попыхивая трубкой, Сталин. Андреев сказал, что съезд заканчивается, а потому надо предложить кандидатуры в подлежащий избранию ЦК. В первую очередь в список стали включать членов прежнего ЦК, естественно, кроме тех, кто выбыл. Дошла очередь до Ежова. «Какие мнения будут?» — спросил Андреев. После небольшого молчания кто‑то сказал, что Ежов — сталинский нарком, его все знают и его надо оставить. «Возражений нет?» Все молчали. Тогда слово попросил Сталин. Он поднялся, подошел к столу и, все еще попыхивая трубкой, позвал:

— Ежов! Где ты там? А ну, подойди сюда!

Из задних рядов вышел и подошел к столу Ежов.

— Ну! Как ты себе думаешь? — спросил Сталин. — Можешь ты быть членом ЦК?

Ежов побелел и срывающимся голосом ответил, что вся его жизнь отдана партии, Сталину, что он любит Сталина больше своей жизни и не знает за собой ничего, что могло быть причиной такого вопроса.

— Да? — иронически спросил Сталин. — А кто такой был Фриновский? Ты Фриновского знал?

— Да, конечно, знал, — ответил Ежов. — Фриновский был моим заместителем. Он…

Сталин прервал Ежова и начал спрашивать, кто был Шапиро, кем была Рыжова (секретарь Ежова), кто такой Федоров и еще кто‑то. (К тому времени все эти люди были уже арестованы).

— Иосиф Виссарионович! Да ведь это я — я сам! Вскрыл их заговор, я пришел к вам и доложил о том…

Сталин не дал ему продолжить.

— Да, да, да! Когда ты почувствовал, что тебя схватили за руку, так ты пришел, поспешил. А что до этого? Заговор составлял? Сталина хотел убить? Руководящие работники НКВД готовили заговор, а ты как будто в стороне! Ты думаешь, я ничего не вижу?! — продолжал Сталин. — А ну‑ка вспомни, кого ты такого‑то числа посылал к Сталину дежурить? Кого? С револьверами? Зачем возле Сталина револьверы? Зачем? Сталина убить? А если бы я не заметил? А?!

Затем Сталин обвинил Ежова, что он развил слишком кипучую деятельность и арестовал много невиновных, а кого надо скрывал.

— Ну иди! Не знаю, товарищи, можно его оставить членом ЦК? Я сомневаюсь. Конечно, подумайте… Как хотите… Но я сомневаюсь.

Ежова, конечно, единогласно из подготовляемого списка вычеркнули, а он после перерыва в зал не вернулся и не был больше на съезде».

С другими своими сподвижниками, особенно с теми, у кого было «рыльце в пушку», которые причастны были к «необоснованным» репрессиям, наподобие Ежова, Сталин разделывался так же безжалостно.

«Перегибы» и «недогибы» Ежова, озвученные Сталиным на синьорен — конвенте, дали в руки Берии конец нити, который позволил ему размотать весь ежово — ягодовский клубок. В точности по замыслу Сталина.

Вот официальное сообщение из документа, опубликованного в сентябре 1990 года: «…жизни более двадцати тысяч чекистов пали в годы сталинских репрессий». («Правда», 2 сентября 1988 г. и 20 сентября 1990 г. «В Комитете государственной безопасности СССР»).

«О Берии заговорили, что он, мол, восстанавливает справедливость, вскрыл злоупотребления, тайно творившиеся за спиной товарища Сталина. Слово «ежовщина» сделалось синонимом жестокости. А если аресты и продолжались, то теперь уж, безусловно, только оправданные и необходимые».

Пересмотром нескольких десятков дел, таких, как ложно обвиненного физика А. Вайсберга и нескольких работников Московского горкома партии да наказанием омского прокурора и его заместителя за карательный произвол, с подачи средств массовой информации было напущено туману о том, что возмездие за казни настигло чуть ли не всех, кто этим грешил, и впредь, мол, настигнет каждого, кто позволит себе… Народ, естественно, ликовал и возносил до небес гений вождя и его железного наркома Берию.

Так начал обеливать себя перед потомками Иосиф Виссарионович Сталин. Но это было только начало.

Глава 2

Очевидцы тех событий, даже ближайшие, трезвомыслящие соратники Сталина, свидетельствуют, что в обществе царил такой подъем, такой энтузиазм, что даже они, и, казалось, сам Сталин верили, что сотворили праведный суд. Борьба с троцкизмом и врагами народа закончилась полной победой Сталина и сталинистов и теперь в стране должны воцариться мир и согласие. Простые люди искренне верили в это. А вот соратники Сталина — не совсем. Потому что, с одной стороны, им действительно очень хотелось, чтоб гильотину репрессий отправили на слом. Ибо она висела над каждым из них. С другой стороны, они понимали, что ответственность перед потомками понесут вместе со Сталиным. Перед всеми ними стояло неотвратимое будущее, которое предъявит свой счет. А еще неизвестно, что лучше — оставить будущему как можно меньше свидетелей беззаконий, продолжая репрессии, или…

В общем, ситуация складывалась тревожная, почти тупиковая. Они отлично понимали, что отмыться от той крови, которую они дружно проливали массовыми казнями, будет не так просто. Но они понимали и другое — Сталин что‑нибудь придумает. И были близки к истине. По вышеупомянутой версии, в его «гениальной» голове все явственнее обозначались контуры грандиозного плана сокрытия совершенных злодеяний. А именно — надо было учинить такую бойню мирового масштаба, которая затмила бы все внутренние «разборки». По сравнению с которой борьба с троцкизмом и врагами народа, а на деле борьба со своим непокорным народом, выглядела бы легкой разминкой под флагом борьбы за советскую власть. Тут очень кстати в Европе нарисовался фюрер. Если спустить пса с цепи, то он перегрызет горло всей Европе и до икоты может напугать советского обывателя. И он забудет не только нанесенные внутренние обиды и кровопролитные политические ошибки, а до конца дней своих будет молить Бога о здравии Отца всех народов за мудрое руководство в борьбе с гитлеровской густопсовой командой. Надо только впустить эту команду в пределы, чтобы она «похозяйничала» на советской земле месяц — другой, пожгла города и села, побила людишек. Чтоб они отведали настоящих массовых

ужасов. Тогда им и на ум не придет вспоминать внутреннюю костоломную разминку. Надо запустить волка в «овчарню» на некоторое время. Пусть порезвится. После него Сам покажется народу ангелом — хранителем. Отцом родным.

Заодно в костер войны можно будет бросить остатки недобитых троцкистов. Настоящих и мнимых.

Теперь мы знаем — так и получилось.

Вот почему, считают наиболее дотошные аналитики, он «вырубил» перед войной почти весь командный состав Красной Армии. Вот почему как бы ненароком были оголены западные границы, отведены в глубь страны более-менее оснащенные, укомплектованные личным составом воинские части. Вот почему при его‑то болезненной подозрительности он упорно не верил донесениям о готовящемся нападении Германии. Начиная от показаний перебежчиков до разведывательных данных группы Шульца-Бойзена и Харнака. И даже Рихарда Зорге, действовавшего в Японии по заданию самой тайной в СССР политической разведки ведомства тишайшего А. А. Андреева. Вот почему, мне кажется, он в первые дни войны не предпринимал активных действий по отражению нападения, симулируя подавленность и прострацию; а на самом деле своим бездействием давая возможность полчищам фашистов продвинуться подальше в глубь страны.

Вот почему его наиболее стойкие соратники, такие, как Молотов, Каганович, Микоян упорно, до конца своих дней, твердили о его гениальности: он вывел из‑под удара всех. И, наконец, вот почему он так бесстыдно «заигрывал» с Гитлером, подписывая «Пакт о ненападении» и раздела Польши. Думаю, он тайно втягивал его в игру, исподволь подталкивая к замыслам против СССР. Война спишет все перегибы.

Во всей этой грандиозной всечеловеческой трагедии он отводил особую роль собственному народу: в схватке с Гитлером народ под его полководческим гением сам осенит его ореолом Спасителя от фашистского порабощения. И начать это восхождение в сияющие вершины он решил с послабления осужденным и гонимым. Он даже отменил, правда, на время смертную казнь. Высшей мерой наказания теперь стал срок заключения в двадцать пять лет.

Смягчен был режим политическим заключенным и разномастным «придуркам». Этапы на Колыму, на золотые прииски, теперь старались отправлять в летние месяцы. Начался массовый пересмотр дел. Массовые освобождения из тюрем и лагерей. Правда, дело шло туго, но шло.

Не так просто было тормознуть репрессивную машину. Отсюда и появился дефицит времени. Нужного якобы для комплектования и оснащения Красной Армии. На самом же деле нужно было переориентировать, оптимизировать сознание народа. Разыграть спектакль решительного отказа от жестоких методов борьбы. Дать хотя бы иллюзию свободы, справедливости и законности. Ибо Сталин понимал, что скованный страхом народ — плохой воин.

Спектакль этот сопровождался грандиозными, на всю страну, экзекуциями виновных в беззакониях. Под этот шумок планомерно и жестоко уничтожался весь ягодо — ежовский репрессивный аппарат. Но чтобы довести эту «работу» до логического конца и внедрить в сознание народа праведность своих деяний, Сталину не хватило какого‑нибудь года.

А Гитлер тоже был не дурак. Он отлично понимал, что Сталин своими жестокостями крепко насолил советскому народу и что теперь как бы заигрывает с ним, перекраивает сознание людей, закомплексованное страхом. А потому торопился с планом Барбаросса. Куй железо, пока горячо! Не случайно он выдвинул главным лозунгом в борьбе со Сталиным освобождение народа от большевизма. Видно, хорошо был осведомлен о настроениях людей в Советском Союзе. И чуть было не выиграл на этом. Ибо предательство и сдача в плен с нашей стороны приняли чуть ли не массовый характер. В первые месяцы войны в плену у немцев оказалось около четырех миллионов наших солдат и офицеров. И если б не жестокость, которую гитлеровцы чинили на оккупированных территориях, кто знает, чем бы война кончилась.

Но Сталин все‑таки переиграл Гитлера. Испытанным средством — устрашением собственного народа и армии. Для начала нафаршировал воинские части особистами, которые зорко следили не только за прилежностью бойцов и командиров, но и за лояльностью каждого. И меры к нерадивым, особенно к нелояльным, принимались самые строгие. А потом появился приказ № 227 «Ни шагу назад». В мясорубку были брошены штрафные батальоны. Их посылали под кинжальный огонь, в самое пекло войны. Тут была двойная «выгода»: с одной стороны, затыкались самые горячие участки передовой, с другой — «выпалывалась» ненадежная часть людей.

Кончилась «малина» и в местах заключения: разом отменили всякие послабления. Режим ужесточился до крайнего предела. Отказ от работы считался изменой Родине. За это расстрел. Шаг влево, шаг вправо — считался побегом. Наказание — смерть. Стреляли без предупреждения.

А те, кто позволял себе попасть в плен к немцам, по возвращении немедленно отправлялись в лагеря. Оттуда прямой путь в штрафбаты. И верная смерть на передовой. Некоторым, правда, повезло — даже Героями Советского Союза стали.

Учинив такой вот «оборот» людских ресурсов, Сталин повел войну как бы на два фронта — открытый с Гитлером, и тайный — с собственным народом. В борьбе с Гитлером, в массы был брошен сильный лозунг: «Смерть немецким оккупантам!» В борьбе со своим народом: «Смерть паникерам и трусам!», «Все для победы, во имя победы!»… Это были эффективные лозунги. Ибо именно они послали на заклание миллионы и миллионы. Многих и многих в атаку гнал страх, наседающий сзади. И… О, парадокс! Удивительнейший из парадоксов: мы славим тех, кто посылает нас на смерть. И, наверное, Сталин это понимал лучше всех. Он оказался прилежным учеником и последователем политического циника всех времен и народов Лейбы Бронштейна — Троцкого, который, оправдывая причину создания ЧОНа, писал: «Нельзя строить армию без репрессий, нельзя вести массы на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни. До тех пор, пока гордые, злые бесхвостые обезьяны, именуемые людьми, будут строить армии и воевать, командование будет ставить солдата между возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади».

Именно перед таким «выбором» поставил Сталин советского солдата. Но если б только солдата!

В романе — исповеди В. Успенского «Тайный советник вождя» приводится удивительное по своему цинизму высказывание Сталина, когда зашел разговор о так называемом ворошиловском методе «дрожжей и закваски». Он заключался в том, что на оккупированной немцами территории специально провоцировали карательные меры фашистов против мирного населения. Сталину намекнули на безнравственность этого метода: мирное население ставится между двух огней. На что Сталин ответил: «Когда горит дом, его должны спасать все жильцы».

Дьявольское ухищрение! Но… Победителя не судят. В достижении цели все средства хороши.

Правда, были и такие средства, которые не сработали. Это сверххитрая операция, о которой сказано в романе. О якобы мнимой сдаче Власова и его армии в плен.

Эта сверхсекретная операция была разработана в недрах службы все того же тишайшего А. А. Андреева. Сверхзадача заключалась в том, чтобы под изменные якобы зна

мена Власова собрать многие и многие миллионы пленных наших солдат и офицеров, якобы для борьбы с большевиками. А потом вдруг повернуть их против Гитлера.

По какой‑то неясной до сих пор причине эта суперсекретная операция была смазана и суть ее и правда о ней канули в Лету. Никто теперь толком не может сказать, что это было — измена Родине генерала Власова или его супергеройство. Которое превыше самопожертвования. Ибо он заклеймен собственным народом. Вот и поди разберись, где гений, а где злодейство было проявлено в той войне.

Мы не знаем, а Сталин знал, что воюет на два фронта. И в том, и в другом случае он вышел победителем.

Даже самые яростные антисталинисты теперь уже не спорят, что победить фашизм можно было только сплочением усилий всего народа и фанатичной жертвенностью его. Что для разгрома гитлеровских полчищ нужна была большая сила. Необоримая. Каковой и может быть только сила, внушенная страхом, и внедренный в сознание народа долг перед Отечеством. Что и дает право сильным мира сего посылать миллионы на смерть. А у сильных мира сего легионы прислужников, готовых мордовать каждого и всех, на кого укажет перст повелителя. Эти приживалы и нахлебники народа с легкой душой готовы быть и погонялами, и палачами. Это их нижайшей услужливостью поставили советского человека между молотом и наковальней — между Гитлером и Сталиным. Между двумя страхами, именуемыми по Троцкому «возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади».

Война превратила Сталина в непререкаемый авторитет, в полубога. На его портрет люди чуть ли не молились, как на икону.

Так устроен человек — сотворит себе кумира и живет под ним коленопреклоненно.

Иосиф Виссарионович получил от войны то, что хотел: он стал не то что Кумиром, он стал Вождем всех времен и народов — он стал Спасителем.

Он пришел к этому величию через судьбы народа и каждого из нас.

Глава 3

Шли на малых оборотах. При полной светомаскировке. Запрещалось даже курить в жменю!

Ночь, волны бухают о борт. Посвистывает ветер в надстройках тральщика — шторм не меньше пяти баллов. Кажется, все притаилось в мире.

Миновали мыс с высокими обрывистыми берегами. За мысом нарисовалась в темени вогнутая линия берега, очерченная белопенным прибоем, а далее на фоне темного неба вздымается черной громадой следующий мыс с крутыми высокими берегами. За ним, Павел знает, — Абрау — Дюрсо. Чувствуется, что повернули вправо, к берегу. Значит, на высадку. Напряжение в душе нарастает. И гут железным шорохом прошелестела над головами неотвратимая команда: «Приготовиться!»

Вдруг!..

Стало светло, как днем. Лучи прожектора, десятки ракет разом вспыхнули над водой. И тотчас море вскипело от града пуль и взрывов снарядов. Замерли люди и, кажется, остановились волны: прекратилась зыбучая пляска за бортом, сбитая с ритма частыми водяными султанами от взрывов снарядов. Десантники сжались, с ужасом озираясь на дикую пляску света и огня. Было ясно, что вместо внезапной высадки — внезапное нападение. Их обнаружили. Свидетельство тому — этот световой грохочущий кошмар, из которого надо теперь выбираться. Но как?

Несколько катеров и один болиндер, на борту которого были танки, разом вспыхнули и загорелись, как свечи. Один тральщик разнесло в щепки. Видно, прямое попадание. Несколько замыкающих судов быстренько развернулись и нырнули в дальнюю темень. Но и их достал «липучий» луч прожектора. Вокруг них началась пляска взрывных султанов. От горящих тут и там судов стало еще светлее. В широких ярких отблесках на воде отчетливо было видно людей, выброшенных за борт; и доски, бочки, ошметки палубных надстроек. И между ними бескозырки и головы людей с беззвучно зевающими ртами. Поле боя, вернее — убоя, походило на громадное скопление плавающего мусора, пляшущего на зыбких волнах. Люди обреченно барахтались в воде. По ним ходили туда — сюда всплески — строчки пулеметного огня.

В тральщик, на котором был Павел, в первые же секунды попал снаряд. Его выбросило взрывной волной за борт. Холодная, обжигающая вода «цапнула» за шиворот. Намокающая одежда тяжелела, увлекая на дно. Набрав в легкие воздуха, Павел нырнул с головой, чтобы под водой сбросить с себя верхнюю одежду. Наверно, это его и спасло

в перзь мгновения. Изловчившись под водой, он стянул с себя телогрейку и скинул сапоги. Вынырнул, хватил воздуха и в этот момент на него напало что‑то, ткнулось в плечо. Он резко крутнулся от испуга: это была металлическая бочка из‑под горючего. Ухватился за нее, огляделся. Вокруг всплески и крики. Перекрикивая всех, кто‑то зычно кричал: «К берегу! К берегу!» Похоже — голос майора Миловатского. Значит, высадка все же идет. Безумие!..

В темени открытого моря, в свете рассеянного конца прожекторного луча, мелькнула на миг и скрылась корма последнего оставшегося на плаву судна. Значит, дана команда на отход? Но саженками далеко не уплывешь. Выходит, действительно — к берегу. Но где он, этот берег? Кругом полыхает, кругом все горит. Даже вода, там, где разлилось горючее.

Закрываясь от слепящего света рукой, Павел сориентировался наобум и, прикрываясь от света приблудной бочкой, поплыл, как ему казалось, к берегу. Туда, где зловеще сверкало при повороте стекло прожектора.

С высокого обрывистого берега, из — Под «бровей» кустарника, тут и там мельтешили огнем пулеметы. Басовито дадахкал крупнокалиберный. Рядом с Павлом вскрикнул и захлебнулся моряк. Видно, пуля попала в голову. По железной бочке, которой прикрывался Павел, прошла гулкая дробь…

То и дело окунаясь с головой, чтоб не выявить себя, тихонько подталкивая бочку перед собой, так, чтоб с берега казалось, будто ее гонит волной, он медленно продвигался к берегу. Вокруг грохот, крики, стоны, брань обреченных, мольба о помощи, проклятия «долбаным» командирам и воспетая всеми поэтами «мамочка»!

Павел плыл в этом рукотворном кошмаре, прикрываясь спасительной бочкой, удушливо пахнущей соляркой, и удивлялся, что еще живой. А вот и дно ткнулось в ноги.

Только коснулся дна, как почувствовал в душе порыв желания выжить, выбраться из этого ада. Продолжая прикрываться бочкой, он подбирался к берегу. И вот вода уже едва прикрывает его. Он перевернулся на спину и огляделся. Над морем по — прежнему «день». Мертвенно бледный, мерцающий, как бы неживой. Вода по — прежнему кипела от пуль и снарядов. Правда, теперь подальше от берега, там, где еще горели болиндеры и барахтались люди.

Бочка железно ерзнула о камни. Павел почувствовал течение от берега. С опаской огляделся и понял, что его

прибило к устью речки. Пригибаясь, перебежал в речку и по ней подался вверх по течению. И тут в его сторону зашарил прожектор. Он прыгнул «рыбкой» под невысокий бережок, высотою с полметра, и по — над берегом, где ползком, по мелкому, где вплавь по глубине, устремился вперед, радостно сознавая, что там, в верховьях речки, способнее будет укрыться в кустарнике.

Чем дальше от моря, тем глубже речка. И тем гуще и выше над берегом трава и кустарник. И все бы ничего! Только вот в правом боку и в плече все шире разливается боль. Отчего бы? Неужели задело, и он не почувствовал вгорячах? Запустил руку под гимнастерку, пощупал бок и плечо, посмотрел ладонь на свет — кровь! Выходит, зацепило.

Как только он понял, что ранен, к горлу кинулась тошнота. Видно, сказывалась уже потеря крови. Если не остановить кровь…

Забившись под ближайший бережок, он стянул с себя гимнастерку, разорвал ее и перевязал себе бок. Рваную рану на плече зажал рукой и вперед. А тошнота усиливалась. Сознание туманилось. Оглянувшись, он уже не увидел берег моря. Только ракеты в небе все еще лопались с шипением да луч прожектора неутомимо шарил по воде и прибрежью. Гулко дадахкал крупнокалиберный пулемет; мелкой дробью били ручные, сухо строчили автоматы. Истребляли десант методично и жестоко.

Павел почувствовал, что теряет сознание. Успел подумать: «На этот раз все! Пришел настоящий каюк!..» И боль стала проваливаться куда‑то. Собрал последние силы, рванулся, пытаясь выброситься на бережок, на сухое. Не получилось. Еще и еще. Не получилось. И… отключился.

Жители Южной Озерейки (их туг осталось в пятишести домах), когда засветилось, загремело над морем, попрятались в бомбоубежища. Сначала не ведали, что там случилось. Ясно одно — бой. Но с кем? Откуда наши взялись? О десанте и не подозревали. Только под утро, когда стала затихать стрельба, кто‑то предположил — десант. И обрадовались. Чему? Не знали чему, но обрадовались.

Но вот гремит уже час, другой, третий… Уже заголосили петухи не то с дуру, не то с испугу. Хотя до зорьки еще далеко. А ничего хорошего нет и нет. Мало того, мальчиш — ки тайком от матерей пробрались к морю и увидели, что с обеих верхушек мысов и прямо с берега бьют пушки и пулеметы по людям, барахтающимся в воде. Догадаться нетрудно — десант обнаружен и расстреливается в упор. Уныние и страх пришли на смену ожиданию хорошего: с рассветом, а может, еще и затемно, начнут шерстить немцы — вылавливать выплывших.

Кому страх, а кому озарение в душе.

Евдокия Бойко сидела в уголочке бомбоубежища, прижимая к груди искричавшуюся без сна и покоя малышку. Дядя Игнатий Ободкин только что вернулся сверху — вылезал курнуть да послушать, что там и как. И узнал, что немцы побили десант. Всех выкосили из пулеметов. Может, какой и вылез, наш солдатик, так теперь немцы с облавой и обысками будут бегать по домам, пока не выловят.

Эти его слова словно жаром обдали изболевшееся сердце Евдокии. У нее муж в моряках на Черном море. Вдруг он в этом десанте участвовал?! Маловероятно, конечно! Но вот блажь вступила в истомившееся сердце. Одурманила. И жжет, и ноет что‑то под сердцем. Ну вот предчувствие. Душа разрывается. Нет никакого удержу. Тянет выйти наверх, пошарить в кустах. Ежели он в десанте, — полуживой приползет.

Когда стрельба чуть поутихла — и вовсе не стало сладу с собой. Сунула соседке затихшую дочурку, бросив коротко:

— Я счас. По нужде поднимусь…

Над морем зарево от прожектора и ракет. Орудийный грохот и длинные пулеметные очереди. От шарившего по берегу луча прожектора вокруг суетились страшные тени от деревьев.

Пригнувшись, будто ее может задеть луч или грохот, она пробралась в конец огорода, к самой речке. И по тропинке по — над берегом сначала робко, а потом смелее побежала в сторону моря.

В паузах грохота слышно было, как речка мирно позванивает струей где‑то внизу, в темноте, подбадривая млеющее от страха сердце. Вдруг споткнулась, зацепившись за что‑то… Наклонилась. Ба! Человек! Сердце бешено заколотилось в груди: чуяла душа!

Осторожно обошла лежащего, почему‑то сразу поняв, что это не ее Митрий. Человек лежит ничком, голый по пояс. И вроде как не дышит уже. Огляделась — кого бы позвать на помощь? Но не стала звать. Опустилась на коле-

ни, прислонила ухо к лопаткам несчастного. И тотчас отшатнулась. Не потому, что холодное тело, а что‑то липкое оттолкнуло. Потрогала рукой, понюхала — кровь! И снова прислонилась ухом к неприятно холодным и липким лопаткам. Внутри у него дункало редко и гулко. Значит, жив!..

Словно ужаленная вскочила. Глянула по сторонам. От зарева над морем и вокруг было светло, как днем. Цепенея от ужаса, она бормотала невнятно: «Что делать? Что делать?!.»

Не сознавая толком, что делает, подсунула руки подмышки незнакомца и… потащила по тропинке к дому, напрягаясь изо всех сил.

Сколько прошло времени, она не знает. Не помнит ничего. Очнулась, когда уже вздула каганец у себя в доме. Человек лежал на полу навзничь, широко раскинув руки. Нет, не Митрий! Хотя минуту назад, пока тащила, еще на что‑то надеялась.

Разодрав на ленты простыню, она поверх повязки из рубашки, пропитавшейся кровью, перевязала ему бок и рваную рану на плече. Стащила с кровати перину, перекатила раненого на нее, укрыла ватным одеялом, выбежала из дома и стала зачем‑то запирать на замок.

Когда спустилась в бомбоубежище, на нее зашикали:

— Где была так долго? Испереживались тут! Што там?..

— А ничего, — отмахнулась Евдокия беспечно, принимая на руки свою малышку. — Попила воды, каши поела да замкнула хату… — и перекрестилась в потемках: «Господи, пронеси! Человек он хоть и чужой, но все равно свой…»

Глава 4

Утро выдалось ненастное: сердито воловодились тучи над Южной Озерейкой, ветер лохмато шарил по садам и огородам, бросая в лицо редкие капли дождя. С моря доносился гул прибоя и горький запах гари.

Немцы выставили охранение на подступах к берегу и никого не пропускали к морю. Хотя охотников из числа жителей поселка посмотреть место ночного боя было явно негусто. Разве что бесстрашный дядько Игнат, которому уже все равно «чи этот свет, чи тот», стоял на дороге. А возле него баба да пара сопливых ребятишек. Они гнулись под ветром недалеко от охранника, из‑под ладони вгляды-

ваясь в насупленное море, шумевшее за прибрежными ясенями. Было видно, как по берегу и меж ясеней бродили немцы, глядя себе под ноги. Постреливали из наганов. Похоже, добивали раненых, которых выбросило волной.

Толстозадый фриц в каске и в длиннополом дождевике, с автоматом поперек груди махал любопытствующим рукой и кричал: «Комен зи! Бистро! Бистро!»

По домам шарили несколько специальных поисковых нарядов. Если находили кого, выволакивали на улицу и сбивали в кучу у колодца. Два немца сортировали пленных. Одних выводили на дорогу и вталкивали в небольшую колонну, других уводили группами за поселок, к виноградникам, и оттуда доносилась стрельба. Некоторых заталкивали в санитарную машину.

В дом Евдокии вломились трое. Один очкастый, узколицый, с пронзительным колким взглядом. Видно, старший. Двое увальней — коренастые, увесистые. Эти похотливо впились глазами в хозяйку. Немец в очках что‑то сказал им отрывисто и недовольно. Солдаты вытянулись перед ним. Вдруг принялись шарить по сундукам. Очкастый подошел к раненому. Тот еще без сознания. Немец брезгливо осмотрел пропитавшуюся кровью повязку из простыни, покачал головой. Что‑то вроде тени сострадания скользнуло по лицу. И Евдокия загорелась надеждой спасти раненого. Бросилась к настенному шкафу и стала вытаскивать из него и выставлять на стол все, что у нее было — козье молоко утренней дойки, кувшин с медом, соленые огурцы, мамалыгу, немного вина своего изготовления…

Наполнила стаканы вином, щедро налила в тарелку меда и, улыбаясь гостеприимно, стала приглашать «гостей» к столу. Мол, гут, хороший майский мед. И молоко свежее.

Очкарик смягчился. Лизнул мед. Кивнул солдатам, мол, разрешаю. Поманил Евдокию пальцем. Подвел к раненому:

— Эр ист брудер, манн? Брат? Муж?.. Кто есть?

— Муж! Муж! — холодея сердцем, закивала она согласно.

Немец кивнул, задержал на ней взгляд.

— Гут, — и что‑то сказал солдатам, уплетавшим мед. Снова задержал на Евдокии взгляд. Сказал, отвернувшись: — Хорёшо. Мы оставляйт его. Но если он бегай,

бегай, ми тебя и киндер пук — пук, — кивнул на девочку в люльке. — Ферштейн?

— Ферштейн! Ферштейн! — с готовностью согласилась Евдокия, толком еще не осознав страшные условия, какие поставил ей немец. И достала из‑под стола чашку свежих яиц.

— О — о-о! — радостно закивали немцы. — Яйка!..

Опростав тарелку с медом, выпив все яйца сырыми и

запив козьим молоком, они не спеша, порыгивая сытно, удалились. Очкастый обернулся с порога, напомнил, приставив палец к виску: «Пук — пук…» — и погрозил пальцем.

Евдокия, до нее только теперь дошли условия немца, так и села на сундук.

На другой день раненый пришел в себя.

С трудом размыкая воспаленные потрескавшиеся губы, попросил пить. После долго лежал молча, вперив взгляд в потолок. Видно, соображал, где он и что с ним. Раза два покосился на Евдокию. Та привстала на месте, глядя на него радостно.

— У своих, у своих, — мягко проговорила она. — Только немцы в поселке… — и принялась хлопотать. Она подготовилась к его пробуждению: на плитке парила выварка кипяченой воды. На столе стоял пузырек с йодом. Перетащила выварку на табурет, что возле кровати, стала отмачивать присохшие повязки.

Медленно отдирая лоскуты, она касалась его теплыми пальцами. От чего он ежился и улыбался блаженно. Кивал благодарно. Вдруг сказал внятно:

— Отдирай, сестричка, смелей. Я потерплю. Сильно меня поковыряло?

— Не. Плечо да бок задело. Шкуру порвало. Кости целы. Я счас, ты потерпи. Обмою, прижгу йодом да смажу медом. Позапрошлогодний! Целительный! Разом и загоется все. Потерпи, миленький. Зовут‑то как?

— Павел. А тебя?

— Дуся. Евдокия. Мужняя. Муж Дмитрий, на флоте воюет…

Этот печально знаменитый десант в Южной Озерейке почти день в день совпал с полярно противоположным по

значению событием Великой Отечественной войны — жесточайшим разгромом немецких войск под Сталинградом.

После Сталинграда будет прорыв блокады Ленинграда. А войска Северо — Западного фронта отбросят противника из района Ржев — Вязьма и выйдут на рубеж Духовщина — Спас — Деменск. Так что к середине марта 1943 года обстановка на всех фронтах изменилась в пользу Советской Армии.

Именно в эти дни, когда перелом в войне стал фактом, Сталин позвонил Жукову на командный пункт Северо-Западного фронта. По тону, каким он говорил, было ясно, что Верховный доволен последними событиями. Но, как всегда, сдержан и скуп на похвальные слова.

Жуков доложил обстановку на фронте и в конце заметил, что на реке Ловать небывало ранняя оттепель, река стала почти непроходимой, а потому наступательные операции временно пришлось остановить. Сталину это не понравилось.

— Ви, товарищ Жюков, — сказал он с характерным акцентом, — не можете без острых приправ… Ну хорошё. Товарищу Соколовскому поручается командование Западным фронтом. А ви с Тимошенко приезжайте. Когда сможете виехать?

— Выезжаю немедленно, товарищ Сталин…

Утром на следующий день Жуков выехал в Ставку. В Москву прибыл поздно вечером. Устал. Однако сразу позвонил в приемную Сталина. Поскребышев сказал, что собралась большая группа руководителей и специалистов, чтобы обсудить вопрос снабжения армии топливом и боевой техникой.

Не заезжая домой, Жуков перекусил на ходу, пока ехал в Кремль, и явился в назначенный час.

В большом кабинете Верховного было необычно многолюдно. Кроме членов Политбюро — знакомые руководители ведомств и оборонных предприятий. Из их докладов стало ясно, что со снабжением армии складывается напряженное положение. Сталин внимательно слушал каждого, похаживал, как обычно, вдоль стола, покуривая трубку. Иногда останавливался против докладчика, некоторое время пристально смотрел ему в глаза и коротко осведомлялся:

— Что нужно, чтобы поправить положение?

Выслушав ответ, он взглядом поднимал руководителя,

ведомство или предприятие которого называл докладчик. Тот отвечал коротко:

— Ясно, товарищ Сталин. — Или: — Нам нужно то‑то.

Сталин переводил взгляд на следующего. И так по кругу. Под конец подытожил:

— Запишите и обеспечьте. И никаких объяснений, — помолчав, добавил, попыхивая трубкой: — Америка не выполняет обязательств по ленд — лизу…

Совещание закончилось около четырех утра. Все тотчас отправились по своим рабочим местам выполнять поручения Сталина. Каждый понимал, что малейшая шероховатость, заминка в деле может стоить жизни. Ибо у каждого были еще свежи в памяти события, происшедшие в том же кабинете, когда вопрос стоял об организации эвакуации московских оборонных предприятий и пресечении массового бегства из Москвы. Три дня Сталин безрезультатно добивался четкой организации дела, на четвертый стал выводить товарищей в соседний кабинет и расстреливать лично. В результате эвакуация заводов пошла полным ходом, а бегство из Москвы было остановлено.

Сталин подошел к Жукову.

— Ви обедали?

— Нет.

— Тогда пойдемте ко мне, пообедаем, а заодно поговорим о положении под Харьковом.

Вышли в соседнюю комнату. Там уже накрыты столы.

Из Генштаба привезли карту с обстановкой на Юго-Западном и Воронежском фронтах. Ситуация крайне тяжелая. Бронетанковые и моторизованные части противника оттеснили наши части за реку Донец. Одновременно пошли в наступление в районе Полтавы и Краснограда.

Ватутин успел оттянугь части танковой армии, и сгруппировался крепкий кулак западнее и юго — западнее Харькова. Воронежский же фронт под командованием Голикова не сделал того же и попал в крайне затруднительное положение.

— Почему Генштаб не подсказал воронежцам? — перебил Верховный докладчика — офицера из Генштаба.

— Мы им советовали, но…

— Генштаб должен был настоять на своем, — с нажимом в голосе заметил Сталин и обратился к Жукову: — Придется вам вылететь туда немедленно, — и тут же, при всех, позвонил члену Военного Совета Воронежского фронта Хрущеву и резко отчитал его за допущенную ошибку.

Хрущев знал, что Жуков стоит рядом со Сталиным, и потом, когда станет главой государства, припомнит ему этот разнос Сталина. Хотя Жуков был совершенно здесь не при чем.

Отпустив порученца Генштаба, Сталин сказал:

— Все же надо закончить обед, — и повернулся к Жукову: — По приезде доложите мне обстановку. Звоните в любое время. Я скажу Поскребышеву.

— Хорошо, товарищ Сталин. Наверняка потребуется подкрепление.

Мехлис, сидевший напротив Сталина, заметил угодливо:

— Вот так всегда, куда б ни посылали Жукова, он сразу просит подкрепление…

— А вы согласны поехать без подкрепления? — спросил его Сталин, поднимаясь с места с тарелкой в руках, чтоб пойти к судкам налить себе первое. Открыл поочередно каждый, понюхал поднявшийся парок, налил себе, вернулся к столу, сел. Все это время за столом царила мертвая тишина. Все знали, что Мехлис в немилости у Сталина и вполне может быть, что сейчас получит нагоняй. Молчал и Мехлис, встав и вытянувшись в своей полувоенной форме, которую носил с намеком на то, что тоже причастен к ратным делам; расправил под ремнем форменную рубашку, понимая, что и на этот раз неудачно «подложил язык». Но уж больно хотелось ему во что бы то ни стало вернуть расположение Хозяина.

— Як тому, товарищ Сталин…

— Нет, нет, товарищ Мехлис. Вы не ответили на мой вопрос. А вы согласны поехать, выправить дела на Воронежском фронте без подкрепления из резерва ставки?

— Я не договорил. Я хотел сказать, что со снабжением армии такое напряжение, а товарищ Жуков…

Истории известны провальные наезды Мехлиса в действующую армию. Оказалось, ни на что, кроме интриг, этот человек не был способен. Впрочем, как и многие его единокровные, шибко претенциозные сподвижники.

Глава 5

Эти свирепствовали на другом «фронте» — в ГУЛАГе. «Около 95 % лагерных начальников были лицами еврейской национальности, — пишет в своей исповеди

В. Успенский «Тайный советник вождя». — Эти должности приносили огромные доходы взятками с родственников заключенных за улучшение режима, за начисление зачетов, за досрочное освобождение и т. д. Не говоря уже о том, что сии лица выполняли истребительные обязанности, предусмотренные всемирным Сионом».

«В главном управлении лагерей и ссыльных пунктов ГПУ (НКВД) работали: начальник управления — Берман Я. М., его заместитель — Фирин С. Я. Начальник по Украине — Кацнельсон С. Б. Начальник лагерей Северной области — Финкельштейн. Начальник лагерей Соловецких островов — Серпуховский. Начальник лагерей в Казахстане — Полин. Начальники лагерей в Западной Сибири — Шабо, Гогель. Начальник спецлагеря в Ленинградской области — Заковский. Начальник лагеря в Азово — Черноморском районе — Фридберг. Начальник лагеря в Саратовской области — Пиляр. Начальник лагеря в Сталинградской области — Райский. Начальник лагеря в Горьковской области — Абрамнольский. Начальник лагеря на Северном Кавказе — Файвилович. Начальник лагеря в Башкирии — Зелигман. Начальник лагеря в Восточной Сибири — Троицкий. Начальник лагеря в Дальневосточном районе — Дерибас. Начальник лагеря на Украине — Белицкий. Начальник лагеря в Белоруссии — Леплевский (в его ведении находилось урочище Куропаты)».

За эти и другие доходные должности и вообще за власть в окружении Сталина велась жесточайшая борьба. В результате этой борьбы выкристаллизовалась могучая тройка, имевшая наибольшее влияние на Сталина: Каганович, Берия, Мехлис.

Сталин не мешал их возне вокруг него и даже тайком стимулировал ее и, «как усатый кот, внимательно следил из засады за расшалившимися мышами, выжидая момента для прыжка. И постепенно проучил каждого из нашкодивших, надолго отбив охоту объединяться в группы да группочки».

Подвернулся хороший предлог послать на передовую самых ретивых — Мехлиса и Берию. И Сталин не замедлил воспользоваться этим. Одного, Мехлиса, направил в Крым, где тот благополучно провалил все дело. Другого, Берию, — на юг. На Северо — Кавказский и Закавказский фронты.

В Ставке и Генштабе накопилось достаточно вопросов по Северо — Кавказскому фронту. Но все не было возмож

ен

ности уделить этому должное внимание. Там остановили противника под Новороссийском, держатся пока, и ладно. Даже затевают высадку десанта в тыл врага. Хорошо! Об этом однажды и обмолвился в докладе Сталину Антонов, бывший к тому времени зам. начальника Генштаба. Мол, формируются штурмовые группы основного и отвлекающего десантов. Идет комплектование отрядов…

— Штрафников туда побольше, — прервал его жестко Сталин. — Особенно из политических. Пусть покажут себя в бою. Там у нас командуют Гречко и Леселидзе? — он подумал, попыхивая трубкой. — Неплохо бы укрепить их дивизией НКВД, — Сталин кинул ястребиный взгляд на Антонова. — Пусть они хорошенько проследят за этими штрафниками…

Эта роковая фраза каким‑то образом дошла до командования Северо — Кавказским фронтом и была истолкована некоторыми слишком буквально. И в те времена было немало «понимающих с полуслова», которые из кожи лезли вон, лишь бы выслужиться.

Околосталинский службист Берия был человеком именно такого плана. Армейские кадры он не знал и, естественно, больше опирался на своих людей, из войск НКВД. «А таковых на Кавказе, — пишет В. Успенский, — оказалось непропорционально много». Во исполнение, так сказать, знаменитого приказа Верховного № 227.

«Практическое применение такого документа во многом зависело от исполнителей, — пишет В. Успенский, — от их должности, характера человека, ума, порядочности, наконец национальности. Жуков, к примеру, как и многие другие наши военачальники, расценивал приказ «Ни шагу назад!» с точки зрения усиления боевой стойкости войск. Берия видел другое — необходимость более активно искать виновных, быстрее и жестче карать их, используя прямолинейную, но приносившую видимые результаты тактику: «великий и мудрый решил — верный слуга первым исполнил и доложил». Причем доложил не вообще, но о конкретных фактах. А поскольку в приказе № 227 назван был Южный фронт, Берия сразу сообразил, кого надо «брать за жабры». И не мелкую рыбешку, а командующего фронтом генерала Р. Я. Малиновского и члена Военного Совета дивизионного комиссара И. И. Ларина».

Именно войска генерала Р. Я. Малиновского оставили несколько крупных городов на юге. Чтоб было понятнее происхождение приказа № 227, обратимся к его тексту:

«Часть войск Южного фронта, идя за паникерами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа из Москвы, покрыв свои знамена позором». И далее: «Нельзя терпеть дальше, когда командиры… допускают, чтобы несколько паникеров определяли положение на поле боя, чтоб они увлекали в отступление других бойцов и открывали фронт врагу…», «Паникеры и трусы должны истребляться на месте… Ни шагу назад без приказа командования!.. Командиры, отступающие с боевых позиций без приказа свыше, являются предателями Родины. С такими командирами и политработниками и поступать надо как с предателями Родины».

Здесь приведены наиболее жесткие формулировки из приказа, не весь приказ. Настолько жесткие, что каждый воспринимал его в меру своей… трусости. Вот почему военные историки до сих пор недоумевают, почему при явном провале южноозерейского десанта никто не осмелился дать приказ к отступлению. Мало того, людей бросили на произвол судьбы. Если не считать некий упреждающий десант с воздуха в район Глебовки, состоявший исключительно из войск НКВД. Об этом таинственном десанте упоминается невнятно. Но чем дальше мы от тех событий, тем неотвратимее встает вопрос: зачем был сброшен воздушный десант исключительно из войск НКВД перед тем, как направить морской десант в Южную Озерейку? Среди множества ответов на этот каверзный вопрос я бы не исключил и такой: провал южноозерейского десанта был предрешен, людей заведомо посылали на убой. А чтоб никто не просочился живым свидетельством позорного провала, в будущий тыл десанта выбросили энкавэдэшников с деликатной задачей довершить истребление морского десанта.

Их высадилось с моря ни много ни мало, а полторы тысячи и шестнадцать танков. И они развили некоторый успех — заняли‑таки Южную Озерейку, потом Северную Озерейку, вышли на Глебовку. Трое суток дрались, пробиваясь в Новороссийск. И об этом знало наше командование по данным воздушной разведки, — пишет военный историк, участник боев на Малой земле полковник Шиян. Но… десант не только не поддержали, но постарались сделать так, чтоб о нем забыли. Почему? Историкам предстоит ответить на этот вопрос. Ибо «хранители тайны», вольные и невольные, начинают потихоньку открываться. А пока мы можем только предполагать, что трагедия морс

кого десанта в Южной Озерейке не совсем случайна, мягко выражаясь. И умышленно покрыта тайной.

Г. К. Жуков что‑то знал. Не потому ли так старательно обходил молчанием действия некоторых командиров Северо — Кавказского фронта? Особенно Брежнева. И только когда приостановили издание его книги «Воспоминания и размышления», прозрачно намекнув ему, что пока он не дополнит рукопись лояльными воспоминаниями о Брежневе, книга не выйдет в свет, скрепя сердце Жуков сделал это, считая, что пошел на сделку с совестью. И умер с этим грехом на душе.

Спрашивается, почему он так упорно обходил молчанием имя Брежнева? Которого впоследствии вознесли до небес за Малую землю, умалчивая при этом южноозерейскую трагедию.

Вот строчки из книги Г. К. Жукова: «В 18–ю армию генерала К. Н. Леселидзе мы прибыли вместе с наркомом Военно — Морского Флота Н. Г. Кузнецовым, командующим ВВС А. А. Новиковым и работником Генштаба С. М. Штеменко».

Военные историки и писатели дружно недоумевают по поводу несвойственного поведения Жукова во время его пребывания на Южном фронте. Почему‑то он был необычно осторожен и неестественно молчалив. Наверно потому, что в это же время с широчайшими полномочиями здесь пребывал Берия. А еще потому, оказывается, что к нему приставлен был человек Берии. Невероятно, но факт — этим человеком был работник Генштаба

С. М. Штеменко. Вот что известно об этом:

«Втянут был Сергей Матвеевич в те сферы, куда допускались немногие, и вырваться из этих сфер он уже не мог, если бы даже очень захотел. Да он и не старался, используя плюсы своего нового положения — тайного советника и осведомителя Берии по военным вопросам».

И еще:

«Внимательно читал Иосиф Виссарионович автобиографию Сергея Матвеевича, написанную им 30 марта 1948 года. Там действительно было кое‑что интересное. Отвечая на вопрос, где был во время войны, Штеменко с особым нажимом выделил два периода: «Август — сентябрь

1942 г. — Закавказский фронт, выполнял задания Берии, который на месте руководил обороной Закавказья… Март

1943 г. — Северная и Черноморская группа войск, выполнял задания тов. Берии, который в этот период был в этих группах войск…»

Теперь продолжим цитировать Г. К. Жукова:

«Ознакомившись с обстановкой, силами и средствами армии и моряков Черноморского флота, все пришли к выводу о невозможности в то время проводить какие‑либо усиленные мероприятия по расширению новороссийского плацдарма, который именовался тогда в войсках Малой землей.

Действительно, это был плацдарм общей площадью всего лишь 30 квадратных километров. Всех нас тогда беспокоил один вопрос, выдержат ли советские воины испытания, выпавшие на их долю, в неравной борьбе с врагом, который день и ночь наносил воздушные удары и вел артиллерийский обстрел защитников этого плацдарма.

ОБ ЭТОМ И ХОТЕЛИ ПОСОВЕТОВАТЬСЯ С НАЧАЛЬНИКОМ ПОЛИТОТДЕЛА 18–й АРМИИ Л. И. БРЕЖНЕВЫМ, НО ОН КАК РАЗ НАХОДИЛСЯ НА МАЛОЙ ЗЕМЛЕ, ГДЕ ШЛИ ТЯЖЕЛЫЕ БОИ».

Вот та единственная фраза о Брежневе, которую Жукова, можно сказать, заставили написать.

А теперь стоит поразмыслить над этой фразой. Что «зашифровал» Жуков в этой фразе? А вот что.

На Южный фронт приехал заместитель Верховного главнокомандующего! А начальник политуправления армии не соизволил с ним встретиться. Хотя необходимость такая была. Он, видите ли, был занят «тяжелыми боями». Можно подумать, что лично принимал участие в этих самых тяжелых боях. Сидел, как обычно, в своей каменной норе в нескольких десятках метров от моря, где на всех парах стоял быстроходный катер на случай… (Эта «нора» теперь на обозрении на Малой земле. Каждый может поехать и посмотреть). Он мог в любой момент прибыть в Геленджик на КП, чтоб повстречаться с Жуковым. Стоило только захотеть. Но он не захотел. Зато потом ему захотелось быть упомянутым в книге прославленного полководца. Вот ведь как бывает! Бог шельму метит.

В словах Жукова «хотели посоветоваться» больше великодушия, чем правды. Здесь явная натяжка, чтоб приподнять престиж генсека. Это понятно мало — мальски мыслящему человеку.

Царствие небесное Георгию Константиновичу! Он, наверно, и на том свете не простит себе этой фальши. Бог простит, ибо он всевидящий, всезнающий и всепрощающий.

А что касается Леонида Ильича — его этого непонятного игнорирования заместителя Верховного, по сути не

уважения — то причину его этакой «смелости» мы попытаемся объяснить ниже.

Глава 6

Необычную «смелость» Брежнева перед лицом заместителя Верховного можно объяснить только тем, что он тоже, как и Штеменко, был человеком Берии. Ибо за ним водились такие грешки, за которые без суда ставили к стенке в те времена. Такой вот случай с ним приключился: «…Из Николаева, из штаба политуправления Южного фронта звонок за звонком — в полосе вашей армии ПРОПАЛ первый заместитель начальника политуправления фронта полковник Л. И. Брежнев, до войны секретарь Днепропетровского обкома партии».

«…через несколько дней пути, — пишет по этому поводу В. Успенский, — в штаб юго — западного направления, побывал я в Днепропетровске, где формировалась Резервная армия, и там узнал некоторые подробности о Брежневе. При прорыве немцев на Вознесенск Леонид Ильич действительно оказался в самой гуще разбитых, отступающих войск».

«Проскочив на машине между вражескими колоннами и совершенно не представляя, куда продвинулся противник, где искать своих, Брежнев махнул прямиком на восток, в родной город. Беспокойство за семью подгоняло его. Не знаю уж КАК УСПЕЛ, БУДТО НА КРЫЛЬЯХ НЕСЛО, во всяком случае часов через восемь он был уже в Днепропетровске, явился домой в гражданской одежде, без фуражки, со свалявшейся шевелюрой.

Оказавшись в глубоком спокойном тылу, Леонид Ильич быстро пришел в себя и сообразил, что поступил не совсем правильно, неожиданно для начальства оторвавшись столь далеко от войск, вдохновлять которые был обязан. Побрившись и почистившись, Леонид Ильич поторопился в обком, где радостно был встречен друзьями, жаждавшими узнать военноэ положение. Разъяснив, где и что ПРИМЕРНО ПРОИСХОДИТ, Брежнев сказал, что ПРИБЫЛ В ГОРОД ПРОВЕРИТЬ СТРС ТГЕЛЬСТВО ОБОРОНИТЕЛЬНЫХ РУБЕЖЕЙ, УСКОРИТЬ ОТПРАВКУ НА ПЕРЕДОВУЮ ПОДКРЕПЛЕНИЙ. (Здесь и везде выделено мной. — В. Р.). Вместе с представителями обкома побывал в 273–й стрелковой дивизии, которая, впрочем, еще до его

посещения начала выдвигаться к линии фронта. И лишь управившись с этим и другими делами, показав активную деятельность, Леонид Ильич связался с членом военного совета Южного фронта А. М. Запорожцем и доложил, где находится и чем занимается. Запорожец был доволен уже тем, что руководящий политработник не исчез, объявился и разрешил Брежневу остаться в Днепропетровске, заботиться о резервах и об эвакуации промышленных предприятий: в этот город из Николаева, оказавшегося в угрожающем положении, должны были переместиться штаб и политуправление фронта.

А сам командарм Смирнов основательно понервничал из‑за Брежнева двое суток».

Совершенно невероятный случай! На двое суток исчезнуть из поля зрения командования и остаться вне поля деятельности вездесущего Берии? И после этого всего стать еще начальником политуправления 18–й армии? Тут может быть только одно объяснение: вероятно, он «исчезал» не куда‑нибудь, а к самому Берии за инструкциями по поводу формирования отрядов для морского десанта в Южную Озерейку и на Малую землю. Ибо действительно, как он очутился за столь короткий промежуток времени аж в Днепропетровске? «БУДТО НА КРЫЛЬЯХ ЕГО НЕСЛО». В самом деле — на крыльях — на самолете Берии. И «алиби» они с ним, видно, вместе придумали: «ПРИБЫЛ В ГОРОД ПРОВЕРИТЬ СТРОИТЕЛЬСТВО ОБОРОНИТЕЛЬНЫХ РУБЕЖЕЙ…»

«Тайный советник вождя» говорит об этом с долей юмора. Рассчитывая на смышленого читателя.

А вот про Штеменко он пишет прямо, без всякого юмора.

«Или вот факт удивительный: генерал Штеменко трижды (!) умудрялся терять или забывать в неположенных местах секретнейшие документы, предназначенные для доклада Сталину. Исчезни такой документ по вине кого-то другого, крах был бы полный. Конец карьеры, суд, приговор. А Штеменко каждый раз выходил сухим из воды…»

Этот эпизод сказочной безнаказанности Штеменко ярко, хоть и косвенно доказывает странную безнаказанность Брежнева.

Невольно вспоминается теперь, как назойливо тиражировалась книга С. М. Штеменко, как превозносились его заслуги в Великую Отечественную, как продвигался он по службе во времена, когда генсеком был Л. И. Брежнев. Как же! Служили в одной «конторе», У Берии!

В «конторе» Берии да еще в «конторе» тишайшего Андрея Андревича Андреева «работали» такие люди, что только ах! Например, скульптор Сергей Тимофеевич Коненков и его обаятельнейшая жена Маргарита Ивановна (в девичестве Воронцова, из дворян). Которые ни много ни мало, а склонили к сотрудничеству с нашими органами самого Альберта Эйнштейна, отца атомной бомбы Р. Оппенгеймера и первооткрывателя ядерной реакции Э. Ферми…

Секретнейшие задания самого Сталина (через Андреева, конечно) выполнял Илья Эренбург.

И многие, многие другие, известнейшие и почтеннейшие люди работали на Берию и Андреева. Во многом полезно для Отечества. И тут нет упреков в их адрес. Просто поразительна многослойность и многоликость человеческой души.

Под этим углом зрения еще раз обратимся к трагедии южноозерейского десанта. Как известно, этот десант замысливался как основной. А на Малую землю — отвлекающий. Но почему высадившихся полторы тысячи человек и 16 танков в Южной Озерейке бросили на произвол судьбы, тогда как десанту на Малой земле оказали мощную поддержку? А ведь там высадилось всего 273 человека! Им подкрепление шло непрерывными волнами: люди, техника, боеприпасы, продовольствие и морально — политическая поддержка. А потом громоподобная слава на весь мир.

В книге вице — адмирала Холостякова «Вечный огонь», бывшего в те времена командующим Новороссийской военно — морской базой, довольно четко прослеживается симпатия его к Цезарю Куникову. Начиная от той странной встречи в ночь с 8–го на 9–е сентября 1942 года у стен Новороссийска, когда при отряде Куникова не оказалось самого Куникова, и кончая последним упоминанием Куникова, когда уже освободили Новороссийск и нацелились на Керченскую бухту.

Вехи и штрихи этого особого расположения:

— во — первых, конечно, непонятно — снисходительное отношение вице — адмирала к отсутствию Куникова в отряде по причине некой травмы, которую он получил, когда отряд шел выполнять задание задержать немцев в Новороссийске; отряду отводилась по сути дела роль заслона, который, как правило, обрекается на гибель;

— подробное описание, как формировался отряд и кто такой его командир Куников, тогда как о формировании основного десанта сказано почти вскользь;

— подробное описание довоенного успешного якобы продвижения Куникова по службе; здесь ничего предосудительного нет, конечно, но автор не замечает, как, желая поднять его в глазах читателя, он ненароком роняет его. Как и в случае ночной встречи с отрядом Куникова при захвате немцами Новороссийска. А именно: после перечисления его высоких должностей — начальник технического отдела Наркомтяжпрома, директор Центрального научно — исследовательского института тяжелого машиностроения, вдруг — ответственный редактор газеты «Машиностроение». Здесь обращает на себя внимание некто Аркадий Владимирович Свердлов, прибывший начальником штаба военно — морской базы вместо Матвеева. Это имя не раз потом появится на страницах книги, и, как правило, рядом с именем Куникова. При внимательном чтении книги прорисовывается их родственная связь — Холостяков — Свердлов — Куников через племянницу Холостякова, которая рвалась и прорвалась на Малую землю к Куникову на должность редактора армейской газеты;

— еще до высадки десанта бойцы отряда стали именовать себя куниковцами;

— проводить Куникова прибыл член Военного Совета флота контр — адмирал Н. М. Кулаков;

— еще не отправив отряд Куникова на Малую землю, Холостяков и особенно Свердлов, уже думают о втором эшелоне высадки (поддержки), хотя планом операции этого не было предусмотрено, поскольку все расчеты строились на основном десанте, в Южную Озерейку. По этому поводу Холостяков пишет буквально следующее: «Для непосредственного управления высадкой вспомогательного десанта и затем переправой второго эшелона (не предусмотренного планом операции! — В. Р.) у нас был создан передовой командный пункт базы на берегу Цемесской бухты, на 9–м километре Сухумского шоссе, куда перешел с оперативной группой капитан второго ранга А. В. Свердлов;

— отряд именовать полком (?);

— «куниковцев поддерживали почти все наши батареи». И т. д.

’ Не из того ли свердловско — ягодовского «гнезда» этот А. Свердлов, родоначальником которого был палач русского народа Я. Свердлов, предавший даже В. И. Ленина.

Холостяков, сам того не замечая, в книге, полностью и целиком озабочен подготовкой, а затем и поддержкой отвлекающего десанта под командованием Куникова. И совсем забывает, что есть еще основной десант.

Все это невольно наводит на мысль, что с самого начала на южноозерейском десанте был поставлен крест.

Почему?

Чем больше узнаешь про эту десантную операцию, тем большее недоумение испытываешь. И постепенно вкрадывается мысль, что даже на войне в огне и в вихрях смертей некоторые ухитряются блюсти единокровные интересы. И что по некой воле свыше южноозерейский десант был обречен. Все говорит за то. Основной десант почему-то готовился двумя разрозненными группами — одна в Геленджике, другая в Туапсе. Отряд Куникова формировался в одном месте, в Геленджике, компактно.

Плавсредства, задействованные в южноозерейском десанте, имели разную скорость, поэтому об одновременном подходе к месту высадки не могло быть и речи. Куников же высадился одновременно.

Военные корабли, назначенные для артподготовки по месту высадки десанта в Южной Озерейке, пришли на исходные позиции с опозданием, перед рассветом, стрельнули куда зря и ушли. «Куникова поддерживали почти все наши батареи».

О южноозерейском десанте немцы каким‑то образом пронюхали, о вспомогательном — даже не подозревали. Значит, секретность подготовки вспомогательного десанта была обеспечена. Тогда как южноозерейского… (?)

Существует свидетельство, что тральщик типа «довоенный ОСТ» № 066 под командованием Уманского Владимира Николаевича перевозил в Геленджик группу командиров — штрафников, назначенных в южноозерейский десант. На обратном пути на траверзе Архипо — Осиповка неожиданно всплыла немецкая подводная лодка. Думали, что для атаки. Но она, проплыв некоторое расстояние параллельным курсом, вдруг погрузилась.

По прибытии в Батуми, командир тральщика поспешил доложить о случившемся контр — адмиралу Октябрьскому, одному из организаторов и командующих десантом. Тот заявил, что в курсе дела. Мало того, ему известно, что с тральщика кто‑то сигнализировал на немецкую подводную лодку. После этого тральщик и вся его команда исчезли.

Вполне возможно, что с тральщика был подан сигнал о времени и месте высадки южноозерейского десанта. Но подготовка к десанту набрала уже такие обороты, что остановить ее было невозможно. В него срочно стали «сбрасывать» штрафников и ненадежных, заведомо обрекая их на смерть. Потому что далее, судя по свидетельствам историков, в подготовке и проведении южноозерейской операции следуют одна за другой неурядицы и полная несогласованность.

Теперь выясняется, что операция по высадке десанта была сдвинута на полтора часа в силу плохой его подготовки и организации: несогласованности между руководителями и несвоевременной погрузки на суда материальной части.

Командующий высадкой контр — адмирал Басистый попросил командующего операцией вице — адмирала Октябрьского перенести время высадки. Октябрьский не согласился. «Однако радиограмма командующего операцией, — пишет А. А. Гречко, — дошла до адресата спустя лишь 45 минут после указанного срока начала операции, и выполнить приказание было невозможно».

Странно! Ведь оба, и Басистый, и Октябрьский, находились в Геленджике. Неужели, чтобы связаться, им мало было 45 минут?..

Глава 7

Скупость Жукова в описании малоземельской эпопеи говорит еще и о том, что правда была неприглядной. А глянец наводить было не в его правилах. Хотя потребность в глянце в те времена была велика, как никогда. Ибо непосредственный «герой» Малой земли — генсек Брежнев — был у руля государства. А по нашим неписаным законам принято: я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак.

Скупость Жукова на краски и необычно «скромное» его поведение на Южном фронте говорит еще и о том, что в то время здесь царили Берия и его люди. И наверняка они осуществляли на месте установки Верховного. Вспомним пожелание Сталина хорошенько проследить за штрафниками, особенно политическими. Вполне может быть, что одним из доверенных по проведению в жизнь пожелания Сталина был и Л. И. Брежнев. Ибо в те времена политорганы были всемогущими. И настолько, что начальник политуправления армии мог не явиться на КП к заместителю Верховного. Именно политорганы позаботились о том, чтобы о южноозерейской трагедии забыли.

Однажды мы проснулись и похолодели от ужаса, услышав сообщение о зверском убийстве бывшего командующего Новороссийской военно — морской базой вице — адмирала Георгия Никитича Холостякова и его жены. Убийцы якобы позарились на его мундир и ордена. А может быть, его устранили потому, что он слишком много знал? О южноозерейском десанте, о генсеке Брежневе, о непомерно раздутой славе Куникова? О героизме негероев и безвестности настоящих героев. Например, старшем лейтенанте А. В. Райкунове и его группе; о старшине В. Колесникове…

После обработки ран и теплого куриного бульона, которым Евдокия накормила его с ложки, Павел погрузился в глубокий сон.

Проснулся ночью. Рядом с кроватью тихо мерцал каганец — тряпичный фитилек в постном масле на блюдечке. Из темноты комнаты к нему вышла Евдокия в просторной исподней рубашке. Глазами спросила — что?

С трудом размыкая пересохшие губы, Павел попросил пить. Она вышла в сени, принесла воды в алюминиевой кружке, попоила, придерживая ему голову. Попив, он откинулся на подушку, следя за тем, как Евдокия, глубоко наклонившись к нему, поправляла подушку, подтыкала простыню, источая аромат и тепло близкого женского тела; невольно подставив его взгляду груди в просторном разрезе рубашки. Всего‑то! А, какая волна колыхнулась в сердце и прокатилась по всему телу. По вспыхнувшим глазам его Евдокия поняла свою манящую «неосторожность». Улыбнулась.

— Немцев прогнали, — сказала она, смыкая пальцами разрез на груди. — В поселке наши. Надолго ли?… — оглянулась на плиту, где парила кастрюля кипяченой воды. Выпрямилась, пошла к плите.

Павел, глядя ей вслед, подумал, что уже видел где‑то такое. Пытался вспомнить где. Она перенесла кастрюлю к кровати и поставила на табурет. И это он уже видел где‑то.

Откинув на нем одеяло, она стала отмачивать присохшие повязки, щекотно касаясь его мягкими теплыми ру

ками. И по этой щекотке он вспомнил: он в доме женщины по имени Дуся (Евдокия); она уже делала ему перевязку и кормила куриным бульоном…

Как только подумал о курином бульоне, в желудке остро и требовательно засосало.

— Спасибо тебе, Дуся, за все, — он поймал ее руку и сжал легонько. — Вот только есть хочу.

Перевяжу раны и покормлю, — ласково, но строго сказала она.

— Говоришь, наши в поселке?

— Да. Бьются под Глебовкой. Там воздушный десант давеча высадился. Вроде бы наши…

— Почему — вроде бы?

— Старики говорят, какие‑то они непонятные: в пятнистой форме и наших ищут. Проверяют. Говорят — предательство. А вчерась немцы у меня были. Тебя хотели забрать… Но ты без памяти был.

— Ну и…

— Я их медом накормила, вином угостила. Задобрила. Один очкастый такой, видно старший, велел стеречь тебя, иначе, мол, пук — пук. Расстреляют меня и… — Евдокия глазами показала на кроватку, в которой спала малышка. — Шарили всё, псы вонючие! Так что, пока их нет, вставай как‑нибудь, я помогу, одевайся и беги. Тут оставаться тебе нельзя.

— А тебе?..

Не успел он договорить, как в дом шумно вошли трое. Вроде свои. Но в новенькой камуфляжной форме. Один худощавый, молодой, с серыми колючими глазами. Второй постарше, коренастый. И с ними пожилой солдат в дождевике поверх пятнистой формы. Тот, что молодой, в портупее крест — накрест, широко и решительно шагнул к кровати, увидев Павла.

— Документы! — тоном, не допускающим возражений, сказал он.

Павел перевел глаза на Евдокию. Она сидела на табурете напряженная. Хотя сначала заметно обрадовалась ночным гостям. Но уж больно строг был молодой командир. И его этот окрик: «Документы!»

— Ага! — не сразу нашлась она. — Счас. Наверно в гимнастерке. Хотя я постирала ее. И сшила кое‑как. Вот! — она метнулась в темный угол комнаты, где на веревке рукавами книзу висела гимнастерка Павла. Принесла. Сероглазый — молодой вывернул карманы, вытряхнул оттуда

содержимое, поднес к свету, стал рассматривать документы. Красноармейскую книжку. После морской воды листки удостоверения поблекли и слиплись. Он аккуратно разлепил их.

За ним напряженно наблюдали коренастый и пожилой в дождевике.

— Фамилия, имя, отчество? — выпрямился сероглазый, глядя на Павла.

— Яров Павел Степанович.

Евдокия тем временем принесла галифе Павла. Сероглазый быстро обшарил карманы. Из потайного вытащил капсулу, из нее извлек адрес, свернутый тугой трубочкой. Развернул, прочел и помягчел. Вернул Евдокии галифе, рубашку и подмокшие документы. Павлу сказал:

— Береги как зеницу ока… — и Евдокии: — Чего — нибудь поесть, хозяйка, — устало опустился на табурет. К столу двинулись оба солдата, на ходу снимая автоматы.

В этот момент в дом ворвались несколько таких же пятнистых.

— Полундра, Каширов! Немцы! Отходим на Станичку!..

Сероглазый бросился к выходу. С. порога уже крикнул Павлу:

— Быстро собирайся! Пойдешь с нами…

Павел стал подниматься. Евдокия ему помогала. Он потянулся за галифе.

Сидя в постели, неловко натянул гимнастерку, пересиливая боль в плече, потом стад натягивать галифе. Евдокия помогала ему, приговаривая: «Быстренько, миленький! Быстренько!..» Павел взглянул на солдата в дождевике. Сказал:

— Ее тоже надо забрать. Иначе ее расстреляют с ребенком.

Солдат кивнул согласно. Вдруг возникший на пороге Каширов крикнул: «Две минуты на сборы!..»

Евдокия накинула только ватник, кинулась к детской кроватке, сгребла малышку вместе с постелью, и через пять минут они уже тряслись на полуторке по грунтовой дороге, круто ведущей в гору.

Немцы наступали со стороны Глебовки и Северной Озерейки. Доносилась стрельба, взрывы, лязг танковых гусениц. Светало. На вершинах Колдун — горы клубился серогрязный туман.

Старая рыхлая полуторка натужно карабкалась в гору. Буксовала то и дело, соскальзывая к обрыву. В кузове замирали от страха. Наконец у командира, сидевшего в кабине, видно, не выдержали нервы. Выбрав более — менее устойчивое место, он приказал шоферу остановиться. Выпрыгнул из кабины. Все! Дальше опасно. Тотчас из кузова попрыгали солдаты. Командир тем временем разведал дорогу дальше. Вышел из орешника, крикнул:

— Там тропа! За мной!..

Павел кое‑как, с помощью пожилого солдата в дождевике слез с машины, помог Евдокии, и они замыкающими шагнули в чащу орешника.

Тропа брала круто. Быстро выбились из сил. Отстали. Евдокия уже садилась в изнеможении. Павел поднимал ее здоровой рукой. Подбадривал, порывался взять у нее ребенка, хотя сам едва держался на ногах. Возле них неотлучно бдил пожилой солдат в дождевике. Командир крикнул ему из сырых сумерек: «Конягин! Отвечаешь головой за них!..»

— Отвечаю, отвечаю, — ворчливо басил солдат, поддерживая Евдокию под руку.

Вдруг лес расступился, и они вышли на небольшую мокрую лужайку. В росной траве тускло отражался серый рассвет.

— Привал! — скомандовал сероглазый командир. И пятнистые солдаты, задохнувшиеся от ходкого шага в гору, один за одним упали в сырость лужайки. Кучкуясь, стали прижигать цигарки.

Павел и Евдокия устроились поодаль. Она тотчас принялась кормить малышку грудью, отворачиваясь от Павла и приставленного к ним солдата.

Солдат придвинулся к Павлу, сказал вполголоса:

— Слава Богу, что ты не из штрафников…

Командир, сгрудив бойцов, что‑то внушал им негромко. Слышно было: «Прорыв… Станичка…»

Минут через десять подъем и марш в сторону туманной нахлобучки на вершине Колдун — горы.

И тут!.. Павел даже не понял откуда, словно выпали из той туманной нахлобучки, из орешника выскочили немцы. И буквально покосили солдат из автоматов. Пятеро, побросав оружие, подняли руки. В том числе солдат в дождевике, приставленный к Павлу и Евдокии.

Их сбили в кучку и повели вниз, назад в поселок. Вышли на дорогу. Там стоял наготове новенький студебеккер. На

нем и повезли их в сторону от Южной Озерейки, через Северную Озерейку в Новороссийск.

Над Новороссийском, с перевала видно, висели ливневые «плети». Вскоре въехали в полосу проливного дождя. Вымокли до нитки. Солдат Конягин накинул свой дождевик на Евдокию с ребенком.

На анапской развилке машина остановилась, всем велели сойти. Пятерых солдат вместе с Конягиным отделили и приказали снова лезть в кузов. От немецкого поста на развилке подъехал мотоцикл с коляской. Евдокию посадили на мотоцикл и увезли. Павлу велели сесть на проезжавшую подводу, которую именем фюрера мобилизовали для нужд немецкой армии.

Город издали не узнать. Как бы вросший в землю, почужевший. И если б не кирпичное здание элеватора, Павел бы не поверил, что перед ним Новороссийск.

Возница, встревоженный неожиданной мобилизацией, опасливо косился то на Павла, то на конвойного немца.

В районе Плавней, самой низменной части города, где струится незаметная в зарослях речка Цемесс, их накрыл очередной артналет наших. Видно, заметили движение, ударили с Сахарной Головы.

Несколько снарядов взметнули фонтаны по сторонам дороги. Возница пригнулся, хлестнул лошадей. Один снаряд рванул совсем рядом. Подводу осыпало градом сырых комьев. Павел пригнулся. А когда распрямился, ничего не узнал. Немца не было на месте. Лошади взвились на дыбы и понесли через дренажную канаву в заросли кустарника. Возница отчаянно дергал вожжи, но не мог справиться. Павла, видно, оглушило близким разрывом снаряда, он видел, как кричит возница, но не слышал голоса. Вдруг звук прорезался:

— …Беги, милок! Беги, пока нас потеряли!..

Павел спрыгнул на залитую дождем лесную дорогу и побежал. Возница, круто развернув лошадей, умчался с грохотом к дорожной насыпи.

Под проливным дождем, сквозь частый лес, превозмогая боль в бедре, Павел спешил к горам, вздымавшимся перед ним. Там окраина, а дальше Стегликова балка. Вот по ней он уйдет в горы.

Три дня он блуждал в горах, выбиваясь из последних сил. На четвертый его нашли партизаны из отряда «Норд-Ост». Отогрели, накормили, немного подлечили и отправили с сопровождающим в Геленджик.

Глава 8

В Геленджике Павел сразу попал в руки особистов.

Его долго допрашивали перекрестным методом, передавая от одного следователя другому. Стараясь запугать. Но ему не в чем было путаться. Все было предельно просто и ясно. После Тамани (Павел не сказал, что после разгрома на Тамани и отступления) стояли под Новороссийском у цементного завода «Октябрь». Стояли насмерть. По семнадцать раз в день ходили в атаку. (Об этом Павел сказал). Потом их, несколько человек, «выдернули» в Геленджик. Его опредили сначала в отряд Куникова, потом откомандировали к Потапову, в отряд, который готовили в Южную Озерейку…

— А почему откомандировали в отряд Потапова? — перебил его темноглазый капитан.

— Не знаю. Спросите у командования…

— Ты мне не указывай! — строго прикрикнул на него капитан. — Фамилия командира взвода, когда стояли под Новороссийском?

— Карпов. Михаил Карпов. Рассеченная бровь здесь, — Павел показал где.

— Погиб, — сухо заметил капитан. — И тебе надо было сделать то же.

— Почему? — наивно поинтересовался Павел.

— Здесь я задаю вопросы! — оборвал его сердито капитан, метнув колючий взгляд. И глядя в упор, не мигая, сказал, словно пригвоздил: — Про южноозерейский десант забудь и никогда не вспоминай.

После этого он сказал такое, что Павел как бы онемел на всю оставшуюся жизнь. Дело оборачивалось так, будто сами десантники и виноваты. Чуть ли не измена Редине.

— А теперь думай, — сказал капитан, пряча глаза. — И поясни мне, какие такие амбиции Сталина и Гитлера схлестнулись в этой войне?

Павел похолодел. Он хорошо помнил эти свои слова, которые брякнул на призывном пункте летом сорокового. Их несколько человек добровольцев томились в приемной райвоенкомата. И дернуло его в разговоре ляпнуть: «Не капитализм с социализмом схлестнулись, а амбиции Гитлера и Сталина». Сказал и прикусил язык. Но было уже поздно. Тот пучеглазый заморыш стрельнул в него обжигающим взглядом. И пропустил Павла впереди себя. Чтоб стукнуть военкому. С тех пор его, видно, и «пасут». То‑то он чувствует, что неприятность ходит по пятам. То‑то его гоняют, как зайца, с одного горячего участка на еще более горячий. Под пули. А он словно заговоренный…

— Говорил такое? — будто сквозь вату, дошел до него голос осведомленного капитана. — Было?

— Говорил. Было, — не стал отпираться Павел, понимая, что отпираться бесполезно. — Но ведь это лишь слова, не больше…

— Ну — ну, — холодно остановил его капитан. — Подпиши вот здесь, — и он облизал свои темно — вишневые припухлые губы. — Прочти сначала.

Павел глубоко вздохнул, досадливо потеребил свою прическу — ерш, неуверенно взял у капитана исписанный листок.

В протоколе дознания коротко и точно было изложено все то, что он рассказал. И это его немного успокоило. Но в конце убийственная формулировка о нелояльности к властям: «…является потенциальным критиком социализма и вождя Советского народа и мирового пролетариата, товарища Сталина».

— Такого ничего не было и в помине! — протестующе дернулся Павел.

— Подписывай и благодари бога, что я смягчил формулировку.

— Но при чем тут потенциальный критик социализма?..

— Ты, скотина! — вскочил в ярости капитан. — Ты ставишь в один ряд Гитлера и… — он не посмел назвать имя Сталина. — И еще будешь здесь… — он задохнулся от возмущения.

Павел с невольным уважением посмотрел на него: вот это службист!..

Через три дня ему объявили приговор — пятнадцать лет с содержанием в лагерях строгого режима.

И повезли его в сторону от фронта. Через всю Россию во Владимир. Потом переправили в Сибирь в Тайшетлаг. Под Костомарово, что стоит на линии железной дороги «Тайшет — Лена».

Там оказалось их, этих лагерей, — целая система. От Тайшета до Братска.

В окно поезда видно — стоят деревянные городки, обнесенные высоким глухим забором и колючей проволо-

кой. На вышках денно и нощно маячат вооруженные охранники.

После Владимирки — Тайшетлаг — рай земной: в бараках тепло, довольно просторно и чисто; на территории лагеря в летнее время, как в хорошем сквере, — клумбы, беседки, дорожки, посыпанные песком; клуб, в нем крутят фильмы; функционирует художественная самодеятельность; есть магазин, в нем можно подкупить, если водятся деньги, — махорки, хлеба дополнительно к скудноватой пайке, разные другие предметы первой необходимости. Например, пахучее мыло для бани. В «тошниловке» кормят сносно. Правда, за эту сносную кормежку гоняют работать на лесозаготовки. А там работа адская — зимой снег по пояс и морозы до сорока пяти градусов; летом комарва и мошка едят поедом.

В сильные морозы в тайге стоит грохот, будто орудийная канонада — то морозобоины: морозом разрывает ствол сосны в полметра, а то и в метр диаметром. По этим морозобоинам зеки определяют градусы: началась «канонада» — значит за сорок. Кончай работу, разжигай костры. Хотя костры горят, не потухая, целыми днями, пока идут работы на лесосеке.

Когда мороз крепчает, тело как бы сжимается, становится невесомым. Губы перестают слушаться. В воздухе устанавливается звенящая тишина. В мозгах родниковая прозрачность. Тс есть — никаких мыслей, кроме осознания холода. И стремления развести костер побольше и согреться.

В крепкий мороз «оттаивают» душой даже самые свирепые конвоиры. И как бы не видят, что работа остановилась и все стоят возле костра. А костер разводится развальный, чтоб всем тепла досталось. Каждому хочется покрутиться возле огня. Именно покрутиться — повернуться то спиной, то лицом к огню. Пока греешь спину, спереди мороз продирает до костей, пока греешься спереди — спина стынет…

Бывает строгий конвой — сами греются, зекам не дают. Мол, хочешь согреться — работай. Нажимай. А работа на крепком морозе быстро изматывает. Потому что харч все же не по климату — слабый харч. И работа на сорокапятиградусном морозе быстро сжигает калории. К вечеру почти обморочное состояние. Человек устает гак, что засыпает на ходу. Но надо держаться в колонне, ибо шаг влево, шаг вправо — считается побегом. Стреляют без предупреждения…

К концу работы каждого сверлит одна — единственная мысль — скорее в зону. В барак, где молено упасть, полежать, согреться, отойти. А лучше всего захватить место возле буржуйки в клубе, если ты участник художественной самодеятельности.

Ради этой буржуйки Павел записался в хор самодеятельности. И пел там басовую партию. Неплохо пел! Руководил хором профессиональный музыкант Юлиан Мордвинов. Баянист, умница, душа — человек.

Дня за три перед концертом, которые устраивали для начальства и охраны лагеря, под предлогом генеральной репетиции Мордвинов добивался освобождения участников самодеятельности от работ в лесу. Это была маленькая хитрость, возможность увильнуть от работы на морозе. Три дня! Это лее фарт. По — зековски — блат. Поэтому от желающих участвовать в художественной самодеятельности не было отбоя. Но Юлиан не каждого брал. Особенно не жаловал блатных и уголовников. Благоволил к политическим, деловым и «фронтовикам».

Репертуар хора был довольно солидным: патриотические песни, русские народные и даже классика. «Ноченька» А. Рубинштейна.

Павел как‑то сразу определился, как только начали формировать художественную самодеятельность. Ходить в хор, «драть глотку», как это называлось в зоне, все же лучше, чем резаться в карты на нарах под горбушку хлеба. К тому же занятия в хоре отвлекали от мыслей о жратве — самая распространенная «хворь» в лагере. Если не считать неусыпную агрессивность блатных и уголовников. У этих постоянный промысел — загружать «работой» шестерок и «кроликов» — людей безвольных, потерявших себя.

К Павлу тоже подступались, и не раз. Но его научили, как поступать, если «наедет» блатной. Наука простая: бей по рогам, не раздумывая. Он так и сделал.

Как‑то ночью проснулся от жгучей боли в ногах: ему меж пальцев вставили клочок бумага и подожгли. «Велосипед» называется. Когда прижжет, человек начинает дрыгать ногой.

Павел краем глаза заметил хмыря, нырнувшего под нары. Сел на нарах, притаился и, когда тот высунулся посмотреть на «велосипед», двинул его в лоб ногой так, что тот улетел через проход между нарами и головой врезался в стойку. Дружки потом его отхаживали. Павел думал, что придуг квитаться, но не пришли.

Кроме участия в самодеятельности, Павел приспособился еще писать лозунги. «Сталин — светоч коммунизма». Или: «Надо помнить, товарищи, что за каждым «делом» стоит живой человек». И. Сталин». Павел тщательно выписывал слово «светоч», удивляясь про себя изобретательности подхалимов. Это ж надо придумать такое слово! Но… Светоч — так светоч. Лишь бы на мороз не юняли. Он не спеша выводил буквы, потом замедленно развешивал лозунги, всячески затягивая время работы в клубе. Начальство смотрело на это сквозь пальцы. А что им оставалось делать? — заказы на лозунги посыпались из соседних лагерей. А потом и со всего Тайшетлага. Павел охотно и помногу работал. Часто до поздней ночи. По особому распоряжению начальника лагеря. Его фамилия замелькала в поле зрения начальства. И завклубом к нему «потеплел». А Мордвинов — руководитель самодеятельности сиял глазами при встрече.

В общем, Павлу жилось не так уж плохо, хотя и мучительно. Мучила одна и та же мысль — за что? Слабым утешением была некая неосознанная вина — все‑таки был в плену…

Он думал об этом пригревшись у буржуйки. И ге слышал, как подошел Мордвинов.

— Тебя присмотрели педерасты, — сказал он вполголоса. — Будь начеку. Бей по рогам, не раздумывая

На следующий день по лагерю прокатился слух: из Москвы пришла бумага, согласно которой лагеря в составе Тайшетлага должны отрядить этап на Колыму, h i золотые прииски.

Зеки засуетились. Бывалые толковали, что прииски на Колыме — это верная смерть. А дорога туда — сущий ад. И закипел подспудный процесс: одни вдруг заболели чахоткой, некоторые стали рубить себе пальцы на руках, а то и целиком кисти. Глотать что попало и загибаться от боли в желудке. Кое‑кто имел свя. чч на воле. Посредством этих связей старались избавиться от «чести» попасть в этап на Колыму. Наиболее подлые продавались начальству с потрохами, становились суками

Два битюга подступились к Павлу с намеками избавить его от этапа взамен на любовь. Информация Мордвинова подтвердилась. Павел ждал неприятности, но ни за что не думал, что она грянет с таким вот подходом. Неужели они имеют какое‑то влияние на начальство?! Выходит — имеют. И здесь действовал, и некие тайные пружины бытия.

Глава 9

Этап формировали крупный. Формировали спешно. Перед каждым киносеансом начальник лагеря выступал с разъяснением положения в стране: «Идет восстановление народного хозяйства. Страна напрягается изо всех сил, старается, чтоб люди зажили нормально. Нужен лес, золото, уголь, хлеб, нефть… Именно за лес и золото Запад дает нам продовольствие и оборудование. Вы должны понимать, что государство решило так не из желания наказать когото, а по жестокой необходимости…»

На Павла действовали его речи. И он готов был откликнуться на призыв начальника лагеря. Он понимал, что стране действительно трудно сейчас. Еще идет война, люди гибнут на фронте. А здесь… Они жрут, пьют, на нарах отсыпаются. Да еще под охраной. И при этом стараются увильнуть от работы. Стыдно должно быть!

И он был не один такой, сознательный. Кроме гражданского сознания, душа его протестовала против самоличного членовредительства. И как это так — взять и отрубить себе палец или руку?! И походатайствовать за него на воле некому — у него там никого кроме старенькой матери в станице Динской, Как она там? Жива ли? И еще о Евдокии с малышкой думал. Когда он думал о Евдокии, на душе возгоралась тихо надежда на что‑то. И он мечтал, вот когда выйдет из лагеря, обязательно отыщет их. Зачем, он не знал, но ему очень хотелось отыскать их потом. Эти мысли были некой опорой в его существовании.

Как ни стращали матерые зеки Колымой, он почему-то не испытывал страха. Ему было как бы все равно, где загибаться, если загибаться. Пятнадцать лет строгого режима висели над ним, словно гильотина, могущая в любую минуту опуститься. Он чувствует ее над собой ежеминутно и так свыкся с ощущением ее лезвия на шее, что его уже ничто не страшит. Какая разница, где и когда она отсечет ему голову — здесь, в лагере Тайшетлага, или на Колыме на золотых приисках? На месте или в дороге? Порой ему даже хотелось, чтоб это скорей свершилось. Особенно обострялось это желание, когда он вдруг отчетливо понимал, что за эти пятнадцать лет, пока он мается по лагерям, его забудет не только Евдокия, а и мать родная. В такие минуты безысходности он как‑то особенно четко сознавал, что его на этом свете ничто не держит. Впереди никакого просвета. Одна тьма! Ад кромешный.

Вот тогда‑то начиналось самое страшное — ему хотелось наложить на себя руки. Покончить с собой. Или еще проще — выскочить из колонны, когда их ведут на лесосеку, и побежать. Пусть стреляют. Мгновенная смерть — легкая смерть. Но… Что‑то все‑таки удерживало от этого шага. Что?

Иногда ему казалось, что он не владеет собой. Что в нем сидит некто другой и криво, самоуверенно улыбается. Мол, не дергайся. Твоя судьба в моих руках. Не ты ею распоряжаешься со своими страданиями и переживаниями, а я. И не понять было, что это? Судьба? Или ангел-хранитель? А может, само бессмертие? Наивно, конечно! Но ведь что‑то было. Что? И опять вставали зыбкие воспоминания о Евдокии. Он почти не помнит ее лица. Просто в душе тлеют негасимо какие‑то милые, возжигающие уверенность в себе нюансы. Вроде ясных, беспорочных глаз ее, когда она смотрела на него. Тепло и бархат женского тела в разрезе на груди. И стеснительно — требовательные взгляды, когда доставала грудь, чтоб покормить малышку. Сколько прелести, манящей беззащитности и красоты, стыда и кротости было тогда в ее взгляде! За такой взгляд, за один только такой вот стыдливый женский взгляд мужчины идут на смерть. Или переносят муки, от которых содрогается земля. И вот этот ее взгляд светит ему в этом аду. Ведь ничего не было между ними! И не могло быть. Она мужняя жена. Она ждет своего Митрия — черноморского морячка. У них ребенок. Они семья. Они повязаны тайной интима… Но почему где‑то в дальних тайниках его души теплится ее образ? И он знает почему‑то, что в тех тайниках ее души она хранит его, Павла, образ. Воспоминания о нем. Он это чувствует. А потому и мучается вопросом, где теперь она? Что с ней? Чья грубая рука касается ее хранимой нежности? Жива ли?..

В ответ на этот главный вопрос, откуда‑то из недр предчувствий, идет тонкий, но уверенный сигнал — жива! Жива!!! Он ловит сердцем ее сигналы. Он чувствует ее присутствие в этом мире. А потому обязан выжить. Во что бы то ни стало! И найти ее…

Он не страшился попасть в этап на Колыму, и он попал.

Матерые уголовники, ухитрившиеся избежать этапа на Колыму, насмешливо утешали их: вам повезло — лето! И

гримасничали издевательски: «Колыма, Колыма — теплая планета: двенадцать месяцев зима, остальное лето!..»

Под Владивостоком, на пересыльном пункте, их набралось тысячи. Прибывали из разных районов страны. Состав за составом. Этап за этапом. А тут жарища, изнуряющий гнус и ухудшающиеся не по дням, а по часам условия содержания большого скопления людей. В бараках становилось все теснее. Особенно в женских. А потом и вовсе места не стало. Вновь прибывающих загоняли в накопители, огороженные колючей проволокой. Под открытым небом. Вскоре и накопители переполнились. Срочно строили новые. А эшелоны с людьми все шли и шли.

ООС (Отдел общего снабжения) уже не справлялся со своими функциями: не хватало продуктов питания, хлеба. Уже ограниченно выдавали кипяток. Потом и сырую воду урезали. О горячей пище забыли и думать. Спали прямо на земле. В сухие дни еще ничего, а в дождь…

В дождливые ночи резко понижалась температура. Некоторые не выдерживали больших перепадов. Утром находили мертвых. Их почему‑то прятали.

Павел сначала не мог понять, зачем их прячут. Потом, когда привезли хлеб, до него дошло — на мертвых получали пайку и делили между собой. Блатные и уголовники. Эти распоясались. И никакой на них управы. На все жалобы у начальства был один ответ: «А чего тебе? Все равно на смерть едешь…»

Ужасные условия содержания и безысходность стали косить людей сначала десятками, а потом и сотнями. Начальство это не волновало. У них веская отговорка: «А что мы сделаем? Вас гонят сюда тысячами…»

В накопителе, где маялся Павел, было настолько тесно, что некуда ноги вытянуть. Спали сидя. Спина к спине. Нет худа без добра: подпирали и согревали друг дружку. А в короткие дождевые ночи накрывались припасенным парусиновым лоскутом или плащом. Против обнаглевшей шпаны организовывались в группы. И довольно успешно.

Павел сидел недалеко от ворот накопителя. И когда привезли новую партию заключенных, к нему из колонны, после команды «разойдись» вышагнул молодцеватый такой крепыш с широкими, разлатыми бровями.

— Ты меня просвети, браток, — сказал он Павлу, — что туг и как? А то ведь если сядут на шею, то не слезут.

Павел ему молча кивнул, указывая себе за спину. Мол, садись, поговорим. Тот сел, прижался. Вздохнул тяжко. Вскоре обмяк и засопел. Проснулся, когда привезли «ужин». Отведав этапной бурды, сказал:

— Кормят на убой.

— Именно на убой, — желчно усмехнулся Павел. — А порядки тут такие — смотри в оба — шпана верх держит.

— Ясно. Ты откуда будешь?

— Тайшетлаг. А ты?

— Из Крыма. Под Севастополем в плен попал. Бежал. И вот… — он умолк недоуменно. Как бы не понимая, что с ним сотворили.

— А я под Новороссийском…

— Был у меня кореш с тех мест. Южная Озерейка. Может, слыхал?

— Слыхал, — удрученно ответил Павел. — Еще как слыхал!..

— Митрий Бойко. Жена его так называла — Митрий.

У Павла похолодело под сердцем.

— Ну! — резко крутнулся он на месте. — И что с тем Бойко?

— Погиб. На охотнике с десантом ходил на Малую землю. Может, слыхал про такую?..

Павел отвернулся. Перевел дух, закрыв глаза. Вот это встреча! Вот это новость! И первая мысль, пришедшая в голову: теперь Евдокия одна с ребеночком. Что‑то с ними будет…

С вечера было душно. Только к полуночи посвежело. А к угру прижала прохлада. Павел, всю ночь не сомкнувший глаз, под утро привалился потуже к Браточку и крепко заснул. И приснилось ему, что ему прижигает глаза. Проснулся и увидел прямо перед собой огненную краюху встающего солнца, зловеще перечеркнутую, словно стрелой пронзенную, узкой тучей. И стоит такая тишь, такая благодать в природе, как в первый день сотворения.

Накопитель их был крайний. Дальше тянулось уныло бескрайнее, слегка всхолмленное поле, покрытое чахлой травой, колючками и перекати — полем. Над ним и вставало огненное солнце. И, как бы теснимый им, по полю ходил шалый ветерок, трогая колючки, принося чистую прохладу.

Вдруг набежала тучка — невеличка. Как будто выродилась из той стреловидной, перечеркнувшей солнце. Какая — то темно — злобная. Провисла бородкой — клинышком. Все острее и острее к земле. Вот уже косой вытянулась. Вот

уже земли коснулась. И закрутила, завьюжила все, что попадалось под вихрь. Со всего видимого поля кинулись вдруг в эпицентр шары перекати — поля, клочьями полетела сухая трава, закивали головами колючки, и даже редкий кустарник и тот заволновался подобострастно в сторону вихря…

— Смерч! — догадался Павел и вскочил на ноги. Браток, потеряв спиной опору, повалился наземь. Разлепил глаза. «Че там?»

— Смерч! И, кажется, сюда идет!

Браток сел, уставился на пыльный вихрь, стремительно набегавший на них. Павел глянул вверх и отшатнулся: тучка — невеличка распухла до невероятных размеров и валилась прямо на лагерь. Едва успел придержать на себе кепчонку, прижать к макушке, чтоб не сорвало, как на них обрушился ветер страшной силы. Засвистел, закружил, сорвал‑таки кепку с Павла, ворвался иод полы ветхого пиджачка, распахнул его с силой и сдернул. Потом и самого его поднял, подержал на весу и кинул.

Когда он очнулся, вокруг творилось невообразимое: разбросанные тела людей, поваленные вышки, раскрытые бараки, перевернутые полевые кухни; крики, стоны, суета; и почему‑то стрельба. По полю бегут толпы людей. Меж ними в бешеной скачке — конная охрана. Заворачивают назад, в накопители.

Павел поднялся с земли, никого и ничего не узнавая вокруг. Состояние такое, будто весь он из боли соткан. Поискал Братишку глазами — нет. Стал припоминать, с чего все началось. Сначала была звенящая тишь. А потом тучка — невеличка. Темно — злая. Потом смерч. Сверху.

Павел тоскливо огляделся: даже природа против них!.. Чувствуя подступающую тошноту, прислонился к столбу ограждения. Отметил краем сознания — часовой не окликнул, не грозит оружием. Его как бы не замечают в суете и кутерьме. Люди сносят трупы и складывают их у входных ворот. Кто‑то прикрикнул на него, мол, чего отлыниваешь от работы?! И он поплелся на голос, толком не сознавая, куда идет, зачем. Удивляясь своему состоянию. Видно, здорово его ударило о землю. Внутри сплошная боль.

С неделю устраняли последствия смерча. Погода стояла ясная, на небе ярилось солнце, добивая и без того разгромленный этап. Люди мерли, как мухи. Уже не знали, куда прятать трупы. Уже стали сдавать охране поутру. Павел как‑то потерял себя. Разбитость и сознание безысходности подавили в нем твердость.

Но вот что‑то прошуршало обнадеживающее: прошел слух, что на днях их отправят пешим этапом во Владивосток. Ну хоть это! А потом, вроде бы, морем в Магадан. Люди оживились, пошли длинные пересуды. Бывалые рассказывали: сначала их переправят в порт Ванино. Из Ванино в Нагаево, в Магадан. Оттуда пёхом на Гнилую речку. Там и догнивать всем. Если дорогой не передохнут. Или не уйдут на дно моря. Как случилось с сухогрузом «Дальстрой». Говорят, ушел на дно с полными трюмами заключенных, командой и конвоем.

Глава 10

Павел познакомился с боксером с Украины. Тот в заграничном турне позволил себе лестно отозваться об изобилии товаров у «проклятых» капиталистов. Кто‑то «дунул» на него, и он загремел по 58–й. Кулаки боксера и некоторые навыки Павла, приобретенные им при подготовке к десанту, весьма пригодились в стычках с блатными. Они становились спина к спине, и подступиться к ним практически было невозможно. Главное, не попадаться уркам поодиночке. Поэтому приходилось всюду следовать вместе. Даже на парашу.

Из Владивостока, почти без передыха, их погнали в порт Находку. И с «марша» начали грузить в трюмы парохода. Павел не успел толком и оглядеться. По деревянным сходням — ив трюмы. А там на дощатом пойоле садились на корточки и ждали, когда дадут команду занимать места.

Боксер и Павел приглядели себе места в глубине трюма, подальше от перегородки, за которой будут женщины. В уголочке между шпангоутом и корпусом корабля. Старались занять побольше пространства возле себя, чтоб можно было хоть вытянугь ноги.

Боксера звали Артемом, И было у него прозвище Левша. За левостороннюю стойку. Он был свирепого вида. Особенно когда чем‑нибудь недоволен. Знал эту свою особенность и всякий раз пользовался ею, когда появлялись блатные. Не Бог весть какая хитрость, но действовала безотказно. При виде его блатняки отваливали в сторону. Ну

а тех, кто все же решался «наезжать», они встречали, встав спина к спине.

У Павла была ничем не примечательная внешность. Высок, плечист, с короткой жесткой шевелюрой. Простое спокойное лицо. Обыкновенное. И вообще вся его внешность не обращала на себя внимания. На таких не смотрят, по таким скользят взглядом. В его наружности и в его поведении как бы не за что было зацепиться. Он держался не столько независимо, сколько нейтрально. Но так нейтрально, что это вызывало невольное уважение. Он никогда ни с кем не задирался, но и его никто не задирал, чувствуя в нем силу и готовность дать отпор. Это при беглом взгляде. А если присмотреться, он был довольно приятен на вид и в общении. Его даже приметили два педераста в лагере под Костомарово на предмет своей страсти. Однажды ночью и зажали его в углу возле параши. В результате оба «любовника» оказались в лагерном лазарете. Может поэтому, а может в силу неприметной внешности Павла, его как‑то обходили неприятности.

В этом смысле они с Артемом хорошо дополняли друг друга. Их обходила шпана. Тем более сейчас тех отвлекал жгучий интерес к шмарам за перегородкой.

Женщин загоняли после мужчин.

Еще не закончилась погрузка — посадка, а блатные уже стали пробовать доски на крепость. При этом отпускали шмарам комплименты: «Эй, Маня! Я к тебе приду. Вот только отдеру эту досточку!»

Женщины не задерживались с ответом: «Хиляй сюда, огрызок! Я те губы помажу секелем…»

Га — га — га!

Рядом с Павлом и Боксером расположилась группа хозяйственников. Деловых — на языке заключенных. Они держатся кучкой, не даются блатнякам. С ними заодно в этом смысле «фронтовики» и репатриированные. Те, бедолаги, думали, здесь, на родине, пригодятся в лихую годину, но и им выпало «лес рубить в районе Магадана».

Вверху задраили люки, в трюме стало темно, как в преисподней. Но кто‑то возжег спичку. У кого‑то нашлась свечка.

Кажется, отчалили: пароход утробно гукнул, вздрогнул и мелко задрожал — заработали двигатели.

Кто‑то из деловых сказал, что справа по борту будет Япония. И недалеко. Можно при желании вплавь добраться. Стоит продырявить металлический корпус… Какие‑то сантиметры. От этих слов разбирала невеселая усмешка.

Постепенно становилось душно. Одолевала сонливость. И Павел отдался наплывающему сну. На душе было как‑то ладно и даже чугочку улыбчиво от этой шугки про свободу, что в сантиметре за бортом.

Во сне пригрезилось, что иод днищем корабля в глубинах моря резвятся большие рыбы. У них радужной расцветки бока. Они плавают парами.

Одна пара подплыла к нему и своими рыбьими глазами стала всматриваться. И вдруг в выпученном рыбьем глазу, словно в наплывшем кадре кино, замелькали горы, лес, дорога, кузов машины. А в уголочке кузова, как и было на самом деле, жмется Евдокия, пригорнув к себе закутанную в одеяльце Анну. Лицо малышки обрамлено вышивкой и кружевами нежно — розового цвета. Эти кружева умиляли Павла. В страшный разор войны — эти кружева. Нехитрый такой узор, сотворенный руками женщины, а сколько в нем жизненной силы!..

…Машину тряхнуло, и он проснулся. Рядом приглушенный голос:

— …Теперь мы в самом узком месте Татарского пролива…

Павел мысленно отмахнулся от затянувшейся шутки про Татарский пролив и близость Японии, желая вновь погрузиться в сладкие грезы про Евдокию. Но вместо Евдокии ему пригрезился некий город — Кремль, зависший между небом и землей. В окна — бойницы выглядывают известные вожди — Сталин, Ворошилов, Буденный… И грозят пальцем. Вдруг кремлевская стена сбежалась в гармошку, а потом растянулась в узкую тучу, которая словно стрела пронзила красное солнце. Потом эта тучка — невеличка стала пухнуть и спускаться к земле бородкой — клинышком. Вдруг сорвалась с неба и упала на него.

От страха он проснулся, вскинулся весь в горячем поту. В трюме духота. Подумал: хорошо, что не днем отправили. Передохли бы уже!

И больше не соснул до самого Ванино. Но мозг бередила эта тучка — невеличка, грозящая смерчем. Как будто в этот смерч закручивало всех людей и саму землю. Прямо какой‑то конец света.

Пароход гукнул зычно, тернулся боком о причал, и тотчас с грохотом откатились люки. В трюм полился свежий воздух.

Их высадили — выгрузили. К ним влилась большая партия прибывших по этапу ранее. Раздали хлеб, баланду и стали грузить на большой пароход с названием «Джурма».

Среди заключенных началось какое‑то странное нервическое оживление. Не сознавая толком природу этого оживления, Павел и сам вдруг заволновался. Как будто перед последним шагом в пропасть. Исчезая один за другим в черном зеве трюма, зеки озирались на мир божий, как будто прощались с ним навсегда. Крестились и выкрикивали: «Господи, пронеси!» и «Гроб твою в доску!»

Павел тоже окинул взглядом пронзительно синее небо, скользнул по широкой акватории порта, напичканного разнокалиберными и разномастными кораблями — от облезлых, похожих на колорадских жуков, до красавцев. Море в порту спокойное, похожее на опрокинутое небо. По нему плывут уютно ослепительной белизны перистые облачка.

Солнце низкое, хотя время где‑то около полудня…

И что‑то назойливо бросается в глаза. Ага! У конвоя унылые лица. С чего бы это? Может, им насточертели эти «прогулки» на пароходе с трюмами, набитыми зеками? Может, действительно небезопасно ходить туда — сюда по норовистому проливу? Они мрачно поглядывают на беспрерывный поток людей, в душе, наверно, проклиная тот день и час, когда поступили на эту неблагодарную службу. Между ними и этими людьми, которых они стерегут с оружием, — пропасть. Близость ее пугает. А зеки, наэлектризованные этим страшным нервическим оживлением, охваченные всеобщим каким‑то непонятным отчаяннобесшабашным нарочитым весельем, вызванным глубоким внутренним страхом, с бравыми возгласами исчезали один за другим в трюме, будто в ненасытном чреве самого ада.

Потом шла погрузка — посадка женщин. У тех еще «веселее»: вскрики, взвизги, матерщина, от которой уши вянут.

По мере заполнения трюма за перегородкой, там нарастала возня, шум, гвалт, выкрики, перебранка и слезы с признаками истерики. Что‑то будет!..

Павел и Боксер и на этот раз выбрали выгодное место, как им казалось. Подальше от перегородки, где шумно кучковалась шпана. Как и в первом переходе Находка — Ванино, урки гнездились поближе к бабам. Вьются там, как мухи над сладким. А Павел с Боксером поближе к бритоголовому с козлиной бородкой. Он закоперщик у деловых и военнопленных. За ним всюду следовал мужик борцовского сложения с нависающим на глаза лбом.

Пока они располагались в таком же уголке между шпангоутом и корпусом корабля, между урками и блатными

завязалась потасовка — всем хотелось занять места вплотную к перегородке, поближе к бабьему духу.

Павел наивно недоумевал:

— И чего воюют?..

— А как же! — отозвался за всех очкарик из деловых. — Возле деревянной перегородки теплее. И потом — бабий дух волнует! Сейчас начнут дырки резать в досках, общаться. А может, вообще снесут перегородку. Во будет шухеру! Похотливый зек — страшный зек. А бабы — и того пуще. Эти еще страшнее, когда засвербит между ног. Рассказывают бывалые, в Тайшетлаге бабы изловили рослого сержанта из охраны и три года «эксплуатировали», пряча в погребе под бараком.

— Как это? — не поверил Павел.

— А так. Тайком вырыли под бараком подвал. Землю, говорят, выносили с зоны в трусах и бюстгальтерах. Оборудовали «хату» по всем правилам — кровать, разные там удобства. Жратвы туда всякой добыли. Откормили сержанта и вообще питали его хорошо, и по очереди к нему «на прием». И так три года! И никто ни мур — мур, шито-крыто. И если б бабы не перессорились между собой, и одна из них не ляпнула бы на поверке, то и по сей день того сержанта искали бы наши доблестные органы. Говорят, когда его освободили из этого «плена», он сильно расстроился: зачем? — очкарик гоготнул звонко. — Еще бы! Тёлок целое стадо. И каждый день новая…

Посмеялись. Павел с Артемом многозначительно переглянулись через плечо. Артем даже вздохнул завистливо. Зажмурился, вспоминая, видно, нечто из своей жизни. Посетовал на судьбу: «Эх, жизнь наша — ржаная каша!..» И поведал вполголоса:

— Была у меня одна. Массажистка! Даже на сборы со мной ездила. Крепенькая такая! Бывало, как пойманная рыба, не удержать в руках. Одно слово — массаж! А перед рингом, за три дня до выступления, — ни — ни. И близко не подпускала. Только перед самым выходом на ринг приходила в одном халатике на голое тело. Распахнется передо мной, даст себя потрогать, поцеловать и… Все! Ух, я потом работал на ринге!..

На ужин дали треску с перловкой. В честь отплытия, что ли? Объедение! На третье был компот из сухофрук

тов. В нем, смеялись политические, конвой ноги вымыл. И правда, это было препаскуднейшее питье!..

Кажется, отправились. Дробно грохотнула якорная цепь, раскатисто гукнул пароход.

Уголовники, кажется, угомонились. При свечах и плошках режутся в карты, в двадцать одно. Марухи из‑за перегородки дрочат их сальными репликами. Урки гогочут и не скупятся на ответные афоризмы. Тоже с картинками.

Павел долго примерялся, как ему лучше сесть. Наконец уселся. Стал подремывать и незаметно уснул. Ему приснилась голая степь, а над степью тучи птиц. И такой птичий грай стоит, что в ушах щекотно. Открыл глаза, а в трюме что‑то невообразимое. Светло от множества свеч и плошек, остро пахнет спиртным и тройным одеколоном. В воздухе качаются облака табачного дыма. И крики, женский визг, яростная матерщина и, что самое интересное, — нет перегородки. А в темный квадрат трюмного люка заглядывает полная луна. Чудеса да и только!

Деловой очкарик, блестя стеклами очков в сторону свалки на месте бывшей перегородки, заметив, что Павел проснулся, недоуменно прокричал ему: «И где что взяли?! Папиросы, водка, свечи!..»

Все деловые и репатриированные стояли почему‑то на коленях и всматривались поверх голов впередистоящих туда, где была куча мала.

— Что происходит?! — Павел хотел встать на ноги, но его осадили задние — на колени, а то не видно за тобой…

Глава 11

Артем повернулся к нему.

— Гля! Урки охренели. Перегородку сломали и гуляют. А затеяли бабы. Какая‑то Машка Семенова бузатёрит. Теперь пошли на палубу конвой разоружать. Отчаюга!..

— Не радуйся особенно, — повернулся к Артему бритоголовый с козлиной бородкой. — За этот их бунт всем нам намотают еще лет по пять.

— Эт точно! — подтвердил очкарик. — Надо бы остановить, урезонить…

— Надо бы, но как?

— А вот так, — поднялся с колен бритоголовый. — Кто со мной?

— Я пойду, — отозвался мужик борцовского вида.

— И я!

— И я!..

Набралось человек семь. Держась друг за друга, они двинулись к сходням трюма. Теперь только Павел заметил, что корабль сильно болтает. Видно, шторм.

Артем покопался в своих шмотках, что‑то вынул оттуда, сунул в карман брезентухи и ринулся следом за мужиками, решившими урезонить бунтующих.

Что там было наверху, Павел не ведал, а потому жадно прислушивался к тому, о чем гомонили здесь, в трюме. По сходням — почти непрерывный поток людей туда и обратно. А здесь крики, суета, беготня. В трюме стало заметно свободнее. Было такое впечатление, что часть зеков поднялась на палубу. Как? Почему? Ведь за нарушение режима!.. Корабль сильно качнуло. В дальнем углу повалился импровизированный стол, на котором стояли бутылки, горела свеча, а вокруг толпились болельщики картежников. Тут и там мелькали женские головы. У некоторых прически, сияющие радостно глаза. Недалеко от Павла, в затемненном уголке между шпангоутом и корпусом, урка в тельняшке по кличке Полосатый тискал маруху. Она пьяно висла на нем. В разноголосом звенящем гомоне почему‑то четко выделялись ее слезные причитания: «Милый, я твоя! Я вся твоя. Бери меня, милый, покрепче. Ах, как хорошо!..»

Павел отвел глаза. Дальше в темень трюма. И там зажималась пара. У них уже наладился процесс: она повисла на нем, обхватив его бедра голыми ногами. Белые ляжки ее обжигали взгляд. Павел даже зажмурился. Глянул вправо. Там то же. Стараясь прикрыть ее собой, мужик приспособился сзади. Она уперлась руками в пойол.

В квадрате люка светлело, отчего свет плошек и свечей становился все призрачнее.

Из женской половины трюма надвигалась пьяная растрепанная баба. Она всматривалась в лица мужиков, будто искала знакомого. Издали глянула на Павла и вдруг пошла на него, грубо распихивая попавшихся на ее пути. Приблизилась, уставилась, доставая его винным перегаром.

— Ты, — сказала она хрипло, — иди за мной!

Павел огляделся на ближних. Чего она? Че ей надо?

— Иди, иди, — подталкивая его, сказал коренастенький с плешиной на голове. — Женщина просит… — и хихикнул ядовито.

— А ты, гнида, — замахнулась на него растрепанная баба. — Сгинь, или я те пасть порву… Ну! — повернулась к Павлу.

— Чего — ну? — вскинул удивленно брови Павел. — Успокойся, — и он сел возле своих шмоток.

Она рванулась к нему. Ее кто‑то остановил, схватив под руку. Она вырвалась резким движением. Но мужик снова перехватил ее. И выдвинулся из темного угла. Косматый, грязный и грозный, как туча.

— Слушай ты, лярва! Падаль вонючая. Ты кочергой сначала поскребись там, а потом сюда приходи. Так уж и быть, я те сделаю…

— Так! — подбоченилась вызывающе баба, и в свете ближней плошки Павел рассмотрел ее лицо: крупные мясистые черты, обрамленные распущенными волосами смоляного цвета. Яркие полные губы и сверкающие темнотой южной ночи глаза. Она вроде оторопела на миг при виде тучного мужика. Вроде даже протрезвела. — Выйди, выйди больше на свет, — сказала ему.

— Ну, — вышагнул мужик целиком на свет.

Баба несколько мгновений гипнотизировала его.

— Ты где был, Мичиган? Тебя Машка искала. Видишь, бузу подняла? Чи не видишь?

— Вижу и не одобряю. Тут вот бывалые люди подсказывают: за эту вашу бузу всем накинут лет по пять.

— А ты испугался? — вперилась баба на Мичигана.

Вдруг все панически смолкли. Повернули головы к сходням. В светлом квадрате трюмного люка появилась женская фигура. Статная, в брюках. Увидев ее, растрепанная баба закричала:

— Мария! Я Мичигана нашла! Канай сюда!..

Фигура в брюках заторопилась по сходням, на время

исчезла в подвижной лохматой толпе зеков, и вдруг очутилась возле них. Вошла в круг, расстегивая на себе кожаную куртку, сверля глазами Мичигана.

Бандурша оказалась недурна собой — удлиненное лицо, припухлые, накрашенные ярко губы. Длинные ресницы и жгуче — черные брови дугой. Во взбитых коротких волосах пробивается седина. А в глазах что‑то волчье. Они и цвета были неопределенного: серовато — зеленовато — коричневатые. Под кожаной курткой — красная шерстяная кофта. Под носом редкие черные усики. На бороде слева — большая темная родинка с длинной, словно удилище, волосинкой.

Из бокового кармана она вынула пистолет. Поигрывая

им, победно оглядела всех внимательно. Остановила взгляд на Мичигане. Тот демонстративно сел на пол, скрестил под собой ноги.

— Ты чего? — резким голосом спросила она его.

— Ничего. А што?

— Скользит, падло! — взвыла истошно растрепанная баба.

Машка повелительно кивнула головой, и дюжина подонков набросилась на Мичигана. Он резко поднялся на ноги, и наседавшие на него разлетелись в разные стороны. Машка подняла пистолет и равнодушно выстрелила в Мичигана. Тот рухнул мешком. Машка махнула дулом пистолета.

— За борт его! Акулам.

— Сука! — выметнулся в круг и разодрал на себе рубашку смуглый мужик с безумно блестящими глазами. — За что Мичигана?..

Он не успел договорить — Машка выстрелила в него.

— И всякого, кто пикнет… — обвела она взглядом ошарашенную толпу зеков. — Ну!.. Кто еще?

От нее шарахнулись.

— Вот этого еще, — указала патлатая баба на Павла. — Подсадная утка. С Мичиганом заодно. Тот мазу за него держал…

Машка повела головой в сторону Павла. Его мигом скрутили. Поволокли к сходням. Машка со «свитой» шла следом. За ними увязалась было толпа зевак. Машка резко обернулась, выстрелила в потолок:

— Всем оставаться здесь! Пока. Чтоб не путались под ногами, — она поискала глазами в толпе. — Ты, — указала дулом пистолета на рыжего, — ты и вот ты…

Она отобрала человек десять.

— За мной. Остальным сидеть, ждать. Погуляем еще.

Толпа разбрелась по трюму.

Связанного Павла подняли на палубу. Там человек тридцать зеков, одетых разномастно, вооруженных винтовками и автоматами, охраняли связанных, разбросанных по палубе в носовой части конвой и команду парохода. Среди них уже не было ни Артема, ни бритоголового. На капитанском мостике, у штурвала стоял человек в форме, видно, капитан, возле него зек с автоматом.

Машка окинула палубу хозяйским взглядом — все гак. Павла пихнули к связанным. Но Машка вдруг распорядилась:

— Этого ко мне.

В каюте капитана, где теперь царила она, Машка уселась в кожаное кресло, закинула ноху на ногу, закурила «Казбек», спросила неожиданно участливо:

— За что чалишься?

— Побывал в плену у немцев. Еще о Сталине брякнул.

— В плен‑то как попал?

— Раненый после десанта в Южной Озерейке.

— Знаю. Слышала. Там немало мужиков погорело. Немцам служил?

— Нет.

— С Мичиганом какие дела?

— Никаких.

Машка пыхнула папиросой. Подумала.

— Ну а про Сталина что брякнул?

— Да так… На призывном сорвалось с языка…

— Ладно, — она глянула через плечо на мужика в фуфайке с номером на рукаве. — Туда его.

Уже выходя из каюты, где допрашивала его Машка, Павел заметил в углу человека в форме в чине старшего лейтенанта. Узнал — начальник конвоя! Ужаснулся про себя: «А этот чего здесь при мундире?» Он не знал, что молодой старший лейтенант был пособником Машки. Что они захватили корабль и намылились в Америку.

Когда его потащили на корму, он сначала думал, что мужики ошиблись — всех собирают на носу.

На корме веселая толчея Хохот, истерический визг, потрясение кулаками. Один рвал на себе рубашку, исходя диким воплем и брызжа пенной слюной: «В кровь их мать! Ваньки долбаные! Стр — р-р — роители коммунизма! Рубить на куски и акулам!..»

— Зачем рубить? Живьем!..

— Пусти — и-и — и!!! — вопил задохлик в длинном белом кашне, занося над головой топор с широким блестящим лезвием, которым кок на камбузе разрубал говяжьи кости. — Дай я ему сначала руки — ноги отрублю!

— Не руки — ноги, а яйца надо отрезать, — раздался властный голос Машки. Толпа разъяренных зеков смолкла, расступилась. В образовавшийся круг она вступила, подбоченясь одной рукой. Выставив вперед ногу, обтянутую узкой штаниной.

— Ну что, мерзавчик? — обратилась она к Павлу. — Брезгуешь нашими бабами? Хочешь акулу натянуть? — она сделала вульгарное движение руками и бедрами. —

Валяй! А мы посмотрим… — и вдруг резко крутнулась и дала пинка задохлику. — Ну‑ка, вяжи его веревочкой. И за борт!..

Ему быстро перевязали веревкой сначала одну ногу выше щиколотки, затем вторую. И, не успел он испугаться, как двое дюжих зеков кинули его за борт.

Он упал в воду плашмл, больно ударившись лицом. Казалось, глаза вышибло из орбит. Веревку, видно, потравили, потому что некоторое время он чувствовал свободу. Потом его резко дернуло и поволокло. Фуфайка на нем задралась, вывернулась. Он хотел освободиться от нее, стал стягивать рукав. Но ему не хватало воздуха тащиться лицом вниз. Несколько раз глотнул воздуха, как это делают пловцы кролем на дистанции, потом напрягся и крутнулся всем корпусом, помогая при этом руками. Перевернулся на спину и увидел перед собой широкую и высокую корму парохода. Под кормой мощно вихрился бурун от винта На палубе бесновались зеки, возбужденные картиной. Размахивали руками, что‑то кричали. Машка стреляла, целясь в него из пистолета. Время от времени дергалась ее рука, в сторону по ветру отлетал дымок. Ни голосов, ни даже выстрелов Павел не слышал. Лишь шум воды вокруг да плеск буруна под кормой. В голове странная бесстрашная мысль — хоть бы не попала, стерва! И чтоб Машка не попала в него, он стал тащиться зигзагами, управляя своим телом. Резкое движение в одну сторону, потом в другую. Потом по прямой. Дымок отлетал, давая ему мгновение на размышление — куда метнуться. При этом, при всей страшной действительности, он испытывал некий азарт. Будто играл со смертью в кошки — мышки.

Глава 12

Игра со смертью ради жизни. Чем ближе смерть, тем больше хочется жить. Дотянуться бы до ножа, что за поясом на пояснице, в потайном чехольчике. Выточи полотна ножовки. Перед отправкой по этапу. Говорят в пути — предмет первейшей необходимости. И в сеном деле — что консервную банку открыть, что блатного отпугнуть. А теперь вот… Достать бы! Но руки выворачивает струящейся водой.

Павел слегка завалился на правый бок, изловчился запустил руку за спину, цапнул по пояснице. В это время

что‑то промелькнуло мимо. Изогнулся, запрокинул голову, посмотреть во след мелькнувшему предмету: черный плавник между раскатистых волн. Покосился влево — и там! Акулы! По затылку скользнул морозец ужаса. Присматриваются гады! Только подумал об этом, как сильный рывок чуть было не разорвал его пополам. Фуфайку сорвало с одной руки. Еще рывок. Послабее. Благодарение Богу! Если б не фуфайка, быть ему уже без головы. Он обеими руками ухватился за уцелевший рукав. Спасительница. Пусть рвут пока фуфайку. А потом он что‑нибудь придумает. Что? Что можно придумать, когда до тебя уже добрались?!.

Эта жуткая мысль мигом вышибла из головы страхи о том, что он, связанный по ногам, тащится на веревке, и что вода холодит безбожно, и Машка стреляет по нему из пистолета; теперь главное — оставшийся клочок фуфайки, который тянется следом, удержать подольше. Пусть ее рвут акулы, пока он освободится от веревки. Скользящий по воде — он дразнит их, провоцирует к нападению как приманка.

Изловчившись, он снова цапнул по пояснице. И снова. И еще. Кажется, нож на месте. Вырвал его из‑за пояса вместе с чехольчиком, перехватил в зубы, обнажил, изогнулся резко и чикнул лезвием по веревке, больно впившейся в ноги выше щиколоток, И… Неудачно. Изловчился во второй раз. Опять неудачно. Тогда он согнулся, ухватился за холошню собственной штанины, чтоб подольше продержаться в таком положении. Увидел надрез на веревке, чикнул по нему что было сил и отвалился. Его неожиданно накрыло следом бегущей волной. Как бы бросило в глубину. Он не успел даже хватить воздуха. Испугался, забарахтался отчаянно. И… вынырнул. Огляделся, Корма сухогруза удалялась. Все! Оторвался. Теперь что?

У зеков на палубе вытянутые лица — не поймут, как это он оторвался. Машка стрельнула в воздух. Кто‑то подал ей винтовку. Задохлик с белым кашне на шее, размахнувшись, кинул в него пожарный багор…

В это время его сильно трепануло. Он огляделся и увидел, как, разрезая воду, от него удалялся черный плавник. Вслед за плавником всплыла растерзанная фуфайка. Все! В следующий заход ему не миновать акульих зубов. Вот когда он пожалел, что не на пароходе. Пусть в душном трюме, пусть в окружении хищной шпаны, пусть в голоде, но лишь бы не в океане среди акул. А корма все меньше, и люди на палубе кажутся уже темными штришками…

«Все!» — отстраненно и теперь совсем безнадежно подумал он про себя. Как‑то бестрепетно огляделся, готовый принять смерть: меж танцующих волн кружат несколько черно — зловещих плавников. Это конец. Это единственный исход! Другого не дано. Он понимал это умом, хотя душа противилась этому ужасному, бессмысленному концу. «Нет! Не может быть!..» Такой протест судьбе он испытал в Южной Озерейке, под шквальным огнем. Смерть витала возле, со всех сторон, а внутри — взведенная пружина жажды жить. Она как бы вытесняла из сердца страх. Как инородное, чуждое чувство…

На несколько мгновений ему показалось, что эго вовсе не океан, что это всего — навсего речная запруда в балке возле родительского дома, где плескались жарким летом с мальчишками. И это вовсе не акульи плавники скользят вокруг него, а «жучки — сухарики», которых они ловили в ладошку и нюхали. Вспомнился рассказ бывалого моряка дальнего плавания — ни в коем случае не проявлять страх и панику перед акулами. Они каким‑то образом улавливают состояние жертвы, вибрацию испуганного сердца. А может, запах адреналина. И тогда безбоязненно нападают. Но если от жертвы не исходят сигналы страха, они трусливо осторожничают. А когда жертва сама проявляет агрессию, — отходят подальше.

Видно, готовность принять смерть и эти странные видения детства вызвали в нем ощущение отстраненности от ужасной действительности. Будто это не он, а то, что происходит, — происходит не с ним. Будто он парит в небе над морем и видит, как некто торчит в океане поплавком, вертит головой, а вокруг него ходят кругами, скользят в голубой прозрачности хищные акульи туши. Он утешает нечастного: «Спокойно, без паники! Все обойдется! Сбрось верхнюю одежду. И, главное, без резких движений. Спокойно. Плыви себе, будто ты на многолюдном пляже. Движение согревает, не дает переохладиться, и акул настораживает. Это страшные, но трусливые морские разбойники. Никакого внимания им. Полное равнодушие. Как будто их нет. И даже дерзи им мысленно. Мол, не боюсь я вас, твари морские!..»

И… О чудо! Самовнушение помогало: отчаянное смятение в душе постепенно испарялось. Он плыл спокойно навстречу низкому солнцу, кинжально слепящему глаза и мысли. Стянул с руки огрызок фуфайки и отпустил по воле волн. Поднырнул и сбросил с себя раскисшие от воды

ботинки. Стало легче держаться на воде. Настывшее тело стало как бы невесомым. И такой вот облегченный, вроде бестелесный и равнодушный ко всему, он казался сам себе нереальным. И как бы весело — агрессивным по отношению к кому‑то или чему‑то. Источающим стрелы вокруг себя. Уверенным, неуязвимым. Краем мысли отмечая про себя, что и в самом деле акулы не решаются напасть. Уже бездна времени прошла, а он живой. Еще несколько мгновений после того, как он осознал, что цел и невредим! И еще… А он все плывет. Чем‑то это объяснить?..

А потом наступило состояние какого‑то осознанного бессознания. Он утратил чувство реальности. Плыл и плыл, почти автоматически двигая руками и ногами, стараясь поменьше глотать воды встречного наката. Волна довольно высокая. И время от времени нещадно накрывала его с головой. Порой ему казалось, что он уже тонет. Но вдруг снова поверхность, воздух, солнце…

Он отметил про себя, что солнце стало выше, что вроде пригревает. Ветер стал тише, накат волны ниже. Вместе с осознанностью воздуха, солнца, ветра пришло сознание опасности, за которым страшно маячило сознание ужаса. И чтоб избавиться от него, он снова стал смотреть на солнце, слепя глаза и мысли, силясь отринуть от себя наплывающее бессознание. Оно подкрадывается откуда‑то снизу, к сердцу, потом переливается в виски и в лобовую часть головы. Оттуда молнией ударяет в солнечное сплетение и сладостно растекается по всему телу. Это уже смерть.

Вдруг в мареве отблесков над океаном увидел силуэт корабля с острыми жалами пушек. Поодаль от него — другой. Поменьше. А дальше третий… Первой мыслью было — за ним вернулись, чтобы добить. Нелепо, конечно. Но вот показалось.

Корабли быстро приближались. Особенно один из тех, что поменьше. Вот он как бы раздвоился. Отделившаяся крохотная часть стремительно кинулась к нему. Промчалась мимо него, подняв высокие волны, накрывшие его с головой. Его заколебало на этих волнах. А потом…

ГЛАВА 13

Павел очнулся в теплой каюте, на подвесной койке. Возле него сидел человек в белом халате. Он кивнул согласно головой, когда Павел пробудился. Мол, хорошо!

— Где я? — разомкнул Павел разъеденные морской водой губы. — Что произошло?

Доктор помог ему сесть в постели.

— Это я должен у тебя спросить, милок, что произошло. Хотя ничего не надо говорить, все и так понятно.

Павел огляделся. Под ним белоснежная простыня, на нем шерстяное одеяло с пододеяльником. Просторная рубашка с длинным рукавом. Откинув одеяло, он увидел, что на нем кальсоны с распущенными завязками на щиколотках. Почему‑то подумал: «Непорядок!» — и хотел было завязать их. И не смог дотянугься. Доктор отстранил его, сам управился с этими завязками.

— А теперь на воздух, — сказал он и стал помогать Павлу вставать с койки.

Павел заспешил, чувствуя подкатывающийся позыв рвоты.

Вышли на палубу. Свежий ветерок ворвался в легкие и вытолкнул из Павла горький тошнотворный ком: он долго и судорожно освобождался от морской воды, комом скопившейся в желудке. И когда освободился, огляделся, кутаясь в длиннополый ватник.

На траверзе, напротив них стояла неподвижно «Джурма». Попались! В борт ей с обеих сторон нацелились два торпедных катера; орудия сторожевика, на котором Павел, тоже были нацелены на мятежный корабль.

Вдруг резко взвыла сирена. Павел вопросительно посмотрел на доктора.

— Пошли в каюту, — сказал тот, беря его под руку. — Последнее предупреждение им. Если через пять минут не выбросят белый флаг, их торпедируют…

Спустились в каюту. Укладываясь в постель, Павел поблагодарил доктора. Тот, укрывая его одеялом, покачал в сожалении головой:

— Сразу видно — культурный человек. А как попал туда, к ним? И что там произошло?

— Бунт. Уголовники захватили корабль. Перебили охрану, команду. За исключением капитана, штурмана и радиста. Машка там орудует. По — моему, в сговоре со старшим лейтенантом — начальником конвоя…

— Ну и что они?

— Бузят, развлекаются. Людей за борт кидают акулам. На веревке. Вроде наживы…

— Влепят им еще по десятке, не меньше. А Машку с начальником конвоя к стенке поставят. А тебя, значит, акулам?..

— Да! На веревочку — и за борт.

— И как же ты?

Павел пожал плечами.

— Как видите. Живой. Внушил себе, что выживу…

— Неужели такое возможно? — доктор не верил.

— А что оставалось делать? Вспомнил, как один моряк дальнего плавания, побывавший в океане с акулами один на один… — Павел улыбнулся, помолчал, глядя в потолок кубрика. — Это уже третье…

— Что — третье?

— Рождение. Настоящее, когда мама родила. Потом Южная Озерейка. И вот… Из пасти акулы, считай, вытащили.

— Да — а-а! — доктор прерывисто вздохнул. — Представляю себе!..

На берегу Павла сдали в органы. Следователь обстоятельно допросил его. Пришел, видно, к выводу, что он не из зачинщиков, его подлечили и отправили этапом в Тайшетлаг. Не на Колыму.

Эпилог

Его амнистировали в знаменитом 1953–м. Десять лет лагерей! И еще пять на вольном поселении без права выезда с назначенного места жительства. И только после этого он выбрался, наконец, в Южную Озерейку. Нашел там Евдокию с дочкой, которой было уже шестнадцать. У них сложилась семья. Родились два сына.

Павел Степанович никогда никому не рассказывал про свои злоключения. И только перед смертью рассказал обо всем автору этих строк.

Говорят, была у него одна «странность» — каждое воскресенье он шел через весь поселок к памятнику погибшим десантникам с букетом цветов в руках. Возлагал цветы и потом долго стоял на берегу, глядя в открытое море.

Похоронили его на маленьком кладбище Южной Озерейки. На том самом берегу, где настиг его смерч судьбы нашей.

БЛИЖЕ К ИСТИНЕ

(Пролог к повести Евгения Дубровина «Билет на балкон»)

В июле 1969 года мы с Женей (он для меня остался Женей) совершили пеший поход через горы к Черному морю. Не подумайте, что мы карабкались по скалам и преодолевали высокие горы. Нет. Мы пересекли Северо — Кавказский хребет в самой что ни на есть северо — западной его оконечности, почти на исходе, где горы уже невысокие; спокойные, как говорят туристы.

Это наше предприятие было не столько спортивным, сколько эстетико — авантюристическим, я бы сказал. Нам хотелось посмотреть красоту земли, побыть на природе с глазу на глаз; может, испытать себя в чем‑то; нам хотелось впечатлений и приключений.

Для начала мы выбрали довольно сложный маршрут; Абинск — Эриванская — Адербиевка — Геленджик. Потом, правда, изменили его, пошли более легким: из Эриванской повернули на Шапсугскую и вышли к морю не в Геленджике, а в Кабардинке. Срезали угол. Правда, не по своей воле. Вмешался Его Величество Случай.

Все было: и землю посмотрели в одном из самых прекрасных уголков России. И побыли с природой с глазу на глаз, и испытали себя кое в чем… А впечатлений и приключений было столько, что Жене хватило на книгу: наш поход лег в основу его повести «Билет на балкон». Она вышла в свет два года спустя в Центрально — Черноземном книжном издательстве в Воронеже. Это был его своеобразный творческий отчет о нашем походе. А мой вот только теперь, шестнадцать лет спустя, пробился на страницы. Почему так поздно? Не знаю. Я много раз принимался за работу, извел немало бумаги, но всякий раз бросал. Почему‑то не писалось. Может, боялся повториться? А может, что другое мешало? В конце концов я решил как бы проиллюстрировать в литературной форме зарождение и вызревание замысла повести «Билет на балкон». Решение пришло неожиданно: я болел, нудился без дела. Стараясь хоть чем‑нибудь занять себя, принялся копаться в своей библиотеке и наткнулся на Женину книгу с дарственной надписью: «Дорогому другу Виктору. Пусть все будет хорошо».

Это самая пространная и самая эмоциональная надпись из всех его надписей, которые у меня есть. Женя — сдержанный по натуре человек, и так «расчувствоваться» мог только по большому поводу. Я вспомнил вдруг с волнением наши смешные приготовления к походу, милую нашу суету, разговоры, приключения в дороге в то страшное утро, когда его рюкзак облепили большие зеленые мухи…

Сладко сжалась душа: неужели все это было?.. И наша вылазка на природу, о смысле которой мы не очень‑то задумывались тогда, вдруг показалась мне значительным событием в жизни. В самом деле! Мы добровольно подвергли себя серьезному испытанию. При этом мы не думали о том, что подвергаем себя испытанию, мы просто пошли в поход, с предвкушением радости общения с природой, меньше всего думая о том, что в походе бывают трудности и опасности.

Прелесть и аромат тех событий нахлынули так властно, подняли во мне такие чувства, что я ни о чем другом думать уже не мог и взялся за работу. Писал и переживал все заново. Писал, не заимствуя чужих имен, чувств и страстей. Пытаясь осмыслить то, что с нами произошло. Ведь это была не просто вылазка двух засидевшихся в коммунальных квартирах друзей, это была попытка поглубже понять самих себя, в чем‑то испытать. Подумать: «Зачем ты?» — как любил говаривать Глорский, главный герой повести «Билет на балкон». Мыслящий, талантливый, везучий и по — своему несчастный человек.

Познакомились мы с Женей так.

Я вышел прогуляться в сквер, что возле общежития Литинститута. А когда вернулся в комнату, за столом сидел широкоплечий, крепкий парень, И с ним женщина. Он — ясно: ко мне подселили. А она?.. Но тут же выяснилось — это его мать

В комнате вкусно пахло. На столе, в баночках, в блюдечках, в тарелочках (откуда что взялось) — жареная рыба домашнего приготовления, пирожки, зеленый лук, мытая редиска с хвостиками и огурчики — крокодйльчики.

Парень держался веско. Не спеша и, как мне показалось, без аппетита продолжая есть, поздоровался кивком головы и грустно поглядел на мать своими большими выразительными глазами. Она подкладывала ему — «ешь». И смотрела на него так, словно счастливее ее и нет никого

на свете. Но были моменты, когда на лицо ее набегала мимолетная тень скорби, будто она провожала сына в рекруты. А он всего — навсего приехал поступать в Литературный институт. Его подселили ко мне в 254–ю, в «сапог», как мы называли пристройку, сделанную под углом к новому большому, светлому зданию общежития на Добролюбова.

Мать приехала с ним, чтобы своими глазами увидеть, как он тут устроится, и подкормить первое время. Чтоб не сдал здоровьем, пока сдаст экзамены. А здоровьем, скажем сразу, Женю Бог не обидел.

Он пригласил меня к столу, я отказался, был сыт. Он еще больше загрустил, мне кажется. Поел, и мать стала убирать со стола: что‑то складывала и составляла в сумочку, что‑то относила на полочку встроенного шкафа, наказывая при этом: «Это съешь сегодня, перед сном. Это можно завтра в обед. А позавтракаешь в столовой…»

Он молча слушал ее наказы и как‑то виновато поглядывал на меня, мол, извини — матери, они все такие; думают, что их дети шагу не могут ступить без них.

Потом он пошел провожать ее на троллейбусную остановку.

Они ушли, а я подумал: «Маменькин сынок какой‑то». Подумал и забыл про них. Стал дремать в своем левом углу у окна. Стукнула дверь, это пришел Женя. Глаза веселые, свободные.

— Поспим? — он снял брюки, переоделся в «подстреленные» спортивные трико и скинул, наконец, ярко — желтую, до рези в глазах, тенниску. Полез в портфель, вынул тапки, вступил в них, достал книгу, лег к окну головой и стал читать.

А через полчасика уже посапывал сладко, накрыв лицо книгой. Он посапывал, а я лежал и почему‑то не мог заснуть, завидовал: надо же, как быстро и хорошо засыпает человек!

Этой его способности быстро засыпать я всегда завидовал.

Пришел парень из соседней комнаты. Не припомню, кировский, кажется. Шустрый такой, с падающей без конца на глаза чуприной. Тоже Женей зовут. Мы с ним уже скооперировались готовиться к экзаменам по немецкому языку. Он пришел ко мне заниматься. Я глазами показываю на моего Женю. Мол, спит человек. С дороги.

— Тогда пойдем ко мне, — машет он руками. — Я пока один.

Мы тихонько вышли.

А когда я вернулся, мой Женя стоял у окна, чистил пилочкой ногти и поглядывал на улицу.

— Старик, — сказал он, явно довольный тем, что наконец‑то я пришел. — Пойдем погуляем в сквере.

— Пойдем.

В сквере, чтоб как‑то начать разговор, я спросил:

— А чего ты такой грустный был, когда кушал?

— Понимаешь, старик, такая мировая закуска была…

Он сказал это как‑то так, что я принял его слова как

издевку. Только не понял, над кем он издевается, надо мной или над собой? И подвыпустил когти.

— Понятно! И хочется, и колется, и мама не велит? — мне еще хотелось сказать: «Ты что, старик, не вошел в совершеннолетие?» Но воздержался и правильно сделал.

— Да нет, — без всякой обиды ответил он. — Просто поленился зайти в магазин, когда с вокзала сюда добирались.

— A‑aL

И опять молчим. Он малоразговорчив. Мне это импонирует. Я не люблю говорунов. Туда — в один конец сквера — идем молчим, обратно идем молчим. На скамеечках люди. Дело уже под вечер. Погода прекрасная. Москва! Женя помалкивает, посматривает, брелок в руках теребит.

Он начинал мне нравиться. Не позер, не умничает, как некоторые. Неторопливость и аккуратность, с какой он идет рядом, тоже мне по душе. И главное, я каким‑то образом чувствовал, что тоже нравлюсь ему. Где‑то в глубине души у меня таилась уже мысль: если сдадим экзамены и поступим в институт, приглашу его побывать у нас в Краснодаре; на море свожу, горы покажу. Что он видел в этой своей средней полосе?

Вот уже где таилась идея похода через горы к морю!

— Что‑нибудь опубликовал? — спросил он вдруг.

— Если не считать газетных публикаций, то один очерк в альманахе «Кубань». Вот и все.

— А я поэму написал, еще когда в школе учился. В стенной газете напечатали! — он снисходительно усмехнулся. — Женат?

— Женат, — ответил я. — А ты?

— Я тоже, — и снова этак снисходительно усмехнулся. Кинул свой, особый, взгляд в сторону, туда, где на лавочке сидели три девушки. — Как тебе эти девушки?..

— У меня две дочери, — говорю ему, всем своим видом и тоном давая понять, что меня не волнуют девушки.

— Старик, — как бы не замечая этой моей реакции, продолжал он свою мысль. — Какой вечер! Мы с тобой в Москве. И девушки прекрасные!..

Я взглянул на девушек: ничего особенного. Одна узколицая, остроносенькая, нескладная; другая полная, нос пуговицей. Третья, правда, ничего. Но когда улыбается, виден сильно выщербленный зуб. Я подивился про себя: «Что он находит в них?!»

— Хорошо! — говорил он негромко, чуть размыкая губы. — Я это к тому, что жизнь прекрасна!..

В этом весь Женя. Он большой жизнелюб. Хотя жизнь видит и понимает своеобразно. И не только в розовом цвете.

В Глорском он придумает себя. И невзлюбит. Может, потому и убьет его безжалостно. Ибо сам он любит жизнь не так. Он любит ее страстно, глубоко и человечно. Это я почувствовал сразу, с первых часов нашего знакомства.

Так мы познакомились.

Забегая немного вперед, скажу — Женя ушел с третьего курса. У него и без Литинститута, оказывается, дела пошли хорошо: в май — июньском номере журнала «Подъем» за 1964 год вышла его повесть «Грибы на асфальте». Он привез ее в гранках на первую летнюю сессию. Мы читали взахлеб. Удивлялись, восхищались, завидовали, поздравляли. Предрекали ему большой успех и отличное окончание Литинституга. Но на третью летнюю сессию он уже не приехал. К тому времени он стал редактором областной молодежной газеты в Воронеже «Молодой коммунар». В издательстве «Молодая гвардия» готовилась к выпуску его книга. Он мне сказал: «Старик, зачем?», — имея в виду учебу в Литинституте. У него уже было высшее образование, он окончил Воронежский сельскохозяйственный институт. Его заметил уже Гавриил Николаевич Троепольский.

Женя был нрав. Пока мы барахтались в Литинституте, он прочно утвердился в печати в качестве редактора, выпустил две книги, в Москве и Воронеже, был принят в члены Союза писателей…

«Грибы на асфальте» нас сразили наповал. Мы смотрели на Женю, как на восьмое чудо света. Как он мог?! Серьезный, солидный, немногословный человек — и вдруг

такой фонтан юмора! А мастерство! Да зачем ему в самом деле Литинститут? Он уже писатель!

Его книгу заметили, об этой книге писали в центральной прессе.

А теперь о походе.

В походе у нас будет время для лирических отступлений, и мы еще вернемся к литинститутовским делам и узнаем кое‑что, проливающее свет на то, как вызревала повесть «Билет на балкон».

Женя напишет в ней: «Их тянуло друг к другу. Они решили как‑нибудь провести лето вместе. Пойти с палочкой, как Горький.

Переписка велась на протяжении нескольких лет». И т. д.

Да, в 1963–1965 гг. мы задумали поход, и только в 1969–м осуществили.

В один прекрасный июльский день, а может вечер, не припомню теперь, раздался телефонный звонок: Женя.

— Старик, я вылетаю завтра. Встречай…

Не передумал!..

Мы с женой засуетились. Жена: что‑нибудь приготовить, я: в магазин; дочери закричали: «Дядя Женя едет! Дядя Женя к нам едет!» Старшей Тане уже 16, младшей Наде — тринадцать. Обе они были книгочеями. Особенно любили веселые книжки. И знали в них толк.

На следующий день я встречал Женю в аэропорту.

Я почему‑то думал увидеть его добротно одетым под туриста и обязательно сияющим до ушей. А когда увидел его в простой одежонке (в дорогу можно и похуже) да еще в какой‑то немыслимой панаме на голове — я опешил. А скучное, почти мученическое выражение лица друга меня озадачило. «Приневолил человека на глупую затею», — подумал я про себя. Он гнулся под тяжестью неумело заправленного (на одно плечо) большого рюкзака.

— Ты чего? — бросился я к нему. Мы, как обычно, обнялись и поцеловались.

— Понимаешь, старик, она меня на самом деле ждет.

— Кто? — не понял я.

— Люся. (Это его жена).

— Ты ей не сказал, что поехал ко мне?

— Сказал. И матери с отцом сказал…

— Ну и?..

— Ну и… Думают, что я раздумаю и вернусь. Они считают нашу затею опасной.

А в книге он напишет, как Глорский прощается с женой:

«На лестничной клетке, обнимая мужа, Рая плакала.

— Смотри, веди себя там хорошо… — шептала она, пачкая ему ухо слезами. — С девками не пугайся… На большие горы не лазь… Береги себя…»

Женя относился иронически к нашей затее с походом. Я это понимал. У Жени натура такая — он любит как бы расцвечивать жизнь. Он наблюдает за всеми, и за собой тоже, с постоянной внутренней усмешкой. Но я понимал и другое: смех смехом, а вылазка эта оставит впечатление на всю жизнь.

В подарок моей жене и дочерям он привез коробку шоколадных конфет «Песни Кольцова». Необыкновенно красивая коробка, необыкновенно вкусные конфеты. Мы с этими конфетами пили чай после ужина. За чаем он рассказывал, что у Кольцова была девушка из крепостных. И что он ее очень любил. Что он родился и жил в Воронеже. И что земля воронежская очень красивая.

Тема серьезная. Моя жена и дочери слушали внимательно. И тут я заметил, что Женю что‑то смущает. И с интересом наблюдал, как же он выпутается из этого положения, как перейдет на шутливо — насмешливую волну. Он взглянул на меня, видно, понял по глазам, о чем я думаю, и легко перевел все в шутку:

— А вот Виктор Семенович не верит, что у нас красиво. Затащил меня на юг, в горы.

А вообще он уже совел, спать хотел. Он горазд был хорошо покушать и поспать.

Мне же было не до сна. Я весь трещал от напряжения и вдруг нахлынувших забот: и то надо, и то надо… А в понедельник выступаем. Подготовился я, откровенно говоря, кое‑как, не был уверен, что Женя приедет. Теперь обнаружилась масса дел, и на все про все — один день. Поэтому я то и дело вскакивал из‑за стола: спички забыл положить, сала отрезать — не тяжело, зато нет пищи калорийнее; бутылку спирта неплохо бы налить с собой — пригодится: ушибется кто или поранится о куст. Так я объяснил жене. Она сказала: понятно (!). А чай, а кофе! Боже мой!.. Сколько всего надо!

Я вожусь в прихожей с рюкзаком, а Женя, слышу, бубнит на кухне: «Он так ее любил, так ее любил!..»

Жена мимоходом шепчет мне:

— Витя, он уже спит почти…

— Сейчас, сейчас, — я никак, не могу оторваться от сборов.

И утром, чуть свет, я снова за список: что‑то вычеркиваю, что‑то дописываю. Хочется побольше взять с собой, но так, чтоб не очень тяжело было тащить. Потихоньку шебуршу в прихожей. Жена возится на кухне, готовит завтрак. Мы тогда жили в секции на два хозяина. Было тесновато, но было уютно, и мы были молоды.

— Старик! — Женя проснулся, вышел ко мне в прихожую. — Брось суетиться. Пойдем.

— Куда?

Он глянул через плечо на кухню, где возится жена: не слышит ли?

— У нас мало времени. А ты обещал показать мне Краснодар… — и на ухо: — Пивка…

В парке имени 40–летия Октября мы выпили по кружке пива, и я показал ему Краснодар с колеса обозрения. А потом катались на лодке: я на веслах, он за кормой телепается, держась за лодку. Спина у него уже красная. Я предостерегаю его — обгоришь! Он посмеивается, думает, запугиваю. А вечером, дома… Он сидит смирненько, боясь пошевелиться: сгорел на солнце и перегрелся. Смотрит на меня жалобно, мол, что ж это такое, а? Больно!

Жена моя смазывает ему спину простоквашей. От спины идет пар. Это надо было видеть: сидит Женя, разукрашенный простоквашей, словно вождь индейского племени, хлопает ресницами и терпит адскую боль. И смех, и горе! Как же мы завтра пойдем в поход? Ведь на плечах нам предстоит тащить тяжелые рюкзаки около 20 килограммов каждый!

Это была тревожная ночь. Никто не спал. Мы с женой ворочались с боку на бок, а Женя лежал тихо, как‑то виновато: натворил делов! Все думали об одном и том же: как же нам идти в поход? Не подвело меня предчувствие — в последний момент все может сорваться. А причина? Чокнуться можно! Женя обгорел…

Утром я встал и громко объявил: «Поход отменяется!»

Женя тоже поднялся. Он не соснул ни минутки. Говорит, лежал всю ночь на животе, боль заговаривал. Посмотрел на меня в упор и угрюмо сказал:

— Старик, мы пойдем в поход.

— Пойдем, конечно, — не стал возражать я и попытался повернуть на шутку. — В следующий отпуск.

— Старик, мы пойдем в поход сейчас, — спокойно, но твердо сказал он.

— Ну тогда бери рюкзак, — я показал на два здоро

венных, набитых до отказа рюкзака, стоявших рядком под дверью, — и вперед!

— Сейчас. Только умоюсь, — и он пошел умываться.

Жена бросилась ко мне, зашептала горячо:

— Останови его! Отговори! Куда же он пойдет такой?..

Я не знал, что делать.

Гость умылся, оделся и сказал моей жене:

— Аза, покушать нам дашь?

Во Бремя завтрака я сделал еще попытку предотвратить наш поход.

— Через пару — гройку дней, — говорю, — загар твой потухнет и тогда… — надо было отгянуть время. А там видно будет. В глубине души я уже и не рад, что затеял всю эту канитель.

— Старик, мы выходим сейчас или никогда, — сказал Женя серьезно. Он не шутил. К тому времени я уже знал, когда он шутит, а когда говорит серьезно. Однако не сдавался.

— Учитывая сложившуюся обстановку…

— Сегодня или никогда… — упорствовал он.

— Кто у нас старший группы? — зашел я с другой стороны.

— Ты, старик. Но мы пойдем сегодня.

Я понял — это рок.

В тринадцать часов с минутами мы были с ним в вагоне рабочего поезда «Краснодар — Новороссийск».

— Отныне, — сказал Женя, и в голосе его послышались обычные иронические нотки, — мы в автономном режиме. И все должно быть, как во всякой автономии…

— Уже не печет спина?

— Старик, ты старый, злобный, античеловеческий неуч, — впервые произнес он длинную приставку, которую потом вложит в уста Глорского, — ты совсем не знаешь целебной силы Азиной простокваши.

Все ясно: его могучий организм с помощью, конечно, Азиной простокваши, справился с солнечным ожогом. И ожил доверчивый сын севера. Хотя он и не унывал особенно. Он был молодой, здоровый, удачливый, восходящий и понимал это. Он уже писал (в уме, конечно) свой «Билет на балкон».

— Ну, как во всякой автономии, — принял я его игру, — надо прежде всего определиться с границами.

— Северный Кавказ с прилегающим к нему морем.

— Го ггся. Численность населения?

— Д'. человека всего мужиков.

— Принимается. Гимн?

— «Лучше гор могут быть только горы…»

— Прекрасно! Ты что, заранее все придумал? Может, у тебя и наброски Конституции есть?

— Есть, ст арик, — он смотрел вперед, туда, где через три кресла торчали над спинками две женские головки: беленькая и черненькая. — Согласно этой Конституции, ты являешься главой нашей автономии, а я благодарный народ…

Так мы начали свой обычный треп, чтоб убить время до Абинска.

Немногословный в противоположность балагуристому Глорскому, иногда мрачный (с виду только), Женя был неунывающим человеком. Подтрунивал над всеми. И над собой тоже.

Нас образовалась тройка в Литинституте: я, Женя и Сеня Кудинов из Донецка. Мы и в один семинар попали, к Горбунову Кузьме Яковлевичу.

Сеню мы нашли в комнате, когда вернулись с Женей с первой прогулки. На койке, что была ближе к двери, спал, прикрывшись газетой, здоровенный парень в спортивном трико. При нашем появлении он сразу проснулся, поднялся. Даванул нам поочередно руки и уставился одним глазом. (Второй у него был поврежден. В драке, говорит).

— Не возражаете? — сказал.

Женя молча прошел на свое место.

Когда мы возвращались с прогулки, он буквально перед дверью буркнул, я даже сначала не разобрал что: «Хоть бы никого не подселилили…» И вот, на тебе!..

Я успокоил Сеню:

— Не возражаем, — хотя в душе был согласен с Женей: вдвоем нам было бы лучше. Но… Комната на четверых. Все равно, не Сеню так другого подселили бы.

Сеня, видно, почувствовал нашу легкую неприязнь. Сел за стол и стал внимательно изучать нас глазом. Мы с Женей переглянулись. Мне показалось, что Женя заскучал. Значит, не понравился ему новенький. А я стал придумывать хорошее про Сеню. Лицо у него мощное, продолговатое. Квадратная тяжелая челюсть, двойной подбородок. Видно, волевой и сильный человек. «Он будет хорошей крепостью в нашей тройке! — мелькнула у меня мысль. — С ним можно будет без опаски ходить по ночной Москве — никто не тронет…»

— Мальчики, — разъял красивые губы Сеня, и отныне мы стали мальчиками, иначе он нас и не называл. — А у меня пива полный чемодан.

— Старик, он что у тебя, канистрой сделан?

— Кто? — не понял Сеня.

— Чемодан.

У Сени отвисла квадратная челюсть.

— Почему канистрой?

— Ну а как же ты пиво туда закачал?

— Фу чудак! Там бутылочки, как девочки новорожденные, рядком уложены… — Сеня с грохотом вытащил из-под кровати небольшой чемодан, бухнул его на стол без опаски и открыл. А в нем действительно бутылки, стихами аккуратно переложены, чтоб не побились. И в самом деле, как девочки новорожденные, запеленатые рядком лежат.

— Старик, — сказал неосторожно Женя, — ты гений! Я так пива хочу, а вот он, — Женя указал на меня глазами, — говорит, что к экзаменам надо готовиться

— К каким экзаменам? — закричал поощренный Сеня так, что мы с Женей сразу поняли — поощрять Сеню ни в коем случае нельзя. Забодает. А Сеня уже завелся. Он достал второй чемодан, и мы увидели вареные яйца, солено — вяленых лещей, осетровый балык и красиво поджаренную курицу. Все это с грохотом валилось на стол, резалось, очищалось, раздиралось. Не успели мы глазом моргнуть, как перед нами стояли наполненные пивом стаканы и в руках мы держали по куриной ноге и очищенному лещу, с лапоть каждый. Лещи пахучие, янтарные — слюнки текут.

Женя почему‑то посмотрел леща на свет.

— Старик, — сказал он сурово, — а почему лещ такой дохлый? — он ставил Сеню на место. Потому что Сеню, мы поняли, нельзя поощрять. Потому что он уже съехал с места. — Ты знал когда‑нибудь Поля Гетти?

— Нет, — отвлекся от приготовлений Сеня. — Кто такой?

— Некоронованный король Америки, старик. Самый богатый человек в мире.

— Ну?

— Вот тебе и ну. Недавно купил машинку для стрижки. И сам себя подстригает. Почему? Экономит. Так?

— Так, — Сеня, уже погашенный, завороженно глядел на Женю, медленно садясь на стул.

— Поэтому прячь все это обратно в чемодан, старик.

Оставь на поверхности одну бутылку и эту вот несчастную курицу, с которой ты так бестактно обошелся.

— Пожалуйста, — сказал Сеня.

— Мы же не последний день здесь, старик. Верно?

— Верно.

— Вот так!..

Мы с Женей съели по куриной ноге и по лещу. Сеня смотрел нам в рот счастливыми глазами, совсем как Женина мама перед этим.

Потом нам пришлось идти в сквер прогуливать Сеню. Он сказал: «Мальчики, я вас угостил? А вы не откажите в компании погулять со мной».

Сеня был забавным парнем, он скрашивал нашу студенческую жизнь. Порой, правда, был несносным. Но это детали. В нем была бездна предприимчивости и почти детской непосредственности. Он был талантливый, честолюбивый, иногда грубоват, а иногда мягок и совестлив, как девица. Сеня! Одно слово: Сеня! Это было яркое пятно в нашей студенческой жизни. Его можно вспоминать с умилением и с ужасом.

Он потащил нас в сквер. И мы с Женей покорились. А что поделаешь — попали в зависимость: стакан пива, куриная ножка и жирный, величиной с лапоть, лещ чего‑то стоят. Надо отрабатывать.

Мы ходили с кислыми лицами, Женя зевал на весь сквер. Я тщетно придумывал, чем бы скрасить эту тяжкую прогулку. Но вот Женя, кажется, разошелся, разогнал сон и стал исподволь с издевкой заводить Сеню. И тем забавляться.

— Старик, ты сколько весишь?

Сеня раскрыл было рот, чтобы ответить.

— Не говори, — остановил его Женя. — Я знаю — 96 кэгэ.

— Откуда ты знаешь? — приостановился Сеня. И вдруг вспомнил: — А — а-а! Я за столом говорил. Ат, Женя!.. Нет, Витя, ты посмотри на него. Это страшный человек! Секёт на раз.

— Ну хорошо, старик. Задам тебе другой вопрос. И отвечу на него. Только ты сначала подумай, не говорил ли ты нам об этом в прошлом году.

— Как это в прошлом году?

— Ладно, старик, слушай. Ты этих лещей браконьерским пугем добыл? Думай.

Сеня подумал. Женя напомнил:

— В прошлом году ты не говорил нам об этом? — и ответил на свой вопрос: — лещей ты добыл незаконным браконьерским путем на Дону.

— Откуда ты знаешь?

— А на нем клеймо бесцветное. Ту думаешь, я просто так на свет леща рассматривал?

Сеня обалдело помолчал, а потом расхохотался громко. Я тоже смеялся. И Женя похохатывал: хе — хе — хе, глядя на нас.

У всех у троих у нас (надо же так подобраться) было больше чем достаточно чувства юмора. И все мы горазды были разыгрывать один одного. Это и помогало нам скрашивать пустое время.

— Ну вот, — Женя потер руки. — А теперь можно и спать идти.

И мы пошли спать.

Я долго ворочался в постели, не мог заснуть, переполненный впечатлениями. Женя тихонько посапывал. Сеня оглушительно храпел. Еще вчера я не знал ни того, ни другого, а сегодня у меня сразу двое друзей. И каких! Это же личности! Личность, если она есть, заметна сразу. Женя и Сеня — бесспорно необыкновенные парни. Я это уже понял. Я перебирал в уме события дня и никак не мог отделаться от мыслей о клейменном леще. Надо же придумать! Больше всего меня поразила способность Жени импровизировать на ходу. Наши поступки, слова, манеры, привычки, склонности и слабости тут же переделывались им в изящные шутки, каламбуры, подначки. И он был всегда неистощим на них. Только надо было понимать его, не обижаться, подыгрывать ему.

Вот и ^еперь, в вагоне. Сначала это его «старый, злобный, анти^1 еловеческий неуч» неприятно реза) уло г» не слух. Я, правда, не подал вида, и стал приду&^ ыватг rro‑i ибудь в отместку в его адрес. Я понимал истинный смысл этих слов: просто он придумал уже новую деталь для нового образа, новой своей вещи, которая теперь разворачивается в его душе. И этот вагон, и эти дерматином обтянутые кресла, и его сожженная на солнце до адской боли напростоквашенная спина, и эти две женские головки впереди нас может быть уже гуляют на страницах его будущей повести.

Да. Я был прав. Эта людная духота вагона дала первые штрихи новой повести Жени Дубровина. Оказывается, он все видел, все замечал, все слышал, все запоминал. Я уз

наю потом в повести и наш аэропорт, и наш город, и этот пейзаж за окном вагона, и горы вдали, и эти две женские головки: беленькую и черненькую. Только девушки не в поезде будуг ехать, а лететь в самолете. И зачем‑то по авторской воле они погибнут в катастрофе. Зачем? Чтоб обострить сюжет? Чтобы повергнуть Глорского в психологический ср? э1в? Испугался продолжения их отношений? Последнее мне^ кажется наиболее вероятным. Повесть пошла бы тогда по облегченному пути. Друзьям надо было бы сходить с маршрута.

А может, он разделался с ними из опасений, чтоб кто-нибудь не подумал чего‑нибудь? Ведь были же они и впрямь, эти беленькая и черненькая головки. Как два метеорита вошли в маршруг нашего странного похода, в наш микроскопический отрезок жизни, и канули в бездну.

Обладатели головок поднялись с мест, а Женя зачем-то достал кошелек. Черненькая поправила прическу, ухитряясь каким‑то образом видеть свое отражение в стекле окна, обладательница белой головки привела в порядок кофточку на груди. И они двинулись вдоль вагона в нашу сторону. Женя толкнул меня локтем — смотри, мол. Я смотрел, как говорится, в оба. У черненькой кругловатое приветливое лицо. Беленькая — просто блеск. Красивая. И я понял, почему Женя ширнул меня в бок. Вот они поравнялись с нами, Женя, сидевший с краю, обратился к беленькой.

— Тоня, не откажите в любезности…

— Что такое? — остановилась та.

— Мой друг, — Женя кивнул на меня, — вчера обгорел на солнце и едва жив. Если не напоить ех'о пивом — он задымится. Вы же в буфет идете?

— Да.

— А вы откуда нас знаете? — вернулась черненькая, видя, что подруга ее задержалась.

— Я давно за вами слежу, Нина, — заговорил Женя, доставая из кошелька деньги.

Нина закатила глаза.

— Чудеса да и только! Может вы знаете, куда делись наши мужья?

— Знаю. Они отстали от поезда. Побежали в магазин за бутылкой и отстали.

— Почему? — растерялась Нина.

— Потому что надо было в Краснодаре разрешить им купить бутылку.

— Вот это да, Нинка! — сказала Тоня, машинально принимая от Жени деньги. — Ив самом деле, мы не разрешили им бутылку взять… А вы откуда про нас все знаете?

— Это он, — Женя небрежно качнул головой в мою сторону.

— А он откуда знает? — Нина стала так, чтоб хорошенько рассматривать нас. — А ну‑ка, говорите, куда наших мужей подевали!..

Дело принимало неожиданно серьезный оборот.

— А? Старик? — повернулся ко мне Женя. — Куда мы дели их мужей?

Я сидел, как истукан. Шевелиться не мог, потому что обгорел, по его словам. Надо подыгрывать. Я уже начинал злиться на Женю: он придумывает, а мне отдувайся.

— А? — повторил он, видимо, и сам уже не рад такому обороту дела. — Куда ты дел ребят?

Я молчал.

— Он, девочки, обожженный. На солнце обгорел. Скорей несите пиво, иначе вы будете виноваты.

Девушки переглянулись, посмотрели на нас, как на ненормальных, и пошли дальше. Женя успел поймать Тоню за руку и сунуть ей еще трояк.

— Нам пива, себе конфет…

Теперь я мог заговорить.

— Ты, Женя, молодой, интересный, преуспевающий ухажер! Зачем тебе понадобились эти девочки?

— Они мне не нужны. Но разве ты не хочешь пива?

— Хочу.

— Сейчас будет пиво.

— Я бы мог сходить и купить.

— Это мне надо подниматься, чтоб тебя выпустить. А мне пошевелиться больно. Во — вторых, надо беречь силы, нам через горы идти.

— Но откуда ты знаешь, как их зовут?

— Старик, у меня стопроцентный слух.

Все просто.

Ну а мужиков каких‑то, отставших в Холмской от поезда, мы действительно видели. Только я уже забыл об этом, а он помнил и обыграл так ловко.

Нина и Тоня принесли пива, пытались угостить нас конфетами, которые они купили себе на Женины деньги, мы отказались, они отдали ему сдачи: два пятака. Женя взял и сказал: «Чтоб нам еще встретиться».

— Нет, правда, — обращаясь почему‑то ко мне, спросила Нина: — вы видели, как они отстали?

— Видел.

Девушки уставились друг на дружку.

— А мы, дуры, сидим, ждем их, думаем, они в буфете в очереди стоят…

И они пошли на свои места. Мы молча, с жадностью попили пива.

— Поспим, — сказал Женя и ссунулся в кресле.

Спать мне не хотелось, и я стал смотреть в окно. Желтые поля, бегущие столбы линии передач, белесое небо над перегретой землей.

Духота в вагоне достигла, кажется, предела. Из открытых фрамуг долетали тощие струи свежего воздуха и тут же растворялись.

Скорей бы выйти из вагона на простор. Я закрыл глаза и представил себе, как мы с Женей идем по лесной дороге. Лес дышит прохладой, воздух пахнет листвой и родниковой водой.

— Да, старик, — разомкнул пересохшие губы Женя, — родниковой бы водички сейчас. И в холодочке под деревом посидеть. Как ты думаешь, под каким деревом мы лучше посидели бы?..

— «Несмотря на отчаянное сопротивление человека, окружающая среда продолжает нас окружать», — пробормотал я фразу, пришедшую на ум.

Женя открыл глаза.

— Где ты вычитал такое?

— Не помню.

— Кстати, старик, об окружающей среде. Мы идем в лес, в горы, а что мы знаем про лес?

Я кое‑что знал. Я окончил лесотехничесю й техникум и долгое время работал в лесной промышленности, потом в лесном хозяйстве. Сначала рубил лес, потом восстанавливал его.

Когда я был совсем маленький, отец работал на каменоломнях. Жалованья его не хватало на семью, и мать подрабатывала тем, что носила из леса кизил, терен, груши, кислицы, грибы, дрова. А то и просто нажнет мешок травы на прогалинах, продаст и купит нам чего‑нибудь. А после войны мы держали в лесу за перевалом огород и тем перебивались. Плюс дары леса, конечно. Если б не огород и не дары леса, не знаю, как бы мы выжили. Так что лес для меня и кормилец, и спаситель. И надо же —

такая неблагодарность в ответ: стал дипломированным специалистом по лесозаготовкам. Потом, правда, перешел в систему лесного хозяйства. А там у меня были уже другие функции.

— Я кое‑что знаю, — сказал я, понимая, куда клонит Женя. — В лесу сейчас хорошо.

— Глубокая мысль. Еще.

— В лесу много кислорода. И прохладно.

— Отличная мысль! Ты знаешь природу, старик.

— Одному человеку требуется в год от 300 до 500 кэгэ кислорода.

Женя вскинул брови.

— Я тебя понял, старик. Народ будет бережно относиться к лесу.

— Тем более, что в нашей с тобой автономии уникальные леса. Реликтовые. Почти такие же росли сто тридцать миллионов лет назад. Представляешь? Это же третичный период!..

В Абинске мы сошли с поезда. Нам помахали в окно Нина и Тоня.

На маленькой пристанционной площади стояла бортовая машина. И Женя, терпеливый, мужественный Женя, остановился возле нее с явным намеком. Он сбросил с обожженных плеч рюкзак и посмотрел на меня умоляющими глазами. Я все понял: пешком, конечно, хорошо, но на машине лучше. Я подошел к шоферу и вступил с ним в переговоры.

Машина, оказывается, из Шапсугской (нам по пути). Вот пройдет московский поезд, тогда они поедут.

— Подвезти? А кто вы такие?

— Туристы.

— Путешественники, — поправил меня Женя.

От такой его поправки шофер почему‑то подобрел.

— A — а!.. Пугешественники. Это хорошо. Вот продадут наши бабы свою продукцию, тогда и поедем. Ежели, конешно, место будет.

Мы сели на свои рюкзаки и стали ждать. И наш поезд, которым мы прибыли, тоже стоял и ждал: он должен пропустить московский скорый.

Женя сказал:

— Сейчас приедут их мужья.

На перрон неуверенно вышли Нина и Тоня. Словно два цветочка. Нина в красной юбочке горошком, Тоня —

в зеленой, волнами. И маленький пустой перрон сразу ожил. Я подал им знак рукой.

— Не надо, старик, — сказал Женя. — Сейчас приедут их мужья. Пьяные и злые. Могут быть неприятности.

Я отвернулся.

Поезд «Москва — Новороссийск» приняли на первый путь. Он заслонил собой пригородный. Из вагона, который остановился напротив вокзала, выскочили двое парней. Один тощий и плоский, как тарань весеннего улова; второй коренастый, задиристого вида. Качающимися взглядами они обшарили перрон и тотчас полезли под вагон, перешли на ту сторону состава. Нам видно было, как они двинулись навстречу юбочкам. А юбочки навстречу им. Потом они смешались, пошли к своему вагону и поочередно исчезли, будто их втянуло в зеленое нутро состава.

Московский стоял не более трех минуг. Он уполз, и мы снова увидели наш вагон. А в окне Нину и Тоню. Они улыбались и показывали на нас пальцем своим мужьям. Те нависали над ними, глядели в окно, старались рассмотреть нас.

Один из мужей, тот, что длинный и тощий, как тарань, махнул нам дружески рукой. И в этот момент электровоз рабочего поезда сипло свистнул. Состав дернулся и медленно покатил.

Бабки сгребли свои похудевшие мешки и пустые ведра и побежали к машине. Поднимая выше колен юбки, подсаживая друг дружку, ринулись в кузов. Мы скромно ждали, когда и нам разрешат.

Бабы уселись. Шофер, выставив ногу на подножку, глянул на нас, кивнул, разрешая садиться.

— Давай, путешественники!

Мы бросили свои рюкзаки в кузов и полезли сами.

Бабы, увидев нас, загомонили, засмеялись.

— Цэ шо такэ? — заверещала бойкая чернобровая молодичка. — Та чи гости до нас?

— О — о-о!

— А — а-а!

— Та до кого ж цэ воны таки гости гарнэньки да чистэньки?

— А у нас девчата мэдови!..

Женя ухмылялся, поглядывая на меня. Мол, как, принимаем приглашение? А я наметил: выедем за Абинск и слезем. Солнышко к закату, погода отличная, переночуем в лесу и завтра утром, отдохнувшие, двинем уже по — настоящему пешком.

Отъехав от Абинска километров пять — шесть, я крикнул бабке, что сидела возле кабины:

— Постучи, пусть остановит!

Бабы подняли протестующий крик.

— Чого это?!..

— А як же наши девчата мэдови?

— Га — га — га!

Шофер остановился, высунулся из кабины.

— Что случилось?

— Мы сойдем! — крикнул я.

Женя, недоумевая, засуетился. Я спрыгнул на дорогу, принял от него рюкзаки, потом и его самого. Да не удержал, он свалился, ударился об дорогу.

Машина ушла, мы остались. Кругом лес и горы. Наконец‑то!

— Ты чего, старик? — уставился на меня Женя, держась за ушибленную коленку. — Так хорошо ехали. Такие гостеприимные женщины…

— Все, Женя. Хватит дурочку ломать. Переходим в автономный режим.

— Да? — он осмотрелся. Впереди вставали горы, поросшие лесом. Дорога убегала в ущелье меж гор. Сзади над дорогой сомкнулись кроны высоченных тополей. Внизу слева раскатилась по камням речка Абинка. За речкой зеленел лужок, а дальше тянулось распаханное поле. — А ты знаешь, здесь хорошо! Мне нравится.

— Вон там, на той лужайке, мы и поставим палатку, — сказал я.

Женя глянул на меня с уважением и молча покорился.

Мы перебрались вброд на ту сторону речки, сбросили рюкзаки, и Женя сразу пошел к воде. Ополоснул руки, лицо. Пришел счастливый. Мы поставили палатки, развели костер, приготовили ужин, между делом любуясь природой. На поле паслась стая ворон. Они слетали с тополя, который возвышался над нашими палатками. Солнце быстро садилось в той стороне, где остался Абинск. Бросило сноп сверкающих искр и скрылось за вершинами деревьев.

На реку, затем на лужайку надвинулась тень. И потекла дальше по вспаханному под зябь полю. Воронье закаркало недовольно, взлетело и облепило тополь над нами. Женя стал кидать в них камнями, прогоняя.

Опустились сумерки, стеснились вокруг нашего костра.

Женя пишет: «По ту сторону горной речки кто‑то курил».

И описывает, как Глорский, пошедший с котелком по воду, принял светлячка за огонек сигареты. В это трудно поверить, потому что Глорский дока, все знает. Но Жене, очевидно, надо было упростить его, снять на время яркие, слепящие краски, приземлить. Может, для того, чтобы дать возможность читателю глазами Глорского увидеть всю ту красоту, которая окружала их. И с этого момента Глорский становится похожим на самого автора. Он мягок в движениях, не фонтанирует остроумием, он находится в тихом восторге и глубоко счастлив, созерцая дивные, меняющиеся каждую минуту картины природы. Ночь, звезды, шум речки, летающие светлячки, похожие на мигалки на самолетах; искры от костра, запах дыма и вкусного кулеша.

Родился Женя в поселке Таловая Воронежской области. Потом жил в Острогожске, на берегу речки Тихая Сосна. Там, где родился и вырос художник Крамской.

Все предки его — коренные россияне. От них с генами перешли к нему любовь к земле, природе, тишине. Я понял это тогда, глядя на него, притихшего, счастливого, ушедшего в себя. Вспоминал, как он тяготился многолюдием и сутолокой Москвы. Как рвался из города на просторы окраины, к реке, в лес.

Нашим излюбленным местом в Москве, когда мы учились в Литинституте, был Серебряный Бор. Ездили мы туда автобусом № 20. Там, лежа на теплом песочке или на лежаке, подставив спину солнышку, он писал тогда роман «Тысячелетний дождь», который так и не вышел в свет. А я, стараясь не мешать ему, читал учебник.

Однажды к нам прискакала ворона и стала нахально рыться своим огромным, похожим на кайло, клювом в наших вещах. Женя сказал;

— Витя, прогони ее. Она видела, как мы покупали бутерброды, и теперь ищет их.

Я стал прогонять ворону, но она не только не ушла, она бросилась на меня драться. Мы обалдели. Женя швырнул в нее босоножек. Она отпрыгнула, но потом снова пошла к вещам, где в портфеле действительно были бутерброды с отварной севрюгой.

— Слушай, старик, надо пожертвовать один бутерброд, иначе она не даст нам заниматься.

Пришлось отдать ей один бутерброд.

Ворона склевала его и прониклась к нам полным дове

рием. Она перелетела и села к Жене на подголовник лежака. Жене понравилось это.

— Давай, старуха, диктуй, а я буду записывать, — сказал он вороне. Она заинтересованно посмотрела на раскрытую пайку одним, потом другим глазом. Может, она думала, что это сыр. Пыталась даже клюнуть. — Ну ты! — прогнал ее Женя. — Роман не опубликован еще. Иди‑ка ты к Вите и займись политэкономией.

Ворона перелетела ко мне и стала рассматривать раскрытый учебник. И пыталась клевать его. А потом снова полезла в портфель.

Вокруг нас собрались дети и ребята повзрослей. Потом потихоньку придвинулись взрослые мужчины и женщины. И все думали, что это наша прирученная ворона. Просили нас, чтоб она еще что‑нибудь сделала. Мы открыли портфель, и ворона вытащила сверток с бутербродами, растрепала его и высыпала бутерброды на песок. Публика покатывалась, а Женя, который очень любил бутерброды с отварной севрюгой, натянуто улыбался.

Вываляв бутерброды в песке, ворона принялась потрошить портфель. Повытаскивала блокноты, книжки и свежие газеты, которые мы купили по дороге сюда. Особенно ей понравилась «Вечерняя Москва». Она пыталась ее развернуть. Мальчишки и взрослые хватались за животы, а Женя комментировал с серьезным видом:

— Там есть статья о бережном отношении к природе, она хочет предложить ее вам… — и посмеивался: хе — хе — хе!

Выпотрошив портфель и развернув наполовину «Вечернюю Москву», ворона принялась за нашу одежду. Прежде всего за Женину ярко — желтую тенниску. Она терзала ее клювом и топталась по ней ногами, а потом наложила на нее ко всеобщему восторгу публики.

Тут Женя возмутился.

— Ну ты! Старая! Наглости твоей предела нет! — Он выдернул из‑под нее тенниску и крепко огрел нахалку. Ворона с диким криком улетела. Публика разошлась, а Женя напустился на меня: — Приручает тут всяких! — и пошел к воде застирывать рубашку.

Может, с тех пор он и невзлюбил ворон? Потому что сейчас, на берегу речки Абинки, он стал бросать в них камни, стараясь прогнать. Они дико вскрикивали и перелетали с ветки на ветку.

— Напрасный труд, — сказал я Жене. — Запах нашего кулеша с ума их сводит. Пусть себе. Мы поедим, помоем посуду, и они успокоятся.

Но они долго не могли успокоиться. А ночью жутко кричал сыч.

Может, именно это воронье и жуткие крики сыча навеяли ему тревожную тему, которая потом прошла в повести «Билет на балкон». Тема опустошительной ядерной войны. Тема равнодушных людей, для которых мир с его тревогами и проблемами как бы не существует.

Уже тогда, в нашу первую ночевку на природе, в разговорах Жени у костра я почувствовал тревожную ноту: «Неужели все это, эта красотища однажды…» Его меланхолическое состояние я отнес на счет неважного самочувствия: обгорел на солнце, не выспался, об дорогу ударился. Теперь вот нахальное воронье раскаркалось над нами. Им‑то, конечно же, предпочтительнее была бы падаль войны, чем эти два здоровых и счастливых человека.

Ах, с какой же силой, с каким убийственным сарказмом он потом обрушится на Василия Петровича, который вроде человек, и вроде и не человек, а так — одноклеточное.

Перед сном он мне сказал, продолжая какую‑то свою мысль:

— A — а! Ладно, старик. Хватит об этом. Ты мне о лесе, о лесе еще расскажи. На сон грядущий. Подкинь мысль, чтоб с нею я и уснул.

— Я могу подкинуть такую, что не уснешь.

— Нет, старик, не надо. А впрочем… Давай. Любую. Пусть она вышибет ту, которая не дает покоя.

— А что тебе не дает покоя?

— Я же тебе говорил, старик. Ты старый, невнимательный, античеловеческий друг! Я тебе сказал: «Неужели все это, — он кинул взглядом вокруг и поднял глаза к темному звездному небу, — вся эта красотища однажды…»

— Если не однажды, то постепенно мы, люди, и уничтожим все. Вот, например, лес. Форменным образом — рубим сук, на котором сидим. Еще и радуемся: план выполняем, экономику поднимаем…

— А посмотри, какой ты кострище разложил! — тут же уел меня Женя. — Это же тоже лес?

— Ты, Женя, старый, ненаблюдательный, ехидный друг. В костре горят сухие ветки. От них надо очищать лес. Чтоб ему жилось и дышалось свободнее. И вообще тебе надо знать, что в лесу есть так называемые спелые и перестойные деревья. Их надо вырубать. Освобождать подросту жизненное пространство. Вот это действительно на пользу лесу и народному хозяйству. Одних только ценных

пород — бука, дуба, пихты, каштана — спелых и перестойных в нашей с тобой автономии более 176 тысяч гектаров, это около 46 миллионов кубометров. При нынешних темпах рубки — примерно полтора миллиона кубометров в год — работы хватит на 30 лет. А за тридцать лет новые леса поспеют. Так что лес надо рубить. Спелый и перестойный. Чтоб новый рос… Помогать надо лесу возобновляться.

— Хе — хе — хе! — рассмеялся обычным своим смешком Женя и полез в палатку. Потом высунулся. — Спасибо, старик. Я теперь буду спать спокойно. Знаешь почему? Потому что ты подал мне интересную мысль, есть над чем подумать: каким — таким образом лес сохранился до наших дней с третичного, как ты говоришь, периода без помощи человека?

— Подумай, подумай. Над этим многие голову ломают.

— И ты подумай, старик.

— Я уже надумался.

Не знаю, о чем он думал в ту ночь. У меня были свои мысли: вот окончил я Литинститут… Шесть лет! Шесть долгих, коротких лет! Можно и нужно подвести какие‑то итоги и спросить у себя — ну и что дальше? Я не мог отделаться от этой мысли и не мог сосредоточиться на ней. Мешал Женя. Вернее, его итоги. Подводя свои итоги, я невольно думал о его успехах. И получалось, что у него они несравнимо ощутимее: редактор областной газеты, выпустил три книжки, опубликовал с полдюжины рассказов в разных столичных журналах. Член Союза писателей. То есть он практически добился своего. А я только думаю — что же дальше? На моем счету пара очерков да пара рассказов в нашем альманахе «Кубань». Вот и все. А мне уже тридцать восемь лет!..

Догадывался ли мой друг о том, что я на распугье? Да. Мы были настоящими друзьями, мы не только понимали, мы чувствовали друг друга с полуслова, если можно так выразиться. Правда, в походе он не говорил со мной на эту тему. Основательно и искренне он поговорит о моей творческой состоятельности на страницах повести «Билет на балкон». Через Кутищева. А чтоб я не «узнал себя», он сделал его диспетчером таксомоторного парка.

Глорский чувствует творческий кризис друга. Утешает его: «Ты хороший, добротный писатель». Он даже делает великодушную попытку возвысить его над собой: «Я завидую тебе, старик». Он бичует себя нещадно: «Какую пус

тую, бесцветную жизнь я вел до сих пор… Игорь, ведь ни строчки, ни одной настоящей строчки за столько лет». Наконец он предлагает писать вместе: «Давай писать вместе». (Кстати, это на самом деле было. Об этом ниже.) «У нас, — говорит Глорский, — счастливое сочетание. У меня выдумывать всякие штучки, чтобы глушить читателя. У тебя усидчивость, детальное описание, все такое разное…» И наконец, он тоже подводит, причем вслух, свои творческие итоги. Они его не радуют. Халтура все, халтура! И он мучительно ищет выход из своего творческого кризиса. И видит выход в том, чтобы научиться у друга самодисциплине, упорству, аскетизму. Он принимает «веру» Кутищева, пытается отбросить прошлое и со свойственной ему энергией и верой в себя строит планы на будущее. «Теперь я знаю, о чем напишу». Он решает взять себя в руки, просит Кутищева помочь ему в этом. «Старик, ты должен взять меня под железный контроль». «Старик, дай я тебя обниму. Ты вернул меня к новой жизни».

Выходит, в тот момент, когда я мучился вопросом — что же дальше? — Женя мучился тем же вопросом. Только у меня были свои проблемы, у него — свои. Я ничего, по сути дела, не успел. Он многое успел, но «все это не то». Я ему верю, хотя кое — кому может показаться, что Глорский (Дубровин) рисуется здесь. Ведь он издается, он писатель, он признан. Чего же более? Дело в том, что Глорский задуман глубже. Он понимает, что успех его призрачный, что впереди его ждет творческий крах, если он не возьмется за дело как следует, если не научится пахать глубже. А творческий крах для него страшнее, чем творческая несостоятельность Кутищева для Кутищева. С высоты больнее падать. Но он, Глорский, не может быть другим, а потому он не состоится как серьезный писатель. Он это понимает и потому, может быть, исчезает не только из поля зрения друзей и близких, а и вообще из жизни.

Читателю в какой‑то момент кажется очевидной творческая несостоятельность Глорского, а потому его великодушное признание Кутищева как хорошего добротного писателя, желание помочь ему походит скорее на издевку, чем на дружеское участие. В самом деле, чем может помочь утопающий утопающему?

Кутищев, должно быть, понимает это и потому отказывается писать вместе с Глорским. Но наверно не только потому, что Глорский ему не помощник, скорее всего в нем протестует его творческое самолюбие: ему не нужен

успех, к которому приведут его за руку. Он или сам его достигнет, или не состоится как писатель. Так он решил.

Это его решение глубоко задевает Глорского — Кутищев отвергает его щедрость, не желает идти с ним в одной упряжке! — и тогда он отбрасывает прочь все свои благие намерения и снова становится Глорским. (От себя не уйдешь.) Это и срыв, и вызов другу и жизни, и самому себе, это и отчаяние. Он легко дает подхватить себя вихрю нового увлечения и исчезает навсегда.

Ну а что же сам автор?

Во вступительной статье к сборнику «Билет на балкон» кандидат филологических наук В. Скобелев пишет: «Разумеется, всякое художественное произведение (и в первую очередь проза и драматургия) — эго, в конечном счете, испытание героя, проверка делом его социальной и нравственной ценности. В этом смысле Евг. Дубровин не исключение, с тем лишь отличием, что испытание героя предстает у него как жестокий психологический эксперимент, имеющий подчас самые неблагоприятные последствия…»1

Именно этому жестокому эксперименту подверг себя Женя. Я говорил в начале повести, что мы пошли через горы не от скуки, а чтобы посмотреть на себя и испытать в чем‑то. И подумать над вопросом: «Зачем ты?»

Ответ на этот вопрос для самого Жени, очевидно, оказался неутешительным.

Женя был недоволен собой в то время, когда мы пошли в поход. Об этом можно было судить по его репликам, настроению, но выражению лица, по глазам, когда речь заходила о нем, о его творчестве. Нельзя сказать, чтоб он скисал. Наоборот, он испытывал удовольствие, когда мы касались этой темы. Иной раз даже я замечал тень самодовольства в его глазах. Но он никогда не кичился своим взлетом, собой, своими литературными успехами. Наоборот, заминал разговор, когда я начинал хвалить его. «A — а, старик, все это не то».

Мне нравилось все, что он написал к тому времени. Но мне всегда хотелось от него чего‑то большего. Сказать — серьезного теперь я не решаюсь, потому что теперь понимаю, — у него все серьезно. За всеми теми веселыми и, казалось бы, бесконечными похождениями и проделками его героев стоят большие общественно — нрав

1 Дубровин Евгений. «Билет на балкон». Центрально — Черноземное книжное издательство. Воронеж, 1971. С. 279.

ственные проблемы и болезни нашего общества, мимо которых автор не может пройги равнодушно.

Погода нам сопутствовала. Утро на следующий день было прохладным и росным.

Я встал раньше. Развел на пепелище костер, сварил кашу, подогрел чай.

Проснулся Женя, вылез из палатки. Заспанный, помятый. Первым делом заглянул в котелок, сказал: «Хорошо». И пошел к речке умываться.

Солнце вставало над распаханным полем и мягко пригревало.

Мы позавтракали, собрали рюкзаки и пошли по тропе по — над берегом Абинки. Вскоре впереди открылся просторный покатый склон. Вверху на нем, под лесом, — несколько животноводческих построек и загородки из тонкомера. В загородках — коровы, и возле них доярки в белых халатах: ферма.

Женя, потирая руки, сказал:

— Сейчас молочка парного попьем. Нет, ты представляешь? Лес, горы и парное молоко!

Но доярки почему‑то встретили нас холодновато и даже настороженно. Они не только не угостили нас молоком, но даже разговаривать не стали. Здрасте и до свиданья. Мы с Женей неприятно подивились и расстроились.

— Ах, старик, — вздыхал Женя. — Как здорово было б: лес, горы и парное молоко… Впечатление на всю жизнь!

Мы шли и любовались видами. Картины природы менялись с каждым нашим шагом. Речка скачет по камням, а впереди тихая заводь с водой бутылочного цвета. Тропа вьется по — над берегом — то у самой воды, то уведет чуть в сторону, покажет лужайку в цветах или одинокий развесистый дуб. Проведет сквозь березовую или осиновую рощу, снова выведет к речке да с таким видом, что мы невольно останавливались и любовались. Вдруг тропа повернула от речки и круто пошла в гору, которая ночью нависала над нами. И вскоре мы оказались на невысоком перевале. С перевала далеко видны горы, распадки, заросшие лесом, пронизанные солнцем. В ущельях поблескивают серебром быстрые горные речки.

На перевале отдохнули, попили воды. Посидели молча на своих рюкзаках, глядя на заросли разнотравья, на цветы и слушая пение птиц. Перед нами неохватная цепь гор, над нами небо в солнечной пыли, из леса веет легкой про

хладой. Солнышко припекает нам спины. Мы оба видим, как возле большого соцветия василистника, похожего на стоячую гроздь маленьких солнц, деловито и вроде даже с раздражением гудит шмель. Что‑то ему не удается в его шмелиной работе. Я слежу краем глаза за Женей. Он доволен. И от того, что ему хорошо, я испытываю почти блаженство. Я знал, что Женя обязательно напишет об этом небе в солнечной пыли, о травах в рост человека, о прохладе, которая веет из близкого леса, о речке, беззаботно прыгающей с камешка на камешек, о плечистых горах. И он действительно напишет обо всем об этом. «Да, это были тени. Они уже окутали вершины гор и ползли в долину, подбирая солнечный свет темными бархатными губами». Или вот: «На горе, с которой спустился дождь, клубилось солнце. Над вершиной встала мокрая, пушистая радуга». «Дождь еще стучал по земле, листьям, воде, но это уже было отступление. Товарищи вылезли из‑под дерева, и пока дошли до ручья, солнце уже окончательно вытеснило мглу из ущелья. Глорский и Кутшцев сели на горячие, дымящиеся камни. Дымилось все: земля, лес, ручей, даже небо. По верхушкам вдруг прошуршал ветерок, кинул пригоршню капель, принес запах вымытых гор».

Руководителем нашего творческого семинара в Литинституге был Кузьма Яковлевич Горбунов — один из старейших советских писателей, замеченный в свое время Горьким, который и дал молодому тогда писателю доброе напут ствие. Его роман «Ледолом» Горький оценил как «хорошую книгу, правдиво запечатлевшую Октябрь в деревне».

Кузьма Яковлевич был серьезным, вдумчивым руководителем. Семинар у нас был небольшой: человек двенадцать. Народ подобрался разный, были и молодые ребята, и люди в возрасте. Были такие, которые не имели еще публикаций, их приняли по рукописи, а были и такие, которые уже имели книгу. Например, Володя Журавлев — Доманский, который издал роман. Правда, за шесть лет учебы в институте он написал всего один рассказ «Двое», и на этих «своих «Двоих», как подметили ребята, он ухитрился прийти к госэкзаменам. Были и такие, которые за время учебы в Литинституте не показали нам ничего. Например, Николаев. Самый пожилой среди нас. Он писал какой‑то большой роман, не в томах, а в мешках. «Роман в десяти мешках». Был в нашем семинаре и совсем юный парнишка (фамилию не помню, а звали его Валерой), ему было всего девят

надцать, но он поступил с романом. Правда, в рукописном виде. После первой же осенне — зимней сессии он «отсеялся». Послушал лекции, посидел на творческом семинаре, сказал «не в коня корм» и ушел из института.

Был в нашем семинаре и Саша Ольшанский, теперь известный прозаик. Он мало с нами общался, жил где‑то на квартире. Потом женился на москвичке и совсем «испортился». Я хорошо помню, как мы обсуждали его рассказы на семинаре. Те самые рассказы, над которыми потешались наши «маститые» семинаристы. Те самые рассказы, которые потом вошли в его прекрасный сборник «Китовый ус», изданный в Москве в 1981 году. И в том числе рассказ «Портос» про шкодливого, с характером, кота. Этот кот, переступая низкий порожек флигеля, «отряхнул каждую лапку в отдельности от мнимой грязи». Чем вызвал реплику старой женщины: «Ишь ты, какой культурный!» Эта реплика из рассказа Саши Ольшанского надолго стала у нас как бы предъявительской хохмой.

Вообще мы относились к творчеству друг друга строго и чуточку свысока.

У меня сохранились записи, что‑то вроде протокола одного из творческих семинаров, датированные 16.10.1965 года. Обсуждали мы рассказы «Милитриса» и «Утренние гудки». Не помню чьи. В этом обсуждении приняли участие: Лавров, Николаев, Стариков, Дубровин, Кононов, Ротов. Кузьма Яковлевич сделал заключение. В своем заключении коснулся всех нас. Кое — кого похвалил, меня тоже.

Когда выступал я, Женя взялся вести протокол. Но не записал ни одного слова из того, что я говорил. «Забыл, старик, — сказал он. — Очень хотелось послушать тебя». Зато когда выступал Кузьма Яковлевич, он сделал такую запись: «Рогов находится в брожении. Когда перебродит, он станет интересным, спорным, а может, даже великим писателем (Горбунов)».

Он издевался надо мной, потому что Кузьма Яковлевич благоволил ко мне. Это между нами не почиталось. Мы все были ниспровергателями и гениями.

Кузьма Яковлевич понимал эту нашу слабость и относился к нам снисходительно и добродушно.

Однажды он пригласил нас, весь семинар, к себе на загородную дачу. Он и его жена приняли нас радушно. Угостили чаем. А мы вели себя, как мальчишки.

Кузьма Яковлевич замыслил эту встречу как продолжение семинарских занятий. Мы поняли это сразу и ста

рались уйти от делового разговора. Дурачились, отвлекая его внимание. При этом переглядывались между собой и перемигивались. Особенно «старался» Валя Смирнов. Самый талантливый из нас, как мы тогда считали. И в самом деле, это был талантливый человек, но запущенный, неорганизованный в быту. Маленького роста, тощий, похожий на мышонка, он был вечно голодный и одинокий. Но был тонкий стилист. Маг и чародей слова.

Кузьма Яковлевич проводил занятия продуманно и целенаправленно. На каждом занятии, кроме разбора наших сочинений, он рассказывал о классиках литературного мастерства, водил нас на «кухню» писателя, как мы выражались. Но больше нажимал на теорию. Сегодня о роли диалога в художественном произведении как выразительном средстве характеристики персонажа. Завтра об интерьере, или о пейзаже, или о внешности героев…

Женя во время таких разговоров откровенно скучал и отпускал негромко, так чтоб только я мог расслышать, колкие реплики в адрес преподавателя. К примеру, Кузьма Яковлевич говорит о том, что в художественном произведении нужно в соответствии с замыслом и одевать героя (героиню)… Женя шепчет мне: «А лучше раздевать…»

Между ним и Кузьмой Яковлевичем с первого дня установились подчеркнуто — корректные и в то же время какие‑то антагонистические отношения. Роль ученика Женя терпел нехотя. Правда, и в учителя никогда не набивался. Мне кажется, уже тогда, в годы учебы в Литинституте, он хорошо знал жизнь и свое дело. И жил как бы с опережением. Иной раз мне даже казалось, что он уже прожил одну жизнь и вернулся в молодость, чтобы теперь с молодыми силами и мслодой >нерггей рассказать о прожитом.

Повесть (Грибы на сфа; ьте» была опубликована в «Подъеме» в май июньс. ом i омерэ в 1964 году. То есть менее чем через год после нашего поступления в институт. Значит, в то время, когда он скучал на лекциях и творческих семинарах в первую нашу осенне — зимнюю сессию, повесть была уже написана и одобрена, как потом станет известно, самим Гавриилом Троепольским.

Конечно, чтобы написать такую повесть, надо обладать талантом. «Грибы на асфальте» написана мастерски.

А мы еще ничего не знаем, и Женя нам ничего не говорит. Мы сидим с ним на занятиях творческого семинара, слушаем о том, что в художественном произведении каждая деталь должна играть на замысел. Я воспринимаю

это как должное, как учебу. А Женя похехекивает. Он уже все, оказывается, знает. Для него это азбучные истины. Хотя литературному мастерству его никто не учил. А он откуда‑то все знает. Он уже автор «Грибов…» Очевидно, это и был тот случай, когда мы говорим: дано свыше.

Я лично удивлялся такому его снисходительно — насмешливому отношению к занятиям и не одобрял. Я думал, что он много мнит о себе. Я же ведь не знал, что хожу по Москве, сижу на лекциях, спорю на семинарах, обедаю в кафе, сплю в одной комнате с автором повести, которая сразу обратит на себя внимание…

Я иду впереди, Женя следом. Мы не торопимся, любуемся бесконечным разнообразием картин природы, дышим свежайшим воздухом, глядим на горы, которые медленно обходят нас слева; слушаем биение речки внизу, и я еще не знаю, что через два года буду с волнением читать Женину повесть обо всем об этом. Буду узнавать эти места, эти картины, людей, дожди; вспоминать диковинные мысли, сопровождавшие нас в походе, чувства. Удивляться и еще раз удивляться способности друга видеть все это, запоминать, переосмысливать и воплощать в художественные образы; способности подмечать детали и подчинять их общему замыслу произведения, как тому учили нас в институте.

Вторую ночь мы с Женей провели в станице Эриванской.

На подходе к станице действительно познакомились со стариком и старухой, которые пригласили нас к себе на ночлег. Ночевать в доме мы сразу наотрез отказались. Но если они разрешат нам поставить палатки в саду — мы с удовольствием. А познакомились со стариками так. Часу во втором дня решили устроить привал с обедом. Как раз вышли на покатый безлесный склон, где была скошена трава и уложена в валки. Женя лег ничком на сено и стал блаженствовать, наслаждаться запахом горного разнотравья. Потом увидели старика и старуху, косивших недалеко от нас. А до этого они, наверно, отдыхали под копной. Старик подошел к нам. Он был в сатиновой рубахе, заправленной в хэбэшные брюки в полоску; почему‑то в шерстяных носках, натянутых поверх штанин, и в калошах, подвязанных веревочками.

Мы угостили его спиртом и бутербродом с тушенкой. Подошла и старуха. В просторной юбке и кофте крупным горохом. На голове косынка, повязанная по — крестьянски.

Что, да кто, да откуда и куда? Настороженные сначала, под конец нашей беседы они прониклись к нам доверием и участием. Пригласили к себе на ночевку и рассказали, где живут: речку перейти, сразу слева крайний дом. Вместо забора — каменная кладка.

Старуха Жене показалась игривой, а старик жмотистым. Почему, я затрудняюсь сказать. Ибо ничего такого я не заметил. Обыкновенные старик со старухой. Приветливые, участливые. Может, в тот момент Женя уже придумал своего Василия Петровича — «естественного человека», который живет на доходы натурального хозяйства и который сам по себе? И сын таков. Его зовут Петр Васильевич. (Заметим — отца Василий Петрович, сына — Петр Васильевич). От перестановки слагаемых сумма не меняется. Их хата с краю… В буквальном и переносном смысле. Жене нужен был прототип. И он перекроил простого и добродушного, общительного, доверчивого, гостеприимного старика в этакого Кащея Бессмертного…

Забегая немного наперед, скажу, когда мы уходили из Эриванской, — это было наутро следующего дня, — на краю станицы, на отшибе увидели приветливый добротный дом с прилегающим огромным приусадебным участком с ульями. Возле ульев возился человек. Он был в сапогах, в куртке — безрукавке и в шляпе с навесной сеткой. Сетка откинута с лица. Мы спросили у него, по какой дороге нам идти в Адербиевку (следующая станица по нашему маршруту). Он молча взмахнул рукой и отвернулся. На вторичное наше обращение вообще не ответил. Женя проворчал: «Кулак недобитый». И теперь мы совсем по-иному увидели большой добротный дом, который, конечно же, построен на дурничку — лес рядом, — и необъятный приусадебный участок, который хозяин, конечно же, сам себе нарезал, и его самого, живущего припеваючи и оттого, наверно, очерствевшего — мне хорошо, а остальные перебьются.

По его милости мы не попали в Адербиевку, как намечено было маршрутом, а попали в Шапсургскую. И вышли к морю не в Геленджике, а в Кабардинке. Вот чего стоил нам всего один взмах руки недоброго человека, указавшего не ту дорогу. И вообще дальше все сложилось не по-доброму. Так что гнев и сарказм, с которыми Женя обрушился на Василия Петровича, «естественного человека», имеет под собой реальную почву. Только прообразом Василия Петровича послужил не один, а два человека: гос

теприимный старик и хозяин необъятной усадьбы. Антураж от деда с бабкой, а образ «естественного человека» навеян встречей с недобрым хозяином на выходе из Эриванской.

Сказать по правде, я был шокирован его такими параллелями: Глорский — Дубровин, Кутищев — Ротов, Василий Петрович — недобрый хозяин необъятной усадьбы. Женя, очевидно, предвидел мою такую реакцию, а потому вслед за повестью «Билет на балкон», которую тотчас выслал мне по выходе книги, он позвонил: «Старик, я взял только антураж! Понимаешь? Антураж только!..» Меня что-то насторожило в этом его настойчивом предупреждении. Потом я понял, что он хотел сказать. Он хотел предупредить меня, чтоб я ничего не принимал на свой счет. Но я все равно был шокирован, когда прочитал повесть. Ибо в повести был не только антураж, в ней было много жестокой правды. И я написал Жене. Мол, нужно ли было так больно касаться темы даровитости Кутищева, в котором без груда угадывается Ротов? Я был несколько ослеплен обидой и не сразу понял, что и по отношению к Глорскому, то есть к себе, Женя так же беспощаден. Даже, может, больше, чем к другим.

Сейчас становится все более модным (а может это продиктовано жизненной необходимостью) писать о реальных людях в художественных произведениях. О родных, любимых, друзьях, недругах. И вопрос, в какой степени откровенно можно писать о реальных людях на страницах рассказов, повестей, романов — не праздный, а назревающий, если не назревший.

В какой степени деликатным оказался Женя в этих вопросах, прибегнувший, правда, к вымышленным именам, я испытал на себе и могу смело об этом гсворигь. И постараюсь как можно откровеннее.

Прочитав повесть «Билет на балкон», я сначала неприятно подивился. Особенно творческой несостоятельности Кутищева. Как ни хитрил Женя, как ни мудрил, чтоб завуалировать это, называя Кутищева хорошим добротным писателем и прочее, общий вывод был неутешительным — Кутищев творчески несостоятельный человек. И Женя даже говорит почему — Кутищев зарылся в быт, в семью, он скован разными условностями бытия и своей железной самодисциплиной. В повести Глорский якобы завидует собранности и другим качествам Кутищева и даже объявляет о том, что принимает его веру. Но это всего лишь прием,

уловка деликатного Жени. За похвалами в адрес Кутищева совершенно четко просматривается довольно едкая ирония. Ловко отхлестал, ничего не скажешь. Это‑то меня и расстроило. Но Женя, как истинный художник, остался на высоте: он сказал правду. Причем, сделал это в высшей степени деликатно и хитроумно. Он понимал, что я могу обидеться, и не хотел меня обидеть. Но он не хотел и врать.

Он никогда не поучал, он только говорил: надо, Витя, работать. Работать, работать… То же самое, по суги дела, он говорил и Кутищеву, если снять всю литературную серебристо — золотистую паутину, которую наплел вокруг него. И туг обижайся, не обижайся, а Женя прав. Надо работать, может, что‑нибудь и получится.

Обрисовкой близких, друзей и знакомых, сдержанной, симпатичной откровенностью, дружеской суровостью меня покорил роман Гария Немченко «Проникающее ранение», который я читал в дни, когда писал эту повесть. Роман о людях, с которыми свела его, автора, судьба. Гарий Немченко подошел к вопросу меры откровенности мудро: встреча с человеком — есть благо. Даже если люди не стали друзьями, или друзья разошлись — все равно, встреча людей — есть благо. Это благо остается при нас до конца дней наших, поддерживает в жизни. Это хорошо. И об этом хорошем надо говорить.

О плохом, о подлости тоже не следует умалчивать. Когда схватка, борьба. Но ради того, чтоб покопаться в грязном белье — стоит ли? Недавно я прочел книжку одного известного артиста, почему‑то взявшегося за перо. Он дошел до того, что выболтал наиделикатнейшую семейную тайну — отец думал, что «я НЕ ЕГО». Именно так у него и подчеркнуто. При живых‑то еще, насколько я понял, родителях. Это же ведь какая‑то патология откровенности. К чему это? Я уверен, Валерий в жизни своей, в делах и помыслах гораздо лучше и красивее чем в «этих» «Дребезгах». Не понимаю, зачем понадобилось выставлять напоказ несуществующие язвы души?

В наше время, когда всплеск человеческого самолюбия и тщеславия достиг высшей точки, — каждому хочется чем‑нибудь выделиться. Поэтому хороший человек пытается оскалить зубы, которых у него нет; грешник расписывает свою якобы праведность, пьяница — трезвость, злодей играет под добра — молодца, баба — яга — под красу — девицу. Но человеку не следует поддаваться соблазну выделиться любым способом. Ибо время потом спросит: «Человек, а что в тебе человеческого?»

Когда речь идет о недостатках человека, которые составляют его существо, тут уж никуда не денешься. Мы люди и все человеческое — есть наша суть.

Подремав в тени деревца на валке душистого сена, мы отправились дальше, дав твердое слово старику и старухе, что будем ночевать у них. Тропинка повела нас вниз, и вскоре мы вышли к реке. Здесь она была спокойная, плоская и не очень глубокая. Сквозь прозрачную воду цвета автола видно было каменистое дно. На той стороне сидели мальчишки с удочками. Они посоветовали нам подождать любую машину, которые ходят здесь иногда, и переехать на ней, чтоб не замочить рюкзаки. Мы подождали, но машины нет и нет. Тогда Женя предложил надуть матрац и использовать как плот. Так мы и сделали. Мальчишки помогали нам. За это мы угостили их шоколадом. Они так вошли в роль, что охотно вызвались и проводить нас к дому старика со старухой. Правда, дом был всего шагах в пятидесяти от места нашей переправы.

Когда мы шли к этом дому в шумном сопровождении мальчишек, с нами поздоровался мужчина, колдовавший возле дизеля в сторонке, под леском. Как потом оказалось — это был сын старика — хозяина. Он подошел к нам, когда мы столпились у кособокой калитки их дома.

— В чем дело?

Мы рассказали. Так, мол, и так. Прихлашены на ночлег.

— Хорошо. Входите. — Молодой хозяин напоил нас взваром из потного кувшина, посидел с нами, покурил, прислушиваясь к гулу работавшего под леском дизеля, потом встал. — Мне надо… — Кивнул он в сторону дизеля. — А вы располагайтесь. Сейчас отец с матерью придут. Мать приготовит чего‑нибудь на ужин. — И он направился к калитке.

— А можно мы рюкзаки оставим, сами посмотрим поселок?

— Можно.

Мы внесли свои тяжелые рюкзаки в сенцы и налегке, радостные от свободы в плечах, благополучные двинулись по станице. В станице была всего одна улица. Мы прошли ее из конца в конец. На другом конце магазин. В нем, как и во всех магазинах небольших селений, было все, от резиновых калош до леденцов. Мы купили хлеба, консервов, полюбезничали с продавщицей и пошли «домой».

Станица расположилась в неширокой долине меж дву.: хребтов. В той стороне, откуда мы пришли, хребты сходились, как бы замыкая гам вход, а в той стороне, куда нам предстояло идти завтра, — долину перегораживала лесистая горбатая гора.

— Край света, — сказал Женя. — Вот уж где можно отсидеться, если грянет атомная война.

— Радиоактивное облако и сюда достанет, — усомнился я.

— Ты прав, старик. Однако здесь чертовски здорово!..

Хозяева были уже дома. Старуха готовила ужин, а старик сразу повел нас за дом, в старый запущенный сад, огороженный каменной кладкой, в которой был широкий пролом в сторону шумевшей весело речки.

— Вот. Под любым деревом выбирайте себе место для палаток.

Мы с Женей облюбовали травку под старой развесистой яблоней. Ветки ее доставали почти до земли. Разбили палатки и легли отдохнуть перед ужином. Солнце уже садилось, вполсада лежала густая мягкая тень.

— Вить! — позвал меня Женя.

Я выглянул, Женя лежал на животе, высунувшись по плечи из палатки. Перед самым носом его висела ветка с крупными краснобокими яблоками. — Давай поговорим.

— Давай. — Я тоже устроился как и он — лег на живот, и высунулся из палатки. Мы говорили о разных пустяках, а за каменным забором, за проломом, шумела и шумела весело и страстно говорливая речка. И тогда Женя сказал слова, которые потом напишет Глорский:

— Я начну свой роман так: «Горы пахли страстно…» — А?

Признаться, мне в тот момент было все равно, как он

начнет свой роман. Я находился в состоянии нирваны. Мне было наплевать на все заботы, я блаженствовал: мы в горах, мы лежим в палатках в старом саду, над нами рясные яблоки, мы отгорожехчы от мира каменной кладкой, а за проломом шумит горная речка. Нас ждет ужин на свежем воздухе и приятная неторопливая беседа. Рядом со мной друг, который счастлив, молод, талантлив: который, знаю, благодарен мне за эту несравненную вылазку.

При внешней медлительности Жени, он человек мобильный, динамичный. Он не давал остыть впечатлениям. Пока они еще тепленькие, пока источают аромат пережи

того, он выплескивал их на страницы своих новых повестей и рассказов. У меня же пережитое должно отстояться, почти забыться; а потом вдруг проснется к нему волнительный интерес и захочется воспроизвести полузабытое. При этом всплывают такие подробности, которые я, наверняка, не помнил на второй день событий. И все таким милым, дорогим, значительным кажется, мудрым и поучительным.

Учась в Литинституте, мы еще не знали, что творческая работа — это затворничество, добровольная каторга. И не просто каторга, а с оковами; ты добровольно приковываешь себя к столу, к ручке, к пишущей машинке. Это ежедневное, ежечасное насилие над собой. Как говорит один наш кубанский писатель Александр Васильевич Стрыгин: «Каждый раз я беру себя за шкирку и сажаю за стол». Женя потом в каждом своем письме будет писать мне: «Работаю, работаю. Без работы, кажется, и нет жизни».

Сам того не подозревая, он дал ответ на свой же вопрос, поставленный в повести «Билет на балкон», — «Зачем ты?» А затем, чтобы созидать. Человек рождается для того, чтобы созидать свою землю. Конечно, ответ на этот вопрос вопросов не такой уж однозначный. Над ним ломали и ломают головы лучшие умы человечества. Но все же искать здесь следует, в созидательном предназначении человека.

Во время сессий, в свободные часы, мы читали, бродили по городу, просто валяли дурака или грелись на солнышке на пляже в Серебряном Бору. Наблюдали, подмечали, спорили, скучали, наконец. Все казалось простым, обыденным, не стоящим внимания. Теперь же те «мелочи» видятся крупно.

Был у нас на курсе студент по фамилии Кепочка{Фамилия изменена}. Это был удивительный человек. По — моему, с Алтая. Он там работал библиотекарем в деревне. По натуре — подвижник. Энтузиаст — пропагандист книги. Ужасно неблагополучный человек. Говорили, что он работал в библиотеке почти бесплатно. За какие‑то гроши. Семья от него, естественно, ушла. Жил он одиноко и неустроенно. Приезжал на сессию тощий, как медведь после зимовки. Голодал форменным образом. Он покупал пачку соли и каждый день булку хлеба. Хлеб с солью и водой — были его пищей. Мы, кто как мог, подкармливали его, но делали это деликатно, ибо он искренне и глубоко обижался, когда его жалели. Одет был всегда аккуратно. В один и тот же черный костюм, и обязательно галстук. (А однажды даже приехал в галстуке — бабочке.) Всегда подчеркнуто опрятен, чист, выбрит, в одной и той же, но свежей, — он стирал ее каждый вечер — рубашке. Небольшого роста, коренаст. У него буйная шевелюра, розовые, добродушные губы; лицо открытое, приветливое, глаза умные. Тяжеловатая походка. Интеллигентнейший, деликатнейший, наипорядочнейший человек! И весь в себе. В каком‑то своем мире. Ребята, кто с ним жил, говорили, что мухи не обидит, куска сахара не возьмет без спроса, десяти копеек не попросит. Единственное, что он позволял себе, это собирать в общежитии бутылки. То была его монополия. Всякий у нас знал, что любая пустая бутылка, пивная или молочная, — это достояние Кепочки. У нас вошло в привычку — только Кепочка имеет право взять пустую бутылку. И он это право почему‑то за собой признавал. Он считал, что сбор бутылок в общежитии — это его дело. Его работа, которая помогала ему кормиться. Он собирал бутылки и складывал их у себя под кроватью. Когда их накапливалось много, он набивал ими небольшой чемодан и нес сдавать. Сдача бутылок была чем‑то вроде ритуала у Кепочки. Надо было видеть, как он шел по коридору с чемоданом. В чистом наутюженном костюме, в свежей, как всегда, рубашке под галстук, а иногда и под галстук — бабочку; вытертые тряпочкой штиблеты, и походка дипломата, идущего на очередное заседание ООН. Весь — сияние, лоск и блеск.

Естественно, Кепочка был у нас предметом незлобливых шуток, мишенью остряков. И наша троица: Женя, Сеня и я, а потом Валера Шатыгин, вместо Жени, «точили» об него языки. Лучшим был признан афоризм Сени, который сказал о Кепочке: «Волки — санитары природы, Кепочка — санитар общежития Литинститута».

На «заработанные» таким образом деньги, Кепочка покупал сахар и молоко. Если успевал. Если у него их не выпрашивали ребята. Когда у него просили деньги, он выворачивал карманы и говорил: «Вот. Это все, что у меня есть». Ребята честно брали ровно столько, сколько надо на бутылку борматухи. Остальное возвращали. А потом страдали и избегали с ним встречаться, потому что отдавать было нечем.

Кепочку уважали, Кепочку подкармливали, Кепочку «грабили» и никто никогда не обижал его. Его боготвори

ли, потому что он был чист, светел как херувим, бескорыстен и самоотрешен. Он честно трудился — очищал общежитие от бутылочной скверны и, не задумываясь, отдавал ребятам последние гроши. При этом никогда не требовал возврата.

Я почему вспомнил именно о Кепочке? Во — первых, потому что нас это забавляло тогда. Во — вторых, в нашей студенческой братии разные были ребята, каждый не прочь был прослыть оригиналом. И каждый из нас был в какой-то мере оригиналом. Но среди оригиналов выделялись супероригиналы, архиоригиналы. Кепочка был архиоригиналом. И не рисованный, а натуральный. Это был странный, мягкий, беззащитный человек. Словно былинка на ветру. И чем‑то велик. Может, бескорыстием своим, абсолютной честностью и беспредельной порядочностью. Чего нынче так не хватает в людях. По чем мы тоскуем нынче.

И еще я вспоминаю Николая Рубцова. Он был нашим однокурсником. Чем‑то они были схожи с Кепочкой. Может, этой своей отрешенностью в суетном задиристом мире? А может, тихой углубленной святостью?

Рубцов был не эффектным внешне человеком. Щупленький, лысоватый, брюки гармошкой, стоптанные ботинки.

Меня однажды подселили к нему в комнату. Не припомню почему — то ли не было свободных мест, то ли мои ребята не оставили ключ от комнаты.

Когда я вселялся, Коли не было дома. Но вот он появился и… Рассердился: он будет жаловаться ректору, что к нему подселили. Мы тогда еще не знали, что Коля Рубцов скоро станет известным поэтом. Теперь его стихи вошли в золотой фонд русской советской поэзии. Но что‑то было в нем уже тогда. Что‑то такое, что заставило меня уступить, я не стал с ним задираться. Я знал, что он живет затворником, много работает, запершись в комнате. И как-то сразу понял его — он хочет уединения.

Потом он встретил меня в сквере возле общежития и извинился: «Не обижайся. У нас сложилась своя братия, поэтому я…» И так далее.

У него была манера идти без очереди на экзамен. Это не нравилось ребятам, но почему‑то никто не протестовал, когда он, минуя очередь, как бы не замечая никого, проходил в дверь. А бывало, что Валерий Павлович Друзин сам приглашал его в аудиторию: «Коля, заходи!». Мы уважительно расступались. Мы часами томились под две

рью с напряженными, как струна нервами, ревниво следя за очередностью, но когда проходил Коля, мы молчали. У нас хватало почему‑то терпения и доброты на него. В нем тоже было что‑то от Кепочки. Какая‑то беззащитность и ранимость. Нечто такое, что трогало самые отделенные уголки души и делало нас добрее и мягче. Может, мы тогда уже чувствовали в нем тот дивный свет, который потом прольется в его стихах. Всякий раз, когда я читаю его стихи, слушаю песни — вспоминаю его и удивляюсь: ну откуда, в каких недрах сердца его рождались такие чудесные строки? Где черпал он, подавленный с виду человек, такие просторные, чистые, чарующие добротой и светом образы?

Поистине волшебный дар природы!..

После тарелки наваристого борще Женя вздохнул в избытке чувств.

— Хорошо!..

— Да — а-а! — согласился с ним дедуля и отложил ложку. Молодой хозяин покивал согласно головой. Он слушал, помалкивал и кивал согласно головой.

— «Волки — санитары природы, а Кепочка…» — вспомнил почему‑то Женя Сенин афоризм и хитро посмотрел на меня. — «Дерево — друг человека, а лес — это кислород. Так сказал Витя». — Женя уже ерничал. Но хозяин подхватил тему: «Да — а-а!»

Молодой хозяин согласно покивал головой. И вдруг разразился целым рассказом. Да каким!

— … Или вот скажем — дерево. Оно, как и человек, слышит и чувствует. — Дедуля с интересом и неким удивлением повернулся к сыну. А ну‑ка давай, сынку, скажи… — Читал я, что зарубежные ученые устроили эксперимент: под деревом понарошке разыграли убийство. А потом установили такую сверхчувствительную аппарату ру с датчиками и стали приводить под дерево разных людей, мол, как будет реагировать дерево. И когда привели «убийцу», датчики показали, что дерево заволновалось. Опознало, значица…

— А што, — расправил и прихладил воображаемые усы дедуля. — Дерево — это живой организм. Я вот когда в лесу один, я с деревьями разговариваю, Они молчат, конечно, но мне кажется, они все понимают. Понимают, с чем ты пришел — со злом или добром. Если видят, что ты пришел со злом, притихнут мрачно. С добром — лопочут листочками. И вроде ветра нет, а лопочут листочками…

Женя слушал внимательно.

— Здешние леса — особые леса, — поощряя деда, сказал он. — Реликтовые! Им сто тридцать миллионов лет!..

— Не знаю, сколько им миллионов лет, — подумав, сказал дедуля, — но то, что здешние леса особенные — это да. Вот дуб. Это чудо — дерево! Кстати, я малым еще был, так от стариков слышал, что раньше на старославянском языке слово «дуб» означало «дерево». Вот и получается, что дуб — прародитель леса. А полезный!..

— Да, — подхватил радостно Женя, — Витя вот говорит, что дуб — самое полезное дерево.

— Он что, лесник? — обратился ко мне дедуля почему‑то в третьем лице.

— В некотором роде…

— Тогда вы должны знать, что воздух под дубом особой чистоты. Что кора дуба — целебна, а древесина лучшего качества. Это самое крепкое и самое высокое дерево. Бывают до 45 метров экземпляры. Дерево первой величины — так говорят лесники. О дубе можно говорить без конца. Я одно время работал в лесном хозяйстве. Обходчиком. Был когда‑то на курсах в Краснодаре Нам лекции читали. К примеру: почему иной раз идешь по лесу и трудно дышать. Сердце колотится? А потому что в лесу, под низким пологом, много углекислого газа. До 0,1 процента. А норма 0,03. Чувствуете? Иной раз даже вроде бы как дурно становится…

Мы тогда не придали значения этим словам. Я, помнится, даже усмехнулся про себя: ударился полуграмотный дед в науку. Между тем..

Но об этом ниже.

Мы долго сумерничали в тот вечер. Много говорили о лесе. Сначала при лампочке — переноске, а потом при свете звезд и луны, окруженные горами и лесом. И о чем только не говорили. А под конец Женя задал свой коронный вопрос:

— Ну все‑таки, как мы будем возобновлять лес — естественным способом или искусственным?

— Естественным — всегда лучше, — философически заметил дедуля.

— А вот Витя считает… — ехидничал Женя.

— Да, я считаю, что естественное возобновление будет сочетаться с разумным вмешательством человека.

На том и согласились: лес будет восстанавливаться естественным путем при разумной помощи человека.

Ночью я просыпался и сладко засыпал под шум речки.

Утром бабуля угостила нас парным молоком, мы попили с хлебом и отправились в путь. На крыльцо магазина вышла проводить нас продавщица. За околицей станицы мы увидели тот дом с безразмерным приусадебным участком и хозяина возле улей, который и направил нас не по той дороге.

Я чувствовал, что он направил нас не туда и сказал об этом Жене. Он ответил:

— Мужик дерьмовый, конечно. Но неужели еще и гад? Нет, Витя, людям надо верить.

И мы поверили.

Мы поднялись на перевал. Солнце взошло. Небо чистое, воздух пряный, по — утреннему свежий, насыщенный солнцем и встающим зноем.

Далеко внизу, меж гор, слева от нас приютилось какое‑то селение. Домики, крытые красной черепицей, ограды, копешки сена.

Дорога повела вправо, вниз. Ее недавно ровняли бульдозером, потому, что свежевывернутые камни, следы протащенного «ножа».

Впереди, по ходу, смыкались, перегораживая ущелье, горы, плотно укутанные в густой, зеленый, с множеством оттенков, лес в легкой солнечной позолоте. Оттенки цветов, солнце, тени, переходы гор в отроги, тесные долины с серебристыми «слитками» на дне и сказочная тишина делали картину почти неживой и, в то же время, столько было живой неодолимой силы вокруг. Красота очаровывающая, завораживающая возбуждала и подавляла. Как далеко и как тщательно прячет природа от человека свои прелести! Вернее, как долго и как упорно мы загоняем красоту природы в медвежьи углы! С каждым днем становится все труднее до нее дотянут >:я взглядом

Мы спустились к речке. Посидели на берегу, отдохнули, послушали рокот воды.

— Вот бы удочку сюда! — сказал Женя, светясь благодушием.

— Можно. — Я, кажется, сунул в рюкзак свои неприхотливые рыбачьи снасти.

— Да ты что?! — не поверил Женя. — Старик, ты самый гениальный, самый предусмотрительный путешественник в мире.

— Но здесь неподходящее место для рыбалки, — сказал я с видом знатока, хотя ровным счетом ничего в этом

не смыслил. Просто мне место не нравилось. — Надо, чтобы заводь и чтоб поглубже…

И мы пошли дальше. И не по дороге, а вдоль речки, ища более подходящее место для рыбалки. Нашли. Пологий берег, довольно широкий и спокойный разлив речки и, судя по всему, глубокий. Не знаю, как с точки зрения рыбы, но с нашей точки зрения — место вполне рыбное.

Мы остановились на берегу под кустом тальника, я достал снасти. Женя, тем временем, вооружился моим охотничьим ножом с наборной ручкой, вырезал два ивовых удилища. Мы наживили крючки катышками хлеба и забросили в воду. Мы так увлеклись поисками рыбного места и затем приготовлениями к рыбалке, что не заметили, как набежала тучка и брызнул дождь. Опомнились, когда над горами покатился кругло и картаво гром. А потом увидели, как по склону, на той стороне речки, в ослепительном сиянии солнца, к нам спускался косой, сверкающий серебряными нитями дождь. Мы воткнули в прибрежный песок удочки, стащили в кучу свои рюкзаки и накрыли моим старым болоневым плащем. А дождь медленно и как‑то мягко спускался по голому склону. И все как будто угрожал достать нас, но так и не достал. Брызнул немног о, прошумел и иссяк. Запарила трава, лес, успевшие разогреться на солнышке. Задвигались туманы. Гром неуверенно громыхнул, на этот раз, с острым резким треском, тучка помялась над горами и ускользнула. Тут же выглянуло солнце, ужалило тучку жаркими своими лучами, быстро подсушило травы, лес, слизало туманы и заиграло весело и победно.

Женя сказал:

— Старик. Or такой красотищи можно рехнуться. Я старый, античеловеческий осел! Годами сижу дома, а земля такая красивая. Какие же мы молодцы, что придумали этот поход! Ничего в жизни я не испытывал прекраснее и, наверное, больше никогда не испытаю. Будем живы, вытащи меня еще хоть разок. Если я буду упираться, бей меня палкой, коли меня ржавой вилкой, мори меня голодом до тех пор, пока я не подчинюсь тебе. Я принимаю твою веру. Идет?

— Идет.

Рыбу мы не поймали. Но зато мы видели крабов. Небольших, с пятачок. Когда брызнул дождь, они вылезли из воды и высоко, будто на цыпочки, встали на камешках на

своих лапках, подставили спины под теплый, пронизанный солнцем дождь.

— Что это? — почти с ужасом спросил Женя.

— Это морские крабы.

— А как они сюда попали?

— Очевидно птицы занесли сюда икринки на ногах.

— Чудо!

Дождь перестал, крабы убежали.

Мы смотали удочки и пошли дальше. Вокруг нас весело толпился омытый дождем, сверкающий под солнцем березнячок.

— Какие молодые, сладострастные березки! — воскликнул Женя. И пожалел: — Как жаль, что мы не взяли с собой жен!

Он уже скучал по женскому обществу. Точнее, нам слишком много было на двоих этой непередаваемой красоты. Хотелось поделиться с кем‑нибудь. Я его понимал. И решил отвлечь его, заговорил о другом.

— Хорошо нам объяснил дедуля слово «дуб». А хочешь, я тебе про слово «береза» расскажу.

— Хочу, старик.

— Знающие люди утверждают, что «береза» от древнего слова «светлый», «сверкающий». И в самом деле — посмотри, как они светятся и сверкают. Наши предки были наблюдательными людьми.

— Хорошо, старик. Слова как алмазы.

— И как алмазы неистребимы. Им пользуются миллионы людей, а они не тускнеют. Наоборот, сверкают еще ярче, ослепительнее. Вот, например, твоя фамилия Дубровин. Наверное, от слова дубрава. Дубрава — дубовый лес. Рамень — еловый…

— Постой, — Женя, шедший впереди, даже остановился. — У нас под Воронежем есть местечко Рамонь. Слово очень похоже на «рамень». Рамонь — рамень. Может, когда‑то там был ельник — рамень? А потом Рамонь?

— Вполне может быть.

— Красивое место. Ты как‑нибудь приезжай, я тебя свожу туда.

Я потом был у Жени, и он возил меня в Рамонь.

Пока мы идем с ним, молчим, думая над причудливыми превращениями слов, составляющими язык людей, я, пожалуй, расскажу о нашей с ним поездке в Рамонь.

Женя был уже редактором молодежной газеты «Молодой Коммунар». У него большой, сверкающий полиро

ванный мебелью кабинет, служебная персональная машина, возможности, перспектива. Все это, конечно, произвело на меня впечатление. Я, грешным делом, подумал, что Женя теперь изменится, зазнается. Нет. Он был такой же: естественный, немногословный, без эффектаций, внимательный, насмешливый. Только чуть, может, больше озабоченный.

Утром они с женой ушли на работу. Я остался дома. Читал, даже что‑то писал, а Женя «раскручивался» с делами. Потом позвонил мне. Я пришел в редакцию. Мы сели в машину и поехали.

Рамонь — это теперь поселок над рекой Воронкой. У самого обрыва стоит обшарпанный господский дом, в котором теперь не то контора, не то склад. От него вниз ведет анфилада лестниц, украшенных каменными ангелочками и амурами. Далеко внизу в красивой, широкой старой пойме реки раскинулся вольно и безобразно деревоперерабатывающий комбинат: горы стружек, опи/ок, разбитые в прах подъездные дороги, лужи, трубы, дымы, грохот, пыль, вонь. Дальше — притихшая, словно забитая баба, речка Воронка. А за нею, насколько хватает глаз, тянется к горизонту лес. Русский былинный простор. Умели раньше выбирать красивые места. И совершенно непонятно, почему мы теперь так упорно, так бездумно рушим эту красоту? По инерции классовой ненависти? Назло врагам трудового народа? Нет. Элементарное невежество, нерачительность, глупость; нагнетаемая недобрыми людьми злость.

Рамонь — это средне — русское чудо. Ну разве виновато оно, красивое место под древним русским городом, в том, что когда‑то его облюбовал мироед? Разве наши дети виноваты в том, что когда‑то здесь жил и правил злой суд кжой‑то крепостник? Почему мы лишаем наши с детей этой красоты? Красоты, которая не только радует глаз, но воспитывает у человека любовь к Родине, к России, патриотизм. Когда же мы поймем это?

Третью, последнюю, ночь мы провели прямо у дороги. Поленились искать более удобное место. Хотя и у дороги было по — своему удобно: узкая длинная поляна, за поляной лес, за лесом невысокая круглая горушка. И составляли нам общество несколько деревьев боярышника, да грабовая колода — старая полуспревшая валежина. Возле этой валежины мы и поставили палатки. Развели костер.

Еще засветло к нам припожаловало стадо коров. Позванивая нашейными колокольчиками, коровы неторопливо приближались. Казалось, что это замедленные съемки нашествия на лагерь. Животные пощипывали травку, поглядывали на нас. Одна телочка, красная, с черными бархатными ушами и белой звездочкой во лбу, в белых «носочках» так заинтересовалась нами, что забывала даже пощипывать травку. Она подолгу смотрела на нас крупными меланхолическими глазами, йотом оглядывалась на коров — старух, как бы спрашивая у них, — в чем дело, что это за пебята впереди? Нюхала воздух: нет, от нас не станицей пахнет. Снова пыталась щипать травку, стараясь, видно, отвлечься. Но не шла пастьба на ум. Любопытство разбирало — кто это там?..

— Старик, — сказал Женя, — ты понравился ей.

Я возился с ужином, он сидел на валежине, крутил в руках веточку боярышника с красными ягодами,

— Это она на тебя засмотрелась, — парировал я, — Видит в руках твоих красное, думает, что это бычок пришел к ней с букетом цветов.

Жечя протянул веточку телочке. И вдруг она быстро пошла к нам. Приблизилась, понюхала траву возле нас, потом вытянула шею и понюхала веточку, лизнула ее и посмотрела сначала на нас, потом оглянулась на стадо. Коровы — старухи осуждающе смотрели на нее и мотали голозами.

Женя пришел в восторг.

— Красивая телочка! Умная!..

— И ты ей тоже нравишься, — сказал я. — Так что на ночь сегодня ты пристроен.

Женя усмехнулся.

— Ты старый, злобный, античеловеческий насмешник. Ты лучше присмотрись, какая красивая телочка, в белых носочках. А глаза! Родники! Ты посмотри, сколько в них юной непорочности.

Одна корова — старуха промычала возмущенно: му — у-у! Может, это была ее мать. Наша красавица пошла к ней. Полизала ей морду, потерлась об нее и снова пришла к нам.

— Нет, Витя, ты ее покорил, — не унимался Женя. — Она даже мать свою перестала слушаться.

Я дал телочке хлеба. Она съела и подошла еще ближе.

Мы с Женей сели ужинать. Столом нам служила грабовая колода. Мы оседлали ее по концам, между нами сю-

ял котелок с картофельным соусом, приправленный лавровым листом и ложкой томатной пасты. Телочка паслась возле нас, не уходила. Женя начал с ней светскую беседу.

— Скажи, красавица, у тебя есть бычок? Витя интересуется, но стесняется спросить.

—..?

— Ты не бойся, задружи с ним. Он хоть и злобный, античеловеческий насмешник, но парень хороший. Правда, женат, у него две дочери. Но ты задружи с ним. На время, пока мы здесь…

Телочка то смотрела на Женю своими большими глазами, прядая ушами, будто стряхивая с них насмешливые слова, то как бы махнув на его шутки, принималась щипать траву.

— Ты ешь, — сказал я Жене, давясь от смеха соусом. — Закусывай. Ты видишь, она приглашает тебя травку щипать. Намекает, что после спирта надо закусывать.

Так мы подтрунивали друг над другом, попивая спирток и закусывая малосольными огурцами, которыми нас снабдила хозяйка на прощание. Угощали телочку хлебом. Она осторожно брала из рук, тыкаясь в ладонь холодным носом. Нас забавляло все это и радовало.

Но вот нашей радости, кажется, пришел конец: от стада отделился и решительно направился к нам бычок. Большой уже, с внушительными рогами.

Женя не донес ложку до рта, замер.

— Старик, — сказал он, — сейчас нас будут бодать и топтать ногами. Вечно мы с тобой влипнем в историю. Своей смертью не умрем.

Признаться, я тоже струхнул. Бычок здоровый и рога у него хоть и небольшие, но крепкие. Он уже перешел на бег трусцой, но вдруг остановился как вкопанный. Мыкнул коротко и грозно, и телочка послушно пошла к нему.

— Вот, Витя, — сказал Женя, оправившись от испуга. — Бери пример, как надо женщину укрощать.

Стемнело. Как на был хорош ужин, но и он кончился. Съели мы соус и малосольные огурцы тоже. Убрали со «стола» посуду и долго сумерничали, подбрасывая дрова в костер. Потом гуляли перед сном на поляне. Женя попросил меня рассказать о детстве, об отце. Отец мой был большим любителем — рыболовом и охотником. И с ним случалось много разных забавных историй. Я рассказывал, Женя слушал. Мы ходили туда — сюда под звездами. Вокруг нас замерли темные горы, почтительно стоял лес. Потом мы

сели возле костра. Из тьмы высунулась в круг света морда телочки. Женя сказал ей:

— …Конечно, мы очень нуждаемся в женском обществе, но пойми… Ты ведь не женщина…

Телочка ушла и больше не приходила.

Укладываясь спать, Женя говорил задумчиво:

— Ты знаешь, не могу выбросить из головы этой чепухи, что деревья видят, слышат и чувствуют. И пришло же кому‑то в голову! Мне стало казаться, что они наблюдают за нами. Тебе не кажется?

— Нет.

— Ты невозможный, жуткий, античеловеческий реалист. Ну пусть тебе хоть немножко кажется!

— Хорошо. Пусть немножко кажется.

— Ну вот. А теперь давай пофантазируем.

Здесь, пожалуй, в самую пору будет сказать, что Женя мастер пофантазировать, оторваться от реальной жизни. Причем, фантазии у него какие‑то очень реальные. Только всегда окрашены насмешкой, даже издевочкой, я бы сказал. За это он был недоволен собой. В одном из писем ко мне он писал: «Пишу новую вещь. И опять она какая-то странная получается». Он имел в виду — не от мира сего, фантасмагоричная. А ему, видно, хотелось написать реалистическую повесть. Признаться, и мне хотелось от него хорошей реалистической вещи. А его заносило в некий мир с размытыми контурами. И он был феноменально изобретателен в изображении этого мира. Делал это без всякого напряжения. Кажется, ничего не выдумывал, брал фактуру из окружающей жизни.

Вот и теперь он предложил посмотреть на нас как бы со стороны. Глазами деревьев, если можно так выразиться. И он это не выдумал, он воспользовался рассказом хозяйского сына об эксперименте ученых.

— Сначала деревьям было любопытно, — начал он фантазировать, — не часто здесь проходят писатели. Потом лес видит, что мы не собираем грибы, не рубим деревья, не убиваем зверей, даже цветы не рвем. Идем себе и разговариваем. А разговоры наши лесу непонятны, а потому неинтересны. Деревьям, как и людям, тоже, может, хочется сильных впечатлений. И вот, присмотревшись к нам, они пришли к выводу, что скушный мы народ…

— Тебе уже надоел наш поход? — понял я его по-своему.

— Нет.

— А чего захандрил?

— Не захандрил, а мне так кажется!

— Когда кажется — крестятся. Перекрестись и спи.

— Хорошо. Сплю.

Я долго не мог заснуть, думал все. Женина мысль — «скушный мы народ» — поразила меня. В самом деле, я стал замечать, что не только друзья, а и близкие мои стали холодновато относиться ко мне. И чем больше я отдавался работе, чем увлеченнее занимался своим делом, тем холоднее становилось вокруг меня. А. порой мои близкие даже раздражались. Сначала я не мог понять, в чем дело? А потом до меня дошло — ну кому интересно жить с человеком, который Есе время занят своим делом? Да еще если дело такое, что другим неинтересно. Любопытно, конечно, когда напечатают повесть или рассказ: как там у него получилось? Прочитают, похвалят, если понравилось; промолчат, если не понравилось, и все. До очередной публикации. Я работаю, они безучастно ждут. А друзья все дальше, а вокруг все холоднее. Никому неинтересны мои муки творчества. Они и в самом деле неинтересны, потому что о них толком даже не расскажешь. Да и не принято о них рассказывать. Ну кто станет рассказывать о том, что вот строчка или абзац не дается, слово нужное на ум не идет, события зашли в тупик, характеры бледные и так далее. Все это преодолевается в одиночку, за рабочим столом, а подчас замысел держится в тайне. Потому что, бывает, поделишься — смотришь, и пропал к нему интерес.

Я часто вспоминаю теперь одного моего друга. Он позвонил как‑то, предложил встретиться. А я настроился поработать вечером. И отказался. Надо было сослаться на нездоровье, или хотя бы на плохое самочувствие жены. Her же! Я сказал, что срочная работа и предложил встретиться через пару дней. Он мне ответил очень просто, но так, что я навсегда запомнил: «В Толстые лезешь?»

Теперь признаться стыдно, но я частенько бегал в Литинституте от нашей студенческой братии. Уклонялся от пирушек и прочих разных затей. Может, потому, что был постарше многих ребят. А может, потому, что любил посидеть с книжкой, позаниматься. Братия талантом пробивалась, а мне надо было упорно трудиться.

Женя тоже любил трудиться. И Сеня был трудолюбивым человеком. Но уж больно заводной. И заводился он

чаще всего некстати. Только мы войдем во вкус — читаем или пишем, — он вдруг встает.

— Ну, мальчики, поехали…

Это или в кино, или пиво пить, или гулять в Серебряный Бор.

— Да подожди ты! Дай позаниматься хоть немного!

Сопротивляться, возражать ему было бесполезно. Не

даст заниматься, не даст полежать, будет теребить до тех пор, пока мы не сдадимся.

Мы с Женей придумали контрход: если не хотим идти гулять, мы делаем просто, сразу соглашаемся. Одеваемся, идем на троллейбусную остановку, ждем. Подходит троллейбус, Сеня, как всегда, впереди, мы с Женей приотстаем, мешкаем, будто невзначай не успеваем, дверь захлопывается, и Сеня уезжает один. Мы свободны. В следующий раз наоборот: мы успеваем вскочить, он остается. Снова мы свободны. Потом, правда, он разгадал нашу маленькую хитрость, но мы упорно стояли на своем — мы не виноваты. И в деталях доказывали ему, что вышло все совершенно случайно. Он верил.

Вообще Сеня был уникальной личностью. Веселый, компанейский, но страшно трудный в обществе. Особенно в присутствии женщин. Он непременно хотел им нравиться и делал все, чтобы нравиться. Но эффект, как правило, получался обратный желаемому: не только женщинам, но всем нам в высшей степени он не нравился Он вышучивал товарищей, всячески оттенял свои достоинства, порой унижая других. И хотя все это было как бы понарошке, не всерьез, однако было неприятно.

Когда Женя оставил институт, некоторое время мне пришлось бороться с Сеней в одиночку. И дело доходило до того, что я, чтоб позаниматься делом, прятался от него в изоляторе. (Была у нас: об деж ггии такая ко ината в полуподвальном помещении). Туда меня определяла наша незабвенная добрейшая Нина Акимова, комендант общежития. Там, в изоляторе, я был в тиши и в полном одиночестве.

И вот однажды, когда я спрятался в изоляторе от Сени, ко мне сильно постучали. Я думал, что это Нина Акимовна. Только она знала где я. Спрашиваю, кто там? И в ответ слышу за дверью Женин голос.

— Витя, за что тебя сюда?..

Боже мой! Сколько было радости!

Женя возвращался из туристической поездки по Ке

наде. Сколько он привез впечатлений! Сколько рассказов!.. Молодец Нина Акимовна! Умница. Она знала, кого можно ко мне пустить. Она, я думаю, знала (комендант обязан все знать про студентов), что мы с Женей дружим хорошо.

— Ты почему здесь? — не переставал удивляться Женя, осматривая мою комнату — изолятор.

— Да вот уединился… — (Я писал тогда дипломную работу. Она меня очень захватила. Но теперь, мне кажется, ничего б с ней не случилось, подождала б. А мне надо было больше общаться с ребятами да по Москве ходить).

Однажды я пришел домой в общежитие — был в кино, — а в комнате у нас, на кровати, укрывшись матрацем, лицом к стене, спит какой‑то человек. Вот он проснулся, повернулся на другой бок, и я узнал Валеру Шатыгина. Из семинара драматургов. Демобилизованный офицер Советской Армии (я видел его несколько раз в институте в форме), складный такой, энергичный парень. Он с первого взгляда привлек мое внимание. На лекциях часто задавал вопросы, на семинарах всегда выступал. Отличался острым аналитическим умом, бойцовским, как тогда было модно говорить, характером.

Он спал на кровати, на которой обычно спал Женя, на первой слева от двери.

— Слушай, — сказал он мне, — я опоздал нынче на сессию, и вот все комнаты уже заняты, все ребята разобрались, я остался один. Можно, я с вами? Сэмэн не против— Почему‑то Сеню он всегда называл Сэмэном и называет до сих пор.

Я был не против. Он мне нравился.

И стали мы жить втроем, в новом составе: Сеня, Валера и я. Женя теперь только наезжал к нам: то возвращается из заграницы, то приехал на совещание в Москву в ЦК ВЛКСМ. Он теперь важная птица — автор «Грибов», без пяти минут член Союза писателей. Он приходил к нам в общежитие, мы покупали в складчину его любимую «Кубанскую горькую» и садились за стол. Вспоминали, расспрашивали друг друга. Он нас — как мы тут? Мы его — как он там? Потом садились в такси — он теперь при деньгах — и ехали в центр Москвы. Там гуляли, беседовали На эти прогулки по Москве мы с ним уезжали обычно вдвоем. Сеня заводился, и его теперь не остановить. У Валеры свое увлечение — футбол.

Хорошо было с Женей гулять. Он всегда такой милый, умный, всепонимающий и немного загадочный. От него исходил аромат комфорта и какой‑то житейской романтики. С ним и поговорить, и позубоскалить и погрустить, и помолчать хорошо.

Валера — тот иного склада. Это вулкан энергии. Эмоциональный, волевой, энергичный, настойчивый и очень убежденный человек. Был страстным болельщиком футбола. Первое время мы редко видели его, он вечно пропадал на стадионах. Болел за московскую команду «Динамо». Ничем и никакими силами невозможно было удержать его дома, когда играла команда «Динамо».

Однажды мы с Сеней прибегли к крайней мере.

Помнится, мы сдали какой‑то зачет или экзамен и вознамерились, как обычно, отметить это дело. Обычно мы заходили в магазин полуфабрикатов, что неподалеку от общежития, брали килограмма два бараньего шашлыка, пива и начинали «пир горой». Так наметили и в этот раз. Только надо было как‑то затащить Валеру. А он собрался на очередной матч «Динамо». Он любил пиво с шашлыками. И мы с Сеней решили на этом сыграть. Пообещали ему дюжину пива и вкуснейшие шашлыки, только чтоб он был с нами. (Ну что за пир, когда нет одной трети компании? И вообще без него нам скучно, неуютно, плохо). И чего мы только не наговорили, лишь бы отвлечь его от мыслей о футболе. Мол, хорошая погода, хорошо сдали экзамен, что дюжина пива, горячие шашлыки и поездка в Серебряный Бор. И добились‑таки своего. Он согласился ехать с нами домой в общежитие. Но только по — быстрому.

— Я должен успеть на матч, братцы. Ты что?.. — вызверился он на меня, заметив ухмылку. — Сегодня «Динамо» играет с «Торпедо». А там этот невозможный Стрельцов!..

Ладно. Едем. Перемигиваемся с Сеней. Он дал мне шепотом задание думать, как удержать Валеру, не пустить на матч.

— Спрячем туфли, — шепнул я.

— И ключ от комнаты, — дополнил Сеня.

Мы купили шашлыка не два, а целых три кило (благо, тогда он был по 2 руб. кг). Взяли дюжину пива. Как и обещали. Сеня вызвался готовить шашлыки. Я ему подмигнул, мол, тяни, не спеши. Он понял и стал тянуть резину. Он изощрялся: он перекладывал и перебирал мясо, обрезал плеву, чтоб мягче шашлык был. Потом ему иока — залось что в шашлыке мало лука, пошел по комнатам выпрашивать лук у ребят. Валера поглядывал на часы, нервничал, поторапливал:

— Ребята. Ну вы и развели!.. Нельзя ли увеличить обороты?

Мы «увеличивали» обороты, делали вид, что стараемся, а сами тянули резину. Наконец, Семен достал большую сковороду. Но к нашей радости она оказалась немытой. Пошел мыть и мыл полчаса. Валера два раза бегал к нему на кухню. Он еще не догадывался, что мы морочим ему голову.

Потом Сеня тщательно жарил шашлык на медленном огне. Валера то и дело бегал к нему на кухню, добавлял огонь. Он уйдет, а Сеня убавит огонь.

Наконец мы сели за стол. До начала матча оставалось меньше полутора часов. По всем, даже скромным, подсчетам, Валере едва хватит, чтоб добраться до Лужников, а потом добежать до стадиона. А на столе еще нераскрытые бутылки и непочатый шашлык. Но вот пиво пенится в стаканах, шашлык пышет ароматом, в тарелке салат из овощей. У Валеры глаза блестят настоящим голодом. Мы с Сеней перемигиваемся и почти торжествуем победу. От такого стола Валеру не оторвать. Да если прибавить к этому, что туфли его я выбросил в окно с третьего этажа. А дверь, тоже незаметно, Сеня запер и ключ положил в карман… Покамест Сеня произносит тост, Валера чуть штаны не протер, ерзая нетерпеливо.

Все, Валера на матч опоздал, наша взяла!

Но не тут‑то было. Валера, по — быстрому, обжигаясь и глотая не жеванным мясо, закусил шашлыком, глянул последний раз на часы и кинулся к двери, где стояли его туфли… Но их не было. А свои с Сеней мы предусмотрительно надели на сеГя. Дернул дверь — закрыта. Он сгрс б Сеню и повалил на кровать (ростом был поменьше Сени, но сильный). Навалился сверху и давай выворачивать карманы. Но Сеня извернулся и выкинул ключ в окно. Валера прыгнул на подоконник. И мы не успели ахнуть, как он исчез за окном. Третий этаж! Разобьется! Мы бросились к окну и увидели, как Валера спускается вниз по пожарной лестнице. Вот он повис на последней перекладине и спрыгнул. Быстро натянул туфли, отыскал в траве ключ, показал его нам, мол, посидите взаперти. И убежал.

Мы с Сеней только посмотрели друг на друга. Нам ничего не оставалось делать, как доедать упревший на

медленном огне шашлык и запивать пивом. Шашлыка целая гора, пива дюжина…

А потом нам хотелось в туалет, но дверь была заперта…

Мы с Женей «разгулялись», спать не хотелось, и я рассказал ему эту историю с Валерой. Очевидно я чересчур живописно рассказывал ему про шашлыки с пивом. Женя взмолился:

— Старик! Сжалься. На ночь о таких вкусных вещах…

Спал я в эту ночь плохо. Женя, с^дя по его виду, — не

лучше.

— Шашлыки? — спросил я, собирая свой рюкзак.

— Нет. Деревья всю ночь за мной гонялись. — Он тоже собирал рюкзак, часто останавливался, отдувался, вытирал с лица пот. — Жара сегодня с утра, — пожаловался.

Рюкзаки собраны, стоят в полной готовности. Завтракать мы не стали. С вечера наелись так, что не хотелось. Залили водой и затоптали ногами кострище. Подошли к рюкзакам и увидели, что Женин густо облеплен мухами. На моем — ни одной. Что за притча? Женя, вижу, побледнел. Посмотрел на меня и сказал с жугкой обреченностью:

— Это к мертвецу, Витя.

Я, конечно, посмеялся над ним, напустив на себя беспечную веселость. А у самого на сердце заскребло. Пренеприятнейшее впечатление: крупные зеленые мухи облепили рюкзак. Они возбужденно ползали по нему, задрав серебристо — прозрачные крылышки. Женя стоял и смотрел на них как парализованный. Я махал кепочкой, стараясь отогнать их. Мухи взлетали роем и снова пикировали на рюкзак. Я шлепал по ним кепочкой, сбивал на землю, топтал ногами. Еле прогнал. Мы взяли рюкзаки на плечи, и ходу.

Мы шли друг за дружкой молча. Помню, тропинка долго петляла по мелкорослому частому лесу. Справа, за туманцем, булькала тихонько речка; слева, за лесочком, вставал круго, тоже в туманце, склон горы, поросший крупным лесом. Помнится, было душно. Женя сказал: «Тропа Хошимина». Не вспомню теперь, какие деревья окружали нас, но мне до сих пор кажется, что это были бамбуковые заросли.

В одном месте тропа вывела нас на берег речки. Я глянул на воду и сквозь жиденький туман мне показалось,

что речка течет вспять. Оглянулся на Женю. Он был так далеко, будто я посмотрел в перевернутый бинокль. Хотя я чувствовал — он рядом. Я сбросил рюкзак и сел на него, испытывая состояние, близкое к обмороку, чувствуя отдаленно, где‑то в подсознании, как Женя снимает рюкзак и садится на него… Потом галлюцинации исчезли. Вода снова потекла вниз, Женя был рядом, а состояние полуобморока отлегло, но бродит где‑то поблизости. Сижу остолбенело, молчу, боюсь говорить об этом. Думаю: «Может, слабость от того, что мы не позавтракали?»

— Есть хочешь? — спрашиваю у Жени.

— Не очень, — говорит он вяло.

— Надо поесть. А то голова что‑то кружится.

— Только не здесь, — говорит Женя. — Мрачное место. И душно.

Мы прошли еще с километр. Кончилась «тропа Хошимина», и мы очутились на небольшой поляне, с развесистым ясенем на краю опушки и наскоро сколоченным столиком под ним. Видно, местные жители часто ходят здесь и оборудовали местечко для отдыха. За этим столиком мы и решили посидеть и позавтракать.

Открыли рыбные консервы, приготовили растворимый кофе, позавтракали. Молча и без аппетита. Женя все отдувался и потел. И поглядывал на меня тускло. Наконец, не выдержал, сказал:

— Что‑то не то. Муторно. И… — Он помолчал, виновато посмотрел на меня, провел пальцем по груди. — Нехорошо тут…

— Ничего, — успокоил я его, — посидим вот, отдохнем. Водички холодной попьем… — Я сходил к речке, принес свежей воды. Мы попили, посидели еще с минуту молча. Я с тревогой прислушивался к своему состоянию — у меня тоже было неважное самочувствие. И еще мне казалось, что надвигается душный безжалостный зной. И давил на меня какой‑то беспричинный страх. Я поглядывал на деревья на поляне, и у меня было такое чувство, будто сейчас они встанут вниз кронами.

Молчавший удрученно, Женя сказал, усмехнувшись:

— У меня в глазах двоится…

— Знаешь что, — решительно поднялся я, — надо двигаться. У нас перенасыщение кислородом. Привыкли в городе к выхлопным газам…

Я был близок к истине. На самом деле у нас было перенасыщение. Но только не кислородом, а углекислым

газом. Чтобы понять это, мне пришлось перечитать кучу книг о лесе, сделать массу выписок. В результате я пришел к той простейшей мысли, которую высказал нам за столом старый лесник: под низким пологом, особенно в мелколесье, очень много углекислого газа. Его выделяет гниющая подстилка. Мы надышались с Женей углекислоты, пока шли по мелколесью «тропой Хошимина». От углекислоты расширяются кровеносные сосуды. Кровь свободно струится по ним, а облегченное сердце едва шевелится. Вот и весь секрет. Но тогда мы этого не знали.

Женя послушно нацепил рюкзак, и мы двинулись дальше. Перешли речку, и теперь она лопотала слева от нас. Вдруг лес расступился и выпустил нас на просторную, залитую жарким уже солнцем поляну с пышным развесистым дубом.

Женя, шедший впереди, остановился под дубом, снял рюкзак и сказал:

— Старик, мне в самом деле плохо. Я не могу идти…

И в это время на поляну выкатилась целая орава ребятишек в белых рубашках и в красных галстуках. А с ними, словно квочка с цыплятами, — пионервожатая. В школьной форме, в белом переднике и тоже с красным галстуком на шее. Поляна запестрила красным и белым, наполнилась голосами.

Женя на какое‑то время посветлел лицом. Но вот пионеры прошли мимо нас и скрылись в лесу, затихли их голоса. И снова над нами царит тишина, и давит на сознание накаляющийся день.

Женя сник весь. Сполз с рюкзака на землю, лег на траву, вытянул ноги, положил руки вдоль тела и с жутким спокойствием обреченного сказал:

— Витя, я умираю.

Я видел, как он наливается бледностью, а за ушами у него и на затылке дыбом встает пушок, синеют губы. И так все это быстро произошло, что я не успел даже испугаться как следует. А Женя спокойно и деловито сообщал мне о своем состоянии:

— У меня холодеют, я чувствую, ноги и руки…

Я дотронулся до него и отдернул руку — действительно, он был холодный, как труп.

И тут я понял страшную суть происходящего и то, что единственный выход из этого положения — это я, мои энергичные действия. И во мне проснулась яростная жажда спасти его. Откуда что взялось, я никогда не отхаживал

умирающих, а тут сноровисто принялся за дело: подложил под голову Жене рюкзак и принялся, что есть силы, растирать ему ноги и руки, приговаривая что‑то ободряющее. Сбегал, принес воды, дал ему попить, брызнул на лицо изо рта, нащупал пульс — он едва у него пробивался.

— Эй! — крикнул я в сторону, где скрылись за лесом пионеры. Вскочил и побежал туда. Но тут же спохватился — пока я бегаю, Женя скончается. Вернулся, снова принялся массажировать ему ноги и руки. Меня охватил жуткий страх. Но чтоб не поддаваться ему, я успокаивал Женю:

— Спокойно, Женя. Возьми себя в руки. Не поддавайся. Все будет хорошо. Сейчас я найду машину и отвезу тебя в город. Держись…

Ему стало лучше. Он открыл глаза и заговорил.

— Витя, возьми в моем рюкзаке деньги и беги в Кабардинку. Найми машину, и сюда. Я буду держаться.

— Хорошо.

Я поставил рядом с ним котелок с водой и побежал. Кабардинка теперь была уже недалеко, за перевалом. Километров семь, десять.

Сгоряча я бежал до тех пор, пока не закачалась подо мной дорога. Меня кинуло из стороны в сторону и я скатился к ручью. Прежде чем потерять сознание, успел хлебнуть воды. И отвалился на бережку. Очнулся от холода под лопатками: я лежал на камешках, слышал, как в речке журчит вода, видел над собой сомкнувшийся полог леса. А выше, за пологом, накаляющийся, безжалостный зной. Давящий на мозги, вызывающий тошноту. Я сел. Зачерпнул ладонью из ручья, попил, ополоснул лицо и почувствовал сильное, тревожное сердцебиение. Как будто сердце работало на холостых оборотах. Оно билось всюду: в груди, в висках, в руках, в ногах. Оно колотилось часточасто и грозило выскочить или вытянуться в ниточку. Если я не встану, не пойду; если я что‑то не сделаю.

Я встал, перешагнул ручей, выбрался на четвереньках на дорогу и снова побежал. Бежал и чувствовал, как меня душит зной и как часто мельтешит во мне сердце.

Ровная дорога кончилась, пошла вверх, на перевал. Бежать я уже не мог, я едва волочил налившиеся тяжестью ноги. Справа, внизу, за деревьями показались какие-то строения. Может, там люди?! Я мигом скатился туда.

— Эй! Есть здесь кто‑нибудь?!

В ответ тишина.

Я заглянул в хижину, построенную из веток. Трава вокруг вытоптана, пахнет скотом. По всему видно — здесь ночует стадо. Я снова вышел на дорогу. Через несколько минут меня догнала машина, груженная дровами В кабине двое — шофер и грузчик. Пожилые. Остановил. Сбивчиво об ьяснил, мол, беда, ребята, умирает в лесу человек. Они усмехнулись и поехали дальше. Я беж<л за машиной и кричал, умолял их и проклинал. Но они уехали

Как я преодолел перевал — не помню. От бесси \ия, ярости и усталости я, видно, впал в транс. Очнулся у дома лесничего. Эн жил на краю Кабардинки, под гор ой. Ег о не оказалось дома. Где‑то з поселке по делам. Но где именно — жена не знает.

Я побежал в поселковую поликлинику Т;\м мы я выслушала и проявила участие женщина, главный врсч. Эна тотчас снарядила сестру, раздобыла где‑то бортовую машину, и мы поехали в горы. По дороге прихватили откуда‑то взявшегося лесничего. Мчимся. Вернее, карабкаемся на перевал. Мотор натужно гудит, от него пышет жаром. Сестричка в кабине, мы с лесничим в кузове. Стоим, вглядываемся в дорогу. Он переживает. А я сгораю от нетерпения. Каргины, одна страшнее другой, рисуются в моем воображении: приезжаем, а Женя мертв. Или, приезжаем, а Жени нет. Его увезла какая‑нибудь другая проходят, ая машина…

Преодолели перевал, спустились по той дороге, на которой меня догнала машина с дровами. Проскочили мимо хижин, где ночует стадо. И вот уже мчимся по ровной дороге. Поворот за поворотом, у меня от напряжения слезятся глаза. Вдруг распахнулся лес, перед нами широкая поляна, на поляне дуб. Под дубом сидит на рюкзаке Женя, а вокруг него пионеры во главе с пионервожатой. Смеются. Он уже рассказывает им что‑то веселое.

Фу — у-у!!!

Признаюсь откровенно, мне было обидно и стыдно видеть его таким развеселым. Ну хоть бы лежал, и лицо у него было бы бледным. А то сидит, улыбается, и румянец во всю щеку. Спрашивается, зачем к бегал в Кабардинку и ради чего чуть не умер по дороге? Обидно. И стыдно перед медсестрой и лесничим: я им так разрисовал умирающего Женю, что теперь не знал куда хлаза девать. Выходит, зря я панику поднял.

Лесничий увидел Женю под дубом в окружении ребят, в обществе хорошенькой пионервожатохх и очень удивился:

— Этот что ли умирает?

Я только и смог проворчать в ответ:

— Вам бы все шутить…

Лесничий хлопнул меня по плечу.

— Да он глаз не сводит с пионервожатой!..

Машина, полуразвернувшись, остановилась. Из кабины выскочила на поляну медсестра. Радостная.

— Жив — здоров ваш приятель! — улыбнулась мне.

У меня отлегло на душе: эта хоть не насмехается.

Она велела Жене снять рубашку, ослушала стетоскопом. Удивилась — где можно так сгореть. Женя отшутился:

— Это Витя. Привязал меня к лодке и оставил на солнце.

Пионеры во главе с пионервожатой деликатно попрощались и пошли по своим пионерским делам. А Жене сестра сделала укол в мягкое место, сказала, что ничего страшного. Сердце немного притомилось. Больной ей нравился: у нее искрились глаза, и она хлопотала возле него охотно. Ей вообще понравилась эта неожиданная вылазка в горы. Она не торопилась уезжать. Еще бы! После душного, пропахшего медикаментами помещения вдруг очутиться в лесу, под дубом, на свежем воздухе. Она в белом халате, тоненькая, с чистым милым лицом и большими, серыми, искрящимися глазами. Крутится возле Жени, а он довольный. Только водит вслед за нею глазами и посапывает сладенько.

Лесничий мудро помалкивал. Шофер, раздевшись по пояс, шумно плескался в речке. Никто никого не торопил, никто никуда не спешил. И главное — никто не ворчал, что их притащили сюда напрасно. И я успокоился. Женя шутил мрачно:

— Если когда‑нибудь в самом деле я буду умирать, я хотел бы умирать под дубом.

Потом он напишет в «Билете на балкон»: «А я, знаешь, как хочу умереть^2 Вот в такой же день. Чтобы прошел дождь, все было ярко, свежо. И под огромным дубом, в полдень, на поляне».

Я читаю эти строчки и каждый раз откладываю книгу потрясенный. Я знаю, он побывал тогда на грани жизни и смерти, и эти его спокойные светлые слова о самом страшном миге в жизни повергают мысль в такие глубины, что голова кружится: живя, мы знаем, что умрем, и не умираем от этого.

Женя снова сел на рюкзак, а медсестра Лена сидела

на одеяле, на котором он только что лежал. Нам можно уезжать, но нам всем хорошо, и мы не торопимся. Хотя уже пора.

У Жени лукавые глаза.

— А вы придете к нам в гости? — спрашивает он у Лены. — Мы будем жить в палатках на берегу.

— Приду, — говорит Лена. — Уколы делать. Вам надо сердечко укрепить.

— Хорошо, — говорит Женя. — Мы будем ждать. Вите тоже надо бы сердечко укрепить… У вас нет подруги?

Лена смотрит на меня, думает. Потом говорит серьезно:

— У вас хороший, верный друг. Вы счастливый.

Женя встал и обнял меня.

Пришел шофер. Выразительно глянул на часы.

— Да, — сказала Лена. — Здесь хорошо. Но работать надо…

Я повернулся к Жене.

— Ну что, старик, своим ходом пойдем или на машине поедем.

Женя вздохнул.

— Наверно поедем.

Нас привезли в Кабардинку прямо на берег моря. В небольшой лесок, обжитый «дикарями». Мы показали Леночке, где поставим палатки, поблагодарили лесничего и шофера, и они уехали.

Женя помрачнел: у него было все‑таки неважное самочувствие. Я усадил его на пенек, а сам принялся ставить палатки. Потом приготовил ужин. Мы поели и расползлись по палаткам.

Всю ночь я не спал, прислушивался к дыханию Жени. Думал — что же делать дальше? Отправить его домой? Летом в дороге не просто — опасно отправлять одного. Повезти к моей маме в Новороссийск?.. И так и эдак прикидывал, но вот уже утро, а я ничего не придумал.

Погода выдалась отличная. Вставало над горами солнце, тихо плескалось море в пятидесяти шагах, в кустах ютилась прохлада.

Жену вылез из палатки заспанный и веселенький. Пошел в ручей умываться. На голову надел свою легкомысленную панамку — значит ему лучше! Через плечо полотенце, в целлофановом кулечке — душистое мыло, зубная паста и щетка.

Потом мы брились моей механической бритвой и пользовались после бритья огуречным лосьоном. Приготовили завтрак, поели.

Солнышко выжгло прохладу в кустах и в кронах ясеней.

Женя сказал:

— Витя, я хочу искупаться.

— Ни в коем случае! — категорически воспротивился я. — Вот придет Лена, послушает сердце, уколет, и мы спросим у нее — можно ли тебе купаться в море?

— Ты, Витя, невозможный, заботливый, античеловеческий старик, — сказал Женя, достал одеяло, расстелил в тени, лег на живот и стал читать книгу. Он любил читать книгу, лежа на животе.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Хорошо, — буркнул он в ответ, недовольный тем, что я не разрешил ему искупаться.

И тогда я угешчл его, ложась рядом с ним:

— Я вот тоже хочу купаться. Но я не стану купаться, чтоб тебе не было завидно.

Женя благодарно обнял меня.

— Ты хоть и злобный и старый, но верный и хороший ДРУГ.

Лена пришла часов в десять. Достала из сумочки железную коробочку, в которой на марле лежал прокипяченный шприц и несколько иголок.

Женя обрадовался.

— Это нам на завтрак — отварной шприц?

— Ну да, — отвечала Лена, принимая шугку, и отломила у ампулы носик.

Она сделала ему укол, посидела с нами мину г пять и засобиралась.

— У меня работа. — Грустно посмотрела на море. Конечно, ей очень хотелось бы остаться с нами, посидеть в тени, поболтать. Но. Нельзя расслабляться. Встала. Энергичным тоном дала Жене наставления: — Купаться пока нельзя. Дня три надо потерпеть. Я буду приходить, делать уколы утром и вечером.

— А посидите с нами вечером?

— С удовольствием бы, но… — Лена развела руками. — Гришка у меня… Ревнивый как все мужики.

И она ушла.

Поднялась жара. Женя пошел и искупался в море, несмотря на мои протесты. Пока он купался, я с берега не

сводил с него глаз. Он вылез из воды, лег на горячие камни и сказал:

— Гришка! — Швырнул в сердцах камешек. — Знал бы ты, Витя, какие у нее нежные руки! Я как почувствую ее нежные руки — мне сразу становится лучше. А теперь этот Гришка! Он отнял у меня ее нежные руки…

Второй раз Лена пришла часов в пять вечера. Сделала укол и сразу ушла. Даже и пяти минут с нами не посидела. Помахала рукой уже издали и вдруг крикнула:

— Мы придем сегодня с Гришкой!..

Женя проворчал:

— Еще Гришки здесь не хватало…

Перед заходом солнца Лена действительно пришла с Гришкой. Это был маленький, лет трех, курносый, конопатый пацан. Женя уставился на него недоуменно: это и есть Гришка? Лена, глядя на Женю, прыскала в ладошку.

— Это мой Гришка.

— А ты кто? — смело спросил Гришка у Жени.

— Я — дядя Женя, — сказал он. — А это дядя Витя. Он хорошо играет на балалайке.

Пацан ошеломленно воззрился на меня.

— А где же твоя балалайка?

— В лесу на дереве осталась, — сказал я первое, что пришло на ум.

— А зачем ты ее туда?..

— Это не я. Это дядя Женя. Он, когда умирал, повесил ее на дерево.

— Ты умирал? — придвинулся к Жене пацан.

— Дядя Витя шутит. Он старый, злобный, античеловеческий шутник.

— А зачем ты античивале… античилива? — не мог выговорить Гришка.

Лена расхохоталась.

— Они тебя разыгрывают, Гриша. Раздевайся, пойдем купаться…

Она расстегнула на себе василькового цвета халатик с ярко — голубой окантовкой и предстала перед нами в оранжевом с черным купальнике. Даже Гришка залюбовался ею. Он мигом сбросил с себя штанишки на помочах крест-накрест и схватил меня за руку.

— Пойдем с нами!

Он потащил меня к воде, а Лена с Женей остались возле палаток. У них был какой‑то разговор.

Гришка оказался неимоверно подвижным. Пока мы шли

к воде, он успел ущипнуть девочку, выдернугь колышек у чьей‑то палатки и, словно шпагой, вертел им перед собой, на ходу подцепил надутого резинового крокодила, подфутболил чью‑то панамку, на берегу мгновенно разрушил замок из песка, который соорудили пятеро мелких пацанов у самой кромки воды… „

— Слушай, — сказал я Гришке, — с тобой страшно купаться.

— Почему? — задиристо спросил он.

— Ты можешь, все море выплескать на берег.

— Зато ты античивалеческий шутник, — парировал он.

Он плескался на мелководье, нырял и плавал и вокруг него вились словно саранча мальчишки и девчонки.

Я поглядывал на Женю с Леной. Вот он встал и напра-' вился в поселок. Лена пришла купаться.

— Куда это он? — спросил я у Лены.

— В магазин…

— Это сейчас накупит вина и конфет.

— Я ему говорила — не надо.

— У него на самом деле неважно с сердцем?

— Да. Вы ему не давайте пить вино.

Она заплыла далеко, а я стал тащить Гришку из воды, потому что у него посинели губы и тряслась борода. Он лег со мной рядом на теплые еще камни и сказал:

— Ты сюсело.

Я сначала не разобрал, что за слово он вымолвил, а когда до меня дошло — я чучело — я заметил, как он зол на меня. Он поглядывал непримиримо, трясся весь и покрылся пупырышками.

— А ты посинел весь как пупок.

— Сам ты пупок! Античивалеческий пупок…

На дорожке из поселка показался Женя. Так и есть: у него полная авоська вина и коробок с конфетами.

Мы с Леной пили вино и закусывали конфетами. Женя сидел в сторонке на пенечке, меж колен к нему жался Гришка, пытаясь все‑таки выговорить слово античеловеческий. Они шептались с Женей словно заговорщики. Наконец Женя выдал:

— Ив самом деле, Витя, ты старый, синий, античивалеческий пупок. Гришка прав.

Это он мне за то, что я пью, а ему не даю.

А потом мы провожали Лену с Гришкой. Возле автовокзала она сказала:

— Дальше мы сами. — И ушла, чем‑то расстроенная.

Я спросил у Жени:

— Почему Лена расстроилась? И о чем вы говорили, когда мы с Гришкой купались?

— Я ей сказал, что у нее нежные руки. А почему она расстроилась — не знаю. С мужем у нее не ладится. Домой, говорит, не хочется идти.

— А ты хорош. Зачем смущать женщину? «Руки нежные». Ты знаешь, что женщины серьезно воспринимают такие комплименты?

— А я вполне серьезно.

— Ты женатый человек. У тебя сын.

— Ты, Витя, старый, злобный, античеловеческий моралист. Ну а если у женщины нежные руки, я, что, не имею права ей сказать об этом?

— Но ты наверно сказал так, что она подумала бог знает что.

— Я сказал так, как есть на самом деле. И знаешь, что она ответила?.. Нет, не скажу. Ты меня будешь пилить.

—, Не будут пилить. Говори.

— Она сказала, что ко мне нельзя прикасаться без нежности.

— Ну вот! Уже объяснились! Я так и знал!

— Ты сказал, что не будешь пилить.

— Хорошо. Не буду пилить. Но…

— Успокойся, успокойся. Насколько я понимаю, она больше не придет к нам.

— Почему?

— Потому что не придет.

— Но почему?

— Как бы тебе объяснить, старик. Она из тех, о которых Пушкин сказал: «Но я другому отдана и буду век ему верна». Так что успокойся и приятных тебе сновидений. А я сегодня буду плохо спать. Я буду думать: почему люди не могут побыть вместе, если их потянуло друг к другу. А? Ты не думал над этим? Зря.

— Свободная любовь? Безнравственно.

— Да. Ты прав, старик. Безнравственно. Вот поэтому она и не придет.

Лена больше не пришла. На следующий день уколы Жене делала уже другая медсестра.

Погода стала портиться, и на третий день я предложил Жене поехать в Новороссийск к моей маме. Там, если

наладится погода, можно будет выбираться на море, а в плохую — сидеть дома под крышей, читать книги.

Он подумал и согласился. Время у нас было: еще и пол — отпуска не использовали. Самочувствие Жени улучшалось. Переезд в Новороссийск входил в наши планы путешествия. Мы так и планировали: переход через горы к морю, отдых на берегу, переход или переезд в Новороссийск, оттуда в Краснодар. В Краснодаре я сажаю Женю на самолет до Воронежа, сам — домой.

Маме я заранее написал письмо, что примерно такого-то числа мы будем с другом Женей. К этому времени подъедет жена с детьми, и мы соберемся все вместе.

Мы приехали раньше намеченного срока. Мать удивилась, но в подробности вдаваться не стала. Она рада — радешенька: сын с другом приехали. О наших злоключениях мы с Женей, конечно, умолчали. Откровенно говоря, нам было стыдно признаться, что так нелепо сложился поход через горы. Мы сказали, что пешком перешли горы, что купались в Кабардинке, погода стала портиться — мы уехали.

— Ну и правильно сделали, — одобрила мама, выслушав нас.

Погода в самом деле испортилась, и мы с Женей два дня просидели дома. Это было кстати. За два дня он окончательно пришел в себя.

На третий день он потащил меня на море. У моего брата Анатолия был выходной, и мы отправились на море втроем. Мы завезли Женю на катере на «Косу» и там провели почти весь день, прячась от солнца в тени под «грибком». Под вечер Анатолий куда‑то делся, и мы с Женей остались одни.

— Знаешь, — сказал он, — я испытываю потребность отметить наше возвращение. Мы вернулись с тобой с того света.

— Отметим, когда ты окончательно поправишься.

— Ты, Витя, старый, добрый, античеловеческий перестраховщик.

— Пусть я буду перестраховщик, но ты должен живым вернуться домой.

— Как всегда, ты прав. И за это я тебя не люблю, — сказал он и вздохнул. — А знаешь, что больше всего меня беспокоило, когда умирал под дубом? Хлопоты, которые свалились бы на твою голову. Это надо было б делать вскрытие, составлять акт экспертизы, разные другие процедуры; заказывать цинковый гроб. Ты знаешь, что такое за

казать цинковый гроб? Мне однажды довелось. Не дай бог! Я лежал под дубом и подсчитывал — хватит ли тебе моих денег, которые я захватил с собой. А захватил я много. Будто чувствовал. Теперь мы просадим их с тобой в ресторане. Назови мне лучший, экзотический ресторан здесь, и мы сейчас же отправимся туда.

— Нет, дорогой. Сейчас мы поедем к маме, отдохнем немного и сходим к врачу.

Так мы и сделали. Женя дулся на меня, вращал недовольно глазами, отпускал в мой адрес издевательские шуточки, но я стоял на своем. И он покорился.

Врач, пожилая носатая женщина, выслушала нашу исповедь и вздохнула.

— Мужчины, мужчины! Не знаете куда приложить свою доблесть.

Она долго выслушивала и выстукивала Женю, заглядывала ему в рот, раздирала глаза; наконец сказала:

— Можете хоть сейчас отправляться пешком в Краснодар.

Женя взглянул на меня мстительно. А когда мы вышли от врача, успокоил:

— Но ты не переживай, старик. Ты старый, мудрый, осторожный друг.

— Ладно. Если ты такой герой, завтра мы идем на перевал. Поднимемся и спустимся. Я возьму с собой валидол и нитроглицерин на всякий случай. Если ты не попросишь таблетку, то делай потом что хочешь.

— Хорошо. Пойдем на перевал.

Маме моей Женя понравился сразу. И она приняла его как родного сына. Он держался просто и свободно. Как дома. Это и подкупило ее. Она готовила нам, кормила нас, сидела с нами по вечерам за долгими неторопливыми житейскими разговорами. Смотрела на него, и глаза ее весело блестели.

Надо сказать, Женя умел нравиться людям. В нем было что‑то обвораживающее.

Я вспоминаю часто о нашей студенческой жизни. Женя еще числился в Литинституте. Приехал на летнюю сессию сразу после туристической поездки в Англию и Шотландию. Приехал он тогда довольный, переполненный впечатлениями, но не подготовленный к сессии. Мы, конечно, помогли ему чем могли, и вот начались экзамены.

Как он будет сдавать, мы ума не могли приложить. Однако…

Сдали первый — он сдал не хуже нас. Сдали второй — он сдал лучше нас. Третий, четвертый. Он идет лучше нас по оценкам. Я поражен, Сеня выходит из себя.

— Ты шотландским виски поишь преподавателей что ли? — приставал он к Жене с возмущением.

— Хе — хе — хе! — похехекивал Женя. — Секрет фирмы.

Как‑то я улучил момент, когда не было Сени, и спросил:

— Женя, как тебе удается сдавать экзамены?

— Старик, все очень просто. Из трех вопросов в билете я хоть что‑нибудь да знаю. С этого и начинаю. А*потом рассказываю про Шотландию. И знаешь как слушают?!

Все ясно. Женя умел рассказывать. Отрывочные, разбросанные впечатления он увязывал сюжетом и даже идеей, если хотите. Заслушаешься. При этом он чутко улавливал реакцию собеседника и старался развивать именно ту тему, которая больше нравилась.

Идя на экзамен по Античной литературе, он выучил всего лишь одно четверостишье Сапфо, уловив на консультациях, что преподаватель А. А. Тахо — Годи неравнодушна к древней поэтессе. Вот это четверостишье:

Уж месяц зашел; Плеяды

Зашли… И настала полночь.

И час миновал урочный…

Одной мне уснуть на ложе!

Прочитал он, конечно, и кое‑что о самой Сапфо.

Судьба этой женщины удивительна. Не зря легенды о ней дошли до наших дней из VII века до нашей эры. Во время гражданской войны на Лесбосе она бежала в Сицилию. И только много лет спустя вернулась на родину. По преданию, кончила жизнь самоубийством из‑за несчастной любви. Бросилась со скалы. Сапфо писала о любви. О неодолимой, мучительной страсти. И сама она была страстной женщиной.

В билете, который достался Жене на экзаменах, вопроса о Сапфо не было. Но он попросил разрешения рассказать о ней. Преподаватель разрешила, поскольку очень любила поэтессу. Женя рассказал, не жалея красок. Наизусть прочитал четверостишье, потом все это ловко увязал с недавней поездкой в Шотландию. Да видно так интересно получилось, что преподаватель даже не вспомнила

о вопросах в билете. Женя вышел от нее с пятеркой в зачетке.

Он всегда говорил мне:

— В жизни все просто, старик. Надо знать слабости людей, а их немного.

Я всегда поражался его знанию жизни. Он моложе меня, но иногда мне казалось, что я имею дело с мудрецом по жизненному опыту.

На следующий день я поднял его рано утром. Встал он неохотно и плелся за мной на перевал без охоты. Я смотрел на него, принаряженного мамой в старенькие брюки и рубашку брата (в лес за перевал не надевают хорошее), и меня распирал смех.

— Женя, ты как будто в неволю идешь.

— Да, старик. Держусь на одном энтузиазме. Иду потому, что принял твою веру. Я буду вести аскетический образ жизни: недоедать, недопивать, лазать по горам, париться в бане, хлестать себя веником — лишь бы избавиться от лишнего веса.

На Красовский перевал в Новороссийске надо подниматься сначала по улице Кирова от Мефодиевского рынка. Потом улица переходит в дорогу, ведущую по склону горы на перевал. Километра два на подъем, в начале и в конце довольно крутых. Мы часто останавливались чтобы полюбоваться городом внизу и чтоб отдышаться.

В глубокой балке слева, поросшей кустарником и высокой травой, пели невидимые птицы, призрачно звучала какая‑то здешняя жизнь. А за нами, внизу, глухо рокоча, лежал город. Дальше — море. Небо над ним хмурилось, надвигалась большая темная туча. Потом солнце зашло, повеяло прохладой.

Женя окинул небо взглядом и неуверенно попросил:

— Может, вернемся, Витя? Не нравится мне эта туча.

Я и сам уже подумывал об этом, но мне очень хотелось

показать Жене город с высоты; дорогу, перевал, исхоженные в детстве. Каждый кустик здесь, каждый камешек, каждая тропинка были для меня по — особому дороги. И мне хотелось, чтобы Женя проникся моим волнением, моими чувствами. Я с вечера прожужжал ему уши о том, как здесь, на перевале, хорошо, как мило, как дорого мне. И он, деликатная душа, упорно карабкался за мной, не смотря ни на ранний час, ни на хмурое небо. Прислушивался вместе со мной к пению птиц, к возне в балке, нюхал

воздух, любовался городом, погрузившимся в тень, свинцовым блеском моря вдали. Наслаждался вместе со мной, сопереживал.

Постепенно повеселел. Свежий горный воздух, вдыхаемый часто, разбудил его окончательно, наполнил радостью и силой. Он раскраснелся, взмок, разошелся.

Перед самым перевалом дорога особенно крутая. Мы останавливались через каждые тридцать — сорок шагов, несмотря на то, что в спину нам дул ветер с моря. «Моряк», как здесь говорят.

Быть дождю. Я это чувствую и знаю, что на перевале в дождь хорошего мало, но почему‑то думаю, что мы успеем с Женей подняться и спуститься. И еще какое‑то упорство владело мной. Необъяснимое. Может захотелось взять реванш у гор за то, не/давшееся, окончание похода? lie знаю. Но помню хорошо, что мысль «вернуться» — не раз мелькала в голове. И все‑таки я тащил Женю на перевал.

Последние метры мы с ним преодолевали уже почти в тумане. Вернее, туча опустилась так низко, что задевала перевал.

Только мы взошли на перевал, не успели полюбоваться видом внизу сквозь разрывы тучи, как хлынул дождь. У меня был с собой плащ. Мы накрылись с Женей, присели под деревом, чтоб ноги спрятать от дождя и стали наблюдать, как по склону напротив нас косыми навесными шторами со стороны моря шел дождь. И ветер. Он трепал деревья и кустарник, рвал косые шторы дождя в клочья и бросал их на склоны гор. Он врывался к нам под плащ, толкался, как бы прогонял прочь. И тогда Женя сказал:

— Горы не принимают нас.

Я мысленно проклинал себя, что вовремя не повернул назад, что затащил сюда Женю. Все вдруг усложнилось: шквальный ветер, ливень косыми струями, потоки воды, мокрая дорога, скользкие камни, крутой спуск. Как мы будем выбираться?

Чуть стихло, и я потащил его вниз. Мы пустились не по дороге, а по боковой тропинке, срезающей угол. Очень крутой тропинке. Я шел впереди, Женя за мной. У меня сноровка с детства ходить по горам, поэтому я быстро преодолел зту крутую тропу. А Женя осторожно ступал с камня на камень, от напряжения у него подкашивались ноги. Я стоял на дороге и подбадривал его: «Смелей. Боком, боком иди…»

На последних десяти метрах у него отказали «тормо

за» — ноги не держали в коленках. Не в силах уже продвигаться мелкими шажками, он махнул на все рукой и отдался судьбе. Разбежался так, что если б я его не поймал на дороге, он проскочил бы ее и загремел вниз. А там костей бы не собрал.

Дождь с ветром хлестал нам в лицо. Мы мигом промокли до нитки.

Промокшие, уставшие, подавленные появились дома. Вид у нас был, наверно, неважный. Мама переполошилась. Нагрела воды, заставила нас обмыться горячей водой и попарить ноги. Дала нам водки, уложила в постель и накрыла одеялами. И вот мы лежим с Женей — он на диване, я на кровати, — вспоминаем подробности вылазки и хохочем. С нами смеется и мама.

К вечеру распогодилось, и мы с Женей отправились гулять в город. Намеревались просто походить по набережной и вернуться домой. Но приключения преследовали нас. Женя вспомнил мое обещание — если он не попросит на перевале валидол, то может делать что захочет — он абсолютно здоров.

— Старик, ты железный человек: ты всегда держишь слово. Где тут у вас лучший ресторан?

И мы очутились в ресторане «Хижина лесника».

При входе там стоит на задних лапах чучело огромного медведя. Женя остановился возле него и долго рассматривал. Потом спросил меня:

— Такие медведи водятся в вашем лесу?

— Да.

— Что же ты мне раньше не сказал, старик. Я бы ни за что не пошел через горы…

В зале было тихо и малолюдно. За стилизованными под столешницы дощатыми столами, опаленными паяльной лампой, сидели парочки, пили кофе и смотрели друг на друга влюбленными глазами.

Мы с Женей присмотрели стол под стеной, недалеко от оркестровой сценки. В те времена ресторан процветал, в нем хорошо кормили и неплохо обслуживали. На предзастолье нам подали без нашего заказа хлеб, две очищенные луковицы и квас в запотевших кружках. Женя пришел в восторг.

— Старик, это как раз то, что надо!..

Мы попили квасу и погрызли луковицу с хлебом.

Женя посидел, помолчал, наслаждаясь комфортом и интимной обстановкой. Потом посмотрел на меня.

— Давай, Витя, выпьем и пойдем бороться с медведем… — В нем уже поднималась лирическая волна. — Или ты не согласен со мной?

— Не бороться бы, а поесть. — Возразил я. — Или ты луковицей сыт?

— Ты, как всегда, прав, старик.

Мы подозвали официантку и заказали обильный ужин.

Повалила публика. В основном молодежь и моряки дальнего плавания с подружками. Заиграл оркестр, зажгли, а потом притушили свет. Стало совсем уютно и тепло.

Женю утащила какая‑то девица танцевать. После танца он пришел слегка сконфуженный.

— Ты, Витя, больше не пускай меня танцевать.

— Почему?

— После твоего перевала ноги подкашиваются.

— А что я должен говорить, если подойдут?

— Ты ничего не должен говорить. Я буду говорить. Я скажу, что ты мой старший брат и не разрешаешь танцевать мне с девушками.

Напрасно мы волновались, нас больше не тревожили, а сами мы никого не приглашали.

Мы поужинали хорошо и собрались было уходить, когда в ресторан вошли наши знакомые — сияющие Нина и Тоня. С мужьями. Те самые Нина и Тоня, с которыми мы познакомились в поезде «Краснодар — Новороссийск».

Пути господни неисповедимы! Женя достал из кармана два пятака, которые Нина и Тоня дали ему сдачи.

— Я же говорил, что это к встрече.

У меня заныла душа, будто предчувствовала неприятность.

Женя подозвал официантку и заказал шампанского и конфет. Одну бутылку велел отнести на стол, за который сели Нина, Тоня с мужьями. Они все еще не видят нас.

Официантка отнесла им шампанское и в ответ на их удивление показала глазами в нашу сторону.

Нина и Тоня дружно закивали нам приветственно. Тонин муж, коренастый, в разрисованной футболке, подошел к нам и пожал руки. Прикинул вслух: «Может как-нибудь сядем за один стол?» Но за нашим столом и за ихним все места были заняты. К тому же мы покушали, отдохнули и намерены отчаливать. Вот только допьем на десерт шампанское.

Парень ушел.

Потом Тоня пыталась пригласить Женю на танец. Но музыка вдруг оборвалась, и ведущий объявил, что моряк дальнего плавания такой‑то заказал лезгинку.

Мы потягивали шампанское, закусывали конфетами и рассматривали публику.

Вдруг у выхода из зала произошло какое‑то движение, маленький переполох. И мы увидели, как встали из‑за стола и стремительно направились к выходу Нина и Тоня. Мужей с ними не было.

Я пошел посмотреть, что там за переполох. Неподалеку от ресторана, на стоянке под фонарем, в милицейскую машину заталкивали мужей Нины и Тони. Что‑то они натворили. Нина крутилась возле, пыталась, видно, отговорить милиционеров, чтоб они отпустили ребят. Но те были непреклонны. Я попробовал вмешаться, помочь, но мне сказали:

— Молодой человек, отойдите, если не хотите поехать, как они, с нами.

С ними ехать мне никак не хотелось. В ресторане ждал меня Женя.

Нина и Тоня схватили такси и помчались следом за милицейской машиной.

Я вернулся в ресторан. Подошел к нашему столику, а Жени нет. За столом уже располагаются какие‑то другие люди. Неужели ушел? Ошеломленный, я повернулся к официантке. Она сказала:

— Он расплатился и ушел. Расстроенный.

Я наверно слишком долго был на улице. Не заметил, как время пролетело. Женя подождал, подождал и ушел. Но куда он пойдет? Он же толком ни адреса не знает, ни как ехать к маме! Встревоженный не на шутку, я выскочил из ресторана, взял такси и поехал домой.

Жени дома не было.

Время позднее. Мама не спит. Ждет, беспокоится, ворчит. «Где вы пропадаете? Где Женя?» В глазах слезы.

Сказать по правде — я струхнул: куда в самом деле подевался Женя? Меня уже начинала утомлять эта постоянная угроза потерять его.

Я, как мог, успокоил мать. Где он теперь может быть? Женя человек сообразительный, наверно поехал на вокзал. И теперь сидит, ждет, когда я приду за ним. Вот и все. Сейчас я его привезу.

Я выскочил на улицу. Шофер в бешенстве рванул машину с места.

— Все, все, — успокоил я шофера. — Вот вам пять рублей (на счетчике было только два с копейками), — отвезете меня на вокзал, и свободен. Извини, что получилось так. Случай, видишь. С кем не бывает?

На вокзале я кинулся первым делом в зал ожидания.

Обошел, всматриваясь в дремлющих полусидя, полулежа людей. Их было довольно много. Вышел на перрон. Пусто. Обшарил все закоулки — нет Жени. Отчаявшись, забрался в беседку, что с краю привокзальной площади. Сидел потерянный, тупо созерцая залитую лунным светом пустынную привокзальную площадь.

Вдруг идет Женя. Словно из лунного света возник. Я глазам своим не верю. Откуда он взялся, не пойму. Я часто теперь вспоминаю этот момент. Думаю — как, откуда мы появляемся в судьбе друг друга и куда уходим потом? Откуда Женя взялся в моей судьбе? Почему она свела нас? Для чего? Неужели для того, чтоб однажды развести? И чтоб это не было неожиданностью, она делала так, что мы теряли друг друга сначала на время, потом потеряли надолго, а потом навсегда. Но только ли для этого? Нет. Встречаясь, люди одаривают друг друга общением. И в этом, наверно, главный смысл дружбы. Как главный смысл бытия в том, чтобы созидать.

Мы шли домой счастливые: снова нашли друг друга. Все обошлось хорошо.

— Где ты был? — спросил я у Жени.

— На лавочке возле багажного отделения лежал, в небо смотрел. На звезды. И знаешь о чем думал?

— О чем?

— Я спрашивал себя — зачем ты?

— Ну и зачем?

— Старик, об этом думают столько людей, сколько звезд на небе. Станешь думать ты, и в твою честь зажжется звезда.

Мама обрадовалась, когда мы пришли. Постель была уже готова. Мы с Женей тотчас легли и заснули.

Я проснулся утром и почувствовал, что Женя уже не спит.

— Доброе утро, старик, — поприветствовал он меня. — Ты знаешь, я сегодня уезжаю домой.

— Чего так вдруг?

— Работать хочется.

— Ну ты даешь! Пол — отпуска только прошло.

— Работать хочется.

— Ну хоть с недельку еще!

— Нет, старик, поеду. Руки чешутся.

— Ну хоть пару дней! /

— Честно говорю, старик, работать хочетс я.

— Ну хоть завтра, не сегодня. Коть соберемся как следует.

— Ну хорошо. Завг: ра.

Р>есь этот день он был молчалив и скучен. Я понял — отдых ему уже надоел он хочет работать.

На следующий денэ он ьстал рано. Сказал коротко:

— Поехали.

Без лишних слов, под вздохи моей мамы мы собрались и отправи/ись на автс зокзал. Би. этой на автобус уже не было, мы взяли такси и поехали ь Краснодар. Шофер попался лихой, домчал за два часа. Езда была похожа на гонки. Женя шепнул мне на ухо (мы с ним сидели на заднем сидении): «Гонки за судьбой». На поворотах колеса визжали от напряжения. В лобовое стекло светило встающее, яркое и пока не горячее солнце.

Я сбоку поглядывал на Женю, он спокойно и отсутствующе смотрел вперед, казалось, равнодушный к желтым нивам, бегущим сбоку дороги, к зеленым горам вда ли, заходящим с тыла, к ослепительному солнцу, встающему навстречу, к отчаянному визгу тормозов на поворотах. Он был уже в работе. Его захватила какая‑то мысль. Не знал я тогда, что он дерзнет со скромным билетом на балкон войти в зал, где великие умы человечества собрались поспорить «Зачем ты?»

Печальный эпилог

Я написал эту повесть и засобирался в Москву, чтобы показать ее Жене. Послал ему письмо Правда, по старому адресу, я не знал, что они переехали на новую квартиру. Женя не ответил. Наверно письмо не дошло. А может в то время ему было не до меня. У него, как я узнал потом, были большие неприятности по работе. Устроили ему эти неприятности те, кому он больше всех помогал, кого поддерживал. Сработал закон подлости: ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

Я закончил повесть в октябре 1985 года, а в декабре

Женя уже не работал в «Крокодиле». Ему поручили организовать и возглавить Клуб сатириков в СССР. Хотя Женя и говорил своим близким, что принял уход из «Крокодила» спокойно и что‑де он давно думал перейти на профессиональное положение, однако переживал и тяготился дома. Он был из тех людей, которые привыкли жить под большим напряжением. Его неотступно мучил все тот же вопрос, который мучил героя его повести «Билет на балкон» Глорского — «Зачем ты?» Зачем ты, если ты не у дел? Работа дома за письменным столом, безвылазно, в неполных пятьдесят лет, видно, не устраивала его. И это понятно: человек он огромных возможностей, необыкновенной работоспособности! Как потом мне рассказывала Людмила Максимовна, его жена, он обрадовался предложению возглавить Клуб сатириков. И со всей энергией взялся за работу. В тот день, 15 июня, ему позвонил домой Сергей Владимирович Михалков и сказал, что вопрос об организации Клуба сатириков окончательно решен в ЦК и он, Женя утвержден его председателем. Все будет хорошо. Это было в первой половине дня. А во второй половине, к вечеру, ему стало плохо. Вызвали «скорую». Его забрали в клинику в реанимацию. Принятые меры не помогали: инфаркт углублялся. Людмиле Максимовне уже нельзя было находиться в палате. Перед тем, как уехать домой, она вошла к нему. Он попросил пить. Потом она уехала. А вскоре ей позвонили — Женя скончался.

Смерть — штука страшная. А такая вот, когда человек еще сравнительно молод и практически здоров, — просто нелепа. Месяц Женя не дожил до своего пятидесятилетия, Он ушел из жизни в расцвете творческих сил. Он ушел, когда больше всего мог бы сделать. Когда о негативных явлениях в нашей жизни заговорили в полный голос. Он ушел в то самое время, которое приближал неустанно всеми силами души, своим замечательным талантом.

Только что я закончил читать его повесть «Курортное приключение». Она вышла в 1980 году. В его повести рассказано с обычным дубровинским смешком о жуткой судьбе человека. Холин — это образ общества, а точнее, лучшей некоторой части нашего общества, пораженной страшным недугом — пьянством. Физический недуг Холина, его болезнь, воспринимается вторым планом. Зато психический! Это комшарное смешение сна и реальности. За ним маячит зловещая тень социального недуга — разбщенность людей, одиночество, душевный дискомфорт и пьянство на этой почве. Стремление уйти от реалий жизни, уйти в некий мир, где хоть кажущийся душевный комфорт. Та социальная среда, в которой Холин жил, и в которой он получил смертельное проникающее ранение, вытолкнула его. Вежливо, даже заботливо — снабдив путевкой в «наркомовский» санаторий. Однако с надеждой, что он оттуда уже не вернется. Он это понимает и почти сознательно ищет смерти. Как ищет смерти герой на бранном поле, отторгнутый обществом, любимой женщиной, осужденный молвой. Ужасна судьба отторгнутого Холина. Но не менее ужасна и судьба общества, отторгнувшего его. Общества, погрязшего в зависти, нечестивости и бездушии. Женя органически не переваривал в людях пошлость, самодовольство и ханжество. Он едко высмеивал карьеристов, интриганов и тупоголовых столоначальников; он хотел, чтоб люди быстрей научились уважать и беречь друг друга. Сатира и юмор во все времена, у всех народов были самым тяжким и рискованным занятием. Нелегким хлебом сатира кормится и у нас. А были времена, когда ей просто затыкали рот. И все‑таки она жива! Жива не смотря ни на что! Жива, потому что она живуча, жива и потому, что у нас пока хватает ума терпеть ее. А когда мы научимся еще и уважать, тогда мы увидим себя во всей красе. Римские императоры в колыбельные времена человечества, и те уважали сатиру. Они держали при себе штатных хулителей, дабы не зарываться в быту и делах. Смех выравнивает человека, выжигает плесень в темных закоулках души. Смех — оружие острое. Смех — это скальпель, с помощью которого оперируют самый тонкий, самый важный, самый сложный и самый необходимый человеку «орган» — душу. И не всякому доверяется этот скальпель, Природа вкладывает его в руки самым умным из людей, самым чутким, самым добрым, самым прозорливым. Обладая этим исключительным оружием, сами эти люди подчас бывают беззащитными, легкоранимыми и даже наивными против интриг. Беззубыми в грызне человеческой. Десять лет Женя был главным редактором «Крокодила»! Десять лет в пекле человеческих страстей! Ведь «Крокодил» — это не «Огонек», где большей частью цветные картинки из нашей жизни. (По крайней мере, было так.) «Крокодил» призван высмеивать, бичевать, выкорчевывать все то, что мешает нашему обществу развиваться и процветать. Являясь центром сатиры многонациональной России, этот журнал обязан высвечивать уродство «и

только отдельного обывателя, но и целых явлений в жизни общества. Высмеивать не только периферийных недотеп, а и столичных прожженных проходимцев. В этом огромном сатирическом котле заваривались порой такие крутые каши, такие соленые и наперченные, что у некоторых, для кого они предназначались, случался заворот кишок. А потому сыпались ответные удары. В том числе и запрещенные. Это не могло не сказаться на здоровье. Плюс домашние проблемы. Плюс личные слабости. Но самое больное — это удары тех, кому доверяешь, на которых опираешься. И Женя, знавший насквозь человеческую суть, проникший в самые тайные глубины психологии; умный, проницательный Женя, оказался бессильным против интриганов. А может, он не замечал их? Считал ниже своего достоинства замечать? Ибо знал источник интриг — зависть. Зависть! Эта мерзкая спутница наша. Самое живучее, самое отвратительное, самое ядовитое свойство человека! Она отравляет жизнь не только тем, кому завидуют, но и тем, кто завидует. И поистиие мы не знаем, кому тяжелее, кого больше жалеть. Жени нет. Он умер и унес с собой свои боли. А завистники остались, снедаемые завистью и дальше. Кому теперь они завидуют? Ведь завидуют же кому‑то. И мукам их нет конца. Их сжигает зависть на медленном огне. Право, какая гадкая, какая мерзкая жизнь!

Последние годы мы с Женей почти не общались. Изредка перезванивались. Когда мне доводилось бывать в Москве, я заходил к нему в редакцию буквально на несколько минут. В те несколько минут, которые я сидел у него в кабинете, он часто отвлекался: то телефон, то сотрудник зашел по какому‑либо вопросу. Урывками, мы наскоро обменивались информацией, и я торопился откланяться, потому что видел, как он занят. Он так уста зал за день, рассказывала Людмила Максимовна, что вечером, придя домой, едва находил в себе силы поужинать. Иной раз она неделями не могла поговорить с ним о семейных делах. «Устал, мать, давай отложим на завтра». А назавтра то же, и послезавтра то же. И так неделями. А иногда, занятый мыслями, он даже не слышал, что она ему говорит. И при всем при этом он находил в себе силы писать книги. За свои неполные 50 лет жизни и 22 года творчества (если отсчет вести с выхода «Грибов» в 1964 году в «Подъеме») он оставил после себя около 25 книг. Из них 10 объемистых. 135 печатных листов художественной про

зы! Из 22 лет — 10 работа в качестве главного редактора «Крокодила». Феноменальная работоспособность! При этом надо учесть еще, что он не может заставлять. Если он видит, что сотрудник отлынивает, он перекладывает груз на свои плечи. Делал он работу легко, как бы играючи. Без видимого напряжения. Споро и ловко продвигая беспрерывную цепь забот вперед по конвейеру. И не бездумно, не механически, а успевая оплодотворять искорками творческой мысли. Творчество было его состоянием. Он пребывал в этом состоянии всегда: за редакторским столом, за письменным дома, в кино, на прогулке, на курорте. Людмила Максимовна рассказывает: день — два по приезде на курорт он, вроде, отдыхает. А потом начинает тяготиться безделием. И смотришь, уже за столом. Если он не выписывался за день, то считал его напрасно прожитым.

Я знал (понимал), что друг живет напряженной жизнью. Я понимал, что жизнь там, наверху, на несколько порядков сложней и… интересней, чем здесь, на периферии. И потому не требовал к себе внимания, не докучал напоминаниями о себе. Хотя и помнил всегда его просьбу, которую он высказал однажды в походе: «Будем живы, вытащи меня еще хоть разок. Если я буду упираться, бей меня палкой, коли меня ржавой вилкой…»

Откровенно говоря, я чувствую перед ним некую свою вину. Именно за то, что не выполнил эту его просьбу. Он уже тогда понимал, что столичная жизнь засосет и измотает. Что человеку время от времени надо спускаться с небес на грешную землю, чтоб подышать свежим воздухом, коснуться матушки земли, попить из ее родников. Как‑никак а там, в столичных сферах, человек стирается, в чем‑то мельчает. Обрастает комфортом, выматывается в суете и в погоне за престижными штанами и прочей чепухой. С одной стороны я понимал, что надо (ох, как надо!) хоть на время стащить Женю с Олимпа. С другой стороны считал, что неудобно делать это. Дружеские связи истончились до паугинки, а отсюда и право (да и желание!) вмешиваться в его теперешнюю жизнь.

Но работа над повестью всколыхнула, оживила во мне омертвевшие чувства, и я твердо вознамерился явиться к нему, дать прочитать повесть и напомнить ему его просьбу.

Был уже август 1986–го. Я собрался в отпуск. И не в Кисловодск, как обычно, а в Москву, к Жене.

Однажды утром шел на работу. В киоске «Союзпечать» купил «Литературную Россию», сел в трамвай и поехал

дальше. Я не читаю газет в трамвае. А тут как будто что‑то подтолкнуло меня: я развернул пахнущий типографской краской номер, и первые слова, которые попались на глаза, это были слова некролога о Жене Дубровине, подписанного Л. Ленчем и Н. Доризо. Невероятно! У меня вдруг стало пусто на душе. И первое, что я подумал: «Дособирался!» Зачем медлил? Зачем писал письма? Надо было сразу ехать к нему, как только я не нашел его имени на последней странице «Крокодила». Он не ответил на мои письма. В каждом из них я просил его сообщить мне, что там у него стряслось? Не могу ли я чем помочь? И вот вместо ответа — некролог. Жени нет.

Весь этот день работа не шла на ум. А после работы я сразу помчался домой, достал его книги, письма, фотографии и до глубокой ночи перебирал и перечитывал, не веря, что Женя теперь где‑то в другом измерении времени. Но под рукой лежал номер «Литературной России» со словами скорби в траурной рамке. А передо мной его лицо, глаза. Внимательные, умные. И улыбка. Мягкая, тонкая, словно намек. И видятся мне солнечные дни над Москвой. Мы в парке «Капуцинов» — в сквере возле общежития Литинститута — ив Серебряном Бору. Тополиный пух на улицах, и двор Литинститута на Тверском бульваре в доме Герцена. Тихий отчетливый говор Жени и тот особый праздничный уют бытия, всегда сопровождавший меня в его обществе. Это удивительное, таинственное состояние, всегда сопровождавшее меня в обществе Жени, скромно жалось теперь где‑то в темных углах моей комнаты, в которой я перебирал и перечитывал его письма. Как странно, как загадочно устроен мир жизни! Жени нет, но со мной то сладкое состояние, которое всегда нисходило на меня при нем. Что за чудо — это свойство человека одаривать других праздником жизни!

Я в Москве. Схожу на перрон Курского вокзала. Глубокая ночь. Уставший город спит беспокойно. В вокзале и на привокзальной площади толчея. На улицах хоть и безлюдно, но нет — нет и пронесется стая машин, спешащих куда‑то. И спящий город как бы вскидывается. Но машины промчались, и город снова погружается в сон.

Я иду куда глаза глядят. Меня точит одна и та же дикая мысль: я иду по Москве, которую мы с Женей облазили вдоль и поперек. Я иду, а его уже нет в живых.

На следующий день мы созвонились с Люсей. Теперь уже вдовой. Трудно описать чувства, которые я испытал,

слушая ее первые слова. Она была разбита, раздавлена горем. Еще трудней мне было взглянуть ей в глаза потом. Она извелась. Высохла от слез и горя. Первые ее слова: «Ничего не говори, Виктор. Не спрашивай. Потом». Я понимаю, ей надо было сдержаться, не плакать в электричке. Но разве это возможно?

Взглянув на меня раз и другой (я хоть и молчал, но, видно, лицо выдавало мое состояние), Люся залилась слезами. Но потом она справилась с собой и попросила меня рассказать о себе. Я стал рассказывать, она успокоилась. И вот мы на кладбище в Кунцево. Маленький холмик глинистой земли, утопающий в цветах. И среди них — портрет Жени. Вот и все. Такова жуткая реальность. А Женя на фотографии такой, каким я видел его перед собой, когда дома перебирал письма до поздней ночи: умные, добрые глаза, мягкая милая улыбка, какой‑то светлый ореол бессмертия.

Женя странно говорил о смерти. Будто смерть — это продолжение жизни. В походе он сказал мне: «Хотел бы умереть вот так. Чтоб дуб, поляна, голубое небо и омытая дождем земля». Тогда эти его слова, сказанные спокойно и даже с оттенком Мечтательности и деловитости, будто смерть его — дело предрешенное, произвели на меня ужасное впечатление. В них мне почудилась обреченность. А потом, когда я поглубже узнал Женю, я по — иному воспринимал его разговоры о смерти. Не то чтобы спокойно, просто деловито. Как если бы он рассуждал о дальней неотложной поездке. А теперь вот, у его могилы, я понял определенно — о смерти он говорил и понимал ее как продолжение жизни. Вот откуда этот светлый ореол бессмертия. Он не боялся смерти, и потому не берег себя и потому ушел из жизни безропотно. И я снова — уже в который раз за эти дни в Москве! — подумал, глядя на маленький холмик глинистой земли и на портрет, — давно ли мы, молодые и сильные ходили по Москве, мечтали и радовались солнцу. И вот…

Дома, на Мясковского, Люся представила мне взрослого уже сына Игоря и невестку Ирину. Показала кабинет Жени, стол, за которым он работал. Сбоку стола, под стеночкой, аккуратно, рядком лежат гантели. На журнальном столике — раскрытый художественный альбом репродукций с картин А. Шилова, изданный в Японии на изумительной бумаге. Альбом открыт на странице 49, где помещен портрет Жени. Случайное совпадение? 49–я стра

ница и 49 прожитых лет? Душа моя сжалась от этой мысли — видно, судьба точно отсчитала ему срок жизни.

В большой комнате над электрокамином висит этот портрет в натуральную величину, подлинник. Рядом такой же портрет Люси. Такие они молодые, хорошие. А под ними в камине — огонек. Огонек бессмертия.

Февраль, 1987 г.

Content

Ротов Виктор Семёнович Ближе к истине

ОЧЕРКИ

КУДА УХОДЯТ РОДНИКИ (Автобиографический калейдоскоп)

СЕМЕН ИСАЕВИЧ ЭСКИН

МЫ РОЖДЕНЫ ДЛЯ ВДОХНОВЕНЬЯ

ПОДАРИ ЧЕЛОВЕКУ РОЗУ

СЕРДЦЕ ПОДСКАЖЕТ

РЕШАЮЩИЙ ФАКТОР (Человеческий фактор: «+», «—», «?»)

ВСПОМИНАЕТ СОЛДАТ

ЖЕНЩИНА НА ВОЙНЕ

ЗА СЕКУНДУ ДО БЕССМЕРТИЯ Герою — кубанскому казаку Анатолию Анисимовичу Сидоренко посвящается. Посмертно

ПРИЧАЩЕНИЕ (Почти лирический отчет о поездке группы кубанских писателей в станицу Вешенскую на 90–летие Шолохова)

СТЯГУНЫ

ВОДОЛАЗ ЭПРОНАа

ЛЕТЧИК ЮРИЙ ЧЕПИГА

РАЗГОВОР У ОБЕЛИСКА

ТОЛЬКО ПОБЕДА

СЛУЖБА СВЕРХБОЛЕВОЙ (О Викторе Косенко — докторе и человеке)

СЕРЕБРЯНЫМ КРЫЛОМ НАЧЕРТАННАЯ ЖИЗНЬ (о Константине Коккинаки)

ВЕЛИКИЙ ПЕСЕННИК (Пономаренко Г. Ф.)

МОЛОДЦЫ «КУБАНЦЫ» (Об ансамбле («Кубанцы)»

ТАКОЙ ВОТ ЧЕЛОВЕК (о Н. Ф. Кряжевских)

ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС И ТЯЖКИЙ КРЕСТ НИКОЛАЯ КОНДРАТЕНКО (Очерк — эссе)

ТВОРЦЫ УЮТА (О трудовом коллективе мебельного объединения «Кавказ — М»)

СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ НИКОЛАЯ ЛОЯ (О художнике Лое Н. П.)

I. ХОРОШО — ТО ХОРОШО. (Английские контрасты)

1. Посреди Земли всей

2. Крупные мелочи быта

3. Инглиш гранпа энд гранма

4. Культура быта и культура бытия

5. Хор — рошая работа!

6. Три ипостаси бытия. Минус одна?

II. ПОД НЕБОМ ЕДИНЫМ (Английские изюминки)

1. Лучшая учеба — это игра

2. Отдых — тоже работа

3. Кембридж

4. Избыток — не беда?

5. «Камни» в наш огород

ПИСАТЕЛЬ О ПИСАТЕЛЯХ

С ИМЕНЕМ КУБАНИ В СЕРДЦЕ

БОЙЦОВСКИЙ ХАРАКТЕР (о Первенцеве А. А.)

«НАСТАЛ И МОЙ ЧЕРЕД!» (К 50–летию русского поэта Владимира Архипова)

СВЯТО — ДИВНОЕ (о Варавве И. Ф.)

ЛИРИЧЕСКАЯ ДУША (о Василининой Н. Т.)

ГОРЯЧЕЕ ПЕРО ПИСАТЕЛЯ (о Дроздове И. Л.)

ЗОЛОТАЯ МЫСЛЬ РОССИИ (о Дубровине Е. П.)

ПОЭТ БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ (о Зиновьеве Н. А.)

НЕЛЕГКИЕ ДНИ «КРАСНЫХ ДНЕЙ» (о Знаменском А. Д.)

ВЗЛЕТ (Об Иваненко В. Т.)

ХОЖДЕНИЕ ПОПЕРЕК (Об Ивеншине Н. А.)

СО СВЕТЛОЙ ДУШОЙ (О Лихоносове В. И.)

ФАНТАСТИКА И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ (О Мартыновском А. Д.)

ЧЕЛОВЕК И ПИСАТЕЛЬ (О Монастыреве В. А.)

ДУША ОГРОМНАЯ, КАК НЕБО… (Об Обойщикове К. А.)

ГРАЖДАНИН СВОЕЙ ОТЧИЗНЫ (О Придиусе П. Е.)

СТРАСТЬ К ПРЕДМЕТУ (О Прокопове П. И.)

ПРОСТОТА, ИДУЩАЯ ОТ МУДРОСТИ (О Стрыгине А. В.)

ДЕРЕВЕНСКИЙ ПОЭТ (О Шипулине А. А.)

СЛОВО О ШУКШИНЕ

И В НЕМ ВОСХОДЯТ СТРОКИ (Об Эсминове С. Г.)

Баллада о колыбельной

ПУБЛИЦИСТИКА

ПОВЕСТИ О ДЕЛАХ И ЛЮДЯХ ПАРТИИ (А. Розин о книге «Любимое поле»)

ЭЛЬБРУС И РЕДЬКА

РОССИИ НУЖЕН ГОСУДАРЬ?

ДАВАЙТЕ без оскорблений и… БЕЗ ДУРАКОВ (По поводу встречи 13.11.1992 г. за круглым столом в телестудии «Останкино» главных редакторов газет, плюс Егор Яковлев)

ВыПор РОССИИ?

ЕЩЕ НЕ ДЕВЯТЫЙ ВАЛ, НО…

НЕТ!!!

НАШЕСТВИЕ ПАКОСТНИКОВ

ПУЛИ ДЛЯ ЦАРЬ — ПУШКИ (Сон в гостях у мамы)

ОТРАДА МОЯ — ОТРАДНАЯ (Отчет о торжествах на хуторе Труболет)

ЗВЕЗДУ ДАВИДА ПРИЛЕПИЛИ К НЕБОСВОДУ

ПРИШЕЛ, УЗРЕЛ… НАГАДИЛ, или РУКИ ПРОЧЬ ОТ КОНДРАТЕНКО

«ЧЕРНОЕ МОЕ МОРЕ!..» (О чем глаголет истина творчеством младенцев)

ПРОДВИЖЕНИЕ ВУЛАГа НА ВОСТОК, или НАПРАВЛЕНИЕ ГЛАВНОГО УДАРА (Памфлет)

О ПРИЧИНАХ ПОГОВОРИМ, ГОСПОДА РЕФОРМАТОРЫ! (Беседа за чашкой чая)

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

ОБРЕТЕНИЕ ВЛАСТИ?. (На статью Д. Гранина «Обретение власти». «Советская культура», 12.08.1989 г.)

НА ОРБИТЕ ДУШИ И СОВЕСТИ (О книге «Избранное» Эрнста Сафонова)

ПРОТАЛИНА В БЕЗВРЕМЕНЬЕ (О книге Валерия Рогова «Гербовый столб»)

КОСНУВШИСЬ СЕРДЦА МОЕГО… (О стихах Геннадия Ужегова)

ТРУДОВОЙ НАРОД ВСЕ ВИДИТ… (О книге И. Бойко «Ставьте ушки на макушке — современные частушки»)

НЕ ДУМАЙ О ТРАВИНКЕ СВЫСОКА (К выходу «Красной книги» Краснодарского края)

ДЕЛО МАСТЕРА… УВАЖАЕТ (О творчестве писателя Валерия Шатыгина. Горно — Алтайск)

РАСТОПЫРЕННЫМИ ПАЛЬЦАМИ ПРОТИВ КУЛАКА (О статье Ка-кина «Блуд творчества»)

ЧЕЛОВЕКОВОЛКИ И ЧЕЛОВЕКОЗАЙЦЫ (О романе А. Мартыновского «Оборотни»)

«ВСАДНИКИ ВЬЮГИ» (О книге Ивана Вараввы)

НЕ В ЗЕМЛЮ ПОЛЕГЛИ КОГДА — ТО. (О книге «Окопники»)

СКЛОННОСТЬ К ЗНАМЕНАТЕЛЮ, или ПОЗА ДВАДЦАТОГО ВЕКА? (О книге Александра Драгомирсва «Игроки наживы»)

ПЛЕННИКИ СВЕТА И ДОБРА (О книге И. Машбаша «Два пленника»)

НОВЫЕ ВСХОДЫ РУССКОГО СЛОВА (О журнале «Бежин луг»)

ЗНАКОМЬТЕСЬ — СТЕПАН ХУТОРСКОЙ (О новой книге кубанского писателя Петра Придиуса)

ПРАВДА — ИСТИНА ПОДНОГОТНАЯ (О творчестве Анатолия Знаменского)

«КУБАНИ СЛАВНЫЕ СЫНЫ» (О книге «Кубани славные сыны»)

ЧЕРЕЗ ВЕКА И ГОРЫ БЫТИЯ (О новой книге Ивана Вараввы «Казачий кобзарь»)

ОТКРЫТ И НЕ СБИТ (Малоизвестный поэт А. Знаменский)

ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ ИЗВЕСТЕН (О книге Николая Першина «Христианский долг России»)

РОССИИ ОТДАНА ВСЯ ЖИЗНЬ (Памяти А. Знаменского)

ВЗГЛЯД В БЕЗДНУ (О книге Виталия Бараниченко «Схватка над бездной»)

О ЧЕМ ГЛАГОЛЕТ «ГЛАГОЛ КАВКАЗА»? (Новый журнал на Кубани)

«мы», «мы», «мы»… «ЛИТЕРАТУРНАЯ КУБАНЬ» (По поводу «Открытого письма» М. Постола губернатору края Н. И. Кондратенко)

В ОГОРОДЕ БУЗИНА…

СТАТЬИ

ПОДАЙТЕ 24 МИЛЛИАРДА!

ЗНАКОМЬТЕСЬ: ГОСПОЖА БЕЗРАБОТИЦА

РОССИЯ, РОССИЯ — АМБАР БЕЗ ЗАМКА

ВАУ — ЧИРИЙ — ЗАЦИЯ, или НЭ БУЛО БАБИ ХЛОПИТ…

ТЕРРА ИНКОГНИТО — В ПЕРЕВОДЕ: КОЛХОЗ «КАЛИНИНА» (Поездка в пореформенное село)

ПОКАЯНИЕ?.

МАРОДЕРЫ

ОТ ПРЕЗИДЕНТОМАНИИ ДО ПРЕЗИДЕНТОФОБИИ (Памфлет)

ДАВАЙТЕ ЛУЧШЕ ПРО ЛЮБОВЬ

ТАК УРА ИЛИ КАРАУЛ?

ПРЕДЛАГАЕТСЯ ТОСТ

КТО КОГО СПАСАЛ?

НЕИЗВЕСТНЫЙ ИЗВЕСТНЫЙ РОГАЧЕВ

ЗВОНКОГОЛОСАЯ РОССИЯ

ВЫЙДУ НА УЛИЦУ…

ЧТО ПОСЕЕШЬ…

БУКЕТ ПОЛЕВЫХ ЦВЕТОВ

СТРАСТИ ПО КРАСНОДАРУ (Интервью с Николаем Кряжевских, мэром Краснодара)

ДУХОВНОСТ И СВЕЖИЙ ГЛОТОК (Заметки о литературном семинаре на Кубани)

О ЧЕМ ГРУСТИТ ЗЕМЛЯ

ЗРИ В КОРЕНЬ

ВОЙДИ В СВОЙ ХРАМ (Духовный этюд)

ОСТОРОЖНО — ЗАМИНИРОВАНО!.

АЙ, ДА ХУТОРЯНЕ!

ИЗ БРЮХОВЕЦКОЙ ВОЗВРАТЯСЬ (Итоги одной творческой командировки)

ЛЮЦИФЕР НАД ПРОВИНЦИЕЙ (Или как живется селу на Кубани)

С ВЫСОТЫ ЗЕЕЛОВСКИХ ВЫСОТ

ПОД ЗНАКОМ ИУДЫ, или ПРОЩАЙ, ЦАРСТВИЕ НЕБЕСНОЕ?

НАУКИ ЮНОШЕЙ ПИТАЮТ (27 мая прошел общероссийский День библиотек)

ЗАГОВОРИЛИ

БЛЕСК И НИЩЕТА… ПИСАТЕЛЯ

ПОД ЧУЖУЮ ДУДКУ?.

ВСМАТРИВАЯСЬ В ЗЕРКАЛО ВРЕМЕН

ЛИТЕРАТУРНЫЙ МУЗЕЙ НА КУБАНИ

ГДЕ ЛЕЧИТЬСЯ ВЕТЕРАНУ?

СПРАШИВАЛИ? ОТВЕЧАЕМ. «Генерал Власов. Предатель? Патриот?»

ОСТРОВОК ДУХОВНОСТИ КРИСТАЛЬНОЙ

ВЕЧЕРОМ В «СЕМЬЕ»

НЕ СКУЧНО, НО ГРУСТНО

НАМ КРОЯТ СМИРИТЕЛЬНУЮ РУБАШКУ?.

ЕЩЕ ЖИВЫ ГРОБОКОПАТЕЛИ

ПИСЬМА

ВАЛЕРИЮ РОГОВУ (О книге «Крылатый гонец»)

ЭРНСТУ САФОНОВУ

ЭРНСТУ САФОНОВУ

«ХИЩНОЙ РАДОСТЬЮ…» (О «Притерпелости» Евгения Евтушенко)

АНДРЕЮ ВОЗНЕСЕНСКОМУ. ПАРОДИИ НА ЕГО ПОЭМУ «ИЗ ЖИЗНИ КРЕСТИКОВ»

АЛЕКСАНДРУ СОЛЖЕНИЦЫНУ В ВЕРМОНТ (США)

ВИКТОРУ АСТАФЬЕВУ

ВИКТОРУ АСТАФЬЕВУ

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ (О клеветниках, Астафьеве, Солженицыне и других)

ВИКТОР АСТАФЬЕВ ПРОТИРАЕТ ГЛАЗА?

ТЕЛЕВЕДУЩЕЙ ИРИНЕ

ЕГОРУ ЛИГАЧЕВУ

ЕКАТЕРИНЕ ШАВРИНОЙ

ВЫКИНУВШИ ЗУБЬЯ (Открытое письмо В. Крупину по поводу его повести «Крестный ход», жур. «Кубань», № 1–6)

ЕСТЬ, ЕСТЬ ЗАГОВОР ПРОТИВ РОССИИ (Открытое письмо «Пресс — клубу» в ответ на телепередачу от 21.06.1997 г.)

ВРИТЕ, ДА НЕ ЗАВИРАЙТЕСЬ (Открытое письмо Т. Василевской)

ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ПРОЗА

СМЕРЧ (Репортаж с адова круга)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ГЛАВА 13

Эпилог

БЛИЖЕ К ИСТИНЕ (Пролог к повести Евгения Дубровина «Билет на балкон»)

Печальный эпилог