Александр Ян

Дело огня

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Две повести времен Бакумацу[1]

1. Повесть о хромой лисе

Цветок сливы,

даже когда он один,

все же цветок сливы.

Хидзиката Тосидзо, заместитель командира Синсэнгуми[2]

Киото, 1-й год эры Гэндзи (1864), конец пятого месяца

Долгими зимними вечерами хорошо собираться всей семьей — или тем, что семью заменяет — вокруг очага-ирори[3], пить подогретое сакэ и рассказывать истории о лисах-оборотнях, длинноносых тэнгу[4] и бродячих мертвецах. Но день был еще слишком молод, чтобы считаться вечером, жара стояла такая, что сама мысль об ирори вызывала ужас, а людям, собравшимся в кружок над картой Столицы, уж никак не подобало рассказывать о ком-то страшные истории. Потому что уже несколько месяцев как к обычному набору ночных пугал добавилась новая разновидность — «мибу-ро»[5]. И были Волки Мибу куда страшнее рокуро-куби[6], тэнгу или покойников, потому что этих покойников еще поди найди, а вот людей в накидках цвета асаги с белым узором «горная стежка» — точь в точь с гравюр о Сорока семи ронинах[7] — встретить было куда как просто. А уж встретив, особенно ночью, очень трудно разойтись.

Правда, сейчас страшные волки из Мибу не имели при себе ни накидок, ни оружия и занимались чем-то на первый взгляд несерьезным — расставляли по карте Столицы фишки для игры в го.

Сидящий на энгаве[8] юноша едва ли старше двадцати лет, которому не нашлось места у карты, достал из-за пазухи темно-рыжий комок меха размером в две ладони и положил рядом с собой на теплые доски. Мех зашевелился, в нем обнаружились розовый нос и черные круглые глаза. Рядом на доски легла толстая рыжая морковка длиною со зверька. Из шерсти показались лапки с розовыми пальчиками, грызун уцепился за угощение — и захрустел. Юноша улыбнулся — повадки диковинной твари, привезенной откуда-то из-за моря, его забавляли.

Крепко сбитый парняга в спущенном до пояса кимоно с омерзением отвернулся от карты и растянулся у самого выхода на энгаву. Выглядел он как притащенный для допроса бандит, а на самом деле был командиром десятой десятки.

— Одно ясно: патрулированием не поможешь. Даже с городским ополчением нас слишком мало. Что за говно!

Грубая речь выдавала в нем уроженца провинции Иё, притом из самых низов общества — каковым, собственно, и был Харада Саноскэ[9]. На его ругательства уже привыкли не обращать внимания, а с оценкой положения нельзя было не согласиться.

Красные и белые камешки на карте молча водили хороводы вдоль реки, по окраинам и в центре, и в кварталах, где во внутренних двориках домов растут сливовые деревья, а в маленьких бассейнах плавают серебряные рыбки, и в кварталах, где в домах не найти ни единой расписной ширмы, а бумага на створках сёдзи захватана грязными руками и много раз заклеена. Пожары и убийства.

— Связь, — проговорил, постучав веером по карте, подтянутый самурай с аккуратно выбритым лбом и безупречно уложенными волосами. Он сидел прямо, сторонний человек сказал бы — «словно доску к спине привязал». Его друзья, сидящие рядом, знали, что так оно и есть: еще весной Яманами Кэйскэ[10] во время погони за злоумышленником упал с темной лестницы, сильно повредил спину и в самом деле приматывал иногда доску под кимоно. — Я не вижу связи между этими преступлениями, Сайто[11]. Поджог лавки, уличный грабеж, убийство гулящей девицы — и бродячий монах… Лавку поджег приказчик, чтобы скрыть растрату, грабеж — он и есть грабеж, девицу зарезал ревнивый любовник. Какой смысл убивать бродячего монаха? Да еще и подбрасывать его в резиденцию князя Мацудайра[12]?

— Между грабежом, поджогом и убийством монаха связи и в самом деле нет, — отозвался худой длинный парень со слегка оттопыренными ушами. — Но вот тут, — он показал пальцем на северный конец города, — и вот тут, — палец уперся в западную окраину, — я вижу нечто сходное.

Яманами покосился на сидящего по правую руку бледноватого юношу с длинным свитком-списком в руках. Тот поспешно сверился с бумагой и растерянно пожал плечами.

— Танцовщица повесилась. А в Кацурагаве нашли утопленника. Торговец, без особых долгов и врагов.

— Вот именно, — Яманами снова повел по карте веером. — Где связь, Сайто?

— Как и в убийстве монаха, — отчетливо и медленно проговорил Сайто, — в этих убийствах, на первый взгляд, нет никакого смысла.

— Монаха убили мятежники, — уверенно возразил сидящий напротив Сайто невысокий крепыш. Как и большинство плотных людей, он обильно потел, и веер использовал сугубо по назначению, причем махал им так, что у юноши со списком развевались выбившиеся из прически прядки. — А труп подкинули в храм Западного Сияния ради очередной пакости. Голову человеку отрезать и под двери подбросить — какой в этом смысл, например?

— Устрашение, Синпати, — мгновенно отозвался Сайто. — Показать, что даже царедворец не в безопасности, что сам страж сёгуна может стать жертвой. А какой смысл убивать безвестного монаха и подбрасывать тело в заброшенную выгребную яму, о которой и не помнил никто, пока труп не засмердел?

— Да эти мятежники со своими же головами не в ладу! — отмахнулся Нагакура Синпати[13], командир второй десятки. — Кого могут, того и режут, куда могут, туда и подбрасывают! Где поели, там и нагадят!

Нагакура на таких советах всегда был голосом повседневного житейского здравого смысла. Действительно, убийства в столице последних лет стали делом обычным. Сторонники сёгуна, сторонники императора, жертвы случайных стычек между бродячими ронинами, просто люди, подвернувшиеся кому-то не вовремя — и вот уже труп находят в самой резиденции Хранителя столицы, князя Мацудайра Катамори. Конечно, люди князя тоже кинулись расследовать дело — но в столице они недавно, город и людей знают плохо, а главное — руководствуются все тем же здравым смыслом, что и Нагакура, и валят все на мятежников.

— Сусуму, — заговорил молчавший до сих пор человек. — А есть ли какая-то возможность узнать, где и когда господа рыцари возрождения[14] в очередной раз начнут кроить мир? Кто-то у них вообще знает об этом заранее? Или, — голос этого человека и так был глуховатым и монотонным, а теперь потерял всякие остатки интонации, — они действуют по наитию?

Поскольку говоривший замещал сейчас командира отряда, одет он был так же формально, как и Яманами, но, в отличие от того, сидел, скрестив ноги, и самурайской прически-сакаяки не носил. Кто-то из рыцарей возрождения мог бы по такому случаю принять Хидзикату Тосидзо[15] за своего — ошибка роковая, ценой в жизнь. Нет, идеи императорского возрождения Хидзикате были где-то близки: нечего краснолицым варварам делать на земле Ямато, решительно нечего. Но вот способы проведения этих идей в жизнь крестьянскому сыну Тосидзо были противны. Потому и не носился он по Столице с мечом наперевес и воплями «власть императору, варваров прочь!», а служил сёгуну и гонял тех, кто носится.

Если Хидзикату без форменной накидки можно было с первого взгляда принять за рыцаря возрождения, Хараду — за бандита, то Ямадзаки Сусуму[16] выглядел как уличный коробейник. Даже сейчас он носил конопляную куртку и серые момохики[17] — одежду городской бедноты. В его ровном голосе звучал кансайский акцент — в общем, начальник разведки отряда был коренным жителем Столицы, и знал такие вещи, которых кантосцу, заведомой «сёгунской собаке», никогда бы не рассказали.

— Господа рыцари не знают, кто у них за что отвечает и кто кому отдает приказы. Но всякий считает своим святым долгом принести пользу Японии, и оттого бесчинствует по своему разумению.

— Которого у них еще меньше, чем у Сайдзо, — вполголоса добавил юноша со зверьком. Зверек, услышав свою кличку, на мгновение прервал трапезу, дернул носом и снова вгрызся в сочную морковку.

Послышались смешки.

— Господин фукутё, — сказал Сайто. — Я вчера и позавчера помогал составлять эти списки. Так что у меня было лишнее время подумать. И я готов что угодно поставить в заклад, что рыцари-патриоты — или мятежники, если угодно — к этому трупу руки не приложили.

Хидзиката прищурился. То, что говорил Нагакура, казалось здравым но… но нездравым выглядело само дело, вот в чем штука. Поэтому Хидзиката кивком поощрил Сайто: говори. Сайто коротко поклонился и продолжил:

— Господа рыцари пока пытаются выбить верных сёгунату сановников и заодно доставить побольше хлопот верным сёгунату городским властям. Но если из списка вычеркнуть случайности, разбой и сведение счетов, остается у нас вот что… — командир третьего звена достал из рукава несколько мелких монет и положил их на карту. — Странные убийства в священных местах.

Четыре точки в четырех концах города. Храм Мёсиндзи со священным колодцем — повешенная танцовщица, совсем юная девушка. Храм Кацурадзидзо — утопленный купец-красильщик, мужчина в расцвете сил. Храм Конкайкомёдзи, резиденция Хранителя Столицы — бродячий монах, пожилой, но не старый. Храм Дайтокудзи — сожженная часовня, в ней старик-самурай, умерший вообще своей смертью и принесенный для отпевания. В список попал только потому, что поджог, даже такой бессмысленный — преступление серьезное и наказуемое смертью.

Пятую монету Сайто так и не положил: держал, поставив на ребро.

— А что здесь? — спросил Хидзиката.

Сайто улыбнулся.

— Фусими Инари Тайся.

Собравшиеся почти все были выходцами из восточных провинций, но после нескольких месяцев службы как не знать главный храм бога Инари[18] в старой столице?

— Это не рыцари возрождения, — решительно заключил Хидзиката. — Те из них, кто увлекается науками иноземцев, не станут тратить время на храмы. А те, кто верит в Будду или старых богов, побоятся оскорбить хранителей города. Боги — не горожане, их дома не осквернить безнаказанно. Кого убили у храма Инари?

— В том-то и дело, что никого, — Сайто подкинул монетку. — Если я не ошибся, мы сможем предотвратить убийство, прекратить поджоги и поймать негодяев.

— А если ошибся? — Нагакура почесал веером затылок.

— Тогда труп должен быть где-то там. Но не на виду, — юноша со зверьком подобрался к карте. — Сейчас неважно, зачем они это делают. Это мы узнаем, когда их поймаем. А мы их поймаем, если подождем у храма в благоприятный день.

Ленивый ветерок прокатился неспешно из одной двери в другую, звякнул тихонько колокольчик-фурин, но прохлады, вопреки поверью, не принес. С самого начала лета Столица изнывала от жары. Тучи порой собирались, грозились молниями — но уползали, не разродившись, и проливались где-то над Осакой. Жители поговаривали о проклятии и гневе богов. Винили, как правило, сёгунат — что ж это за «победитель варваров, великий полководец», который варварских пушек испугался и краснорожим иноземцам страну открыл? Не диво, что Небо теперь от Государя отвернулось, а только что может сделать Государь, коли его за горло держат? И добро бы сёгуны, а то ведь последний мальчишка-разносчик в Столице знает, что ни полоумный Иэсада, ни хилый Иэмоти страной ни дня не правили: все решают министры сёгунского двора. Слуга слуги указывает господину — это ли не признак конца времен? Сначала землю трясло, теперь небо ополчилось на людей… Словом, эта засуха народной любви ни к сёгунату, ни к его служащим — каковыми и были Волки из Мибу — не прибавляла, что дополнительно осложняло им жизнь.

— Нас хватит на то, чтобы держать там патруль несколько дней. Недель, если понадобится, — сказал Яманами, вопросительно покосившись на Хидзикату. — Но ты, Содзи, говоришь неверно[19]. Нам важно, зачем они это делают. Потому что из непонимания рождается страх, а из страха — паника. То, что показал Сайто — дело рук человека, который хочет в общем смятении достичь какой-то своей цели. Какой?

— Если судить по средствам, цель нам тоже не понравится. — Голос фукутё был единственным в этой комнате, от чего веяло холодом. — В любом случае, с исчезновением этого художника одним источником опасности для столицы станет меньше. Ямадзаки, пошли кого-нибудь из своих людей на место — пусть поспрашивают насчет трупа, пошарят в окрестностях. Окита, не сходишь ли к своим приятелям?

Юноша со зверьком поклонился. Это был не кивок, а именно поклон: просьба командира принята к сведению и будет исполна.

— Саннан[20], — обратился Хидзиката к своему другу. — Ты человек образованный. Загляни к гадателю, покажи ему карту, попроси объяснить смысл этого… художества. Если это творит какой-то подверженный суевериям безумец, нужно понять, в чем состоит его безумие.

— Знак первым заметил Сайто, — безразличным голосом возразил Яманами. — Может, он поймет больше?

— Сайто мне нужен сегодня вечером. Не будем забывать и о господах мятежниках: осведомитель сообщил, что сегодня у них встреча в театре Минамидза[21]. Прибудут лично господа Миябэ и Ёсида[22]. Я хочу на них посмотреть, чтобы при случае узнать в лицо.

Яманами кивнул. Сайто был третьим по мастерству мечником в отряде. Но первый — Окита — отправлялся к храму поговорить с детьми, с которыми давно свел дружбу. Дети — хорошие осведомители, если знать, как с ними говорить. Окита знал. Тут его заменить не мог никто. Вторым мечником отряда был до этой весны некто Яманами Кэйскэ, но из-за проломившейся трухлявой ступеньки он теперь даже в учебных поединках участвовать не мог, любой мало-мальски сильный удар отдавался мучительной болью в спине. Значит, на такую прогулку лучшим напарником Хидзикате был Сайто.

Похоже, подумал Яманами, единственным моим оружием остался ум.

— Я пойду к гадателю, — сказал он.

* * *

Лиса сидела, обернув лапы хвостом. Рядом с ней в пожухлой от жары траве копошился смешной темно-рыжий зверек, чем-то похожий на приплюснутого сверху кролика с очень маленькими ушками. Лиса не обращала на него внимания. Это была очень старая храмовая лиса, перевидавшая на своем каменном веку немало чудес. Ее сестра, с трещиной поперек передней лапы, расположилась на отдых с другой стороны лестницы. А на каменной ступеньке, теплой даже в тени, сидел невысокий юноша в серых хакама и белом косодэ. Лиса знала, что юноша тоже принадлежит к породе оборотней, только не тех многохвостых, которые кланяются полной луне с черепками на темечках, расплачиваются с людьми листвяными деньгами и морочат ночных путников, а к тем, что объявились в старой столице совсем недавно, хвостов не имеют и ночных путников не морочат, а убивают. Впрочем, хвостатые сестрицы не возражали против такого соседства.

Командир первой десятки Окита Содзи понимал, что Сайто прав. Храм — точнее, рассеянные по склону горы храмовые постройки — окружала роща. На которую одного патруля мало. В которой не один труп — десяток спрятать можно. Впрочем, ронины, хлынувшие в столицу с наступлением смутного времени, трупов в этой роще не прятали — так бросали. Эту рощу они облюбовали для тайных ночных встреч и поединков. Чтобы предотвратить в этом месте убийство, не хватит сил всего отряда. А уж если труп где-то здесь укрыт… Значит, нужны глаза. Много острых, внимательных глаз. А глаза такие есть везде, ну почти везде. Нужно только знать, как приманивать.

Зверек на площадке щипал траву. Лисы одобрительно щурились. Солнце нехотя ползло к западным горам, дуреющие от жары цикады стрекотали, и этот монотонный, успокаивающий звук убаюкивал. Прошлепали по мощеной камнем дорожке босые ноги. Прошуршали сандалии-варадзи, прощелкали гэта. Гэта? Кто это сегодня в гэта и по какому случаю?

— Братец!

Окита открыл глаза. На пыльной мордашке Коскэ, привратникова сына, сияла щербатая улыбка.

— А что ты сегодня принес?

— А-а, Коскэ, Синдзи, Момоко! — юноша достал из рукава раз-два-три-четыре-пять — шесть слив. — Хватит на всех. А может, — спросил он устраивающуюся стайку, — кто-нибудь хочет морковку?

Сливы расхватали моментально, а от морковки вежливо отказались, и она досталась зверьку.

Мальчики одевались в старье, с родительского или братнего плеча — а вот Момоко, несмотря на жару, принарядилась. Пусть синее кимоно подвылиняло и перешито — но шелковое, пусть шпилька в волосах — не первой новизны, но лакированная. Раньше маленькая служанка из прихрамовой харчевни так не прихорашивалась.

— Ты сегодня такая красивая, Момоко, — улыбнулся Содзи. — Разве у тебя праздник?

— Ага, — Коскэ фыркнул, брызгаясь сливовым соком, — замуж ее выдают!

Содзи округлил глаза. Прислужницы из харчевен и чайных домиков начинали раненько, но десять лет — это даже для дешевой харчевни слишком!

— Ну тебя, — Момоко хлопнула мальчика рукавом по плохо выбритому темечку. — Не слушайте его, братец Содзи, он все напутал. Вовсе не замуж меня берут, а просто в хороший дом служить. Сегодня смотрины будут, вот хозяйка и приодела. Нравится вам? — она встала и покружилась, раскинув руки, чтобы показать узор на рукавах.

— Очень, — Окита одобрительно пощелкал языком. — И куда же тебя отдают?

Девочка подняла глаза к небу и уморительно сложила ладошки от благоговения.

— В дом самого господина Аоки, — восхищенно сказала она.

— Господин Аоки? — Оките хотелось как можно скорее перейти к делу, но как не дать Момоко поделиться радостью. Он наморщил лоб, словно припоминая, хотя прекрасно знал, о ком идет речь. — Это кто, купец из Камигата? Что ж, денежки у него водятся…

— Нет, что вы, — девочка снова села рядом. — Это придворный, господин Аоки Мицуёси, вот кто!

— Ба! Да ты высоко взлетела! — покачал головой Содзи.

— Ка-ак шмякнется! — подхватил Коскэ и стрельнул в Момоко сливовой косточкой.

— Ну хватит, — мягко одернул его Содзи. — Завидовать, брат, нехорошо, это последнее дело.

— А чего она расхвасталась! Ей хозяйка даже не сказала, куда ее отдают, а она уже расхвасталась, будто ее уже в императорский дворец берут!

— И вовсе я не расхвасталась! — девочка притопнула деревянной подошвой. — Я не спала, я слышала, как с хозяйкой господин Ато говорил!

— Ага, подслушивала! Завидовать нехорошо, а подслушивать — хорошо?

— Я не подслушивала! — Момоко готова была разрыдаться. — Я случайно услышала!

— Ладно, ладно! — Окита примирительно взял обоих за руки. — Будет вам ссориться, я о важном деле хочу поговорить.

— О каком? — тут же насторожился Коскэ.

Синдзи, который был заикой и потому стеснялся говорить, подался вперед всем телом. Окита понизил голос до заговорщицкого шепота.

— В этой роще или недавно убили, или же скоро убьют одного человека.

— Кого? — Коскэ заерзал от любопытства, Момоко приоткрыла рот.

— Не знаю, в том-то и дело. И если его еще не убили, мы постараемся сделать так, чтобы его и дальше не убили. Мне просто нужно знать, на этой неделе где-нибудь в этой роще находили тело или нет?

— Не, на неделе не было, — Коскэ огорченно покачал головой.

— А вы полазайте тут все-таки, посмотрите. Может, оно где-то лежит. Может, припрятано. Может, раскопана земля.

Коскэ и Синдзи переглянулись. Момоко прошептала:

— Страх-то какой!

— Мы посмотрим, — пообещал Коскэ.

— Спасибо, — тепло произнес Окита. — Они посмотрят, а ты, Момоко, знаешь что? Ты послушай у себя в харчевне, пока тебя не отдали в дом Аоки. Я завтра зайду и если ты что услышишь — скажешь мне, ладно?

Девочка кивнула.

— Я тебе еще одну шпильку подарю, — пообещал командир первой десятки Синсэнгуми.

Каменная лиса у ворот одобрительно усмехнулась в усы.

* * *

Квартал, зажатый между Шестой улицей и рынком, конечно же, не мог оставаться таким, как во времена достославного Абэ-но Сэймэя[23] — несчетное количество раз он горел, разрушался от землетрясений, безлюдел во времена эпидемий, и только планировка улиц и переулков оставалась неизменной: вдоль-поперек, север-юг — восток-запад, основа и уток. Но дома в этих клетушках пространства за глинобитными заборами от века к веку менялись; подобно живущим в них людям, они росли, старели, дряхлели и умирали, в годы упадка на пустырях бывших садов селились лисы и совы, в годы процветания вновь разбивались сады, воздвигались стены, а пространство меж ними наполнялось гулом жизни.

Однако теперь, в жарких летних сумерках, когда луне самую малость не хватало до полного диска, господину Яманами Кэйскэ было отчего-то не по себе. То ли кансайский климат довел его-таки до лихорадки, то ли стыд погнал к лицу кровь — но бросало господина Яманами в пот, и не мог он отделаться от ощущения, что время здесь остановилось, и сколько он ни перебирает ногами, а все остается на одном месте. И лишь когда впереди показался бумажный фонарь с надписью «Гадатель Ямада Камбэй», Яманами замедлил шаг и перевел дыхание.

Оглянувшись на улицу за спиной перед тем, как войти, Яманами не удержался от усмешки. Он понял причину наваждения: гадальная лавка Ямады Камбэя была единственной открытой лавкой на улице, остальное пространство занимали дома зажиточных купцов за одинаковыми глухими белеными заборами. В садах за оградами пели цикады и лягушки, где-то наигрывала флейта, а пьяных песен еще не было слышно — ночь только начиналась; в душном воздухе ни дуновения, колокольчик-фурин над лавкой нем, бумажный листок, привязанный к язычку, неподвижен — так мудрено ли вообразить, что и время остановилось?

Яманами вежливо постучал веером по дверному косяку, и, услышав из глубины дома: «Входите!», вошел.

Внешняя комната, где хозяин принимал гостей, снова вызвала у Яманами ощущение остановившегося времени. Причиной тому была, по всей видимости, старинная ширма — единственное украшение комнаты. Ширма изображала сюжет из «Повести о Гэндзи»: дама Югао в ужасе созерцает гневный дух дамы Рокудзё, пока принц Гэндзи безмятежно спит. Цветная тушь уже несколько поблекла от времени, но благородство линий и поз завораживало. Нельзя было не проникнуться состраданием к несчастной красавице, которая вот-вот погибнет, не успев даже позвать любимого на помощь.

И вновь наваждение, нахлынув, спало: лавка как лавка и хозяин как хозяин — среднего роста, средних лет неприметный горожанин. Чем-то похож на господина Яги, приютившего Синсэнгуми в своем доме в пригороде Мибу.

— Чего желает господин самурай? — спросил хозяин, кланяясь. — Получить защитный амулет? Узнать скрытое прошлое? Предсказать будущее?

— Объяснить настоящее, — Яманами поклонился и извлек из рукава свиток.

Гадальщик дождался, пока гость опустится на татами, почтительно принял свиток и молча развернул. Яманами чувствовал себя все более неловко. Никогда он не был суеверным, не бегал по гадателям и не верил в приметы — а тут вдруг вот… Яманами попытался подбодрить себя тем, что к гадателю зашел не в силу собственного суеверия, но потому, что разыскивает суеверного преступника — однако не получалось.

— Это карта Столицы, — сказал гадальщик, — и на ней отмечены пять весьма почитаемых мест, расположенных в пяти точках силы. Я не вижу здесь особой загадки.

— Во всех этих местах были совершены убийства, — ровным голосом сказал Яманами. — То есть, почти во всех.

Гадальщик пригладил жиденькую бороденку, уже тронутую пеплом старости.

— А что, — таким же ровным голосом сказал он, — господин Яманами из отряда Синсэнгуми опасается, что его сочтут человеком невежественным, ежели он обратится к гадателю в открытую?

Яманами улыбнулся, снял шляпу-амигасу и положил ее рядом с собой.

— Возможно, эти убийства ничего не значат, — сказал он. — Возможно, это просто случайность. В Столице нынче режутся и топятся по поводу и без. Но мне показалось, что во всем этом есть какая-то… последовательность. Возможно, убийства совершает безумец — но и у безумцев есть свои, пусть и безумные, цели. Какую цель мог бы преследовать такой человек?

— В каком порядке были совершены убийства? — Гадатель опять склонился над картой. — Какое обнаружили первым?

— Вот это, — Яманами показал веером. — Бродячий монах у Конкайкомёдзи. Но труп нашли по запаху, а значит, он пролежал до того несколько дней…

— Где? — быстро спросил гадатель, глядя исподлобья на Яманами. — В каком месте храма?

— В пересохшей выгребной яме.

— Так-так… — в голосе гадателя слышался теперь неподдельный интерес. — А вот здесь? Часом не повешенный?

Ноготь, темный, как скорлупка ореха, уперся в точку возле храма Мёсиндзи.

— Да, — спокойно ответил Яманами. — Женщина.

— Женщина или девушка?

— Девушка. Молодая танцовщица.

— А третий, — палец Камбэя провел линию через реку, к деревне Кацура. — Утопленник?

— Невозможно сказать, как убит, но найден в реке, — кивнул Яманами.

— А о пожаре в храме Дайтокудзи я и сам слышал, — гадатель снова поскреб бороденку. — А не находили кого зарезанным неподалеку от Фусими-Инари Тайся?

Яманами улыбнулся. Суеверие или нет, но в проницательности гадателю нельзя было отказать.

— Нет. Пока нет.

— Ну что ж… — Ямада Камбэй приподнял брови. — Значит, он не успел замкнуть знак. Целью же этого человека является разрушение Столицы. Он оскверняет хранящие город святыни, да как еще оскверняет! Каждый труп связан с первоэлементом, превращенным в орудие убийства, порядок же смертей показывает, что сей человек желает поставить первоэлементы в состояние взаимопреодоления. Война первоначал, оскорбленных человеческой смертью, священные места, оскверненные трупами… Боги отвернутся, и город останется беззащитен.

— Перед чем? — поинтересовался Яманами.

— Не знаю. Что-то большое. Пожар, наводнение, вторжение войска… Он постарался весь город заключить в свое заклинание.

— Благодарю, — Яманами достал из рукава связку монет и обеими руками, подняв сначала до уровня бровей, протянул деньги гадателю.

— Это не все. Если я правильно прочел знаки — следующей жертвой будет ребенок. Скорее всего — девочка. И ее убьют, как я и сказал, железом, — гадальшик решительным жестом отодвинул деньги. — Остановите их, господин самурай. Если же у вас не получится… просто предупредите меня, чтоб я успел вывезти из города семью.

Яманами мысленно извинился перед Ямадой за то, что про себя считал его шарлатаном. Помощь гадателя оказалась неоценимой. Теперь Яманами знал — когда, кого, где и зачем.

Оставался вопрос «кто». Но стиль работы Синсэнгуми был таков, что этот вопрос, скорее всего, и задавать-то окажется некому.

* * *

Если господина Яманами прямо-таки преследовало ощущение того, что он провалился в эпоху Хэйан, то у Хидзикаты пытались это ощущение создать — весьма настойчиво, но безуспешно. Актеры, одетые в платье старинного покроя, изображали пылкую страсть кудесника Абэ-но Киёюки к встреченной им в лесу красотке. Киёюки не только ошибался насчет красотки, которая была миловидным воином, одетым в женское платье, но и злостно пренебрегал служебными обязанностями: ему полагалось поспешить во дворец, чтобы поскорее сотворить заклинание против ужасающей засухи… При виде жеманничающего воителя зрители попроще хохотали. Зрители из бывалых театралов покачивали головами: пьеса «Наруками» считалась несчастливой, и кроме того, была запрещена цензурой. В этот раз ее, правда, поставили под старинным названием «Четыре небесных царя и сосна у ворот». Выбор главы театра понятен: напомнить людям, что засуха и пострашней нынешней угрожала людям — и ничего, как-то справились. Но завсегдатаи помнили, что каждой постановке сопутствовали какие-то несчастья, и напряженно ждали не столько развязки, сколько подтверждения этому поверью. Что-то будет на сей раз: проломится доска на «дороге цветов»? Рукав актера затянет в поворотный механизм сцены — и хорошо, если актер успеет выскочить из платья, и дело ограничится конфузом… а то ведь старожилы до сих пор помнят, как от свечей загорелся костюм ситэ[24], как метался человек по сцене живым факелом, опрокидывая другие свечи, как зрители в панике бросились ко входу, топча друг друга и закупоривая узкие двери…

…Служанка из дома Оно спешит через лес, несет в шкатулке чудодейственную песнь-заклинание «Котовария», составленную самой великой Комати. На поляне служанку встречает злокозненный принц Хаякумо, обойденный престолом и обиженный на весь белый свет. Это он, чтобы взойти на трон, вызвал засуху в стране. Завладев же чудодейственным заклинанием, он в подходящий момент вызовет дождь, и тогда отцу-императору ничего не останется, кроме как отречься в его пользу… Само собой, слуги принца убивают бедняжку. А не в меру похотливого Абэ-но Киёюки, польстившегося на переодетого воина, и вовсе зарывают в землю живым.

— Выкопается, — уверенно сказал Сайто, прихлебывая прохладный чай. Потом подумал и добавил: — Фукутё, а что, если этот… пытается вызвать дождь? Или наоборот?

— Возможно, — кивнул Хидзиката.

Он не следил за происходящим на сцене, его больше интересовали зрители. Разглядывать ложу напротив откровенно было нельзя, и если бы Кусака Гэндзуй[25] не выделялся среди людей как пятиярусная пагода среди прочих строений Киото, можно было бы и упустить из виду компанию мятежников.

— Значит, этот длинный — Кусака?

Увы, знаменитый мятежник сидел за колонной, подпирающей галерею с ложами, и лица его разглядеть было нельзя. Впрочем, подумал Хидзиката, мысленно прикидывая ширину ссутуленных плеч рыцаря возрождения, в лицо его и не обязательно запоминать — с таким ростом он в любой толпе будет заметен.

— Кто с ним рядом? — спросил Хидзиката у гэйко-осведомительницы. Та, прикрывая рот веером, ответила:

— По левую руку — господин Миябэ из Кумамото. По правую — господин Ато Дзюнъитиро, вассал дайнагона Аоки. Тот, в накидке песочного цвета — Ёсида Тосимаро.

Господин Миябэ очень живо что-то втолковывал господину Ато, тот внимательно слушал, оба удачно развернулись боком к сцене, так что Хидзиката мог разглядеть их по меньшей мере в профиль. Ёсида же и вовсе чуть ли не лег на плечо своей гэйко[26], и, со скучающим видом отвернувшись от сцены, рассматривал зал. Хидзиката благоразумно укрылся веером, Сайто поднес к губам чашку прохладного чая, глядя поверх рукава.

— Неприятный у них разговор, — заметил он, сделав два-три глотка.

Хидзиката улыбнулся. Действительно, хоть лицо господина Ато оставалось неподвижным, стиснутые на коленях руки говорили, что собеседника слушать ему не хочется. Что бы тот ни предлагал — он возражает, он против.

— Дайнагон — это звание или должность господина Аоки Мицуёси?

Умэко покосилась на него, словно не могла прверить, что столь невежественные люди бывают в природе.

— Господин Аоки Мицуёси — третий советник императорского двора, — проговорила она.

Хидзиката кивнул. Итак, доверенный человек одного из высших дворцовых чиновников встречается в театре с мятежниками, двое из которых возглавляют разыскные списки. Блестяще. Лучше не придумаешь.

— Где они остановились? — спросил он у Умэко. Та пожала плечами.

— Не знаю. Меня вызывали к ним в Тэрада-я, но в углу там лежали дорожные плащи. Живут они где-то в другом месте.

— Кто еще был в Тэрада-я? — спросил Хидзиката.

— Некий человек из Тоса, — Умэко подлила ему чаю. — О делах они при мне не говорили. Господин Кусака посадил меня на доску для го и одной рукой поднял к потолку.

— Однако, — восхищенно качнул головой Сайто.

Тут господам Кусаке и Ёсиде окончательно надоела пьеса — или, что вероятнее, беседа — и они направились к выходу, бесцеремонно задевая мечами сидящее в ложе купечество. Купечество старательно не замечало. На сцене мятежный принц упрекал отца-государя и его министров в равнодушии к судьбам простых людей. Хидзикате отчего-то сделалось смешно. Благо народа! Вечно они говорят о благе народа, и вечно поджигают крестьянские хижины, когда нужно осветить поле сражения…

— Идем, — шепнул он Сайто.

— А может, останемся? — командир третьей десятки смущенно кивнул на сцену. — Хоть узнаем, чем дело кончилось.

— До чего бы эти господа ни договаривались, они не договорились, — сказал Хидзиката.

— Да я про пьесу. Выкопался этот колдун или нет?

Умэко деликатно хохотнула в веер.

— Я вам потом расскажу, господин Сайто. Если захотите.

Втроем они вышли из театра и пошли вдоль набережной Камогавы. Реку уже почти не видно было меж камней — но журчание создавало хотя бы иллюзию прохлады.

— А хорошо бы и в самом деле вызвать дождь, — Сайто мечтательно запрокинул голову.

Умэко остановилась, раскинула руки, потом церемонно сложила их в молитвенном жесте и, поклонившись луне, громко продекламировала:

— О, перемены!

Этот подсолнечный мир

Так хочется мне

На мир дождевых небес

Взять и переменить!

Многочисленные ночные гуляки одобрительно засвистели. Умэко смущенно подобрала подол и догнала мужчин.

— Увы, не получилось! — прощебетала она. — Видимо, я недостаточно прекрасна.

— Нет, госпожа, вы достаточно прекрасны, — из тени веранды ближайшего чайного дома показался аккуратно одетый плотно сбитый человек. Хидзикате просто-таки бросились в глаза гербы на его хаори: гербы дома Мори из княжества Тёсю.

— Господин Кацура?[27] — Умэко превосходно, как и подобает гэйко, владела лицом, но Хидзиката почувствовал, что она не только удивлена, но и напугана. — Какими судьбами?

— Просто решил побродить вдоль реки, — чиновник неблагонадежного княжества учтиво поклонился Хидзикате. — Ужасная жара, не правда ли, господин фукутё?

— Не смею возражать, — ровно отозвался тот.

— А красота ваша, госпожа Умэко, никакому сомнению не подлежит, — словно в подтверждение своих слов Кацура обласкал гэйко взглядом. — Вам, чтобы вызвать дождь, не хватило иного.

— Чего же? — кокетливо улыбнулась Умэко.

— Веры, — серьезно ответил Кацура. — Вспомните, Оно-но Комати, прежде чем прочесть этот стих, раскрыла над собой зонт. Такова была сила ее веры, госпожа Умэко, что она ни мгновения не сомневалась: стоит ей дочитать — и пойдет дождь. Вера, господа, вера если не в небеса или добродетель — то хотя бы в свои силы. Вот чего нам не хватает.

Откланявшись, он собрался уходить. От стены отделилась еще одна тень — одетый в темное юноша. Совсем мальчик, лет семнадцать от силы.

Актер, виденный только что в роли служанки, в подметки ему не годился — а ведь то был хоть и начинающий, но уже прославленный оннагата Дайити, по которому сохла половина девушек столицы и почти все мужчины, увлекающиеся «южным ветром». Хидзиката отнюдь не считал себя уродом и не робел с женщинами, но тут он оторопел на миг, мысленно сопоставив увиденное, с тем, что мог разглядеть в маленьком бронзовом зеркале, когда брился. Да что там, рядом с этим мальчиком слегка поблекла и Умэко. Даже кошмарная варварская стрижка не могла испортить впечатления. Если парнишка обкорнался и оделся в вылинявшее старье за этим, то цели своей он не достиг: уродливая рама только подчеркивала красоту картины. Мальчика хотелось нарядить в старинные одежды и посадить на хинакадзари[28], чтоб императора изображал.

От этой мысли Хидзикате стало смешно и он улыбнулся во весь рот — напоказ, не стесняясь. Юноша ответил на эту улыбку выразительным жестом — положил левую руку на меч и коснулся гарды большим пальцем.

Хидзиката усмехнулся еще раз и протянул к юнцу руку.

— Могу я взглянуть на ваши документы?

— Может ли сей ничтожный осведомиться, какими полномочиями наделен его уважаемый собеседник?

Кантоский выговор, вычурная вежливая речь — Мито[29], подумал Хидзиката, в свою очередь кладя левую руку на меч, чтобы большим пальцем быстро вытолкнуть гарду, если начнется заваруха.

— Хидзиката Тосидзо, заместитель командующего в отряде Синсэнгуми на службе коменданта Столицы, — ровным голосом отозвался фукутё. — Наделен полномочиями преследовать мятежников по всей округе и за ее пределами.

Мальчик отвесил долгий, но не очень глубокий поклон, не убирая при том руки от меча, достал из-за пазухи свиток. От него просто-таки несло конфуцианским воспитанием в духе Кодокана[30]. От всей его манеры держаться, от бедной, но чистой, до серого застиранной одежды, от того, как непринужденно он чувствовал себя с мечом и как легко, судя по всему, готов был пустить его в ход.

— Извольте.

Хидзиката встряхнул бумагу, разворачивая.

— «Ёрумия Такэси, восемнадцать лет», — прочел он. — «Ученик Морской школы в Кобэ. Направляется в Столицу по поручению основателя школы, Морского министра Кацу Кайсю. Приметы: рост пять сяку[31], лицо чистое, вытянутое книзу яйцеобразно, кожа светлая, губы полные, уши маленькие, оттопыренные, глаза большие, цвета красного чая. Особых примет нет».

Зачитав это вслух, Хидзиката измерил юношу взглядом. Морская школа — сущий рассадник мятежных настроений, да и чего ждать от школы, где главенствует Сакамото Рёма, известный мятежник из Тоса[32]?

Правду говоря, Хидзиката не имел ничего против Рёмы лично. Рёма был из тех немногих в среде рыцарей возрождения, кто не тратил время ни на глупую болтовню, ни на бессмысленную резню, а сосредоточился на нужном для всей страны деле: создании флота. Таким образом, для очищения страны от варваров этот человек делал больше, чем любой из недоумков, резавших иноземцев почем зря. Кроме того, Хидзикате нравилось, что Сакамото не придает значения сословным различиям. Самодовольные надутые самураи, а тем паче знать, Хидзикату бесили.

Однако, при всех симпатиях к Рёме, Хидзиката не позволял себе забывать, что этот человек — выученик Дзуйдзана[33] и поддерживает связи с мятежниками из Тёсю. А Кацура так и вовсе их полномочный представитель. В прошлом году людям княжества Тёсю приказали убраться из Столицы как зачинщикам беспорядков. Кацуре и еще нескольким относительно благонадежным разрешили остаться в столичной резиденции Тёсю на законных основаниях, но эти основания в последнее время стали шаткими, как хижина бедного рыбака. Если Кацуру увидят в компании кого-то из беззаконных ронинов, хотя бы того же Ёсиды — обвинение в сговоре с мятежниками последует незамедлительно.

Но Кацуру до сих пор никто не мог схватить за руку: слишком умен. Рёма тоже далеко не дурак. И один зачем-то послал паренька с поручением к другому. Явно что-то назревало, вот знать бы, что…

— Какое поручение морского министра ученик морской школы может исполнять в Столице, где и река-то по-настоящему течь не желает? — спросил Хидзиката, придирчиво разглядывая документ. Как он ни всматривался, ничего подозрительного найти не мог: подорожную составили по всем правилам, через заставы юноша прошел законно. Конечно, можно прицепиться к возрасту — но как доказать, что парню нет еще восемнадцати?

— Когда ваш покорный слуга попал в морскую школу, неожиданно открылось, что он жестоко страдает от морской болезни и не в силах перенести даже слабейшую качку. Но господин Ава-но ками пожелал принять участие в судьбе этого бесполезного человека и отправил его в Столицу, дабы он поступил в распоряжение господина Сакумы Сёдзана и занялся изучением голландских наук под его руководством. Вот, — юноша полез за пазуху и достал еще один сложенный лист. — Это рекомендательное письмо. Соизволите взглянуть?

Хидзиката поморщился. Рекомендация, судя по тому, как уверенно протягивает ее парень, тоже настоящая.

— Не стоит, — сказал он. — Однако подорожная подписана более двух недель назад. От Кобэ до Столицы самое большее два дня пешего пути. Вы уже неделю как должны пребывать в резиденции господина Сакумы — а я нахожу вас в веселом квартале, в обществе господина Кацуры…

— Эй-эй, — примирительным тоном сказал Кацура. — Господина Сакумы нет в городе, а его слуги не пожелали пустить юношу без согласия хозяина. Я дал парню приют в резиденции хана Тёсю, а сегодня взял его проветриться в Гион. Ну же, господин Хидзиката, вы-то сами сюда разве не развлекаться пришли? Вас ждет прекрасная гэйко — давайте же не будем портить друг другу удовольствие.

Хидзиката столь же примирительно улыбнулся в ответ.

— Вы правы, господин Кацура. Кто из нас не был молод, кто не хотел бы вернуть молодость…

Кацура засмеялся:

— Полно, господин Хидзиката. Мы и сами не такие уж старики. Идем, Такэси.

Хидзиката вернул юноше подорожную и проводил взглядом две фигуры, удаляющиеся от моста.

— Не слыхал, чтобы Кацура увлекался «южным ветром», — Сайто хмыкнул. — Хотя при виде такого отрока немудрено и забыть прекрасную Икумацу…

Хидзиката протянул гэйко руку, чтоб она не споткнулась на выщербившейся кладке моста.

— Но «южный ветер» там если и веет, то не в нем дело, — добавил Сайто, шагая вперед с фонарем. — Это телохранитель.

— Слишком уж молод, не находишь?

— Можно подумать, я был старше, когда начинал.

* * *

Новый совет собрали наутро, уже при участии Кондо[34] и всех командиров, не только ветеранов Сиэйкан[35]. На сей раз командиры совещались официально, так что все, даже Харада, явились одетыми по форме, и никто не позволил себе ни завалиться набок, ни скрестить ноги.

Кондо, который вчера провел совершенно бесполезный вечер в резиденции князя Мацудайра, выслушал доклад о вновь открывшихся обстоятельствах. Затем слово получил Окита:

— В окрестностях храма в Фусими тел не находили, — доложил он. — Дети обещали посмотреть, но… я не особенно надеюсь на успех. Извините.

Кондо важно кивнул. В обществе своих, кантосцев, он непременно сказал бы: «Да что ты, Содзи, за что ж тут извиняться — радоваться надо, что никого не убили». Но здесь присутствовали и кансайцы, которые не знали его с юных лет, не обращались к нему по детскому имени «Кат-тян»[36], перед которыми он не мог предстать деревенским парнем из Тама, а должен был непрерывно держать лицо наставника школы Сиэйкан из Эдо, самурая Кондо Исами на службе князя Мацудайра. И все, кто знал его с давних пор, поддерживали эту игру.

— Визит к гадателю Ямада Камбэю, — заговорил Яманами по знаку командира, — принес неожиданные плоды. Господин Ямада разъяснил мне смысл убийств, которые казались бессмысленными. По его словам, некто и в самом деле приносит кровавые жертвы, имея целью разрушить защиту города и вызвать гнев богов-хранителей, чтобы учинить… нечто ужасное.

— Нечто ужасное в эту погоду случится, даже если кто-то случайно свечку опрокинет, — буркнул Нагакура.

— Согласен, — сдержанно кивнул Яманами. — Но тот, кто творит эти преступления, возможно, планирует больше, нежели обычный поджог. Не это важно. Важно то, что сказал господин Ямада о следующей жертве: это будет ребенок, скорее всего, девочка. Ее постараются заколоть или зарубить в храме Инари.

— Интересно, — проговорил Хидзиката. — Ты сказал «нечто большее, чем обычный поджог»?

— Господин Ямада попросил меня, если мы не сможем предотвратить жертвоприношение, предупредить его, чтобы он успел вывезти из города семью. Поджог, наводнение, нашествие войска…

— Кстати, в нашествие очень даже верится, — вставил Такэда Канрюсай, командир пятой десятки и главный знаток военного дела. — Войска Тёсю стоят лагерем не так уж далеко от Столицы. Якобы на случай вторжения иноземцев…

Хидзиката понял, что настала его очередь говорить.

— Вчера мы ходили в театр Минамидза, — начал он. — И там лицезрели господ Миябэ Тэйдзо, Кусаку Гэндзуя и Ёсиду Тосимаро. Господа явно о чем-то договаривались.

— Думаешь, они причастны к этим убийствам?

— Вряд ли. Кусака поклонник варварских наук, а попытка заклясть столицу отдает древними суевериями. Одно с другим не срастается. Но совпадение… настораживает. Если ты видишь в небе стаю воронов — значит, где-то на земле валяется падаль. А господа рыцари возрождения — как раз такая пестрая братия, среди которой есть и те, кто спит с револьвером — и те, кто от варварской пушки думает веером закрыться. Что-то заваривается у них.

Кондо опять важно и одобрительно кивнул.

Сайто осторожно кашлянул.

— А, да, — вспомнил Хидзиката. — Там была еще одна любопытная персона. Некто Ато Дзюнъитиро, вассал господина дайнагона Аоки.

Кондо прищурился. Мысли его явно потекли в нужном направлении: главным очагом смуты в Столице был императорский дворец. Как и во времена Гэмпэй, подумал Хидзиката, как и во времена Намбокутё[37]…

— Ато? — вскинулся Окита. — Вы сказали — Ато?

Все воззрились на него — обычно самый младший из командиров на советах рта не раскрывал, и даже по просьбе старших говорил скупо, словно отмерял рис в голодный год. А тут…

— Это имя назвала мне девочка, Момоко из харчевни Танабэ. Она сказала, что хозяйка вела переговоры с господином Ато, понимаете? И через этого господина продала ее в дом дайнагона Аоки! За ней, сказала, скоро паланкин пришлют!

— Ребенок, — губы Яманами сжались так плотно, что почти исчезли. — Ямада сказал, что следующей жертвой будет ребенок, скорее всего — девочка.

— Вот сукин сын! — рявкнул Харада. — Чего мы ждем, пойдем да схватим этого Ато! Выбьем из него всю правду, и хозяина его скрутим!

— Харада, сядь, — Кондо почти не повысил голоса, но Харада тут же сел и даже сопеть перестал. — Мы не можем арестовать слугу дворцового чиновника в чине дайнагона, пока он ничего не сделал.

Многому, многому научился в Столице крестьянский мальчик Миягава Кацугоро…

— А как же тогда… — растерянно повел глазами Харада, ища поддержки. — Что же тогда, пусть и дальше режет, и колдовство наводит?

— Господин Кондо имеет в виду, — негромко сказал Такэда, — что мы должны взять Ато на месте, с поличным. Живого. Тогда на основании его показаний можно будет добиваться у князя Мацудайра если не головы дайнагона Аоки, то хотя бы… ссылки.

— Ни хрена себе, — рыкнул Харада. — Ссылку? За убийства?

— Казнить вельможу за убийство танцовщицы, бродячего монаха и купца? — Такэда покачал головой. — Невозможно. Но… если удастся доказать колдовство и наведение порчи на Столицу, а также на самого Государя…

— Тогда Аоки не сносить головы, — улыбнулся Кондо. — Решено. Как думаешь, Ямадзаки, стоит ли установить слежку за дайнагоном, за Ато и за харчевней Танабэ-я?

— Полагаю, это будет разумнее всего, — улыбнулся Ямадзаки.

* * *

Свет ложился на пол ровно, аккуратно, как нарезанный квадратами тофу[38]. Два человека сидели друг напротив друга, разделенные двумя столиками. Третий — сбоку, слева от хозяина дома, точно посередине ярко-желтого квадрата. Свет заливал вылинявшие хакама и сжатые в кулаки руки юноши, а голову и плечи скрывала тень. Если собеседник господина Кацуры пожелает перейти от словесных угроз к угрозам действием, юноша должен будет эти действия пресечь. Вернее — отсечь. Вместе со всем, что попадет под лезвие.

От человека в накидке песочного цвета можно было ждать чего угодно: в прошлом году он участвовал в поджоге английской миссии в Эдо. Впрочем, юноша тоже в нем участвовал. Тогда человек в песочной накидке назывался господином Минору, а юноша носил свое настоящее имя — Асахина Ранмару. Впрочем, участники поджога (и полицейские сёгуната) знали его под именем Тэнкэн, «Небесный меч». «Господин Минору» видел Тэнкэна в деле, и это позволяло надеяться, что недоразумений не возникнет.

— Перестаньте вилять, Кацура, — собеседник стиснул чайную чашку так, что ногти побелели. — И скажите, наконец, прямо, с нами вы или нет?

— «Мы» — это кто? — господин Кацура с самым безмятежным видом возился с трубкой-кисэру. Медная чашка, костяной мундштук, бамбуковый черенок… Законы бакуфу запрещают курить кисэру в помещениях, во избежание пожаров, но когда земля горит под ногами, какой смысл в запретах?

Господин Кацура закурил.

— Миябэ из Кумамото, — осторожно сказал собеседник. — Отака, Китадзоэ, Исикава…

— Который Исикава? Из Тоса? — господин Кацура выдохнул дым.

— Да, он.

— А что по этому поводу говорит господин Сайтани Умэтаро?

Юноша насторожился. Кацура прекрасно знал, что по этому поводу говорит «Сайтани Умэтаро» — сиречь Сакамото Рёма. Кацура это знал, потому что именно Рёма привел Асахину сюда, и именно Рёма, не имея возможности задержаться в Столице, попросил Кацуру отговорить молодых дураков из Тоса от всего, что может предложить господин Миябэ, потому что господин Миябэ не может предложить ничего хорошего.

Итак, Кацура знал мнение Сакамото Рёмы, а его собеседник — нет, но попытался неведение прикрыть пренебрежением.

— Рёма! — фыркнул он. — Тц! Рёма — большой ребенок, и в голове у него ветер. Ему бы встать в лодке, руки растопырив, да рукава наподобие паруса развернуть — и он будет счастлив и обо всем забудет.

Юноша почувствовал, как жар приливает к щекам. В последнее время он слышать не мог, когда о господине Сакамото говорили в пренебрежительном тоне.

— А что Такасуги[39]? — господин Кацура выбил трубку и начал вычищать ее щеточкой.

Собеседник поморщился — эта тема была ему неприятна.

— Такасуги арестован, — проговорил он. — Сидит в тюрьме Хаги. Если ему не прикажут вскрыть себе живот, его добьет проклятая чахотка.

— Вы полагаете, ваша… деятельность ему чем-то поможет?

— Да! — горячо закивал собеседник. — После того, как мы увезем Государя, и он подпишет высочайший указ об изгнании из страны варваров, каро[40] не посмеют держать Такасуги в темнице!

— А вы допускаете хотя бы мысль о том, что Государя вам похитить не удастся? — юноша не видел лица господина Кацуры, но тот явно задрал брови на такую высоту, на какой их даже гэйко не рисуют. — И в конце концов, друг мой… ну, я не буду говорить вам о Синсэнгуми и об отряде Сайго[41], не буду напоминать, что господин Хитоцубаси Кэйки[42] тоже легко не дастся… вы это и сами знаете, в конце концов. Давайте помечтаем, так и быть. Давайте представим, что все пошло хорошо, сёгунская собака Мацудайра и свиноед Хитоцубаси убиты, город пылает, сёгун трепещет, государь пишет под вашу диктовку высочайший указ об изгнании варваров… а дальше что? Вы об этом задумывались хоть на миг? Хотите выгнать варваров из страны — выгоните их хотя бы из Симоносэки[43]! Что вам мешает? Вы ругаете каро, ругаете Мори — попробуйте засыпать отборной бранью варварские железные корабли. Вдруг поможет.

— Вы смеетесь! — гость вскинул голову. — Неужели вы думаете, что мы сами не понимаем, как безнадежно наше дело? Но кто-то должен биться и за безнадежное дело. У нас нет такого оружия, как у варваров, и вряд ли оно у нас будет. Но если мы, самураи разных княжеств, позабудем клановые распри и ударим на врага все вместе, даже если мы все вместе при этом погибнем — люди увидят, что наши помыслы чисты, и что безумие в мире, где нет справедливости — само по себе справедливость!

— Ярэ-ярэ… — пробормотал господин Кацура. — Помните, что писал великий Сомбу? Зная себя, зная врага — одержишь сто побед из ста, зная себя и не зная врага — победишь в половине случаев, не зная себя и не зная врага, всегда будешь терпеть поражение. Вот я тут на досуге решил немного изучить врага, а для этой цели — заняться их языком. Знаете, что показалось мне примечательным? В их языке слова «справедливо» и «своевременно» звучат и пишутся одинаково. Понимаете, в этом что-то есть. Справедливость должна быть своевременной и уместной, иначе кому она нужна.

Господин Кацура повернулся к Тэнкэну и бегло улыбнулся.

— Взгляд, конечно, очень варварский, — добавил он. — Но в чем-то верный.

«Господин Минору» тоже посмотрел на Тэнкэна.

— Тэнкэн, — сказал он. — А что скажешь ты?

— Брат моей матери погиб в тюрьме, — сказал юноша. — За то, что оказался причастен к убийству Ии Наоскэ[44].

— Он совершил великое дело, — ободряюще улыбнулся гость.

— Да, и все увидели, что его помыслы чисты… наверное, — юноша говорил ровным и спокойным голосом. — Но это никого не тронуло. Утром люди просто шли на рынок и смотрели на его голову, выставленную у моста.

— Так Кацура-сэнсэй убедил тебя в своей правоте?

— Нет, меня убедил Сакамото-сэнсэй.

Кацура засмеялся.

— А кстати, друг мой, что вы делали вчера в театре Минамидза?

— Вы меня там видели?

— Нет, вас там видел Хидзиката. Вот, в частности, почему меня не тянет иметь с вами дело: вы позабыли про всякую осторожность. Чего от вас хотел человек дайнагона Аоки?

— Чушь какая-то, — Ёсида поморщился. — Просил подождать: его господин-де желает провести какой-то ритуал, который обеспечит нам полный успех…

— Что за ритуал?

— Откуда мне знать. Аоки суеверен, как старая баба. Вы знаете, что он до сих пор соблюдает запрет на направление? Живот надорвать можно, глядя, как он кружит по городу, пробираясь на соседнюю улицу через три квартала!

— Государь тоже соблюдает священные запреты, — заметил Кацура как бы между прочим.

— Государь — иное дело. Он — воплощение священных обычаев нашей страны.

— Но вы пользуетесь деньгами Аоки.

— Дураку от них все равно мало пользы. А нам нужно оружие, Кацура. Нам нужны люди…

— И гэйко, которых можно поднимать на одной руке к потолку, посадив на гобан, — как бы в сторону сказал Кацура.

— Вы это о чем?

— Я о том, что в Гионе и Понтотё слухи распространяются со скоростью пожара. Миябэ еще и заставу не прошел, а я уже знал, что он в городе. И люди Сацума и Айдзу об этом тоже знают, будьте покойны.

Гость холодно улыбнулся.

— Каждый день к нам присоединяются десятки людей. Потом счет пойдет на сотни. И когда мы выступим — мы вспомним каждого. И того, кто был с нами и того, кто отказался.

— Вы меня на всякий случай запишите, чтоб не забыть, — Кацура притворно зевнул. — Прошу прощения.

Гость поднялся рывком.

— Прощайте, господин Кидо. Если все же передумаете, найдите нас…

— В заведении Икэды, знаю. Как ещё не знает Кондо — сам удивляюсь.

* * *

— В заведении Икэды постоянно толкутся ронины, и, судя по говору, добрая половина их из Тоса, и значительная часть — из Тёсю, — Ямадзаки свернул донесение своего человека, который, прикидываясь пьянчужкой-попрошайкой, уже вторые сутки отирался у вышеназванной харчевни.

— А не замечен ли среди них… — Сайто вчитался в потрепанные желтые листки. — Вот же каракули… молодой человек лет этак семнадцати с виду, рост — пять сяку, лицом чист, борода не растет, особых примет не имеет, превосходный боец…

Все присутствующие посмотрели на Окиту.

— Я туда не хожу, — улыбнулся командир первой десятки.

— Ты шутишь, что ли? — Ямадзаки покосился на Сайто, чуть склонив голову. — Да там половина… ну, не в пять сяку, но…

— Примечание: необычайно хорош собой, — продолжил Сайто.

— Точно не я, — Окита улыбнулся, а потом вдруг закашлялся.

Сайто, Харада и Нагакура переглянулись: что-то Окита много кашлял в последнее время. И все нехорошо так, с надрывом.

— Где ты простыть-то умудрился? — спросил Харада. — В такую-то жару.

— Пустое, — Окита промакнул рот бумагой, быстро скомкал ее и спрятал в рукав. — После упражнений вспотел, колодезной воды хватил, вот и простыл. Зачем тебе этот красавчик, Сайто?

— Если нюх меня не подводит, то этот красавчик с прошлого года известен под именем Тэнкэн из Мито, он же Асахина Тэнкэн.

О «подвигах» Тэнкэна в Эдо они слыхали мельком — юный хитокири появился там уже после того, как бойцы из школы Сиэйкан отправились в Киото в составе отряда, тогда еще называвшегоя Росигуми. В розыскных списках о-мэцукэ[45] его имя упоминалось наряду с именами Окады Идзо и Кирино Тосиаки. За ним числилось самое меньшее шестеро убитых и дюжина раненых — телохранители чиновников сёгуната и хатамото. Громких убийств Тэнкэн не совершил, его дело было прорубиться сквозь охрану — а решающий удар наносили другие. Но в розыскном списке против имени Асахины стояла пометка: «Осторожно, очень опасен!» — а такие пометки зря не ставят.

— Какая нелегкая принесла его в Столицу? — пробормотал Сайто себе под нос, а потом объявил всем. — Значит, так. С Кацурой ходит новый телохранитель, мелкого роста красавчик, только обкорнанный как попало. Один на один в бой не вступать.

— А толпой? — поинтересовался Харада.

— Телохранители Като Масаёси пробовали всемером, — сообщил Сайто. — Легли шестеро, один просто убежал. А Тэнкэн с Окадой были вдвоем. Убежавший говорит, что Тэнкэн взял на себя всю охрану, а Като убивал один Окада.

— И ему семнадцать? — недоверчиво прищурился Окита.

— Выглядит он еще младше, если я не ошибся и это он.

— Почему тебя он так беспокоит? — Харада фыркнул. — Начал интересоваться мальчиками?

Сайто беззлобно, но больно пнул его в голень. А не говори глупостей, а не раскладывай мослы на полкомнаты…

— Кацура почему-то решил нам показаться и его показать, — пояснил он. — И фукутё проверил документы. Они настоящие. Спрашивается — почему Кацура был так неосторожен? Он сейчас ходит по краю. Один неверный шаг — и мы его схватим. А он показывается в компании Тэнкэна. Зачем?

— На драку нарывался? — предположил Окита.

— В том-то и дело, что нет: вел себя мирно. Ему нужно было, чтоб мы его узнали. Я вижу только одну причину: он знал, что мы выследили Миябэ с Кусакой, и хотел что-то нам сказать.

— Что он не с ними, — пожал плечами Ямадзаки.

Сайто перебрался на энгаву, и принялся вместе с Окитой наблюдать за бойцами, подгоняющими доспех.

— Хватит ли нам людей? — спросил Окита.

За месяц без дождей вода в колодцах и прудах застоялась, болезнетворные испарения поднимались над Камогавой, люди страдали от кровавого поноса. В десятках Окиты и Сайто болели, самое меньшее, пятеро.

— Я не думаю, — сказал Сайто, — что их будет много. Но дюжину человек и вправду взять надо — чтобы не искать сбежавших потом.

Командир первой любил работать с командиром третьей. С ним все любили работать — он как-то всегда успевал заранее прикинуть, как все устроить потише, почище и без лишних усилий. Одно удовольствие, а не товарищ — когда трезв, конечно. Но последние несколько месяцев — как раз с того дня, как ну совершенно неизвестные бандиты зарезали предыдущего командира, Сэридзаву Камо, — Сайто не пил вовсе.

Окита посмотрел из-под ладони на уходящее за крышу солнце и сел рядом с Сайто, привалившись к столбу. Харада валялся кверху брюхом, распахнув дзюбан[46] и почесывая время от времени шрам от неудачного (или удачного, это как посмотреть) харакири.

— А хорошо бы они сегодня пришли, — сказал он. — А то ловить на девчонку, как на живца…

— Да, — согласился Сайто. — Покончить со всем сразу. Понимаю. Но не получится. Этот сумасшедший с его колдовством — не самая большая рыба в пруду. Будут еще.

— А кто самая большая?

— А это мы увидим, — Сайто поморщился, — когда начнется нерест.

Да, именно так — не «если», а «когда». Об этом пишут в воззваниях рыцари возрождения, об этом шепчутся девицы в Гионе и Понтотё, об этом тяжело и мрачно молчит командир Кондо.

Сёгунат падет, и даже сам господин Хитоцубаси Кэйки, даже если его назначат сёгуном, ничего с этим не сделает. Бездарное дурачье в обеих столицах ненавидит его за ум, ученость и талант. За то, что он выскочка из младшего дома Мито, любимец и надежда патриотов. За то, что не боится заморских новшеств и не лебезит перед бабьем из свиты сёгунской матушки. За то, что не спешит развязать войну против иноземцев и Тёсю, так как лучше всех понимает: эта война будет последней не только для сёгуната, но и для Японии. Сановники императорского двора ненавидят его и изо всех сил подкапывают его башню. Скольких еще она погребет под развалинами — им безразлично. С ними-то ничего не случится — потому что с ними никогда ничего не случается. Да, в этих делах с колдовством чувствуется рука сановника, рука человека знатного, считать потери не привыкшего…

— До чего же тошно иметь дело с сумасшедшими, — вырвалось у Сайто.

— А мы кто? — искренне удивился Харада, приподнимаясь на локте.

Окита рассмеялся. Да, в устах человека, вспоровшего себе брюхо на спор, вопрос куда как уместный.

Сайто покосился на товарища, усмехнулся краем рта.

— Когда кто-нибудь из нас будет готов заклинать богов человеческой кровью, я тебе отвечу.

* * *

Он был не настолько стар, чтобы помнить те времена, когда этот пруд оправдывал свое название: Обасутэ, «брось старуху». Ко времени его рождения — человеческого рождения, от чресл мужчины и женщины — этот обычай был уже отменен несколькими императорскими эдиктами. В годы своего второго рождения — высшего рождения — он вновь столкнулся с этим обычаем в деревенской глуши, до которой никто не позаботился донести весть об императорском милосердии. Тогда этот обычай оказался ему весьма полезен. И обычай выносить в лес лишних детей — тоже. Он не любил убивать тех, кто был частью чего-то большего: семьи, сельской общины, войска… Пламя нужно кормить валежником и сухостоем, а не живыми деревьями. По возможности.

Обычно, пребывая в Киото, летом он искал добычу здесь. В рощах вокруг храма Инари летом ночевали бродяги, промышляли девки последнего разбора, ублажающие клиента прямо на земле, мелкое ворье делило здесь добычу и резалось, и тут же выясняли отношения беззаконные ронины. Человек исчезал — и никто потом о нем не спрашивал.

Но сейчас это ночное население горы Инари скорее мешало. Ритуал надлежало провести во внутреннем святилище, окуномия, но до него требуется еще дойти и донести жертву — в паланкине, без шума. Нельзя, чтобы кто-то из бродяг повстречал процессию и разболтал о ней.

Выйдя на берег пруда, он ждал, когда вернутся четверо птенцов, посланных очистить путь.

Жаркий воздух застыл недвижно. Оспины ряски осыпали бледный лик луны. Лягушка прыгнула — луна пошла рябью. «Кири-гири» цикад висело в ночном воздухе. Он знал тысячи строк о луне, прудах, лягушках и цикадах — слишком много, чтобы сочинять еще три. Он не нуждался в поэзии — он был ею. Был прудом и карпами, лягушками и костями утопленных детей, осокой и ряской, рощей, луной и цикадой, пьяным юным ронином на другом берегу…

Любопытства ради он вслушался в эту жизнь. Молодость, чистота помыслов, горячая жажда любви и неумение любить, и вместе с тем — недетское какое-то отчаяние, так знакомо отозвавшееся в груди… Внезапно куда-то исчезли восемьсот лет, и в лицо дохнула та ночь, весенняя ночь в горах Ёсино.

Мимолетное колебание — не отозвать ли птенца, посланного прервать эту жизнь. Нет. Ритуал важнее. Прости, мальчик.

Ночь дрогнула. Бесшумная атака, беззлобный охотничий пыл хищного зверя, изумление и страх жертвы… Все было знакомо, все было тысячу раз, как луна, цикады и пруд…

Новой была только боль — настолько неожиданная, что в первый миг он даже не понял, кому она принадлежит. И лишь когда время вновь потекло и звон цикад ворвался в уши, он, цепенея, понял — птенца больше нет, а юный ронин на том берегу стремительно трезвеет от изумления.

— Господин, — Ато зашелестел травой. — Мы принесли ее.

— Хорошо, — он развернулся. — На том берегу молодой ронин, который только что зарубил Сиро. Подойди к нему. Заговори. Попробуй привести к святилищу. Он нужен мне.

Паланкин стоял на дорожке, ведущей к окуномия. Неприметный, простой, без знаков или рисунков, не новый и не старый — никакой. Откинув полог, он забрался внутрь.

Девочка проснулась. Вздрогнула.

— Не бойся, — прошептал он. Коснулся ее подбородка, вложив в движение как можно больше успокоительной ласки. — Я твой новый хозяин. Как тебя зовут?

— Момоко, — пролепетала она.

Момоко, персик. Щека, поросшая нежным пушком.

— Это слишком простое имя для моей невесты. Я буду называть тебя… госпожа Мурасаки.

— Вашей… невесты? — ресницы девочки затрепетали.

— Да. Неужели ты думала, что тебя берут в мой дом простой служанкой? Дай мне руку.

Девочка с отвагой невинности вложила горячие пальчики в его ладонь.

— Госпожа Мурасаки, — повторила она, не веря своему счастью. Сказка сбывалась. Замарашку Отикубо[47] посетил прекрасный принц. Впрочем, эта бедняжка, скорее всего, даже понаслышке не была знакома с повестью о прекрасной Отикубо. Ведь даже бродячие кукольники были для нее недоступной роскошью — она знала только работу с утра до ночи. Рука под его пальцами грубей, чем его пятка.

— Ты будешь жить в моем дворце, — прошептал он. — Носить только самый тонкий шелк и есть только сладости. Пойдем.

— Во дворец?

— Нет, сначала в храм. Мы должны совершить свадебную церемонию…

Зачарованная девочка выбралась из паланкина, опираясь на его руку.

— Спать, — скомандовал он носильщикам — и те заснули стоя, послушно закрыли бездумные глаза. Мордашка девочки лучилась восхищением.

— Вы волшебник?

— Да, моя госпожа Мурасаки.

— А что вы еще умеете?

— Многое, госпожа Мурасаки. Хотите, я убью лягушку ивовым листом, как это сделал Абэ-но Сэймэй?

Девочка покачала головой.

— Не надо убивать лягушек. Они смешные.

Он улыбнулся

— Госпожа Мурасаки, вы умней, чем иные придворные Государя. В самом деле, не стоит никого убивать без причины. Осторожнее, госпожа моя. Здесь ступеньки.

Перед воротами внутреннего святилища он задержался, и охранники привычно застыли по сторонам. За дверью кто-то был. Два человека, уныло несущие службу — храмовая стража. Их он даже не собирался убивать, поразить волной — и только. Но было и нечто третье. Удивительное и беспокоящее. Нечто вроде огромной собаки.

Однако, усмехнулся он про себя. Сначала юный ронин, который срубил Сиро одним ударом, не успев даже протрезветь. Теперь — это существо в храме. Забавно. Неужели священные лисы Инари действительно существуют?

Решительным толчком он открыл ворота.

* * *

Самое паршивое — что преступника нужно брать с поличным, и никак иначе. А значит, придется рискнуть жизнью ребенка и осквернением святилища. Каннуси[48], человек неглупый и незлой, сразу же указал Сайто на этот недостаток его плана. Сайто, глазом не моргнув, пообещал сделать все, чтобы не допустить убийства. Тогда каннуси добавил, что не только убийства нельзя допустить, но ни одна капелька крови не должна пролиться в окуномия. Скрипнув зубами, Сайто пообещал и это. И как теперь прикажете брать трех человек вооруженной охраны? Ножнами глушить? А ведь есть еще четверо, которых вельможа послал прочесать рощу. Ну, за этих можно не волноваться — Окита с Нагакурой позаботятся.

— Не спать, они здесь, — скомандовал он, выглядывая в щель ворот святилища.

Вельможу он не принял в расчет. Что-то такое хлипкое, мелкое, идет — как по воздуху плывет, да еще и одет по-дворцовому, платье топорщится, штаны по земле волочатся, черная шапка поблескивает лаком… Кто мог ожидать, что этакий принц Гэндзи выхватит меч и примется им махать, да еще так споро? А Суэкато и меча выхватить не успел, обвалился распоротым мешком. Девочка даже не закричала — то ли не успела ничего понять, то ли одурманена. Зато закричал Сайто — набрал полную грудь воздуха и заорал так, чтобы услышала вся третья десятка, а заодно и патруль Окиты у второго коридора ворот-тории:

— Здесь Синсэнгуми! Бросай оружие!

«Принц Гэндзи», оружия, конечно, не бросил. Он извернулся из-под удара и толкнул вместо себя девочку — туда, куда должен был упасть сверху клинок. Не будь Сайто левшой, жертвоприношение состоялось бы. Но противник ожидал правшу и жертву толкнул под удар с правой, а сам ушел влево. Белый шелк верхней его одежды распался под догнавшим клинком, и в первый миг Сайто подумал, что развалил мерзавцу плечо, но тот так лихо сиганул на алтарь, как и здоровый не смог бы. Мелькнуло в прорехе красное… нет всего лишь шелк нижнего платья, досада какая! А следующим прыжком вельможа метнулся через ограду и был таков.

— Наму Амида Буцу, — выдохнул Ёситака и замахал руками, творя знаки от нечистой силы.

Сайто с разворота врезал ему по роже.

— Вперед! Взять ублюдка!

Что-то мешало. Визжало, тыкаясь головой в живот, цеплялось за пояс и хакама.

Сайто оторвал от одежды тощие лапки перепуганной девчонки, стряхнул ее с руки, пихнул под алтарь с гадальным шаром и забыл о ней прежде, чем выбежал из ворот окуномия. Он помнил только одно: Окита.

И тут на него бросились двое в черном.

* * *

— Ну, чего застыл?

Ран обернулся и увидел высокого мужчину в черном хаори.

— Надо уходить, пока не набежали патрульные. По ночам здесь шастают Мибуро.

Слово «Мибуро» подействовало как ковш холодной воды в лицо. Кем бы ни был зарубленный, грабителем или сёгунским убийцей, торчать над его трупом с окровавленным мечом в руках не стоило. Ран достал из-за пазухи лист бумаги, стер с лезвия кровь, вложил меч в ножны и только после этого зашагал вслед человеку, которого узнать-то узнал сразу, а имя вспомнил только сейчас. Ато Дзюнъитиро, вассал суеверного господина Аоки.

Не время было спрашивать, что господин Ато изволит делать на горе Инари, луной любуется или разбоем промышляет. Для разговоров существует белый день, а ночь — для того, чтобы убивать впотьмах, а потом бежать и скрываться.

«Как я устал от этого, — подумал Ран. — Боги ненавидят меня — за что? Чем я так нагрешил в прошлой жизни?»

Он всем сердцем привержен был учению Будды, но в свободный день пришел сюда, в синтоистский храм, чтобы спросить о воле богов при помощи гадального шара омокару. Потому что сил уже никаких не было жить, и умирать тоже было нельзя — все равно что убежать в разгар боя и товарищей бросить, сказал Рёма, и был, конечно, прав… Он хорошо придумал, Рёма, — чтобы или господин Кацура, или господин Сакума как-нибудь пристроили его на учебу к варварам. Перенять их науку, сделать Японию богатой и сильной. Вот только ни Рёма, ни господин Кацура не знали, что делать с запахом крови, который везде мерещился Асахине Рану по прозвищу Тэнкэн. А когда людской разум ничего придумать не в силах, за советом идут к богам. К старым богам, богам этой земли, жившим тут до того, как Будда и над ней пролил свой свет. Юноша уважал буддийских наставников, но он и без спроса знал, что они ему скажут: не греши, не убивай. А как не убивать, если сильный пожирает слабого. и нет от этой напасти никакого лекарства? А чего нельзя вылечить лекарством — лечат лезвием. Так или иначе.

Так он думал до этой зимы, пока Рёма ему не вложил ума в голову. До сих пор было стыдно — он ведь убивать Рёму пришел тогда, и ведь убил бы, не будь господин Рёма так хорош на мечах. А сейчас и вспомнить стыдно, и рад бы бросить кровавую работу, да как? Слово «телохранитель» пишется тремя знаками: «использовать», «сердце» и «палка». Если палку нельзя использовать — то кому она нужна? И разве сердце не велит защищать благодетеля — то есть, гоподина Кацуру?

Короче, он решил спросить у Инари: стоит ли ему принять обеты убасоку[49] или лучше остаться воином?

Начал с того, что купил кувшинчик сакэ для подношения, а как дошел до храма, увидел, что никто не несет ни сакэ, ни риса — и обругал себя дураком: конечно, это же Инари, ей риса и сакэ в дар не несут, зачем ей, весь рис и так — её! Тут уже можно было, наверное, назад поворачивать — раз день не задался, так и до ночи удачи не будет. Но он полгорода прошел по жаре, не ел — не пил, постился, и когда еще будет свободный день? Словом, Асахина продолжал упрямо подниматься на гору, по дороге купил красной бумаги и хотел написать стих, но и стих не складывался, только зря тушь испортил и бумагу замарал. И когда закончилась длинная очередь паломников и Асахина встал перед гадальным камнем, закрыв глаза и всем существом сосредоточившись на вопросе, череда неудач завершилась окончательным крахом: поднимая камень, он рванул его слишком резко, и тот вовсе выскользнул из рук, чудом не грохнувшись на ноги следующему паломнику. Словом, богиня сказала не просто «нет, не надо становиться убасоку», а что-то вроде «катись отсюда, головорез Тэнкэн, я и разговаривать с тобой не хочу!»

Ран добрался до какого-то пруда и выпил все сакэ, что принес для богини. Вечерело: пока шел, пока на гору поднимался, стих пытался сложить, в очереди стоял — уже и солнце на горы присело. Ран плеснул немного сакэ в пруд — несколько жирных карпов, поводя плавниками, поднялись к нему и стали требовательно пучить глаза: позвал — корми. Ран плеснул еще немного сакэ: еды нет, а пить — пейте. С невысокого постамента осуждающе смотрела каменная лиса. Ран повернулся к ней спиной. Допил остальное, прилег на траву отдохнуть немного перед дорогой — и сам не заметил как уснул. Даже не уснул — поддался пьяной дремоте, а вполуха все равно слушал, что вокруг творится. Потому и успел зарубить напавшего, толком не придя в себя — услышал как одежда зашелестела, почувствовал тень, холод какой-то, и…

Погадал на омокару, нечего сказать. Теперь иди вот за господином Ато, сам не зная, куда…

Вниз, вниз и вверх по склону, в небе хороводят верхушки деревьев и белая луна, похожая на круглый подвесной фонарь. Глупо, подумал Ран и остановился. Господин Ато в своем черном сразу же потерялся среди теней, и Ран остался один. Ночные рощи вокруг храма Инари были совсем не такими пустыми, какими казались. Где-то тявкнула то ли собака, то ли лиса. Лиса, наверное — они были тут везде, самые старые — на вросших в землю и заросших вьюнком постаментах, вон, еще одна таращится из лунного пятна, а за ней чернеет провал ворот-тории, словно проход в мир духов и богов. Спутница богини кивала остроухой каменной головой, приглашая туда.

И тут сверху раздался звук, который ни с чем не спутаешь: лязг мечей. И чтоб уж совсем все стало ясно, чей-то зычный голос прогремел в темноте:

— Здесь Синсэнгуми! Бросай оружие!

Определенно, определенно Асахина Ран не пришелся по нраву госпоже Инари — сразу и крепко…

* * *

Было больно. Тот, кто в эту эпоху носил имя Аоки Мицуёси, не сразу понял это. Ему давно не было больно, уже несколько сотен лет. Отзвуки чужой боли он ощущал, а ему самому никто не мог причинить вреда, — а вот сейчас поперек спины горел рубец. Непростой, видно, меч был у того высокого оборотня — недаром скользнуло по его лезвию голубым огнем. Дрогнули и разорвались, больно ударив, еще две нити. В гневе Аоки выпрямился, бросил меч и пошел обратно к окуномия. Остановился в густой тени, не доходя пары шагов до четы сторожевых каменных лис. С той стороны тории стояли двое, фигуры озарены мерцающим голубым огнем. Господин Аоки сморгнул, отделяя призрачное от явного, и обычным, смертным зрением уловил в ярком лунном свете двух юношей в светлых накидках с узором из «горная тропка», а рядом с ними еще людей. Сердце затопила ледяная ярость — это отбросы, эти оборванцы, как он мог принять их за божественных воителей? Он поднял руку ладонью вперед и толкнул воздух

Мир вокруг них колыхнулся, как отражение в пруду, ветки сливы дрогнули и застыли, а потом невысокий юноша нырнул навстречу. Волна ужаса остановила, даже свалила бы человека, в этом дайнагон был уверен. Его волну не удавалось преодолеть ни яростью, ни доблестью, ни… но навстречу ему летели не ярость или отвага, а… спокойное внимание служанки, заметившей пылинку на лакированной поверхности.

Аоки повернул руку, сделал шаг вперед. Что-то рыжее, с теплой кровью, брызнуло из-под ног. Он не упал, конечно же, не упал, не мог упасть, даже не потерял равновесия — только потратил лишнюю долю секунды, неважную в этом плотном мире, обычно не важную…

И еще прежде, чем (тройной выпад: плечо-плечо-горло!) сталь коснулась дайнагона, его обожгло болью еще раз, словно плеснуло в него по клинку слепящим солнечным светом.

Одинокая лисья тень на площадке одобрительно кивнула.

* * *

Люди в накидках цвета асаги набегали снизу, и Тэнкэну оставалось только броситься вверх по склону, петляя меж коленчатых бамбуковых стволов, кое-как перескакивая низкие кусты и проламываясь сквозь высокие. Он был одет в темное, погоня — в светлое, поэтому он видел их лучше, чем они его. Он надеялся потеряться там, где заросли погуще, броситься наземь и пропустить погоню вперед, но Синсэнгуми воспользовались численным превосходством и рассыпались веером, перерезав ему дорогу вниз и загоняя его к окуномия.

Этого нельзя было допустить. В тесном пространстве внутреннего святилища его неизбежно завалят числом — а ведь там тоже наверняка засада!

Так и есть — впереди кто-то отчаянно рубился. Асахина принял решение: развернуться, атаковать того, кто ближе и бежать вниз. Пока они сообразят, что случилось, пока развернутся…

Он нырнул в первое же попавшееся место потенистей и припал на колено, чтобы белеющее в темноте лицо не выдало раньше времени. Левой рукой зачерпнул земли, покусал язык, добывая из пересохшего рта немного слюны, и начал размазывать грязь по лицу. Кровь гудела в ушах, как храмовый колокол. Прямо на Асахину снизу бежал невысокий юноша в белой повязке командира. Асахина изготовился выхватить меч, как вдруг раздался крик боли справа и надсадный хрип слева. Оба звука Асахине были хорошо знакомы: так кричит тот, кого рубанули по руке или ноге, так хрипит тот, кому распороли грудь. Кто-то обрушился на поднимающихся снизу Синсэнгуми.

Тэнкэн выжил во множестве уличных стычек, потому что в бою ни азарт, ни страх не овладевали им полностью: он всегда сохранял хладнокровие, обычно чуждое людям его возраста. Двое в черном, ударившие на Синсэнгуми с флангов, были как-то подозрительно похожи на давешнего типа, что напал у озера. Еще с двумя такими же рубился у ворот окуномия какой-то «волк Мибу». Тэнкэн не собирался никого убивать сегодня — он и нападающего-то зарубил только спросонок, и если бы тот не схватился за оружие — дал бы ему уйти спокойно. Но в этой драке, кажется, у него союзников не было… Оставалось ждать, пока враги проредят друг друга и выскользнуть через образовавшуюся брешь.

Тут откуда-то с ограды окуномия спрыгнул еще один человек — ростом не выше Тэнкэна, одетый как каннуси. Вытянул руку перед собой, наступая на молодого командира. Чего хотел — непонятно, но Асахина вдруг почувствовал, как будто дрогнул весь мир. Словно натянутую ткань дернули за угол и пустили по ней волну.

От страха желудок подкатил к горлу. Но одетому в белое колдуну его чары не помогли: юноша в белой повязке нанес три удара, слившихся в один, и колдун повалился навзничь.

Асахина понял, что лучшего момента для бегства не будет, и прянул вперед, рассчитывая убить или ранить с первого удара. Он уже видел этого юношу в деле, и полагался больше на неожиданность, чем на свое искусство.

Не сложилось. Сталь ударила в сталь, в обороне молодой «волк Мибу» оказался не хуже, чем в атаке. Тот, что отбивался у ворот окуномия, покончил с обоими противниками, и бежал теперь сюда. Асахина понял, что пришло время умирать: в одиночку он как-нибудь выстоял бы против этого юноши, но два бойца такого уровня — это было слишком даже для него.

Он продолжал наступать, еще надеясь пробить оборону юного «волка» и бежать — как вдруг его противник зашелся кашлем, а с двух сторон к коридору тории выскочили черные тени…

* * *

— И что же было дальше? — холодно спросил командир.

— Он… прикрыл меня, — Окита сидел, не смея глаза поднять на Кондо, теребил складку хакама.

— Что-что он сделал?

— Прикрыл меня. Подставил свой меч под удар того, черного.

Все молча переглянулись. Сайто на вопросительный взгляд командира кивнул:

— Так и было. Одного нападающего взял на себя я, другого — Тэнкэн, если это был он.

— Вы хотите сказать, эти двое справились со всей первой десяткой? — уточнил Яманами.

Окита обреченно кивнул. Он знал Устав: если ты обнажил меч — убивай. Если твой противник ушел живым, наказание тебе — сэппуку. Внутренне Окита уже согласился с приговором и хотел попросить себе в напарники Сайто, у того верная рука.

— Не только с первой — с третьей тоже, — сказал будущий кайсяку[50]. — По правде говоря, мечники они так себе. Просто быстры не по-людски. Я из дыхания выбился, пока не давал тем двоим у ворот себя убить.

— Итак, вас связали боем, — подытожил Яманами. — А тем временем еще несколько человек подбежали и унесли труп Аоки?

— Да, — кивнул Окита. — У меня прошел приступ, я вступил в бой — и Тэнкэн в этот момент бежал тоже.

— Четверо убитых, — глухо подытожил Хидзиката. — Девять раненых. Три дезертира. Храм осквернен. Тэнкэн ушел. Аоки убит. Носильщики околдованы и не помнят даже как оказались у Фусими-Инари. Девочка-служанка без сознания и, похоже, не выживет. Что с ней, Сайто?

— Я не знаю. Госпожа Яги говорит, на ней нет ни единой раны, но она словно бы… тает. Ей страшно, она позвала монаха, чтоб выгнал из девочки злого духа, но…

— Но даже если она выживет, на основании показаний ребенка нельзя будет осудить вельможу, — заметил Яманами.

— И все-таки жертвоприношение мы сорвали, — сказал Нагакура. — Или… нет?

— Суэкато зарубили в окуномия, — бесстрастно сказал Сайто. — Правда, Суэкато не женщина, не ребенок, да и особой невинностью не отличался. Но все же по сути храм осквернен. Остается надеяться, что госпожа Инари… оценит чистоту намерений человека, защищавшего ее святилище, и… не отвернется от Города…

Все удивленно воззрились на него, даже мысленно прощавшийся с жизнью Окита.

— Сайто, ты часом не того… не поверил ли сам в это колдовство? — спросил Нагакура.

— Нет, Симпати. Я верю только тому, что видел своими глазами. А своими глазами я видел человека, способного без опоры вскочить на ограду храма. С места. После того, как я рубанул его по спине. Я видел двоих плохих фехтовальщиков, которые чуть не отправили меня к Желтым Источникам. Я видел их трупы — меньше, чем за час они разложились до того, что плоть начала отпадать с костей. Видел носильщиков, которым так отвели глаза, что они себя не помнят. Видел тело этого труса Ёситаки, из которого зачем-то слили кровь. Видел ребенка, умирающего по непонятным причинам. Что-то тут есть. Я не знаю, действует ли заклинание, которое этот мерзавец наложил на город. И самое главное — не хочу проверять.

— Ты, Сайто, умеешь ухватить сразу главное, — сказал Кондо. — Вся эта дрянь с колдовством и осквернением храмов — лишь подготовка к чему-то большему. К чему? Вот что мы должны узнать и предотвратить. Они торопились, эти колдуны. Что-то должно произойти в ближайшие дни, а мы тут сидим и лапшу тянем.

Кондо решительно поднялся.

— Утром я пойду в резиденцию господина Мацудайра и скажу, что дело об убийстве монаха закончено, живыми взять негодяев не удалось. Когда вернется человек Ямадзаки, сразу его ко мне! Остальным привести отряды в полную боевую готовность. Я хочу, чтобы мы по первому же знаку господина Мацудайра были готовы всеми силами выступить.

— Значит ли это… — Окита прочистил пересохшее горло, — что моя казнь откладывается до завершения дела?

— Что? — Кондо даже головой потряс от неожиданности. — Какая казнь? О чем ты, Содзи?

— По уставу я должен совершить сэппуку, — тихо, но четко проговорил Окита. — Я позволил Тэнкэну уйти живым.

— Сэппуку? — рявкнул Кондо. — А воевать кто будет? Сэппуку ему! Размечтался! Спать, отдыхать, пить лекарства! До полудня! Сайто, проследи! Весь жир из него выпусти, если он будет забывать! Сэппуку ему, надо же…

И, продолжая ворчать, командир размашисто зашагал через сад к своей комнате.

— Ну, ты придумал, в самом деле, — Хидзиката фыркнул. — И как только тебя такая дурь в голову пришла?

— Неужели я, — горько осклабился Окита, — слишком хорош для нашего Устава?

— Ты достаточно хорош для нашего Устава, — строго сказал Хидзиката. — Особенно для этого пункта. Который придумали не для тебя, а для любителей почем зря трясти мечом.

— Идем, — Сайто хлопнул Окиту по плечу. — У меня приказ: напоить тебя лекарством и уложить спать.

* * *

— Значит, Синсэнгуми ждали там господина дайнагона Аоки, — Кацура прищурился, глядя куда-то поверх головы Тэнкэна. — Интересно. И что же было дальше?

— Я нагнал господина Ато с телом господина Аоки на руках, — сказал Тэнкэн. — Господин Аоки был еще жив. Странно — он посмотрел на меня и улыбнулся. Я предложил помочь, а он так переглянулся с господином Ато, улыбнулся и покачал головой. Я готов был поклясться, что он был мертв раньше, чем коснулся земли. Ему нанесли три удара сразу, вот так, — юноша показал рукой на себе. — А он улыбался…

— Окита Содзи, — задумчиво произнес Кацура. — Лучший клинок Синсэнгуми и один из лучших клинков страны. Господин Аоки недолго будет улыбаться. А тебе повезло.

— Не думаю, — покачал головой Тэнкэн. — Кажется, боги… кажется, они ненавидят меня.

— С чего ты это взял? — удивился Кацура.

Тэнкэн вздохнул, надеясь отделаться односложным ответом — но слова вдруг полились потоком, и хорошо хоть не слезы, подступившие к самому горлу. Он говорил об отце, от которого ни мать, ни сын, ни дочери, ни слуги не слышали доброго слова. О матери, истаявшей от чахотки. О том, как он, не выдержав бесконечных побоев, поднял на отца даже не руку — меч, пускай и деревянный. Как бежал из дома, а вслед нему неслись отцовские проклятия. О троюродном брате, веселом и сильном юноше, казненном за причастность к убийству министра Ии. О том, как, полный стремления отомстить за брата, он пешком добрался до Эдо и там встретился с рыцарями возрождения. Как легко было жить какое-то время чужим умом, убивая по приказу ночью и напиваясь днем. Как Рёма Сакамото увидел в нем, почти совсем одичавшем, человека и повез с собой в Кобэ… Как мучилось тело от морской болезни — а душа, казалось, очищалась соленым ветром. Как завораживающе красива была на ходу машина, сердце железного морского дракона. Как хотелось познать эту силу и повелевать ею — и как все эти надежды рухнули здесь, в Столице. Господина Сакума не оказалось в его резиденции, а на господина Кацуру, чьему великодушию Рёма препоручил юного друга, этот самый друг навлек беду, когда всего-то захотел вопросить о воле богов в святилище Инари.

— Ну полно, полно, — прервал его излияния Кацура. — Ты бы сильно подвел меня, если бы позволил себя схватить или убить, это правда. Но ты не дался им ни живым, ни мертвым, и не твоя в том вина, что люди Аоки оказались болванами, а сам он — суеверным петухом. Надо же, придумал — голой рукой отразить удар Окиты.

— Он… он колдовал, — тихо сказал Тэнкэн.

— И много наколдовал? Не будь суеверным, Тэнкэн. Ты еще станешь повелителем машин. Еще оседлаешь своего дракона. Верь в это, и не верь во всякие глупости.

И господин Кацура засмеялся так заразительно, что Асахина засмеялся вместе с ним.

— А чтобы волки Мибу не затравили тебя раньше, чем ты оседлаешь дракона — я спрячу тебя у Икумацу, — голос господина Кацуры снова стал серьезным. — Умойся как следует — и пойдем.

* * *

— Синсэнгуми ждали нас, — голос дайнагона Аоки был тих и ровен. Ни малейших признаков гнева. Что же тогда давило на плечи, что сгущалось в ночном воздухе, пронизанном косыми столбикам лунного света?

— Ваш ничтожный слуга… — Ато проглотил застрявший в горле ком, — был неосторожен…

— Ты полагаешь? — из-под юношеских ресниц вяло блеснули глаза тысячелетнего старца. — Ты желаешь принять наказание, Ато? Или это всего лишь формальная фраза, дань вежливости?

Ато снова сглотнул. Лгать господину дайнагону бесполезно, он знал это с пеленок.

Раздернув одежду на груди, Ато достал из-за пояса короткий клинок.

— Я должен выйти в сад, — сказал он. — Негоже пачкать кровью хорошие циновки.

— Сядь, — улыбнулся господин дайнагон. — Я знаю, что ты в любой момент готов умереть ради меня, и поверь — если мне понадобится твоя кровь, я не позволю тратить ее так бездарно. Твоей вины в случившемся нет, скорее всего — тебе не хватает разумения, но это объяснимо, ведь ты еще так молод…

— Господин! — Ато ткнулся головой в пол. Теперь он ощущал, как от повелителя нисходят на его несчастную измученную душу милосердие и ласка.

— Разумение приходит с опытом, — продолжал господин Аоки. — И знаниями. Ты хочешь о чем-то спросить? Спрашивай.

— Мальчик, — Ато понял голову. — Хитокири Тэнкэн. Я не умею читать в сердцах, но он был бы гораздо лучшей пищей, чем этот трус из Синсэнгуми. Почему вы велели мне отпустить его?

— Потому что это хитокири Тэнкэн, — господин дайнагон словно бы даже удивился вопросу. — Он полезен нашему делу, а в будущем сделается еще полезней. Ты ревнуешь, — губы дайнагона тронула улыбка. — Напрасно. Человеку нужны две руки. Вы талантливы оба, и я хотел бы видеть вас обоих у себя на службе. Но правая рука всегда важней, чем левая. Твой род служил мне из поколения в поколение. Твой прапрадед стал моим птенцом. Никогда человек со стороны не будет значить для меня больше, чем потомственный вассал. Приемыш — одно дело, сын — другое.

— Господин, когда… когда вы изволите посвятить меня в таинство?

— Не сейчас, Дзюнъитиро. Птенец сразу после посвящения беспомощен и слаб. Я не хочу потерять тебя так же легко, как этих пятерых сегодня ночью. Их я сотворил наспех, они были нужны мне только для этого дела. Тобой нужно будет заняться как следует. Потерпи. Нужно пережить это лето.

Ато вдохнул поглубже и набрался смелости задать третий вопрос:

— Господин, скажите, удалось ли нам задуманное?

— Не знаю, — не будь Ато вассалом господина дайнагона с детства, он не смог бы уловить в голосе повелителя оттенка беспокойства. — Боги бывают капризны, Инари — в особенности. Иногда разгневать их очень легко, иногда — трудно. Ближайшее время покажет, удалось нам разрушить защиту Столицы или нет. Однако не все зависит от богов и от нас. Предоставленной возможностью нужно суметь воспользоваться. То, что наших усилий не заметят и не оценят — неважно. Плохо, если созданные нами возможности будут просто упущены.

— А вы сами… вы не боитесь гнева богов?

— Я его… опасаюсь. И принимаю меры к тому, чтобы на меня он не пал. Но поверь мне, если страну откроют для варваров, гнева богов можно будет уже не бояться. Боги покинут нас навсегда.

— Почему, господин?

— У варваров есть свой Бог. Там, куда он приходит, другим богам места нет. Слыхал ли ты, например, о восстании в Симабара?

— Конечно, господин. — Ато улыбнулся. Это было самое большое восстание за два с половиной столетия сёгуната, и столица хранила своеобразную память о нем: весёлый квартал носил имя Симабара: дескать, там всегда шумно и людно, словно мятеж творится. А может, в насмешку над девушками из христианских семей, которых после мятежа продавали в веселые дома сотнями… — Но ведь восстание было подавлено…

— О, да. Оборванцы, из которых меньше трети было воинами, год с лишним держались против стотысячной армии. Армии больше той, что Токугава привел в Сэкигахара… — взгляд господина затуманился, и Ато ощутил внутренний трепет: господин говорил о событиях, которым сам был свидетелем. — И замок держался бы еще годы, когда бы не пушки других варваров… Такой позор. Войска Мацудайра праздновали победу, а им всем следовало бы вскрыть животы от стыда. И если Бог варваров так силен, что шайка оборванцев могла противостоять отборным войскам сёгуна — что же будет, когда они войдут в страну в полной силе и оружии? Что будет, Ато?

Ато молчал, пораженный ужасным видением: орды бородатых краснолицых под знаменем креста.

— Наши боги слабы, Ато. Они молчали все время, пока сёгуны отнимали власть у их потомков. Пусть отойдут в сторону и уступят дорогу новым богам.

— Господин! — Ато осенила догадка, слишком прекрасная, чтобы оказаться правдой.

— Помнишь, что писал великий Мотоори в комментариях к «Делам былых времен»? — господин улыбнулся. — Боги некогда были людьми. Они жили на земле, а потом умирали и покидали ее, уступая место новому поколению богов.

Дайнагон Аоки чуть наклонился вперед, и лицо его исполнилось вдохновенного света.

— Я буду лучшим богом, нежели они, Ато. Я не покину ни свой народ, ни своего государя.

* * *

Окита проснулся с тяжелой головой, ощущением ломоты во всем теле и нарастающим в груди позывом к кашлю. Но по глазам разбудившего его Сайто было видно, что подай Окита хоть вид, что болен — и Сайто тут же погонит его обратно в постель. Поэтому он рывком поднялся, не давая повода прикасаться к себе — а вдруг жар? — в три глотка осушил теплую травяную пакость от простуды из запасов Хидзикаты, и принялся надевать хакама.

Солнце стояло уже высоко, но еще не поднялось над крышей дома. Значит, не полдень. Кондо велел спать до полудня, Сайто разбудил раньше.

— Что случилось? — спросил Окита.

— Как ты себя чувствуешь? — вместо ответа спросил Сайто.

Они были ровесниками, но Сайто вел себя как старший брат и имел на это все основания. Пока Окита сначала учился, а потом преподавал в фехтовальной школе Кондо, Сайто охранял купцов от бандитов или выколачивал для бандитов долги из купцов — словом, он с шестнадцати лет вел жизнь наёмного бойца, а с пятнадцати числился в розыске за убийство. Не приюти Сайто в свое время «Сиэйкан», голова его уже торчала бы на шесте у тюремных ворот бесполезным назиданием другим мастерам резьбы по горлу.

Окита был лучшим фехтовальщиком, но предпочитал не задаваться вопросом, что было бы, сойдись они с Сайто не в учебном, а в настоящем бою. Господин Кондо, отец господина Кондо, научил Окиту отменно владеть мечом. Улица обучила Сайто отменно владеть всем. Что подворачивалось под руку, то и становилось оружием: хоть булавка, хоть метла, хоть свои же сандалии. Не говоря уж о знании приемов, которые на сиаидзё[51] попросту запрещены, и о полной, совершенно хладнокровной безжалостности.

Иногда покровительство Сайто льстило Оките. Иногда раздражало.

— Я не выспался, и только, — молодой человек нарочито потер глаза и снял со стойки накидку цвета асаги. — Идем.

Обсуждение ночной вылазки происходило в тесном кругу: Кондо, Хидзиката, Яманами и три проштрафившихся командира. Сейчас опять собрались все, и Окита занял свое место командира первой десятки.

— Ямадзаки, докладывай, — велел Кондо.

— У Миябэ, — сказал Ямадзаки, — есть слуга по имени Тюдзо, мне удалось его напоить, и он расхвастался, что водит дружбу с великими людьми, один из которых, выкупив лавку в Киото, живет здесь под именем бывшего владельца. Зовут его Фурутака Сюнтаро. Я не стал дальше расспрашивать Тюдзо, чтоб не вызвать подозрений, но мой человек проследил за ним до лавки Масу-я торговца Киэмона. Я так понимаю, что этот Киэмон — и есть Фурутака. Лучше всего было бы последить за ним еще немного… но, как я понимаю, мы торопимся.

— Да, — сказал Кондо. — Фурутаку нужно арестовать и допросить сегодня же.

— Если позволите, — Такэда поправил очки, — то я бы посоветовал произвести арест ночью.

— Разумно, — согласился Кондо. — Брать Фурутаку пойду лично я, в подкрепление идут Окита, Харада, Нагакура, Иноуэ, Такэда — мы должны перекрыть каждую улицу, каждый лаз, чтобы крыса не ускользнула. Всем доложить о готовности.

С готовностью оказалось худо. Половина личного состава Синсэнгуми маялась от лихорадки. Если в заговор вовлечены не десятки, а сотни человек — хватит ли у отряда сил противостоять им? Все, сидящие в комнате, знали: арест Фурутаки станет камешком, который стронет лавину. После него заговорщики уже не смогут отсиживаться по углам. Они либо разбегутся из города — и жди потом удобного случая накрыть всех — или решатся на опережающий удар. И неизвестно, что хуже.

— Значит, так, — сказал Кондо, выслушав доклады командиров десяток о больных. — Все, кто в силах держаться на ногах, должны быть на месте, одеты в доспех, сыты и вооружены. Все, кто не чувствует себя в силах… пусть остаются в постелях и выздоравливают. Никто не упрекнет их в трусости. А если упрекнет, пусть терпят: лучше претерпеть несправедливый укор, чем в решительный момент свалиться и подвести товарищей. Доведите это до сведения своих людей. Разойтись всем, кроме Яманами, Хидзикаты, Сайто и Окиты.

Когда в комнате остались они впятером, командир в упор посмотрел на Окиту и сказал:

— Сегодня, когда я был у князя Мацудайра, мы чуть не столкнулись в дверях с дайнагоном Аоки. Он жив, здоровехонек и расфуфырен как кукла-хина.

Окита опустил голову.

— Этого не может быть, — сказал он, стиснув кулаки. — Если он жив и здоров — значит… значит, в роще у храма я зарубил не его.

— Похоже на то, — сквозь зубы сказал Кондо. — Словом, нам нечего предъявить дайнагону Аоки. Дело закрыто. Сосредоточимся на мятежниках и лично на Фурутаке. Свободны.

2. Повесть о Запретных Вратах

Ведь и мотыльки,

Сгорающие на свечке,

Чего-то хотят…

Хидзиката Тосидзо, заместитель командира Синсэнгуми

Киото, 1-й год эры Гэндзи (1864), седьмой месяц

Взгляду было непривычно просторно: город выгорел на несколько кварталов окрест. Лишь черные, как женские зубы, опорные столбы домов торчали там и сям. Иногда белый налет золы покрывал их, иногда под дуновением ветра угольные чешуйки наливались красным — но там, где пожарище успели залить водой, все было черно, и черные среди черноты, как жуки, копошились в развалинах молчаливые люди.

Воняло… чем только не воняло. Чем только может вонять в августе в полусгоревшем городе — тем и воняло. Запах этот застрял у Хидзикаты в горле, и уже второй чайник чая не мог его смыть.

— Миура, — он протянул опустевший чайник юноше и принял у того набитую трубку. Тоже дым, но хоть без примесей сгоревшего жилья и спаленной плоти.

Миура Кэйноскэ, поступивший в отряд неделю назад, сделался пажом Кондо, но командир, хоть и начал строить из себя даймё, не очень понимал, зачем нужен паж, и намекнул, что свободным временем Миуры могут располагать и Хидзиката, и Яманами. В пределах разумного, конечно. Эта служба не очень утомляла Миуру: Хидзиката и сам был крестьянским сыном, а Яманами привык к самой скромной жизни, и если бы не болезнь, так может, и вовсе не нуждался бы в услугах Кэйноскэ.

Мальчишку бы, пожалуй, не взяли в отряд, не будь он сыном самого Сакумы Сёдзана[52], убитого на днях хитокири Каваками Гэнсаем прямо на улице, средь бела дня — говорят, в отместку за резню в Икэда-я. Кондо лично ходил выразить соболезнование семье человека, которого почитал величайшим в Японии (после Государя и сёгуна, само собой). Там-то он и встретился с юношей, который тут же, у гроба отца, бухнулся в ноги: хочу-де мстить проклятым мятежникам за батюшку, примите в отряд. А кругом-то люди, сплошь вассалы знатных домов, держащих представительства в столице, посыльные от самого князя Мацудайры, от Сайго Такамори из Сацума… Хидзиката бы устоял, отказал пареньку — а Кондо размяк и пообещал принять. С двумя условиями: во-первых, он должен пройти экзамен на мечах, продержаться против бойца Синсэнгуми, пока не прогорит курительная палочка. Хидзиката надеялся, что парень не пройдет, а он оказался рубакой отменным. Против Окиты или Сайто, пожалуй, не устоял бы — но Окита еще не оправился после Икэда-я, а Сайто подхватил лютый понос, после которого до сих пор отлеживался. Пришлось принимать экзамен Нагакуре, а у Нагакуры, прямо скажем, короткая дыхалка. Вторым условием Кондо поставил перемену имени: в Синсэнгуми-де все рядовые бойцы равны, а имя Сакума… ну, слишком громкое оно. Юноша согласился и назвался Миурой, по имени тетки, которая его усыновила после смерти отца.

Миура был сообразителен, расторопен, получил отличное образование и красотой мог затмить даже, пожалуй, Асахину Тэнкэна. Однако список недостатков, с точки зрения Хидзикаты, оказался подлиннее списка достоинств. Во-первых, мальчишка хоть и переменил имя — но скрывать, кто его отец, не собирался, и вскоре об этом знал весь отряд. Кондо попытался ему сделать выговор, но тот лишь подбородок задрал: с чего это я буду стыдиться имени батюшки? Во-вторых, через этот самый подбородок Миура со всеми в отряде разговаривал. Только ради Кондо сдерживался, да еще Яманами внушал ему почтение — а вот Хидзикате несколько раз пришлось весьма жестко его ставить на место. Нижних же чинов он просто презирал. В общем, юный Миура являл собой тот образчик самурайского сынка, который Хидзикате давно стоял поперек горла. Вот и сейчас — сидит, дуется из-за того, что вынужден вчерашнему крестьянину Хидзикате чай кипятить. Ничего, вскипятишь, не обломишься.

И наконец, парнишка питал склонность к «южному ветру». Устав это не запрещал. Когда Хидзиката с Яманами писали его, они как-то не задумывались, как бойцы распорядятся своими задницами в свободное от службы время — не до того было. А когда в отряде появился Миура — все, кто бегал до того по мальчикам-актерам, начали заискивать перед ним. Наказывать юношу вроде не за что, никого он явно не поощрял, но народец в Синсэнгуми вступал сплошь лихой, достаточно искры — и кто-то непременно плюнет на запрет поединков по личным причинам, а это значило — смерть побежденного и сэппуку для победителя, ну и зачем нам это счастье? Потому Кондо и держал парнишку поближе к себе, и Хидзикате с Яманами сказал, чтобы не стеснялись загружать его поручениями — не бумажный, не развалится. Чем меньше на него глазеют в казармах, тем лучше.

И вот сейчас Миура пригодился. Не будь его, пришлось бы отрывать кого-то от законного отдыха, потому что Кондо, вызванный в резиденцию князя Мацудайра, оставил Хидзикату за старшего, а это значило, что он не может сам пойти на кухню и согреть себе чаю — он должен неотлучно сидеть здесь в ожидании гонца от Харады, посланного тушить пожары — ну или самого Кондо, или, что хуже всего — из дворца со смертным приговором.

Хидзиката затянулся в последний раз и отложил трубку. Он не сожалел почти ни о чем — обидно было только оставлять старого друга Кондо там, куда привела его юношеская мечта, и где он теперь не находил себе места. С ним вот-вот должно было случиться то, что с самим Хидзикатой произошло незадолго до драки в Икэда-я, ему открывалась изнанка мира, пыльная тыльная сторона его расписных декораций, заросшие паутиной коридоры и слепые углы… И понимание того, что — да, именно это тебе придется защищать, именно это ты защищал всегда, как ни горько. Ты сражаешся за дело, которое не просто обречено — а прогнило от начала.

В такие минуты тяжело человеку быть одному — нужно, чтоб рядом находился кто-то, кто тоже понимает.

Хидзикате в свое время помог Сайто. Он был бы и для Кондо хорошей подмогой, он вырос в этих пыльных коридорах. Но Сайто болен, и очень легко может отправиться на тот свет даже раньше, чем Хидзиката по приговору совершит сэппуку. Бедный Сайто, угораздило же его как раз в такие горячие дни…

Кто-то поскребся на энгаве. Содзи.

— Заходи, — пригласил Хидзиката. — Чего не спишь?

— Душно, — Содзи провел рукавом юката по бледному бритому лбу. — И воняет.

— И сёдзи не закроешь, — кивнул Хидзиката.

— Новости есть? — спросил юноша. — Этих… поймали?

— Их догнали, — Хидзиката протянул ему бумажную салфетку, другой сам утер пот. — Сейчас чаю принесут, будешь?

— Врач сказал пить поменьше чаю, от него сердце слишком частит. Они успели покончить с собой?

— Да, — Хидзиката снова усмехнулся. — Я полагаю, что господину Кусаке Гэндзую надобно поставить небольшую часовенку.

— За что? — изумился Окита.

— За избавление Японии от господина Кусаки Гэндзуя, — с самой серьезной миной объяснил Хидзиката. Окита засмеялся. Хидзиката любил смотреть, как он смеется. Завтра шуточку подхватит весь отряд, послезавтра она пойдет гулять по всему городу, и на сей раз погорельцы будут единодушны с «демоном Синсэнгуми».

Жаль только, что господин Кусака не совершил своего подвига до того, как повести отряды Тёсю на Столицу.

Кондо вернулся мрачный, как нынешний городской пейзаж. Неловко слез с седла — не привык еще к верховой езде — и зло одернул хаори. Он часто возвращался от градоначальника злым и мрачным, но сегодня тучи, видать, были особенно черны. На приветствия случившихся по дороге подчиненных Кондо не ответил, вошел в комнату и тяжело упал напротив своего заместителя.

Хидзиката докурил трубку, выбил ее в медную чашечку, отложил. Налил чаю, придвинул чашку командиру.

— Тоси, — без предисловий начал Кондо. — Что ты там натворил с этим паланкином, будь он неладен? Что за дурь, а? Вся это свора и так готова разорвать меня на тряпки, так еще сегодня князю Мацудайре жаловались на тебя прямо из дворца! Из дворца, Тоси! На тебя лично!

— Паланкин заготовили, как я понимаю, для того, чтобы под предлогом опасности для жизни вывезти Государя на гору Хиэй, — спокойно начал разъяснять Хидзиката. — Кроме того, они загородили нам дорогу и требовали, чтобы я отвел отряд и пропустил какого-то там дайнагона.

— Аоки, — мрачно уточнил Кондо. — Дайнагона Аоки. Того самого.

— Ну вот, — Хидзиката пожал плечами, потом продолжил. — Место узкое, если бы я послушался, пришлось бы всем нам пятиться шагов двести, выпуская этого фазана с его слугами — а за их спинами уже маячили знамёна Тёсю. Так что я предложил им самим проваливать.

— А когда они отказались, разрубил государев паланкин!

— Так ведь дайнагон в нем сидел. Стал бы я портить просто так государево имущество.

Кондо набрал воздуха в грудь, но не гаркнул, как можно было ожидать, а длинно выдохнул.

— Тоси, — тихо, устало сказал он. — Ты и вправду веришь, что он нечистая сила?

— Он мятежник, — Хидзиката повел плечами. — Детоубийца и подлец. Целых три причины, чтобы зарубить одного маленького вельможу. Если господин Мацудайра прикажет мне покончить с собой, я это сделаю… без особой радости, конечно, но и без сожаления. Хотя… нет, я буду горько сожалеть о том, что мне не подвернулся под меч заодно и Сандзё Санэтоми.

— Тоси… — Кондо, глядя в чашку, облизнул губы. — Ты его не зарубил. Он жив и требует извинений.

Окита остолбенел при этих словах. Хидзиката повернулся к нему.

— Содзи, я вынужден извиниться — перед тобой. В прошлый раз, когда ты рассказал, что зарубил его в роще, я подумал… нехорошо подумал. А теперь сам попал в такое дурацкое положение, — Хидзиката с облегчением переменил позу и скрестил ноги перед собой. Если дайнагон жив, то и формального повода для сэппуку нет, а неформальные поводы… гори они в этом самом пожаре.

— Господин замести… — на энгаву вскочил и тут же бухнулся на колени Ямадзаки. — То есть, господин командующий. Харада велел передать, что до храма огонь не дойдет и Мибу не тронет.

— С монахов причитается, — усмехнулся Кондо.

— Они обещали нам жилье. Вот и дадут, — пожал плечами Хидзиката.

— Когда? — изумился Кондо.

— Да этим утром.

— Ты что настоятелю пообещал?

— Что мы убережем храм от пожара. Он и согласился.

— Тоси, — проникновенно сказал Кондо. — Мы бы и так тушили огонь!

— Но настоятель-то этого не знает, — невозмутимо сообщил Хидзиката. — Зато разместимся попросторней, а то и сами как суси в коробке, и хозяев стесняем. И неважно все это уже, а вот дайнагон Аоки… Он что, оба раза подсунул вместо себя двойника?

— Тоси! — Кондо скомкал полы хаори в кулаках. — Какая теперь разница! Если этот треклятый дайнагон жив, то уж конечно, он — пособник Тёсю, и чтоб мне провалиться, если я из-за паланкина, хоть трижды императорского, и какого-то слуги-дайко[53] отдам твою золотую голову!

— Как ты сказал? — Хидзиката поднял глаза. — «Какого-то слуги-дайко»? С каких пор слуги для тебя — «какие-то»?

Кондо осекся, услышав голос друга и заместителя. Чуть больше года назад, когда был еще жив головорез и распутник Сэридзава, точно таким голосом Тоси о Сэридзаве и говорил…

— Коль скоро вы здесь, господин командующий, я больше не нужен, — сказал Хидзиката, сменив тон на официальный. — Сохраню я свою голову или нет, в любом случае ее стоит вымыть.

— И что прикажешь докладывать господину Мацудайра? — нахмурился Кондо. — Так, мол, и так, дайнагон Аоки есть нечистая сила?

— Господину Мацудайра не довольно того, что он сторонник Тёсю?

— На этом его не поймали, — строго сказал Кондо. — Можешь идти, Ямадзаки.

Тот исчез почти бесшумно, и Кондо вздохнул с облегчением. Окита был свой. При нем было можно.

— Ты что это, Тоси? Змея тебя укусила, что ли? Чего ты взъелся?

Хидзиката развернулся и вышел.

Дайнагон Аоки в это время дня отдыхал. До сада с прудом и беседкой на островке не доносились запахи и гомон разворошенного муравейника, в который превратилась столица. Вот только небо подернулось пепельной дымкой, и солнце плыло в ней тусклым красным фонарем.

Господин дайнагон сидел с открытыми глазами, но перед его взором был не пруд с красно-золотыми рыбками, а тени прошедшей ночи.

Тени, очерченные призрачным белым пламенем. Божественным пламенем, враждебным всему темному, ночному, вышедшему из преисподней. Господин Аоки навел справки. О да, он приказал узнать все об этом человеке. Об этих людях. Провинциальные самураи низшего ранга, асигару, госи, деревенщина — а то и хуже: бродяги, крестьяне… Сброд, чернь. Убийцы. Как могут они вмещать в себя этот призрачный пламень? Как может этот… Хидзиката гореть таким ярким белым факелом? В расстройстве господин Аоки сминает лист, на котором так и не начато стихотворение.

Защитники города. «Небесная четверка». Цари-демоны на службе добра. Те, кто всегда возвращается, недаром на их знамени начертан знак, смысл которого — верность. В той и этой жизни. И между ними.

Господин дайнагон, сменивший на своем долгом веку много личин и имен, зябко поежился, хотя давно уже забыл, что такое мерзнуть по-настоящему. Он не хотел называть вслух то, что тяжелело и округлялось в его груди, потому что тогда пришлось бы сказать «страх». Месяц назад он положился на своих птенцов — и мерзавцы легко расправились с ними. Он учел ошибку и заручился поддержкой горячих молодых людей из клана Тёсю. Не хотите по-хорошему, господа варвары из Канто — будет по-плохому.

В общем и целом господин дайнагон был доволен итогами этих двух дней: магическую защиту Столицы удалось прорвать, гадания указывали на благоприятный исход дела. Императора Комэя не удалось вывезти на гору Хиэй для отречения — что ж, значит, вина за его смерть ляжет на все того же господина Хидзикату. Он, дайнагон Аоки, хотел как лучше — пусть бы пьяница Комэй отрекся и жил столько, сколько позволит Небо, но раз на то пошло…

— Мужланом ты был, — тихо сказал дайнагон, — мужланом и возродился, Райко[54]…

Вода в колодце не степлилась, несмотря ни на жару, ни на пожар. Хидзиката яростно вымывал из волос бинцукэ-абура[55], растаявший под шлемом и натекший уже за пазуху — воплощение всей вязкой сети прогнивших правил, которую он ненавидел.

Поток воды прервался, стукнуло о край колодца ведро. Потом вода полилась снова — но уже не струйкой, а щедрым потоком. Хидзиката выпрямился и откинул с лица мокрые спутанные пряди. Вместо Миуры ведро держал Кондо.

Они посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, сели рядом на колодезный сруб. Как в прежние времена, когда они называли друг друга Тоси и Кат-тян. Хидзиката натянул спущенный с плеч дзюбан прямо на мокрое тело. С чистых наконец-то волос текла вода, приятно холодила спину.

Поговорить не вышло — во внутренний колодезный двор ввалился Харада. Форменное хаори в нескольких местах прогорело, косодэ под ним — тоже, в прорехах пузырилась и алела обожженная кожа, но на эти ожоги Харада, кажется, не очень обращал внимание.

— Господин Кондо! — крикнул он, подходя к колодцу. — Вы позволите Масе ночевать у нас, пока не отстроимся?

— Конечно, — Кондо вздохнул, видимо, прикидывая, сколько еще человек в отряде женаты и сколько семей остались без крова. — А что, все сгорело?

— Дочиста! — Харада содрал с себя одежду, остался в одном фундоси. — Что за говно… отстроимся, пустяки… — он провел рукой под носом, оставив черные «усы», зачерпнул ведром воды и вылил на свою бритую голову. А потом внезапно упал на колени и зарыдал, уткнувшись головой в колодезный сруб.

— Что случилось, Сано? — Хидзиката подошел, хотел помочь ему подняться — но Харада только головой замотал. — Маса ребенка потеряла?

— Нет, с Масой все хорошо, — Сано сел на пятки, продолжая чуть покачиваться. — У соседки детишки в доме сгорели, мы их под энгавой… нашли… Старшенькая младших собой закрывала.

Харада посмотрел на свои руки, покрытые копотью, ожогами и трещинами, вскочил, схватил первое, что подвернулось под руку — ковшик — и начал бить о сруб, истошно крича:

— Тёсю! Буду убивать! Везде! Где увижу!

— Хватит, Сано, — Хидзиката смог перехватить его за запястья и выкрутил рукоять разбитого ковша. — На тебя смотрят. Разве так ведет себя командир?

Действительно, во дворик успело набиться человек двадцать — все черные от копоти, красные от жары — как черти из огненного ада. Видя, что происходит с Харадой, никто не решался приблизиться к колодцу.

— Пойдем, я тебя перевяжу, — продолжал Хидзиката. — Сейчас самое время, пока ты о боли не помнишь.

— Уже вспомнил, — Сано, опираясь на руку Хидзикаты, тяжело поднялся с колен, повернулся к Кондо, — вы уж простите великодушно, господин командующий.

— Ничего плохого ты не сделал, Сано, — Кондо выдавил из себя улыбку. — А что, господин фукутё, остался у вас знаменитый порошок Исида?

— Сестра привозила зимой, я поищу.

— Да не надо, господин фукутё, — слабо улыбнулся Харада. — Меня Маса перевяжет. Пойду я сам, благодарю вас… — и, подобрав с земли свое тряпье, он поковылял внутрь дома.

К колодцу выстроилась очередь, люди споласкивали лица, промывали раны. Кондо пошел за Хидзикатой в кладовую — искать, куда засунули привезенный зимой порошок «Исида санъяку».

— Они это делают, — тихо проговорил Кондо, явно имея в виду тех, кого только что проклинал Сано, — не потому что они самураи, а потому что они мерзавцы.

— Куда же я его дел? — задумчиво пробормотал Хидзиката. — Где-то здесь…

Он вытащил короб, помеченный значком — кружок под «крышей». Внутри теснились пакетики с лечебными порошками. Когда-то Хидзиката торговал этими порошками вразнос, теперь ему самому прислали из дома, на случай ранений.

— Лет этак пять тому, — сказал он, нагребая пакетики в рукава, — мы сами хотели того же, что и эти мерзавцы. Иноземцев прогнать, себе добыть почет и славу. Оказалось, иноземцы сильнее. Оказалось, сёгуну нужны не искатели почета и славы, а те кто умеет молча делать грязную и кровавую работу. Оказалось, ничего нет проще, чем быть лучшим самураем, чем Сэридзава или Киёкава, или Кусака. Но даже не в этом дело, Кацу. А в том, что господину Аоки ничего не будет. Санэтоми и Ивакуре ничего не будет за фальшивые указы от имени Императора. Они высшая знать, поди их тронь. Этот мир — такой, какой он есть сейчас — надоел мне, Кацу. Но если кто-то думает, что я по такому случаю вспорю себе живот — он сильно ошибается.

— Ты сейчас заговорил прямо как Рёма, — невесело улыбнулся Кондо.

— Мне все больше нравится то, что говорит Рёма, — Хидзиката задвинул короб обратно и выпрямился. — И все меньше нравится то, что он у нас в розыскном списке числится. Я бы предпочел быть с ним по одну сторону меча, а не как сейчас.

Кондо посторонился, пропуская его.

— Мне тоже хотелось бы этого, — очень тихо сказал он в спину своему заместителю. — Но ты же понимаешь, Рёма сейчас на одной стороне с теми, кто поджег город. А мы — мы этот город поклялись защищать…

Хидзиката задержался на миг, но не оглянулся и не остановился.

* * *

Господин врач Мацумото, пользующий Окиту, приходил лечить обожженных и раненых и выбранил командование Синсэнгуми за грязь и скученность в казармах. Казармы расселить было пока некуда, переговоры с монахами что-то затянулись, но для больных все же отвели отдельную комнату. И она не пустовала. Вот все говорят — Икэда-я, Икэда-я, а ведь с трудом набрали тогда три десятка здоровых! Все дело в плохой воде, говорил Мацумото-сан, знаток голландской науки.

Поэтому Окита, Яманами, которому опять прихватило спину, Харада с обожженными руками и Хидзиката, единственный здоровый в этой компании, сбились в тесный кружок возле Сайто. Сайто лежал в самом углу, накрывшись стеганым кимоно — его знобило.

— Стало быть, дайнагон Аоки, — медленно проговорил Сайто. — Вельможу и так-то непросто будет убить.

— А ежели он вовсе бессмертный? — спросил Харада.

— Но мы же убили тех, возле храма… — Сайто завозился, устраиваясь поудобнее.

— Этот будет попрочнее, чем его слуги, — задумчиво проговорил Окита. — Тем-то по одному удару хватило.

— А надо ли его вообще убивать?

Яманами сидел прямо, как на палку надетый, руки на коленях, неподвижно, только губы шевелятся, как у куклы-дзёрури.

— А что еще с ним делать? — простодушно удивился Харада.

— А господина Ивакуру и господина Санэтоми тоже убьем? — осведомился Яманами. — Может, весь двор перебьем?

— Стоило бы, — подняв голову, негромко сказал Хидзиката.

От такого кощунства дар речи потерял не только Яманами, но даже Харада. Один Сайто не изменился в лице — впрочем, его удивить было трудно.

— Господин Хидзиката, — резко и сухо сказал Яманами. — Есть вещи, которых нельзя говорить даже в шутку.

— Увы, господин Яманами, но ничего, кроме насмешки, господа придворные, по моему скромному мнению, недостойны. Впрочем, всем известно, что вы разделяете устремления рыцарей возрождения, так что и господин Аоки вам, наверное, ближе любого из нас, — голос Хидзикаты был едок, как согревающие пластыри из моксы и горчицы, которыми лечили простуду.

— Я питаю глубокое отвращение к господину Аоки, господам Ивакуре и Санэтоми, а также к ронинам из Тёсю и их методам, — тихо проговорил Яманами. — Поэтому я в Синсэнгуми, а не среди тех, чьи идеалы в самом деле разделяю. И вы их разделяли когда-то, фукутё-сан.

— Когда-то я и под себя ходил, — отозвался Хидзиката в прежнем тоне. — Но с тех пор вырос. А вы, господин Яманами — нет. Вы по-прежнему думаете, что прямое императорское правление послужит ко благу страны. А потому нельзя трогать даже такую мразь как Аоки.

— Я разошелся со своими единомышленниками из-за их образа действия, — скулы Яманами покрылись краской, но голова не склонилась ни на сун[56]. — А теперь смотрю на нас, и не вижу, чем наш образ действий лучше. Вы, фукутё-сан, распоряжаетесь чужими жизнями так же легко, как господин Аоки. Вы настояли на том, чтобы первое правило Устава было столь неопределенно, что по нему можно в любой момент приговорить любого.

— А вы его записали, — усмехнулся Хидзиката. — И помогли мне подвести под меч Ниими[57]. Полно, Саннан. Все мы были в том деле: и ты, и Сано, и Содзи, и Хадзимэ.

— И Кондо.

— Да. И Кондо…

Окита оглянулся — не слышит ли кто. В комнате раненые лежали чуть не вповалку, но на разговор никто не обращал внимания: все слишком заняты своей болью, а репутация у ветеранов Сиэйкана такова, что ближе чем на локоть к ним придвинуться никто не посмел, словно заколдованный круг очертили.

Окита вздохнул с облегчением. Он не любил вспоминать ту ночь, когда, рывком раздернув фусума, ворвался в комнату, где спал со своей шлюхой Сэридзава Камо, командир Мибу-Росигуми. Не любил Окита вспоминать волчий взгляд Сэридзавы, словно тот и не спал — а может, и не спал — блеск короткого меча, визг женщины, утонувший в крови… Он мечтал о славе, о доблести, о подвигах — а начинать пришлось с ночного убийства, позорного, как кантонская язва…

Он понимал, о чем говорит Яманами.

И понимал, о чем говорит Хидзиката.

Сэридзаву пришлось убить потому что даже господин Мацудайра не мог просто сместить его и назначить Кондо. Ибо Сэридзава был урожденным самураем, а Кондо усыновленным крестьянским сыном.

Оките бы хотелось, чтобы все это решилось как-нибудь без него. Чтобы не приходилось выбирать. Он и так совершил накануне слишком мучительный выбор — чему посвятить остаток своей жизни? Он выбирал между мечом и всем остальным — и выбрал меч. И думал, что не успеет пожалеть о своем выборе — а вот ведь, всего месяц прошел, и он жалеет.

Он был простым парнем, Окита Содзи из семьи разорившихся самураев. Он не осилил Четверокнижия и Пятиканония, не читал трудов Кумадзавы Бандзана и Рай Санъё[58], он не мог понять, почему враждуют сёгун и двор, сколь ни бился господин Яманами в попытках ему объянить. Нет, он не был тупым или ленивым — он просто не понимал, как, как можно вцепляться друг другу в глотки когда краснорожие варвары уже у ворот. Почему самураи из Тёсю кричат, что нужно гнать варваров и почитать императора — а сами убивают японцев варварским оружием и поджигают императорский город? Почему сёгун не может просто взять и изгнать носатых демонов, он как раз понимал — ему показывали заморские пушки, а заморское ружье с капсюльным запалом он и сам держал в руках. Горько, горько и больно признавать, что перед мощью варварского оружия меч, которому он посвятил жизнь, может так мало… но горше, и намного, сознание того, что, похоже, японцы сами поубивают друг друга раньше, чем нападут варвары.

Японцы. Новое слово, непривычное слово. Окита не привык думать о себе как о японце. Он был из Тама, из Канто. Здесь был Кансай, другая речь, другие обычаи. А Тоса — те вообще другой остров, считай что полуварвары. А уж Сацума… Но с приходом варваров оказалось, что они все — японцы. И что, будучи японцами, они разобщены, слабы и невежественны…

Это он понимал. Не понимал, почему даже те, кто говорит о необходимости сплочения, ссорятся между собой до хрипа. Как вот сейчас господин Яманами и фукутё-сан. Опять надо выбирать, опять надо мучительно выбирать, и кого ни выбери — выйдет, что другого предашь…

За размышлениями и переживаниями он упустил нить разговора.

— …и остановить нас будет легко, господин Яманами — просто подите и донесите во дворец, что так и так, эти головорезы из Синсэнгуми опять готовят убийство…

— Если вы желаете меня оскорбить, господин Хидзиката, право же, не стоит опускаться до клеветы. Доносчиком ваш покорный слуга никогда не был.

— Ну хватит, — устало прервал обоих Сайто. Окита мгновенно ощутил к нему благодарность, и у Харады на лице она же проступила явственно. Последний раз Хидзиката и Саннан сцепились вот так же из-за Фурутаки, то есть совсем недавно. Из-за Фурутаки, который со своими сообщниками хотел поджечь город и под шумок вывезти Императора — проделать ровно то, что наполовину сделали Кусака и Маки. Сообщники Фурутаки собрались тогда в гостинице Икэда-я, и именно Хидзиката какими-то адскими пытками — Окита не знал, какими именно, но вопли Фурутаки слышал весь квартал — вырвал у заговорщика место сбора. Там их и прихватили всех, и страшно радовались, что город удалось спасти.

Недолго пришлось радоваться. Город все равно на три четверти сгорел и люди погибли… Понятно, почему господин заместитель командующего хочет убить дайнагона Аоки: кто-то должен ответить за это. Кусака и Маки мертвы, погибли сотни простых асигару из Тёсю, но этого мало…

Понятно, почему Яманами не хочет, чтобы это сделали мы: ему не понравилось, каким был тогда Хидзиката. Синсэнгуми-но они, «Демон ополчения». Ему не понравилось, каким был я, и каким был он сам, когда мы убивали Сэридзаву.

Это не то, что называется «путем воина».

Это… это просто кто-то должен сделать. Аоки должен ответить за сгоревших детей Харадиной соседки. И если мне для этого придется тоже стать демоном — я стану. Что бы ни сказал Яманами.

— Простите, — Яманами встал. — Я вынужден уйти. Даже если бы я согласился — какой вам толк в калеке.

Он поклонился и вышел.

— Зачем ты с ним так? — спросил Харада.

— Яманами думает, что можно и в грязи играть, и штанов не замарать, — ответил за Хидзикату Сайто. — Он хороший человек. Не надо было его звать.

* * *

Тэнкэн хотел умыться и напиться, но выше по течению кто-то мочился, и юноша с отвращением отпрянул от воды.

Струи Камогавы и в лучшее-то время не особо пригодны для питья, но сейчас, посреди жаркого лета да после пожара чего только не несли они. Не будь жажда так мучительна, Тэнкэну и в голову не пришло бы пить прямо из реки, но он не пил ничего с самого утра, и сейчас, страдая от лихорадки и жары, решил все-таки преодолеть брезгливость. Но, едва он склонился над водой, как кто-то начал туда мочиться. Тэнкэн рассмеялся — без звука и без радости. Он ведь собирался пить, зная, сколько дряни в реке, сколько «речных домиков» выше по течению — но когда зажурчало в непосредственной близости, все-таки не выдержал…

Обессиленный, он опустился на выгоревшую и вытоптанную траву у моста, а потом и вовсе завалился на бок, обняв меч обеими руками и прижав к себе.

Боги продолжали ненавидеть его. И месяца не прожил он в доме господина Сакума, куда Кацура-сэнсэй определил его после резни в Икэда-я. А ведь так хорошо было поначалу: господин Сакума принял его как дорогого ученика и пообещал устроить в первую же группу для отправки к варварам, а пока суд да дело — выдал ему варварскую книжку с картинками, где над печатными варварскими закорючками был тончайшей кистью написан перевод на японский. Двадцать шесть закорючек Тэнкэн выучил быстро, но вот сколькими способами их можно читать — это оказалось хуже канбуна. Тэнкэн прилежно потел над учебником, и вскоре мог уже распознавать фразы — «собака бежит», «бег собаки», «кошачья циновка», «кошка на циновке», «на циновке ли кошка?»… Язык-то оказался не очень сложным, вроде китайского: в каком порядке слова расставишь, так и смысл поменяется, только в китайском вопросительное слово всегда в хвосте, а в эйго — в начале. Но вот чтение букв, которые всегда одинаковы на первый-то взгляд, а читаются то как «ай», то как «и», то как… вовсе язык вывернешь… Проще, много проще было запоминать печатный облик слова, нежели его чтение.

Однако через несколько дней пребывания у господина Сакума кансайский климат взял свое: аккурат в праздник Танабата Тэнкэн свалился с лихорадкой. Он бы и в жару корпел над учебником, но вот жар вскорости перешел в бред, и в бреду он метался по темным улицам Эдо, преследуя убегающего человека, рот его горел от запаха крови, а печень разрывалась от ненависти и жалости к себе, жертве и окружающему миру, в котором никак, никак нельзя перестать быть зверем или дичью. Служанка господина Сакума вытирала ему лоб холодной колодезной водой, и на какие-то минуты он приходил в себя, но через недолгое время снова срывался в бред и мчался по душным улицам ночного Эдо…

Энн гонится за Рэбом.

У Рэба шляпа Энн.

Может ли Энн поймать Рэба?[59]

На четвертые сутки болезни, вновь придя в себя от прохладной мокрой ткани на лбу, он увидел слезы на глазах служанки, уловил запах курений и услышал монотонные голоса монахов, выпевающих сутры.

В доме был покойник.

Кто умер? — спросил он у служанки.

Господин убит, ответила женщина.

Как убит? — ужаснулся Тэнкэн.

Его зарезали прямо на улице, ответила она. Убийца назвался ему: Каваками Гэнсай.

Каваками Гэнсай… Они были мимолетно знакомы, виделись в Эдо. Над обоими за малый рост посмеивались товарищи. Только Гэнсай был с лица на женщину никак не похож — Тэнкэн ему завидовал.

И вот этот Гэнсай одним ударом убил господина Сакуму, который и меча-то никогда не развязывал. Якобы мстил за своего друга и учителя Миябэ — но кому мстил-то? Не Кондо, не Хидзикате, не другим офицерам Синсэна — Сакуме-сэнсэю, который к Икэда-я даже не приближался, который не мог ответить ударом на удар…

Тэнкэн потребовал у служанки мясного навара. Из чего удастся найти, хоть из курицы, хоть из лягушки. Ему нужно было встать и идти, искать Гэнсая, пока тот не сбежал из Столицы…

Энн может поймать Рэба.

Видишь? Шляпа у Энн.

Теперь Энн может погладить Рэба.

Дай и мне погладить Рэба тоже…

Но и с мясным наваром он поднялся на ноги только через три дня. К этому времени всю власть в доме забрал молодой господин, который сказал, что не потерпит нахлебников, и выкинул бы Тэнкэна за ворота, если бы Тэнкэн ночью не ушел сам, перепрыгнув с крыши отхожего места на ограду. С собой он не взял даже одежды, подаренной Сакумой-сэнсэем: это была одежда с плеча молодого господина. Взял лишь легкие хакама и дзюбан, что подарил ему Кацура-сэнсэй, да завязал в узелок варварскую книжку и связку монет, выданную в счет жалования телохранителя.

Оставила ли гнездо черная курица?

Я побегу догонять Рэба. Побежишь ли ты?

Тэнкэн попал в дом господина Сакумы тайно: господин пришел в Гион с одним телохранителем, а после встречи у госпожи Икумацу с Кацурой-сэнсэем вернулся домой уже с двумя. На вечерних улицах к Тэнкэну никто не присматривался, и когда он появился в Тэрада-я, никто не спросил, что он почти месяц делал в доме «сёгунской собаки». Да и вообще, не принято было в Тэрада-я задавать лишние вопросы: меньше знаешь — меньше скажешь, если живым угодишь в руки Синсэнгуми или людям Сайго Такамори. Тэнкэна знали как одного из людей Кацуры. Если человек Кацуры пропадал где-то целый месяц — значит, так надо.

О Каваками никто в Тэрада-я не слышал или же попросту говорить не хотел. Тэнкэн бродил по городу, всматривался в лица на рынках и в веселых кварталах, ходил на пристань и на почтовые станции — но Каваками то ли залег на дно, то ли сразу после убийства убрался из города. Хотя как ему это удалось — одни боги ведают: все выходы из Киото перекрыли, и на заставах людей досматривали с необычайной тщательностью: под самой столицей стояли войска Тёсю. Тэнкэн не решился сунуться через заставу с устаревшей подорожной от господина Кацу Кайсю, да и незачем это было: по всему выходило, что со дня на день войско Тёсю вступит в столицу. Самые сообразительные и расторопные уже сейчас всеми правдами и неправдами выбирались из города. Тэнкэн рассудил, что Каваками непременно будет в самой гуще драки, оставалось только подождать, да не попасться под горячую руку сёгунатским последователям.

Увы, время шло медленно, а деньги утекали между пальцев быстро. Тэнкэн не кутил, не покупал девиц и не напивался, хотя временами страшно хотелось: только вкус сакэ мог смыть с языка запах крови, который разливался и густел в жарком воздухе над Столицей. Но чтобы прислушиваться к разговорам в харчевнях — нужно было что-то заказывать, хотя бы чай или данго, а цены росли, потому что продуктов подвозили все меньше. Уже посматривала косо хозяйка Тэрада-я, госпожа О-Тосэ. О-Рё его помнила как друга Рёмы, но Рёма человек широкий, у него полстолицы в друзьях, всех не прокормишь. Тэнкэн подумал-подумал, да и перебрался в храмовую ночлежку, где ночевать давали за медяк.

Воздух там был нездоровый, вода плохая, и лихорадка у Тэнкэна возобновилась, да еще к тому вдобавок набрался он вшей. На хорошую баню денег уже не было, оставалось стиснуть зубы и ждать, блуждая по городу уже без всякой надежды или сгорбившись над учебником в храмовом садике.

Солнце взошло. Человек кормит черную курицу и толстую утку.

Теперь утка будет плавать в пруду. Курица убежала в свое гнездо.

Давай не будем останавливаться у пруда, слишком жарко.

Смотри, как он тих! Пойдем посмотрим на Тома и его рубаху…

Утром девятнадцатого числа его разбудили выстрелы.

Началось!

Тэнкэн выбежал на улицу, повязав фуросики с запасной одеждой через плечо, сунув под пояс учебник и крепко сжимая меч. Голова болела и кружилась, горячий воздух забивал горло, как вата. Юношу едва не стоптали в пыль передовые всадники отряда Курусима Матабэя. Тэнкэн ждал, переводя дыхание, привалившись к ограде — а мимо него шли войска под флагами клана Мори и воззваниями: «Власть Императору, варваров прочь!» Наконец, юноша увидел возвышающуюся над толпой голову Кусака Гэндзуя. Презирая смерть, отважный рыцарь возрождения шагал без шлема.

Юноша бросился к нему. Ближайшие воины Тёсю обнажили мечи, но Кусака узнал юного телохранителя Кацуры, бывшего приятеля Ёсиды Тосимару. Нет, он не имел ни малейшего понятия, где Кацура. И о Каваками Гэнсае не знает вообще ничего. Но если Тэнкэн хочет — может присоединяться…

То, что произошло потом, Тэнкэн помнил слабо. Видимо, обострилась лихорадка: он почти не соображал, что делает — куда-то шел вместе со всеми, с кем-то рубился, потом все бежали, а он остался с небольшим отрядом в заслоне на узкой улочке и приготовился умереть, но тут какой-то умник предложил поджечь дома справа и слева, чтобы враг не мог обойти сзади или сбоку, и обыватели валялись у них в ногах, умоляя пощадить дома, и Тэнкэну все это сделалось вдруг до рвоты противно — так это и есть ваша хваленая «безумная справедливость»? Это и есть битва за правое дело, за Императора? Знает ли Император о том, что творится во имя его? Да будьте вы все прокляты! Он что-то кричал товарищам по оружию, его толкнули в грудь, и от удара о глинобитную изгородь Тэнкэн упал без чувств.

Дома все-таки подожгли, но Тэнкэн не помнил, как это было. Помнил, как помогал вытаскивать из огня жалкий скарб, как бегал туда и сюда то с водой, то с баграми, то с песком, время от времени спал вповалку с какими-то людьми, одинаково черными и закопченными, иногда им что-то выносили поесть, и, запихнув в себя ячменную лепешку или печеный батат, они снова бежали дальше в город — туда, где все еще горело… Потом сознание прояснилось. Тэнкэн вполне отчетливо помнил, как бок о бок с лысым, как монах, татуированным парнищем валил крюками на цепях чайный домик, чтоб не дать пламени перекинуться с него на соседние дома. Парнище ругался и орал на своих помощников так, что чайный домик, кажется, от брани и рухнул, а не от крюков и цепей. Тут запыхавшийся скороход сказал лысому, что ближний квартал уже горит, и парнище плюнул, отцепил крюки и побежал туда, и Тэнкэн побежал за ним и его раздетой командой.

Потом он сидел на каменной поилке для скота среди дотлевающих развалин, и лысый протягивал ему флягу, и Тэнкэн пил вонючее сакэ самого худого разбора, а парнище прямо поверх фундоси зачем-то накинул хаори цвета асаги, с узором «горная тропка». А мимо прошагал отряд в три дюжины человек, и точно такое же хаори носил каждый, а во главе отряда шагал Хидзиката, которого показал Тэнкэну в квартале Гион Кацура-сэнсэй, и по левую руку Хидзикаты выступал гордый, как фазан, молодой господин Сакума. Тэнкэн прикрыл лицо рукавом и флягой, и Хидзиката не узнал его, закопченного и в обгорелой одежде, а молодой господин Сакума, похоже, начал узнавать, только сомневался — верить своим глазам или нет? Лысый подбежал к Хидзикате с докладом, и Тэнкэн предпочел тихо смешаться с толпой горожан, помогавших тушить огонь, и исчезнуть.

Это мерзкое сакэ и стало последним его питьем. От него во рту сделалось так гадостно, что все прочие неприятности перед этим померкли, а неприятностей сложился целый стог: Тэнкэн в борьбе с огнем прожег и ту одежду, что носил на себе, и ту, что держал про запас. Последние медяки не то вывалились из прогоревшего рукава, не то их украли, пока он, обессилевший, спал на пепелище. Достать еды негде: половина города обнищала враз, и от попрошаек трещали храмы и монастырские дворы. Порывшись в развалинах, Тэнкэн нашел несколько хёроганов[60] — таких обгорелых, что нищие то ли не позарились на них, то ли приняли за головешки. Эти рисовые сухари, замешанные на сакэ, немного утолили голод, но жажда разыгралась еще сильней, а к общественным колодцам оказалось не пробиться: пожары продолжались, и вокруг колодцев стояло оцепление из людей Сацума, Айдзу, Кувано или Огаки. Мелькали и хаори цвета асаги, куда ж без них. Тэнкэн не мог рисковать.

Частные колодцы у сгоревших домов осаждали сотни погорельцев, поэтому их тоже охраняли — на сей раз городская стража. Тэнкэн попытался встать в очередь, но его меч привлек внимание, и он ретировался, когда двое с дубинками двинулись в его сторону. К часу лошади он так изнемог, что готов был напиться из Камогавы, преодолев брезгливость — и на тебе… Что ж, можно еще вернуться в Фусими — госпожа О-Рё не пожалеет хотя бы воды, вода бесплатная…

Но, приняв решение, он не смог заставить себя подняться и проделать такой долгий путь. Он лежал, обнимая меч и книгу, слизывал пот, выступающий над верхней губой и говорил себе: ну, еще два-три вдоха, и я совершу это усилие. Ну, еще два… или три…

И тут ему пришла в голову еще одна мысль: почти рядом, в нескольких кварталах — дом Ёсида-я в Санбонги, где служит госпожа Икумацу. От этой мысли случился прилив сил: заставить себя дойти до Санбонги оказалось проще, чем тащиться под палящим солнцем в Фусими. Беззвучно стеная, Тэнкэн оперся на меч и встал.

Он плохо знал город, но между Камогавой и каналом Хорикава все улицы располагались правильной сеткой: с севера на юг и с востока на запад. Тэнкэн помнил, что Санбонги — примерно в трех кварталах к югу от императорского дворца. Сам он точно был южнее, вот только не помнил, насколько — выгоревшие кварталы утратили всякое различие между собой. Не сгорел ли Санбонги? И все же туда ближе, чем в Фусими.

Пошатываясь, Тэнкэн зашагал от реки вверх — а солнце двигалось вниз, и било прямо в лицо.

Путь занял больше, чем он думал: во-первых, оказалось, что, бегая по пожарам, Тэнкэн довольно далеко ушел от императорского дворца, а во-вторых, приходилось прятаться в развалинах от патрулей. Тэнкэн знал, что не сможет сейчас убежать, и вряд ли отобьется. Каждый раз, выбираясь из пожарища, он ускорял шаг, чтобы наверстать время и не блуждать по гари после темноты, но головокружение и голодная слабость брали свое. Продвигался он медленно, еле-еле, скрипя зубами от ломоты в костях.

По мере приближения к дворцу все больше вокруг делалось целых изгородей, за которыми шелестели садики, не погибшие от жара, а от патрулей стало и вовсе не продохнуть. Тэнкэн сделал несколько кругов по Каннотё и Сэймэйтё, понял, что к Санбонги не пробьется, и бессильно опустился на каменную ступень, отмечавшую вход в разрушенное святилище. Пожар сюда не добрался, святилище развалили так, на всякий случай.

Меч, подумал он, вот источник всех неприятностей. Человек с мечом в выгоревшем Киото мог быть только охранителем порядка либо беглым ронином. Юноша знал: если бросить меч, жизнь станет много проще — но бросать не собирался.

На небе загорались первые звезды, в развалинах копошились бродяги — уже не погорельцы, пытающиеся выручить остатки скарба, а обычные мародеры. Сквозь их возню и перебранку Тэнкэн ясно различил вдруг ритмичный стук бамбука о камень — в каком-то садике неподалеку было «оленье пугало», содзу[61], а значит — и вода!

— Эй, ты! — обратилась к нему какая-то оборванка. — Чего расселся тут? Это наше место! Плати или уходи!

Юноша поднялся, опираясь на меч, который оборванка в сумерках, как видно, приняла за обычную палку. Но когда звякнула цуба о ножны, баба бросилась прочь, визжа на ходу:

— Мятежник! Беглый мятежник!

— Будь ты проклята, — прохрипел в отчаянии Тэнкэн. Так хотелось хотя бы отдохнуть — но нужно убираться, пока не сбежалась стража. Преодолевая слабость, он поковылял на звук. Напоследок какое-то чувство заставило Тэнкэна еще раз оглянуться на разрушенный храм и прочесть надпись на привратном столбе: «Святилище знатока Пути света и тени, Абэ-но Сэймэя».

— Сэймэй, — прошептал юноша, молитвенно сложив руки. — Боги ненавидят меня, но ты-то был человеком и помнишь, каково это. Помоги мне, Сэймэй. Пусть у меня все наладится, если я найду это «оленье пугало» и смогу напиться! У меня ничего нет в дар тебе, Сэймэй, но я обещаю отдать всю свою кровь ради Государя.

Наскоро пробормотав эту краткую молитву, Тэнкэн свернул в проулок за храмом и побрел на стук.

Через несколько минут он стоял у ограды, из-за которой доносились теперь не только удары бамбука о камень, но и явственное журчание воды. Ограда поднималась выше человеческого роста, но смежный с нею дом тоже развалили, и Тэнкэн, взобравшись по балкам, перепрыгнул с них на изгородь. Не удержался, свалился в сад и подвернул ногу. Но даже острая боль не могла остановить его сейчас, когда он слышал, видел, обонял близкую влагу.

«Оленье пугало» устроили возле прудика для карпов. Стекая по черепичному желобку из расщелины между камнями, ключевая вода наполняла выдолбленный бамбуковый стебель — и он опрокидывался на оси, падал и с резким щелчком бил в край каменной чаши. Рядом с чашей лежал на подставке черпачок. Юноша отложил меч, зачерпнул воды и осушил посудинку в два глотка, зачерпнул воды и выпил помедленнее, смакуя каждый глоток, и вновь зачерпнул, половину выпил, а вторую вылил на голову, смывая копоть, пепел, пыль и кровь. Рядом выложенные камешки обозначали место, куда сливать воду после омовения рук. Юноша склонился над камнями и опростал еще один черпачок себе на затылок. Из-под земли донеслись прекрасные звуки — словно били в бронзовые колокольчики. Тэнкэн вздрогнул было, но тут же понял, что это суйкинкуцу, «пещерка водяной цитры».

Стоя на коленях, Тэнкэн склонился и слушал. Он знал, что это глупо, что нужно покинуть этот садик как можно скорее, пока звук «водяной цитры» не привлек сторожей — но ничего не мог сделать с собой: тихий звон омывал его душу, словно бы из ада он ненадолго вырвался в рай Будды Амида, и не было сил по доброй воле его покинуть.

Но ад не отпускал. За спиной раздался хруст гравия и голос, почему-то смутно знакомый, спросил:

— Ты что тут делаешь, приятель?

— Я всего лишь зашел напиться и умыться, — Тэнкэн выпрямился, стараясь не опираться на поврежденную ногу. — И если вы не попытаетесь меня задержать, уйду, не причинив вам никакого вреда. Прошу покорнейше, не заступайте мне путь!

С последними словами он выразительно щелкнул цубой о ножны, рассчитывая напугать садового сторожа. Но сторож нимало не испугался, а расхохотался, откинув голову назад:

— Да ты что же, своих не узнаешь, Тэнкэн? Не бойся, в этом доме никогда не выдадут рыцаря возрождения собакам сёгуна.

Асахина, прищурившись, вгляделся в лицо высокого человека.

— Не господина ли Ато имею честь лицезреть?

— Точно! — Ато подошел ближе, протянул руку. — Ну же, пойдем! Ты в доме друга, в городской усадьбе господина дайнагона Аоки. Я смотрю, несладко тебе пришлось — идем же в дом! Господин будет рад тебя видеть, когда вернется из дворца.

Через час Асахина, чисто отмытый, сытый и даже несколько пьяный, в новеньком юката и с перевязанной щиколоткой, спал беспокойным горячечным сном в гостевых покоях дайнагона, прижимая к груди меч и книгу.

* * *

Миура Кэйноскэ (от своего детского имени Какудзиро он отвык на удивление быстро) жестоко ошибся, поступив в Синсэнгуми. Он видел «волков Мибу» на улицах Киото в одеждах ронинов из Ако, словно сошедших со старинной гравюры — воплощение мужества и верности; он слышал о похождениях этих сорвиголов в «веселых домах» и об их подвиге в Икэда-я, и аромат их славы кружил ему голову, как запах свежего мужского пота в додзё. Однажды, мечтал он, и я буду шагать плечом к плечу с этими воинами, под алым знаменем, на котором написано «верность».

Конечно, при жизни отца об этом нечего было и заговаривать. Сакума уважал Кондо — но лишь тем формальным уважением, какое требует от конфуцианца говорить: «даже среди двух человек я непременно найду, чему у них поучиться». Кондо в его глазах был образчиком невежды с просвещенным сердцем. Сакума, как и многие из его круга, увлекался учением Ван Ян-мина, и в деяниях Кондо усматривал принцип единства знания и поступка, а такое единство было в его глазах высоким достоинством… но все же для своего сына он хотел бы иной судьбы, нежели рубиться со всякой сволочью на улицах старой Столицы. Какудзиро — наследник, ему надлежит продолжить дело отца, изучать иноземные науки, сделаться чиновником, а то и министром… Нет, при жизни отца поступить в Синсэнгуми было решительно невозможно.

Однако не было счастья — несчастье помогло: отца зарубили, и Какудзиро получил не только свободу, но и законный предлог мстить за батюшку. Ему нравилась роль убитого горем почтительного сына, помышляющего лишь о мести, она словно была написана для него давно, еще в те годы, когда отец пребывал под домашним арестом, ожидая в любой день гонца со смертным приговором от всесильного министра Ии.

Нельзя сказать, что чувства Какудзиро к убитому отцу были совсем уж неискренни. Они были искренни ровно в той мере, в какой и все прочие его чувства. Так уж вышло, что каждое движение его души проходило перед ним словно бы на сцене Кабуки, и он либо отвергал, либо принимал эту роль. Еще в детстве, читая «Легенду о восьми псах-воинах Сатоми», он примерял на себя роль Кэно, мстящего за бесчестие и смерть отца, воображал себя стоящим на крыше зала Тайгюро, одетым в женское платье, облитым лунным светом, в котором кровь врагов на руках видится черной[62]… Ему бы пошла эта роль. Он был красив, ему все об этом говорили. Служанки наперебой делали намеки, но он презирал их мягкие, пухлые тела, его тошнило от их кисловатого запаха. Сердце его начинало биться чаще в присутствии молодых монахов, красивых носильщиков, чьи ярко татуированные плечи блестели под летним солнцем, а запах пота был крепким, плотным, как конопляная ткань. А в последнее время оно билось чаще при виде людей в одежде ронинов из Ако. Какудзиро влюбился в них — не в кого-то отдельного, а во всех сразу, грубоватых, мужественных парней, полных неукротимой силы.

И когда судьба сама преподнесла ему роль мстителя — разве мог он сопротивляться? Тем более что для этого уже не нужно одеваться в женское платье. Накидка ронина из Ако нравилась ему теперь гораздо больше.

Он вступил в Синсэнгуми — и тут мечта его разбилась. Нет, он знал, конечно, что в Новое ополчение берут и крестьянских, и купеческих сыновей, что Кондо — усыновленный самураем крестьянин, а Хидзиката и вовсе носит два меча самовольно. Это его не смущало совершенно, отец позаботился избавить его от большей части сословных предрассудков, не уставая напоминать, что человека нужно судить по его способностям и поступкам, а не по родословной. Но когда Кэйноскэ (он быстро привык к этому имени — оно было взрослым, настоящим) стал жить среди ополченцев… боги, что это оказался за сброд! В комнатах поместья Яги, выделенных под казармы, постоянно воняло потом — не свежим, приятным, а застарелым, прокисшим — и пес знает чем еще, ополченцы мылись редко, потому что одного чана-фуро на полторы сотни человек не хватало, по летнему времени многие ходили в казармах голыми, трясли своим хозяйством всем напоказ, расчесывали язвы и болячки от комариных укусов, ковыряли пальцами в носу и в зубах, разглядывали непристойные картинки — а кое-кто даже ублажал себя, не потрудившись и отвернуться. И с этими людьми он мечтал разделить жизнь и смерть!

Кэйноскэ бросало в жар при одной мысли о том, что было бы, согласись Кондо на его горячие мольбы и определи в отряд обычным рядовым. Он не протянул бы и недели в этой смрадной коробке. Сделавшись пажом Кондо, он бывал тут лишь от случая к случаю, с поручениями — но и так приходилось каждый раз бороться с тошнотой.

Офицеры, с которыми он жил бок о бок, тоже разочаровали. Нет, они-то старались вести себя как подобает самураям и заботились о чистоте платья и тела (не считая Харады, от которого Кэйноске попросту передергивало). Но… в том-то и дело, что старались. Старались быть, но не были — ни то, ни сё, ни крестьянин, ни буси. Исключение составляли господа Яманами, Тодо и Такэда, но остальные… Окита с его грубым кантоским говором, Иноуэ с суетливыми повадками слуги, Сайто с его волчьими глазами, потливый Нагакура, вечно выглядящий мятым и жеваным…

А самое главное — Хидзиката! Этот человек превращал жизнь Кэйноскэ в сущий ад. Юноша легко простил бы ему простонародное происхождение, как прощал его Кондо, если бы тот не относился к Миуре столь пренебрежительно. Всегда «подай-принеси», ни разу не заговорит по-человечески, не расспросит об отце, не поговорит о поэзии, о Пути воина… Хидзиката совершенно не понимал, какая удача выпала ему — иметь под рукой сына такого человека, как Сакума Сёдзан. Кондо понимал, а Хидзиката — нет. Принеси чаю, подогрей сакэ, набей трубку — он бы еще сандалии за собой носить приказал! Несколько раз Кэйноскэ готовил подобающую отповедь Хидзикате, мысленно объяснял ему в самых выразительных фразах, что он не слуга-дзоритори, но стоило фукутё поглядеть в сторону пажа и неизменно ровным голосом произнести: «Ты что-то хотел сказать, Миура?» — как язык тут же отнимался, а колени готовы были подломиться. Хидзикату окружал мрачный ореол необоримой властности, и Кэйноскэ ужасающе ясно осознавал, что эта властность лишает его всякой опоры, всякой воли к сопротивлению. По внутренностям разливался жар, и горло перехватывало, когда Кэйноскэ воображал себе, как железные пальцы Хидзикаты стискивают его бедра.

Это было не робкое юношеское томление, боящееся назваться своим именем. Кэйноскэ прекрасно знал, чего хочет. Мужскую любовь он познал в четырнадцать лет, когда ходил в храмовую школу изучать чайную церемонию. Там-то один из послушников и познакомил его с «вакасюдо». Отец ничего не знал о кратких, почти бессловесных, но пылких свиданиях в храмовой каморке среди метел и прочей утвари. Но, возможно, он начал что-то подозревать, так как послушника перевели в другой храм, в Осака. Следующим любовником Какудзиро сделался молодой борец сумо, но и эта связь не продлилась больше года: красавец-крепыш не часто мог вырваться из своей борцовской школы, а у Какудзиро много времени отнимала учеба. А потом в его жизнь вошли люди в хаори цвета асаги, и когда смерть отца сделала его хозяином самому себе, он устремился к своей мечте — именно в отряде обрести настоящую любовь, ту, о которой писали в трактатах: «Иметь чистое и возвышенное сердце, быть нежными и утонченными, откликаться на искренние чувства поклонника и любить учиться, а особенно — составлять стихи».

Сейчас Кэйноскэ горько смеялся над этими мечтами. Составлять стихи? С кем? О ком? Он знал, что Хидзиката сочиняет хокку, а особо удачные записывает в книгу под названием «Драгоценный нефрит». Такая претенциозность могла бы рассмешить — но отчего-то повергала в бешенство. Если бы Хидзиката хоть раз спросил его, почему не стоит называть книгу стихов таким образом, он объяснил бы со всей учтивостью, тщательно подобрав доводы… Но в том-то и дело, что Хидзиката в этом не нуждался! Он совершенно не нуждался в Кэйноскэ, и даже свои «подай-принеси» приказы так же равнодушно мог бы отдавать кому-то другому.

Все-таки в отряде у Кэйноскэ появился любовник — Адати Тосиро, парень на год старше, такой же новичок в Синсэнгуми, как и Миура; купеческий сын, но достаточно хорошо образованный, хоть и не очень умный, и далеко не красивый. Кэйноскэ не питал к нему чувств — он уступил домогательствам Адати лишь для того, чтобы отстал господин Такэда и несколько других, совсем уж неприемлемых поклонников. Адати был чистоплотен, хорошо сложен и силен, прилично себя вел, а главное — в темноте можно было шептать ему «Тоси». По правде говоря, и Адати бы ничего не досталось, прояви Хидзиката хотя бы тень интереса к Кэйноскэ… или позволь ему уйти из отряда. Но увы, в этом и заключалась главная беда: вступив, отряд нельзя было покинуть. Наказание — сэппуку.

В последние дни душевный ад превратился в настоящий, огненный. Хотя, по правде говоря, Кэйноскэ был счастлив в тот первый день пожара, когда мятежные войска Тёсю разбились о врата Запретного города. Наконец осуществилась мечта, и грязные скверноротые мужланы из казарм сделались теми, кем должны быть: прекрасными воинами, полными решимости и отваги. Кэйноскэ опять смог их любить, опять смог гордиться тем, что на его рукавах узор с гравюр о сорока семи ронинах. Он давно уже написал для себя предсмертный стих, и сейчас сложил его и спрятал на груди, так, чтобы легко было найти на мертвом теле. Синсэнгуми выступили в сторону дворца, влетели в тыл мятежникам, успевшим прорваться в Запретный Город, и как-то так случилось, что Хидзиката в суматохе разрубил паланкин с каким-то вельможей, перегородившим узкий проход со своими носильщиками, и не позволявшим подкреплению пройти к сацумцам. Или верней будет сказать — Хидзиката разрубил вельможу вместе с паланкином. Носильщики тут же убрались с телом хозяина, Синсэнгуми с людьми Сайго зажали мятежников в клещи и зарубили всех, кого не застрелили раньше. После чего Хидзиката с отрядом долго томился в ожидании на позиции у моста, куда приказал отойти опекун сёгуна господин Хитоцубаси — от греха подальше. Кэйноскэ готов был рыдать от разочарования — а тут еще Окита приволок целую кадушку вонючих суси из маринованного карася-фуна. Хидзиката отказался, а прочие жрали, потому что проголодались. Вонь стояла на всю округу, и Кэйноскэ не знал, чего ему хочется сильней — плакать или блевать.

После ночи, прошедшей в бесплодном ожидании, Хидзикате наконец приказали вернуться в казармы и руководить оттуда тушением пожаров, а на его место заступил Кондо со свежим отрядом. Всем было понятно, что фукутё вот-вот придется ответить за убийство вельможи, и бойцы старались не попадаться ему на глаза. Лишь Кэйноскэ находился при нем неотлучно, всем сердцем желая, чтобы Хидзиката заметил и оценил искренность его чувств. Он уже решил умереть вместе с фукутё, если из дворца поступит приказ покончить с собой, и хотел, чтобы Хидзиката прочел эту решимость на его лице — но Хидзиката ему в лицо не смотрел, а приказы его оставались по-прежнему сухими и односложными: чай, трубку, бумагу.

Листок с предсмертным стихотворением провонял под доспехами потом, тушь расплылась до полной неразборчивости. Юноша изорвал его и выбросил в отхожее место.

Столица горела два дня, и за это время Синсэнгуми потеряли убитыми и дезертирами больше человек, чем в бою. Да и сколько там было этого боя… Так, смех один. Патрули гонялись за беглыми мятежниками, десятки по очереди занимались тушением пожаров, — словом, вместо славной битвы была грязная работа, и это приводило Кэйноскэ в отчаяние.

Наконец все успокоилось, Кэйноскэ перестали гонять с поручениями между домом Яги, казармами и монастырем Ниси-Хонгандзи, из замка Нидзё прислали денежную награду, которую частью отложили в казну, а частью распределили между отличившимися. В список отличившихся попал и Миура — стычку у дворца, в которой он и меча-то не обнажил, засчитали как участие в боевых действиях. Кэйноскэ хотел отказаться, но награду ему вручил сам Хидзиката, и он не смог вернуть сверток.

— Вечером, — тихо сказал Хидзиката, вручив награду, — ребята пойдут в Янаги-я, отмечать победу. Отправляйся с ними, отдохни. Это приказ.

Кэйноскэ почувствовал, как лицо заливает жар. Янаги-я — агэя[63] недалеко от квартала Симабара — излюбленное место кутежей офицеров-ополченцев. Дорогое заведение, просторный дом, где в нижних этажах комнаты для трапезы и танцев, а в верхних — гостевые покои, где можно уединиться с девицей или… или не с девицей. В сердце на миг затеплилась надежда: а вдруг…? Вдруг в Янаги-я придет и сам фукутё, и тогда, может быть…?

Склонившись пониже, чтобы Хидзиката не видел предательского румянца, юноша спрятал награду на груди.

* * *

— Ты шутишь, что ли? — Сайто фыркнул.

— Я угощаю, — смиренно опустил глаза Ямадзаки.

— Ты? — в отряде всем было хорошо известно, что глава шпионов скуповат, веселиться предпочитает на дармовщинку, и даже в складчине участвует только если отвертеться совсем уж никак нельзя. И он-то угощает? И не где-нибудь, а в Янаги-я?

— Ну, не я, а господин фукутё, — тихо признался Ямадзаки. — Но об этом — никому.

Он вздохнул и добавил:

— Ты сам виноват. Зачем сказал Хидзикате, что мальчишка к нему неровно дышит?

— А что, не надо было? — удивился Сайто.

— Не надо, — убежденно сказал Ямадзаки. — Хидзиката теперь места себе не находит, все придумывает что-то, лишь бы с ним наедине не оставаться.

Сайто засмеялся.

— Только не говори, что он боится за свой зад.

— Он не хочет, чтоб разговоры пошли. Ему это без надобности. — Ямадзаки поерзал. — И зачем только люди этим занимаются, я не понимаю!

— Да по-разному, — пожал плечами Сайто. — Купцы, например, если по торговым делам надолго в другой город едут, а на девок или временную жену тратиться жаль — берут молодого слугу. Жена ревновать не станет, забеременеть парень не может, и в деле подспорье, и в постели тепло. Или где женщин просто нет — монахи, к примеру, солдаты на гарнизонной службе… в тюрьме опять же… — Сайто поймал себя на том, что сжимает кулак и расслабил руку, Ямадзаки не заметил. — Есть и такие, кто просто ненавидит женщин. Сдается мне, наш Миура из этих, и вся затея фукутё — пустая трата времени.

Ямадзаки раскрыл глаза шире винных чашечек.

— Женщин? За что?

Сайто пожал плечами.

— Была бы ненависть, а чем ее оправдать — всегда сыщется при желании. И слабые-де они, и трусливые, и лживые, и глупые, и местечко у них рыбой воняет…

— А задницы что, сандалом пахнут? — изумился Ямадзаки. Сайто покачал головой. Ямадзаки не понимал. Да и сам он понимал с трудом, хотя и слышал все эти резоны о низости и лживости женщин, так сказать, из первых уст. «Подросток без старшего любовника — все равно что женщина без мужа… Отдавать свою жизнь во имя другого человека — вот основной принцип мужеложства». Но конечном счете все свелось к тому, что ты — сын простого асигару, а он — хатамото, поэтому задницу подставляешь именно ты. В случае чего ведь можно попросту пустить слух, что тебя уже имели, и тебе останется только убить себя от позора.

Как удобно быть негодяем в этом мире — жертва сама избавляет тебя от хлопот. Господин хатамото, видать, настолько привык к такому положению дел, что и помыслить не мог самозащите, когда Сайто выхватил меч. Так и помер с изумленным лицом…

Похоже, голову Миуры начинили тем же навозом, что и голову покойного, но Сайто не собирался уточнять. К мужеложцам он относился в общем равнодушно — работая охранником, каких только причуд не насмотришься. Приставать к нему скоро перестали — едва из щуплого подростка он вытянулся в долговязого костлявого детину, как желающие отдавать во имя его жизнь (или чтобы он отдавал — поди разбери этих любителей вакасюдо) тут же куда-то все испарились. В сумеречном мире, из которого его вырвал Кондо, все было грязнее и честнее: красивый мальчик считался такой же законной добычей, как и трактирная девка, если не мог себя защитить. Там не прикрывались писаниями Ихара и Ямамото: юные прелести покупали или брали силой, грубо и без затей. Сначала мальчики плакали, потом либо вешались, либо привыкали извлекать выгоду из своего положения и начинали вести себя как те же девки: лгали, льстили, заставляли ревновать и стравливали любовников… Слабый пускает в ход свое единственное оружие, хитрость. Каждый выживает как может, не стоит его за это осуждать. К слабым просто нельзя поворачиваться спиной, вот и все.

— Дело не в том, что как пахнет, я же сказал. Они хотят мужчин, женщины тоже хотят мужчин, вот и придумывают и те, и те, как уязвить друг друга поядовитей.

— Ага, — Ямадзки покивал. Простое объяснение его устроило. — А как ты догадался, что он влюблен в фукутё? Его ведь обхаживает Адати, да и Такэда слюнки пускает… По правде говоря, я думал, что он фукутё ненавидит.

— Да нет, он бесится, что Хидзиката его в упор не замечает. А что касается Адати, подумай сам: если не смотреть, что у него рожа как доской сплющена, то телосложением он здорово похож на нашего фукутё, и зовут его — Тосиро.

Сайто снова фыркнул. Обескураженность Хидзикаты смешила его. Это же надо выдумать — послать Ямадзаки с парнем в агэ-я, чтобы наставить его там на путь истинный. И для прикрытия велел взять Тодо и Сайто — якобы желающего отпраздновать свое выздоровление.

Сайто подбросил на ладони связку монет, принесенную Ямадзаки.

— Ладно. Я и в самом деле не прочь выпить.

* * *

— На мне была надета кольчуга, — улыбнулся господин дайнагон Аоки. — Вот почему я остался жив. Не все придворные, знаешь ли, изнеженные трусы.

Асахина низко поклонился. Объяснение не удовлетворило его — своими глазами он видел, как Окита ударил дайнагона, и знал, что кольчуга от таких ударов не спасает.

Но другого объяснения, он понимал это, не будет. Равно как и ответа на вопрос «что вы делали той ночью в святилище». Дайнагон снизошел до ответа — это само по себе небольшое чудо. Большего нельзя не то что требовать — даже просить.

— Ну, оставим в стороне мою скромную персону, — дайнагон взмахнул веером. — Поговорим лучше о тебе. Господин Сакума убит, господин Кацура пропал, Тёсю императорским эдиктом провозгласили мятежным ханом и сёгун намерен послать туда войска, домой вернуться ты не можешь. Я предлагаю тебе служить в моей охране.

Асахина поклонился в пол. Кланяться господину Аоки было одновременно тяжело и легко. Легко — потому что какая-то сила давила на плечи в его присутствии. Тяжело — потому что в груди словно бунтовало что-то против этой силы.

— С вашего позволения, — сказал он, — сей человек желал бы все же отправиться в Тёсю. Там будет война, и покинуть в беде друзей для меня невозможно…

— Неправда, — господин Аоки склонил голову набок. — Тебе вовсе не хочется в Тёсю. Ты очень недоволен тем, что твои соратники учинили в городе. Ты не уверен в том, что готов разделить их цели.

— Все это так, — Тэнкэн не поднимал глаз, слишком много мог дайнагон прочесть по ним. — Но сейчас им угрожает война с четырех сторон, и мой долг — быть там.

— Долг? — в жаркой комнате стало отчего-то холоднее. — Какой долг? Ты нарушил свой долг перед отцом, когда покинул дом. Нарушил долг перед господином, покинув хан. Долг перед государем состоит в том, чтобы защищать его, а Тёсю теперь — враг императора. Какой долг может связывать тебя с Тёсю?

Тэнкэн сжал кулаки.

— Господин Кацура — мой благодетель, — тихо сказал он. — Господин Сакума был моим благодетелем, а Каваками убил его. Я должен найти Каваками и отомстить за смерть господина Сакумы. Должен найти господина Кацуру и охранять его жизнь…

— Чушь, — отмахнулся веером дайнагон Аоки. — Кацура — рыцарь возрождения, Сакума — чиновник сёгуната, долг к ним не может быть равным. Ты запутался, Тэнкэн. Каковы твои подлинные желания?

Асахина сглотнул.

— Я хочу научиться делать машины, — сказал он. — Чтобы варвары не могли сломить нас, как они сломили Китай. Если для этого нужно поехать к варварам, я поеду к варварам. Если нужно будет сойти в ад — я сойду в ад.

— Похвальная решимость, — господин дайнагон улыбнулся. — А язык ты изучаешь, чтобы говорить с демонами?

Асахина покраснел.

— «Знай врага, знай себя — и ты победишь в ста случаях из ста», так писал великий Сомбу.

— Дай мне книгу, по которой ты изучаешь язык, — господин дайнагон протянул руку, и Асахина не смог противиться.

Аоки повертел учебник в руках, раскрыл ближе к концу, прочел вслух — и Асахина поразился: самые языколомные места он произносил не хуже варвара из Иокогамы:

When the stars at set of sun

Watch you from on high

When the morning has begun

Think the Lord is nigh.

All you do and all you say,

He can see and hear:

When you work and when you play,

Think the Lord is near.[64]

Дайнагон посмотрел на Асахину поверх страниц и спросил:

— Ты понимаешь, о чем это?

— Надеюсь, что да, господин, хотя мои познания весьма жалки. Это о том, как человек днем и ночью с детства должен думать, что его господин близко. Признаться, я был удивлен, что варвары знакомы с учением Конфуция…

Асахине пришлось прерваться, потому что господин Аоки залился смехом.

— Здесь неверный перевод, — дайнагон постучал по закрытой книге. — Слово «лорд» надо переводить не как «господин», а как «Бог». Что ты знаешь об учении христиан, Тэнкэн?

Все, что Тэнкэн знал о христианстве, можно было записать четырьмя знаками на ногте большого пальца.

— Оно отвратительно, — неуверенно начал он. — Оно развращает умы людей и толкает их к смуте… — тут пришлось умолкнуть, потому что получалась чушь: он сам, Тэнкэн, по доброй воле примкнувший к явным смутьянам, кого-то будет порицать за побуждение к смуте? Не смешно ли?

— Чушь, — снова сказал дайнагон, и опять вымел из воздуха нелепость веером. — Дело вовсе не в этом. Дело в том, что христиане отвергают всех других богов, кроме своего. Их Бог дал им страшную силу, они распространились по всему лику земли, как чума. Но за это они предают ему свои сердца, и он их пожирает, а они едят его плоть. Ты думаешь, что они научат тебя строить машины? Возможно. Но твое сердце уже не будет больше сердцем японца, не будет истинным сердцем, которым только японцы и могут обладать. В него проникнет демон, которому они поклоняются. Вот в чем главное зло. Тебе не нужно ехать учиться к варварам. Они уничтожат твое сердце. Сожги это.

Книга шлепнулась перед Асахиной на татами.

— При всем моем уважении к вам, — тихо сказал Тэнкэн, — я не могу. Это подарок господина Сакума. Последний подарок. Я не могу так поступить.

— А ведь я тоже твой благодетель, — мягко сказал господин Аоки. — Я далее тебе кров и пищу, предлагаю службу. Даже одежда на тебе — из моего дома…

— Если вы потребуете оставить все ваше у вас, я уйду нагим, — спокойно ответил Асахина. — К сожалению, я не смогу вернуть вам пищу, но обещаю оставить то, во что она превратилась.

Смех господина дайнагона вновь раскатился переливами, похожими на звуки водяной цитры.

— Не нужно уходить, Тэнкэн. И книгу не надо жечь — я проверял тебя. Мне нравится твоя верность.

— Позвольте заметить, что вашему покорному слуге не нравится этот способ проверки.

— Твоя смелость мне нравится тоже. Поживи пока здесь, подлечи ногу, отдохни, развлекись. Молодым людям нужно иногда развлекаться. А кстати, нынче вечером мои люди отправляются веселиться к Янаги. Не желаешь ли составить им компанию?

— Благодарю покорнейше, нет.

— Ну а я настаиваю, — бросил господин Аоки. — Ато! Ато, подойди сюда.

Ато, ждавший за порогом, отодвинул фусума и поклонился.

— Возьми Тэнкэна с собой, — тон господина дайнагона был самый непринужденный. Тон человека, не представляющего, что ему могут отказать. — Юноше нужно развеяться.

* * *

Кэйноскэ прежде никогда не хотелось нарушить статью устава, которая запрещает поединки по личным мотивам. Ту, что запрещает покидать ополчение — хотелось, а эту нет. Пока не оказалось, что эти мерзавцы Ямадзаки, Сайто и Тодо привели его в веселый дом, чтобы подсунуть под него женщину.

Еле вырвался Кэйноскэ от размалеванной шлюхи, сказавшись, что живот разболелся до невозможности, и если он сейчас же не доберется до отхожего места, то ему сделается плохо прямо в этой комнате. Надо сказать, не очень-то и соврал: отвратительная почти до рвоты была шлюха — толстозадая, писклявая, вертлявая. И как только Ямадзаки пришло в голову, что он польстится на такую? Как господину Хидзикате пришло в голову, что он хоть на кого-то здесь может польститься?

Он ожидал какого-то подвоха, когда Хидзиката сказал «это приказ». Сначала думал, что господин фукутё сам соизволит втайне прийти сюда, скрыв лицо под глубокой шляпой. Потом, когда выпили уже довольно много, а Хидзиката все не появлялся, Кэйноскэ подумал другое — что фукутё намекнул за кем-то из троих проследить, и старался внимательно слушать разговоры. Но троица собутыльников не говорила ни о политике, ни о делах отрядных, а все больше о своей жизни и юношеских годах, девки подливали, хихикали и играли — одна на барабанчике, вторая на сямисэне, третья на кото, а четвертая, самая разодетая, танцевала. Именно она после танца подсела к Кэйноскэ, разговоры принимали все более непристойный оборот, и наконец выяснилось, что Кэйноскэ грубо провели. Под насмешливые и похабные напутствия ему пришлось проследовать за размалеванной тварью через внутренний садик в дальние комнаты, откуда насилу удалось вырваться.

Сначала он хотел вызвать всех троих, но, пока спускался, сообразил, что они не согласятся, потому что — устав. Но можно было попросту выругать их как следует, или нет, еще лучше — сохранив достоинство, молча уйти…

Но чтобы уйти молча, нужно взять меч и надеть сандалии, а меч стойке у входа. Чтобы до него добраться, следовало пройти мимо комнаты, где оставшиеся трое продолжали пировать с девками.

— Спорим, что у нее ничего не выйдет? — услышал он голос Сайто. — Ты напрасно отправил с ним Хацугику. С ним надо было отпустить вот эту, как тебя…

— Химавари, господин, — пролепетала девушка. Кэйноскэ узнал ее голосок — она играла на барабанчике и пела.

— Химавари так Химавари, — миролюбиво согласился подвыпивший Сайто. — Она щупленькая, как мальчишка, может, ему бы и понравилась.

— Госпожа Хацугику — лучшая ойран, — бойко возразила девица, игравшая на сямисэне. — И самая опытная.

— Я подумал — раз ее прозвание «Первая хризантема», пусть и у Миуры она будет первой, — оправдывающимся тоном проговорил Ямадзаки. Все засмеялись. Кэйноскэ стиснул кулаки и осторожно прошел мимо двери.

Тут-то удача снова скорчила ему рожу: хозяин заведения скрючился за конторкой, нипочем не желая уходить. При нем не хотелось брать меч со стойки и сандалии с полки, так что Кэйноскэ отступил назад, в тень. Но слушать пьяные шуточки на свой счет тоже было противно, и юноша отошел еще дальше, к дверям, расписанным соснами и журавлями.

За этими закрытыми дверями тоже веселилась компания. Кэйноскэ вслушался в разговор — молодой голос явно заканчивал какую-то историю, но обладатель его сидел далеко от дверей, и юноша не мог расслышать его внятно.

— Так стало быть, — сказал другой, грубоватый голос старшего мужчины, — тебя в дом господина направил не кто иной, как сам Абэ-но Сэймэй. А ты еще говоришь, что боги тебя ненавидят. Ярэ-ярэ! Стыдись, Тэнкэн!

У Кэйноскэ от затылка к лопаткам прокатился холод. Тэнкэн? Головорез Тэнкэн, которого искали в Эдо и Киото — он здесь? Или это просто совпадение? Юноша развернулся к фусума лицом, ища в них щель, чтобы осмотреть комнату.

— Не называйте этого имени, — произнес молодой голос. — Мало ли кто услышит.

— Брось, тут все свои, и даже девушки нас не выдадут. Они знают, что у меня с предателями разговор короткий, правда, О-Кири?

— Да вы как скажете, Ато-сэнсэй, — девица захихикала, потом тихо взвизгнула: видно, ее ущипнули.

— Все-таки осторожнее надо, — сказала другая девица. — Кто знает, что за гости в соседних комнатах. Сюда заходят и сторонники сёгуна.

— Пусть заходят, — бросил кто-то третий. — Мы их тут встретим.

Болтай-болтай, злорадно подумал Кэйноскэ. Посмотрим, что ты запоешь, когда сюда наведаются наши, не оставляя мечей на стойке.

— Тише, тише, господа, — примирительно сказала девица. — Вы ведь пришли веселиться, а не драться, так будем же веселиться. Пусть О-Кири станцует нам, а я сыграю. Зачем же вы наливаете себе сами, молодой господин? Давайте я…

— Пустое, — отозвался тот, кого называли Тэнкэном.

Кэйноске, не найдя щели в сёдзи, продрал тихонько бумагу ногтем, и смог наконец заглянуть внутрь.

Названный господином Ато сидел к нему спиной, и юноша видел только широкие плечи да длинные волосы, забранные «хвостом» по моде рыцарей возрождения. Другой сидел боком, и его одутловатое лицо было хорошо видно в свете масляного фонаря с изображением цветущих ирисов. На вид ему было слегка за тридцать, и мешки под глазами обличали в нем пьяницу, а искривленный угол рта — человека жестокого. Но это не мог быть Тэнкэн — известный головорез приходился Миуре ровесником. Судя по всему, именно он пил сейчас.

Допив, Тэнкэн опустил руку, рукав косодэ не скрывал больше лица, и Кэйноскэ сжал губы: да это же нахлебник, проникший в дом его отца под именем Ёрумия Такэси! Вот оно что! Нет, не зря Кэйноскэ сразу почуял крысу, едва увидев его смазливенькую мордашку. Наверняка подлец готовил убийство отца, и лишь лихорадка помешала ему осуществить свои намерения. Он был в сговоре с Каваками, вот что! Кэйноскэ едва сдерживал участившееся дыхание. Не время пестовать обиду на товарищей — нужно сказать им, что один из убийц Сакума Сёдзана здесь!

Но почти одновременно с этой мыслью пришла другая: если Тэнкэна схватят и казнят или, что вероятнее, убьют при попытке к бегству, то получится, что за отца отомстил не Кэйноскэ, что погубил он свою жизнь, вступив в Синсэнгуми, совершенно зря. Нет, Тэнкэна непременно нужно убить своей рукой, и никак иначе.

Кэйноскэ собрался и приказал себе думать трезво. Торопиться некуда: негодяи пришли сюда хорошо провести время и повеселиться, они задержатся по меньшей мере до часа Крысы, а то и до рассвета, и наверняка заберутся в постели со своими девками, а значит — разойдутся по комнатам, где их легко будет взять по одному…

— Миура-ха-ан! — раздалось вдруг в коридоре, ведущем к садику и дальним покоям. — Миура-ха-ан!

Ах, чтоб тебя! Человек, которого называли господином Ато, резко встал и шагнул к двери. Кэйноскэ некуда было деваться в узком проходе, и он, отпрянув от щели в сёдзи, повалился на пол, притворяясь пьяным.

— Кто здесь? — Ато высунул голову в коридор. Фонарь с ирисами теперь подсвечивал его снизу, и в этом свете подбородок казался особенно тяжелым, а впадины глаз — особенно черными. Кэйноскэ не шевелился.

— Эй, пьянь, — окликнул его Ато. — Вспомни, где твои приятели да ступай к ним поживее.

— Вот вы где, Миура-хан! — в коридор выплыла, покачивая пышным бантом на животе, Хацугику. — Ох, до чего же вам плохо! Мыслимое ли дело, пить столько в вашем-то возрасте?

Кэйноскэ был почти рад ее появлению: с лица Ато исчезла подозрительность. Он ступил чуть вперед, откровенно рассматривая Хацугику, одобрительно улыбнулся, когда она склонилась над юношей и кимоно обтянуло ее пухлый зад… Кэйноскэ притворился совсем пьяным и дал себя поднять, цепляясь за шею девицы.

— Идемте, идемте, Миура-хан, — приговаривала девица. Ато с усмешкой отступил в комнату и задвинул фусума.

Пришлось вновь идти за ней в дальние покои, притворяясь пьяным. Кэйноскэ не смущался и не беспокоился больше: враг был здесь, оставалось только еще немного попритворяться упившимся в лежку, пусть девка заскучает и отстанет.

Ямадзаки, видимо, хорошо ей заплатил, и она постаралась деньги свои отработать: тискала и мяла его корешок, да так, словно масло хотела оттуда выжать. Кэйноскэ переполняло отвращение. И за это вот другие мужчины готовы платить золотом, разоряя семьи и торговые дома? Тьфу. Он продолжал лежать, и в конце концов девица отступилась.

Когда же она уйдет? — думал Кэйноскэ. Нужно ведь и ей спать, или хотя бы облегчиться…

Кто-то тихо поскребся в сёдзи. Хацугику споро подобралась к двери.

— Кто там?

— Аои, — отозвались оттуда. Хацугику приоткрыла дверь и выскользнула на энгаву.

— Ну, как у тебя? — спросила она?

— Он уснул, — по голосу Кэйноскэ узнал девицу, сидевшую с Тэнкэном, и весь подобрался.

— Так быстро? — удивилась Хацугику.

— Сама удивляюсь. Вроде и пил немного, и держался хорошо… странные вещи только рассказывал…

— Какие? — полюбопытствовала Хацугику.

— Про богов. Про Идзанами[65].

— Что про Идзанами?

По голосу Аои Кэйноскэ понял, что девица улыбается.

— Говорил, что когда был еще ребенком, хотел спуститься в подземное царство, убить богов грома, спасти Идзанами и жениться на ней.

— Намайда, — Хацугику фыркнула. — Что за день сегодня! Мне мужеложец достался, тебе сумасшедший.

— Он не сумасшедший, он просто… устал очень, — Аои вздохнула. — Сказал, ничего не хочет, только спать. А жаль, такой хорошенький. Он даже красивей, чем Дайити.

— Не может быть! Ты видела, как Дайити танцует куртизанку в «Луне первой встречи»? Он так играет куртизанку, что даже я бы ее захотела. Вот что я тебе скажу: мой сегодняшний, мужеложец такой красавчик, что луна бы постыдилась — но и он не красивей Дайити.

— Не поверю, пока не увижу.

— Ну, посмотри — только осторожней, не разбуди его.

Кэйноскэ быстро сглотнул и начал сонно сопеть. Он с детства научился притворяться спящим: не сглатывать и шумно дышать.

Сквозь веки он различил, как над ним опускается светильник.

— Да, он и вправду хорошенький, — шепотом согласилась Аои. — Но мой все равно красивей.

— Ну, ты меня раззадорила, — Хацугику поднялась. — Покажи мне своего!

Кэйноскэ вздохнул с облегчением, рассчитывая, что девицы наконец уйдут — но не тут-то было: оказывается, Тэнкэн лежал прямо в соседней комнате, и Аои всего лишь сдвинула сёдзи.

Теперь обе девки склонились над Тэнкэном.

— Хм, трудно сказать, кто из них красивей, — прошептала через некоторое время Хацугику. — Давай положим их рядом и рассмотрим получше.

Послышался звук футона, сдвигаемого по полу вместе с лежащим на нем телом. Кэйноскэ чуть напрягся: казалось, сама судьба помогает в его мести. Плотная ткань футона коснулась его руки, он услышал близкое тяжелое дыхание и смрад перегара. Тэнкэн, в отличие от него, был и вправду мертвецки пьян.

Некоторое время девицы молчали, внимательно рассматривая «пленников».

— У твоего подбородок тяжеловат, — сказала наконец Хацугику.

— А у твоего на полпути сдался и раздумал расти дальше, — парировала Аои.

— Зато у моего красивая челочка. А твой обкорнался как я не знаю кто.

— Волосы не считаются. Мы же спорим о лице. А волосы он обрезал, потому что они обгорели на пожаре.

— Ага, и брови у него обгорели. И уши торчком.

— Торчащие ушки — признак хорошего любовника.

— Да-да, вижу я, как хорош твой любовник. Пьян как бревно.

— Ну, он хоть протрезвеет к утру. А твой так и останется мужеложцем. И Дайити твой, кстати, тоже мужеложец.

— Дайити делает это с мужчинами только ради денег. Влюблен он в О-Цуру из Гиона, я точно знаю.

— А ты видела его без грима? У него прыщи!

— Прыщи проходят!

— А волосы отрастают! И брови!

— А еще он худой, и глаза у него впалые.

— Зато какие красивые! Вот честное слово, если бы ты видела его, когда он не спит, ты бы сразу признала, что он красивей.

Хацугику, видимо, хотела что-то возразить, но решила не затевать ссору.

— Давай признаем их равными, — сказала она. — И все равно Дайити красивей обоих.

Кэйноскэ почему-то ощутил обиду. Когда его сравнили с самым юным и многообещающим оннагата Столицы, обидно не было: он и не собирался состязаться в красоте с актерами. Но сравнение с Тэнкэном, да еще и признание того, что Тэнкэн ему равен, отчего-то задело.

— Эх, что нам толку теперь с этой красоты, — вздохнула Аои. — Разве только вот так рядком положить и любоваться.

— По мне, так оставить бы их вдвоем, — желчно сказала Хацугику. — Маслица вот разве что принести. Чтобы утром хоть один ушел довольным.

Девица Аои прыснула, а Кэйноскэ было совсем не смешно. Он вновь ощутил, как кровь приливает к лицу. И не только к лицу. Воображение нарисовало картину: он делает это с Тэнкэном — и, выхватив нож, вонзает врагу в живот… Сердце бешено забилось, подскочив к самому горлу, а разрядка была такой бурной и острой, что Кэйноскэ не смог сдержать стона.

— Ох, как бы не проснулся, — Хацугику быстро понизила голос. — Шутки шутками, а мне заплатили за то, чтобы отвратить его от мужиков. Если кто придет на шум и увидит здесь второго парня — мы же оправдаться не сможем. Давай, понесли его обратно.

Снова зашелестел футон, влекомый по полу. Потом с тихим стуком сдвинулась перегородка.

— Я попробую поспать, — сказала Аои.

— Спокойной ночи. Я прогуляюсь в отхожее место, да, пожалуй, тоже вздремну до утра.

Оставшись один, Кэйноскэ рывком сел, растирая грудь. Такого с ним прежде никогда не случалось. Он никогда не хотел мужчину как мужчина, никогда не соединял в мыслях любовь и убийство, и самое главное — никогда не ощущал влечения к тому, кого ненавидел.

А Тэнкэна он продолжал ненавидеть. Даже сильней, чем час назад. До судороги, до помутнения в глазах.

Он встал, вышел на энгаву, чуть раздвинул двери соседней комнаты и заглянул внутрь. Тэнкэн и девица лежали, сдвинув изголовья, но не соприкасаясь телами. Прислушавшись, Кэйноскэ понял, что Аои спит. В соседней комнате кто-то занимался своей девицей: он сопел, она ритмично охала. Из-за этих звуков Кэйноскэ чуть не пропустил на дорожке шаги возвращающейся Хацугику.

Он бесшумно раздвинул сёдзи и шагнул в комнату. Тут же сообразил, что Хацугику может войти сюда в поисках — и, пройдя комнату насквозь, вышел в задний коридор, темный и затхлый.

— Да куда же он делся? — проворчала Хацугику, заглянув в соседнюю комнату. — Аои! Эй, Аои!

Но девушка спала.

— Ну и пес с ним, — в сердцах проворчала Хацугику, задвигая сёдзи.

* * *

Асахина Тэнкэн пьянел быстро, напивался до встречи с Рёмой часто — топил в сакэ живущую в груди тоску — но привычки к пьянству не приобрел: главным образом оттого, что не водилось денег и выпить вволю получалось только когда угощали…

Тоска, встретившись с Рёмой, испугалась и забилась куда-то глубоко, в самый мрачный уголок сердца. И носу оттуда не казала. Асахина полным трезвенником не стал, конечно (Рёма и сам-то был не дурак опрокинуть кувшинчик-другой, и для друзей не жалел) — но теперь он пил не мрачно и до бесчувствия, а просто чтоб стало хорошо и весело.

А вот теперь тоска вернулась, и Асахина от безнадеги надрался, как надирался прежде в Эдо, в компании Ёсиды Тосимаро, ныне гниющего в безымянной могиле на храмовом кладбище для нищих и казненных преступников. И компания, в которой он надрался сейчас, была куда хуже той, эдоской. По правде говоря, пришедшие развлекать их «торговки водой», были единственными, с кем Тэнкэн не стыдился находиться рядом.

Разных негодяев он повидал за свою короткую жизнь. Просто даже удивительно, сколько всякой мрази встретилось за два года, что прожил он вне дома. Но если бы осенила его хоть раз дикая мысль расставить эту мразь по ранжиру, расписать по табели, как расписаны самураи или девицы в веселых кварталах, то место в самом низу заняли бы простые бесхитростные бандиты, которые всего-то и делают, что режут людям глотки в темных переулках — вроде вот этого господина Сида. А вот господину Ато нашлось бы место ближе к верхней ступени. Где-то рядом с чиновниками, разглагольствующими о долге и человечности перед тем, как росчерком кисти обречь на голодную смерть целые деревни. Рядом с купцами, отдающими золото в храм, чтоб покрыть статую Будды и запирающими амбары, пока цены на рис не взлетят до небес, а люди не будут готовы закладывать одежду и продавать дочерей. Со священниками, принимающими это золото. С самураями, что тонкой кистью пишут на веере стихи о луне, а потом походя проверяют остроту меча на подметальщике-эта…

А вот господин Аоки поставил бы Тэнкэна в затруднение. Потому что самого его юноша ни в чем упрекнуть не мог бы — но в то, что ему служат такие, как Ато и Сида, а сам дайнагон невинен, как овечка, при всей своей юности Асахина бы уже не поверил.

Ато в первый же день рассказал, что храм Сэймэя и весь квартал он со своими людьми разрушил, чтобы уберечь городской особняк господина Аоки. Так, на всякий случай. И даже не понял, почему округлились глаза собеседника: для него люди, мешающие дайнагону, переставали существовать раньше, чем умирали их тела. Они могли вообще не умирать, а убраться, как сделали жители соседних домов. Ато не видел разницы.

Разговор с дайнагоном расставил все по своим местам. С этими людьми нечего делать вместе, с ними нельзя даже находиться рядом — но дайнагон обещал переправить его в Тёсю, а потом не терпящим возражений тоном велел идти и веселиться.

Тэнкэн пошел и напился.

Сквозь пьяную дремоту он чувствовал, как его куда-то волокут, но опасность еще не билась в ребра изнутри — от женщин Тэнкэн не ждал ничего худого, во всяком случае, от этих.

Опасность проклюнулась и расправила крылышки, когда погас светильник. Просыпайся! — кричало что-то живущее внутри, как раз там, где шея переходит в голову. Просыпайся, если не хочешь, чтоб голова и шея оказались в разводе!

Асахина проснулся. Рядом, слева, кто-то был. Аои была рядом справа, юноша чувствовал близость ее тонкого, птичьего тельца — поэтому он без колебаний протянул влево руку, схватил то, что оказалось воротником косодэ и резко рванул на себя, одновременно вскидывая голову. Тэнкэн не любил этот удар, потом очень болела голова, — но ничего тверже собственного лба поблизости не было.

Удар пришелся в зубы, и противник принял его молча, без крика. Так же молча ответил. Вскрикнула Аои, проснувшись — а двое юношей (по челке, которую один раз удалось ухватить пальцами, Тэнкэн понял, что перед ним ровесник) в полном молчании катались по полу, вцепившись друг другу в горло.

Неизвестно, кто бы одержал победу в драке, но тут Аои разбудила Ато и Сиду, и те, вдвоем навалившись, придушили и скрутили нападавшего поясами.

— Кто это? — спросил Ато. — Зачем он напал?

— Не знаю, — удивленный Асахина ощупал лицо пойманного, но черты ему ничего не говорили.

— Здесь беседовать неудобно, — в голосе Ато слышалась улыбка. — Тэнкэн, дай свое хаори. Аои, оставайся с ним. Жди. И помни: ты ничего не видела, ничего не слышала. Ясно?

— Да, господин, — девица дрожала как листик на ветру. Асахина хотел ее подбодрить, но слов не нашел — только пожал тоненькую руку.

План Ато был ясен — вынести нежданного ночного гостя через переднюю дверь, в открытую, на глазах у сторожа, выдав его за крепко выпившего Асахину. Со сторожем сложностей не предвиделось: за комнаты и девиц они заплатили вперед. Сам же Асахина должен был покинуть агэя некоторое время спустя, когда за девицами из дома Ибараки пришлют сопровождающего.

Снова мир сомкнулся над головой поверхностью стоялого пруда.

Пруд тих. Как он сияет на горячем солнце! Пойдем в лес, где можно посидеть в тени.

* * *

Из Синсэнгуми дезертируют по разным причинам. Одни — нарушив устав и не желая делать сэппуку: поймают — так что ж, за все один ответ. Другие — из-за ссоры с товарищем или страсти к женщине. Третьи — от разочарования. Кто-то приходил в отряд, думая поживиться вымогательством у торговцев, а оказалось, за такие дела даже не к сэппуку приговаривают, а просто голову рубят. Кто-то, наоборот, думал, что у нас тут каждый цветок — сакура, каждый парень — образцовый самурай, а у нас тут… обыкновенные люди, как все. По-разному бывает, думал Сайто, слушая Хацугику.

Что же все-таки не дает успокоиться, сказав себе «Парень разобиделся и дезертировал»?

Меч. Такой человек мог бросить все — но не меч.

— Как же он ушел, а вы не слышали ничего?

— Вот что, господин кумитё, — девица поджала крашеные губки. — Я хоть и не тайю, не тэндзин, а простая ойран — однако же не из последних. Не девка с набережной, не «белошейка». Я стою три четверти рё, и неуважительного обращения с собой не терплю. Ваш друг мне заплатил, чтобы я отвратила мальчика от мужчин — он-де в вашем отряде может смуту навести. Я сделала что могла. Уж я с ним и билась и маялась! Но вот что я вам скажу: есть мальчики, которые спят с мужчинами из каприза или за деньги, а потом обращаются к женщинам. Есть такие, которые, подобно герою повести, говорят: любовь одна, а мужчину или женщину любить — неважно. А есть и такие, кого с пути мужеложства уже ничем не столкнешь. Вот этот ваш мальчик из них.

— И потому вы дали ему уйти?

— Говорю вам: устала я с ним. Сначала пошел пьяный в отхожее место и уснул прямо в коридоре, еле я его нашла, на себе, можно сказать, принесла в покои. Потом лежал бревно бревном, сколь я его ни тормошила. Что ж, если гость уснул — может и девица немного вздремнуть. А как он уходил, я не слышала.

Сайто внимательно посмотрел на девицу. Она не лгала, нет. Она что-то не договаривала. Оскорблена? Да, это есть, это по-настоящему. Наверное, для нее не суметь расшевелить мужчину — все равно, что для меня в поединке с рядовым пропустить удар в голову. Задета честь мастера. Чувства настоящие, но… немного чрезмерные, что ли. Она не притворяется, а переигрывает. Было еще что-то. Было.

— Где вы с ним… спали?

— В Ивовой комнате.

— Показывайте.

С видом оскорбленной невинности девица пошла, слегка покачивая бедрами вперед-назад — не заигрывая с Сайто, а так, по привычке. За ним шагали Ямадзаки и Тодо, а самым последним семенил хозяин агэя. Пересекли внутренний дворик, поднялись на энгаву.

— Вот здесь, — девица грациозно присела у двери сбоку и раздвинула створки. Сайто, пригнувшись, шагнул внутрь.

Так. Ивовые покои — потому что ширма расписана ивами, а в токонома висит картина: ивы над рекой. Ничего подозрительного, покои как покои. Тесновато — но в агэ-я всегда тесновато, хозяева хотят заработать побольше, вот и разгораживают задние комнаты на множество клетушек, в которых еле-еле два футона помещаются.

— Что справа и слева?

— Справа сливовые покои, слева сосновые.

— А та перегородка куда ведет?

— Проход для слуг.

И для клиентов, которые хотят уйти неузнанными… Сайто шагнул вперед, сдвинул сёдзи и оказался в темном затхлом коридорчике, где и локтей не растопырить.

— Кого принимали в соседних покоях?

— Не знаю, — девица качнула шпильками. Снова чуть сильней, чем надо бы. Снова полуправда.

— Слушай, я устал от недоговорок, — Сайто сгреб ойран за ворот и слегка приподнял, заставляя смотреть себе в глаза. — Или ты рассказываешь все как было, или мы беседуем у нас в казармах. При свечах хаку-моку.

Сайто знал, что его светлые глаза производят на людей некрепких духом сильное впечатление, но тут дело решилось, видимо, упоминанием свечей хаку-моку. Гвозди, вбитые в тело, свечи на гвоздях, горячий воск течет вниз, течет… час, два — и человек, готовый поджечь город и уж точно готовый молчать, — заговорил. И в гостиницу Икэдая пришли люди в накидках с узором «горная тропка». Пожара не было. Старая столица уцелела. В тот раз. Месяц назад.

— Да ничего такого не было! — девица схватила его за руки, беленое личико перекосилось. — Да, проснулась я! Услышала, что возятся за стеной — большое ли дело! Я-то подумала, что любятся! Я-то пошутить хотела, а он, видать, слышал!

Слово за слово все выяснилось. Разочарованная Хацугику, выйдя во дворик покурить, встретилась с подругой — Аои из дома Ибараки. Той тоже не повезло с гостем — совсем юный неопытный мальчик напился и не стал заниматься ею. Две девицы решили хоть как-то развлечься и устроили сравнение красавчиков. Чуть не поссорились, потому что решить, кто красивей, оказалось трудно. Хацугику, то ли из желания польстить Сайто, то ли из самолюбия, и сейчас продолжала настаивать, что Миура был красивей — как будто это имело значение.

— Того, другого, уж больно прическа портила: волосы острижены как попало, — сообщила она как раз в тот момент, когда Сайто хотел ее заткнуть.

— И что дальше? — терпеливо спросил Ямадзаки.

— А дальше я… — девица покраснела под слоем белил, — пошутила, что хорошо бы их вместе уложить, может, кто-то и остался бы доволен. Только пошутила, господин Ямадзаки. А он, видать, решил, что можно попробовать… Я просыпалась ночью, это правда. Слышу, вроде как… возятся. Молча. Как будто, ну, борются… А потом вроде как стихло все, ну я и заснула опять.

Ямадзаки смотрел на Сайто с выражением человека, глотающего смех на похоронах. Тодо кусал губы. Да, Миура, всяких глупостей от тебя можно было ожидать — но попытка отыметь хитокири Тэнкэна… И в какой же канаве нам теперь искать твое тело?

— Идем, — Сайто поднялся и кивнул слуге, пришедшему за Хацугику: мол, забирайте, я с ней закончил. — Тодо, возвращайся в казармы, доложи о происшествии. Скажи, чтоб прислали людей и тщательно обыскали всю агэ-я. Ямадзаки, останься здесь, дождись наших.

Приказа всех впускать, никого не выпускать он не отдал: Ямадзаки сам понимает.

— А я пойду побеседую с девицей Аои.

Когда-то эти улицы обнимали за плечи, вели и укрывали, были друзьями и сообщниками…Сайто знал Столицу лучше многих друзей из Канто: жил здесь какое-то время, укрываясь у отцовского друга после неудачной беседы с господином хатамото. Сейчас улицы подчинялись — и только. Ложились под ноги — покорные, сломленные пожаром, застывшие в тихом ужасе. Но так или иначе — на ходу размышлялось хорошо.

…Да нет, конечно же, не пытался Миура переспать с Тэнкэном. Понятно, что подумала девица и что подумал Тодо — и хорошо если Тодо именно эту версию донесет в отряд, хорошо, если глупый Адати перестанет сверкать во все стороны ревнивыми выкаченными глазами… Но Ямадзаки уже все понял. Мальчишка влюбился в Хидзикату, из этого нужно исходить. Он хотел привлечь внимание Тосидзо, и когда опознал Тэнкэна (как, ведь в списке примет ни слова не говорится о короткой стрижке? — но как-то ведь опознал) и решил, что воспользуется случаем, раз Тэнкэн пьян. Свяжет его и приведет командиру на веревочке. Чтобы снискать уважение нашего демона, а то и любовь, чем ками не шутят. Вот только не учел болван, что прозвище «Небесный меч» дают не за красивые глаза.

Как же Тэнкэн избавился от тела? Беглый осмотр в агэя ничего не дал, но сегодня ребята прочешут место еще раз, и если Миуру выловят из прудика для карпов, то хотя бы это станет ясно. Потому что вопрос «как Тэнкэн, хотя бы и с друзьями-приятелями, вынес Миуру живым?» вовсе ни в какие ворота не лезет. Даже в ворота квартала Симабара, куда лезет любой другой вопрос…

Сайто шагнул в ворота Симабара. Квартал не пострадал от огня, но сегодняшнее многолюдье с пожаром связано напрямую: Симабара полнилась отцами, пришедшими продавать дочерей, чтобы хоть как-то отстроиться после огня. Цены на продажную любовь не упадут — законы сёгуната определяют их строго: тайю стоит два рё (и восемнадцать моммэ сверху — для прислуги-камуро), тэндзин — один рё, ойран высшего разряда — три четверти рё, «девица за решеткой» — двадцать шесть моммэ. Хозяева веселых домов ожидают повышения спроса: город будет отстраиваться, а значит, сюда хлынут рабочие, торговцы лесом и камнем, погонщики и приказчики, мужчины в расцвете сил, которым вдали от дома нужны любовные утехи. Но большинство из них не может позволить себе не то что тэндзин, а даже ойран. Даже на «девиц за решеткой» они будут только глазеть, подогревая пыл — а утолять его со служанками в чайных домиках или с «белошейками», девками низшего пошиба, белящимися нещадно, чтобы скрыть уже далеко не цветущий возраст, и от белил стареющими еще быстрее. Девять из десяти девушек, приведенных сюда отцами, закончат именно там, даже за решетку не попадут. Бойкие скупщики наперебой обещают простушкам самый лучший дом, гостей сплошь из замка Нидзё и золоченый веер[66] — а сами уже подсчитывают барыши от хозяев бань и чайных домов.

Дом Ибараки Сайто нашел легко, а вот попасть туда сразу не вышло: привратник, задрав нос, заявил, что госпожа Аои не принимает. Два меча не произвели впечатления: видали тут всяких с двумя мечами. Тогда Сайто, не повышая голоса, поинтересовался, желает ли парень пропустить одного командира третьего звена Синсэнгуми, или все третье звено, которое непременно появится здесь после того, как Сайто сходит в Мибу. И добавил, что настроение у Сайто и у ребят после вынужденной прогулки будет самое мрачное.

Парень совершенно верно рассудил, что даже если Сайто врет — лучше пропустить одного, чем рисковать визитом целой стаи волков Мибу. И пропустил.

Увидев госпожу Аои, Сайто сразу понял, что эта трясогузка не решает, кого принимать, а кого нет. Отвечала она еле слышно, дрожа и поминутно оглядываясь на хозяйку, дородную и непоколебимую, как Будда из Камакуры. Нет, ничего не видела. Ничего не знаю. Развлекала гостя. Потом он спал. Потом ушел.

Сайто все это утомило до невозможности.

— Вот, что голубчики, — сказал он, зловеще постукивая сложенным веером по татами. — Я смотрю, вы тут все большие друзья мятежников и покрываете их напропалую. Так что беседовать с вами и имеет смысл только подвесив вас для начала к потолочной балке. Чем я и займусь, но уже не здесь, а в управе.

Непоколебимость Будды из Камакуры не оставила хозяйку. Ее-то за что? Девка-то, допустим, врет, она, может, и путается с кем из мятежников — но хозяйка о том и знать не знает, и ведать не ведает. Трех девиц посылала она вчера в агэя господина Янаги, а уж с кем они там крутили — не имеет ни малейшего представления.

— Что-о? — Сайто нагнулся вперед и прищурился. — Ты мне врать будешь, тварь, что отпустила трех девиц за пределы квартала без предварительной оплаты и не зная, к кому?! Да за кого ты меня держишь? Да я тебя первую подвешу, кадушка с карасями! Ногами вверх!

Хозяйка не дрогнула, и Сайто ее даже слегка зауважал. Выставив оба подбородка и грудь величиной с дзабутон, женщина решительно заявила, что девиц оплатил старый и уважаемый гость господин Ато, потомственный вассал не кого-нибудь, а самого господина дайнагона Аоки. Господин Ато имеют пристрастие к девице О-Кири, они и выложили дому Ибараки два полновесных рё, чтоб девицу О-Кири прислали вечером в Янагия, и с ней двоих девиц за компанию, по своему усмотрению, так как господин Ато будут с приятелями. Вот и все, что ей известно, а уж что там за приятели и откуда — это пусть господин кумитё интересуются у девиц да у самого господина Ато: она, хозяйка, к этому касательства не имеет.

Вот тут все и встало на свои места.

* * *

Вот тут-то все и прояснилось. Вошло со щелчком, как меч в хорошо пригнанные ножны. И ночное приключение у храма Инари, и то, что господин дайнагон остался жив, хотя не должен был, и то, что живым взяли этого дуралея, молодого господина Сакуму.

Но теперь Тэнкэн точно знал, зачем Абэ-но Сэймэй привел его в дом господина Аоки. Теперь все было ясно, как летний день над островами Мацусима.

Оставался только сущий пустяк — не струсить самому. Ну и чтобы еще не струсил и не сломался под палками молодой господин Сакума. Ато не знал, какой долг связывает пленника с хитокири Тэнкэном. Ему бы это в голову не пришло само по себе: что у хитокири из Мито может быть что-то общего с сыном чиновника сёгуната. Ато был, по правде говоря, не слишком умен — хитер, это да, но не умен. Он показал Асахине слишком много — и думал, что тот не сумеет сделать выводов.

— Чего вы хотите от него добиться, господин Ато? — Тэнкэн старался, чтоб в голосе не звучало ничего, кроме отвращения и усталости. — Ясно же, что он попросту услышал наш разговор в агэя. Я ведь просил вас не упоминать громко мое прозвище.

— И верно, просил, — поддержал Сида. Сида был бандитом самым обыкновенным, его задача состояла в том, чтобы подбирать по улицам «скот» для господина дайнагона и его небольшой — пока еще небольшой — ночной армии. По прикидкам Асахины, в этом отряде состояло человек пять-шесть, если их еще можно было называть людьми. Весь день они спали в подполе усадьбы дайнагона, куда свет не проникал. Ночью выходили, и с виду были людьми, и вели себя как люди — ели, пили, курили трубки, беседовали. Они охраняли поместье по ночам, Ато с людьми — днем. Зачем нужен был «скот», Тэнкэн не знал, но едва ли для чего хорошего.

— Какая разница, скажет он что-то или нет? — Ато пожал плечами. — Пытать «волка Мибу» само по себе весело.

— Мы что, рисковали только ради вашей забавы, господин Ато? — как можно равнодушней поинтересовался Асахина. — Вы как будто сказали, что он может понадобиться господину дайнагону.

Ато нехотя опустил окровавленную бамбуковую трость.

— Ладно, — сказал он. — Так и быть. Не будем портить эту хорошенькую мордашку, господину дайнагону нравятся, хе-хе, мальчики с челкой.

Ато развязал веревку, и подвешенное к балке тело шлепнулось на земляной пол сарая, в рисовую шелуху. Молодой господин Сакума застонал. Ато приподнял его за волосы.

— Благодари Тэнкэна, волчонок. Благодари, тебе есть за что. Я бы с тобой дольше играл. Ну, давай! Неужели это так трудно — сказать «благодарю?»

Асахина развернулся и вышел. Это оказалось правильным решением: в его отсутствие Ато перестал мучить незадачливого шпиона. Молодого господина Сакума выволокли из сарая и бросили в яму, еще к нескольким несчастным. Накрыли бамбуковой решеткой, поставили стражу. Один человек, без меча, отметил Тэнкэн.

…Поместье господина Аоки находилось в Удзи. Старая родовая усадьба, с тех еще времен, когда предки Аоки носили фамилию Фудзивара, размерами не отличалась — так, летний приют на горном склоне, где вельможа ищет отдохновения от дел, городской жары да пыли. Покои хозяина смотрят в садик, два искусственных пруда, старых, затянутых ряской, лягушка прыгнет-водичка плеснет, все как водится. Справа флигель для слуг, слева флигель для охраны. Задний двор: сараи, кладовые, амбары, яма с пленниками, а как же, и пристроечка для совсем уж черного люда — тех, кто не в доме прислуживает, а на этом самом дворе. Черного люда человек пять, «чистых» слуг четверо, охраны двенадцать человек, если считать тех, кто собирает бродяг в Киото, и эти, ночные…Общим счетом почти три десятка.

Асахина обходил поместье со скучающим видом, как бродил днем по улицам Эдо, где ночью должна была пролиться кровь — искал удобные места для засады и пути к отступлению. Счастье, что господин Аоки остался в своем городском доме — похоже, он умел читать в сердцах, а это Тэнкэну было сейчас совершенно излишне. Ибо в сердце его гудела ненависть — не пламенем пожара, а ровным, рабочим огнем топки в заморском паровом котле. И впервые в жизни она, пылая так ярко и сильно, не одурманивала голову. Не сказать, чтобы совсем холодна была голова, но горяча в самый раз, в меру, чтобы пар вертел турбину и поршни ходили как надо.

Он уже знал, что уйдет из этой усадебки и спасет пленников — вопрос был только «когда». Днем кругом были слуги и люди Ато, ночью — эти, в черном. Тэнкэн их не боялся нимало — судя по встреченным в Фусими, они весьма посредственные мечники, чтоб не сказать еще хуже. Полагаются только на силу и быстроту, приемы знают лишь самые простые, предсказать их движения не составляет труда — только меч подставляй, чтоб противник со всей своей быстротой и силой на него налетел. Вряд ли эти лучше. В открытом бою Тэнкэн предпочел бы встретить любого из них, а не, скажем, Окиту или того длинного.

Но тут будет не открытый бой, а жестокая рубка, один против всех. И если людей еще можно ввести в заблуждение касательно численности противника, то этих — нет, они чувствуют, когда к ним приближаются и с какой стороны. Они возьмут в кольцо и задавят числом.

Значит, день. Соблазнительна мысль о раннем утре, когда ночные уже впадут в сон, а люди Ато будут еще вялые спросонья — и главное, сам успеешь отдохнуть немного, но нет, нет, ведь может сложиться так, что и ночные не заснут, и люди будут не такими уж вялыми — и придется противостоять тем и другим сразу. И нет ничего хуже упущенного времени.

Значит, после полудня. Когда слуги будут вкушать послеобеденный отдых, а охрана забьется в тень.

Остался последний вопрос — достать меч. Даже вполне заурядного ума Ато хватало на то, чтобы понять: Тэнкэну нельзя еще доверять всецело, одного лишь того, что он человек Кацуры и разыскивается властями — мало. Его меч со всей вежливостью забрали и унесли в охраняемую каморку при флигеле охраны. Кинжал он успел где-то потерять на пожаре, а ведь охранника придется убивать. Значит, нужно выбрать самый острый из кухонных ножей.

Все с тем же скучающим видом Тэнкэн прогулялся на кухню. Чем хороша обстановка обыденного ужаса, царящая в этой усадьбе — никто его ни о чем не спросил. Зашел молодой господин на кухню — значит, надо. Служанки даже голов не подняли от чистки батата, когда Асахина взял со стойки один нож, нашел его слишком тяжелым и неудобно лежащим в руке, взял другой, попробовал остроту на дайконе, остался недоволен, взял третий…

— О, вот ты где! — в кухоньке слегка потемнело: пригнувшись, в дверь шагнул Ато. — А я тебя везде ищу. Что это ты делаешь здесь?

— Да вот, дайкона захотелось, — Асахина отрезал ломоть, сунул в рот, нарочито громко хрустнул. Ато улыбнулся.

— Бросай это, — сказал он. — Мы тут с ребятами побились об заклад, что ты не мог порубить охранников Като в одиночку. То есть, я говорю, что мог, а они — что нет.

Тэнкэн пожал плечами.

— Если они не поверят мне на слово, то вы проиграли.

— Им не нужно верить тебе на слово, — Ато улыбнулся еще шире. — Сумеешь разрубить шесть свернутых татами стоймя и ни одно не опрокинуть — я выиграл.

В другое время Асахина отказал бы ему весьма резко, но сейчас нужен был меч — и он сам шел в руки.

— Идем, — сказал он, для правдоподобия отгрызая еще кусок дайкона.

Площадку для испытания устроили возле конюшни. В землю вбиты колья, на которые обычно насаживают свернутые татами торчком, но на сей раз они пустуют. Еще бы, тут хотят посмотреть боле высокий уровень: как татами разрубают, не опрокинув.

Легкая задачка. Упражнение для ученика. И эти татами должны изображать людей Като? Смешно. Люди Като жили, дышали, атаковали со всей жаждой жизни…

Ладно, хотите смотреть, как я рублю солому — смотрите… Ран принял меч из рук Сиды — свой, знакомый клинок — засунул его за пояс, принял позицию для иаи. Ато поднял бутыль с водой — широкогорлую тыкву примерно в один сё[67]. Тэнкэн должен был успеть, пока не выльется вода, а изливалась она на счет «восемь». Сида взял деревянные бруски — ударом подать сигнал. Тэнкэн положил левую руку на ножны под гарду и пошевелил пальцами правой, показывая, что не касается рукояти.

Сейчас? — беззвучно спросил он.

Нет, шепнул за ухом голос Абэ-но Сэймэя. Ты поймешь. Ты почувствуешь.

— Аи! — крикнул Сида и щелкнул дощечками.

Меч, повинуясь толчку большого пальца, привычно прыгнул в ладонь. В тамэси-гири главное — скорость, Ато мог бы и без своей бутыли обойтись. Шаг, поворот, удар, поворот, удар, шаг, удар, поворот, удар, шаг, шаг, поворот, удар, шаг, удар, поворот, удар!

— Ну, ты даешь, — Ато не дрогнул и не изменился в лице, только посмотрел на оставшуюся у него в руке половину бутыли. Оценивающе посмотрел, с интересом — но без удивления.

Вторая половина, отлетев, ударилась о стену конюшни, и по мокрому пятну было видно, что воды в бутылке оставалось еще о-го-го.

— Все видели? — Ато бросил своей полутыквой в охранников, и те сгрудились вокруг поймавшего обрубок Сиды, норовя потрогать срез.

— Я говорил, — продолжал Ато, — если я могу, он и подавно сможет. А вы не верили, олухи.

Ни Ран, ни Ато даже для проформы не посмотрели, все ли татами рассечены и все ли остались стоять. Им это было не нужно.

— А вот скажи, Тэнкэн, можешь ли ты нас чем-то еще удивить? — спросил Ато.

— Я фехтовальщик, а не ярмарочный фокусник, — пожал плечами юноша.

— Но все-таки? Все-таки, Тэнкэн? Например, я могу рассечь татами на семь частей и не опрокинуть, а ты?

— Если татами не будет сопротивляться, — улыбнулся Асахина.

Он посмотрел в глаза Ато и с удивлением понял, что «правая рука господина дайнагона» видит в нем нешуточного соперника.

— Послушайте, господин Ато, я уже не мальчик и понимаю, когда от меня чего-то хотят. Что нужно вам, почему вы меня испытываете? Говорите без обиняков, я все пойму.

Ато прищурился, потом улыбнулся.

— Господин хочет, чтоб мы с тобой убили четырех человек.

— Кого именно?

— Как будто сам не догадываешься.

— Догадываюсь, но хотелось бы услышать имена.

— Кондо Исами. Хидзиката Тосидзо. Окита Содзи. Харада Саноскэ.

— Это серьезные бойцы.

— Мы с тобой тоже, не так ли?

— Почему именно этих? Я понимаю, Кондо — командир Волков, Хидзиката — его заместитель… но Окита и Харада просто десятники. Почему именно они?

— У господина к ним старые счеты, — Ато наклонился вперед и чуть слышно добавил: — С предыдущих рождений.

— Господин помнит свои предыдущие рождения? — Ран позволил себе некоторый скепсис.

— Господин помнит их предыдущие рождения, — Ато оскалился. Интересно, что показалось ему так смешно. — И свои, да, тоже. Эти четверо не давали ему покоя еще когда они таскались за Куро Ёсицунэ[68], и время от времени возрождались, чтобы выжить моего господина из Столицы.

Как я их понимаю, подумал Тэнкэн.

— В общем, нужно этих четверых укоротить. И способны на это ты да я, да наши ночные товарищи. Люди Сиды тупые громилы, ничего больше.

— Не в обиду вам будь сказано, но у храма Фусими и ночные показали себя не лучше.

— Они исправятся, особенно если мы с тобой дадим им два-три урока. Тут видишь, какое дело, Тэнкэн: это все молодняк, а старые, верные слуги господина Аоки все не здесь. Этих, здешних, наскоро сделали, когда господин пожелал в Столице провести ритуал. Цена им невелика: помогут уделать четверых Мибуро — будут жить дальше, кто жив останется — авось да себя покажут, а полягут — никто плакать не будет. Мы с тобой — вот, кто по-настоящему ценен.

— Что-то я сомневаюсь, что по мне будут плакать, — усмехнулся Тэнкэн.

— Зря, — рот Ато странно покривился. — Плакать, может, и нет, но господину Аоки ты чем-то пришелся по душе.

Асахину продрало вдоль спины от мысли, что он мог понравиться Аоки.

— Ну так как? — продолжал Ато. — Ты со мной?

Ран понимал, что соглашаться нужно, но не так вот сразу — подозрительно выйдет.

— Довольно странно мне все-таки, — сказал он медленно, — что вы предлагаете вашему покорному слуге союз от имени вашего господина после того, как я убил нескольких его слуг, защищая Окиту.

— Говорю тебе, господину все это неважно. Он послал меня за тобой, когда ты зарубил Сиро — а ведь Сиро был из лучших. Но раз ты спросонья пьяный сумел его зарубить — значит, ты нужен господину.

— Раз на то пошло, зачем ваш Сиро напал на меня среди ночи?

Ато чуть покривился.

— Ты пойми, нам случайные свидетели были ни к чему. Обряд — дело нешуточное, сорвать его легко, один посторонний взгляд, и все пропало. Не срубив дерева, не выстроишь дом. Без обид, Тэнкэн, мы ведь не знали, кто ты.

Асахина улыбнулся. Как у них все просто… И как они в этом похожи на людей, чьи цели он еще недавно разделял всецело.

— Вы говорите «обряд» — но смысл и цель сего обряда от вашего покорного слуги ускользают.

— Смысла я и сам не очень понимаю, да и не нашего ума это дело, смысл. А что до цели — разве ты сам еще не догадался? Столица едва не пала, твои друзья стучались в Запретные врата, а ты спрашиваешь, в чем была цель?

…Да, если бы надумал Тэнкэн расставлять по ранжиру негодяев, то для господина дайнагона он бы и полочки не нашел, а и нашел бы — не дотянулся. Первостатейной мразью оказался Аоки-доно, можно сказать, сёгуном среди мрази.

— Но мы (Ран удивился, когда «мы» далось ему с некоторым усилием) так и не взяли дворца, — сказал он.

— Потому что бараны! — без лишних церемоний ответил Ато, и тут же понял, что слишком повысил голос и разговор слышен теперь всем. — Пойдем-ка в сад, а то эти олухи, я смотрю, уже начинают прислушиваться. А ну, по местам! — крикнул он на охранников. — Поместье само себя не устережет! Разошлись!

Обойдя конюшню и господский дом, оба они оказались в саду.

— Я говорю с тобой от имени и по поручению моего господина, — сказал Ато, присаживаясь на камень у пруда. Ран остался стоять, и Ато принял это как должное. — Ты сам успел наверняка убедиться, что господин дайнагон — человек незаурядный. Вот как ты думаешь, сколько ему лет?

— Сложно сказать, — этот вопрос Тэнкэна и вправду озадачивал. — На вид не более двадцати, но по глазам видно, что он намного старше.

— Намного — это просто не то слово, приятель. Дед мой служил ему с детства, и говорил, что с тех дней господин дайнагон нимало не переменился. То же свидетельствует и отец, тому же свидетель и я, служивший ему с тех пор, как был ростом меньше этого меча.

— Что ж он, бессмертный наподобие Рё Дохина[69]? — как можно равнодушней спросил Ран.

— Может и так, — в тон ему ответил Ато. — Уж как ни крути, а на свете он пожил, и если он говорит, что сёгунат дело гиблое, то так оно и есть. Ты читал сочинение Рай Санъё «Вольное изложение японской истории»?

Ран кивнул.

— Тогда понимаешь, о чем я. Сёгуны получили власть незаконно, употребили ее неправильно и довели страну до края пропасти. Кто может спасти ее?

— Император, — юноша почтительно склонил голову.

— Император — само собой. Он есть явленное на земле божество, потомок пресветлой Богини, Озаряющей Небо, десять тысяч лет жизни ему. Но раз ты начитан в истории, тебе известно, что императорский престол подточен за века сёгунского правления, и не устоит без опоры. На кого же он должен опираться?

Асахина промолчал. Говори он с кем-то из настоящих единомышленников, он, ни секунды не колеблясь, сказал бы «на народ». Так говорил Рёма, приводя в пример государства варваров, чье могущество угрожало сейчас Японии. Так говорил и учитель Сакума Сёдзан, ссылаясь вдобавок на «Великое Учение» из Четверокнижия. Но Ато явно ждал иного ответа, и Асахина сказал:

— Просветите невежду.

— Да ну, Тэнкэн, сам-то пораскинь умом хоть немного! Отчего люди портят все, к чему прикасаются? Оттого что они смертны. Не успел пожить, набраться мудрости, выучиться как следует — раз, и помер. Не успел насытиться всеми земными благами, женщинами, славой, богатством — изволь пожаловать к Желтому источнику. Так какой смысл быть честным и неподкупным? Оттого и продажны придворные, оттого и глупы книжники: все знают, что впереди ждет их смерть, и хотят лишь одного: урвать побольше. А попадется среди них человек неподкупный — сами же его сожрут. А не сожрут — так сколько прослужит он государю? Тридцать лет, при большем здоровье сорок, и кончен его век. Нет, подлинно служить государю способен только такой человек, как мой господин. Только он — бессмертный, безупречный, неподкупный — будет Сыну Неба надежной опорой. Не болтуны из Тёсю и не последыш дома Токугава. Скажи, разве я неправ?

…Хорошо смотреть с замиранием сердца на подмостки Кабуки, где отважный Минамото-но Райко сражает Сютэндодзи, Монаха-пропойцу, а Цуна Ватанабэ поборает демона Ибараки. Хорошо представлять себя на месте героев, прыгая по сиаидзё и с воплями размахивая деревянным мечом. Хорошо в мыслях своих приносить господину отрубленные головы нечисти, докладывая о победе.

Худо, когда тебя зовут служить нечисти, даже не подразумевая отказа — держат уже за настолько своего, что почти не стесняются.

— Я полагаю, болтуны из Тёсю и последыш дома Токугава также думают, что лишь они могут быть надежной опорой государю.

— Но они всего лишь смертные, — Ато поморщился, отогнал муху. — В том-то все и дело! Будь господин мой обычным смертным, и я бы полагал его заурядным властолюбцем. Но он и вправду больше, чем человек.

— И зачем ему эти пленники в яме?

— Это не ему, это ночным. А зачем — не стоит для начала знать слишком много.

Да, пожалуй. Все, что нужно, я уже знаю, подумал Асахина.

— В общем, скажи: готов ли ты охотиться за головами Синсэнгуми? Не оплошаешь, как в прошлый раз, не кинешься защищать Окиту?

— Если бы ваши ночные не смахивали так на обычных разбойников, ваш покорный слуга не прикрыл бы Окиту. Сами говорили: не срубив дерева, не построишь дом.

— Брось, никто тебя этим не попрекает. Просто хотелось бы знать, на чьей ты стороне.

Асахина посмотрел в небо, тщательно подбирая слова, и отчетливо, медленно проговорил:

— Ваш покорный слуга поклялся в служении императору провести всю свою жизнь и отдать за него всю кровь. Конечно, я приму сторону того, кто будет наилучшей опорой государю. Того, кого нельзя ни подкупить, ни убить, ни совратить.

«Сторону народа», — добавил он про себя.

* * *

Все было не так, как в книгах и в театре. Оказалось, нельзя выглядеть героем, если тебя избивают, как собаку. Оказалось, нельзя героем быть. Кэйноскэ молчал под палкой Ато из одного только упрямства.

Но и упрямство таяло в вонючей жаркой яме. Все тело ломило и, несмотря на жару седьмого месяца, юношу пробирал озноб. В конце концов ему удалось найти хоть немного приемлемое положение и забыться сном.

Из забытья его вывело ведро воды, опрокинутое на голову. Кэйноскэ разлепил глаза — и увидел над собой Тэнкэна.

— Вы можете двигаться? — спросил головорез, склоняясь к самой решетке.

Пришел поиздеваться, негодяй…

— Да, — вскинув голову, ответил Кэйноскэ.

— Это хорошо, — сквозь решетку что-то упало, и юноша с удивлением обнаружил, что это меч. — Выбирайтесь, сейчас я выпущу остальных.

И он, дважды рубанув по решетке, исчез из видимости.

Кэйноскэ полез наверх, кусая губы, чтоб не стонать. Яма была неглубокая, встав на цыпочки, Кэйноскэ легко доставал до решетки пальцами, и, не будь он избит, выбрался бы в два счета: раз! — сдвигаешь решетку на край так, чтоб она служила тебе опорой, два! — забрасываешь ноги наверх и выбираешься весь.

Но Ато бил, не щадя, и Кэйноскэ не смог вскинуть тело наверх: от боли перехватывало дыхание. Во время очередной попытки, когда глаза застило красным, чьи-то руки перехватили его за шиворот и втянули наверх.

Кэйноскэ отдышался и огляделся.

— Некогда, некогда, уходите, — Тэнкэн вздернул его на ноги и толкнул в сторону выхода со двора. Бродяг, выпущенных из соседней ямы, не пришлось просить дважды: они поковыляли прочь со всей возможной скоростью. Проходя мимо сторожа, Кэйноскэ заметил, что над ним поработали: со стороны он казался спящим сидя, и пятна крови под ним присыпали соломой.

— Вперед, — Тэнкэн провел их в закуток, где на долбленую поилку для скота была поставлена корзина. — По одному через стену, быстрей!

Следуя его примеру, Кэйноскэ обнажил меч. Тэнкэн, как ни в чем не бывало, повернулся к нему затылком, вглядываясь в покинутый двор.

Кэйноскэ коснулся мечом его шеи.

— Слушайте, не время сейчас, — Тэнкэн дернул плечом, словно муху сгонял. — Я все понимаю, я хитокири, вы Мибуро, но, право слово, давайте на потом это отложим, если живы будем.

— Ты… — прошептал Кэйноскэ. — Ты шпионил за отцом для Каваками! Ты…

— О чем вы? — Тэнкэн оглянулся, и глаза его блеснули искренним удивлением. — Слушайте, нам некогда. Каваками в Тёсю, и я его сам убью.

Кэйноскэ вложил меч в ножны. Плохой, дешевый меч. Наверное, охранника…

— Нет, не туда, — Тэнкэн взял его за руку, когда Кэйноскэ собрался было влезть на корзину. — За мной, и ни звука.

Распластавшись на животах, юноши проползли под энгавой, выбрались к какой-то пристройке, долго лежали, вслушиваясь в шаги часового — а потом на заднем дворе раздался женский крик, и ноги часового протопали прочь, залаяли псы, заржали кони…

— За мной, — шепнул Тэнкэн и выкатился наружу. Кэйноскэ, скрипя зубами, неуклюже выкарабкался за ним, оба юноши скользнули в низкую глинобитную пристройку, и Тэнкэн открыл ход в подпол.

— Сюда.

В тесной и прохладной подземной каморке Кэйноскэ постоянно обо что-то спотыкался. Наконец, упершись в дальнюю стену, Тэнкэн опустился на пол, и юный Мибуро последовал его примеру.

— Хотите есть? — спросил хитокири чуть слышно, придвинувшись вплотную.

Как легко было бы убить его сейчас… Но Кэйноскэ не представлял, что делать дальше, а у Тэнкэна, видимо, был план.

— Да, — шепнул Кэйноскэ.

Ему в ладонь ткнулась рука с полураздавленным моти.

— Вот, прошу. Питья, извините, нет, но есть персик.

Кэйноскэ жадно прокусил корочку и начал высасывать мякоть плода.

— Нам придется выжидать, — сказал Тэнкэн. — Не знаю, сколько. Не трогайте тех, кто здесь лежит: они опасны, но мне пока некогда с ними возиться. Ни звука, от этого зависит ваша жизнь.

Кэйноскэ протянул руку, пощупал перед собой… Боги, да это человеческое тело! Холодное, но еще не истлевшее… Хорошенькое место для укрытия нашел Тэнкэн!

Кэйноскэ сделал несколько глубоких вдохов и успокоился. Мертвецы, конечно, исполнены скверны, но сами по себе безвредны. Тэнкэн хорошо придумал: сейчас наверху обнаружат побег и убитого сторожа, найдут прислоненную к стене корзину, кинутся в погоню, а тем временем они выберутся и уйдут совсем в другую сторону.

Когда глаза юноши немного привыкли в темноте, он увидел, что Тэнкэн скрючился под самым выходом из подпола и внимательно прислушивается к звукам снаружи. Кэйноскэ и сам навострил уши, но ничего не услышал. Кратковременное возбуждение, вызванное свободой, прошло, вновь заболели раны, и тело начало затекать в неудобной позе. Кэйноскэ попытался сесть поудобнее — но мешали мертвецы. Наконец он каким-то чудом все-таки заснул, скрестив ноги прямо поверх ног трупа, а головой упираясь в бревно перекрытия.

Тэнкэн разбудил его, припечатал рот ладонью. Над головой прогрохотали шаги, где-то невдалеке залаяли собаки, заржали кони, а потом голос Ато совсем близко сказал:

— Ничего, пешком они от нас не уйдут. Рассыпьтесь по лесу, а я поскачу на заставу. Они непременно сунутся туда, если выберутся, там-то мы их и перехватим: им-то неоткуда знать, что на заставе наши люди. Сида, твоя задача — переловить бродяг. Передай своим костоломам: одного недосчитаемся — я скормлю ночным твоего человека, понял? А может, и тебя самого, как знать. Н-но! — и копыта застучали прочь: пакаран-пакаран!

Юноши переглянулись. Слова были не нужны: оставалось дождаться, пока Сида со своими людьми отправится на поиски сбежавших бродяг, и выбираться на свободу. Вот только о какой заставе Ато говорил? Кэйноскэ так и не знал, где они находятся: его, связанного, несли в коробе для платья. Но несли пешком, и за ночь далеко унести не могли — это поместье находилось в нескольких часах хода от столицы.

— Мы чуть южней города, на горе Такацука, — дохнул Тэнкэн прямо в ухо. — Застава, видимо, в Ямасина. А может, и в Фусими соваться не стоит. Худо, что дороги здесь всего две, перекроют их как пить дать.

Кэйноскэ кивнул. Он понимал, чего Тэнкэн хочет: проскочить между Фусими и Ямасина рядом с трактом, идущим в Столицу от озера Бива. Это самый короткий путь, с одной стороны. С другой — он хорошо известен преследователям.

Когда суета во дворе стихла, Тэнкэн приподнял крышку и выглянул наружу. Подал Кэйноскэ знак — мол, все в порядке, выбирайся.

Юноша выбрался. Пригнувшись за дверью глинобитного строения, они с Тэнкэном осмотрели опустевший сад, насколько это было возможно. Потом Тэнкэн прошептал:

— Выберемся мы отсюда или нет, ночных оставлять так просто нельзя. Стерегите здесь, я сейчас, — и он нырнул обратно в погреб, Кэйноскэ и слова ему сказать не успел.

Некоторое время оттуда слышались звуки, не оставившие Кэйноскэ сомнений в том, что хитокири повредился рассудком: он рубил трупы. Когда он вернулся, Кэйноскэ промолчал: о чем говорить с сумасшедшим?

Конечно же, Сида оставил троих человек стеречь усадьбу. И конечно же, им двоим эти увальни были не соперники.

Убив их, Тэнкэн прошел на задний двор, выгнал из кухни визжащих служанок, набрал углей в железный совок и бросил их на солому в пристройке, где они прятались под полом. Солома занялась, Тэнкэн поднял с пола пучок и запалил в нескольких местах крышу, а потом и с крыши взял горящий жгут, зашагал к господскому дому. Кэйноскэ последовал его примеру: выхватил головню и побежал с нею в молотильный сарай, что утром сделался местом его мучений.

Через минуту пылало почти все поместье. Остановить двух сумасшедших с мечами никто не решался, из слуг на подворье остались одни только женщины, у которых не было сил погасить пожар — только какую-то утварь успевали они вынести из занимающегося дома.

Солнце, почти зримо ползущее к горам в час Петуха, светило еще ярко и жарило вовсю, так что огонь почти растворялся в его лучах. Дыма поднималось не так уж много, и казалось, что дом тает от жары, что именно солнце пожирает его, забирает к себе с легким пеплом…

— Бежим, — Тэнкэн дернул его за рукав, и Кэйноскэ понял, что засмотрелся на огонь, очарованный, подобно художнику Ёсихидэ[70].

Он встряхнулся и побежал прочь за Тэнкэном, кусая губы.

От ворот усадьбы вниз вела дорога — но с этой дороги беглецы сразу же свернули, вскарабкались вверх по склону, продираясь прямо сквозь заросли, и там, тяжело дыша, упали между камней.

Отсюда усадьба просматривалась как ладонь, и Кэйноскэ увидел, как во двор вбегают этот мерзавец Сида и кое-кто из поисковой партии. Он не смог удержаться от тихого смеха, видя, как Сида мечется по двору. Да, поджечь поместье — это была прекрасная мысль: теперь вся сволочь, которую послали в горы гоняться за бродягами и за ними двумя, сбежится на пожар в попытке хоть что-то спасти.

— Вниз, — скомандовал Тэнкэн, едва они отдышались. — Нам нужно спуститься с гор до темноты, не то ноги переломаем.

— Не переломаем, — уверенно возразил Кэйноскэ. — Луна только-только на убыль пошла.

Тэнкэн молча развернулся спиной и скрылся в зарослях.

Почему он не боится поворачиваться ко мне спиной? — юноша ощутил внезапную обиду. — Неужели совсем не ставит в грош?

Он поспешил за хитокири и довольно скоро нагнал того, увязшего в колючем кустарнике. Кэйноскэ вдруг улыбнулся: видеть спасителя беспомощным оказалось куда приятней, чем слушать его командный тон.

Впрочем, выпутался Тэнкэн почти сразу.

— Что ты делал в доме отца? — поспевать за ним было трудно, болела спина, но Кэйноскэ гордость не позволяла жаловаться и просить, чтобы нежданный товарищ замедлил шаг. Он не ожидал, что хитокири ответит, просто давал о себе знать.

— Хотел уехать в варварские страны, учиться их наукам, — Тэнкэн оглянулся, сбавил ход. — Ваш батюшка изволили подарить книгу, чтобы ваш покорный слуга изучал язык, вот, — он приоткрыл кимоно на груди и показал затрепанный томик. — Он обещал устроить эту поездку… и тут его убили.

Помолчав, он добавил:

— Вы, конечно, изволили много пострадать, но нужно идти быстрее. Эти негодяи могут возобновить погоню в любой момент.

— Сам знаю, — огрызнулся Кэйноскэ. Его отчего-то коробило это вежливое обхождение. Тэнкэн, почти ровесник, как ни крути, враг, обращался к нему как младший к старшему, но Кэйноскэ понимал, что на самом деле эта почтительность принадлежит отцу, что это по отцовским счетам выплачивает беглый мятежник.

А еще в его самоуничижении таилось какое-то странное высокомерие. Словно ничто в этом мире не в силах вывести его из равновесия и заставить говорить по-человечески.

Кэйноскэ вдруг снова до дрожи захотелось его убить — как ночью. Убить или… да что это со мной? Как такие мысли вообще могут приходить в голову? Да, Тэнкэн смазлив, как девка, ну и что?

Тот, видно, что-то ощутил спиной — снова придержал ход и оглянулся.

— Ваш покорный слуга глубоко сожалеет о случившемся. Если бы он сразу понял, что это вы, он бы на месте противустал Ато и Сиде, помешав вашему пленению.

Кэйноскэ только фыркнул — на ответ не хватило дыхания.

По дну распадка, прорезавшего склон горы, бежал вялый ручеек, и юноши, как ни спешили, задержались напиться. Солнце указывало дорогу: там, куда оно клонилось, над сожженной столицей поднималось марево.

На закате юноши спустились к высохшим полям. Урожай риса с них уже сняли, воду спустили и развели огороды — но воды для полива не хватило, бегущие с гор ручьи высыхали, не доползали до каменных канавок, ведущих к грядкам. Огороды выгорели и побурели.

— Впереди тракт, — Тэнкэн всмотрелся вдаль. — И нам придется либо довольно много пройти по открытому пространству, либо держаться зарослей.

Затруднение Тэнкэна было понятно Кэйноскэ в полной мере: в зарослях уже залегла темнота, а идти в соломенных сандалиях по горам и так-то непросто, в темноте же недолго не то, что ноги — шею свернуть. И луна не поможет. А на открытом пространстве полей их увидят издалека.

— Рискнем, — сказал он, и решительно раздвинул руками стебли мисканта.

Откуда-то неподалеку донесся удар колокола — подавали сигнал к вечернему служению. Тэнкэн остановился, склонил голову и молитвенно сложил руки.

Кэйноскэ понял: если убивать его — то сейчас. Пока он погружен в себя и… невозможно красив. Вдруг подумалось — как прекрасна будет его голова в руках Хидзикаты. И какое-то время — на колу с табличкой «Тэнкэн, убийца». Нет, вряд ли его назовут «Небесным мечом» — напишут настоящее имя, Асахина. А потом в его глаза отложат личинки мухи, а из ушей покажутся черви… Некоторое время эта, «нечеловек» из прислужников палача, будет подкрашивать голову белым и красным, повторяя грим злодея в театре Кабуки. Обезображенные черты потеряют форму, но краска еще долго будет сообщать людям, что это убийца…

Кэйноскэ сделал шаг вперед, еще не поняв до конца собственные намерения — и от его сандалии, трепеща крылышками, порскнули во все стороны кузнечики.

Тэнкэн оглянулся.

— Извините, господин Сакума. Сам подгонял вас — а тут вдруг увяз на ровном месте. Что это с вами?

— Н-ничего, — Кэйноскэ сглотнул. Наваждение рассеялось. Тэнкэн не убивал отца, и хотя он остается врагом, теперь их связывает долг жизни. Как он мог подумать об убийстве? — Нехорошее здесь место, поспешим.

Перебираясь с террасы на террасу (Кэйноскэ опирался на руку Тэнкэна), они спустились к дороге.

— Ну, все, — сказал хитокири. — Вам на запад, мне на юг. Прощайте.

Кэйноскэ помялся, подыскивая ответ.

— Я не стану желать тебе удачи, — сказал он. — Потому что ты будешь сражаться на стороне врага и потому что сам хочу убить Каваками. Но твоя мечта пускай сбудется. Съезди в варварские страны.

— Благодарю, — хитокири поклонился, развернулся и быстрым шагом направился прочь.

* * *

Дуралей Адати чуть последнего ума не лишился, когда в городском особняке дайнагона Аоки не нашел своего драгоценного любовника. Там вообще никого не нашли, пусто было, как выметено.

Из дворца господин дайнагон, как докладывали, выехал. А домой не вернулся. Оставалось еще одно место, где он мог пребывать (хотя Сайто на это не надеялся) — загородная усадьба в окрестностях Удзи.

Учитывая позорный провал в святилище Инари, туда наладили пятьдесят человек под командой Мацубары, Харады, Иноуэ, Тодо и Сайто. Окита просился, чуть не плакал, но у всех еще свежа была в памяти ночь драки в Икэда-я, когда Окита, харкая кровью, свалился прямо под мечи мятежников — и если бы те не растерялись, да Кондо не подоспел — там бы и голову сложил. Так что нет. Извини, Содзи, но нет.

Для вящего успеха решили разделиться: Харада и Сайто отправились через Фусими, на случай, если господин дайнагон уже бежал на юг, а Тодо, Мацубара и Иноуэ — напрямик через Оно, с тем, чтобы у самой горы Такацука встретиться и замкнуть поместье в кольцо.

Вот там-то, в Оно, и повстречался им избитый и взлохмаченный Миура. А когда спустились сумерки, то не пришлось и задаваться вопросом «где тут поместье дайнагона Аоки» — зарево стояло, словно в Прощальный День праздника Бон, когда на северных горах жгут костры.

Миура сказал, что это он напоследок поджег поместье — мол, не знал, удастся ли живым уйти от погони, так решил хоть отомстить и указать своим место, где искать врага. Само собой, враг не стал дожидаться, когда над ним свершат справедливое возмездие, и унес ноги.

Сайто хотелось бы верить, что Миура освободился сам и после жестоких побоев сумел убить охранника и осуществить хитроумный план побега. Однако что-то в рассказе молодого человека не срасталось.

Во-первых, он не мог объяснить, зачем его взяли живым, а не прирезали на месте, и почему тащили аж до Удзи. По его словам, чтобы расспросить под пыткой о Синсэнгуми, и наособицу — о Хараде, Оките, Хидзикате и Кондо. Оно, конечно, верно — пытать человека удобней там, где сторонние не услышат его криков. Понятно и то, что господин дайнагон готовил убийство, понятна и роль хитокири Тэнкэна во всем этом, понятно даже, почему Аоки хотел разделаться с Кондо и Хидзикатой: это скрепы отряда, несущие столпы, без них Синсэнгуми превратятся в обычную шайку головорезов. Но что такого особенного в Хараде и Оките? Почему их?

Во-вторых, ну ладно, он сумел выбраться из ямы, заколоть уснувшего сторожа его же кинжалом и выпустить бродяг через стену. Как говорится, жить захочешь — еще не так раскорячишься. Но откуда он знал о подвале с трупами, в котором можно благополучно пересидеть погоню? Миура не мог дать вразумительного ответа. Божественное наитие.

Далее — когда разгребли головни, завалившие этот самый подвал, то и в самом деле нашли трупы — но уже настолько истлевшие, что кости держались вместе лишь благодаря одежде. Черной одежде, хорошо знакомой всем, у кого горчило во рту при воспоминании о ночном позоре в Фусими.

Миура в Фусими не был, а те, кто там был, не любили делиться воспоминаниями. Неудивительно, что Миура ничтоже сумняшеся объявил мертвецов жертвами Ато.

Короче, по мере того, как рассказ Миуры обрастал подробностями, Сайто убеждался, что правда и вранье в нем перемешаны, как рис с бобами в сэкихане. Сайто это не нравилось, так что отвел он парня в сторонку, положил ему руку на посиневшее от веревок плечо и попросил пересказать всю историю как можно ближе к правде.

Дважды просить не пришлось: Миура «потек» и рассказал, что сделал Тэнкэн.

— Что ж ты, себе всю славу хотел присвоить? — поинтересовался Сайто. Миура покраснел.

— Я не хотел, чтоб вы знали о нем. Чтоб вы… мы его преследовали…

Сайто пожал плечами.

— Хидзикате и Кондо нужно рассказать все как есть, — сказал он. — А остальным и в самом деле незачем знать, что награду за разгром логова преступников придется выдавать хитокири Тэнкэну. Походишь героем.

— А… А можно…? — Миура запнулся и жалко посмотрел на Сайто. Тот вздохнул.

— Послушай. Даже если бы ты и вправду всех тут разгромил… даже если бы принес голову Ато в одной руке и голову Аоки в другой — ты мог бы рассчитывать самое большее на уважение. Господин фукутё — бабник неисправимый, он гонялся за девчонками с тех пор, как выучился ходить. Забудь.

Миура закрыл лицо руками.

— Я опозорен, — прошептал он.

— Нет, — Сайто пожал плечами. — Всего лишь избит. Но синяки заживают, поверь. Я знаю.

…Миуру отправили в Мибу выздоравливать. Лес и окрестности прочесали утром — нашли двух бродяг и одного бандита. После короткого, но напряженного разговора с Сайто бандит каялся и рассказывал ужасы: вроде бы, у господина Аоки была особенная ночная стража, и для этой стражи он отлавливали бродяг, а те пойманный «скот» заживо ели. В полнолуние, обычай у них такой.

Бандит также показал урочище, куда бросали трупы, и опознал одежду ночных стражей. Самих стражей опознать не мог по причине крайнего разложения, но клялся, что все «ночные» были живы еще вчера.

Двое бродяг рассказали, что люди Ато подошли к ним в городе, предложили работу на один день за кормежку и неплохие деньги, привели сюда — и здесь кинули в яму, где кормили как на убой, хотя в остальном обращались скверно.

Показаний бандита, Миуры и бродяг с головой хватило, чтобы бывшего дайнагона Аоки объявили убийцей, заговорщиком и колдуном, злоумышлявшим против Государева дома, лишили всех чинов и званий, конфисковали землю и строения и объявили в розыск.

Имя хитокири Тэнкэна ни разу не всплыло в ходе всего расследования, и сам он исчез без следа.

* * *

— Купи сладости, красавица!

Ран усмехнулся про себя. Госпожа О-Тосэ велела О-Рё переодеть его в девичье платье, но нельзя сказать, что это помогло избавиться от лишнего внимания. Скорее наоборот. Стоило опустить платок, которым он закрывал лицо, как от ухажеров отбою не было. Вот и этот коробейник туда же…

— Я и бобы-то в долг ем, — проговорил он тихим высоким голосом, стараясь подражать кансайскому выговору. — Вы уж извините.

Торговец как-то до ужаса знакомо фыркнул. Ран поднял глаза и, увидев прямо перед собой господина Кацуру.

Голову господин Кацура повязал клетчатым платком, плечи покрывала затрепанная конопляная куртка, за спиной болтался плетеный короб для сластей, украшенный флажком с надписью «Дом сладостей Дайго», а под коленями красовались повязочки «три версты»[71]. Бродячий торговец как есть.

— И куда ты, такая красивая, путь держишь? — господин Кацура явно веселился, и Рану тоже стало смешно.

— А в Хиросиму, в веселый дом себя продавать.

— Что ж столичная девушка в Хиросиме забыла? — притворно удивился Кацура.

— В Столице спроса на девушек совсем нет после пожара, господин Ясутора обещал хорошо продать меня в Хиросиме.

— Так может, он купит у меня для тебя сладости?

— Может, и купит, — улыбнулся Ран.

— Он наш человек? — спросил Кацура шепотом.

— Да, — так же тихо ответил Асахина. — Но не очень надежный. По правде говоря, он и в самом деле сутенер, а госпожа Отосэ передает с ним письма к Рёме, когда он переправляет девиц в Нагасаки.

Девицы сидели рядышком, хихикали и стреляли глазками.

— Не заигрывайте с О-Минэ, господин хороший, дикая она и нелюдимая, цены себе не сложит, самурайская дочь. Подарите лучше мне сладкий пирожок! — пухленькая девушка засмеялась и прикрылась веером.

Кацура подошел к остальным девицам и принялся зубоскалить как заправский коробейник, а у Асахины отлегло от сердца. Значит, он смог покинуть город, не погибнуть и не попасться в этом аду. Асахина дал ему понять, что идет в Тёсю, и Кацура это явно одобрил.

В придорожную харчевню люди битком набились. Сутенеру Ясуторе и его живому товару не нашлось там места, ночевать устроились во дворе. Счастливый случай привел сюда Кацуру, если бы их пустили внутрь — разминулись бы: Кацура в харчевню заходить не собирался, хотел только присесть да воды попить.

— Поистине, боги нас свели, — сказал он, вернувшись после разговора с Ясуторой. — Он переуступил мне контракт девицы Минэ, так что с завтрашнего дня пойдем вместе.

Асахина обрадовался, но виду не подал: доел бобы и спрятал лицо под платком, как и положено стыдливой самурайской дочери, вынужденной заняться презренным ремеслом и берегущей лицо от загара.

— Как скажете.

— Куда ты запропал и как тебе удалось выбраться?

Асахина коротко изложил всю историю своих злоключений. Касательно господина Аоки он не слишком вдавался в подробности: боялся, что Кацура-сэнсэй, ученый человек, поднимет его на смех. Господин Аоки в его рассказе предстал обычным негодяем. Поджог усадьбы Ран приписал молодому господину Сакуме — не наврал, нет, тот ведь тоже поджигал. А о себе — умолчал.

— Значит, сын Сёдзана теперь в Мибуро, — Кацура покачал головой. — Забавные коленца выкидывает судьба.

Ран молча кивнул, соглашаясь.

— Нам предстоит много воевать, — сказал Кацура, откидывая голову и щурясь в раскаленное небо. — И еще больше работать. Я рад, что ты жив и что ты сейчас со мной.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Одна повесть эпохи Мэйдзи

Глава 1

Тамадама

«Эта сволочь Сайто Хадзимэ…»

Последняя запись в дневнике Мунаи Юноскэ, охотившегося на Сайто Хадзимэ. Датирована 18 января 1868 года (день смерти Мунаи).

Токио, 14 лет спустя

Стол был не таким уж большим. Просто европейским — чужим, объемным, угловатым, — перевод дерева, а не стол. Он занимал пространство много больше собственного размера, как сказочное чудовище. Его и человеческим словом назвать было трудно — так и просилось на язык громоздкое «тэбуру». Единственным европейским предметом меблировки, кроме стола, был венский стул, выглядевший как приспособление из заморской камеры пыток, но удивительно удобный для того, чтобы «опирать поясницу» — в стране появились новые вещи, в языке — новые обороты. Хозяин кабинета благодарил всех будд и бодхисатв за австрийскую мебель — она рассчитана на людей его роста.

Сейчас хозяин занимался тем, для чего и существуют в природе письменные столы — лихорадочно оформлял бумаги. Рапорты, просьбы, предложения, списки, дела — все, что должно сделать и привести в порядок до завтра. «И подумать только, я, именно я когда-то пошутил, что единственной пользой, которая может проистечь от революции, будет гибель нашей многочленной бюрократии. Гибель. Бюрократии. Как же. Интересно, как глубоко нужно провалиться в прошлое, чтобы избавиться от бланков и рапортов? В Камакуру? В Хэйан?» Мысль о том, что Кусуноки Масасигэ или Кисо-но-Ёсинака[72] должны были заполнять что-то в трех экземплярах казалась — пффт — абсурдной. Однако родные острова есть родные острова… так что вполне может быть, что герои и злодеи старых хроник тоже тонули в бумажной рутине. «Наверняка есть люди, которых просто хватит удар при мысли о том, что этим приходится заниматься мне. Большинство младших офицеров Токийской полиции определенно считает, что у меня из рукавов драконы вылетают». Он посмотрел на узкий синий форменный обшлаг… это был бы очень маленький дракон. «А маскировка все-таки замечательная. Надеть форму и фуражку, коротко остричь волосы, перейти с трубки на сигареты… и даже очень наблюдательный человек скажет только: „Смотри, как этот высокий полицейский похож на… Да нет, не может быть, конечно“». Ну что ж, еще два письма, и можно заканчивать.

Он взял следующий лист бумаги, прищурился… Левая рука механически охлопывала стол в поисках портсигара.

Внезапная — и насильственная, не забудем, насильственная — смерть Окубо Тосимити[73], министра внутренних дел, наступившая вчера вечером от критического переизбытка стали в досточтимом организме, вызвала бумажный шторм, который и сам по себе мог бы парализовать правительство. И парализовал. А времени оставалось мало. «Безнадежные дураки. Они думают, что если они будут сидеть тихо и действовать по процедуре, все обойдется. Ха. Окубо мертв, и мы остались с теми же некомпетентными олухами, которые похоронили предыдущий режим. Те, кто убил министра, не упустят такого шанса. О нет, не затем они его создавали».

— Ты знаешь, — сказал он вслух, — что мне это напоминает? Убийство Сакамото Рёмы. Помнишь, осенью шестьдесят седьмого, как раз перед тем, как война началась всерьез? То самое, в котором обвиняли меня. Я всегда думал, что это был кто-то из своих, из рыцарей возрождения. Кто-то, кому очень не нравилось, что стороны почти пришли к соглашению, и кто хотел гражданской войны. Кому казалась неубедительной победа, полученная без боя. У меня не получилось спросить у Сайго, так может, сейчас удастся выяснить… если дыхания хватит.

Тот, к кому он обращался, промолчал. Как обычно. Просто сидел себе на заморском же, только несколько попроще, стуле — темный охотничий костюм, цепочка от часов, шейный платок; намек на улыбку завис в уголке рта. На правом рукаве — морщинка, там, где фотографию погнули. Хотя если бы человек ответил, полицейский инспектор не удивился бы.

— Если я уцелею и в этот раз, через год я буду старше тебя. Очень непривычное чувство, фукутё. Я сейчас много старше Окиты, но я всегда был старше Окиты. А вот ты… Я никогда не думал, что доживу до твоих лет…

Лето ломится в окно, но там, где оно раньше бы просочилось сквозь бумагу, оно встречается с прозрачным европейским стеклом и отступает, только через открытую форточку слышен стук тамадама[74] и считалка:

Я из ветра и огня —

Ты пропустишь меня?

Я из стали и стекла —

У меня два крыла.

Лед, костер, бумажный дым —

стукну — будешь моим!

Огонь ушел — тепло, свет, яркое текучее пламя — Харада, Окита, командир… Огонь ушел, а лед — нет. Он не горит, лед, не поглощает себя. В самом худшем случае — тает, становится водой, уходит тонкими струйками и ждет нового случая обрести форму — и невнимательный противник налетает на стену там, где никак не рассчитывал ее найти.

Итак, кто же тот убийца и кем послан? Кому выгодно, чтобы правительство месяц или два, а то и дольше, билось, как рыба, вытащенная из пруда? И зачем? Уж не затем ли, чтобы ухватить рыбу за жабры? Но что ни говори о тех, кто остался после смерти Окубо, — их много, они государство, эта рыба слишком велика, чтобы ловить ее в одиночку. Значит, и противников тоже много. Один человек может не оставить следов, полицейский это хорошо знал, сам не так уж давно был таким одиночкой. Два его бывших имени до сих пор оставались в верхушке розыскного списка — одно в первой десятке, второе чуть пониже. Да, можно не оставлять следов, можно бить по стыкам, по уязвимым местам, по людям, которые образуют связи. И раскачать лодку. Но вот перевернуть ее у одиночки не получится. А если не один, если много людей занимаются тайным делом, то по воде неизбежно пойдут круги… а по поверхности воды бежит-скользит водомерка — и чувствует, как прогибается под ней только что безмятежная гладь пруда.

Рапорты, отчеты, списки — корзины и ведра бумаги. Старый броненосец времен американской внутренней войны, купленный в Шанхае неизвестно кем — и пропавший из виду. Там же, на материке, по всему южному побережью идут войны между опиумными бандами — кто-то новый и очень жестокий выдвинулся на материк и кланы опрокидываются друг на друга, как дома во время легкого толчка…

Этот кто-то использует японцев. Само по себе это естественно — очень уж много людей за годы смуты привыкло к войне и не знает, куда себя деть… но опиум — это деньги, очень большие деньги — и эти деньги тоже нигде не появились. Ни в Китае, ни на островах. Нигде.

А деньги таковы, что на них можно снарядить небольшую армию.

Двенадцать лет назад одна торговая компания за сто тысяч рё купила на материке семь с половиной тысяч ружей и три старых пушки. А кончилось это дело тем, что ополчение со всей страны не смогло одолеть одну мятежную провинцию[75]. Нынешние ружья — например, вот эти, покинувшие один шанхайский склад в неизвестном направлении, — будут получше тех, прежних. Осведомитель считал, что стрелковых единиц там от трех до пяти тысяч, — а точнее выяснить не успел, его нашли в доках со вспоротым животом и отрезанным языком… Допустим, кто-то собрал вместе военный корабль, ружья, пушки и людей. Что он будет делать с ними — и долго ли еще до этого самого сбора, который будет уже невозможно скрыть?

Что он будет делать… в стране много недовольных — и со стороны побежденных, и особенно со стороны победителей — те, у кого не сбылись мечты об идеальном государстве. Мятеж в Сацуме этих недовольных проредил слегка, смерть Сайго Такамори оставила их без вождя, но если фитиль и вытащили, то сама бочка с порохом все еще стоит в подвале, пусть пороха там и осталось едва на треть. Если этот кто-то хочет просто мести, взрыва ему будет достаточно.

Вряд ли эти люди собирают свою армию в Токио. Сейчас здесь все настороже. Полиция усилена, сети вытащат столько воров и грабителей, сколько обычно ловят за полгода. Но новая столица стоит на заливе. А что такое корабельная артиллерия, все уже прекрасно знают. Вот с тех пор, как Такасуги Синсаку с моря взял Хаги, так и знают. Три корабля потребовалось на укрепленный город. А в Токио и укреплений-то нет. Одной паники от появления такого корабля хватит, чтобы окончательно дезорганизовать действия правительства.

Столицу можно взять. А вот страну — никак. Слишком многие люди заинтересованы в новом порядке. Крестьяне получили землю, налоги уменьшились где вдвое, а где и втрое. Да, бумажные деньги мало стоят, да, многим бывшим самураям некуда себя девать, да, промышленность развивается недостаточно быстро, чтобы поглотить рабочие руки, да… но это все на поверхности. Недовольные шумят — и их видно. Те, кто доволен, — молчат. Но стоит произойти чему-то, что всерьез поставит их положение под угрозу… Нужно быть очень большим дураком, чтобы за какие-то восемь лет забыть, что такое вооруженный крестьянин. И что происходит при встрече хоть сколько-нибудь обученной группы таких крестьян с самурайским ополчением.

— А мне, — сказал полицейский вслух, обращаясь к фотографии, — почему-то не кажется, что наш кто-то — дурак. И значит это, что, скорее всего, готовится не мятеж, а переворот. Это кто-то изнутри правительства. Или очень близко. Самая работа для меня, ты не находишь?

Человек на фотографии чуть-чуть улыбнулся. Игра света, случайный блик на стекле.

Вот. Еще один запрос и… Что-то еще беспокоило, мешало. Полицейский положил кисточку на подставку, закрыл глаза. Фыркнул. Ощущение неудобства не имело отношения к делу. Просто, уходя вчера из управления, он поймал взгляд своего начальника.

Г-н Кавадзи Тосиёси, бывший самурай из Сацума, бывший рыцарь возрождения, бывший военный, а ныне начальник департамента полиции, смотрел на него сквозь тяжелое стекло кабинета с тем самым выражением, которое старший инспектор терпеть не мог — и в прошлых жизнях, и в этой. Он не умел творить чудеса, инспектор. Он уже проиграл одну войну — кому-кому, а Кавадзи это должно было быть известно лучше прочих.

Ты делаешь все, что должен, и все, что можешь, — и кое-что сверх того, и выходит так, что этого недостаточно. Иногда все, что остается, — просто умереть с людьми, которые тебе верили. А бывает, что даже это не получается, Кавадзи-сан. Бывает так, что это Айдзу, — и у противника просто слишком много людей и оружия, вы ведь помните, как это было, Кавадзи-сан[76]? И человек приходит в себя неопознанным в лагере для военнопленных — а дома у него уже нет… Бывает так, что это Эдзо, и случайная пуля, и республика, которая сходит на нет, потому что ее уже некому защитить[77].

«Ну и что? — удивляется красавец на фотографии, человек, умерший на неделю раньше своей республики. — Ну и что? Какая тебе разница, кто на что надеется и каков будет исход — ты же все равно не станешь делать меньше. Иди спать, тебе завтра еще работать и работать».

Лед не перегорает, нет. В уставе Синсэна нет пункта об отставке. Ни для живых, ни для мертвых. Командир третьей десятки смотрит на своего фукутё. И улыбается в ответ.

День клонился к вечеру, когда высокий полицейский в надвинутой на лоб фуражке подошел к воротам паровозных депо токийской станции. Рабочие уже расходились по домам. Полицейский перехватил у ворот какого-то человека в европейской рубашке и куртке, но в старых заляпанных мазутом штанах-момохики и сандалиях на веревочках и спросил, как ему найти господина инженера Асахину.

— А, — отозвался тот, — так господину инспектору в контору надо. Вон туда, — он махнул рукой, указывая, куда именно. И почтительно добавил: — Господин инженер еще задания на завтра дают.

Он был явно горд причастностью к стальным заморским чудищам и завтрашним планам господина инженера, имя которого произносилось с почтительным придыханием. Полицейский вежливо поблагодарил и прошел, куда указано. А рабочий еще какое-то время стоял, пытаясь понять, что показалось ему таким неправильным. А потом улыбнулся и пошел своей дорогой. Мечи-то правительство запретило всем, даже военным. Полиции выдали заморские сабли и дозволили носить в ночную смену — когда дубинкой можно и не отбиться. Но природу не переделаешь — вот и сажают полицейские новые клинки на привычные длинные рукоятки. Начальство ворчит, конечно, но тоже… понимает. Если бы рабочий лучше разбирался в оружии, он понял бы, что у встреченного им полицейского от старого меча не только рукоять, но и клинок, — и тогда, пожалуй, испугался бы. Не ходят хорошие люди по улицам с запрещенным оружием. Но рабочий разбирался в рельсах и костылях.

Здание конторы было европейским, с большими застекленными окнами и распахивающимися деревянными дверями. Полицейский постучал в нужную и вошел.

Господин инженер сидел за столом — таким же неуклюжим, как в полицейском управлении, — и, обхватив голову руками, смотрел в сегодняшнюю газету. Вряд ли содержание первой страницы отличалось от вчерашнего.

— Чем могу быть полезен? — невыразительным голосом спросил он.

Полицейский не ответил. Инженер, наконец, поднял голову и, прищурившись, посмотрел на вошедшего. Встал — одним плавным быстрым движением. Полицейский усмехнулся уголком рта и снял фуражку.

Они стояли неподвижно, глядя друг на друга. Два человека в тесных заморских мундирах, между ними — широкий европейский же стол, и тень креста от чужеземного оконного переплета ложится на разбросанные по столешнице бумаги и стопку английских книг. Но время стремительно откатилось назад, в те года, когда подобная встреча не могла закончиться ничем хорошим.

Они узнали друг друга — Асахина Ран, ронин из Мито, патриот, бывший хитокири, бывший телохранитель и агент Кацуры Когоро — и Сайто Хадзимэ, ронин из Айдзу, бывший командир третьей десятки Синсэнгуми. Инженер Асахина смотрел на меч на поясе.

— У меня есть разрешение, — улыбнулся инспектор. — Если вас именно это беспокоит.

Асахина не ответил. Смотрел и ждал. Последний раз он видел Сайто еще в ту войну, мельком, в Айдзу, во время осады замка Вакамацу, и был уверен, что штурма тот не пережил. Но вот он, в форме полицейского инспектора, с японским оружием и разрешением на него. Лжет? Едва ли. Значит, и форма настоящая, и разрешение действительно есть, и кто-то в управлении знаком с подлинной биографией посетителя. Вероятно, кому-то там нужен человек, который занимался бы и теперь тем же, чем занимался раньше. Следователь и убийца одновременно. Следователь, которого в случае чего очень легко убрать, и не нужно даже искать повод, достаточно назвать имя.

— Ваш покорный слуга рад впервые предстать вашим очам, — сказал инженер.

Сайто оценил иронию. Услышал и то, что сказано не было: «Вы пришли ко мне, не я к вам». — Садитесь, пожалуйста, господин…

— Инспектор, — полицейский прищурился. — Меня зовут Фудзита Горо. Да, — кивнул он, — вполне легально. Уже год.

— Ваш покорный слуга так и подумал.

О да, полицейский с запрещенным оружием заметен, как дракон в бочке с дождевой водой.

Хозяин кабинета указал гостю на стул, сел сам, положил руки на стол. Тень оконного переплета ползла по столу на пол и стену. Газетный заголовок кричал — «Убийство его превосходительства Окубо Тосимити!»

Поверх лежал недописанный лист доклада — взгляд инспектора поймал новое слово «кикан», двигатель. У господина Асахины оказывается, прекрасный почерк. Ко всем иным умениям и достоинствам.

Мито. Старые семьи, старые обычаи, в доме могут годами перебиваться с проса на ячмень, но будут содержать двух положенных по закону оруженосцев с деревянными мечами.

Старая «наука Мито», старые законы, старая ненависть, традиции, въевшиеся под кожу, — то, от чего шестнадцатилетний Асахина Ранмару, тогда еще не бунтовщик, не хитокири и уж тем более не инженер, сбежал куда глаза глядят, прихватив только меч и кисточку для письма… Сбежал — и правильно сделал. Одного вашего родича, Асахина-сан, казнили за причастность к убийству Ии, не так ли? А второму едва исполнилось пятнадцать, когда его обезглавили просто за то, что его отец встал на сторону сёгуната, на нашу сторону. Он был хорошим бойцом, ваш дядя, Асахина Синэмон, да и офицером, говорят, неплохим, хотя в этом качестве я его не видел — они отступали другим маршрутом и удачнее, чем мы. Власти Мито спросили за его удачу с его родни. Мальчишку ловили полгода, поймали и казнили. Вы хотели спасти его, я знаю, первый раз за все годы вмешались в дела семьи, но новости в войну идут медленно, а приговоры исполняются быстро. Вот после этого Кацура и отправил вас учиться за море. И тоже правильно сделал. Многим вашим коллегам уезжать было некуда — и они плохо кончили. А когда вы вернулись — уже были другие люди и другая страна. И вы стали строить железную дорогу и паровые машины, чтобы изменить страну еще сильнее, чтобы уже никто не смог вернуть порядок, по которому нельзя не убить сына врага.

И в Мито вы больше так и не были… А вот в Сацума год назад — были. И почему-то мне кажется, что вы тоже искали там Сайго Такамори. И почему-то мне кажется, что вы хотели задать ему тот же вопрос, который хотел задать я. Только я выбыл из игры еще на перевалах, а вы дошли до самого конца, но и вам не повезло.

— Следите за прессой?

В темных глазах инженера что-то дрогнуло.

— Господин министр назначил вчера встречу вашему покорному слуге, — невыразительно сказал он. — Хотел говорить о каком-то важном деле.

— С вами. Любопытно.

— Господину инспектору и вправду так кажется?

— Я не думаю, что его интересовала ваша нынешняя специальность. К тому же, вы были человеком Кацуры, насколько вообще были чьим-то человеком, а господин министр очень не любил вашего покойного патрона. И очень его боялся.

Асахина мельком пожалел, что там и тогда, в раскаленном Киото, они так и не сошлись на длину меча. Он очень не любил визитов из прошлого, потому что каждый раз мир опять выгорал до врагов и своих. Слишком многие из тех, кого Ран считал своими, занимали сейчас совсем немного места — горсточкой пыли, рыжей фотографией… Не в последнюю очередь — благодаря господам из Мибу и их командирам. Но, — он чуть повел уголком рта, — желание увидеть гостя, наконец, мертвым тоже было из прошлого и не имело отношения к газетному заголовку, несостоявшейся встрече, опасности из темноты.

— Господин инспектор пришел по тому же делу. Ваш покорный слуга слушает.

Мито. Старые привычки; учтивость, обязательная даже перед смертельной схваткой.

— Я еще не знаю, по тому же делу или нет. Потому что меня никто, естественно, ни о чем не ставил в известность. Но я знаю, что неделю назад вас пытались убить. И я знаю, что Окубо вас вызывал. И есть очень ограниченный набор дел, для которых ему пригодились бы вы — и не подошел бы, скажем, я. А мне, в отличие от вас, он может приказывать. Мог, до вчерашнего дня. Вам имя Ато Дзюнъитиро ничего не говорит?

На лице инженера появилось наконец-то какое-то выражение. Сайто было трудно его понять — то ли удивление, то ли раздражение: к чему задавать вопросы, на которые знаешь ответ? Старая столица, Киото, огненное лето первого и последнего года Гэндзи — 1864 по новому, западному, календарю.

Но, вопреки ожиданиям Сайто, Асахина вспомнил не Киото.

— Ваш покорный слуга убил его в шестьдесят восьмом.

Эвон как.

— Почему? — полюбопытствовал полицейский.

— По просьбе господина Кацуры, но и по велению сердца тоже. Он был скверный человек и служил скверному человеку. Ему нравилось убивать без причины, мучить, издеваться…

— В шестьдесят восьмом таких было восемь на дюжину. Да и раньше тоже. Вряд ли это вам в новинку, — сказал инспектор. Он знал таких людей, нескольких имел под началом. Пока они могли держать себя в руках, были не хуже прочих. Не хуже его самого — это уж точно.

Инженер покачал головой.

— Этот человек был наособицу, поверьте. Но коль скоро господин инспектор спрашивает о нем — он жив?

— Похоже, — инспектор выудил из кармана портсигар, выщелкнул сигарету. Спросить, курят ли здесь, ему не пришло в голову, в полицейском управлении он не спрашивал тоже. — А вы не удивлены. Видимо, сами не уверены, хорошо ли его убили. Во всяком случае, его сравнительно недавно узнал на улице один человек — вот этого как раз убили очень качественно. Хикоэмон, торговец лаковой посудой. Вы с ним должны были встречаться, он дружил с вашим покровителем.

Определенно, полицейскому не следовало говорить таким тоном и такими словами о покойном Кацуре Когоро. Однако откуда ему знать, кем на самом деле этот человек был для Асахины? С Хикоэмоном инженер и вправду встречался. И временами играл в го. Хороший художник, хороший собеседник, человек очень добрый и очень, очень храбрый. Не для торговца храбрый, а по любой мерке. Значит, он умер. Потому что видел кого-то, кого видеть не должен был.

— Окажите любезность, — попросил инженер, — не извольте курить в этом помещении.

Полицейский с сожалением посмотрел на сигарету и положил ее обратно. Он был вежливым человеком, полицейский. На свой, конечно, лад.

— Но господина министра убил не Ато, — продолжил инженер. — А ваш покорный слуга понадобился господину инспектору… как приманка?

— Не совсем. Дело в том, что я знаю Ато лишь понаслышке да по последствиям его деяний. Но я не имел дела с ним самим — Кацура пользовался его услугами в основном в Тёсю и вокруг…

— Господин инспектор изволит ошибаться. Кацура-сэнсэй никогда не прибегал к услугам Ато Дзюнъитиро, — Асахина говорил, словно кожу на подметки резал: ровно, плавно, твердо — и попробуй только подставь палец. — Ато появился в ставке как раз во время сражений за Айдзу, как представитель некоего могущественного человека. Предлагал взять Вакамацу в течение одной ночи, если его господину предоставят место в правительстве. Кое-кто заинтересовался, поэтому Ато нельзя было так просто прогнать. Кацура-сэнсэй пожелал избавиться от Ато и представить дело так, словно это был поединок по личным мотивам. Ваш покорный слуга просьбу с удовольствием выполнил. Господин инспектор желает знать, способен ли он стать острием переворота?

— Да.

— И будет ли он посреди серьезного дела сводить личные счеты?

— Да.

— Он будет, — уверенно сказал инженер. — Однако… он, конечно, мог измениться, но… Он не политик. И ваш покорный слуга не видит, как он бы мог им стать. Ваш покорный слуга, господин инспектор, был неплохим солдатом, сейчас неплохой инженер. Но начальником управления вашему покорному слуге не бывать — за отсутствием широты видения, необходимой для того, чтобы достойно делать эту работу. У того человека, о котором мы говорим, поле зрения еще уже. Он не может сам ставить себе задачи. Ему нужен кто-то.

…Нужен кто-то. Кто-то, кто выставляет вперед пешку, а сам смотрит из тени. Человек, уже достигший какой-то власти, но стремящийся к полному владычеству. Понятно, почему Кавадзи поручил это дело бывшему смертельному врагу. У него не может быть связей с прямыми подозреваемыми — и ему будет очень легко их убивать.

— Соблаговолит ли господин инспектор удовлетворить мое любопытство?

— Зависит от того, на что оно направлено.

— Ваш покорный слуга уже слышал имя «Фудзита Горо». Но не может вспомнить, где.

— Скорее всего, в Сацума, в прошлом году. Под Фукухарой мы стояли справа от вас. Опередили вас часов на восемь, а что было дальше, я не знаю. Может быть, вы могли его слышать еще где-то, но мне ничего другого в голову не приходит.

Инженер коротко поклонился.

— А. Фукухара. Покойный Кирино не умел обращаться с артиллерией, это ваш покорный слуга заметил еще в прошлый раз.

В прошлый раз… В прошлый раз, девять лет назад, замок Вакамацу продержался несколько дольше, чем рассчитывали обе стороны, в частности, именно потому, что Кирино Тосиаки, командовавший тогда войсками рыцарей возрождения, не понимал, что делать с пушками. Ну и еще потому, что человек, оборонявший замок, знал, как этим неумением пользоваться. Не то чтобы это повлияло на общий исход…

А в этот раз под Фукухарой справа от них был ад кромешный. Каша из добровольческих подразделений с севера, несколько отрядов полиции. Дыра. Сацумцы того же Кирино, теперь сами ставшие мятежниками, ударили в стык — и отрезали весь тот кусок напрочь. Никто не ждал, что добровольцы придут в себя и окажут хоть какое-то сопротивление. И уж подавно никто не ждал, что они возьмут перевал, обойдут противника с фланга, прихватят вражескую артиллерийскую позицию и закроют мешок. Реляция даже в газеты попала. Вместе с фамилией человека, принявшего команду и осуществившего маневр. Инженер прочел ее месяц спустя и еще посочувствовал людям, которым не повезло оказаться в той мясорубке.

Вот, значит, как вы сгорели, господин Сайто. Вот, значит, как вы оказались на виду. После такой истории вашей личиной не могли не заинтересоваться, вас не могли не опознать. И вы должны были это понимать. А добровольцев все-таки не бросили. Не смогли. Это полезно знать. А еще интереснее то, что вас, опознав, не убили там же и тогда же. По всему, должны были.

— Господин инспектор был добровольцем?

— Нет, — инспектор слегка улыбнулся, — я уже тогда работал в токийской полиции. И даже успел неплохо продвинуться по службе. После Фукухары, конечно, возникла некоторая неловкость. Но не увольнять же им меня было.

Инженер кивнул. Отрубить голову или прислонить к ближайшей стене было за что, и с лихвой, а увольнять — совершенно никаких причин.

Танцы с веерами, по мнению господина инспектора, настало время заканчивать.

— Господин Асахина, я пришел к вам, чтобы предложить одну поездку. Она поможет нам разобраться с кое-какими новыми счетами и кое-какими старыми, — обмакнув кисть в чернильницу, господин Фудзита небрежно начертил на полях газеты знак «дракон». Тушь немедля «поплыла» на скверной бумаге. — Как бы эта поездка ни закончилась, обещаю вам, что много времени она не займет.

— Господин инспектор полагает, что скромное присутствие вашего покорного слуги там кого-то заинтересует?

— Господин инспектор очень на это надеется.

— Необходимо зайти домой, сменить одежду и предупредить семью, — спокойно сказал инженер. — Примите мое скромное приглашение.

— Боюсь, что мне придется обидеть вас отказом. Мне еще предстоит узнать, когда именно разумнее наносить этот визит. Я хотел заручиться вначале вашим согласием — я не думаю, что мой источник сможет дать мне эту информацию дважды.

Инженер коротко поклонился.

— Господин инспектор найдет своего покорного слугу в Ситамати[78], четвертый дом слева от моста. В рабочее время — здесь.

Полицейский кивнул и встал.

…Они дошли вместе до перекрестка. Пожилая женщина проводила их взглядом из-за забора. Что-то не так было с этими двумя, выглядели они чиновниками из новых времен, а шли и смотрели — как люди из времен старых, и никакая чужеземная форма с металлическими пуговицами и шитьем на узких рукавах не могла скрыть волчьей повадки. У перекрестка тот, что пониже ростом, пошел направо, а высокий остановился и закурил. Огонек его сигареты — тоже заморская мода — мерцал в сумерках, как красный светлячок. Когда светлячок угас, высокий полицейский решительно зашагал налево, к центру.

* * *

Это было приятное дело, оставленное на вечер, напоследок. Приятное не существом своим, а тем, что его, наконец, можно было сделать. Более того, в нынешних обстоятельствах оно превращалось в оперативную необходимость. Человек, к которому шел полицейский, был из лагеря патриотов и хорошо показал себя во время смуты. А потом смута кончилась и те, кто выжил, стали большими людьми. Иногда очень большими. Но когда в досягаемости почти все, часто вдруг оказывается, что не хватает чего-то еще. А связи есть, а знания есть, а возможности сбыта выросли. Впрочем, пока созданная чиновником сеть занималась только контрабандой, вернее, только безобидной контрабандой, токийская полиция предпочитала закрывать глаза. Как говорят классики, рыба веселее плодится, если пруд чуть затянут ряской, а люди лучше служат государству, если кое-какие стороны их жизни оставляют без внимания. И если у этих людей хватает ума не переходить границы…

Потому что желание съесть слишком жирный кусок иной раз переводит простую контрабанду в ранг государственной измены.

Полицейский остановился у ворот, за кругом света от фонаря, и посмотрел на ярко освещенные окна особняка. Большие, плоские — как в управлении или железнодорожной конторе.

Он снял фуражку, положил на подстриженный куст под балконом. Подпрыгнул, подтянулся, перехват, еще один, вот, стоял человек на земле, а теперь стоит на балконе. Есть преимущества у высокого роста, есть.

Хозяин в домашнем кимоно, из-под которого виднелся воротник европейской рубашки, сидел за тонконогим столиком и увлеченно что-то считал и записывал в тетрадь. Что-то у него не сходилось, он зачеркивал, считал снова, перекидывал косточки абака. Потом поднял голову — и кисточка выпала из руки.

— Я, — а ведь молодец, даже петуха не пустил, — вас не звал.

И правда. Не звал. Приятным было сегодняшнее дело, приятным. Г-н Ямагути не просто держал сеть, не просто торговал тем, чем не следовало. Он еще любил рыбалку. Любил ловить людей на ту или иную наживку. На жадность, на страх, на обиду. Ловить и ломать. Он был из Тоса, из тех еще мятежников, что бегали за Ханпэйтой, и по контрабандной своей линии до прошлого месяца не делал ничего особенно дурного. Если бы не смерть Окубо и всеобщий переполох, его бы никогда не позволили убить — слишком многие помнили его прежним, слишком многие были ему обязаны теперь…

— Не звали. Я пришел предложить вам еще одну сделку. Вы скажете мне, когда и с какого причала заберут груз из пакгауза 4-4-7 — воистину несчастливое число[79], — а я не стану заводить на вас дело, и ваше имущество достанется вашей семье.

Господин Ямагути откинулся на спинку кресла, сдвинул руки на край стола, побарабанил пальцами как бы в раздумье. Значит, в ящике стола у него револьвер. Только дернуть на себя бронзовую ручку и выхватить. Сакамото Рёма многим наглядно продемонстрировал преимущества американского огнестрельного оружия над японским холодным — и у господ рыцарей оно вошло в моду.

Хозяин дома немного, совсем немного не рассчитал. Он полагал, что инспектор слишком близко подошел к столу и потеряет драгоценное время, пока будет возиться с ножнами. Господина Ямагути не учили драться в тесных помещениях. Этому мало где учили. Вообще-то, инспектор не был сентиментален и спокойно пустил бы в ход свой собственный, тоже неуставной, револьвер. Но на шум сбежалось бы полдома, а инспектора не интересовал никто из домочадцев.

Хозяин дома не заметил, пропустил движение — и звук, должен же быть звук… — и теперь видел краем глаза волнистый рисунок по кромке. Хороший меч. Очень хороший. Княжеский. Откуда такой у полицейского?

— Подарок, — прочел мысли инспектор. — Так когда придут за грузом?

— Если я скажу… вы меня убьете.

— Я убью вас в любом случае, — пояснил инспектор. Правой рукой он сооружал что-то из большого европейского носового платка, и чиновник вдруг понял, что это — кляп.

— Вас услышат… — прошелестел чиновник.

— Будет очень жаль. Я не люблю вредить посторонним.

— Чего вы хотите? — чиновник смотрел на неподвижное лезвие. — Денег, чего?

— Имя. Сроки.

— Вам не нужно, — убежденно сказал чиновник. — Это не те люди. Или вовсе не люди. Мне заплатили, да. Но я не стал бы — мне и так хорошо, я не стал бы, если бы не боялся.

Это тоже правда — не стал бы. И боялся. И очень обрадовался возможности купить себе облезлого полицейского волка по сходной цене. Зря.

Полицейский молчал. Он ждал. Ему было все равно, и от этого в душе господина Ямагути злость пересилила страх. Пусть идет и нахлебается того ужаса, которого пришлось глотнуть ему.

— Завтра, — голос подвел, сорвался в шипение. — Завтра, — повторил он уже тверже. — Они придут вечером, после восьми. Его называли просто сэнсэй, но я его узнал. Это был Ато, Кагэ-но-Ато, Тот-Что-За-Тенью. Он убивал для нас в ту войну. Понял, что я узнал его и что испугался. Он потом еще дважды приходил ко мне сам, хотя мог просто послать человека… Ему нравилось, что я его боюсь. З-зачем… вам… это? Из мести?

Полицейский посмотрел на него, будто заметил наконец.

— Вы, рыцари возрождения, все до одного считаете, что это ваше время. Но оно и наше тоже. Мы проиграли войну. Мы пустили вас к власти. Мы делим ответственность, господин Ямагути.

Свистнуло лезвие, кровь плеснула на дубовую столешницу, на бумаги, на соробан[80]… Тело грузно осело на стуле.

Не позже, чем завтра, люди Ато — или, вернее, люди того, на кого работает Ато, — начнут выяснять, откуда полиция могла узнать про пирс и груз. И особенно про время. Они довольно быстро придут сюда — и уже не пойдут дальше, потому что им все станет ясно.

Мы проиграли войну. Сёгунат проиграл войну. Север проиграл. И потому в новой столице очень много людей с севера — им не заработать на жизнь в разоренных провинциях. Их много, их вытеснило вниз, но глаза у них есть. Глаза, уши, память — и знание, с кем можно говорить, а с кем совсем нельзя. И поэтому инспектор знал о деле много больше, чем могли предполагать его противники. И уж точно больше, чем могло предполагать его начальство. Нельзя сказать, чтобы эти сведения его хоть сколько-нибудь радовали. Но так лучше, чем вслепую.

Полицейский привычным движением стряхнул кровь с лезвия, распустил не понадобившийся кляп, вытер оружие. Белый носовой платок с широкой синей каемкой остался лежать на полу. Узора «горная тропка» нет, но так тоже ничего.

* * *

Ночь удалась темной. В самый раз для воров и засад. Луна сквозь сплошные облака еле проглядывала, то ли к дождю эти облака набежали, то ли еще разойдутся — непонятно. Не хотелось бы вымокнуть и подхватить простуду. Невовремя бы вышло.

Портовые склады сильно разрослись с тех пор, как Асахина последний раз здесь бывал. Пожалуй, сейчас он без помощи Сайто — никак не получалось думать о нем как о Фудзите — не нашел бы дороги. Конечно, он с закрытыми глазами отыскал бы причал, где разгружались американские транспорты с рельсами, а вот перегрузочные причалы и мелкооптовые пакгаузы… впрочем, обратно он при необходимости выберется, а дорога туда — не его забота.

Сайто взял всего пятерых. Для того, чтобы подцепить на крючок, — хватит, для серьезного дела — нет.

За поясом у инженера Асахины были оба меча. В нарушение закона. И кое-что еще за пазухой. Тоже в нарушение закона. Но это инженера тревожило мало, куда больше его смущало то, что Ато должен хорошо видеть в темноте. Если бы ками, или бодхисатва Каннон[81], или местные духи были благосклонны и немного разогнали облака…

— Вряд ли он придет сам, — почти беззвучно сказал человек справа. — Я думаю, его нет в городе.

Шум двигателя они услышали издалека. К причалу у пакгауза шел небольшой паровой катер. Стукнули сходни, и на берег шустро сбежало полтора десятка людей. Для погрузки — вполне достаточно.

— Почему просто не послать сюда наряд полиции? — спросил инженер.

— Потому что я хочу, чтобы нас здесь увидели. И потому что мне не понравилось, что они грузятся ночью. Больше шансов, что охрана обратит внимание. Я бы на их месте приехал белым днем — да ваши ведь так и делали в свое время.

Инженер улыбнулся. Да, и фейерверк тогда вышел замечательный. А уж какой был шум потом…

Он смотрел, как при воровских фонарях с заслонкой прибывшие споро таскают ящики, и думал об одной вещи, которая не давала ему покоя со вчерашнего дня. Когда меч рассекает живот и внутренности вываливаются, а второй удар перерубает горло, так что кровь хлещет фонтаном, человек умирает. Десять лет назад Асахина Тэнкэн нанес Ато именно эти два удара. Среди бела дня, под ясным осенним небом.

— Я же говорю, его здесь нет, — сосед отозвался на невысказанную мысль, а вернее, на характерное напряжение мышц. — А повернуться оно могло по-всякому. Под Вакамацу покойный Кирино считал, что убил меня. А я — что убил его. А выжили оба. Кстати, а почему это мы шепотом? Господа, — позвал в темноту полицейский, — вы вообще-то находитесь под арестом по подозрению в контрабанде.

Если бы в причал ударила молния и возник сам Фудо-мё-о с огнем, мечом, петлей и прочими атрибутами небесного правосудия, — это не произвело бы большего впечатления. Тем более что облака, точно по заказу, разошлись и в прореху выглянула круглобокая луна, осветив высокую фигуру полицейского.

Это оцепенение отняло у пришельцев несколько драгоценных секунд, а потом откуда-то с борта щелкнула команда — что было не очень важно, потому что людей на берегу и на складе уже взяли на прицел. Большинство умрет. Двое останутся в живых. Вопрос был — сколько уйдет на катере. Потому что катер уйдет. Должен уйти.

Инспектор прикидывал, как правильно замешкаться, но тут вопрос решили за него. Человек метнулся через борт катера прямо на настил, перепрыгнул через груду ящиков — как перелетел, и устремился на Сайто, занося над головой льдисто сверкнувший меч. Инспектор укатился с линии удара (быстрый нынче пошел заговорщик, так я могу и не успеть…) Рядом грохнул выстрел, еще раз — летун сложился пополам и рухнул. Сайто ударил его ножнами под основание черепа — пусть полежит. Обернулся. Асахина стрелял из здоровенного револьвера, уложив правую руку на сгиб левой.

Из-за ящиков огрызались, с борта тоже. Летун отыграл своим время. Теперь под прикрытием ящиков те, кому повезло, могли сбросить сходни и отплыть.

— Оставьте на развод, — сказал инспектор. — Пусть нижние чины постреляют. Им полезно.

Инженер спрятал свой револьвер и подошел посмотреть на прыгучего заговорщика.

Инспектор поднял оброненный ночными грузчиками фонарь, отодвинул заслонку. На утоптанной земле лежал человек среднего роста, в темной одежде, волосы связаны в хвост на затылке, лицо — ничего примечательного. Обе пули попали ему в грудь, и с такого расстояния не было видно, жив он еще или уже нет.

Инспектор поставил фонарь на землю, наклонился — и в который раз мысленно поблагодарил американцев за 36 калибр и общую основательность. Потому что летун дернулся вперед, навстречу. И явно с недобрыми намерениями. Но слишком резко — кровь толчком выплеснулась из отверстий на груди, летун осекся — и удар ножнами под подбородок отправил его обратно. Инспектор вынул дайто и аккуратно отрубил заговорщику голову.

— Не хотите его допросить? — удивился инженер.

— Посмотрите, куда вы ему попали.

Инженер посмотрел. Это было не хуже, чем тот двойной удар, что достался Ато. Тот, кто может дышать и двигаться с такими ранами, не человек. И перепрыгнуть те ящики человек бы тоже не смог. И еще… — когда этот прыгнул, вокруг стало ощутимо холоднее, а контрабандисты заорали от ужаса. Почему?

Инспектор резким движением стряхнул с лезвия кровь и, приподняв голову за волосы, протянул рядовому. — Отнесите на ледник, непременно на ледник, иначе к утру пропадет. Может быть, удастся опознать. Господин Асахина, вы приглашали меня в гости. Такой жаркой ночью я не отказался бы от чашки чая.

Дом господина Асахины находился в Ситамати, на самой окраине. Газовое освещение сюда еще не провели, и проведут нескоро, а небо вновь затянули тучи — так что воровской фонарь сослужил преотличнейшую службу. А уж сам дом Сайто отличил от других с первого взгляда: в одной из комнат сквозь сёдзи было видно мерцание керосиновой лампы. Госпожа Асахина ждала супруга.

Во дворе напротив залаяла собака. Раздвинулись сёдзи, визгливый женский голос прикрикнул на пса.

— Извольте пройти сюда, — Асахина сдвинул дверь.

Ступив в гэнкан, Сайто стукнулся головой о низкую балку. Высокий рост имеет и свои недостатки. Как и европейская обувь. Сколько ни ставь ее носками к двери, все равно много времени не сэкономишь — шнурки. И завязывать мешкотно, и оставлять нельзя — споткнуться можно. Обувь для мирной жизни — и как только варвары в такой воюют?

Рядом с выстроенными в ряд сандалиями валялась тамадама. Инженер поднял игрушку, улыбнулся, взмахнул рукой, ловко поймал привязанный шарик на обушок крестовины.

А женщина уже раздвинула дверь и поклонилась мужу. Асахина поклонился в ответ — так же глубоко, как поклонился бы мужчине. Сайто приподнял бровь. Мито?

В соседней комнате явно спал ребенок — так тихо ступали и говорили хозяева.

— Господин Фудзита, это моя жена, О-Аки. Господин Фудзита мой старый знакомый.

— Будьте как дома, — госпожа Асахина, женщина по имени Осень, склонилась перед гостем. Голос у нее был совсем девичий, юный, а когда она подняла лицо, Сайто увидел уродливый шрам. Начинаясь под волосами над правой бровью, он пересекал все лицо, чуть оттягивая уголок губ. Если бы не шрам, женщина была бы дивно хороша.

Копье, а скорее даже плоский штык. Местной работы. Если по углу удара судить. Это вы правы, Асахина-сан. В жены нужно брать своих. Тех, на кого не страшно оставить дом.

— Ты устала, иди спать, — сказал Асахина, предупреждая предложение подать на стол. — Я сам приму гостя.

— Мой муж так заботлив, — Осень поклонилась мужу, поклонилась гостю — и выплыла из комнаты. И подслушивать, конечно, не будет. Зачем?

Инспектор устроился на предложенном дзабутоне перед токонома[82], огляделся. Асахина вышел — судя по звукам, во внутренний двор. По летнему времени многие готовили на улице. Но чайник — тяжелый заморский типоото — инженер принес быстрее, чем рассчитывал инспектор. Видимо, госпожа О-Аки держала чайник на жаровне.

— Ваш покорный слуга перенял от англичан пристрастие к красному чаю. Не желаете ли попробовать?

— Отведаю, — усмехнувшись про себя, Сайто ответил хозяину в его манере. Асахина кивнул, придвинул стол и сходил за чайным прибором. В маленьком, некрашеной глины чайничке заварил напиток на иноземный манер. Запах у красного чая был терпкий, не такой свежий, как у зеленого.

Приглядевшись, господин инспектор разглядел на боку пузатой посудины клеймо токийского завода.

— Уважаемый хозяин поощряет отечественную промышленность?

Асахина кивнул. Кажется, изменения в стиле речи его совершенно не беспокоили.

— Что ж, пока ждем чая — самое время приступить к разговору, — Сайто снова огляделся.

Что же не так с этим домом? Что-то ведь не так, и вовсе не смесь японского и иноземного — у господина Ямагути был более крутой замес, и это не смущало. Вроде и токонома, и живые цветы, и какэмоно висит — «путь, истина, жизнь», — интересно, что бы это значило? Комод, рядом — высокий шкаф для европейской одежды, новенькие самодельные дзабутоны… Нет, дело не в том, что в доме есть — а в том, чего здесь не хватает. Пустует алтарь-камидана. Нет одноглазого Дарумы[83]. Нет бумажных амулетов, расписанных заклинаниями от злых духов. И приношения для богов — риса и сакэ — тоже нет. Что ж, из-за океана люди возвращаются просвещенными на европейский лад, а у белых круглоглазых господ нынче принято не верить ни в богов, ни в демонов. Мудрено ли, что инженер, ежедневно наблюдая в действии силу железа и пара, перестал верить в силу духов-хранителей?

Во всяком случае, господин Сайто его понимал. Сам верил только в то, что видел. Правда, и видел много лишнего.

— Итак, не соизволит ли почтенный хозяин рассказать недостойному гостю, что же на самом деле произошло в поместье дайнагона Аоки летом Гэндзи? А гость, в свою очередь, расскажет то, что узнал сам. Пожалуй, лучше даже я начну.

Инженер во время рассказа не прервал гостя ни словом, только несколько раз подливал чаю — очень кстати: горло пересыхало быстро. А красный чай хоть и был хорош на вкус, но оставалась после него во рту какая-то кислятина.

Жаркая летняя ночь единственного года Гэндзи влилась в душную летнюю ночь одиннадцатого года Мэйдзи, на пол легла карта старой Столицы, и пошел плестись по ней узор, нарисованный огнем и кровью — а керосиновая лампа отбрасывала на сёдзи тень волка из Мибу и хитокири Тэнкэна.

Потом начал рассказывать инженер. Давняя история обрела объем и смысл. То ли сумасшедший мистик, то ли — чего на свете не бывает — и вправду колдун господин дайнагон Аоки совершил в Столице пять жертвоприношений с целью прогневать богов и лишить город защиты в преддверии поджога и беспорядков, которые готовили заговорщики. Но то ли боги смилостивились, то ли — Сайто предпочитал эту версию — люди оказались чересчур самонадеянны и глупы, а заговор удалось сорвать. И пусть дайнагон Аоки ушел от возмездия — те, кто готовил поджог, полегли кто в Икэда-я, кто под мечом палача. Но месяц спустя Столицу все-таки подожгли, и выгорела она на добрую треть. Сколько в этом «заслуги» дайнагона и его колдовства — Сайто не знал, однако со слов Тэнкэна выходило, что с затеей наложить лапу на Государя дайнагон не расстался, лишь тактику сменил: отошел от рыцарей возрождения и начал готовить собственную армию из людей, коих подвергал неизвестному воздействию. Под этим воздействием люди становились много сильнее, быстрее, отлично видели в темноте и могли перенести без особого вреда для себя ранение, для обычного человека смертельное. Однако поддержание человека в таком состоянии требует по какой-то причине многочисленных убийств: не меньше пяти дюжин костяков нашли в овраге поблизости от усадьбы в Удзи. Видимо, армия дайнагона и так-то невелика, и Тэнкэн ее слегка проредил — счет идет едва ли на десятки. Единовременную пропажу сотен людей скрыть уже невозможно.

Сотворив эту армию, или вернее — зародыш ее, Аоки попытался предложить свои услуги во время войны, но Тэнкэн по просьбе Кацуры зарезал посредника, и Аоки понял, что с «тремя благородными» дела не сделаешь. Во всяком случае, делиться властью с опальным вельможей они не собирались.

Но вот «трое благородных» умерли: первым Кацура, за ним — Сайго, и вот теперь — Окубо. И кое-кому показалось, что момент настал…

— В общем, полной ясности добиться так и не удалось. Если это люди, то люди, с которыми что-то сделали. И не очень понятно, кто бы мог сделать такое с человеком. А если нечисть, то почему именно такая?

— Минуту, — тихо сказал господин Асахина. Встал, вышел в соседнюю комнату, пошуршал там и вернулся с двумя книгами в руках. Первая была иноземной, обложка ничего не говорила Сайто, ромадзи ему не дались. Вторая — более привычного вида, рукописная, затрепанная так, что первые иероглифы на обложке вытерлись до полной нечитаемости. Остальные, начертанные в китайском стиле, читались как «Записки из травяной хижины».

— Я не знаю английского, — предупредил Сайто. — И канбун читаю с трудом.

Инженер сел напротив и положил книги на карту Киото.

— Во время пребывания в Англии вашего покорного слугу несколько раз водили в театр. Это зрелище, как и у нас, равно любят простолюдины и знать. Однажды давали представление о существе, которое днем притворялось человеком, а ночами высасывало кровь. Существо это обладало нечеловеческой силой, соблазняло женщин, его убили, но оно встало из могилы — в общем, всякие глупости — но мне эти глупости напомнили о том, что я видел в поместье Аоки, и я приобрел книгу некоего христианского священника, изучавшего предания о бродячих духах, неупокоенных мертвецах и оборотнях. Вот эта книга. Существо, которое нас интересует, называется по-английски vampire.

— Ван-па-я, — Сайто попытался повторить, поморщился от непривычности.

— По-китайски такие создания зовутся кён-си, «скачущий труп», — сообщил Асахина, постучав по второму томику. — Китайский книжник Ки Ин[84] пишет, что такие существа появились первоначально вследствие колдовства: если человек умирал далеко от родины, а его семья была слишком бедна, чтобы перевезти труп, даосский монах поднимал его колдовством и заставлял прыгать домой, — Асахина сделал выразительную паузу.

— И что?

— Ато намекал мне, что его хозяин — сэннин, даосский посвященный. А еще Ки Ин пишет, что у некоторых нерадивых провожатых кёнси сбегали, кусали людей, выпивали их ки — и те, в свою очередь, сами становились беспокойными трупами. Вот так, я думаю, он и создавал свою армию.

Господин Сайто на этот раз удивился. Для того, кто не держит дома приношения для ками, странно верить в неупокоенных мертвецов.

— Вы это серьезно? — осторожно спросил он.

— Я понимаю, — инженер потер лоб. — Сам готов над собой смеяться. На самом деле способ «отправить мертвеца за тысячу ли» состоял в ином: труп засаливали и сушили, после чего человек переносил его на спине, укрыв рогожей с траурной маской. Чтоб не пугать прохожих на дороге, трупы разрешалось носить только по ночам — вот вам и легенды о бродячих мертвецах. Но вы примите во внимание вот что, господин инспектор: в сочинениях Ки Ина и аббата Кальме[85] много сходного. Знать друг о друге они никак не могли, сочинение Ки Ина не переводили на английский, а аббат написал свое до того, как у нас появились корабли Перри. Если два человека в разных концах мира, друг о друге не зная, описывают существа столь похожие — значит, в этом есть толика истины.

— Я вовсе не намерен смеяться над вами, — возразил Сайто. — Но вряд ли господа Ки Ин и Кари-мэ своими глазами видели то же, что и мы. Если их книги и содержат толику правды, то правда эта густо пересыпана вымыслом, и сведений у нас по-прежнему мало — я имею в виду, сведений, которым можно доверять. Вы согласны?

— Всецело. Но как отделить правду от вымысла?

— Опираясь на собственный опыт.

— У аббата сказано, что vampire пьет кровь, у китайца — что он пьет ки.

— Мы находили обескровленные трупы, так что, похоже, аббат не ошибается; с другой стороны, на моих глазах умерла девочка, на которой не было ни единой царапины. И то, и другое может оказаться правдой.

— Что они не по-людски сильны и быстры — правда, — подхватил инженер. — Ки Ин называет их ночными существами, которые убегают с первым криком петуха, аббат пишет, что иные боятся дневного света, иные нет. Аоки не боялся света, но его подчиненные днем лежали в подвале и ничем не отличались от мертвецов. Думаю, высшие не боятся солнца, а низшие от него прячутся. То, что кёнси передвигается прыжками, потому что якобы не может двигать ногами — вымысел.

— Годится. Отрубив голову, убиваешь это существо наверняка. Какие еще способы указывают ученые мужи?

— В европейских странах считают, что пока тварь спит в своем гробу, нужно вбить ей в сердце деревянный кол. Лучше всего из дерева именуемого осиной.

— У нас оно растет?

— Не знаю. Но Ки Ин считает, что персиковое дерево подойдет. А Эн Бай[86] в книге «О чем умолчал Конфуций» пишет, что семечки жожобы нужно вонзить кёнси в места наибольшей циркуляции ки, — Асахина рассмеялся беззвучно, чуть прикусив костяшку указательного пальца.

Сайто вообразил, как они на причале втыкали бы в контрабандиста семечки жожобы.

— Да, меч пока представляется самым надежным средством.

— Огонь, — продолжил Асахина, полистав китайскую книгу. — Если кёнси поместить в огонь, «от звука ревущего пламени выступает кровь и кости кричат». Аббат тоже пишет, что vampire необходимо сжечь.

Сайто тихо фыркнул. Так и будет он сидеть тихо, пока ты его жжешь. Инженер поймал взгляд, молча кивнул и перелистнул страницу китайской книги.

— Знаки восьми триграмм, если начертать их на теле, — инженер покачал головой. — Клейкий рис и рисовая полова. Бобы адзуки.

— Черти — вон, удача — в дом… — пробормотал Сайто[87]. — Что еще?

— В трактате аббата указаны священные предметы христиан — кресты, освященная вода, тело Бога…

— Тело Бога? — удивился Сайто.

— Оно выглядит, как тоненькие лепешки из муки, но нам все равно его не добыть, забудьте. Ки Ин называет в качестве убийственных средств кровь черной собаки, звук священного колокола, вымоченную в чернилах и высушенную нить, топор и метлу.

— Из всего этого вызывает доверие только топор.

— Да, пожалуй. Но с топором ваш покорный слуга не так ловок, как с мечом. Так что все-таки меч. И огонь, если надо. Вы желаете, чтобы я помог вам в этом деле, — то был не вопрос. — И я помогу. Вы ведь наверняка знаете, где их логово.

Что-то прошуршало совсем близко.

Асахина двигался почти так же быстро, как тот летун в порту, — мгновение, и вот он уже распахнул рывком фусума.

В свете керосинки блеснули глаза мальчика лет восьми, одетого в юката явно с плеча… матери? Нет, по возрасту госпожа О-Аки никак не могла быть матерью этому мышонку.

— Отчего не спишь? — строго спросил Асахина.

Мальчик попытался поклониться.

— В доме чужой. Отец, извините за неловкость…

— Спать, — сурово сказал отец. — Да извинись прежде перед господином инспектором.

— Прошу простить неосторожного.

Неосторожного, надо же. Инспектор кивнул, принимая поклон мальчика. Не советовать же хозяину дома научить сына двигаться, не тревожа воздух, и дышать потише. Захочет, сам и займется.

— Ты много успел услышать? — продолжал расспрашивать Асахина.

— С самого начала. Папка, ты видел кёнси? Страшные они?

Асахина помолчал, подумал.

— Нет демонов страшнее тех, что поселяются у человека здесь, — он показал на сердце. — Злой человек страшнее кёнси. Иди спать, ни о чем не беспокойся. Матери ни слова. И вещи не разбрасывай, — вручив сыну тамадама, Асахина закрыл комнату.

— Как бы то ни было, — сказал он, поворачиваясь к инспектору, — их можно убивать. Когда господин инспектор идет брать их? Завтра? Или уже сегодня?

— Завтра. Или даже послезавтра. Господин инспектор хотел бы, чтобы новости о сегодняшнем визите дошли до всех, кому их положено получить.

Инженер опять кивнул. Даже в случае провала чем больше выйдет шуму, тем лучше.

Задерживаться здесь уже не имело смысла: господину инженеру и так всего ничего оставалось времени на сон перед новым рабочим днем. Инспектор Фудзита откланялся и встал.

— Это было истинное лакомство, — несколько покривив душой, сказал он. — Я пришлю к вам человека. И, похоже, нам обоим придется воспользоваться вашим паровым чудовищем, чтобы попасть на место. Это как раз там, куда вы проложили временную ветку.

— Господин инспектор полагает, что так легче прибыть на место незамеченным?

— Господин инспектор полагает с точностью обратное.

Асахина сам подал обувь и проводил гостя на улицу. Опять показалась луна, и воровской фонарь был пока не нужен.

— У вас прекрасная семья, господин инженер. Чей это мальчик?

— Не знаю. Он сам не помнит. А у господина инспектора есть семья?

— Это имеет значение?

Асахина промолчал. Нет, это, конечно, не имело значения.

Глава 2

Горелый лес

Плоть моя гниет

В почве острова Эдзо,

Но бессмертный дух

На восточных берегах

Господина бережет.

Предсмертное стихотворение Хидзикаты Тосидзо

Проехав полчаса в кабине паровоза, господин инспектор понял, отчего вошли в моду черные таби[88]. От угольной пыли было некуда деться, и разговора тоже не вышло: котел гудел так, что приходилось кричать. Было бы тише, не задувай в распахнутые окна ветер, — но тогда они вчетвером с кочегаром и машинистом просто сварились бы заживо.

Асахина привык к такому общению, да и Сайто вскоре научился перекрывать шум голосом, но какой же серьезный разговор может быть, когда орешь через голову машиниста и кочегара? Ах, подумал господин инспектор, надо было взять эту штуку с ручным двигателем. Дышали бы сейчас свежим ветром, а не дымом. Нет же, захотелось прокатиться на драконе.

С другой стороны, инженер с центральной станции никогда не отправился бы на этой штуке к людям, которые поставили его станции некачественный тёс. Он приехал бы в экипаже — или поездом. А господин инженер Асахина известен своей практичностью. Значит — поездом. А пассажирские поезда до лесопилки компании, увы, не ходят. Нет в том необходимости.

— Хотел спросить, — крикнул господин инспектор. — Эта дорога, получается, вдвое длиннее, чем до Йокогамы, — почему ее на картах нет?

— Это временная дорога, — несмотря на то, что инженер тоже кричал, создавалось четкое впечатление, что он говорит тихо. — Насыпи нет. Просто выровняли грунт и положили шпалы. Когда участок станет не нужен — его разберут и перенесут на новое место. Удобно. Конечно, скорость не та — но зачем здесь скорость? И котел не потянет — он уже старый.

— Экономили?

— Нет, это подарок англичан. Мы у них брали займ. На линии Токио-Йокогама все машины новые, и обслуживают их англичане. А здесь мы обучаем японцев. Вот, Сёта-кун займет место машиниста на линии, когда у англичан закончится контракт.

— Кто, кроме ваших, знает, что эта ветка есть?

— Ну ее же видно… — удивился инженер.

Видно, конечно, видно. Глазами. Если смотреть. Если обращать внимание. Я знаю, как строили эту дорогу, от людей, которые ее строили. И я знаю кое-что о том, что находится в точке назначения, — от людей, которые там работали. А о кое-каких вещах не знаю почти ничего, потому что людей, которые были там, теперь нет нигде. Но для очень многих, господин инженер, того, что не нанесено на карту, просто не существует.

— Вам доводилось бывать… — инспектор сделал вид, что вспоминает, — в Кадзибаяси?

— Только на погрузочной станции. Деревня выше по склону. За лесом ее не видно.

Кочегар удивленно вскинул лицо — и тут же вернулся к работе.

— Да, Дзиро? — спросил Асахина. — Ты хотел что-то сказать?

— Я… — парень утер лицо полотенцем. — Вы извините, господин Асахина… не мое это дело…

— Смелей, — подбодрил инженер, передавая ковш с водой.

— Ну, как-то раз, пока грузили шпалы да уголь — тем летом еще — мы с Номурой — машинист, что сбежал потом, помните? — пройтись до деревни решили. Зимой-то больше к машине жмешься, либо в конторе сидишь, а летом — ну, сами понимаете, не все ж ящериц ловить…

— Ну-ну, — инженер, принимая от кочегара наполовину опустевший ковшик, отпил сам, потом передал Сайто.

— Хорошо, у местной бабы спросили, — продолжал Дзиро. — А то так бы до вечера загуляли. Деревня-то вверх по склону — в трех ри! И сгорела давно. У дороги — поселок для охраны да работников лесопилки. Так бы и проходили день до вечера!

Сходится. А еще идет узкоколейка — до шахты. Тянут волы. Шахтные же волы. Слепые животные и невнимательные люди — так многое можно спрятать. А вот что у них машинист сбежал, я слышу впервые.

— Что вышло с этим Номурой?

Асахина пожал плечами.

— Многие поначалу думают, что здесь нечто вроде колдовства, — и к вербовщикам идут охотно. А здесь — тяжелый труд, а главное, непривычный, по часам. Разочаровавшись, такие люди просто не приходят на работу в день после выплаты жалованья. Увы, господин Номура не первый и не последний.

— Когда он пропал?

— Осенью. Простите, здесь у меня записей нет. Дзиро?

— Да сразу после осеннего полнолуния.

Ничего не дает. Если он там что-то подглядел — почему его не убили сразу? Или вправду сбежал?

— И много народу так делает?

— Три-четыре человека ежемесячно, — Асахина поморщился. — Нанимается много отребья. Бродяги, поденщики. Люди боятся техники. Такие, как Дзиро-кун — исключение.

Напрягшийся было парень просиял.

— Долго еще?

Инженер глянул на часы, прикрепленные рядом с манометром.

— Минут пятнадцать — если нигде не размыло дорогу и не украли гайки.

— А что, воруют?

— Случается. Из гаек выходят хорошие грузила для сетей. Но на участке господина Мияги это происходит редко.

— Мало ходят?

— Мало воруют. И ходят тоже.

Господин инженер понимал, о чем речь. Господин инженер прекрасно понимал, о чем речь, с самого начала.

Последовало долгое молчание. Инспектор разглядывал карту. Её, как и транспорт, предоставил инженер — та, которой пользовались в полицейском управлении, не отражала текущей действительности. Наконец машинист сказал:

— Вот. Мы на месте.

По бокам дороги вздымались груды земли — выравнивая путь, здесь прорыли траншею примерно в три локтя глубиной. Затем показались штабеля темных древесных плах. Сквозь дым пробились два резких запаха — живого хвойного леса и дегтя.

И если хозяева не знают, что к ним едут с рекламацией, то узнают сейчас. Догнать и перегнать гостей на подъеме — проще простого. Но девяносто из ста — ко встрече уже все готово. Есть такое прекрасное варварское изобретение — телеграф.

Паровоз остановился. Их уже ждали — по меньшей мере, ждали поезда.

Сёта-кун остановил состав так, чтобы его удобнее было загружать: насыпь в этом месте устроили высокую и отвесную с одной стороны. Рабочие, взбегая по мосткам наверх, переворачивали над вагоном тачки — и бежали вниз за новой порцией угля. Рядом тут же начали с рук на руки передавать шпалы, укладывая на открытую платформу. Сайто выпрыгнул из кабины вслед за машинистом и с удовольствием прошелся по насыпи, разминая ноги. Дзиро, извинившись, побежал в кусты. Сёта, присев на какую-то плашку, принялся набивать трубку.

Обычно за этим грузом прибывал сюда помощник Асахины, Ояма Кэнъитиро. Сын купца, он плохо разбирался в котлах и рессорах, но хорошо — в цифрах. Асахина привык мыслить фунтами и стоунами, футами и ярдами, и не умел так быстро и ловко переводить их в сяку и кэны, каны и кины[89].

А это было нужно, потому что именно в канах и кинах считали уголь служащие господина Мияги, и именно в стоунах и фунтах составлена была техническая документация англичан. А впрочем, рекламация, которую господин Аасхина вез в портфеле, относилась не к количеству, а к качеству поставляемого товара.

— Вы! — крикнул он погрузчикам. — Да, вы, подите-ка сюда. Со шпалой вместе.

Виновато переглянувшись, рабочие потрусили в его сторону. Надсмотрщик, заметив неладное, тоже поспешил на верхушку насыпи. Асахина ждал, сделав суровое лицо.

— Это что же такое, — он ткнул пальцем в блестящую от дегтя шпалу. — Гляньте, экий сучище! А ведь записано же, что сучков быть не должно. Да разве такая шпала выдержит нагрузку? А позовите-ка мне сюда господина Синдо! А эту дрянь не сметь грузить!

Подумал. И рявкнул.

— Прекратить погрузку!

Надо сказать, погрузчики и не подумали ослушаться, а десятник — возражать. Пожалуй, тут даже паровоз не посмел бы возразить, а в нем железа было побольше, чем в десятнике.

— Нам могут не дать больше поговорить наедине, — спокойно сказал инженер. — У вас есть план?

Полицейский присел на пенек, сорвал травинку и принялся жевать.

— Нас пропустят. Нас достаточно мало, а наш противник достаточно тщеславен. Вы не беспокойтесь. Наше дело — поднять шум. Я доложил наверх и написал кое-кому еще. Броненосца, а спрятать его они не успеют, вполне хватит — это уже состав преступления.

Что доложил — это инженер не сомневался. А если этот кое-то будет не сидеть, а действовать… Впрочем, неумному Сайто бы писать не стал. А план… Что ж, бывали планы и похуже.

— Мне кажется, что вы слишком осторожны со мной и недостаточно с противником.

Полицейский подумал, кивнул.

— Я докладывал не по команде. Вернее, по команде я вообще не докладывал. Я пошел выше по линии и в сторону. Это компетентный человек — и переворот ему сейчас очень невыгоден. Не скажу, чтобы он был рад меня видеть, но он меня выслушал.

— Вы говорите о министре обороны.

Полицейский кивнул.

— Он не рискнет вмешиваться силами министерства. Особенно сейчас, после смерти Окубо. Вы же понимаете, там сейчас все напуганы и ждут подвоха. Если он начнет двигаться слишком резко, его самого могут обвинить в заговоре и попытке захвата власти. Ему нужны основания.

Основания. Если они здесь что-то найдут, это будут основания. Если их здесь убьют — инженера с важного государственного проекта и старшего инспектора столичной полиции — это будут основания. Если заговорщики дернутся раньше времени — это будут основания.

— Я не хочу рисковать, — извиняющимся тоном сказал полицейский.

Асахина бесшумно засмеялся — и все его лицо осветилось эти смехом.

— Окубо-сэнсэй, — сказал он, отсмеявшись, — среди всего прочего упомянул вот что. Для постройки железной дороги правительство хотело брать займ у крупных торговых домов. На самых выгодных условиях. Но купцы испугались вкладывать деньги в такое новое дело и отступились. Займ мы взяли у англичан. Окубо-сэнсэй узнал недавно, что господин Мияги, который в наших глазах был защитником этого займа, на деле очень много сделал для того, чтобы сорвать его. Он отговорил всех — и единственный внес свои деньги. Он получил заказ на шпалы, деготь и прочее — тут много чего делают для дороги. Как вкладчик, он в курсе дел концессии — а вот в его дела никто не может сунуть носа. Сюда идет господин Синдо, управляющий.

— Вижу, — кивнул полицейский, — а о концессии мне рассказали только вчера.

Действительно, что делать, как не смеяться. Один узнает от министра внутренних дел, второй — от министра обороны.

— Качество шпал упало в последнее время, — торопливо, почти не шевеля губами, проговорил Асахина. — Сильно упало. Они торопятся, господин инспектор.

И, договорив, он слегка поклонился управляющему.

Поклон управляющего был глубже — но без подобострастия, присущего десятнику, и даже… с издевкой? Да, похоже на то.

— Счастлив предстать вашим очам, господин Асахина.

— Прошу простить мое несвоевременное вторжение.

Если господин Синдо рассчитывал кого-то смутить, рассчитывал он зря. В области этикета люди из хана Мито могли дать пол-острова форы всем, кроме разве что урожденных придворных. Впрочем, господин инженер, пожалуй, не потерялся бы и в окружении императрицы-матери.

— Что послужило причиной столь неожиданного визита?

— Будучи исполнен сожаления, скажу: недовольство качеством поставляемой продукции. Господин Флэннери порекомендовал сложить все забракованные шпалы на платформу и вернуть вам. Мы решили не утомлять грузчиков. Вот рекламация, подписанная господином Флэннери, господином Атари и вашим покорным слугой. Вынужден с глубоким прискорбием сообщить: еще один случай — и нам придется сменить подрядчика.

— Но как такое может быть? — на лице управляющего отразилось искреннее удивление. — Наши усилия, без сомнения, ничтожны, в сравнении с задачами, стоящими перед многоуважаемым гостем, но рекламации…

— Извольте пройти на насыпь и убедиться лично. Мне не было бы прощения, если бы я ошибся.

При появлении Синдо рабочие повскакивали. Кто курил — быстро выбил и спрятал трубку, кто жевал — мгновенно проглотил недожеванное и спрятал недоеденное. Сайто не заметил в работниках признаков истощения — но у многих согнутые в поклоне обнаженные спины носили следы палки, а у двоих были отрезаны уши. Обычное дело вне городской черты. В городах полиция с этим борется. Старается бороться.

— Да, все это никуда не годится, — осмотрев несколько шпал из приготовленных к погрузке, Синдо покачал головой. — Ах, господин Асахина, предприятие так велико, дел так много — мыслимо ли за всем уследить самому, а управляющие ненадежны. Вот трещина, а вот это — что за сук! Ужасно, ужасно. Притащите-ка мне Куроду, — это было брошено уже двум охранникам. — Да, господин Асахина, сколь великий путь нам предстоит пройти, прежде чем мы догоним Европу — и догоним ли? Наступит ли время, когда слова «японский товар» будут вернейшей порукой качества?

— Несомненно, — вежливо-сухо ответил Асахина.

— Я понимаю — как эта глупость, наверное, должна была выглядеть в глазах заморских коллег достопочтенного…

…Все это было очень интересно. А интересней всего то — что рассыпающийся в любезностях Синдо до сих пор не счел нужным даже поздороваться со вторым незваным гостем.

Двое охранников подтащили к насыпи какого-то пузатого детину. Детина бухнулся в ноги управляющему.

— Ты что ж это, сволочь! — Синдо несколько раз с силой ударил его бамбуковой тростью по спине. Детина всхлипывал басом, но ни глаз, ни голоса не поднимал. — Позорить господина Мияги перед правительством! Перед иностранцами! Ты должен был проверять качество каждой шпалы! Это что такое, а?

Управляющий пнул детину ногой в зад, и тот покорно ткнулся в сучковатую шпалу носом.

— Сорок палок ему, — сказал Синдо. — Прямо на этой шпале — чтобы хорошенько запомнил, как выглядит брак.

— Прекратите немедленно, — Асахина снова заговорил тем приказным тоном, каким остановил погрузку. — Господина Флэннери не интересуют излохмаченные спины ваших работников. Его интересуют хорошие шпалы.

— Осмелюсь возразить, господин Асахина, — народишко здесь подлый. Знаете, что за деревня Кадзибаяси?

— Знаю, — жестко сказал Асахина. — Но разве эдикт 1871 года не касается ни вас, ни господина Мияги, ни этой деревни?

— Подобное поведение, — сказал голос из-за спины инженера, — несведущий человек мог бы расценить как неуважение к императору.

Сведущий, конечно, не расценил бы. Во многих, многих местах с работниками обращались прескверно — революция лишила работы сотни тысяч людей, и хозяева часто соблазнялись принципом «собака сдохла — другую купим». Другая революция — промышленная — только набирала обороты, но ее маховик уже вовсю давил и топтал. Эдиктом добились разве того, что теперь по хребту мог отхватить и самурай. Но самурай не стал бы этого терпеть — а вот для эта[90] мало что изменилось.

— Ах, — господин Синдо опустил трость. — Как же еще справляться с этими людьми?

— На вашем месте я бы проследил за погрузкой лично, — сказал Сайто, а про себя подумал: совсем этот человек не разбирается в людях, если полагает, что Асахину может удовлетворить такая грубая подделка.

Отделаться от Синдо таким образом, конечно, было нельзя — он вызвал следить за погрузкой кого-то из своих помощников. Впрочем, Сайто и не рассчитывал на это всерьез — так, ткнул палочкой, посмотреть, куда дернется муравьиный лев.

А лев муравьиный. И должен бы визитеров испугаться. Очень испугаться. Однако не боится вовсе. Даже смеет это показать, краешком, как городская красавица еще один слой цветного шелка. И ему это нравится. Неужели такой человек — и замешан в этом деле?

Асахина кивнул на предложение Синдо обсудить рекламацию в конторе. Дзиро проводил их тревожным взглядом.

Привратники при виде прибывших почтительно поклонились. Как же, инспектор из министерства. Солидный человек, мундир с шитьем, заморская сумка в руках и меч на поясе. Важный чиновник! И полицейский при нем — виданное ли дело?

Чиновник держится строго, а по сторонам глядит с любопытством. Да, тут и сушильня для дерева, и лесопилка с заграничными машинами — бревно в три обхвата им разделать, что кость собаке разгрызть: раз — и нет! И уголь жгут, и деготь делают, и поташ — есть на что любопытствовать. А сам чиновник ростом не вышел, полицейскому еле-еле макушкой до плеча достает.

Прибывшие прошли в распахнутые ворота, чиновник даже кивнуть соизволил. А полицейский-то росту такого, что на любого сверху вниз смотреть будет. И глаз у него недобрый, желтый. Как у волка.

И сразу видно, кто настоящий, а кто нет. Вот управляющий, господин Синдо, тоже всегда в заморской одежде, а она на нем где морщится, где висит, где колом стоит… Правда, кто на него посмотрит да бездельным человеком сочтет, очень тот ошибется. Потому что господин Синдо не только как управлять знает, а и как они, эти страшные заморские штуки, внутри устроены.

Тут господин управляющий пригласил столичного инспектора в контору, и смотреть стало не на что. Разве на воробьев.

Документ, подготовленный еще в столице, переписывать не пришлось. Управляющий скрипел, жаловался, залил всю контору таким количеством масла, что в ней можно было утопить паровоз, — но рекламацию подписал, не попытавшись даже отложить дело до завтра или сослаться на отсутствие полномочий.

Вот оно, значит, как, — подумал Сайто. — Они готовы. Готовы со дня на день. Синдо уверен, что рекламация эта до начальства не дойдет. Но неужто он нас так просто отпустит? Самое смешное — нам ведь тогда придется выкручиваться, придумывать причины остаться…

— Прошу прощения, — Асахина окончательно перешел на официальную речь, обращаясь к Синдо как к младшему, — но мне потребуется также осмотреть вырубку. Меня и моих коллег смущает не только качество работы, но и качество материала.

— О, я предполагал это, — весело ответил управляющий. — Что ж, мы отправимся, едва закончится погрузка. Не прикажете ли подать чаю?

— От чая не откажусь, — сказал Сайто. — В горле пересохло, угольной пыли наглотался.

Управляющий улыбнулся и позвонил в медный треугольник. Вскоре принесли чай. Сайто пил долго, обстоятельно.

— Пообедаем наверху, — продолжал управляющий. — А пока что вы осмотрите погруженный материал и я покажу вам поселок.

— Буду чрезвычайно признателен. — Асахина коротко поклонился.

— Могу ли поинтересоваться… потребуется ли присутствие господина инспектора?

— К сожалению, да, — инженер развел руками — естественный, извиняющийся жест. — Ввиду недавних событий мое начальство несколько чрезмерно обеспокоено моим ничтожным благополучием.

Инспектор не улыбнулся. Последний раз он исполнял обязанности телохранителя три месяца назад и объектом была императрица-мать. К тому же, он сомневался, что сможет охранить Асахину Рана от того, от чего тот не сможет охранить себя сам.

Погрузку внизу уже завершили. Ба, удивился Сайто, да как же он все это будет сводить? Тут ведь не меньше мана этих деревянных штук! Но инженер не стал пересчитывать каждую шпалу — он достал из портфеля раскладной железный аршин и замерил высоту штабелей на платформах, а после пересчитал штабеля, пощелкал костяшками соробана и, удовлетворенно кивнув, расписался в накладной. Завинтил тушечницу, спрятал все в ту же пузатую кожаную сумку — экая громоздкая штука, ни за плечи ее не повесишь, ни к поясу — и, помахивая бумажкой, чтобы подсушить подпись, направился к паровозу. Сайто пошел с ним рядом, управляющий почтительно отстал.

— Сёта, — не понижая голоса, сказал Асахина. — Вот тебе накладная, отдай ее господину Ояме. Передай ему, что я останусь осмотреть предприятие и шахту. Может быть, до завтра. Если не приду к вечерней погрузке — не беспокойся.

— Господин инженер, — машинист опустил глаза. — Вы лучше на ночь не оставайтесь. Нехорошее здесь место.

— А что так? — Сайто полез за сигаретой.

— Деревня Кадзибаяси, — Сёта облизнул губы и повернулся спиной к управляющему и рабочим, — она здесь недавно. Прежде, до войны еще, выше в горах была деревня Уэмура…

Сайто пожал плечами. В горной стране каждая третья деревня зовется Уэмура, ибо это и значит «верхняя деревня». Что в этом странного? — так должен был прочесть его жест круглолицый парень.

И вправду, ничего странного. А если название деревни совпадает с фамилией человека, который в последнее время приобрел влияние, совершенно непропорциональное его скромной должности, то это простое совпадение. А если даже не совпадение — что тут такого? Он будет не первым сельским самураем, возвысившимся в нынешнюю эпоху перемен.

— Там бедные земли, люди жили тем, что рубили лес да уголь жгли. И хорошо жили, — машинист заторопился, — Но там пропадали люди, господин инженер. До войны еще пропадали. Говорят, в горах жили рокуро-куби. А потом сюда переселили… этих, ну и совсем плохо стало. Это ведь эта, нечистые — они после смерти не могут успокоиться, бродят и пьют кровь.

— Сёта, — Асахина сказал это громко и строго. — Стыдно машинисту железной дороги верить во всякую чушь.

— Вот видите, — сказал сзади управляющий, — даже те, кто работает в столице. Чего уж ждать от нашего захолустья.

— Просвещенные люди, — Асахина держал все тот же строгий тон, — должны в первую очередь показывать пример людям простым. Так что наш долг объяснять таким, как Сёта-кун, ошибочность их воззрений. Как можно презирать людей за то, что они согрешили в прошлых рождениях, если в этом рождении все мы грешим непрестанно, Сёта-кун? Как можно верить, что мертвецы ночами бродят и пьют кровь? Отправляйся немедленно — и передай документ по назначению. Дзиро, в кабину.

С каждым словом в Асахине все меньше оставалось от чинного инженера и всё больше — от командира летучего отряда, кем он и был до отъезда в Англию. Интересно, заметил ли это превращение управляющий? Он должен быть толковым человеком — бестолковый не смог бы так долго делать два таких разных дела.

— Господин инженер и вправду не верит в демонов? — спросил управляющий. — Здесь такая глушь, что зимой можно поверить во что угодно.

— Вашему покорному слуге не доводилось видеть в жизни ничего страшнее людей.

Да, с этим бы согласился каждый, кому не повезло встретить тогда еще не инженера на ночной улице. Или на дневной.

— А если убийство такой страшный грех, — инспектор затянулся, — то все мы трое в следующей жизни будем париями. В свете этого не вижу, отчего бы мне брезговать париями в жизни нынешней. Я ведь не ошибся, Синдо-сан? Вы воевали и, кажется, даже имеете отличия?

Синдо мгновение-другое выглядел ошарашенным, потом деланно расхохотался.

— Неплохая шутка, господин инспектор. Ну что ж, отправимся в дорогу. Первым делом я покажу вам запруду. Мы пройдем вслед за бревном весь его путь — от сплавки до вон того навеса, куда сгружают пропитанное дерево. Ведь мы делаем не только шпалы, господин инженер. Последний большой заказ, к примеру, получен от токийского муниципалитета — фонарные столбы. А еще ожидается заказ на быки для нового моста.

— Вы используете какие-то ускоренные методы пропитки? — с интересом спросил инженер. — Деревянные быки недолговечны.

— Да, конечно — пропитка под давлением, передовой метод, запатентованный совсем недавно, — Синдо лучился неподдельной гордостью. — Я покажу вам котлы в свое время, а теперь — вот она, запруда.

Сайто в первый миг не понял, где именно запруда — там, куда показывал управляющий, не было воды. Через мгновение наваждение развеялось: воды хватало, и в ней тяжко, как изморенные жарой буйволы в грязи, ворочались толстые бревна — плотно, бок к боку, едва покачиваясь на волнах. Рабочие на другом берегу поддевали крючьями одно за другим — и эти движения передавались остальным, так тесно толкались они в воде.

Сайто прикинул высоту плотины — вышло что-то около полутора дзё[91].

— Да. И у нас только дуб и сосна. На шпалы идет средняя часть ствола. Здесь следят за тем, чтобы древесина отбиралась тщательно.

Ввиду причин инспекции заявление было несколько опрометчивым, но господин инженер промолчал.

— Конечно же, сучья обрубают еще там, наверху, — Синдо жестом пригласил их перейти плотину. — Но не следуют думать, что их бросают зря. Самые толстые идут на уголь, из остальных делают топливо.

— А в чем разница? — подыграл Сайто.

— Уголь, — снисходительно вздохнул Синдо, — используется в очистительных фильтрах для… чего угодно. Наш идет на винокурни господина Мияги. Подумать только, в свое время господин Мияги приобрел эти земли как раз для нужд своих винокурен. Кто же знал, что здесь, в горе — настоящее сокровище, черное золото… Побочные продукты сначала нейтрализуются известью, а затем из них извлекается спирт; а известь в сочетании с уксусной кислотой служит для добычи уксусно-кислого кальция. Последний направляется в сушильни полужидким, частично сушится на воздухе, а потом в больших сушильнях. И уже твердым его смешивают с этиловым спиртом и серной кислотой для получения уксусно-кислого этила. Этот продукт, господа, весьма востребован кожевенниками. Остатки масел идут на топливо. Каждая тонна дерева дает 135 фунтов уксуснокислой извести, 61 галлон 82-процентного метилового спирта, 610 фунтов угля, 15 галлонов дегтя, богатые масла, осветительные масла, креозот и 600 кубических футов горючего газа. И мы не остановимся на этом.

— Впечатляет, — кивнул Асахина.

— Вот угольные ямы.

Синдо мог бы и не показывать пальцем — дрожащий воздух над провалом в земле говорил сам за себя. Сайто ступил на край мостков, ведущий вниз.

Внизу был ад.

Инспектор видел раньше, как пережигают древесный уголь — яму, где горит дерево, присыпали землей, обкладывали дерном, чтобы огонь не мог добраться до воздуха… по старинке, как водится… А тут — камень и металл, трубы, отводящие дым в какой-то длинный барак — наверное, ту самую сушильню, о которой говорил господин Синдо, — и сухой, лютый жар без огня.

Среди раскаленных печей сновали раздетые до набедренных повязок люди — в один цилиндр грузили дрова, из другого высыпали черный, отливающий серебром уголь. Неподалеку от ямы в траве под деревом был овражек поменьше — и оттуда доносился отчаянный рев младенца.

— Что там? — не дожидаясь ответа, Асахина зашагал в ту сторону.

Десятка полтора детишек, от совсем крохотных до трехлетних, копошились в песке. За ними, покуривая трубку, приглядывала черная сморщенная старуха. Орущий младенец не производил на нее никакого впечатления.

— В чем дело? — спросил инженер. — Отчего здесь дети и чьи они?

— Работниц из горячих цехов, — пожал плечами Синдо. — Те женщины, что работают на лесопилке и на вагонетках, носят детей за спиной, а в горячий цех, сушильню или угольную яму ребенка не возьмешь.

Девочка лет трех на дне ямы подняла голову — и, не переставая разглядывать гостей, помочилась под себя.

— Почему мать не придет и не покормит малыша?

— Она должна сначала выполнить урок, — Синдо поморщился. — Здесь дурно пахнет, пойдемте.

— Младенцу не больше недели. Вы выпустили на работу женщину, родившую всего неделю назад?

Синдо поморщился.

— У этих неприкасаемых железное здоровье, Асахина-сэнсэй. Право слово, вы зря о них беспокоитесь. А если бы они были не так блудливы, у них не было бы забот со своим отродьем. Вечером мать покормит его, а если он сдохнет до вечера — невелика беда, у нее еще до весны будет новый. Поверьте, они жалеют о своих выродках не больше, чем крысы.

— Если вечером, — спокойно спросил инспектор, — почему дети здесь?

Тому могло быть несколько причин, но инспектор полагал, что уже знает, в чем дело.

— Ну, так удобнее все же: меньше идти и есть кому присмотреть — деревня в это время дня пуста…

Инспектор кивнул. Мужчины на работе, женщины на работе, но работа — разная, ее много и не сразу скажешь, отлучился ли человек по делу — или сбежал. Если дети здесь и под присмотром, бежать труднее.

— Я вынужден буду настаивать на изменении условий труда ваших работников, — ровным голосом сказал Асахина. — Или на передаче подряда в другие руки.

Подряд в любом случае перейдет в другие руки, но если инженер промолчит, это будет выглядеть странно.

— Если подряд отберут, эти детишки просто сдохнут с голоду, — улыбнулся Синдо. — Так-то вам их жаль?

— Я все-таки полагаю, что потеря ничтожной выгоды от использования женского труда и экономии на мужской заработной плате мало ударит по концерну Мияги. Гораздо меньше, чем потеря лица. Прошу вас, соберите матерей и отправьте их с детьми в поселок.

— Если пройдет слух, что мы кормим всех шлюх даром, — осклабился Синдо, — они, боюсь, возьмут головное управления концерна Мияги в осаду.

— Разве эти женщины не работали на вас до рождения детей? — Асахина вскинул голову. — Или я должен поклониться вам в ноги?

— Что вы, что вы, такого позора я не переживу! — Синдо согнулся. — Так и быть, сегодня по случаю визита господ из столицы у всех матерей будет выходной. Прикажете отпустить с работ и детей?

— А много их у вас занято? И где?

— Сбор опилок, обработка сучьев, щепок, работа по кухне, уборка. У нас не бездельничают.

— Я вижу, — Асахина кивнул на метущую двор у барака девочку, которая была меньше своей метлы.

— Мне казалось, что наш подход должен бы встретить одобрение в столице.

— В столице, — спокойно сказал инспектор, — полагают, что нам придется много строить и, может быть, очень много воевать. А голодные, забитые люди — плохие работники и еще худшие солдаты.

— Голодные? Что вы, они питаются лучше, чем в собственных деревнях, или откуда они там сбежали. Скот должен быть покорен и сыт. Не верите? Хотите, пройдем на кухню?

— Да, пожалуй, — согласился Асахина. Проходя мимо девочки с метлой, остановился, присел перед ней на корточки и заглянул в лицо. Потом посмотрел на ноги — из под короткого кимоно торчали коленки. Лодыжки были в продолговатых синяках. Девочка, вцепившись в метлу, замерла от ужаса.

— Сделайте выходной для всех детей младше десяти лет, господин Синдо, — попросил Асахина.

— Для вас все что угодно — но это замедлит обед. Мне некем заменить кухонных рабочих.

— Хорошо, отпустите поварят после обеда, — инженер вздохнул.

Какой интересный сдвиг. Вряд ли это мысли самого господина Синдо. «Скот должен быть покорен и сыт» — это даже не китайское, пожалуй, это кое у кого из заморских соседей считают, что в покорности людей может надежно держать только неослабевающий панический страх… Хотелось бы знать, так думают в компании Мияги — или в другом месте?

Но насчет «сыт» господин Синдо не соврал — на кухне поварята сновали у больших котлов с рисом. Неочищенным — но рисом. Не ячменем, не просом. Учитывая, что визита все-таки ждали, это могло быть и представлением на публику — но Сайто отметил, что истощенными рабочие действительно не выглядели. Две старухи чистили дайкон, мелюзга подбрасывала под котлы щепки и хворост, девочки постарше разделывали рыбу.

Нет, это не для инспекции — все двигаются слишком привычно, не очень замечая то, что делают. Здесь действительно готовят примерно такие объемы еды. И, может быть, их хватает. Тут все зависит от того, кто и как эту еду распределяет.

— У нас не воруют, — словно уловив его мысли, сказал Синдо. — Каждый рабочий получает не меньше ста моммэ в день. Посмотрите сюда, — он показал на забавный инструмент: весы, на одном коромысле которых была закреплена гирька, а на другом — железное кольцо. — Сюда вставляют чашку, и раздатчик наполняет ее до тех пор, пока она не перевесит. Все рассчитано заранее, и если после раздачи кому-то из рабочих не хватило или в котлах осталось больше одного кина — старший по кухне отвечает своей спиной. Поэтому никто не смеет обкрадывать компанию. Интересно, Асахина-сэнсэй, как бы вы добились такого эффекта без помощи палки?

Асахина улыбнулся.

— В школе, где я учился, была общая кухня. Помогать Аояме-сан считалось честью. Никто не крал — об этом невозможно было подумать. Я это запомнил. Почему бы вашим работникам не гордиться тем, что они — часть вашей компании?

Инспектор вспомнил рабочего у входа на станцию. Да, господин инженер и вправду много чему научился в школе.

Синдо снова расхохотался.

— Идемте смотреть перегонный цех, — сказал он.

Этот цех оказался еще одной преисподней на земле. Сайто ко всякому был привычен, но тут уж зажал нос рукой. Деревянный барак продувался со всех сторон — и то не спасало: все рабочие ходили, обернув лица мокрыми тряпками. Креозотом даже не пахло — он прямо-таки бил в нос со всего плеча. Гудели, рычали, свистели непонятные барабаны. Стальные витые трубки разевали пасти, словно змеи, — и из пастей в подставленные бочки капал яд. Господин инженер, впрочем, оказался человеком привычным, да и управляющий даже не поморщился.

— Сколько длится смена? — спросил Асахина.

— Двенадцать часов, — отозвался Синдо. — Этот цех не останавливается.

— Почему не восемь? Уставшие люди не так внимательны.

— Наши люди всегда внимательны.

Руки рабочих там, где между рукавом и заскорузлыми перчатками виднелась кожа, покрывали язвы от ожогов и едких веществ. Сайто все-таки не выдержал, вышел за ворота, уступив дорогу вагонетке со свежей порцией угля. С этой стороны барака открывался вид на другой склон горы — и вверх, и вниз по склону уже была пустошь. Даже пни выкорчевали — видимо, из них тоже можно было натопить какое-то количество едучей дряни. Ветер сносил гнусные запахи вниз, в котловину — и земля, и воздух были здесь отравлены, искалечены, изнасилованы.

В пропиточном цеху Сайто уже ничему не удивлялся. Врытые в пол чугунные дуры в несколько человеческих ростов дышали жаром, а воняло здесь как и в перегонном. Синдо, тыкая пальцами в какие-то циферблаты, рассказывал Асахине, как температуру в котле поддерживают не ниже чем пять градусов до «точки вспышки», под каким давлением подают дрянь, которой пропитывается шпала, сколько коку[92] древесины и дегтя при этом идет в каждый котел. Сайто, ничего в этом не понимая, разглядывал суетящихся у вагонетки людей — одинаковых, закопченных, как хибати[93], кукол с замотанными лицами и изъязвленными руками.

Нужно будет, если останется время, узнать у господина инженера, что тут — промышленная норма, а что — местная инициатива. Потому что в будущем, похоже, полиции придется расчищать такого рода завалы чаще, чем хотелось бы.

— А что будет, — спросил он так, дабы не стоять столбом, — если жар поднимется выше этой… точки огня? Деготь и дерево загорятся?

— Да, — Синдо улыбнулся снисходительно. — Вы делаете успехи, поздравляю. И они не просто загорятся — от резкого расширения газов котел может разорвать. Вы заметили обсыпку вокруг барака? Это чтобы защитить все остальное от горячих осколков. Страшно даже представить, что будет, если парочка таких упадет в лес.

Они вышли наружу.

— Работники верят, что деревню Уэмура — о которой вам рассказывал машинист — сожгли тэнгу в отместку за то, что местные жители рубили лес в священном месте на горе Огамияма. После этого поселок выстроили в другом месте, и зовется он Кадзибаяси, «Горелый лес». Но я, как и вы, господа, не суеверен. Это место точно оправдывает свое название: мы жжем здесь лес, чтобы изменить лицо Японии. С вашей, господин Асахина, помощью.

Господин инспектор начал понимать тэнгу…

Асахина покачал головой.

— Если бы это делалось с моей помощью, здание стояло бы над речкой. И я бы ослабил конструкцию стены, обращенной к воде. Тогда бы вам не пришлось так опасаться осколков, — он сделал паузу. — И платил бы пенсии семьям погибших, конечно.

— Пока еще не погиб никто. Они знают цену оплошности, господин Асахина. Я же говорю, они очень, очень осторожны. Кроме того, речка не настолько широка, чтобы осколки через нее не перелетели. Полагаете, мы не думали об этом? Нет, наш способ предохранить лес от пожара более прост и надежен — вверх по склону вырубка, а вниз… в случае пожара мы просто взорвем плотину. Конечно, груз погибнет, но все можно будет восстановить, а вот лес — нельзя.

— Если взорвать плотину… вы потеряете не только груз, пожалуй.

— Все остальное восстановить еще легче, — отмахнулся Синдо. — Руки дешевы. Дороги котлы — но там мало что может пострадать и у нас есть свои литейные.

Асахина опять кивнул.

— Мы посчитали, что сможем снова начать производство через месяц после взрыва. Конечно, потерянное время, мокрый лес… но если сравнить с последствиями настоящего лесного пожара — мы легко отделаемся. Ну что ж, здесь, пожалуй, все, — Синдо, поднявшись на вал, оглядел вырубку и завод, как полководец — поле битвы. — Если вы желаете посмотреть еще и шахту, я подам экипаж. Ах, простите — естественная надобность давно меня беспокоила, а теперь настоятельно заявляет о себе. В этом, к сожалению, мы пока еще не превозмогли природу — а жаль.

Он взмахнул тростью и поспешил вниз, к конторе, где было отхожее место для начальства. Сайто поверил бы в естественную надобность, если бы не увидел человека, которому взмах трости был адресован, — судя по чистой и опрятной одежде, конторского служащего.

— Вы видели что-нибудь подобное? — спросил инспектор. И понятно было, что спрашивает он не о котлах, запахе и жаре.

— Видел, — кивнул инженер. — В Осаке во время голода. За морем кое-где — в качестве… частной инициативы. А о таком — читал. Это раньше было в обычае, особенно при обустройстве неимущих.

— Как думаете, что у них там? Телеграф?

Разговора не получилось и в этот раз — конторский служащий, обменявшись с Синдо двумя словами, уже спешил к ним.

— Счастлив предстать глазам гостей, — поклонился он. — Зовите меня Нисигава, пожалуйста. Сейчас подадут ландо. Не желаете ли перед этим отведать чаю?

— Желаем, — сказал Сайто. — Опять дегтем надышался.

Их снова поили чаем в конторе. Синдо переменил рубашку, Нисигава заливался цикадой. Обед, говорил он, подадут наверху, у вырубки. Ах, как им повезло — сама госпожа Мияги будет обедом распоряжаться! Ах, что за чудо госпожа Мияги — верная и умная жена; пока муж ведет дела в столице, она тут распоряжается всем — и закупками продуктов для рабочих, и строительством, и лесопилкой — всем-всем. И какая красавица при том! Глаз не отвести! Ах, до чего это бывает редко — чтобы умная женщина была красива, а при том и верна. Истинное сокровище.

— О да, — торжественно сказал инженер, — одно из величайших благ в непрочном мире.

Вскоре подали и ландо — лошадка, правда, подгуляла: японская полукровка, для такого шикарного экипажа низковата. Но что ж тут харчами перебирать — сели, поехали.

И если смотреть вдаль, на склоны, то можно подумать, что со времен первого императора ничего тут не изменилось. А если смотреть вокруг или вперед — думать так уже нельзя. Параллельно дороге идут вниз рельсы.

— В коляске быстрее? — удивляется инженер.

— Да, вверх вагонетку тащат волы или люди. Вот же, смотрите.

Впереди показалось нечто вроде поезда — вереница тележек, сцепленных друг с другом. Тележки все были пусты — кроме двух последних. В них стояли четыре больших котла — с рисом и рыбой — да кадка с соленым дайконом. Поезд тащил вол, погоняемый мальчиком лет восьми. Мальчишка то покрикивал «Корэ-ярэ!», то принимался срубать хворостинкой головы-соцветия придорожным сорнякам. Услышав сзади топот копыт, он остановил «состав», почтительно склонился и не разгибался, пока ландо не оставило его тележки далеко позади.

— Это один из поварят, и свою увольнительную он получит после обеда, — ответил на незаданный вопрос Синдо. А это, — сверху прошагали несколько молодцов с дубинками за поясами, — вторая смена охраны. Они получают свою пищу наверху, там отдельная кухня. Их сменщики поднимутся на обед и отдых туда же.

— А почему они не едят внизу? — спросил Асахина. — Кормят у вас в самом деле неплохо, я и дома не всегда так ел.

— Помилуйте — есть вместе с эта! — Синдо фыркнул. — Вы ведь бывали в Бэйкоку, господин инженер. Разве там белый человек сядет за стол рядом с черным?

Бэйкоку, «страна риса», страна изобилия — так называют Соединенные Штаты… Сайто усмехнулся краем рта. Поди ж ты, и у них есть свои неприкасаемые — об этом, небось, Сакамото помалкивал…

— Там не каждый сел бы за стол и со мной, — а вот инженер усмехнулся уже открыто. — Да и вас, господин Синдо, большинство американцев дальше кухни не пустило бы. В Калифорнии мне часто доводилось видеть надпись над дверью в бар — неграм, китайцам и бродячим собакам вход запрещен.

— Но ведь я не китаец, — в голосе Синдо ослышалось что-то похожее на беспокойство.

— А они не видят разницы, эти круглоглазые господа. Они бы вас и с корейцем перепутали, и от айну бы не отличили. Иногда даже с представителями наших дипломатических миссий случались конфузы, — улыбнулся Асахина. — Господину Кацу Кайсю, Защитнику Провинции Ава, представьте, как-то не дали остановиться в гостинице, объяснив, что в приличном заведении не место всякому сброду.

На лице управляющего проступило нечто вроде священного ужаса.

— И что же сделал великий господин Ава-но-Ками? — представить себе действие, которое было бы адекватной реакцией на подобное непочтение к человеку, которого при жизни назвали «божеством-хранителем», господин Синдо явно не мог.

— Поговорил с этими людьми. Они переменили свое мнение. И на его счет, и насчет сброда.

Впереди показалась стена усадьбы. Дорога шла мимо — туда, где раздавался стук топоров. Над усадьбой парила снежная шапка Каванори, по левую руку была Митакэ, по правую — Огами. Туда, в сторону «Горы бога», убегали рельсы. А несущая бревна река разделяла Митакэ и Каванори, словно голубая орденская лента: Митакэ — плечо, Каванори — голова.

А уголь, значит, выковыривают из зубов у бога… Конечно, зубы-то у него не черненые, а от природы черные. И за углем приходится лазить в пасть. И время от времени эта пасть смыкается.

— Сколько всего людей работает на шахте? — спросил Асахина.

— Шестьдесят два, не считая баб и детей, — отозвался Синдо.

Сайто мгновенно произвел подсчеты. Мальчишка вез четыре котла на четверть коку. Итого, коку риса и рыбы. Шестьдесят человек по сто моммэ[94] — это шесть канов. Значит, потребуется два котла по одному то[95], а мальчишка вез впятеро больше. Даже если принять, что женщин и детей на шахте столько же, сколько мужчин — хватит четырех котлов по одному то. А в повозке у нас десять то. Кто съедает остальное? Охранников кормят отдельно — вон, дымится под навесом, не иначе кухня. Где же эти едоки? И зачем тащить еду наверх вагонеткой? Почему не поставить кухню и не готовить на месте? Чтобы не разводить огонь — глупости… Чтобы дым не демаскировал? Так туда уже рельсы ведут, все видно.

Остается одно: поселок для охраны (вот они уже и въехали в ворота и видят его своими глазами) невелик, поставь тут кухню побольше — у поваров непременно возникнут вопросы. А внизу они готовят сразу по меньшей мере на четыре сотни человек. И готов прозакладывать что угодно — понятия не имеют о том, сколько народу трудится на шахте. Знают только своих, деревенских. Так… Очень понимаю господина Синдо. В этих условиях действительно придется людей бить и гонять. Бить и гонять и ущемлять в каждом движении. Потому что, если этого не делать, работники начнут смотреть по сторонам. И увидят много странного. Да и отчетность будет сходиться, только если выжимать из людей все — и еще немножко.

— Добро пожаловать! — на высоком крыльце улыбалась женщина — действительно, очень красивая. И очень подходящая к этой усадебке — вот ведь, веселый садик в горах, и до того естественно выглядит — словно кусочек леса взяли да обнесли высокой каменной оградой. И лишь внимательному взгляду видно, как мастерски проложены тропинки, очищены от сорняков «дикие» заросли и нарочно состарен каменный мостик через ручей.

Одета женщина была не по-японски, а так, как одеваются европейки, которым охота поиграть в японок: длинный просторный халат, тонкий поясок, повязанный под самой грудью. Легкий зеленый шелк струился вниз, от плеч к подолу делаясь темнее. Через локти переброшена китайская шаль цвета морской волны.

— Госпожа Мияги, — по-европейски поклонился Асахина. Надо же, какую военную выправку показал!

— Прошу любить и жаловать, — а вот эта японская фраза резанула по уху в сочетании с протянутой для поцелуя рукой. Впрочем, такую славную ручку отчего бы не поцеловать.

Ногти красавицы острижены коротко и не носят ни малейших следов краски. Гейша. Бывшая гейша. Розовый Пион, карьеру начинала в третьеразрядном Доме Сирени в Нагасаки, девятнадцати лет выскочила замуж за американского капитана, и в обновленную Японию вернулась уже вдовой и судовладелицей.

Отчего нет? Если человек хорошо и до тонкости знает одно дело — он может освоить и другое. Господин Мияги из тех, кто и при старом режиме не стал бы особо смотреть, кого принимает в дом, если с ним в дом приходит торговый флот, а уж после революции-то, когда столько людей с громкими именами взяли в жены старых подруг, ему и вовсе не на что стало оглядываться.

Их провели в столовую, обставленную в европейском стиле — «ёсицу». Ёсицу, ёфуку — европейская обстановка, европейская одежда, и хозяйка по имени Ёко, через тот же знак. Знак «океан», он же «заморский», он же «чужой».

Стол накрыт на три персоны — значит, Синдо куда-то собирается. Едва подали суп, предположение подтвердилось — со двора донесся топот копыт и скрип лакированного дерева, а потом удар и вскрик: Синдо хлобыстнул тростью кучера. Хозяйка чуть сдвинула бровки и насмешливо оттопырила нижнюю губу. Надо думать, его поездка как-то связана с той публикой, которой предназначены лишние рис и рыба. А злоба — с тем, что не пригласили пообедать?

После супа подали форель. Асахина управлялся с обеденным прибором так же ловко, как и хозяйка. Сайто заметно не хватало сноровки — но он следил за этими двумя и брал со стола те же вилочки, что и они. Поддержать беседу тоже не мог — английский у обоих слишком беглый. Но ему и не нужно было знать английский, чтобы уловить в голосе хозяйки игривые тона.

Что имел в виду Нисигава, восхваляя ее верность? Почему Синдо так зол? Или господин Мияги ждет от супруги сугубо деловой верности — что в наше время тоже немаловажно? Асахина в бытность свою Тэнкэном славился красотой. Даже в розыскном списке среди особых примет было указано: «необычайно хорош собой». Он, конечно, возмужал, и складка между бровями у него преждевременно глубока — но и сейчас красавец хоть на сцену. Однако успехом у женщин он не пользовался. Имел этот успех в изобилии, но совершенно не пользовался им. Неизвестно, как оно было за морем, но, насколько Сайто изучил его повадки здесь — до женитьбы он жил совершенным монахом, даже в веселый квартал ходил только за компанию и только выпить.

…Асахина что-то с улыбкой сказал, женщина засмеялась и наконец-то перешла на японский.

— Я объяснила господину инженеру, что сегодня на японской половине дома и в саду состоится костюмированный вечер. Гости будут представлять разные эпохи Японии — от Хэйан до последних лет перед Бакумацу. Я оденусь как дама времен Намбокутё. И приглашаю вас.

— У нас нет костюмов, — усмехнулся Сайто.

— Вот и Асахина-сэнсэй так сказал. Но ведь костюмы у вас есть! На этом балу никто не представляет эпоху Мэйдзи — вы будете как нельзя кстати в своих мундирах. Оставайтесь! — она снова повернулась к Асахине. — Вы станете нашими почетными гостями.

— Почетными гостями? — Асахина улыбнулся. — Или главным блюдом?

Гейши улыбаются чуть-чуть, одними уголками рта, чтобы не попортить грим. А смеются, прикрывая рот рукавом или веером, — выбеленное лицо делает зубы желтыми. Госпожа Мияги рассталась с гримом десять лет назад, но привычка — вторая натура. Не улыбка, скрытая под веером, — глаза выдали ее.

Мир недолговечен — и люди в нем неосторожны. Госпожа Мияги могла бы, вероятно, прожить несколько дольше, если бы не этот блеск в глазах. Так глядит… да, мастер-повар на будущее украшение стола, которое плавает себе в деревянной бочке, не имея на вечер никаких особых планов и не ожидая ничего, кроме, возможно, порции корма. И не ведает, что главное его достоинство в этой жизни — вкус.

— Я не знала, что инженер Асахина не только мастер меча и каллиграфии, но и шутник, — расписанный морскими змеями веер свернул хвост. — Не желаете ли вы немного отдохнуть после обеда? Здесь неподалеку есть домик для управляющих и охраны. Бар в европейском стиле, иностранные напитки, девушки… Есть даже одна негритянка, Фудзита-сан… Черная, как земля. Вам не любопытно?

Сайто притомился и решил сыграть солдафона.

— Помилуйте, госпожа Мияги, во время облавы в Ёсивара[96] мы таких предложений получаем по десятку на брата, да вам ли не знать. Сначала дело.

— Мы приехали осмотреть лесопилку и шахту, — негромко, но настоятельно сказал Асахина.

— Да, конечно, — на сей раз госпожа Мияги вовремя опустила ресницы. — Позвольте мне быть вашим проводником.

— Будем счастливы, — Асахина снова церемонно поклонился.

— Извините полицейского грубияна, — Сайто последовал его примеру.

На входе в шахту им троим подали одинаковые лампадки. Еще две несли слуги впереди и сзади. В шахтном деле Сайто понимал еще меньше, чем в железнодорожном, и цифры выработки ему ничего не сказали. А закостенелый страх в плечах и шеях шахтеров был тем же, что и внизу.

Обширную вырубку закончили осматривать уже почти на закате. Рабочие расходились по баракам, охранники опять сменялись. Сайто, как бы небрежно глазея вокруг, запоминал расположение постов. Асахина делал то же самое.

— Не желаете ли принять ванну? — спросила госпожа Мияги.

— С удовольствием, — чувство в голосе Асахины было совершенно неподдельным.

— Онсэна[97] здесь нет, но есть горячий водопровод, — женщина улыбнулась. — Достаточно отвернуть краны. Вам покажут.

— Благодарю, — Сайто склонил голову. Не от чрезмерной вежливости, а потому что гэнкан домика, к которому подвела их госпожа Мияги, опять оказался низковат.

Уже в прихожей инженер слегка повел подбородком в его сторону. Инспектор прикрыл глаза. Это способ осмотреть вещи, проверить оружие. И, вполне возможно, прихоть госпожи Мияги. Она достаточно любопытна — и, кажется, не из-за первой профессии, а от природы.

Асахина кивнул и достал из портфеля чистую рубашку.

— Да вы никак провидец.

— Нет, — усмехнулся инженер. — Я каждый день беру на службу чистую рубашку — чтобы сменить, вернувшись из депо. Сажа — она оседает на воротнике… Если бы я не взял сегодня, Аки могла бы забеспокоиться.

— Можно просто менять воротнички. Многие так и делают.

— Это если запачкался один воротничок, — усмехнулся Асахина. — Посмотрите на себя.

Сайто расстегнул мундир и оглядел рубашку. Месторасположение пуговиц на кителе проступало на белой ткани такими отчетливыми пятнами, будто кто-то писал там разведенной тушью. Манжеты… а на них лучше не смотреть.

Ванна оказалась вполне в японском духе — круглая кадка, утопленная в пол, внизу — печь. Видимо, водопровод провели уже после того, как поставили сам домик. Сайто потрогал краны. Один горячий. Из-за фусума раздалось сдавленное хихиканье, кто-то там перешептывался, переминался с ноги на ногу. Полураздетый Асахина раздвинул перегородку — и взгляду Сайто предстали две женщины — одна обычная, а вторая… без головы.

Да нет, на месте голова — только лицо того же цвета, что и темные потолочные балки. Если бы не цвет… хм, да нет, лучше пусть остается как есть. Экое диво: глаза навыкате, волосы как проволока, губищи — ладонью не накроешь… Неужто гости госпожи Мияги на такое могут польститься? Из любопытства разве что. Среди островитянок и темные бывают, но тут лицо какое-то уж совсем несообразное. Хотя, мы для них и вовсе странно выглядеть должны — сами желтые, а глаз, по их выкаченному счету, и вовсе нету… А госпожа Мияги и впрямь любопытна. И несколько невежлива.

— Фудзита-сэнсэй, девушки предлагают потереть нам спину, — усмехнулся Асахина.

— Спасибо, сами справимся, — Сайто, орудуя двумя кранами, наконец нашел такое соотношение горячей и холодной воды, чтобы и не свариться, и по-людски кости прогреть. — Если они себе занятия ищут, пусть вот рубашки возьмут постирать. А если не ищут, то я и сам постираю.

Девушки занятия не искали, и Сайто вооружился мылом и кадкой. Воротнички у него с собой имелись, а на горячей трубе рубашка как раз должна высохнуть за время, которое уважающий себя человек проводит в бане. Не высохнет — и леший с ней, влажную наденем.

Девки, конечно, будут подслушивать. Для того и присланы.

Господин инженер следил за процессом с некоторым… недоумением. Вот уж не поверю, что ему в его богатой жизни не приходилось стирать белье.

— А не разволнуется ли ваша супруга, если вы в свой час не появитесь дома? — спросил Сайто.

— Сёта зайдет к ней и скажет, что я задержался по рабочим делам на всю ночь. Мне нередко приходится.

Меч инженер положил рядом с собой на лавку, а рубашку осторожно развернул — и достал еще один сверток. Револьвер. Потрогал сёдзи, довольно хмыкнул. Чем хороши японские дома — в случае чего можно уйти прямо через стену. Хотя Рёме Сакамото во второй раз это не помогло.

Инспектор покачал головой. С точки зрения гражданского, голый человек уязвимей одетого. Да одежда и вправду дает ряд преимуществ, особенно в лесу. Но уж очень характерно блестели глаза у госпожи Мияги. И убить их могли в любое время после выезда из конторы. Посади на холмик человека с хорошей заморской винтовкой, а еще лучше — несколько человек, и гостю останется только объясняться с владыкой Эмма[98], отчего это он обеспокоил бога смерти в неурочное время. Нет, в этом смысле стоило бояться визита на лесопилку или в шахту, а не в баню. И госпожа Мияги случаем устроить нечаянную смерть не воспользовалась. А шутка насчет ужина и главного блюда пришлась точно в руку. Да, во время ужина все и случится — и на повязки лучше идет чистая рубашка…

В фусума вежливо постучали — и намыленный инженер прикрыл револьвер полотенцем.

— Да?

— Не согласятся ли господа отдать верхнюю одежду в чистку?

— Благодарю вас, забирайте, — сказал Асахина, получив от Сайто утвердительный кивок.

Мундиры унесли. Обыщут, конечно же, обыщут — и пусть их. Интересно, что носит с собой господин инженер? В карманах самого инспектора находилось множество мелких полезных вещей, которые могут пригодиться полицейскому. Ну и жетон, конечно. Но если здешние хозяева не знают, кто им наносит визит, он этот жетон съест. Без соуса. Хотя лучше бы, конечно, с соусом и лапшой. Потому что есть все-таки хочется. А особенно поужинать не удастся, потому что полный желудок при некоторых обстоятельствах много неудобней пустого. Нет, определенно этот мир несовершенен. В совершенном мире вода остывает медленнее, а преступной деятельностью не занимаются злобные двухходовые дураки.

Сайто выбрался из офуро[99], уступая место Асахине.

Мирная жизнь не отразилась на фигуре господина инженера — сухой и юношески подтянутой. Как и у Сайто, тело его было летописью неудач. Или удач — как посмотреть. Вот надежду железнодорожного строительства знатно хлобыстнули по ногам — два суна[100] ниже, и разрубили бы коленные чашечки. Старые шрамы, белые уже. А вот недавний: кто-то из позавчерашних соратников тыкал в господина инженера трехгранным штыком. И не так вы вольнодумны, сударь, как я решил было, посетив ваш дом. Вон, амулетик на шее носите. Интересно, что у вас зашито в этом омаморибукуро[101]? Может, и не амулет — а по европейской моде локон с головы возлюбленной?

— Эй, Асахина-сэнсэй, а скажите — английские женщины каковы?

Инженер улыбнулся.

— Очень вежливы, на свой лад, конечно. Чрезвычайно решительны и практичны.

— Как госпожа Мияги?

— Нет, она больше похожа на американку. Англией управляет женщина, Фудзита-сэнсэй, и английские женщины берут с нее пример… Знаете, там в ходу поговорка — железная рука в перчатке из бархата. Американки не считают нужным прибегать к перчаткам из бархата. Во всяком случае, в Сан-Франциско. Говорят, на другом побережье дело обстоит иначе, но я пробыл там слишком недолго и был лишен женского общества.

— Бьюсь об заклад, вам его в Англии хватило с лихвой! — засмеялся инспектор.

От горячей ли воды раскраснелся головорез Тэнкэн?

— Да, если моему покровителю удавалось оторвать меня от книг и вытащить в салон — я себя чувствовал как актер саругаку[102]. В Англии придают значение происхождению — и то, что я, по их меркам, дворянин, открывало для меня довольно высокие двери… Часто расположение англичанки означает и расположение ее мужа. Лорд Саммерли, мой покровитель, хорошо в этом понимал. Но кто думает, что женщина, свободно принимающая мужчин или ездящая на такие приемы, доступна — тот совсем не знает Англии. Находить самурая очаровательным кавалером — это одно. Находить его возможным женихом — другое. На этом рынке за меня не дали бы и горсти бобов. Все, на что я мог рассчитывать, — это милый разговор или танец. И то если партнершу не смутит мой рост. Конечно, европейские танцы выглядят так, словно мужчина вот-вот повалит женщину на пол. Но танец заканчивается — и веер снова между вами, неприступный, как крепостная стена… — инженер фыркнул. — Мне еще объяснили, что вальс в Англии танцуют медленнее, чем на континенте — и до непристойности пристойно.

А время, проведенное за морем, все-таки сказалось. Теперь для Тэнкэна континент — Европа, а не Срединная держава.

— Но ведь есть и… черный рынок.

— Да, есть, — инженер улыбнулся несколько… печально? — И там, где жен не распинали за измену, он ничуть не больше, чем был у нас до войны. Мне предлагали связь. Но вступить в нее — значило унизить себя ложью. Есть люди, которые могут улыбаться в лицо человеку, с чьей женой спят, — я бы не смог. А еще это значило принять роль потешной азиатской куколки.

— Боюсь, англичане из-за вас будут ожидать от всех самураев такой же добродетели.

Асахина расхохотался.

— Порочным мужчинам в Англии приходится туго, господин инспектор. Из сил выбиваются, бедняги, оправдывая репутацию пожирателей сердец. Как начинающая гейша не может отказаться от визита, так и светский лев гоняется даже за теми юбками, которые ему и даром не нужны. Ах, Фудзита-сэнсэй, тамошние нравы и вполовину не так плохи, как о них говорят одни, — и вполовину не так хороши, как их хвалят другие.

— Это можно сказать про что угодно. Даже про здешнюю кухню.

Но не про здешние обычаи. И не про здешнюю манеру подслушивать. Шумят уж очень, хуже, чем мальчик Асахины. Впрочем, шуметь могут и нарочно.

Взгляд инженера погрустнел.

— Может быть — хотя я слабо на это надеюсь, — прививка английских нравов сделает наших мужчин более отважными.

— Вы хотите сказать, что европейцы храбрее нас?

Асахина кивнул.

— Ненамного, и не в том, о чем вы, наверное, подумали. Из меня с пеленок делали человека, способного без колебаний снести голову ближнему и выпустить потроха себе… — инженер употребил не деликатное «сэппуку», а грубое «хара-о киру». — И сделали. А потом Кацура-сэнсэй и Сакамото-сэнсэй много бились над тем, чтобы научить меня отважно мыслить. Они бились не только надо мной — но со мной у них хоть что-то получилось. Когда мысли приводят японца к тому, что нужно переменить свою жизнь — японец скорее отбросит мысль, чем переменит жизнь, даже если это безмыслие погубит его и близких. Год назад мне пришлось убивать людей, с которыми мы вместе меняли жизнь, — только потому, что перемена завела их мысль в новый тупик, и они, испугавшись, предпочли отбросить ее и тем обречь на смерть себя и многих других. Мы убиваем друг друга потому, что не отваживаемся друг с другом спорить.

Инспектор фыркнул.

— Нас слишком много на островах. Последние два столетия между нами и смертью стояла только традиция. Мы двигались, как ваш паровоз — по рельсам, — и так жили. Не очень хорошо жили, но все-таки жили. Потому что были предсказуемы, понятны друг другу. Возможность разговаривать, личные убеждения — плодят непредсказуемость на каждом узле.

Он потрогал рубашку. Почти высохла. Хорошо.

— Если помните, Асахина-сэнсэй, многие из ваших коллег старшего поколения пошли убивать и жечь именно потому, что не могли вынести крушения картины мира, где Ямато была центром, а варвары — недоразумением.

— Но ведь и я о том же, — Асахина приподнял брови. — Изменить… образ мысли, — он не сразу подобрал японский перевод какому-то европейскому слову, — оказалось сложнее, чем проливать кровь. Я изучал историю заморских стран — Англии, Америки, Европы… У них тоже проливалось много крови — но чаще они пытались договариваться. Войне предшествовала попытка переубедить. Кацу-сэнсэй и Сакамото-сэнсэй начали с того, что договорились.

— В шестьдесят седьмом договориться было просто. В шестьдесят девятом — тоже, — полицейский улыбнулся. — Но победа, полученная без боя, лишена смысла. Она не дает нужного авторитета.

Инженер молча выбрался из офуро и закрутил кран.

…Потом они в белье и юката пили чай и ждали, пока вернут мундиры. За чаем прислуживала девица — обычная, белолицая и вполне миловидная. Но разговорить ее не удалось: как и все здесь, она была придавлена страхом и даже в сторону Асахины глазами не стреляла, как делала бы любая девица на ее месте. Вполне возможно, что это она подслушивала за фусума.

Мундиры им принесли растянутыми на палке — так обычно сушат и чистят кимоно. Но кимоно с его прямым кроем выглядит на палке естественно, а мундир с его вытачками — как человек, растянутый на пыточном станке. Однако вычистили хорошо. Даже лучше, чем хорошо, — кое-какие уплотнения за подкладкой исчезли, а шов в одном месте был много аккуратнее фабричного. Инспектор весело посмотрел на инженера — но тот явно не получал от ситуации никакого удовольствия. И как этого зануду начальство терпело всю Смуту — уму непостижимо.

Последний разговор Сайто вообще не понравился: похоже, господин инженер не настроен убивать, а тут, по всей видимости, такой будет ужин, что лишь зевни — и вмиг из самого сябу-сябу[103] нарежут. И не поинтересуются даже — сколько ты в стойле стоял и чем тебя кормили. Похоже, не стоило говорить инженеру, что меры приняты на все случаи жизни.

Асахина, одевшись, до упора раздернул фусума, превращая гостиную в открытую веранду. Снаружи было уже темно. Ночь скрыла и лесопилку, и вырубку, и ту проплешину выше по склону, где когда-то, видимо, и стояла сгоревшая в войну деревня Уэмура.

Уэмура, неприметное названьице, захолустное место — хотя новая столица так близко, что с вершины горы наверняка можно увидеть и ее, и залив… Название деревни, имя человека. Но совпадение — еще не доказательство. И сходство с покойным дайнагоном Аоки — не преступление. И участие покойного дайнагона в заговоре против сёгуна не доказано, а и было бы доказано — по теперешним временам ненаказуемо, не вешать же все правительство. Как было бы хорошо, господин Уэмура, если бы вы клюнули на приманку и показали здесь свой точеный носик. Даже если не получится вас достать… За ваше присутствие, господин Уэмура, я бы отдал и эту шлюху из Нагасаки с ее мужем, и их холуя Синдо и даже Ато. Точнее, не отдал бы, конечно, — а так уж и быть, оставил сердобольному инженеру. Вы себе не представляете, госпожа Мияги, на что способны по-настоящему добрые люди, если их сердце растравить страданиями ближнего. Они тогда делаются страшнее прожженных ублюдков вроде меня. При виде некоторых художеств все заморские идеи и намерение договариваться пропадают очень быстро. Честно говоря, на это и рассчитываю.

— Что за ночь, — инженер досадливо поморщился.

Сайто внутренне с ним согласился. Ночь — как картинка: вверху звезды, внизу светлячки, сосны шумят, и где-то в отдалении хнычет сякухати[104]. Еще бы и бамбук, совсем бы вышла уличная гравюра на три краски…

— А вон, кажется, за нами идут, — инженер подобрал меч. Его мундир не был приспособлен для ношения оружия — зачем железнодорожнику? — и дайто он весь день таскал как трость, то подмышкой, то в руках. А револьвер вернулся в портфель.

Над тропинкой парил фонарик — человек, несущий его, был одет в черное.

— Вам не кажется, — спросил инженер, — что здесь несколько перебирают по части принципа югэн[105]?

— Недобирают, вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что решения здесь принимает не Синдо. Его бы воля — стоял бы здесь кирпичный барак, а не этот домик.

— Господа просят вас к ужину, — сказал сопровождающий. Асахина спустился с крыльца, но речь продолжил, словно слуги тут и не было:

— И не госпожа Мияги, которая терпит японское, только пока ей это удобно. И не господин Мияги, который никогда не мог сказать, красиво ли то, что бесплатно. Кто-то еще.

— Я не помню, чтобы ваш коллега Ато интересовался стариной.

— Немногие интересуются воздухом, которым дышат, — Асахина, шагая за слугой, быстрым, но осторожным движением поймал светлячка, разжал ладонь… Светлячок улетел, осветив на миг лицо инспектора — совершенно безмятежное, даже веселое. Асахина позавидовал этому человеку, и тут же упрекнул себя.

Всхлипывания сякухати становились все громче. Нельзя сказать, что флейтист играл плохо — напротив, хорошо, дьявольски хорошо. Флейта подвешивала душу между несбыточным и потерянным — и медленно, безжалостно истязала. Асахина вспомнил вдруг одну из самых ранних своих печалей — смерть сверчка в бамбуковой клеточке.

Потом он слишком рано и болезненно понял, что умирают не только сверчки.

Флейта одну за другой воскрешала все потери — но не для того, чтобы подарить утешение, о нет. Ей нравилось издеваться над беспомощностью человека перед лицом мира.

Не хотелось вписываться в эту картину, в эту чужую, недобрую декорацию — которая так настойчиво затягивала сентиментального ронина из Мито. Нужно было чем-то возразить, и он прочитал из Иссы:

Громко пукнул конь —

И подбросил светлячка

В воздух высоко.

Инспектор хохотнул.

— С вами не так все плохо, господин инженер, как я боялся поначалу. Ваши стихи?

— Нет. Кобаяси Исса из Синано. Он мало известен, хотя в лучших своих стихах не уступает Басё.

Слуга остановился у ворот усадьбы и перегнулся пополам:

— Сюда, пожалуйста.

Его фонарь больше не требовался — каменную дорожку к дому освещали стеклянные шары. На полпути к крыльцу Асахина услышал скрип и стук засова: ворота, пропустив их, закрылись.

— Обстоятельные люди, — сказал инспектор. — Хороший флейтист, крепкие засовы.

— Вы не любите музыку?

— Люблю. То, что можно высказать, можно понять.

— Я понимаю, — инженер сжал губы и внимательно, как на глубоко ушедшую в плоть занозу, посмотрел на свой меч. — И музыку, и музыканта.

Дверь им открыла сама госпожа Мияги, действительно одетая как дама эпохи Намбокутё. В этом костюме, конечно, протягивать ручку для поцелуя было уж никак невозможно, и она поклонилась.

— Счастлива приветствовать вас!

— Прическа сасэгами вам необычайно к лицу, — сказал Асахина, поклонившись.

Длинные волосы госпожи Мияги и вправду блестели не хуже горного угля, и белым огнем горела на затылке отделанная опалами заколка, а дальше укрощенная роскошь спадала до самой поясницы.

— Такая честь для нас, — сказал Сайто.

Женщина, не поднимая головы, изящно посторонилась — как отплыла в облаке своих одежд, поменявших фасон, но не цвет: все те же морские переливы, только на сей раз — отливающие золотом.

— Мы отпустили почти всех слуг. Частный прием.

Женские наряды эпохи Камакура, на взгляд Сайто, выгодно отличались от неудобоносимых конструкций времен Эдо. И — он скосил глаза на одну из женщин — от костюма эпохи Нара. Наилучшее сочетание роскоши и удобства: сбрасываешь просторные, не стянутые поясами утики и однослойные хитоэ — и вот ты в ути-бакама и практичном нижнем кимоно[106]. Разве что мужской костюм эпохи Эдо лучше… Особенно под конец. Практически идеальное сочетание, как в смысле удобства, так и в смысле красоты. Особенно если правильно подобрать цвета.

— Господа, — голос Ёко-сан заставил умолкнуть флейту на несколько секунд. — Позвольте вам представить: инженер Асахина Ран, полицейский инспектор Фудзита Горо.

Асахина, входя в широкую комнату, поклонился.

— Господин Мияги, — единственному человеку, которого он здесь знал лично, инженер поклонился еще глубже. — Как ваше драгоценное здоровье?

Господин Мияги, одетый в церемониальный придворный костюм эпохи Камакура, был уже навеселе.

— Господин инжене-ер! — Мияги-сэнсэй раскинул руки в порыве пьяного радушия, да зацепил жестким рукавом каригин[107]у и опрокинул лаковый столик. — Эть, дурацкий какой наряд! Садитесь, господин инженер. И вы, господин инспектор. Угощайтесь! — забулькало сакэ. — Чем богаты!

— Ваши собственные винокурни?

— Ну! — от кивка церемониальная шапочка-эбоси съехала господину Мияги на нос. — Эть, надоело…

Он снял и скомкал шапочку, отшвырнул за спину.

Рано набрался господин Мияги. Ибо чувствует себя хуже всех… Его почти жаль. Если бы он связался с Ато из страха, а не ради выгоды…

В зале не было неосвещенного закоулка — белым бумажным светом горели лампы, ровным желтым — заморские газовые рожки, но все же казалось, что темно. Может быть, причиной тому была ночь за окном, может быть, угольная пыль — хотя откуда здесь взяться пыли, — но словно мутное стекло отделяло каждый предмет от соседнего — и уж точно гостей друг от друга.

Госпожа Мияги подвела инженера и полицейского к двум свободным местам — справа от управляющего Синдо и слева от господина Мияги.

Кроме них двоих все были одеты по-старому. Даже Синдо — на улице днем Сайто принял бы его костюм за корейский, а сейчас понял, что он тоже, наверное, из каких-то дохэйанских времен. Обычно — на десятом-то году новой эры — разнобой в одежде никого не смущал, а тут смешение разных стилей и эпох отчего-то резало глаз. Наверное, потому, что веселые девицы остаются веселыми девицами, в каких времен шелка их ни наряди. Сайто ничего не имел против веселых девиц, но те, кого он знал и уважал, никогда никем не притворялись — ни знатными дамами, ни мужними женами. Становились — да, а чтобы притворяться — этого не было.

— Так что же там с нашими рекламациями, господин инженер? — Мияги собрал расползающиеся глаза, и взгляд их тут же стал острым, умным. Имея внешность сельского простачка и умело ее используя, господин Мияги ни простаком, ни деревенщиной не был.

— Ваш покорный слуга доволен качеством леса, Мияги-сэнсэй, но недоволен качеством работ. Многие ваши рабочие плохо знают свое дело — и это очевидно даже мне. Что у вас случилось, почему так много сторонних людей на вырубке?

Господин Мияги замялся. Плохо и неуютно ему было вести деловой разговор в маскарадном костюме под стоны сякухати.

— Впрочем, можно не отвечать, — инженер склонил голову. — Рабочие бегут от невыносимых условий труда, вы вынуждены нанимать тех, кому уже некуда бежать, потому что их никто не возьмет. Это из рук вон плохо, Мияги-сэнсэй. Я бы помог вам с рабочими, но как я могу отправлять людей в этакое пекло? Вам нужно пересмотреть условия труда, или я буду настаивать на передаче подряда. Конечно, трудно отыскать предприятие, которое по объемам производства соперничало бы с вашим. Но качество — важнее.

— Ах, господин инженер, — Мияги вынул из-за пазухи бумажку и промокнул лоб. — Устал я, да и выпил. Давайте отложим до завтра.

Сякухати смолкла. Флейтист отодвинул ширму.

Именно в костюм эпохи Эдо был он одет. Аскетически-черное хаори наверняка таило подкладку с изящным набивным рисунком — запрещенная законом роскошь, упрятанная в изнанку, одно из проявлений государственного лицемерия, ставших общим стилем. Белый шелковый шнур, белые гербы с глициниями…

Дзюнъитиро Ато.

— А вот это вот, — не удержи Синдо столик, снова опрокинулся бы он от взмаха широкого рукава, — другой мой почетный гость, Ато-доно…

Тоже старый род, именные вассалы дома Фудзивара. У него больше прав на одежды времен Камакура, чем у госпожи Мияги. Но он предпочитает недавно прошедшее время давно прошедшему. Или у него просто хороший вкус.

— Мы знаем друг друга, — Ато бережно кутал сякухати в шелковый платок. Он не изменился с того дня, когда Тэнкэн нанес ему два удара мечом, оба — смертельных. Бледное лицо выглядело совсем белым из-за черной одежды. Рядом с таким сегодняшним — даже в его древнем платье — Синдо он казался собственным призраком.

Асахина боком чувствовал, как напряжен управляющий. А вот с другой стороны была пустота. Не холодная, как у Ато, а обычная. Как будто никого нет. А ведь там сидел живой человек, шуршал салфеткой, дышал…

В прежние времена им не довелось скрестить мечи — и сейчас, представив, как оно могло бы выйти, Асахина благодарил судьбу за невстречу. Эта пустота, род безумия, в бою делает противника невидимым и неощутимым. Нельзя полагаться на чутье, можно только — на выучку тела, на быстроту, на разум. Если, конечно, успеешь подумать. Справа опять зашуршало, щелкнул портсигар, чиркнула спичка. По варварским правилам, курить за едой — это… варварство.

Ато, кажется, ничего не ел. И курил — только не сигарету, а длинную тонкую трубку. Рядом с Ато сидела девица, одетая в пламенно-алый шелк. Она тихо наигрывала на китайской цитре и на гостей не смотрела. С ней тоже было что-то не так. Не то лицо слишком бледное, не то…

Она старается двигаться плавно, но слишком напряжена. Играет хорошо, только звук чуть-чуть резче, чем нужно. Раньше Асахина не знал бы, с чем бы сравнить… а сейчас отчетливо ловил в мелодии тот же неровный, нехороший гул, гул перегретого двигателя, который еще тянет, но скоро, скоро…

И взгляд странный — как у куклы, как будто свет не уходит в глубину глаза, скользит мимо… Подумал бы — опиум, да опиум все же дает успокоение. И еще ее все время тянет туда, к Ато. Не как женщину к любимому, а как воду при вращении к стенкам сосуда.

Тот-что-за-Тенью отложил трубку на подставку.

— Хотя с тобой, Тэнкэн, я знаком хорошо, а вот господина Сайто знаю только понаслышке.

— Мне тоже очень жаль, — сказал Сайто невозмутимо, — что в свое время мы с вами не свели знакомство покороче. Но такого рода знакомства хороши тем, что их свести почти никогда не поздно.

— Изрядно сказано, — кивнул Ато. — Господа. Полицейский инспектор Фудзита, присутствующий здесь, — куда менее скромная персона, чем кажется. Да он, в общем-то, и не Фудзита. Его имя — Сайто Хадзимэ. Или Ямагути Хадзимэ, кому как больше нравится… Кстати, Сайто, зарезанный вами на днях господин Ямагути — он вам случайно не родственник?

Нашли, значит, чиновника. И платок нашли. И выводы сделали.

— В Японии столько же Ямагути, сколько и пещер[108], — Сайто пожал плечами. — А что это изменило бы?

— Не знаю, — пожал плечами Ато, — у многих есть предрассудки.

— Да, — кивнул полицейский. — Я это не раз замечал. Иногда получается неловко. Люди придают значение самым странным вещам.

И инженеру не показалось, что он шутит.

Асахина ощутил на себе внимание гостей. Неприятное внимание — лично его тут никто не знал, ни как инженера, ни как хитокири. Двое чиновников — один из военного министерства, другой из податного — были ему знакомы, но сами наверняка его не помнили. При встрече они смотрели поверх головы. Здесь, кроме него, Сайто и Ато, не было людей, участвовавших в смуте с самого начала — а тех, кто примкнул к победителям под конец, он так и не научился уважать. Сайто и даже Ато, как ни смешно, были ему в этот момент куда более своими.

— Да вы угощайтесь, — господин Мияги хлопнул в ладоши, и слуга в черном поставил перед ними блюдо с уткой по-пекински. За соседними столиками принялись щелкать палочками.

— Благодарю, я не хочу, — сказал Асахина.

— Да, прости, — согласился Ато, — это не в твоем вкусе. Но айю ты тогда любил. Я, когда узнал, что ты будешь, специально попросил господина Мияги, чтобы приготовили эту рыбу.

— Я просто не голоден, — сказал Асахина.

— Значит, ты готовишься драться, — Ато засмеялся. — Неужели под этой заморской шкурой все-таки скрывается японское сердце?

Он обвел собравшихся широким жестом.

— Видите, господа. Асахина-кун все-таки японец. А ведь кое-кто из вас сомневался.

Инженер вздохнул. Взятый Ато фамильярный тон раздражал его сильней, чем грубость полицейского при первой их встрече, но он старался не подавать виду.

— Просто есть вещи, которые отбивают всякий аппетит…

— Да, есть, — Ато хмыкнул. — Ну что ж, тогда, быть может, сыграем?

Белая рука скрылась в рукаве и показалась снова, держа сверточек бумаги-васи. Ато поддел бумажную ленту, разорвал ее и развернул веер цветных картинок. Сунул девице. Та отложила цитру, замелькали алые рукава — восемь карт Ато, восемь — инженеру, восемь — на стол между ними. Открыла козырь — «сосны».

— Твой ход первый, конечно.

Асахина зашел с карты, изображающей мастера каллиграфии Оно-но Митикадзэ, которого игроки называли «дождевым человеком», и взял ею «ласточку».

— Неплохо, — Ато улыбнулся. — Будем считать, что это сёгун. Ах, какой человек, Хитоцубаси Кэйки, надежда реформаторов — а как стал регентом при родиче, так реформаторам к горлу меч приставил. Полководец, победитель варваров — смех сказать, выше закона стояли варвары при нем в стране. А те, кто хотел видеть Ямато сильной, у него вне закона были. Скажут, ради клана он все это делал, ради Токугава — но разве он клана своего держался? — Ато покачал карту на ладони. — От звания отрекся, столицу уступил. Тех, кто стоял за него в мире и войне, ни во что поставил, свою жизнь берег, вашего командира, — он кивнул в сторону Сайто, — головой врагам выдал. Северные кланы его именем поднялись — не поддержал… И жив сейчас. И изголовье жёстким ему не кажется.

— Да, неудачным сёгуном он был, — согласился Асахина. — И полководцем плохим. Ненадежным. Но что это меняет?

— А что думает твой спутник?

— Хитоцубаси Кэйки, — полицейский стряхнул пепел, — дал нам оружие и позволил делать то, что мы считали нужным. Зная — а к началу войны этого не знал только глухой, — что политических расхождений с нами у него больше, чем с вами. Нам не на что жаловаться. Нас никто не предавал.

Ато положил свою карту — пустышку, «мискант». Но в выкладке лежал «сияющий» мискант, Полная Луна, и Ато взял его своей пустышкой, а девица вынула из колоды еще одну «мискантовую» пустышку, и Ато взял ею «птиц». Теперь у него были все карты восьмого месяца, а девица достала из колоды «вишневую занавесь», еще одну «сияющую» карту.

Асахина взял ее своим ходом.

— Думаешь помешать мне собрать «сияние»? — Ато пошел с хризантем и взял «поэму». — Зайдем с другой стороны. Ёсида Сёин[109]. Тихий такой книжник. А каких учеников вырастил? Сам не убивал, нет. Видать, был недостаточно безумен, чтобы справедливость наводить своим мечом. Зато по его слову пролилось больше крови, чем пролил бы я, хоть я тысячу лет проживи.

Полицейский улыбнулся…

— «Если разум несправедлив, справедливость должна стать безумной». За такими словами всегда много крови. Но те, кто проливал ее под этим флагом, проливали бы ее под любым.

Сигарета в его руке испускала тонкую синюю струйку дыма с облачком на конце. Инженер отогнал от себя облачко, пошел с «сосен» и взял «журавля».

— Да и флага-то не было, — сказал он. — А в том, чтобы поджечь столицу, ради возможности похитить императора, и вовсе нет никакой справедливости. Даже безумной.

Ато выложил «павлонию», зацапал «феникса», и теперь шансов собрать «полное сияние» не было ни у кого. Девица открыла новую карту, и «сливовая» пустышка принесла Ато еще одну «поэму».

— Да, — кивнул полицейский, — почему-то многие считают, что чем больше разрушено ради дела, тем справедливей дело. Как будто правота — людоед.

Для полноты картины, подумал инженер, следовало бы нам покачать головами, как паре китайских болванчиков. Фарфоровые чиновники в черных шапках и расписных одеждах, с толстенькими белыми щечками так явственно представились его мысленному взору, что он не удержался от смешка.

Ато щелкнул пальцами, и девица вложила ему в руку раскуренную трубку.

— Это старье в Киото все равно пришлось бы сносить, — сказал он. — Но твои друзья, Ран, справились с этим лучше.

Полицейский посмотрел на него с веселым любопытством.

— Вам тоже не нравится старая столица? В свое время я встречал двоих, нет, троих людей вашей комплекции, которых она страшно раздражала…

Ато хмыкнул. Асахина медлил. Ходить было не с чего: на выкладке остались «хаги» и «глицинии», а у него на руках были «павлонии», «ирисы», «ивы», «хризантемы» и «клены».

Он пожертвовал «павлониевой» пустышкой. Девица открыла «вишни», которых у Асахины тоже не было.

— Планировка меня и сейчас не устраивает. Но продолжим игру, — он заговорил нараспев, — господин Сайто, мот-то сан-бан-тай ку-ми-тё-о…[110] Да, продолжим…

Он выложил пустышку «хаги» и взял «вепря».

— Скажи, Тэнкэн, это правда, что Кацура-сэнсэй перед смертью разговаривал с покойным Сайго? — голос его чуть изменился, словно вступил другой человек: — «Неужели мало крови?»

Асахина не ожидал этого. Только не этого. Только не услышать, как бледные губы ночного убийцы произносят слова Кацуры почти его голосом.

Не заботясь ни о чем, он забрал «оленем» пустышку «кленов» и неожиданным подарком ему достались последние «павлонии».

— Странно, что его это беспокоило, — Ато любовался дымком из своей трубки. Он уже не сидел прямо, он слегка развалился, опираясь рукой о подставку, и запрокинул голову. Бледное лицо казалось вырезанным из бумаги. — Сам-то он никогда не боялся крови. Кому, как не мне, знать… Он понимал, когда кого использовать, Кидо Такаёси, Кацура Когоро, сколько имен — столько и лиц. Он знал, по каким делам можно посылать тебя, а по каким нужно посылать меня. Такасуги Синсаку привел корабли к Хаги — и город упал в его ладони. Знаешь, сколько людей умерло в Хаги за ночь до того? А сколько — после? Не врагов, не сторонников сёгуна — где в Тёсю отыщешь сторонников сёгуна? Нет, тогда выбивали своих — слишком глупых, слишком храбрых или слишком осторожных. Тех, кто помешал бы воевать. Ну и родню с друзьями — чтобы не было мстителей. Один такой уцелевший нашел потом Кацуру в Америке. Твой сэнсэй убил его столовым ножом — он же не носил с собой боевого оружия. И вправду — зачем?

Асахина Тэнкэн помнил Хаги в тот день. Как они вошли в гавань, и как шли потом к замку, примеряясь к шагу Такасуги. А тот был рад удаче и победе, азартно-весел, и предательский туберкулезный румянец горел у него на скулах.

— Потому и не носил, что незачем, — согласился Асахина. — Но ни я, ни вы не были его вассалами. Нам было вовсе не обязательно выполнять его приказы. Мы это выбрали сами, не нам и обвинять его.

— Ты считаешь, что он был прав?

— Я не смог бы лучше. Ваш ход.

Не говорить же ночной нечисти, что как раз в семьдесят седьмом, незадолго до войны в Сацума, он спросил Кацуру-сэнсэя, что тот думает о сделанном. И получил ответ, точный и внятный, как все, что говорил и писал Кацура: «Конечно, для меня самого было бы много лучше, если бы меня убили в шестьдесят четвертом. Но если я не сплю по ночам, то это потому, что работы много. Или, — улыбка у него была похожа на птицу, так же легко перелетала на чужие лица, — если найдется мастер го, с которым я еще не играл».

У Ато не нашлось подходящей карты, он пожертвовал «молнией» и Асахина забрал ее, получив вдобавок и «глицинии». Дрянь карта идет все-таки…

Справа что-то изменилось. Такое ощущение, как будто кот мурлычет. Ага, господин Сайто, какие-то выводы сделаны и вы довольны ими. Впрочем, вы бываете довольны самыми неожиданными вещами.

В зале было тихо. Все эти люди, с лицами в тени, в старинных одеждах, напряженно вслушивались в разговор. Кто-то подливал сакэ и пил, но все почти бесшумно. Только шелк шелестел.

Следующую карту Ато бросил небрежно — его тоже не интересовал результат:

— Демон Синсэнгуми.

Имени он мог и не называть. А вот злобы в голосе скрыть не смог.

— И что, — в голосе Сайто был искренний интерес, — вы можете сказать о моем начальнике?

— Много чего, — Ато прищурился. От него теперь шла волна холодной злобы. Сидевший напротив человек в темно-синем поежился. — Начнем мы, пожалуй, с храма Хонгандзи. Там вышел пожар, который Хидзиката согласился тушить только с условием, что ополчение ваше пустят на постой — монахи сочувствовали сторонникам императора, а следить за ними изнутри было проще. Настоятель согласился. Отряд переехал. И тут же выстроил там свинарник.

— Подождите, — прервал его Асахина. — Какой свинарник?

— С китайскими свиньями, Тэнкэн. И резали их прямо там. В монастыре. А когда монахи попросили прекратить, Хидзиката ответил отказом.

— То, что мы там людей постоянно убивали, монахов не волновало, — пояснил Сайто, прикуривая от ближайшей свечки очередную сигарету.

Ато бросил на него взгляд, который отскочил от полицейского, как от зеркала.

— Настоятель снова взмолился, просил прекратить лить кровь на священной земле. Он был согласен на любые условия. И пришлось храму на своей территории построить ополчению новые казармы, только бы убрать нечестивцев из самого монастыря. И жилье бесплатное, и земли отхватили. Вымогательство. Это только вам, — палец Ато указал на темно-синий мундир, — правила запрещали брать даже медяк! А Кондо и Хидзикате правила были не указ!

— Хм, свиньи, — сказал инженер, — я бы до такого не додумался.

Ходить было опять не с чего, и он бросил последнюю карту: «ирисы».

У Ато тоже не нашлось хода: «сливовая птица» не нашла себе пары, и по правилам шесть очков за кон начислялись Асахине: если ни один не собирал нужного количества очков, победителем считался тот, кто ходил первым.

Ато раздраженно смешал карты.

— Вот поэтому вы и не были заместителем нашего командира, — улыбнулся полицейский. — Он ведь этих свиней не просто так завел. Он с каким-то английским доктором в Нагасаки списался и выяснил, что мясо, конечно, лучше с детства есть, но и взрослому оно сил добавляет.

— Вот, оказывается, в чем был секрет! — всплеснул руками инженер. — Вы знаете, Фудзита-сэнсэй, что английские матросы получают в день по фунту красного мяса? То-то они такие здоровенные…

— Доктор предупреждал, что у людей непривычных могут быть, — полицейский поискал слово, — побочные эффекты…

— И?

— Были. Люди стали чаще лезть в драку.

— А как вы это заметили? — удивился инженер. — Вы же и так не вылезали.

Это-то и вправду было мудрено заметить. А вот что стало заметно — так то, что в комнате потеплело. Разодетые в шелка куклы как-то стали оживать. «Наверное, — подумал он, — это потому, что Кагэ сосредоточил внимание на нас и отвлекся от них. Он давит на них, но чем? Он на них даже не смотрит».

Зато на него самого Кагэ-но Ато смотрел. Смотрел так, что казалось — урони Асахина карты, и они будут плыть до пола долго-долго, оседая сквозь вязкий воздух.

— А гвозди и свечи вы тоже брали из монастырской кладовой? — спросил Ато.

— К… акие свечи? — икнул господин Мияги. Его поросячьи глазки горели любопытством — разговор принял деловой оборот. Господин Ато начал выставлять счета, а купец Мияги в счетах понимал.

— Хаку-моку. Которые развязали язык Фурутаке, — дружелюбно пояснил Сайто. — Полноте, господин Мияги, ведь не можете вы не знать о деле в Икэда-я.

— Знаменитое дело, — промурлыкала госпожа Мияги. — Вы позволите, господин Асахина? Раз вы все равно не хотите айю.

Черные лаковые палочки в маленькой белой руке. Не такой белой, как руки Ато — у того сквозь плоть просвечивают кости, а в этой умеренно-пухлой ладошке, казалось, костей нет вообще — так ловко изогнулись пальчики, отщипывая палочками от нежного рыбьего мяса небольшую полоску.

— Значит, свечи и гвозди, м-мм? — женщина окинула Асахину таким взглядом, словно уже видела его на месте рыбы. — Каким изобретательным был ваш покойный командир.

— Да нет, — пожал плечами Сайто. — Это я ему подсказал. Любимый приемчик иёских бандитов. И не брали мы их в монастыре. Мы и не жили тогда еще в монастыре. В любой лавке — сколько угодно. После того случая мы их даже не покупали. Нам дарили. Мало кому из жителей старой столицы нравились пожары.

Инженер погладил черный гладкий бок чашки для сакэ… вот в такую же черно-красную чашку Мацу-сан подлила в тот вечер снотворного. Кацура-сэнсэй выпил и уснул. Асахина видел все с самого начала, но не предупредил. Он был согласен с Икумацу-сан. Кацура пошел бы в Икэда-я, спорить с дураками — и ничем хорошим это кончиться не могло, потому что любой разговор о цене, любое отступление от «безумной справедливости» считались предательством, а с предателями разговор короткий. Мацу-сан спасла его тогда. Но не от своих, как думала. В тот день еще кое-кто не посчитался с ценой.

Гладкая, теплая поверхность под рукой… что бы стал делать Кацура-сан, если бы ему не подлили снотворного? Насколько далеко зашел бы? И что бы стал делать он сам? Но им не нужно было решать — «демон Синсэнгуми» решил за всех.

Да, Кагэ, ты опоздал с этим на годы. Вспомнить все прошлые дела, всех мертвецов. Всех его людей, которых убил я, и всех моих, которых убил он. Как будто это что-то изменит, как будто они вернутся…

— А что, — спросил он, — отрезать язык и выпустить кишки заживо — это чем-то лучше?

— Это был даже не японец, так, полукровка — на ком пробовать сталь, если не на таких? — кажется, Ато искренне удивился. И искренне возмутился. — А Фурутака был самураем, которого замучил…

— Бывший крестьянин, — спокойно закончил полицейский.

Ато оттолкнул от себя девицу и сел прямо. Странное движение, будто перелился из одной формы в другую. И остро плеснуло над собравшимися ледяной яростью. Рванул кто-то ветхую бумагу на створке — а в прореху глянула голодная бездна.

— Вам было бы легче, если бы это сделал самурай Сэридзава? — Инженер поднял чашечку с сакэ, чуть наклонил, глядя, как отблескивает в опаловой жидкости огонек свечи.

— У Сэридзавы бы терпения не хватило, — полицейский был само благодушие. — Он быстро отвлекался. У меня тогда, пожалуй, тоже. А господин фукутё был человек добросовестный. И все, что делал, делал хорошо. С крестьянской дотошностью.

А ведь для него, — подумал инженер, — это действительно вопрос обстоятельности и терпения. Еще неделю назад он и подумать не мог, что будет сидеть рядом с этим человеком на пиру, больше похожем на китайскую повесть о путешествии Сиба Мо во владения Эмма. А он и не замечал, что настолько переменился и стал способен судить о былом отстраненно. Да, именно — как Сиба Мо, угодивший в адские судьи, разбирающий страшные тяжбы покойных царей и полководцев. Только почему Кагэ считает судьей себя?

Ато посмотрел на них — глаза как два черных дула, и у девицы, выглядывающей из-за его плеча, взгляд такой же, как будто она отражает все настроения Кагэ.

— Крестьяне, — мертвым, ледяным голосом сказал Ато, — вероломны и подлы. И предают даже тех, кто на их стороне. Или Яманами, которого он заставил покончить с собой, не был ему другом?

— Правила, — улыбнулся полицейский, — даже самые лучшие, можно нарушать. Иногда их даже нужно нарушать. Яманами-сэнсэй их нарушил. У него были причины, и он знал, что делал. Там все знали, что делали, — он повернулся к инженеру. — Это одна из вещей, которых мне теперь страшно не хватает.

— А этот маленький мужеложец, — как его звали хоть? — он тоже знал, что делает? — Ато осклабился.

— Миура-кун был у нас человеком случайным, — Сайто пожал плечами. — И в шестьдесят седьмом нас покинул. Вы правы, господин Ато, не все, а почти все.

А ведь Кавадзи, шеф полиции, как-то сетовал на то же самое — что у него слишком мало людей, которые знают, что они делают. И зачем. Пожалуй, можно перестать удивляться тому, что Сайто оставили в живых.

— Вы, наверное, и отчеты не всегда пишете? — спросил Асахина.

— К счастью, — вздохнул полицейский. — Ну вот как бы выглядела на бумаге нынешняя история?

— Как повесть «Сиба Мо судит мертвецов»[111], — признал инженер.

— Неплохо, — отозвался Ато. — Мне нравится это сравнение. Такасуги, Кацура, Сайго, а вот теперь и Окубо… Они уходят один за другим — те, за кого мы дрались. Те, кто нас предавал… Приходят новые… Такие, как господин Мияги. Скажи, Асахина, неужели ты намерен драться за них? Неужели ты вконец превратился в гайдзина?[112] Неужели думаешь, что, зашив крест в омаморибукуро, кого-то обманешь? Пока твои покровители были живы, тебя никто ни о чем не спрашивал. Но они погибли, Тэнкэн. И перед тобой завтра же закроются все двери, если одна птичка в Токио напоет твоему начальству, что в Англии из тебя сделали не только инженера. Вот этот тип тебя же и арестует.

— Почему тебя так волнует моя судьба, Ато? — Тэнкэн улыбнулся. — Раньше ты не проявлял такой заботы.

— Раньше оба мы были моложе и глупее, — Ато поморщился. — Я ненавидел тебя, Тэнкэн, да и теперь ненавижу, но время настало такое, что даже и ненавидеть-то по-настоящему некого — только презирать. Есть дело, хорошее дело — и мечом помахать, и с паровозиками поиграться вдоволь. Как раз для Тэнкэна — но для того, прежнего Тэнкэна. Который по пьяному делу рвался спуститься в ад и спасти богиню Идзанами.

Асахина расхохотался.

— Да, сакэ тогда сильно ударило мне в голову. Но ты так и не понял, почему я рвался в ад за Идзанами — а значит, не поймешь и всего остального. Мне нечего с тобой делить, Ато.

— Нечего? — Ато двумя пальцами вытянул карту и со щелчком положил ее поверх предыдущих. — А дракон?

На карте был изображен феникс, но Асахина почувствовал, как кровь отливает от лица. Потому что Кацура-сэнсэй был командиром, за которым можно было идти. Настоящим, из тех, кто доходит до цели и у кого эта цель не изменится по дороге. Но только командиром. А жизнью, дыханием, светлым, летучим пламенем был совсем другой человек. Сакамото Рёма, ронин из Тоса, сумасшедший, волшебник, архитектор. Парус, наполненный божественным ветром. Этот ветер ни на миг не ослабевал, им были полны все дела и даже полупьяная застольная болтовня. Он был один, сам по себе, без клана, без партии, без покровителей. Вечно растрепанный, в изжеванных хакама, с одним мечом за поясом и револьвером за пазухой, даже не нарушитель — крушитель традиций, чья смерть разрушила надежду на мир.

Он — такой, каким был — мог заставить кровных врагов выслушать друг друга, мог договориться с кем угодно… И договорился ведь — сёгун подписал соглашение, до мира оставалось рукой подать. Конечно, не в одном Рёме было дело, конечно, вся история страны, весь этот вес, все требовало выхода — но Асахина почему-то был уверен (и знал, что делит эту уверенность со многими), что если бы убийцы не пришли тогда в комнату над лавкой, где ночевал больной Рёма, войны бы не было.

И по всему выходило, что убил золотого дракона человек, сидевший справа. Или нет?

— Ты знаешь, что Сайго Такамори не хотел мира с сёгуном, потому что мир не дал бы преимуществ Сацума? — спросил Ато, кладя справа от карты дракона другую. — И что советник Ито — тот самый, что с треском ушел из вашего отряда, — кивок в сторону полицейского, — не хотел мира, потому что в смутное время легче выдвинуться?

Еще карта легла слева.

— И что командир Мимаваригуми поклялся убить Сакамото? — карта сверху. — А императорскому двору не нужен был сёгун ни на каких условиях, — карта снизу.

Ато в упор смотрел на Асахину — нет, Кагэ на Тэнкэна, в глазах горел красный огонь.

— Твой дракон был нужен мертвым всем. Кроме твоего сэнсэя, Тэнкэн, и Кондо. Вот потому сделать эту работу попросили меня, — Ато улыбнулся, — чтобы, в случае чего, Кацура-сэнсэй не мог отпереться, что рыцари возрождения тут ни при чем. И подкинули на место ножны его дружка, — он слегка двинул бровью в сторону полицейского, — кому как не Волкам из Мибу убивать патриотов по ночам, правда?

— Вот видишь, — сказал полицейский свитку на стене, — и вправду сами всё рассказали.

Черно-белый демон на рисунке не ответил.

— Не всё, — сказал Асахина Тэнкэн звонким, как утренний лед, голосом. — Он не сказал, кто попросил.

Кагэ улыбнулся — гадкой улыбкой, оскалом.

— В преисподней, куда ты, Тэнкэн, так рвался, тебя это уже не будет волновать.

— Не беспокойтесь, Асахина-сан, эти имена ни вам, ни мне не интересны, — полицейский выщелкнул еще одну сигарету. — Ато-сан, конечно же, скажет, кто его просил. Потом скажет, что сам намерен выступить против тех людей — или нелюдей. Но не думаю, что он назовет того, чью просьбу он выполнил.

— Разумеется, — тем же стеклянным голосом отозвался Асахина. — Он ведь не может. Театр Бунраку[113]. Куклы — вот они, а актеры в темноте.

Ато открыл рот — и тут его перекосило. Глаза съехались к переносице, лицо повело судорогой, кривящей рот, тело согнуло набок. Как будто он хотел ответить, но неведомая сила ему не давала.

— Вот так, — заключил полицейский. — А кукловода здесь, увы, нет.

— Аоки? Или Уэмуры? Хотел бы я знать, зачем он спалил верхнюю деревню? Если уж имя себе взял…

Господин управляющий не был бойцом. Поэтому инженер его едва не пропустил — он полез за оружием так медленно, так открыто, что Асахине и в голову не пришло, что сосед будет не пугать, а стрелять. Но поэтому же он успел заметить, что господин Синдо достал из-за пазухи, а дальше управляющий завалился на спину с торчащими из левого глаза хаси.

Выстрел все-таки прогремел, но пуля никого не задела. Ато рывком поднялся на ноги — он двигался быстро, так быстро, что глазу было трудно за ним уследить, но в руках Асахины Тэнкэна уже был тяжелый револьвер. Он умел быстро стрелять, Тэнкэн, и все шесть пуль попали в цель. Ато отбросило обратно, и он упал, заливая кровью циновку. Женщина в одеянии эпохи Нара закричала.

Кто-то уже летел навстречу — ах, неудобны для боя старые костюмы, развевающиеся рукава. Не носили придворные оружия, вы не знали? Справа грохнуло еще два выстрела. Смит-вессон, этот «голос» Асахина знал, Рёма носил такой, значит, у инспектора не только холодное, но и огнестрельное оружие не по уставу…

Перезаряжать барабан не было времени. Меч сам прыгнул в руку. Никогда не думал, что придется драться в этом мундире. И что кукол нужно принимать всерьез. Вернее, по отдельности их и не стоило принимать всерьез, но взятые вместе они очень мешали. И все это слишком, слишком напоминало старые времена. Только он сам уставал много быстрее.

А кончилось все, как обычно, внезапно. В разгромленной комнате плавал сизый пороховой дым, от которого щипало глаза и першило в горле. Инженер достал из кармана лист бумаги и тщательно вытер лезвие меча. Привычные движения, только рукав слишком узкий…

Полицейский стоял над телом девицы в красном шелку.

— Третий раз в моей жизни, — сказал он. Говорил на выдохе, выталкивая воздух. Тоже не помолодел. — Как я понимаю, второй в вашей.

— Пристань вы не считаете?

Тела Ато на полу не было. Его не было нигде. Не было господина Мияги и его супруги и одного охранника. Еще были живы — еле-еле, от страха — две девки.

— Пошли вон, — сказал Сайто. — Похоже, господин инженер, что ваш бывший коллега замышлял такой поворот с самого начала. Синдо наметили жертвой заранее. С началом стрельбы или рубки охранники этих господ, — Сайто показал на двух распростертых на полу чиновников, — кинулись на нас… Они тоже мешали господину Ато…

— Или господину Уэмуре?

— Н-нет… Что-то подсказывает мне…

Со двора донеслись два почти слитных выстрела. Одна девица закричала, третий выстрел — и голос оборвался. Сайто кивнул каким-то своим мыслям.

— Ну вот. Из этих дверей никто не должен был выйти.

Инженер посмотрел на полицейского.

— Зачем вы их туда послали?

— Я всего лишь выставил их из комнаты. Им стоило бы отлежаться в кухне или спрятаться в осирэ, но раз уж их понесло на улицу… Зато теперь мы точно знаем, что приказ есть — если бы его не было, их могли и пропустить, их здесь явно знали.

Да, единомышленниками или почти единомышленниками они могли быть разве что в присутствии Ато…

— Хотел бы я знать, — покачал головой инженер, — почему они не убили нас сразу?

— Вероятно, кукловод был не прочь выяснить, сколько нам известно. И вашему бывшему коллеге, полагаю, нужна была победа над вами, пусть и задним числом, — полицейский пожал плечами. — На его месте я бы впустил нас внутрь, а потом расстрелял из чего-нибудь скорострельного — на одной из вышек стоит «гатлинг», вы заметили? — и запустил операцию немедленно.

— А что если мы и вправду нужны им? — инженеру тоже требовалось отдышаться.

— Нужны?

— Их мало. Будет еще меньше, раз Ато начал прореживать свои же ряды. Своего лучшего специалиста они подставили, а во вкус денег, которые приносит техника, — уже вошли. Преимущества железной дороги тоже оценили — если накрыть сетью страну, вы себе представляете, сколько войск и как быстро можно будет перебрасывать хоть на Хоккайдо? Им нужны те, кто умеет строить дороги и охранять порядок. И кто при этом не очень оглядывается на кровь.

Говоря это, инженер заряжал револьвер. Затолкал все патроны и провернул барабан. Потом сунул оружие за пояс. Что уж скрывать — нечего, да и незачем. Вздохнул:

— Патронов осталось семь штук. Опять придется покупать.

— Напомните мне потом, — кивнул полицейский.

— Вам выделяют фонды на такие дела?

— Выделяют. Но писанины много, — инженер сочувственно покачал головой, — Я просто однажды кое-что реквизировал и не доложил. Это называется «служебное преступление». Что вы там разглядываете?

— Ищу потайную дверь. Помолчите немного.

Инженер приложил ухо к стене, выбил дробь пальцами, потом сместился влево, еще постучал, вправо… Наклонился, что-то то ли повернул, то ли потянул. Часть стены в торце комнаты раскрылась.

— Вот сюда они сбежали, — сказал инженер. — Кагэ и наши супруги-фабриканты.

— Считаете, нас зовут в гости?

Асахина подумал.

— Пожалуй, да. Он ведь нас намеренно дразнил. И сказал о себе много больше, чем следовало. Много больше. А отступать некуда.

…Ты, оказывается, верил в справедливость, Кагэ, ты, оказывается, за ней пришел к «патриотам». Я не знал.

Я просто бежал от жизни, которой не мог жить. Справедливость появилась потом. И ты знаешь, Кагэ, никакой справедливости не было в том, что мы с тобой делали. А сейчас — твоя справедливость в том, чтобы отомстить всем этим лицемерам, а моя… Моя — это Ояма, мой помощник, сын лавочника. И Сёта, вчерашний крестьянин. На котором никто не попробует остроту меча. И поэтому я убью тебя еще раз. Понимаешь, справедливость одна на всех, а твоя, которая только для тебя, — иначе зовется.

Темный коридор вел куда-то вглубь и вниз. Инженер мысленно представил план здания, и получилось у него, что это уже не здание, а внутренность холма, к которому дом был пристроен. Какой-то отнорок шахты. Удобно.

— Сколько лет здесь ведут разработку? — поинтересовался полицейский.

— Официально — лет пять, не помню.

— Довольно основательно закопались.

— Думаю, жители Уэмуры ковырялись тут поколения два-три, не меньше…

Кто-то вломился в главную дверь. Застучали сапоги, где-то треснули и упали сёдзи… Асахина быстро повернул панель — и оба отступили в темноту.

Глава 3

Точка вспышки

Не двинувшись,

Пребудут разделенными во тьме

Цветы и воды.

Предсмертное стихотворение Окиты Содзиро

…Придя в себя после хорошего удара, Сайто Хадзимэ тут же начинал мыслить ясно, трезво и спокойно. Это дважды спасало ему жизнь — многих, очень многих убивали просто потому, что желание двигаться у них опережало мысль.

Лежать. Лежать и не шевелиться. Тем более что в такой темноте…

— Перестань. Я ведь вижу, что ты пришел в себя.

Надо же. Он видит. А я нет. Был бы свет, я поймал бы его даже сквозь веки. Неужели ослеп от удара — и лежу сейчас на свету, сам того не зная? Было бы очень неприятно ослепнуть…

Нет. Нет. Под головой — холодная сырая земля с мелкой каменной крошкой, в ноздрях — затхлый воздух подземелья, кажется, навеки въевшийся в легкие… Это шахта, все та же шахта. Вот только лежу я не так, как падал, — а лицом кверху. И голос…

— Здесь никого нет. Я сказал, что ты мертв, — и они поверили. Мы в таких делах не ошибаемся…

Мы. Тоже интересно. Мы. Значит, кроме говорящего, остальные были людьми.

Куда, спрашивается, подевался Ато? Отправился за добычей поинтереснее? А наш господин Уэмура — мстительный человек. Практичный, но очень мстительный. Это нужно запомнить, это пригодится при случае.

— Когда они тебя достали? — спросил полицейский. — Под Уэно или позже[114]?

— Пить хочешь? — на грудь положили флягу. — Под Уэно. Пулей хребет перебило. Я думал — добьют, и все… Не стали. Я бы повязки сорвал, да очень ослаб. А потом уже поздно было — раны зажили. Ты же знаешь, как на мне все заживало. Ходить только не мог — на руках ползал.

— Спасибо, — сказал полицейский. Руки слушались плохо, но если медленно, то можно. Воду он не пролил.

Эти существа, как их ни называй, чувствуют жизнь. Значит, другой кёнси может просто посмотреть и обнаружить, что его собеседник солгал своим людям. Если он солгал, конечно.

— Правительство многим предлагало сделки. Но о такой я слышу впервые.

— Правительство! — темнота фыркнула. — Эк ты загнул. Правительство тут ни при чем. Это всё… — он поперхнулся вдруг и мучительно закашлялся. Потом выдавил:

— У него давно к нам счет был. И тут человек из Синсэнгуми живым в руки попался. Ну, он и… не упустил своего…

— А что, — спросил полицейский, — происходит?

— Поначалу пьют кровь. Выпускают почти всю. Сначала главный, потом другие. Помнишь, мы находили трупы? А потом главный дает испить своей. А после этого… Гора ножей и огня, Сайто. Я до того думал, что ничего не боюсь… Они научили меня бояться.

Да. Это, наверное, даже не просто боль. Болью Хараду никогда нельзя было напугать.

И у старшего над младшим есть огромная власть. Это можно было угадать хотя бы по тому, как настойчиво Ато делал предложение Тэнкэну. Тэнкэн-равный был не нужен Ато ни в этой жизни, ни во всех будущих. Да, это можно было угадать, даже если бы они все не запинались на имени. Но каков предел этой власти? Это нужно было узнать побыстрее.

Он посоветовал министру обороны по возможности использовать огонь — но не был уверен, что к этой рекомендации прислушаются или что она окажется в нужной мере полезной.

— А главное то, — зло сказала тьма, — что у всех нас счет к тем, кто сидит в Токио. И мы его выставим. Из Синсэнгуми же не уходят, Сайто, — ты забыл? И я по-прежнему воюю против ублюдков из Тёсю.

— Ну, ты, допустим, ушел, Харада, — это было не совсем правдой, но в достаточной степени правдой, чтобы бывший командир десятой десятки дернулся там, в темноте.

— Никуда я не уходил! Меня, раз на то пошло, бросили! И я только ждал, пока окрепну хоть немного — чтобы хоть одного унести с собой. Если бы ты… если бы тебя… — он задохнулся. — Ноги, вот что было главное. Ноги бы, думал, — а там я с ними посчитаюсь, со всеми…

— Ты никогда не умел думать дальше, чем на полшага вперед, Харада, — горько сказал полицейский. — И за что тебе только дали командовать десяткой…

— Тебя не спросили! Я с командиром был с самого начала! И не пил вмертвую с нечисть знает кем… И…

— И тебе не нравилось убивать. Знаю, — полицейский приподнялся на локте, поморщился. — Я тоже рад тебя видеть. И что ты будешь делать теперь?

— Я — ничего. Не могу я ничего против… Что за говно!

И любимое ругательство осталось прежним, и акцент — «шозгавно!» — никуда не делся.

— Но ты, Сайто, — у тебя ничего не сломано, ты не ранен, просто треснулся башкой. Копьем тебя пришлось пырнуть для виду — но я там только кожу разодрал. Так что ты отлежишься — и, как знать, может, свернешь шею… одному старому киотоскому знакомцу. А уж после этого я скажу Ато все, что о нем думаю, — и ему это не понравится.

— Наш старый киотоский знакомый… может не дать тебе этого шанса, — сидеть было неудобно. Все время казалось, что он летит в темноту, как в бездонный колодец. Глаза, видимо, еще не привыкли. Или Харада, по обыкновению, приложил несколько крепче, чем следовало.

— А никакого другого шанса у меня нет, — то ли смех, то ли рыдание вырвалось из глотки бывшего товарища. Да что же такое у них делается с голосами — каждому словно бумажку к корню языка прилепили, и при любом выдохе она присвистывает да пришепетывает…

— Умирать вы умираете, — полицейский нащупал пол, положил флягу и начал осторожно разминать напрочь затекшую ногу. Нет, по таким делам все же нужно посылать подчиненных. Молодых, шустрых. Только не напасешься же. — Или это тоже временно?

— Нет, — сказал Харада, — это с концами, если башку напрочь. Это берет даже, — он снова захрипел, — хозяев. И здесь, Сайто… здесь я тоже на тебя рассчитываю.

— Ты? — Сайто сделал вид, что изумился. — Не верю. Или у тебя и шрам с брюха сошел?

— Сошел. Вот ведь как оно бывает, Сайто. Сошел напрочь. Я бы сделал это, пока живой был, поверь. Я бы сделал, но не хотел один. Мне нужна была компания в ад, а потом — он предложил, и я оказался дураком, да… Но теперь — это в тысячу раз труднее, чем живому, потому что… — он шумно сглотнул. — Живые не знают их. А они здесь. Эта стеночка, которая отделяет наш мир, — она такая тонкая… И она истончается каждый день, Сайто. Мы слышим, как они скребутся с той стороны. И нам страшно. Я выбрал плохую смерть, сан-бан-тай кумитё. Я узнал страх.

— Все боятся, — пожал плечами полицейский. — Но и по Ато видно, что плохи дела. Жаль. Мне понравилась эта скорость.

Тот, кто некогда был командиром десятой десятки, не знал, что должен чувствовать. Человек у стены был рад его видеть. Искренне рад. А еще он был очень раздражен тем, что коллега за эти годы успел так основательно влипнуть. А еще у него болела голова. И вообще все, что должно болеть у человека, которого порезали копьем, два раза стукнули о стену и один раз — о потолок.

А еще он совершенно не изменился.

— Твой хитокири, — сказал Харада. — Я постараюсь его вытащить, если что. Я бы обратился за помощью к нему, а не к тебе, если бы на него не наложил руки Ато. А с Ато я схватиться не могу. Он… не дает.

К нему, а не ко мне. Хотел бы я знать, почему.

— У него много власти над тобой? И над другими?

— Мы все — часть него. Он дал всем нам отпить своей крови. Он может приказать не дышать — и мы не сможем.

Вот, значит, какова эта власть… Да, ради такой мести Ато мог бы пощадить Тэнкэна.

— Времени мало, — сказал Харада. — Я должен подниматься. Поэтому слушай самое главное. Я чувствую тебя не так, как других людей. Если закрыть глаза — ты кажешься большим зверем. Просто существом с теплой кровью. В темноте мы видим как днем, но если ты будешь невидим для простого глаза — тебя можно принять за большую собаку или рысь. Не знаю, заметил ли это кто-то из нас, — Тэнкэн слишком… отсвечивал. Но тебе может пригодиться. Если есть способ отозвать твоих людей — отзови. Ни я, ни Ато их пока не чувствуем, но я знаю тебя, да и Ато вышибли не все мозги. Нас, таких, здесь двенадцать. Если войска или полиция сунутся сейчас в лес — будет просто резня и ничего больше. Часть, которую пришлют усмирять беспорядки в Кадзибаяси, верна… ты понял кому. Это запасной план. Так что стрельбу поднимать сейчас нельзя, пусть он думает, что все идет как задумано. Нужно брать Кадзибаяси утром, когда мы ляжем в гробы. Нас отправят составом — как погибших при обвале на шахте. Остальные поедут вроде как в отпуск. Под углем и шпалами будут ящики с оружием. Я оставлю здесь фонарь, пистолет и одежду. Пароль — Маруяма. Никого из наших ты не обманешь, а с людьми — как повезет.

Беспокоится Харада зря. Никто не сунется ночью в лес — у них совсем другой приказ. И приказ другой, и что лесную зону без надобности штурмовать не стоит, господин Камимура, командир отряда, еще с той войны запомнил. Хорошо запомнил. Ему сам Сайто когда-то и объяснил, почем обходятся ночные атаки вверх по склону на укрепленную позицию. Нет, никто не сунется в лес. Будут ждать. Сигнала — или нападения. Господину министру обороны не нужна слава паникера. Ему нужны заговорщики. По возможности — все. А инспектору нужно кое-что еще. Кое-что, о чем в компании кёнси не стоит даже и вспоминать. Даже если этот кёнси — свой.

Чиркнула спичка. Слабый огонек переселился на кончик фитиля, ожил, расправил крылышки, затрепетал… Харада прикрыл его колпаком, задернул шторку. Несколько мгновений Сайто видел его лицо.

Он не мог до этого момента представить себе Хараду худым. И седым — тоже не мог представить.

— Мы теперь похожи, правда? — сказал бывший командир десятой.

Нет, подумал полицейский. Мы теперь совсем не похожи. Вы видите в темноте как днем, отличаете животных от людей… Я не спрошу тебя, едите ли вы людей. Я, кажется, знаю ответ.

— А помнишь, — сказал полицейский, — как мы всей веселой компанией ушли в самоволку и потом командиру пришлось закатать нас под домашний арест?

— Помню, — отозвался Харада. — С нами тогда еще был Ито. Ты его потом убил.

— А это что-то меняет?

— И в самом деле, — хмыкнул Харада, поднимаясь. — Почему это должно что-то менять.

Выпрямиться во весь рост он не мог. В этом отнорке не смог бы и Асахина. Здесь люди вгрызались в землю, стоя на коленях, словно творя молитвы богу горы. И Харада, некогда гордый бесшабашный Харада, уходил согнувшись.

Оказывается, можно сгореть и так. Даже не в головешку. В отсутствие, сохранившее форму головешки.

Полицейский подумал, что Харада, наверное, завидует ему. Это он зря.

Черно-белая тень демона-они на стене одобрительно кивнула инспектору.

* * *

Асахина не видел, куда поволокли Сайто, — заметил только резкий рывок в темноту, яснее ясного говорящий, что за тварь ухватила инспектора. Инженер искал любой возможности попробовать мечом хоть одну такую — но против него выслали людей. А людей убивать без нужды он все-таки не хотел. Впрочем, его противникам тоже не повезло. В тесной шахте не размахнуться как следует, не перейти в высокую стойку — а драться, нанося колющие удары, ребята Ато не умели.

Потом им стало еще труднее — несколько тел загородили проход. Стрелять они, видимо, не решались. Правильно не решались, газ в шахте точно есть, если он взорвется, не поздоровится даже кёнси.

Асахину заперли в тупике, куда пришлось нырнуть, когда Сайто уже не мог прикрывать спину. Он понимал, что дело безнадежно, — а его противники понимали, что он это понимает, и отчетливо осознавали преимущества его положения. Им не хотелось умирать, а он был готов. Им не хотелось отвечать перед старшими за побег Асахины, а он отвечал только перед собой и тем, кого они не знали.

Они начали тянуть время — наверное, хотели подождать, пока погаснет светильник, чтобы ночные убийцы смогли атаковать в темноте. Асахина знал, чего ради его уговаривают сдаться, — и готовился к прорыву, собирая силы: в затхлом, влажном воздухе подземелья они уходили быстро. Но он недооценил крестьянскую смекалку: первый же его удар увяз в чем-то жестком, никак не похожем на человеческое тело — и это что-то, в полумраке принятое им за человека, тут же швырнули на него. Высокая корзина для угля. Не давая опомниться, на него обрушили вторую и третью корзины — а там уж выбили меч и принялись топтать ногами.

Они могли и убить — с перепугу и от злости, — и нельзя было сказать, хорошо это или плохо. Боль уже ощущалась как тепло. Инженеру удалось, наконец, найти точку опоры — и в этот момент свет вспыхнул, а потом погас.

Возвращение было как подъем с глубины: сначала свет, пойманный сквозь ресницы. Потом — ощущение тела. Потом — вкус. Приятный, свежий, прохладный вкус ледниковой воды на вздутых губах и сухом языке. А потом — звук. Мелодичный, как звон колокольчика, который вешают в доме, чтобы отгонять злых духов и призывать добрых.

— Асахина-сэнсэй! Очнитесь, пожалуйста, Асахина-сэнсэй!

Остаток воды госпожа Мияги плеснула ему в лицо, и он разлепил веки.

Госпожа Мияги была исключительно хороша собой. Отрада для глаз. Особенно сейчас — когда в ее собственных глазах стоял стеной настоящий испуг. Неподменный.

Она была хороша. А вот все остальное — не очень, потому что связали инженера с той же крестьянской основательностью, с какой ловили. Рук и ног он не чувствовал, да, в общем, и не видел — от любой попытки приподнять голову веревка врезалась в горло.

Асахина осмотрел помещение. Земляной пол, низкие скамьи вдоль стен, в углу бочка с водой, посередке очаг, окон нет — похоже на караулку при шахте. Асахина прикрыл глаза и опустил голову. Забавно — в юности он готовил себя и к такому повороту событий, но никак не предполагал, что это случится на одиннадцатом году после Бакумацу. Впрочем, все когда-нибудь кончается — и везение тоже. К нему и так были слишком добры.

Увидев, что он жив, госпожа Мияги сменила тон.

— Не пытайтесь притворяться, будто снова лишились чувств, господин инженер. Иначе я суну вам за пазуху раскаленный уголь.

— Я не притворяюсь, — сказал Асахина, чтобы попробовать, как слушаются губы и голос. — Мне просто не хочется на вас смотреть, госпожа Мияги.

— Боитесь? — женщина снова мелодично засмеялась. Нет, явно не тех духов приманивал этот колокольчик. — Правильно делаете.

Ну что ж, значит, общение с бесами способность читать мысли человеку не дает. Это хорошо, потому что в книгах оно очень уж по-разному описывалось. Это хорошо, а вот веревки… даже если их сейчас разрежут, он какое-то время не сможет двигаться. Раньше… раньше он мог почувствовать и заставить подчиниться едва не каждую мышцу… Конечно, он попробует — что терять, — но… десять лет назад он был на десять лет моложе.

Тонкие пальчики извлекли из-за пазухи омаморибукуро и сорвали с шеи шнурок. Асахина раскрыл глаза.

— Смешно, — женщина расшнуровала мешочек и вынула крест. — В Сан-Франциско этой дешевки полным-полно. Что в этом такого страшного для Дзюнъитиро? Вы не объясните мне, Асахина-сэнсэй?

— В нем — ничего. Это не амулет, госпожа Мияги. Это из тех вещей, которые носишь, когда любишь.

— Тогда поступим просто, — женщина бросила крестик в очаг.

Асахина не мог пожать плечами.

— Он расплавится.

Шевеление воздуха. По ту сторону очага возник Ато.

— Ты здоров! — женщина поднялась ему навстречу. Сейчас, в сравнении с ним, она больше не казалась изящной — напротив, ее движения выглядели медленными и неуклюжими. — Вот, я выбросила его амулет в огонь. Теперь ты можешь коснуться его. Можешь делать все, что хочешь, — она кокетливо опустила глаза. — Кроме того, что обещал мне.

Ато покачал ладонь над огнем, поморщился. Посмотрел на инженера. Нет, не на инженера, конечно, на того, кого видел на месте инженера.

— Мы поговорим об этом позже.

Разговор действительно приходилось отложить — потому что в караулку влетел господин Мияги — и тут же возмущенно замахал руками.

— Что это вы наделали! Что это вы себе позволяете! Это был мой охранник, а не какой-нибудь крестьянин! Он, кроме всего прочего, спас вашу скверную жизнь!..

— Мне нужно было встать на ноги, — раздраженно бросил Ато. — Я не могу вести отряд с дырявой грудью.

— У вас же есть он! — закудахтал господин Мияги, показывая на инженера. — Мы потеряли шестерых — а ведь каждый штык на счету! И теперь вы выпили моего охранника!

— Он годится на большее. В отличие от вашего охранника.

Асахина посмотрел на господина Мияги и подумал, что на его месте хотел бы оказаться даже меньше, чем на своем. Много меньше. А господин Мияги по-прежнему ничего не понимал. Так бывает с глупым фазаном, который продолжает распускать хвост, не видя, что его уже заметила лиса.

— Из-за вас, — он ткнул пальцем в Ато. — Из-за ваших старых счетов погибли высокопоставленные чиновники, а мы вынуждены выступить на двое суток раньше задуманного! По-вашему, хозяин так это оставит?! Не подходи ко мне! — заметив, что Ато шевельнулся, промышленник выхватил из рукава пистолет. — У меня серебряные пули!

Ато усмехнулся. Он явно хотел, чтобы Мияги замечал его движения. До того момента, когда он окажется рядом, — быстрее, чем пуля.

— Супруг мой, — проворковала женщина и, едва Мияги развернулся к ней, — ударила его своим пистолетом по скуле.

— Супруг мой, — пропела госпожа Мияги, — вы позволяете себе слишком много. Толстый болтливый дурак.

Ему бы стрелять сейчас — но он какую-то долю секунды пытался выбрать между Ато и изменницей женой, и этого Ато вполне хватило, чтобы взлететь над очагом и, рванув пистолет, сломать заодно и руку. Господин Мияги закричал, но крик тут же задохнулся в ледяных пальцах Ато.

— Если бы ты не угрожал мне, — просипел Кагэ, — ты бы пожил немного дольше, болван.

Оба — и Ато, и госпожа Мияги — стояли теперь к инженеру спиной, а прижатый к стене господин Мияги — помучневшим лицом.

— Видишь ли, — любезно пояснил Ато, — твой охранник мало на что годился. Ты тоже душонкой не вышел, но вдвоем вас хватит, пожалуй.

Лица Ато инженер видеть не мог, но знал, что тот улыбается.

— Ты что, и вправду думал, что господин потерпит таких, как ты, на нашей земле хоть на минуту дольше, чем нужно?

Ато склонился к шее господина Мияги. Для этого пришлось отпустить горло — и бедняга опять закричал, но уже намного тише. Его выкаченные от ужаса и удушья мутные глаза встретили взгляд инженера — и перестали метаться из стороны в сторону.

Да, господин Мияги. Именно так и бывает. Я убил слишком многих, чтобы не знать этого. А вот вы, кажется, считали, что это происходит со всеми, кроме вас… Мне очень вас жаль.

Глаза, полные тоски и ужаса, закатились. Даже в тусклом свете очага было видно, что лицо несчастного предателя сравнялось в белизне с лицом его убийцы. Пистолет упал — госпожа Мияги проворно его подобрала.

— Ну вот, — сказал Ато. — У всякого существа в мире есть подобающее место. Главное — уметь его правильно определить.

Господин Мияги сполз по стене беспорядочной грудой плоти и шелка. Асахине даже показалось, что он похудел, — хотя этого не могло быть.

— Как он мне надоел, — госпожа Мияги тронула мертвое тело ногой. — Как хорошо, что теперь между нами никого нет.

Кагэ обнял ее и прижал к себе. Хитоэ упало на пол — одно, другое…

— Не здесь, — выдохнула госпожа Мияги.

— Почему?

— Он смотрит.

— Он такое видел. И не такое тоже видел, правда, Тэнкэн?

— Правда, — сказал Асахина. Нужно было попытаться убрать их отсюда — не по причине стыдливости, а чтоб без помех заняться веревками. — По весне, когда спариваются собаки, такого зрелища полно на каждом углу.

— Ну вот, — Ато был доволен. — Мы его не удивим, а он за это время не развяжется.

— Неужели некому за ним присмотреть, — по голосу женщины было слышно, что присутствие Асахины, конечно, досадная помеха — но не более.

— Я никому не доверяю, — Ато уложил госпожу Ёко на пол, на упавшие хитоэ. — Это Тэнкэн. Научил ли его Кацура испаряться — не знаю, но осторожность не помешает.

Нет так нет. Хотя, если госпожа Мияги так хороша, как она о себе думает, они могут и увлечься. Асахина закрыл глаза — не то чтобы ему было особенно противно, а просто так легче сосредоточиться на собственном теле. Техника связывания, которую к нему применили, оказалась знакомой. У нее были достоинства: растягивая путы в одном месте, человек неизбежно натягивал их в другом — и терял сознание из-за притока крови к голове. Были недостатки — перетереть одну веревку означало разрушить все хитросплетение. Конечно, вязали его основательно, и руки наверняка для верности прихвачены еще одной — но об этом можно подумать позже…

— Очнись, — сказал ему Ато. — Мы вообще-то закончили.

— Кажется, эти глупые скоты связали его слишком туго, — госпожа Мияги не стала надевать многочисленные однослойные накидки, а просто обвязала одну вокруг пояса. — Посмотри, как потемнело лицо. Чего доброго, он убьет себя.

— Они его правильно связали. Это он увлекся немного. А провозись мы с тобой еще немного — и, глядишь, столкнулись бы с чем интересным.

— Тогда его нельзя оставлять одного, — насупилась женщина.

— Можно, — Ато засмеялся. — Нужно только знать как. Тот парень, который вязал тебя, Тэнкэн, явно знаком с началами ходзё[115]. Но только с началами, — Ато развязал узел на животе пленника и размотал веревку, стянувшую ноги. Асахина не шевелился — все равно помимо этой веревки, щиколотки держал ремень. — Труднее всего развязаться подвешенному, но для этого нужно перевязать наново: узел «крест» и вправду задушит. Ты, может, на это и согласен, да я не хочу. Пока.

Тело подчинялось слишком плохо, чтобы что-то предпринимать. Так что инженер позволил Ато ворочать себя с боку на бок и в конце концов оказался придавлен коленом в спину. Ночной убийца затянул узел, завершающий все дело — между лопатками, — и поднялся. Инженер сжал зубы, ожидая рывка — он догадывался, что Ато не откажет себе в удовольствии, и был прав. Перекинув веревку через потолочную балку, Кагэ подтянул его так, чтобы носки еле касались земли. Тело закачалось, поворачиваясь. Пока Ато закреплял свободный конец длинной веревки, госпожа Мияги подошла к Асахине и взяла его за волосы, останавливая вращение.

— Интересно, — сказала она, разглядывая веревку. — Он как бутылка в оплетке.

— Самый надежный способ не дать человеку удрать, — закончив, Ато обнял любовницу за плечи. — А хитрость в том, чтобы не пресекать кровообращения. Я не скажу, что освободиться невозможно, Тэнкэн, но если тебе это удастся — придется признать, что Кацура и вправду знался с нечистой силой.

— Да, он знался с твоим хозяином, — разлепил губы Асахина. — Но скоро узнал ему цену.

— А какова твоя цена, Ран? — Ато отступил назад, чтобы полюбоваться работой. — Сколько тебе нужно, чтобы присоединиться к нам?

— А что ты мне можешь предложить?

И даже госпожа Мияги поняла, что на самом деле было сказано «что ты можешь предложить мне», и удивилась. Немного.

— Бессмертие, — сказал Ато.

— Я был бы кучей навоза, а не самураем, если бы боялся смерти. Еще что?

— Возможность решать.

— У меня она есть. И я знаю, с чем справлюсь, а с чем нет.

— Как насчет семьи? — госпожа Мияги провела пальцем по его щеке. — Двух очаровательных детишек и женушки? У вас интересный вкус, господин Асахина. Вам нравятся женщины со шрамами?

— Мне нравятся женщины, — сказал инженер. — Но они смертны. И дети смертны.

— Я буду бессмертной, господин Асахина, — улыбнулась женщина. — Мои лицо и тело никогда не увянут. Я обрету силу четырех мужчин. Власть над своим и чужим страхом. И моему мужчине не нужно будет бояться, что с годами я переменюсь к нему и подурнею.

— Ему уже сейчас не нужно этого бояться, сударыня. Ваш любовник избавил его от всех страхов.

— Я сказала «мужчине», а это мужчиной не было. Но вы, господин Асахина… Вы нравитесь мне все сильнее.

— Мне очень жаль, госпожа. Я вряд ли буду вам нравиться долго.

— Достаточно долго, господин инженер, — пропела женщина. — В любом случае. Так или иначе, но я отведаю вашей крови. Дзюнъитиро обещал вас мне. Выбрать вы можете лишь одно: что будет после. Смерть или бессмертие. Как там говорил покойный инспектор — гвозди и свечи? Что бы вы ни выбрали, вы доставите мне море удовольствия.

Инженер вспомнил спокойную пустоту справа. Фыркнул.

— Я ему потом это припомню. Ну кто его тянул за язык…

— За эти годы ты стал тверже, Тэнкэн, — на лице Ато изобразилось уважение. И даже, кажется, неподдельное. — Ладно, шутки в сторону. Вот настоящая цена: голова того, кто заказал мне Дракона. Ты сам назвал его имя, и назвал правильно. А то, что я его произнести не могу, — доказательство моей правдивости. Тебе даже не нужно становиться одним из нас — наоборот, ты должен оставаться человеком. Что скажешь на это?

— Что для этого тебе довольно было просто вызвать меня сюда и уйти. Если бы ты нырнул в тень, я бы не стал тебя искать потом. Моя работа — строить дороги. Ты все это знал и раньше. Так что ты о чем-то другом со мной торгуешься.

— Да нет, именно об этом, Тэнкэн. А без меня ты не приблизился бы к нему и на ри. Он прожил так много, потому что был осторожен. У тебя и со мной-то не шанс, а слезы. Я ненавижу тебя, это правда, но его ненавижу сильнее. Он убьет тебя? Я не буду плакать. Ты убьешь его? Отлично, у тебя будет возможность посчитаться со мной.

— Забавно. Когда мы виделись в последний раз, ты был ему всецело предан. Обещал замок Вакамацу в обмен на место в правительстве — для него. Что изменилось, Ато? Почему ты решил его предать?

— Это он предал, а не я, — ноздри Ато расширились. — Когда ты зарубил меня, Тэнкэн, меня воскресил родич, которого господин отправил со мной на миссию. Господин запрещает кому-либо из птенцов творить свих птенцов. Родича казнили по его приказу. Что сделали со мной… ты все равно не поймешь. Это рабство. Любой из эта, копошащихся там, в долине — свободнее меня. Поверь, мне есть чего желать, и ты нужен мне, чтобы исполнить желания.

Если не так — что мешало бы мне отдать тебя милой Ёко прямо сейчас и насладиться твоими стонами?

— Предчувствие, что никакого особого удовольствия ты не получишь.

— Получит она, получу и я, — улыбнулся Ато. — Мы чувствуем друг друга. И будем чувствовать еще лучше, когда она станет моим продолжением.

— А уж я-то получу, не сомневайтесь, господин Асахина, — сладко проворковала госпожа Мияги. — С вами — особенно. Та штучка, что я бросила в огонь, — она знакома мне с детства. Я с малых лет слышала, что добренькие Иэсу-сама и Мария-доно любят меня. Но когда моих родителей арестовали за то, что они поклонялись распятому дураку, а меня продали в бордель — где они были, эти добренькие?! Когда меня избивали за пролитую чашку или за то, что недостаточно быстро поворачиваюсь, — где они были?! И почему я должна гореть в аду за свое ремесло, если не я его выбирала?! Что ж, я все сделала, чтобы выбраться из этой проклятой страны и вернуться сюда богатой и свободной. И я отомщу этой стране — но с особенным наслаждением — тебе, который жалеет сирот и берет в жены изуродованных крестьянок. Тебе — за то, что я столько лет верила, что однажды Иэсу-сама пошлет мне защитника. И когда я отправлю тебя туда, — она снова сгребла Асахину за волосы и, прижавшись щекой к щеке, жарко зашептала в ухо, — передай, что дьявол успел ко мне раньше. И оказался лучше.

Что-то, видно, на лице инженера отразилось не то, потому что госпожа Мияги коротко вздохнула, сделала было шаг к жаровне — потом улыбнулась и осталась стоять, где стояла. И вправду незаурядная женщина, жалко.

— Ладно, Тэнкэн, — улыбнулся Ато. — Время есть. Повиси, подумай. Меня ждут дела, а ты, радость моя, смени этот маскарад на что-нибудь более подходящее. Да и поспи немного. Пока ты в этом нуждаешься.

Они вышли. Асахина опустил голову.

То, что уловил в нем Ато, то, что он принял за колебание, — и в самом деле почти что было колебанием. Обещание отдать господина Уэмуру, помочь отомстить за Сакамото-сэнсэя, попало очень близко к центру мишени, а лет пять назад легло бы прямиком в яблочко.

Но с тех пор Асахина научился лучше смирять свои чувства и теперь мог отпустить их ровно настолько, чтобы ввести в заблуждение опасного врага, который силой врага еще более страшного умеет слышать несказанное.

Ато он сейчас больше жалел, чем ненавидел. А бывшего дайнагона — все же больше ненавидел, чем жалел. И убить его будет с любой стороны хорошим делом. Но вот уступать, соглашаться — невозможно никак. Если Ато нужна сначала свобода, а уж потом месть — он вернется и разрежет эту веревку сам. Если нет — он просто будет выжимать уступку за уступкой, пока не останется ничего.

Время текло. Боль нарастала — сначала рвущая, потом давящая. Волны ломоты прокатывались по телу. От этого путались мысли, уголья в очаге вдруг начинали плясать перед глазами, дробясь и множась до бесконечности, а мертвец в их отсветах корчил рожи и улыбался. Сквозь шум в ушах Асахина слышал далекий гул паровозных топок, пропиточных котлов, доменных печей — огня, поставленного человеком себе на службу… Человеческий разум, превосходя любую сказку, и вправду сумел запрячь пламя в колесницу. Но здесь, в Кадзибаяси, машины не сделали людей счастливее — напротив, обрекли на новые муки. Машина — всего лишь орудие; огонь, запряженный в колесницу, везет туда, куда правит человек, — но по мере того, как машины будут становиться мощнее, станет ли меньше таких людей, как супруги Мияги, Синдо, Ато?

Темнота сжимала его так же туго и мучительно, как веревка. Погас очаг? Или он теряет сознание? Уже на грани забытья он услышал крики:

— Пожар! Пожар!

Это было в прошлой жизни — этот запах гари повсюду, везде, днем и ночью, только другой немножко, здесь было больше настоящего дерева, больше смолы, меньше бумаги и бамбуковых реек, меньше людей, а металлический вкус все тот же, ни с чем не перепутаешь, металлический вкус и сухой, шелушащийся, бурыми чешуйками осыпающийся запах. Конечно, должен быть пожар, раз они хотят, чтобы все стало, как раньше… Хорошо, что в кладовке душно, хорошо, что сюда потянуло дымом, — иначе он вышел бы из этой мути рывком, и, наверное, привлек бы внимание одного из… как их все-таки называть — правильно, не торопись, скользи вниз, вниз, по кругу. Нельзя фокусироваться. Огонь мог быть случайностью, а мог не быть. И слишком сильная надежда, слишком сильная радость могут приманить кого не надо…

Потом был удар. Словно плоской доской хватили по всему телу. Скрип волокна под лезвием — пришельцу не хотелось возиться с узлами. Испустив горестный вздох, боль ослабила объятия. Асахина смог втянуть приправленный дымом воздух полной грудью и тут же закашлялся.

— Выпейте, — в губы ткнулась фляжка. Сакэ. Рука была холодной.

— Хорошее сакэ у господина Мияги, — пробормотал Асахина после трех глотков.

— Да, — согласился невидимый. — Сакэ хорошее. Вот все остальное с наветренной стороны не положишь.

— А что так, — вдох-выдох, — хорошо горит?

— Усадьба, — невидимка придержал флягу. — И сторожка. И все, что подвернулось. Мы вот сейчас загоримся. Я вас понесу.

Инженер не возражал — в основном потому, что для решительных возражений слишком плохо чувствовал свои руки и ноги. Ато приказал сохранить до времени его жизнь? Или это агент Сайто? Да, рука холодная — но мало ли отчего у людей бывают холодные руки…

— В очаге лежит… ваша вещь, — сказал незнакомец. — Попытайтесь ее достать. Я… не могу.

Инженер повел плечами. Значит, и не первое, и не второе, а вовсе третье. А совет правильный. Он пошарил в теплых углях и наткнулся на кусочек металла. Странное дело — оловянный крест не расплавился в очаге. Хотя… Он вспомнил своего крестного отца, химика и металлурга мистера Берли. Его улыбку. Его слова о том, что этот крест дороже золота. Да, конечно. Еще бы. Это же никель. Асахина улыбнулся и спрятал крестик в карман.

— Куда мы?

— Вниз, — кёнси поднял его на закорки. — Утро все ближе. Ато ведет отряд туда.

— А вы?

— А мне догонять. Держитесь. Я, — злобно пояснил кёнси, — в немилости. Мне тут человека взять приказали, а я его насмерть зашиб. Больно шустер оказался. Так что теперь я рикша. Когда прибудем на место — попробую вам помочь, но ваш меч унесла эта сука, и я не могу его коснуться, как и вашего креста. Вам придется добывать его самому.

Кёнси вынес Асахину из сторожки — и чуть ли не сразу занялась крытая дранкой кровля, на которую ветер занес угли с горящего склада. Пылало все: лесопилка, усадьба, гостевой домик. Началось, видимо, с усадьбы — она выгорела дотла, только почерневшие сливы тянули скрюченные руки. Шахтеры и лесорубы валили с подветренной стороны деревья и насыпали земляной вал, чтобы не пустить огонь в лес. Спасти строения уже никто не пытался. Кучка детей, сбившись на безопасном пятачке под присмотром старух, беременных женщин и нескольких девок из гостевого домика, молча наблюдала за пожаром. Асахина заметил чернокожую — она что-то делала с лежащим шахтером.

— А с ними что? — спросил инженер.

— А что с ними станется? Тут пересидят.

К занявшейся сторожке бросились с топорами и крючьями — завалить ее побыстрее, пока не разгорелась как следует. Охранников было совсем мало, и выглядели они потерянно.

В свете пожара Асахина разглядел своего спасителя — высокий, не намного уступает ростом Сайто и куда шире него в плечах. Худой — а бывают ли толстые или просто круглолицые кёнси? Седоволосый, хотя лицо, насколько он мог разглядеть, вися на закорках, — молодое. Грубый иёский акцент он расслышал еще в темноте.

В руке кёнси держал копье.

— Могу ли я узнать достойное имя?

— Не можете, — буркнул кёнси. — Достойного никогда не было, недостойное от глупости померло.

И помчал вперед и вниз, быстрыми широкими шагами, с такой легкостью, словно не взрослого мужчину нес на плечах, а двухлетнего малыша. На этот размашистый шаг отозвались все синяки и ссадины. Асахина закусил ворот мундира, а шагов через триста попросил:

— Дайте я пойду сам. Я не убегу. И сил не хватит, и темно…

Действительно, отсветы пожара остались далеко позади, и только звезды освещали теперь дорогу. Кёнси не ответил на просьбу — но какое-то время спустя бег его стал затрудненным, и инженер с удивлением услышал тяжелое дыхание.

— Кажется, мне и впрямь придется дать вам отдохнуть, — кёнси сгрузил его на обочину. — И себе заодно. Вы очень тяжелый, господин инженер.

— Всего-то шестнадцать канов, — удивился Асахина.

— Да? А мне кажется, что кроме вас я волоку, самое малое, еще одного человека и бревно.

Асахина облизнул пересохшие вновь губы.

— Еще одного человека и два бревна, — поправил он и засмеялся. — Хорошо хоть не в гору!

— И что за люди, — сплюнул кёнси, — шутят так, что через год понимаешь…

— Да нет, — серьезно сказал инженер. — В гору было бы хуже. Можно ли узнать, чем я обязан…

— Тем, что кое-кто слишком много о себе возомнил.

— Не верю, — качнул головой инженер. — Если бы дело было только в этом, вы бы не напомнили мне, что я потерял в очаге.

Кёнси промолчал. Инженер поднялся.

— Идем. Драка ведь не будет нас ждать?

— Будет. До утра.

— Утром придет состав. Который вы попытаетесь захватить. И приведут его мои друзья. Так что ждать я не собираюсь.

— Не тронут они ваших рабочих. Им же машинист нужен.

— Им и лесорубы нужны были, так? — Асахина быстрым — насколько мог — шагом пустился по дороге. — И что с лесорубами сделали? Может быть, вы знаете?

— Им вообще нужны машинисты. Они старину любят, но это рушить не будут. Себе возьмут. Если не подавятся. Амулет бы свой надели… его, правда, издалека видать, тут уж ничем не поможешь.

Инженер промолчал на последнее предложение — во-первых, ничего подходящего для гайтана под рукой не было, во-вторых, слишком темно, чтобы продеть шнурок в ушко прорези. Если кёнси, желающий оставаться безымянным, этого сам не понимает, незачем ему и говорить.

Дорога белела в свете звезд — а вот по сторонам от нее царила тьма непроглядная. Даже будь он здоров, как конь, — никакой возможности уйти в лесу от кёнси нет, он завязнет в кустах прямо у обочины. На очередном повороте остановился — дать себе отдых и справить малую надобность. Кёнси, шедший впереди и оглядывавшийся то и дело, остановился неподалеку за тем же. Видимо, не совсем еще мертв…

— Что это там внизу? — инженер смутно различал перед собой в отдалении какой-то предмет неестественно правильной, рукотворной формы — но не мог понять, что это.

— Телега, — сказал кёнси. — Которая по рейкам ходит, для угля. Слетела с поворота, видно, — ее тут и бросили, чтобы не мешала.

Асахина застегнул штаны.

— Помогите мне спуститься.

…Тормоза оказались в порядке. Одно из колес — инженер не сразу это понял — трава, кусты, тени — погнулось слегка при ударе. А может, оттого и слетела вагонетка. Чинить колесо было нечем, Асахина так и сказал. Его странный спутник пожал плечами, взял и потянул. Выровнял. Потом они вдвоем поставили вагонетку на колеса и дотолкали до реек. Не так уж тяжело — корпус все-таки из дерева. Кёнси почти без натуги поставил ее на рельсы.

Минуту спустя они катились к нижней деревне. Асахина не снимал руки с тормозной рукояти — перевернуться на очередном повороте совсем не хотелось. Так что скорость была совсем не той, с какой по этой дороге несся бы кёнси, — примерно так бежал бы вниз по склону здоровый человек в ясный день.

Асахина точно не успел бы надавить на рычаг. Поэтому кёнси надавил на Асахину. Вышло куда резче, чем нужно, — тележка опрокинулась и оба кувыркнулись с откоса. Звук падения не привлек внимания идущих — отряд был еще далеко и производил довольно много собственного шума. Но вот самочувствия Асахины полет не улучшил, а тормоз от чрезмерного усилия сломался и безнадежно заклинил ходовой механизм.

— Извините, — пожал плечами кёнси. — Не привык к этим штукам. Но ехать дальше все равно нельзя.

Асахина не мог ничего сказать — только дышал сквозь зубы.

— Не хрипите так, — кёнси поднялся. — Сюда идут.

Он всмотрелся в темноту — и вдруг бесшумно засмеялся.

— Что? — шевельнул губами инженер. Теперь уже и он слышал, что кто-то поднимается по склону. К ним.

Кёнси встал, отряхнул колени.

— Ты шумишь, — сказал он тихо, но достаточно отчетливо. — И хромаешь.

— У меня и голова болит, — отозвались из темноты.

— Ты, наверное, оттого и соображаешь плохо. Чуть дружка своего не поджарил.

— Я понадеялся на тебя. Разве ты его не вытащил?

— Я здесь, — Асахина почему-то вдруг почувствовал себя счастливым. Эти двое разговаривали как старые знакомые. Даже друзья.

— Я так и понял, — человек подошел и сел, прислонившись к опрокинутой вагонетке. — Кому бы еще нужна была эта штука?

— У вас был свой человек на шахте, — сказал инженер.

— Был, — согласился инспектор. — А теперь нет. И погиб он даже не потому, что его раскрыли — просто, кажется, кому-то кушать захотелось. А в одном из отнорков шахты очень скверно пахнет. Там взрывом обрушили свод — но руки-ноги еще торчат. Что у вас было месяц назад, Сано?

Сано? Копье. И акцент. Он не подумал об этом сразу, потому что считал Хараду мертвым. И даже после явления другого мертвеца — Сайто — ему в голову не пришло, что Харада тоже может быть жив. Мало ли кто говорит с иёским акцентом…

— Там эти… взяли пару детишек. Сладко им, видишь ли. А лесорубы решили, что с них хватит. Только они думали, что нас от силы пятеро… и что днем да толпой они всех положат. Вот качество шпал и испортилось.

— А давайте его испортим еще сильнее, — инженер приподнялся на локтях. — Давайте взорвем завод. Само собой, людей нужно вывести.

— А вы в состоянии это сделать?

— Он сейчас не боец, — сказал Харада. — Так что больше некому. Пусть попробует.

— Людей охраняют, — Сайто качнул головой. — Как их выведешь?

Инженер сел.

— Если выгнать всех из пропиточного цеха и довести температуру в котлах до точки вспышки — то котел станет как бомба с часовым механизмом. Охрана побежит от казарм раньше, чем котлы взорвутся. И все остальные побегут. Все же понимают — и огня будут бояться даже больше, чем этих. Только нужно, чтобы побежали вверх, а не вниз. Жалко, что отсюда не видно пожара.

Харада вдруг вскинулся, словно прислушался. Или нет — словно его внезапно вздернули за шиворот.

— Он… едет… сюда… — прохрипел бывший копейщик из Синсэнгуми.

— Близко? — инспектор по-прежнему сидел, прислонившись к тачке.

— Да… на стан… ции… То… ропит меня…

— Он может узнать то, что знаешь ты?

— Д-да. Не с-сразу.

— Господин инженер, вы в пропитку, я — на дамбу. Сано, постарайся потянуть время — сколько можешь, столько и будет.

— Амулет у него возьми, — вроде бы господин Харада продышался. — А то я его не дотащу.

— Меня не нужно нести! — возмутился инженер.

— Нужно, — отрезал Сайто. — До места не меньше ри, телега сломана, а как вас шатает, я и в этой темнотище вижу. Мы до полудня не успеем, если вы пойдете сами.

— Тогда держите, инспектор Фудзита, — инженер ткнул в руки Сайто что-то маленькое, четырехконечное. — И Ато еще рассчитывал, что я буду драться…

— Он рассчитывал не на тело, — Харада подставил спину. — Держитесь хорошенько, Асахина-сэнсэй.

— Если я отстану, ничего страшного, — сказал сзади полицейский. — Я постараюсь подождать, пока у вас не рванет.

— Погодите, — сказал Асахина. — Взрывать и топить никогда не поздно, да и дамбу они, если взорвется пропиточный цех, рванут сами. А вам ведь нужны доказательства. Нужны свидетели.

— Из четы Мияги получатся прекрасные свидетели, — хромота не мешала инспектору шагать достаточно размашисто.

— Из господина Мияги никакого свидетеля не получится, — возразил инженер. — Ато убил его. Чиновники из военного министерства, вовлеченные в заговор, — убиты. Синдо убит. Рабочие ничего не знают. Уцелевшие солдаты не помогут вам утопить Уэмуру, если тот будет все отрицать. Сначала мы должны взять госпожу Мияги. Она единственный свидетель, который даст вам нужные показания.

— Прекрасно. Как прикажете ее добывать?

— Пусть господин Харада отнесет меня туда, куда ему поручили меня нести. Ато и его женщина хотят убить Уэмуру сами. Они проследят за тем, чтобы у меня были свободны руки — и чтобы в них был меч.

— А людьми он управлять может? — вскинул голову инспектор, видимо, вспомнив что-то.

— Мы все можем. Немножко, — сказал Харада. — Он — много лучше. Но не всеми. Им — точно нет.

— Почему вы спросили?

— Деревня, господин инженер, деревня. Он здесь жил, долго. Против этих пошли с топорами, а против него не ходили, нет… — инспектор кивнул сам себе. — Ладно. Хотите сыграть так, играем так. Худший вариант уже не прошел, остальное — вопрос везения. Давай, Сано. А я попытаюсь… прикинуться большой собакой.

Ри — это около шести тысяч шагов. Правда, Харада несся большими скачками. Наверное, три тысячи. И хотя кёнси старался бежать как можно ровней, Асахине временами казалось, что он вот-вот расколется, как сырое яйцо. Именно как сырое — расколется и потечет. Но иначе никак. Иначе он ковылял бы даже медленнее, чем хромающий инспектор. Ну почему, почему Харада сломал тормоз?

Дорога пошла вдоль обрыва, с которого уже виднелись цеха и станция. У плотины им загородили дорогу.

— Кто идет?

— Маруяма, — небрежно ответил Харада. — Своих не узнаешь, тыква?

— А это что?

— Кагэ в сторожке забыл. А хозяин требует.

— Он здесь?

— И ты меня задерживаешь, балда.

— Мне нет прощения! — охранник чуть ли не в колени себя головой ударил.

— Господин Харада, — выдохнул Асахина в ухо кёнси, когда они миновали дамбу, — если вы еще и через поселок пронесете меня бегом — боюсь, я не так скоро приду в себя, как требуется. Смотайте мне чем-нибудь для вида руки да и ведите себе.

— Хорошо, Асахина-сэнсэй.

Кёнси осторожно поставил его на землю. Поддержал. Достал откуда-то небольшой моток веревки, закрепил руки — кажется, что плотно, а выскользнуть легко, — обмотал остаток поперек туловища. — Вам придется покупать новый мундир.

— Не напоминайте, — сквозь зубы сказал Асахина. — Еле за этот рассчитался… насколько он близко?

— Очень близко, — выдавил Харада.

В поселке было людно. На размещение двух с лишком сотен солдат его не рассчитывали, и те сидели вдоль склада — кто похрапывал, кто играл в кости, кто тихо напевал. Некоторые с любопытством оглядывались на Асахину, некоторые прятали испуганные глаза от Харады. Инженер встречал взгляды с жалостью — чем эти парни отличались от тех, кого он водил в бой под Уэно и под Фукухарой? Ничем. А может, это они и есть. Командиры соблазнились — и вот они сидят здесь и ждут непонятно чего. Расходный материал, как и жители деревни. Как и Ато.

Асахина понемногу закипал — и это было весьма кстати. Гнев — умеренный, не застящий глаза — хороший союзник в бою.

Они остановились перед зданием конторы. Асахина обратил внимание на жеребца у коновязи. Высокий конь — инженер плохо разбирался в европейских породах, — темно-серый, как грозовая туча, сильный и нервный. Шкура его лоснилась — и слуга обтирал это страшное животное, стараясь держаться подальше от зубов.

Господин Уэмура приехал буквально только что.

* * *

— Кто идет? — окликнули с плотины.

— Маруяма.

Эти люди не были беспечны. Просто солдаты, а не бойцы. Знают то, что им положено знать, знают хорошо. Расположились правильно, винтовки держат, как надо, но снимать их отсюда было бы чистым удовольствием.

— Почему один?

— Отправили назад, проверить, что за шум. Там вагонетка перевернулась, пустая, — он вообще-то не был обязан отвечать, но для охранника из провинции солдат — уже начальник.

— А что она там делала? — допытывался солдат.

— Наверху пожар, — голосом Сайто дал понять, что ему совсем не хочется объясняться, но так и быть… — На шахте. Добро это вниз толкнули, чтобы от огня уберечь. Одна докатилась вон дотуда — и упала. Всё. Я пройду, что ли?

Он прошел бы через этих олухов в любом случае, но не хотелось начинать прямо сейчас.

— Проходи, — кивнул часовой.

— Спасибо.

Он пошел по дамбе, быстро, не глядя по сторонам, как человек, который ходит тут каждый день. Да ему и не нужно было смотреть — все присмотрено еще в первый раз.

Итак. Под ногами — плотина. Ниже плотины — ручей, который довольно легко перейти вброд и через который проложен невысокий деревянный мостик. На берегу ручья — сушилка, угольная яма, пропиточный цех, там же бараки работников. На другом — контора, склады и станция.

Наверху полыхнуло неплохо — интересно, как будет внизу.

Точка вспышки. Хорошее выражение. Мы прошли ее в год Гэндзи. Температура поднималась, давление не уменьшали и где-то там в глубине — наверняка я представляю себе неправильно — возникла белая точка, размером с игольное ушко. И те, кто остался жив, очнулись через пять лет и не узнали пейзажа. А некоторые — и себя. Как Сано. Ноги и возможность отомстить… это тоже потому что огонь. Ему нужно где-то гореть, он не разбирает, человек не всегда может за ним успеть. Ноги и месть — мне бы это не подошло. Месть не имеет смысла. Иногда приходится хлопать дверью, не так ли, фукутё? Но это другое, это часть войны, вернее, часть спора. Хочешь, чтобы твои слова прочли, — напиши их кровью. Люди обращают на нее внимание, так уж они устроены. Не самый лучший способ, но бывает так, что другого нет. Я ничего не отдал бы за месть — а за возможность удержать Вакамацу? А за шанс успеть на север? Ведь на севере можно было устоять. И не просто устоять — лес, железо, уголь, гавани, рыболовный флот… Эномото знал, что делал, — пять-шесть лет, и республика стала бы незаменимой для всех. Если бы можно было купить эти пять-шесть лет… Да, тут я бы согласился, не раздумывая, но позаботился бы о том, чтобы рядом все время находился кто-то вроде Тэнкэна. На потом. Потому что мне бы понравилось. Мне бы обязательно понравилось.

Он перешел ручей, и его снова окликнули.

— Маруяма, — вяло сказал он.

— Дураяма, — огрызнулся постовой. — Куда прешь ночью на правый берег?

— К бабам, — наугад сказал Сайто, сокращая расстояние.

— Всё, бабы закончились, орясина. Тревога, утром выступаем. Пойди в кусты, руками сделай себе бабу.

— Запросто, — приблизившись вплотную, инспектор раскрытой напряженной ладонью ударил солдата в кадык. Гортань хрястнула, глаза солдата выпучились от боли, но даже крикнуть он не мог. Сайто схватил его обеими руками за голову и резко повернул. Подсел под обмякшее тело. Огляделся.

Никто не бежал к нему, поднимая тревогу, никто не наблюдал за мостом — этот пост не имел особого значения. Они просто заворачивали назад тех, у кого не ко времени разгулялась похоть. Может быть, часового получилось бы и не убивать. Если бы знать, что он один.

Инспектор аккуратно — все-таки очень шумное дело эта амуниция — опустил тело в одну из промоин, свел над ним ветки. Найдут, конечно, если будут искать, но найдут не сразу.

Перебежками добрался до бывшего поста — а там выпрямился и пошел, не скрываясь — пропустили и пропустили.

А вот у входа в пропиточный цех так уже не выйдет. Там двое. И двое внутри. Значит, придется рубить и стрелять.

Он резко вдохнул и выдохнул. Стоп. Стоп. В голове словно зазвучал голос Асахины:

«Чтобы температура держалась ниже точки вспышки, котлы охлаждают водой, поступающей из запруды. Видите трубы вон там? Когда температура начинает подниматься — синий кран ослабляют. Если она опускается — закручивают…» Но ведь если из труб не будет поступать вода — синий кран можно ослаблять сколько угодно…

А трубы охраняются? А трубы не охраняются. Они просматриваются с четырех постов — и если кто-то, кому не положено, будет с ними возиться слишком долго, на него обратят внимание. Да и сами рабочие наверняка приглядывают — от этого их жизни зависят… В принципе, этого достаточно. Но не сегодня. Топор бы раздобыть. Шум, конечно, — но Тэнкэну шум сейчас скорее полезен.

В тени цеховой стены он пробрался к трубам, ползущим от запруды к цеху. Ба, да они бамбуковые! И разумно, пожалуй, — металл нужен только там, где уже горячо, так отчего здесь, подальше от цеха не обойтись деревом. Кто же в здравом уме будет неосторожен с такой трубой? И мы не будем неосторожны. Мы будем тщательны.

Тэннен-рисин-рю — стиль, придающий большое значение силе удара. Пробивающий вражескую защиту, а не обходящий ее с помощью хитроумных финтов. Поэтому ученики упражнялись с боккэнами, утяжеленными против настоящих боевых мечей. И поэтому боккэны часто разлетались в щепки…

Удар, еще удар… Вверх брызнул фонтан — не хуже, чем в императорском саду. Вот пропасть… Значит, синий кран был уже открыт на полную мощность. На самом деле — неплохо. Только… Нет, Сайто не стал пригибаться — выстрел, другой, они сейчас сами сообразят, что палить почем зря в темноту не стоит… но бегать с такой ногой все-таки не хочется. Нехорошо вышло с фонтаном. Просчитался.

Рабочие пропиточного шум поднять должны — но если охрана новая, они могут попытаться их удержать — так что лучше добавить заранее. Достаточно далеко он отбежал? Пожалуй.

— Слушайте! — рявкнул он во весь голос. — Это ж охладительная труба лопнула!

Те, кто поближе, конечно, прекрасно слышали два сильных удара — а может, и видели отблеск меча, — но те, что дальше, видели только фонтан.

Из пропиточного цеха было два выхода: один — со стороны ручья, другой — со стороны бараков. В первый завозили тачки с предназначенным к пропитке деревом, из второго — выкатывали. Наверное, в цеху есть что-то на случай вот такого вот несчастья — и надо бы не дать это «что-то» применить.

У второго выхода двое охранников размахивали дубинами, не давая рабочим покинуть цех. С отчаяния те могут и исхитриться остановить котлы… Сайто подбежал к сторожам и в два удара очистил дорогу.

— Ну, чего встали?! — заорал он на рабочих, обомлевших от неожиданности. — Бегите в бараки, выводите людей, гоните их вверх по дороге! Сейчас взорвут плотину!

— Взорвут? — кто-то сохранил голову на плечах, вообще-то молодец, но сейчас — лишнее.

— Взорвут! Трубы разнесло — там такой фонтан, с дороги видно! Бегите и всех гоните вверх!

После этого налаживать что-либо в цеху ни у кого настроения не было. А у Сайто настроения не было выяснять, насколько близка точка вспышки. Кругом свиристел пар, ревел скованный огонь и стонало железо — он отступил в сторону, чтобы толпа не снесла, окинул взглядом опустевший цех — и заковылял вместе с последними, стараясь держать голову ниже и прятать меч, чтобы издали сойти за одного из рабочих. Если заметят, пожалуй, отбиться можно, но хорошо бы дойти до бараков тихо.

Нога болела с каждым шагом все сильнее — растревожил вместо того, чтобы дать покой, эх, Кондо всегда ругал за такие дела, особенно его, к боли относившегося легкомысленнее других.

— Стой! Стой! Куда?! Поворачивай! — охранники у бараков, видя, что пахнет бунтом, похватали уже не палки, а пистолеты. Один успел выстрелить — и тут же исчез в месиве тел, сладострастно топчущих и рвущих. Второго Сайто срубил и подхватил пистолет раньше, чем несчастный упал. Двое других предпочли бежать.

Теперь оставалось самое сложное — направить толпу куда надо. Потому что есть еще солдаты, которые, скорее всего, не поняли, что произошло.

* * *

С помещением конторы было что-то не так. Казалось бы, ничего не изменилось — разве что освещение. Глухие жалюзи, заморские лампы с гнутыми стеклами… а вот в самом воздухе что-то искривилось, как тогда на ужине, только много, много сильнее. И можно было угадать, где проходят складки, — по тому, как стояли и двигались люди.

— Господин Асахина. Очень рад вас видеть, — маленький чиновник с необычайно белым, нежнее лепестка кувшинки, лицом, был центром, средоточием расходящегося по комнате холода.

«Как алмаз, который крепче камня, сделал Я чело твое; не бойся их и не страшись перед лицем их, ибо они мятежный дом», — вспомнил Асахина. И ответил спокойно:

— Доброй ночи, господин… дайнагон.

Вот бы кому пошел наряд времен Камакура… и времен Нара, и времен Эдо. Но много лучше ему бы пошла земля. Со всех сторон.

«Нет», — сказала земля и накрыла его самого, выворачиваясь наизнанку, вытесняя его куда-то туда, где шуршало и скреблось, заменяя его собой.

Он задыхался, он боролся с накрывающим валом. Каким-то образом колдун почуял один из самых темных его ужасов — быть погребенным заживо. Опоры под ногами не было, а грудь сдавливало все сильнее. Он знал, чего хочет Уэмура, — просьбы о пощаде, хотя бы мысленной, хотя бы знака. Вернуться домой, на свет, к О-Аки и малышам — разве для этого не стоит поступиться гордостью?

Гордостью? Да, конечно… Только тогда разойдется ткань и земля посыплется вовнутрь, в него самого, — и у него уже не будет силы остановить ее. Его все равно не станет, не станет нигде. Он не вернется, никто не вернется.

Он вскинул перед собой руки — кулак в ладонь, — останавливая, раздвигая, рассекая непроглядную толщу страха. Знал, что его сомнет, — но без сопротивления уходить было негоже. «Как алмаз, который крепче камня…»

Пелена сползла с него. Медленно, оставляя за собой какой-то маслянистый слой. Все четыре конторских лампы горели ровным желтым светом. Воздух по-прежнему гнулся, но стал прозрачен.

Госпожа Мияги улыбалась. Теперь на ней был европейский мужской наряд для верховой езды, и волосы она уложила в европейском стиле — и эта одежда подчеркивала то, что в Европе считается недостатками женской фигуры: маленькую грудь и далеко не идеальной прямизны ноги. В руках госпожа Мияги держала длинный сверток — меч, как надеялся инженер.

— Вот видите, друг мой, — полуобернувшись к Ато, сказал господин Уэмура. — Ваши прогнозы оказались неверны: господин Харада не только остался с нами, но и привел пленника.

Инженер развел и опустил сомкнутые над головой руки. Бесполезные веревки лежали на полу. Он подвел Хараду, подвел Сайто… кого еще? Всех этих рабочих, чьих имен он не знает? Солдат, пригнанных сюда на убой? Теперь, когда их обман раскрыт, как долго Уэмура даст им жить? Лицу было щекотно от пота. Сил поднять руку и утереться не было — их хватало только на то, чтобы сидеть на коленях прямо, не заваливаться набок. Все, что он успел скопить, пока его нес и вел Харада, Уэмура забрал легко, играючи.

— Неужели ваша прежняя работа надоела вам, господин инженер? — маленький чиновник все еще смотрел на него. — Убивать промышленников и помощников министра — довольно странный способ подавать рекламации. Глубоко скорблю, но мне придется обойтись с вами сурово. Не в добрый час вы решили вернуться к деятельности Тэнкэна.

— Занятно, — усмехнулся инженер. — Мне всегда казалось, что если мне и отрубят голову — так за то, что я совершил. А Тэнкэн в роли принца Аримы[116] — как-то даже и смешно. В наши времена позором было приписывать себе чужие дела и спихивать на других свои. Сомнительная честь, но у убийц времен Бакумацу она была. Ато, куда она делась?

— Все когда-нибудь проходит, — в глазах у Ато было пусто и темно.

— Ну, от вас никто и не ждет, что вы станете писать песни и завязывать ветки сосен, — перехватил разговор чиновник. — Да и новый мир родится не через год после вашей смерти.

Есть за что поблагодарить традиции родного дома, будь он проклят. Историю в Мито вбивали накрепко. Через год, через год после смерти принца родился основатель рода Фудзивара, тень за троном… Вы и в самом деле считаете, что я мертв, господин Уэмура, вы сказали мне слишком много.

— Вот как, — инженер смог, наконец, утереть лицо. — Это не вам ли некогда изволил отмахнуть руку Цуна Ватанабэ, когда вы примерились им пообедать[117]?

Чиновник улыбнулся.

— Люди моего рода славились своей красотой. Но я не думаю, что даже такая деревенщина, как Цуна, мог принять мою скромную персону за прекрасную даму.

— Даже такая деревенщина, как я, — усмехнулся Асахина, — может отличить мужское поведение от немужского. В этом смысле и госпожа Мияги — больше мужчина, чем вы.

Главное, подумал он, чтобы Уэмура поменьше обращал внимания на Хараду. И подольше не спрашивал о главном.

— Кстати, а как так получилось, что эту во всех отношениях достойную — тут вы правы, Асахина-сан — женщину посетила такая беда? Кто сделал ее вдовой?

— Кагэ, — инженер перевел взгляд на старого врага. — Ты и впрямь сильно изменился. Прежде ты не стеснялся убийств.

— Прежде и ты не возражал против лишнего.

— Мне было семнадцать, и я был дурак. У тебя — только одно оправдание.

— Оправданий, Тэнкэн, не бывает.

— Даже если так, я все не могу понять, зачем вам нужен повод убить меня, когда у вас есть на это причина.

Чиновник опять смотрел на него. Асахина был в этом уверен, хотя сам не сводил глаз с Ато. Просто эта тяжесть уже успела стать знакомой.

— Если я решу, что его убили вы, Асахина-сан, станет так.

— Нет, господин Уэмура, — инженер расправил плечи. — Никогда. Ваша воля в таких вопросах — меньше, чем ничто.

— Ато, — Уэмура даже не скосил глаз в сторону ночного убийцы, но тот прижался к стене и скорчился, словно в него ткнули факелом. — Я полагал, что ты умнее. Что у тебя хватит сил дождаться того момента, когда мы займем Токио, чтобы атаковать меня.

Ато запрокинул голову. Лицо его было серым.

— Ты решил, что сможешь отомстить всем сразу, не так ли? Ну а что до вас, Харада… мне показалось очень странным, что никаких доказательств смерти господина Сайто вы не принесли. Инспектор, отправляясь сюда, рассчитывал на старую дружбу и старую вражду. Что ж, он верно оценил вас обоих. Но недооценил меня.

— Он оценил вас вернее, чем думал, — сказал инженер. Или именно так, как думал, но об этом потом, когда будут время и силы.

Ато пополз вниз по стене. Асахина знал, почему он не кричит. Просто не может.

Воздух сгустился до патоки — а потом тяжесть будто осыпалась, и стало можно дышать.

— Мне не нужно было сердиться, — грустно сказал чиновник. — Вы все хотя бы ощущаете, насколько неправильно устроен мир. А вы, — он слегка кивнул в сторону инженера, — не только чувствуете, но и понимаете — что удивительно для человека вашего происхождения.

— В вашем присутствии, — Асахина сглотнул, — очень трудно не понимать. Безотносительно происхождения.

— Я не думаю, что это понимание настигло вас в моем присутствии. Для этого вы слишком долго искали способ вправить этот вывих.

Инженер молчал. И слушал. Внимание было не так уж сложно изобразить, ему и в самом деле было интересно. Но главное, главное каждое слово занимало место — во времени. Падало как камешек в чашу с водой — может быть, камней окажется достаточно, чтобы вода потекла через край.

Можно поторговаться, можно даже подкинуть ему взгляд… Или вот эту досаду, которую он истолкует по-своему.

— Господин инженер, не нужно, пожалуйста. Я вижу вас. Я вижу вас таким, как вы есть. На всю глубину, до дна. Это приходит со временем вместе со способностью жить на свету, как живут люди. Ато так не может, но он просто слишком молод. И он, в любом случае, вас не поймет. Я здесь единственный, кто вас понял. Я не посмеюсь над вашей детской мечтой о спасении богини — кому как не мне знать, что делает с нами бренность этого мира. Это старый принцип: каждый должен находиться на своем месте — и тогда останется только то страдание, которое приходит от неба, да и ему можно будет противостоять. Но кто знает, где его место?

— Я знаю, где мое, — проговорил инженер. — Против вас.

— Вы ошибаетесь, потому что вы на много сотен лет меня моложе и смотрите вверх от подножия горы, а не вниз со склона. Вы видите, что здесь пострадали неприкасаемые и лесорубы — и ваше сердце переполняется болью и гневом. Если вы захотите стать старше, вы поймете, что большинству людей выбирать между страданием и блаженством просто не дано. Они страдают, потому что так за них решили другие, а эти другие не в силах сделать выбор между большим и меньшим злом. Да и не собираются его делать чаще всего. Лишь бы набить мошну и брюхо, успеть насытиться ничтожными благами этого мира, пока не настал черед отправляться в могилу. Они тоже смотрят вверх с подножия горы. Но, в отличие от вас, не способны взлететь даже мысленно. Им не поможет даже знание, они и его превратят в топливо для своих страстишек, не так ли, госпожа Мияги?

Госпожа Мияги усмехнулась. Ей, дочери лицемерной и практичной эпохи Эдо, этот поток хэйанского красноречия был, кажется, так же противен — но по другим причинам.

— А что же такое вы особенное, господин Уэмура? Вы глядящий вниз со склона горы на нас, муравьев? Вы прожили сотни лет — ну так что же? Где ваши свершения, где выстроенные вами замки, разрушенные города, покоренные народы? На что вы истратили свою мудрость и свои дары, господин бог? На то, чтобы прятаться по темным углам? Искусство, доступное любой крысе.

Чиновник покачал головой. Он больше не гневался — и стал по-настоящему страшен.

— Невозможно заставить людей измениться, пока они не захотят измениться.

Рёма говорил то же самое, почти слово в слово — но почему в устах Рёмы каждое слово звучало иначе? Может быть, потому, что Рёма не смотрел с вершины холма. А может быть, потому что Рёма не знал, как правильно — и знать не хотел.

— Когда люди захотели измениться, — усмехнулась госпожа Мияги, — вас, кажется, полоснули мечом при штурме дворцовых ворот.

Интересно, кто такой шустрый оказался, — удивился Асахина, а госпожа Мияги, словно прочитав его мысли, добавила:

— Вроде бы, кто-то из дружков вашего инспектора…

Эти могли. В свалке, когда мятежники, того и гляди дворец возьмут — да там демона грома зарубили бы и не заметили.

— Он мертв и гниет на севере, — улыбнулся Уэмура. — А я жив. В этом мое преимущество, господин Асахина. Вы не сможете победить. У вас не получилось убить даже Ато, а он младше меня и куда менее совершенен. Взорвете плотину — я выплыву. Изрубите меня в куски и сожжете тело — я восстану из праха. Вы можете, если произойдет даже не чудо, а много чудес подряд, сорвать сегодняшний заговор — но разве это поможет вам завтра? Господин Асахина, мне не хочется вас убивать, потому что я вижу вас. Вас, а не вашу оболочку. Вы хотите правильных вещей. Чтобы мир был устроен, чтобы не торчали гвозди, не стирались края и никого не затягивало в зубчатые передачи. Но людям не под силу переделать себя — и вы решили, что под небом можно жить, но ничего нельзя сделать. И поклонились заморскому богу, в надежде, что хоть за пределами жизни все станет, как надо. Вы зря пошли искать так далеко.

Асахина улыбнулся. Лично он с каждым словом Уэмуры убеждался в обратном: не зря. Нет, не зря.

— Вы думаете, что выигрываете время для инспектора? Нет, для меня, — печально улыбнулся чиновник. — Он думает, что я занят вами и что он может действовать. Он забыл, что стоит на моей земле. Мои младшие чуют живую кровь сквозь дерево, металл и камень. И они знают всех здешних эта. Он не растворится в толпе, как не могли бы и вы. Он не пахнет страхом. А вы… вы — нечто совершенно особенное, господин Асахина.

Маленький чиновник легко, в одно движение скользнул вперед — оказавшись к госпоже Мияги и Ато спиной.

— Возможно, из-за моих слов, сказанных ранее, вы решили, что зачем-то нужны мне. Я невольно ввел вас в заблуждение — в каком-то смысле вы мне и вправду нужны, но вовсе не как инженер и не как бывший хитокири. У меня нет недостатка в умных головах и сильных руках. У меня есть недостаток в людях с правильными устремлениями, и то, что вы до сих пор живы, а я говорю с вами — вовсе не попытка обрести сторонника в вашем лице. Это, если хотите, слабость ценителя перед жемчужиной такой редкой красоты и необычайной формы, что во всей стране не сыскать того, кто мог бы купить ее. Низкий человек, если он глуп, выбросил бы ее; если он умен — преподнес бы в дар князю, чтобы снискать благоволение. Высокий человек предпочел бы ее сберечь, даже в бедности и в опале. Либо уничтожить, возвращая небытию иллюзию, небытием же порожденную. Пожалуй, это было бы даже более высоким деянием. Истинно чистым жертвоприношением, — в глазах Уэмуры появился нехороший блеск, словно кто-то провел по ним рукой изнутри, стирая вековую пыль. — Да, господин инженер! Вы тоже это понимаете, потому и соблазнились учением Креста. Бог, явившийся на землю в образе человека, конечно, должен умереть — ибо красота, внешняя и внутренняя, полного совершенства достигает лишь в смерти.

— Некогда вам казалось отвратительным учение Креста.

— Я все еще нахожу его отвратительным, не беспокойтесь. Соблазн этой красоты — опасный соблазн, и я совершенно справедливо боялся, что японцы в него впадут. Но… я получше узнал ваших европейских учителей — и успокоился. Вы знаете, почему? — маленький чиновник засмеялся. — Конечно, знаете, вы же бывали в Европе. Как были глупы Токугава! Христиан не нужно было пытать и казнить. Христианам нужно было подарить побольше игрушек… Жаль, что опыт приходит так поздно, господин инженер. Но лучше позже, чем никогда.

Решено, вы умрете сегодня. Если все пойдет хорошо — умрете так, как умер ваш бог. Ваша красота достойна такой чести.

Инженер закрыл глаза, чтобы Уэмура, который склонился уже почти к самому его лицу, не увидел в зрачках отражение госпожи Мияги.

Она выхватила меч и ударила — очень хорошо для женщины, очень быстро — быстрей, чем ножны с шелковым платком упали на пол.

Но не быстрей, чем двигался господин Уэмура.

Меч улетел на дальнюю сторону комнаты, а женщина — в руки инженера, который едва успел подняться и смягчить удар. А думал, что не успеет.

Асахина предпочел бы, чтоб вышло наоборот: меч сюда, а женщина в другой угол. Но как видно, права святая Тереза: Бог не балует избранные души. Тяжелая, гнетущая прозрачная пелена вновь окутала комнату.

Ато застыл у стены, неподвижно, как муха в смоле.

— Харада, — сказал Уэмура, — поди прочь и принеси мне голову Сайто.

Если бы это была повесть или сказка, или… то сейчас стены конторы услышали бы слова, которых не слышали за все время своего существования. И покраснели бы — если бы понимали иёский диалект.

Но Харада просто остался стоять.

— Идите, господин Харада, — сказал Асахина, осторожно опуская женщину на пол. — Вы свободный человек, сейчас вы сами это поймете.

— Что у нее там? — приподнял брови чиновник. — Пистолет?

Асахина вспомнил странную заморскую шутку. До сегодняшнего дня она не казалась ему смешной.

— Господь, — сказал он, — сотворил людей сильными и слабыми…

Конечно, «кольт» подошел бы больше.

Уэмура улыбался. Он не знал, что Асахина читал труд аббата Огюстена Кальме и что, по всей видимости, госпожа Мияги тоже читала что-то в этом роде. Хоть за что-то можно было благодарить ее покойного мужа, оставившего им всем такой неудобный подарок.

Выстрел в тесном помещении прозвучал очень громко. Асахина не знал этого пистолета и для верности стрелял в корпус. Уэмура не успел увернуться. Или не попытался? Наверное, не пытался. Хотел быть убедительным. А вот от второго выстрела уже не сумел. Удивленно раскрыв глаза, упал навзничь, хватаясь руками за грудь. Асахина прицелился снова — теперь уже в Ато, — но тут его рванули под коленки, уронили затылком об пол и вцепились в руку, выламывая пистолет.

Госпожа Мияги была не в столь уж глубоком обмороке, как показывала.

Движение слева — госпожа Мияги летит в сторону.

Еще движение — тупой удар, яростный звериный рык… Ато, пришпиленный копьем к стене — так в Англии пришпиливают бабочек, чтобы потом выставить под стеклом, — не успел встать. А в дверь уже ломятся, ломятся и нужно успеть схватить свой меч — тот, что не в силах взять в руки ни один кёнси… Ах, госпожа Мияги, вы тоже остались в глубине души японкой, сначала подумали о мече, а не о пистолете… Жаль.

Инженер уже коснулся рукояти, когда его рванули за щиколотку и страшно ударили о перегородку. Он слышал, как хрустят, казалось бы, такие прочные стены… или это хрустел мир, в котором собралось слишком много мертвечины. А может, всего лишь кости, хрупкая основа недолговечной людской плоти. Он лежал на полу и не хотел шевелиться. Воздух состоял из одних ледяных игл. Земля вновь была готова сомкнуться.

— Поднимите его, — сказал голос Уэмуры, по-прежнему ровный и мелодичный. Могила встала дыбом — и четыре холодных руки выдернули его из темноты, как редьку.

В глазах немного прояснилось. Ато, по-прежнему пришпиленный к стене, извивался, как рыба на остроге. Хараду держали, прижав к полу, целых четверо кёнси. Кимоно свисало с него клочьями, а на плечах и шее виднелись следы когтей и зубов. Госпожа Мияги висела в руках Уэмуры. Глаза ее остекленели от ужаса, губы не могли издать ни звука. Асахина необъяснимым образом чувствовал, что теперь холодное, мертвящее внимание нелюдя сосредоточилось на ней.

— Вы проявили возмутительное вероломство, госпожа Мияги, — сказал Уэмура. — А еще — непростительную горячность и глупость. Позволив нашему общему врагу нанести мне столь серьезные раны, вы сами выбрали способ своей казни. Но, может быть, господин Асахина согласится добровольно стать жертвой за вас? Ато, готов ли ты умолять его?

Может быть, он был готов. Может быть, ему и не нужно было просить. Потому что где-то там, наверху, сказали «Бом!» большие, очень большие европейские часы — и в пролом на месте двери ввалился, словно вброшенный волной шума, мокрый господин Нисигава.

— Труба! — он повалился на колени и ткнулся лбом в пол, не обращая внимания на окружающий разгром. — Труба прорвана! Котлы в пропиточном… охлаждение… взрыв! Котлы взорвались! Сушилка горит! Перегонный цех…!

— Спасибо. Распорядитесь взорвать плотину, чтобы не было лесного пожара.

— Но ведь… Но ведь… — господин Нисигава растерянно оглянулся.

— А вот кто разрубил трубу — действительно интересно, — продолжал Уэмура. — Господин Нисигава, передайте в Токио телеграфом сообщение: вызвать батальон полковника Оно на подавление беспорядков в деревне Кадзибаяси, — сказал Уэмура. — Пусть воспользуются железной дорогой. А их, — он показал взглядом на Асахину и Хараду, — ведите за мной. Госпожа Мияги, вам повезло. Перед смертью вас ждет необычайное зрелище.

Да, это было лучше, чем цветение сакуры, — дальний край долины светился ровно-рыжим, а выше пробовала щупальцами небо текучая красная корона. Сосна — смолистое дерево, когда в такой лес приходит огонь, горит самый воздух…

— Жаль, вы не видите того, что вижу я, — склонившись к уху госпожи Мияги, прошептал Уэмура. — Представьте себе, что вон та толпа оборванцев, — он показал пальцем, — тоже горит — всеми цветами человеческого ужаса. Вы, к слову, светитесь так же, и это вам идет. К сожалению, вы не увидите и того, что будет дальше.

— Аса… хина… — всхлипнула женщина.

— Нет-нет-нет, — Уэмура провел пальцами по ее лицу. — Я мог сделать это предложение минуту назад, но не сейчас. Сейчас гнев господина Асахины слишком красив, чтобы гасить его. Впрочем… Я могу попробовать показать вам. Моими глазами. Конечно, пропадет игра оттенков, вы просто не сможете различить их, но если изменить угол освещения… Да. Это тоже будет очень хорошо.

Господи, подумал Асахина. Это скверная женщина, и один ты знаешь, сколько человек она заставила страдать даже до смерти. Но вначале-то страдала она. И когда говорила, что дьявол лучше, — не понимала, о чем говорит. Вот сейчас поняла. Дай ей какую-нибудь другую смерть. Так ведь нельзя.

— Господин Асахина, — Уэмура оторвал от шеи госпожи Мияги окровавленные губы. — Вы портите мне удовольствие.

— Надеюсь, — сказал инженер. Он не знал, достаточно ли громко говорит. В ушах шумело — и не понять, пожар ли, собственная ли кровь. Ему казалось, что он и вправду видит людей как огни — поярче, потусклее. И складчатые холодные прорехи — там, где стояли кёнси. А еще, там дальше на холме… нет, ничего там не было.

Так нельзя. Пожалуйста.

— Ну что ж, подбавим красок, — Уэмура, усмехнувшись, опустил женщину на ступени и посмотрел в сторону приближающейся толпы. — А то они, чего доброго, успеют уйти из-под волны.

Он поднял ладонь — и Асахина ощутил, как пространство изгибается в том направлении.

Но это же неправильно, — почти в отчаянии прошептал он. — Это же не его земля, и не его вода, и не его горы… Господня земля, и что наполняет её…

Он почувствовал чей-то взгляд, поискал источник — и увидел, что госпожа Мияги еще жива. Пергаментно-бледное лицо искажено страхом близкой смерти, глаза и щеки ввалились. Он видел такие лица — в дочиста разоренных войной деревнях, в Осаке во время голода. Вся глубина безумия собственной веры открылась ему: быть праведником в этом мире — чертовски мало. Он жалел только тех, кого можно и должно было жалеть. В крайнем случае — таких, как Харада или господин Мияги. Но — таких, как Ато? Уэмура? Синдо? Он, оказывается, все это время в глубине души оставался конфуцианцем, твердо знающим, что предел милосердию есть и ради некоторых, мягко говоря, не стоит идти на крест. Пять минут назад слова Уэмуры о добровольной жертве казались ему лишь злой насмешкой — как, наверное, и самому Уэмуре. Отдать свою кровь ради женщины, находящей удовольствие в пытках? Это значило предать чужую кровь. Праведность могла здесь вынести только смертный приговор: прощение невозможно.

Но где-то в невообразимой дали края провала между справедливостью и жалостью сошлись, да еще и под прямым углом. Складка пространства, в которой должны были задохнуться люди, предназначенные Уэмурой в жертву, раздернулась — словно полотно взяли за два конца и с хлопком развернули.

Отраженная волна ударила по Уэмуре.

* * *

…А вот пост на дороге — ставили правильно, с расчетом. Это инспектор понял еще до того, как увидел солдат. Просто толпа впереди остановилась и начала толочься. Люди, бегущие от смерти, способны снести с пути кого угодно. И если не снесли, значит, там впереди стоит кто-то, умеющий себя вести. Беда была в том, что командир патруля или секции вряд ли будет склонен выслушивать взбудораженных и явно перепуганных эта.

Сайто протолкался через толпу. В голове у него продолжал трубить тревожный рог, и тут уж пришла пора ставить на кон всё.

— Инспектор Токийской полиции капитан Фудзита! — он сверкнул значком перед носом начальника патруля. — Этих людей нужно немедля пропустить. В цеху вот-вот будет…

Баннг! Словно колокол храма Тион-Ин[118] застонал от удара гигантского молотка. Сквозь крышу пропиточного цеха вылетел сноп ярко-желтого пламени. Люди в задних рядах завизжали и попадали при виде огромного искореженного куска металла, летящего в их сторону. Инспектор не сдвинулся с места. Он бывал под артиллерийским обстрелом неоднократно и видел, что сейчас будет недолет. А вот когда взорвутся остальные котлы…

— Взрыв, — закончил он. — Раздвигайте баррикаду и уходите сами. Оставьте рядового, чтобы направлял бегущих вверх по склону, — если начнется лесной пожар, управляющий может решить затопить цеха.

Старая привычка — говорить ясно, спокойно и отчетливо. Выходит много быстрее, чем если переходить на крик.

— Фу… дзита-сан? — один из рядовых сдвинул шлем на затылок. — А вы как здесь оказались?

— Это ты как здесь оказался, капустная башка? — Сайто узнал рядового, но не мог вспомнить имени. — Да знаешь ли ты, что тут — государственная измена? Утром здесь будут войска, и всех, кто не перейдет на сторону правительства, казнят как мятежников! А правительство тут представляю я. Что встали?! — прикрикнул он на рабочих. — Растаскивайте баррикаду!

— Господин… инспектор… — офицер был вежлив, но все еще не собирался двигаться с места. — У нас другой приказ.

— Господин лейтенант. Я знаю, какой у вас приказ. Но если вы не уйдете отсюда сейчас, вас даже не убьют по этому приказу завтра. Вы сгорите сегодня. Или утонете как котенок, когда подорвут плотину.

В подтверждение его слов со свистом и визгом в небеса взлетел второй котел. Он рухнул точно на крышу перегонного цеха, и там полыхнуло, как на пороховом складе. Волна горячего воздуха докатилась до баррикады, и офицер понял, что времени на препирательства осталось совсем мало. Можно сказать, вовсе не осталось.

— Сержант, разбирайте баррикаду. Смотрите, чтобы никого не затоптали. Направляйте всех наверх. Господин инспектор, вам придется пройти со мной.

— С удовольствием, господин лейтенант.

Даже если командир этого лейтенанта в заговоре, присутствие полиции, скорее всего, окажется для него новостью.

Они двинулись вверх по склону (за спиной уже топали сотни ног) — и тут инспектор увидел еще одного человека, которого рад был встретить немногим меньше, чем Хараду. Только присутствие Харады оказалось для него все же новостью, а вот на этого человека инспектор крепко рассчитывал с самого начала. С тех пор, как выяснил, кого заговорщики собираются сюда послать в качестве первого эшелона. Именно у него Сайто год назад перехватил командование под Фукухарой, просто назвав свою настоящую фамилию.

— Ба, да это не иначе как лейтенант Такаока. Ох, не из тех рук вы решили принять капитанский патент, лейтенант.

— Господин инспектор? — характерный выговор у уроженцев провинции Айдзу, не менее характерный, чем у уроженцев Иё, ни с чем не спутаешь. — Или старший инспектор? Рад видеть вашу драгоценную особу в добром здравии…

Драгоценная особа была продуктом этикета, а доброе здравие — все же темноты. Потому что при следующей вспышке бывший лейтенант замолчал. А потом спросил:

— Что у нас происходит? — так же, как спрашивал год с лишним назад, под Фукухара.

— У нас, во-первых, пожар. В чьи обязанности входит взорвать плотину, чтобы не допустить распространения огня по лесу?

Вот так — о главном, о насущном, сиюсекундном, чтобы не давать ни вздоха на сомнения и колебания…

— В обязанности местного управляющего.

— Плохо. Он мертв. Вы послали человека в контору?

— Да, господин инспектор.

— Пошлите кого-то на дамбу. Желательно офицера. Я не знаю, что делается внизу, — им может быть не до пожара.

— А до чего же тогда? — изумился Такаока.

— Сегодня захватили — и, быть может, уже убили — правительственного чиновника из железнодорожного ведомства. Я должен его вернуть. Лучше — живого.

— Да чиновник-то на что им сдался?

— А это не просто чиновник. Это Асахина Ран. Он сюда приехал с инспекцией — шпалы они некачественные поставляли — и заметил, чего не нужно.

— Асахина Ран? — у капитана, кажется, даже каска приподнялась от того, что волосы торчком встали. — Какое мне дело до рыцаря возрождения? И вам я удивляюсь, господин инспектор…

Так… Что делал Такаока в войне Сэйнан — понятно. Мстил Сайго Такамори. А теперь решил, что настал черед остальных…

— Мне есть дело до закона, капитан. Потому что если не по закону, то нас опять впечатают во враги императорского дома — помните, как это было в прошлый раз?

Капитан замялся на миг, и Сайто — не давать задуматься! — добил:

— И утром здесь будут не те войска, которых ждут заговорщики.

Заговорщики, капитан, думай. Они заговорщики, а ты пока верный престолу военный.

Капитан задумался. Кивнул.

— Я обязан вам жизнью, Фудзита-сан. Дважды обязан, Ямагути-сан. Будет, как вы решили.

— Господин капитан! — крикнул один солдат. — Возле конторы какая-то возня!

— Ну-ка, — Сайто без лишних церемоний взял у Такаоки подзорную трубу и посмотрел.

На крыльцо конторы двое, кажется, не людей выволокли изрядно потрепанного Хараду, еще двое — совершенно растерзанного Асахину. Значит, инженеру не повезло. Хоть живой? Вроде живой. А вот кому повезло еще меньше — госпожа Мияги вислой тряпкой болтается в руках у белолицего чиновника.

— Такаока-сан, у меня к вам большая просьба. Я сейчас пойду туда, а вы соберите всех, кого можете собрать, и постарайтесь окружить контору. Только запомните, плотность огня должна быть очень высокой. Там собрались серьезные люди. Вам имя Кагэ-но-Ато что-нибудь говорит? К слову о рыцарях возрождения. И о том, с кем вы едва не связались.

— В какой ситуации прикажете открывать огонь?

— По моей команде. Или по своему разумению. Если вы сохраните рабочих, какое-то количество живых свидетелей у вас будет.

Он зашагал вниз по склону, стараясь держаться как можно прямее. Кто-то, тяжело дыша, спешил навстречу. Инспектор без суеты обнажил меч.

— Стой, кто идет.

— Маруя… ах! — Нисигава узнал утреннего гостя.

— Куда так торопимся, господин помощник управляющего? — ласково спросил Сайто. — На дамбу? Рано еще. Видите — люди не переправились.

— Лес горит… — Нисигава явно не знал, что сказать.

— Да. Я прошу прощения. А телеграмму вы отослали?

— Отослал, а…

— Ну и замечательно.

Это была бы адова работа, внедрять телеграфистов по всей линии, да так, чтобы никто не заметил. Если бы ее нужно было делать. Но господин министр обороны — чрезвычайно предусмотрительный человек.

— Постойте, отдохните, — Сайто подождал, пока последние рабочие не минуют баррикаду. — Всё, идите, взрывайте плотину.

— А вы… — Нисигава снял очки, протер, снова нацепил на нос. — Простите, но…

— Прощаю. Спешите. Лес горит. И на вашем месте я бы не возвращался в контору.

Нисигава кивнул.

— Но и не исчезал. В ваших интересах, если вас найдет полиция, а не… сами понимаете кто.

Оружия у Нисигавы не было, люди с оружием двигаются иначе. Сайто поправил пояс и пистолет за поясом. Нет, до чего же приятно носить кимоно — европейская одежда непременно бы встопорщилась, а в хакама да под хаори — ружье, если хочешь, можно спрятать. Обрезы, во всяком случае, ему лично доводилось находить.

В пальцы ткнулось что-то угловатое и неловкое. Сайто достал заморский амулет Асахины, подержал за самую нижнюю палочку и сказал:

— Не хотелось бы оказаться тем самым дураком, который написал на руке знак «Тигр» и показал злой собаке. Если вы понимаете, о чем я, господин бог.

С другой стороны, я в ваших делах не разбираюсь, да и вам не хозяин. Интересно, только ли политическими соображениями руководствовался безумец Иэмицу[119], истребляя эту веру, — или ему кто-то присоветовал? Но об этом я спрашивать не буду. Нужные мне ответы я уже получил.

Они пойдут меня искать. Они обязательно пойдут меня искать, если уже не ищут, и я должен попасть в их поле зрения как можно скорее. Потому что иначе они налетят на капитана Такаоку — и тут он, конечно, поймет, почему не стоит поддерживать именно этот мятеж, но будет уже поздно.

— Лучше уж самому быть злой собакой, которая не умеет читать, — добавил инспектор.

Солдаты внизу не обратили на него внимания — еще один охранник куда-то торопится. Охранники же думали, что он коллега с шахты. В деле, где замешано много народу, всегда можно рассчитывать на подобную путаницу. Он вспомнил, как вечно голодный Харада затесался на чью-то свадьбу и каждая сторона до поры считала, что он гость с другой стороны, а когда разобрались и выгнали — он был уже сыт и пьян.

Подходя к конторе, он надел значок, а под значок спрятал амулет Асахины. Взял пистолет. Сбросил хаори с плеча, освобождая для меча левую и одновременно прикрывая пистолет в правой.

Катящий навстречу холод — словно ветер впереди лавины. Напор так силен, что Сайто на секунду остановился, согнулся и задержал дыхание — а потом резко выдохнул, тряхнул плечами, словно в дзю-дзюцу сбрасывал противника через голову, — и зашагал дальше.

Он был уже достаточно близко от конторы, чтобы увидеть, как отшатнулся Уэмура. Шагнул в очерченный факелами круг света и прокричал:

— Господин Уэмура! Вы арестованы по обвинению в заговоре против Его Величества! Саботаже! Незаконных финансовых и торговых операциях! Жестоком обращении с людьми! Убийствах! Сдавайтесь или я, инспектор Фудзита, буду иметь честь взять вас силой!

Со стороны, вероятно, это выглядело смешно. Впрочем, господин Уэмура, кажется, любитель протокола и формальностей. А у нас тут довольно много свидетелей. И сопротивление полиции, даже если полиция в моем лице сошла с ума, — само по себе преступление.

И даже хорошо, что смешно. Потому что если бы его приняли всерьез — расстреляли бы на этом самом месте. А Такаока, может быть, еще не привел людей. Сайто намеревался начать действовать одновременно со взрывом — это должно было отвлечь даже кёнси. А пока что следовало продолжать спектакль.

Открывшаяся сцена выглядела так: вытоптанную полянку перед конторой окружали девять солдат и одиннадцать охранников с дубинками — на случай, если попрет толпа. За этим оцеплением сбились солдаты, не стоящие в карауле и не имеющие оружия. Самый узкий круг оцепления составляли кёнси, всего семеро — Сайто уже научился безошибочно отличать их от людей по бледности, худобе и резким, птичьим каким-то, движениям.

На крыльце еще трое держали Хараду, один — Асахину. Видно, решили, что одного ему достаточно. Уэмура стоял посередке, женщина — то ли мертвая, то ли в обмороке — лежала у его ног.

— И как же вы намерены взять меня, господин инспектор? — Уэмура сделал своим людям и нелюдям знак расступиться. — Эта штука, что вы спрятали под значком на груди, не поможет вам. Одно дело — остановить или даже отразить волну страха. Но взять они силой — совсем другое. Гайдзинский божок на это не способен.

— Осталось выяснить, способен ли на это я, — шаг вперед. Еще шаг. Первое дело при встрече с уличной бандой — свести происходящее к личному конфликту между тобой и главарем. А это может получиться. А может и не получиться, но я ничего не теряю. Только выигрываю.

— А что, господин Уэмура, вы без толпы за спиной ничего не можете?

Уэмура переливчато засмеялся и, шагнув к Асахине, приподнял его голову за волосы:

— Могу ли я что-нибудь, господин инженер? Например, в одиночку, дважды раненым, сразить вооруженного противника? А, господин инженер?

Асахина улыбнулся, глядя ему в глаза, и ударил ногой в колено. Навыки убийцы не подвели — нога Уэмуры подломилась, и он устоял лишь потому, что держал Тэнкэна за волосы. Поэтому, рванувшись из рук кёнси, Асахина сумел выскочить из мундира и освободиться на миг — но тут же с разворота Уэмура швырнул его об опорный столб.

Убил бы — но коротко стриженные, взмокшие волосы инженера выскользнули из пальцев и удар пришелся по касательной.

— Да, — сказал инспектор. — Возвышающее душу зрелище. Мои соболезнования, Тэнкэн.

Ах, как будет хорошо, если удастся приковать к себе внимание. Ну хоть на две минуты. Такаока — хороший офицер, без инициативы, но в своей области дело знает. За две минуты он разберется.

Инженер, обхватив столб, мотал головой и что-то бормотал. Сайто было знакомо это неверное, полубессознательное состояние — он был в таком же, когда Харада его схватил и поволок.

— Какая трогательная приязнь между бывшими врагами, — Уэмура сладко прищурился. — Ах, я не верю своим глазам — вы тоже научились любить недругов, инспектор? Буду ли я иметь честь войти в число таковых? Мне любопытно — что испытываешь, когда тебя любит враг.

И тут — заморский ли бог расстарался, местный ли хозяин горы устал терпеть этого надоеду — но грохнул за спиной взрыв, тугой воздух ударил в уши, а земля колыхнулась под ногами. Кёнси, как и ожидал инспектор, отвлеклись на миг. А вот сам инспектор — нет. Сквозь рукав хаори он выстрелил в того, что был справа, — и ударом меча снес ему голову. Левый дернулся вперед — и сам себе перерезал горло, да, меч можно держать и так. Нет времени добивать — зарастет так зарастет. Вперед, мимо, к тем, кто держит Хараду.

Нет, не зря они кроме мечного, штыкового и ружейного боя учились дзю-дзюцу. Харада тоже встряхнулся, выдрался из лап своих вчерашних товарищей, оставив им немного кожи и плоти, — и кинулся… чего-чего ожидал инспектор, но только не этого.

Кинулся в контору.

Черное марево впереди Сайто рубанул чуть ли не вслепую — но в кого-то попал: заверещали, отскочили. А солдаты и охранники в оцеплении не успели, кажется, не то что понять — заметить, что произошло. Все их бычьи глаза были выкачены на взорванную плотину. Вероятно, увлекательное зрелище. Особенно если сообразить, что сюда вода не дойдет. Где там Тэнкэн? Не затоптать бы.

Когда черное марево перед глазами на мгновение разошлось, Сайто увидел Асахину. И услышал.

Они катались с Уэмурой по земле, схватившись врукопашную, и Тэнкэн выкрикивал что-то по-английски, не то песню, не то… Сайто успел только заметить, как замедлены движения чудовища — и на него снова навалились.

Он выстрелил, выстрелил, и снес голову, и еще дважды выстрелил, и опустевшим пистолетом дал по зубам самому наглому. Несколько раз его рванули когтями со спины, но он сам вертелся быстро, да и они тоже почему-то двигались как под водой.

Вот чего они пока не попробовали — это задавить, навалившись кучей. С такой живучестью, как у них, — странно… Или они боятся даже случайно коснуться амулета Тэнкэна?

Что-то вылетело из конторы и упало на землю рядом с Асахиной — а вокруг инспектора вдруг образовалось очень много пространства, как всегда бывает, когда на месте действия появляется копейщик. Хороший копейщик. Это он что-то копьем подцепил и выбросил. Что-то, до чего не мог дотронуться рукой.

А потом пространство снова сжалось — и возникло знакомое, надежное чувство прикрытой спины. Нападающих стало ощутимо меньше. До Сайто наконец донеслись посторонние звуки: далекий шум воды и грохот сталкивающихся бревен, близкий гомон толпы и щелканье возводимых затворов… Асахина больше не выкрикивал свою… да, кажется, молитву — видимо, было незачем. От Уэмуры осталась чуть ли не половина прежнего. Нет, ничего ему Асахина не отрубил, и даже выглядеть менее опасным чиновник не стал — но сейчас человеческого в нем не осталось. И жемчужная белизна лица, и невесть каким демоном сбереженная юношеская красота — все исчезло. В изрезанном мундире перед оцеплением кружила сгорбленная, мертвенно-синюшная тварь с зубищами в сун длиной. Инженеру от этих зубов крепко досталось, но держался он хорошо и в исходной позиции стоял твердо, меч в руках не «танцевал».

— Сдохни! — провизжала тварь.

— Мне есть для кого жить, — с последним словом Тэнкэн перенес вес на правую ногу, и…

…Вот после такого и нашли семерых зарубленными и одного живым — того, кто не добежал. Твари было уже не до нападения, но, повинуясь ее неслышному приказу, все выжившие кёнси кинулись на Асахину одновременно.

— Взво-од! — скомандовал совсем рядом звонкий голос Такаоки. — Цельсь!

— Пли! — дал отмашку Сайто. Более удобного случая, чем такая куча-мала, не будет.

Харада — если бы он еще вне боя так соображал, цены бы не было человеку — оторвался от противника и подсек Тэнкэну ноги древком копья, а потом навалился сверху, закрывая от пуль. Залп. Второй. Третий. Молодец Такаока. С такой плотностью огня они до твоих стрелков просто не дойдут. Кости не выдержат.

…Но тварь ушла. Без разбега и почти не помогая себе руками, она вскочила на крышу конторы и исчезла с другой стороны. Это было очень плохо — ни Сайто, ни Асахина не имели сил за ней гнаться, Харада все-таки поймал две пули и тоже не мог, а остальные… это все равно что послать корову преследовать волка. Инспектор поднял руку, давая знак прекратить огонь, и крикнул оцепеневшим охранникам:

— Делай как я!

Оттащил одного кёнси за ноги и быстро, не давая ему прийти в себя, отсек голову.

Мечи есть не у всех — но у штыка, у неевропейского листовидного штыка отменная режущая кромка.

— Там еще один! — рявкнул кто-то, и Асахина, едва поднявшийся с земли, увидел, что вокруг него стало пусто.

Сайто оглянулся на здание конторы. Госпожа Мияги исчезла. Кровавый след тянулся к двери и пропадал за ней. Сайто хотел было позвать пятерых солдат, чтобы войти в дом, — но это было уже не нужно. Ато вышел на крыльцо сам. Ёко-сан лежала на его руках — теперь уже, вне всяких сомнений, мертвая. Он ее выпил, ему нужно было встать и он ее выпил.

— На плечо! Целься! — Сайто опустился на колено и поднял меч.

— А вот и господин инспектор, Ёко, — Ато безумно улыбнулся. — Поприветствуй его.

Он взял руку женщины за запястье и несколько раз махнул ее ладонью. Передние ряды зрителей давно уже пытались убраться подальше от «дороги цветов» — но им мешали задние. На сей раз шарахнулись все.

— Пли, — с легким раздражением в голосе сказал инспектор.

Инженер не заметил, как встал. Асахина знал, что сейчас произойдет, но бессилен был предупредить криком или жестом — мог только действовать. Ато бросил женщину перед собой, на вооруженных людей — и, конечно же, почти все они, издерганные и напуганные, выстрелили в труп. Лишь у двоих хватило выдержки дождаться прыжка Ато — но ружейные пули, пройдя его тело насквозь, не остановили живого мертвеца. Он летел прямо на Асахину — и тот знал, еще до броска знал, что именно он, а не кто-то другой, станет целью.

И тут совершенный в своем роде полет прервался — потому что сбоку, с левой, из совершенно неправильной позиции — и конечно, конечно, не в полную силу… но Ато все-таки обвалился наискосок, прямо под удар.

Асахина вонзил меч в странно хрупкую, податливую плоть — и, пригвоздив Ато к земле, шагнул в сторону.

— Двое на одного, — сказал Ато.

Из того места, куда вонзилось лезвие — чуть ниже сердца, — пошел струйками черный дым. Дым, а не кровь. Двумя прядями он оплел рукоять — словно руки, сомкнувшись, попытались выдернуть меч. Но подул горячий влажный ветер со стороны затопленного пожарища — и дым развеялся. Ато лежал, не шевелясь, и его четкие, резкие черты начали терять форму, оплывая.

— Нас так учили, — отозвался инспектор.

— Асахина-сэнсэй, — Харада, опираясь на копье, поднялся на колени. — Помогите мне…

— Целься, — инспектор поднял руку. — Без команды не стрелять.

Харада улыбнулся старому товарищу.

— Мне плохо, Асахина-сэнсэй. Мне нужна кровь. Вы же не хотите, чтобы погиб кто-то из этих сельских дурней. Отдайте кровь. Добровольно, сами. Ее у вас и так мало. Вы же знаете…

— Сано-кун, — инженер выдернул меч. Для этого потребовалось усилие на грани его возможностей. — Боритесь за себя. Никто вам не поможет, если вы не будете бороться сами.

— С линии огня! — крикнул Сайто. — Это не человек!

— Человек, — инженер поднял меч. — Извините, господин инспектор, но тут ваши полномочия закончились.

Асахину и Хараду разделяло втрое меньшее расстояние, чем потребовалось Ато для прыжка, — а у Харады было еще и копье. Демон следил сквозь Хараду за каждым движением противника — но из человеческих глаз катились слезы.

Харада отшвырнул копье в сторону.

— Убейте меня, Асахина-сэнсэй. Быстрее.

— Отчаяние — это неправильно, — тихо ответил Тэнкэн. — Эй, ты. Во имя О-Ками-сама, Иэсу-сама и Марии-доно. Во имя всего доброго, что есть на свете. Убирайся.

Меч дважды рассек воздух перед Харадой: сверху вниз и слева направо. Харада дернулся, прогнувшись, будто его хлестнули по лицу, — и упал навзничь.

Инженер осел на колени, попробовал удержаться, опираясь на меч, — но лезвие уходило все глубже в рыхлую, бедную супесь — и Асахина, потеряв равновесие, завалился набок.

— Лейтенант, — спросил инспектор, — у вас тут врач есть?

* * *

— Надо было мне вас задержать! — в который раз уже проворчал Сёта. — Эх, видел же, что вы оружие с собой взяли, чувствовал, что не к добру! Надо было мне сразу тревогу поднять!

— И испортил бы нам все дело, — сказал Асахина.

…При свете дня разгромленный завод выглядел особенно неприглядно. Кое-где в лесу тлело, но очагов открытого огня вроде больше не обнаружили. Рабочие копошились в останках бараков, пытаясь найти что-то, пощаженное огнем или водой. Убитых эта оказалось шестеро — старуху затоптали в бегстве, любопытный ребенок слишком быстро подошел посмотреть на взрыв и был сметен водой, да еще четверо замешкались в бараках, спасая барахло. Среди охранников и солдат жертв было больше — поняв, что хозяев нет, а солдаты растерялись, эта забили насмерть троих из охраны; да несколько дурней решили дать свой последний бой людям Такаоки. После ночной драки раненых снесли в контору, а трупы сложили возле прежней угольной ямы, где теперь был пруд. Утром их собрались хоронить — и не нашли тела госпожи Мияги.

— Она где-то здесь, — инженер себе сам казался трупом. Дневной свет резал глаза, горло будто шелушилось. — Она не может выйти на свет. Спит где-нибудь под корягой, недалеко.

— После того, что солдаты видели ночью, они боятся идти в лес, — сказал Такаока.

— Ну так пусть лес прочешут люди господина Камимуры, — инженер вздохнул. — Темные, сырые места, куда не проникает свет. Возьмите местных жителей. Они должны знать, где здесь можно найти такое. И сразу же отрубите ей голову.

— А не спугнем?

— Не должны. Ее же только вчера укусили.

— Мне очень трудно будет объяснить это господину Камимуре, — Такаока опустил глаза.

— Скажите, что она ранена, — у инженера закружилась голова, он откинулся на опорный столб крыльца — тот самый, о который его вчера треснул Уэмура. На коленях он держал соробан — подсчитывал примерную сумму нанесенного ущерба и компенсации пострадавшим. Голова слушалась плохо, числа путались, но это было лучше, чем лежать, вслушиваясь в боль. Петицию он хотел подать уже завтра. Конечно же, дадут меньше, чем нужно, — поэтому лучше запросить больше и знать, с какой суммы начинать торг. Ах, какая жалость, что не приехал Ояма…

И еще было неприятно, что вчера он плохо подумал об Ато. Не убил он свою женщину. Наоборот, прикрывал до последнего, отводил глаза. Остался бы инженер буддистом, молился бы, чтобы им довелось переродиться кем-то, кому добродетели этой пары подойдут, а пороки не помешают, — волками, например. А так он просто молился.

— По-хорошему, вам лечь надо, — снова проворчал Сёта, подходя. Принёс чаю в черпаке. Паровоз все-таки можно рассматривать и как большой чайник.

— Я не хочу лежать, — сказал Асахина. — Там и без того тесно, а я не настолько серьезно ранен.

— С инспектором вы друг перед другом себя показываете, вот что, — Сёта покачал головой. — Как дети малые, право слово. Не ваше это дело — за мятежниками гоняться. Пусть бы один разбирался, хитроглазый. Его это работа.

— Нет уж, — сказал инженер. — Я сам согласился, так что это теперь и моя работа.

Факты лежали перед ним с самого начала. Желтые и коричневые отполированные кусочки дерева, как в головоломке. Ему не пришло в голову сложить их до сегодняшнего утра. Потому что он думал о своем спутнике как об убийце. Только как об убийце. Не как о лжеце.

— Как же, как же! — Сёта не уходил, ожидая, пока инженер выпьет весь принесенный чай. Фельдшер Камимуры сказал, что инженеру нужно много пить, — и Сёта, видимо, не успокоится, пока начальника не раздует в бочку. — Он позвал! А вы пошли! Все воевать не отвыкнете. А убьют вас — где еще такого хорошего начальника найдем? Поставят гайдзина какого-нибудь — наплачемся ведь.

— Не поставят. Да и я больше со станции ни ногой.

Если я туда вернусь.

— Кстати, об инспекторе. Где он сейчас? Тоже ведь должен здесь лежать — а ускакал еще раньше, чем я проснулся.

Правильней было бы сказать «очнулся». Потому что ночью Асахина не заснул — он именно потерял сознание и не видел, как стоявшие недалеко от Ханно люди Камимуры пришли на помощь. Как это ни смешно, добраться раньше им помешала вздувшаяся река и бревна, которые снесли мост. Асахина улыбнулся, подумав, как подешевеют теперь дрова в Токио. Ненадолго, правда.

Инспектор, как выяснилось, еще на рассвете взял два взвода солдат и ушел наверх — кажется, ему удалось починить вагонетку или наверху нашлась запасная, потому что через несколько часов во временный лагерь у железной дороги начали прибывать закопченные перепуганные люди.

Голодных пока что быстро удавалось накормить: достаточно пойти туда, где прошла волна, и набрать в подол убитой взрывом рыбы. Асахина увидел на тропинке чернокожую, шагавшую с рыбиной в руках. Она тоже заметила инженера и свернула в его сторону.

— Эй, вы тот самый красавчик, что говорит по-английски, верно?

Инженер улыбнулся и поклонился ей как мог.

— Черт, я полгода не слышала человеческого языка — и не научилась толком чирикать по-вашему. От меня все шарахаются как от чумной. Хозяйка померла — это правда, что ли?

— Даже если госпожа Мияги жива, она, к сожалению, должна будет умереть, — инженер опустил глаза. — Она замешана в государственном преступлении.

— Ха! — чернокожая блеснула зубами. — Государственное преступление! Да здесь настоящая чертовщина творилась, вот что я вам скажу. Они продали душу дьяволу — хозяйка, ее муж, ее хахаль, все. Когда все начало гореть — я так и поняла, что это нечистый пришел за своим добром.

— Нет, — поправил ее инженер, — это как раз полиция. Но миссис Мияги и не была вашей хозяйкой. По закону ваш контракт недействителен. Я думаю, вам помогут вернуться домой.

— Домой! — фыркнула черная. — Что я там не видела, дома? Хотела мир поглядеть, дура, — а тут сразу в фургон сунули и в этом лесу выгрузили. Поглядела мир, ничего себе. Деньги неплохие давали, что есть, то есть — так все в пожаре сгорело. Где эта ваша полиция, я ей глаза вырву!

— Если бы я сам знал, — вздохнул инженер. Он сейчас испытывал к полиции сходные чувства.

— Эй, а вас крепко потрепали, — девица покачала головой. — И повязки все грязные. Хотите, переменю?

— Это деготь, — Асахина провел пальцем по темному пятну. — Если им смазывать раны, они меньше кровоточат, заживают быстрее и не гноятся.

Девица наклонилась посмотреть и присвистнула.

— Зато и воняет же, — сказала она.

— Зато я уже на ногах.

— Это да. Это часто так бывает. Ну, будет что нужно — зовите.

Она пошла прочь, покачивая бедрами — не взад-вперед, как гейши, а вправо-влево. Так в кимоно ходить нельзя. Асахина мысленно переодел ее в европейское платье — и тут же нашел красивой. Какое великое разнообразие людей сотворил Бог, подумал он. И как люди делают из этого разнообразия причину для вражды и ненависти…

Видимо, сработало правило «не говори про тэнгу» — навстречу черной девице шагал Сайто. Пропустив ее, приостановился, поглядел вслед, покачал головой — ну и походка. Подошел к крыльцу.

— Я забыл отдать вам кое-что из вашего имущества, — сказал он, вынимая из кармана закопченный крестик. — И как это олово не расплавилось в огне?

— Благодарю покорно. Это никель. Много ли у вас еще дел, господин Фудзита?

— Почти все закончено. Верхний лагерь мы свернули, пещеры очистили, найденные документы я сдал военным. Свидетелей опросил. Думаю вернуться следующим поездом. Как вы себя чувствуете?

— Достаточно плохо, чтобы не ждать. Думаю, Сёта и не даст — просто перебросит через плечо и унесет. Если у вас все, то прикажите переносить тяжелых раненых. И… что будет с господином Харадой?

— Полагаю, он исчезнет где-нибудь по дороге. По моему, увы, недосмотру. Видите ли, мы говорили утром, пока не рассвело. Он чувствует себя примерно так же, как и вы, но, объясняя мне, как ему плохо, он завязал узлом железный костыль. Пулевая рана зажила в считанные минуты — но он может держать в руках ваш меч, ваш амулет, и… удивительное дело — при виде крови его теперь мутит. Я не думаю, что нашим военным нужно его видеть.

— Как же он исчезнет, если его днем можно поднять только лебедкой…

— Ну так сбежит ночью из тюрьмы, выломав прутья, велика важность. Я только прослежу, чтобы охранников не повредил.

— Раз вы все продумали — не пройдете ли со мной туда, за контору? Нужно кое-что обсудить подальше от посторонних глаз.

— Да, конечно. Помочь вам?

— Не стоит.

Инспектор довольно сильно хромал. И, казалось, слегка выцвел. А в остальном никак не изменился. Это было хорошо.

Асахина не хромал, но цеплялся за стену. Левое плечо ему изорвали до кости, рука не поднималась — а правой он держался, поэтому инспектор, развернувшись и сказав:

— Я слушаю вас, — никак не ожидал, что откуда-то снизу ему в подбородок выстрелит кулак.

Проморгавшись, он обнаружил, что сидит на земле, а челюсть ноет и звенит. Подвигал подбородком — что ж, инженер хотя бы не выбил сустав.

Нанеся удар, Асахина тоже упал — и теперь полулежал, опираясь на руку и колено.

— Вы мерзавец, господин инспектор, — сказал он, прикрыв глаза. — И если бы не господин Харада и другие, кто от вас теперь зависит, — я бы вас убил.

Так. Ну что ж. И оценка не такая уж неверная, и реакция вполне умеренная.

— Вы совсем не удивились появлению Уэмуры. Вы ждали, что он примчится, когда почувствует, что здесь происходит неладное. Вы не собирались арестовывать его в столице — вы хотели убить его здесь. Или хотя бы спровоцировать на действия, после которых ему придется исчезнуть. Вы использовали местных жителей и солдат как дымовую завесу, — инженер плевался фразами. — И вы ничего не сказали мне, — он мучительно сглотнул. — И Хараде. Ну ладно, я старый враг, но неужели для вас друг перестал что-либо значить?!

Тут инженера скрутило и вырвало всем, что в него влил заботливый машинист. Инспектор еле успел подскочить и удержать его от падения лицом в лужу. Придержав за ворот, помог сесть. Потрогал мокрый лоб — холодный, почти как у Харады.

— Выпейте, — инспектор поднес к губам Асахины флягу. — К сожалению, опять чай. К сожалению, давно остыл. Да и того совсем мало.

Асахина допил и вернул фляжку.

— Спасибо.

Он уже сожалел о своем поступке. От усилия открылись раны, и он выбил безымянный палец на правой руке. А до бывшего волка из Мибу, кажется, так ничего и не дошло.

Инспектор взял фляжку, встряхнул. Тоже сел, прислонившись к стене. Протянул руку.

— Вы позволите?

Инженер разжал кулак, которым бил. Крестик так и лежал на ладони. Не найдя привычных уже карманов на хаори, снятом с кого-то из убитых охранников, инженер спрятал крестик под бинты на груди и подал руку полицейскому.

— Да, — кивнул Сайто, вправляя палец. — Я никому не сказал, с чем мы на самом деле столкнулись. Ни здесь, ни в столице. Я, понимаете ли, когда разобрался, что происходит, сразу очень испугался. До одури. Не того, что мне не поверят, не того, что они победят, и даже не того, что они успели бы наворотить… А того, что наверху раньше времени узнают, чей это был заговор. Там ведь сидят практичные люди, наверху. Когда они видят оружие или силу, они думают, к чему ее приспособить — и сколько выиграет тот, кто будет первым.

Он достал мятый закопченный портсигар, выщелкнул сигарету.

— Взятка, видите ли, это такое дело — вся хитрость в том, как предложить. Наш стратег, там, в старом отряде, Такэда Канрюсай, начал с того, что взял из казны деньги на покупку книг. Не простых, а по военному делу. Нужных книг. Просто не было у нас на то средств в тот момент, а он считал, что без них не обойтись. Пропажа обнаружилась, погиб человек. Кончилось это все очень плохо — вымогательством, опиумом, в конце концов, изменой, — а потом я встретил его на неосвещенной улице. Но он бы не украл для себя, ни при каких обстоятельствах. И взятку бы не взял просто так.

Спичка сломалась, Сайто подобрал обломок и, сжав пальцами у самой головки, чиркнул о каблук второй раз. Закурил, отбросил.

— Я знаю, о чем вы думаете, Асахина-сан. Да, ваш командир, Кацура, не продался бы за вечную жизнь… вернее, только за вечную жизнь. А за возможность отволочь нас от края? Мы ведь пошли по очень опасной дорожке, Асахина-сан.

— Вы об этом? — инженер чуть качнул головой в сторону разгромленной лесопилки.

— И об этом, но больше о Корее. Мы вряд ли будем долго делать это, — инспектор повел сигаретой вправо, — со своими. Даже с эта. А вот с чужаками, да еще с чужаками, у которых дома и без нас ад ножей, с чужаками, которые не умеют с собой обойтись и просто просят, чтобы их поместили на подобающее место… Не сейчас, так через десять лет мы начнем прибирать их к рукам. И тогда нас сможет выручить только чудо. Понимаете, Асахина-сан? А тут есть возможность получить и рычаг, и точку опоры. Силу и время. Это очень большая взятка, — он покачал головой. — Хороших людей в правительстве можно купить на это. Не таких хороших… Это наше счастье, что господину Уэмуре или как его там нужно было торжество. Триумф. Если бы он хотел не сломать, а привлечь на свою сторону, нам бы ничего не помогло. Но он упустил время. Сегодня, — усмехнулся инспектор, — его предложение уже будет выглядеть не так привлекательно. Это что ж за божественная сила такая, если два болвана с прошлой войны вломились в хитроумный план, как к себе домой, и все там развалили, а главное божество едва ноги унесло?

Инженер повернул голову и посмотрел на инспектора прямо.

— Когда я пришел ночью к отцу Мюррею из посольства и попросил освятить меч, он спросил, для чего. И очень удивился, когда я сказал ему правду. Выговорил мне за суеверие, назвал читателем дешевых романов… Он просвещенный человек, отец Мюррей… Но меч освятил, — инженер помотал головой. — Так все-таки нельзя жить.

— Как именно? — спросил полицейский. — У меня жена, двое детей. Друзья — в основном среди мертвых, но есть и среди живых. У меня есть дом — вы его сильно подпортили в шестьдесят восьмом, но мы потихоньку отстраиваемся. Что именно из этого вы считаете невозможным?

— Ничего. Но раз в два года, а то и через год вот такое… — Инженер обвел здоровой рукой окрестный пейзаж с покойниками. Попробовал подняться, да так и остался сидеть. — Вместо того, чтобы закупать паровозы, строить дорогу и учить людей, я должен опять хватать меч и револьвер! И главное — я чувствую себя идиотом. Если уж надо мной посмеялся человек, освятивший меч, — что скажут другие? А ведь он вернется. Ему сотни лет, он умеет выживать, этот господин Уэмура… Он проговорился. Он из старых Фудзивара. Может быть, даже можно узнать, кто, если покопаться в летописях, но я уже не стану.

— Может быть, — инспектор выпустил кольцо дыма. — Это действительно очень большая взятка, господин инженер. Жить долго, иметь возможность вмешиваться. Предотвращать. Цена есть, но можно ведь так устроиться, чтобы пить кровь тех, кого убил бы и так… не правда ли? Я думаю, с господином Уэмурой оно так и вышло. У них тогда рухнул мир, рухнул потому, что один человек пощадил троих детей. Он пощадил, а они вернулись и не совершили его ошибки.

— Мир тогда рухнул не оттого, что пощадили тех троих детей. А оттого, что не пощадили остальных. Так мы и пошли по пути, на котором не щадят никого. И едва я начал думать, что мы с этого пути свернули… Но я, кажется, объясняю вам то, что вы и сами знаете.

— Асахина-сэнсээээй! — донесся тревожный голос. Сёта разволновался, потеряв начальство из виду.

— Все в порядке, Сёта-кун, — отозвался инженер. — Мы тут на травке сидим. Сейчас придем.

— Я приду. А потом мы вас принесем, — инспектор встал и погасил сигарету. — Как я уже сказал, очень соблазнительно. Сделать так, чтобы навсегда. Наверняка. Уничтожить опасность, — он фыркнул, — И если получится, остаться единственным свободным человеком в стране марионеток. Вероятно, господина Уэмуру это устроило бы — у них там были иные представления о должном. А кстати, какая это школа? — он показал кулаком удар снизу.

— Английское воинское искусство. Называется бокс, — инженер улыбнулся. — Удар «апперкот». Очень удобно, когда противник выше тебя.

Инспектор фыркнул, потом еще раз фыркнул, потом расхохотался и сполз по стене обратно на землю.

— Как жалко, — сказал он, — что господин Уэмура почти вашего роста.

…К тому времени, как состав тронулся, увозя раненых, арестованных, тех, кого нельзя было оставлять разъяренным рабочим, и просто тех, кто хотел уехать в Токио, — синяк уже расцвел на полчелюсти. Такаока явно заметил это, но ничего не сказал, только посмотрел удивленно на инженера, устроившегося рядом со скованным и мертвецки спящим Харадой. По всем признакам, инженер никак не мог так съездить инспектора. Но больше-то было некому.

При виде Асахины охрана перестала нервничать. Могучий колдун, повелитель огня и железа, изгоняющий сотню демонов одним взмахом меча, — даже в лёжку израненный, он успокаивал солдат одним своим присутствием. Зачем ему быть здоровым — если что, он лёжа пошепчет и всех чертей одолеет. Хотя сейчас, при свете дня, в чертей уже не так хорошо верилось даже тем, кто сам вчера видел, в какого страшного они превратился столичный чиновник.

Да, скоро эта история станет городской байкой, потом сказкой. А наверху, пожалуй, постараются ускорить процесс. И может быть, может быть, так и вправду лучше. Может быть, этот… этот… прав. Пусть они там решат, что могущество они — побрякушка.

Сайто взобрался на платформу и сел на ящик рядом с новоявленным Абэ-но Сэймэем. По другую сторону от Харады. Машинист, разогрев машину, как было условлено, дал свисток, Такаока в ответ махнул флагом. Платформа дрогнула и медленно поплыла. Машина не шумела, стук колес не заглушал голоса — орать был незачем.

— В сказках для этого используют волшебную колесницу, — сказал инженер.

— Или идут пешком.

— Или демон несет человека на плечах.

Оба одновременно скосили глаза на Хараду.

— Как вы думаете, он больше не будет пить кровь? — спросил инспектор.

— Думаю, нет. Хотя соблазн останется. Мне кажется, это сродни опию — бросить трудно и больно, но можно.

— Мы не сможем отвечать за него всю жизнь.

Инженер кивнул. Он понимал, что это значит.

— Если бы он не хотел вернуться в люди, я бы не смог ему помочь. Так что я в него верю.

Состав полз медленно — примерно со скоростью лошади, идущей мелкой рысью. Возвращался в дневной, прозрачный мир, где люди живут и умирают как им положено. Словно из царства мертвых в мир живых. Сайто вдруг вспомнил разговор за картами.

— Асахина-сэнсэй, а зачем вам понадобилась Идзанами? Вздорная баба, на мой взгляд.

— Мне было ее жаль. Смерть обезобразила ее — и муж покинул. Я же говорил — мужчинам в этом мире не хватает отваги. Даже богам.

— Богам положено сверхъестественное. Может быть, он просто не мог оставаться с ней в силу… магических обстоятельств. Или своей природы. Имеет смысл радоваться, что мы не боги.

— Мы боги, — Асахина посмотрел из-под ресниц, и Сайто сразу стало ясно, что он имеет в виду вовсе не ками — хранителей земли, которыми японцы становятся после смерти.

— Вы? Возможно. Я, как выяснилось, тяну разве что на большую собаку, — кажется, инспектора радовала эта мысль.

— Вы не видели себя в тот момент, когда объявили Уэмуре, что он арестован.

— И хорошо. Видел бы — живот бы со смеху надорвал.

— В тот момент… — инженер повозился на травяной подстилке, — я тоже вспомнил об Идзанами. Ребенком я жалел ее очень сильно. Я многих жалел. Иногда плакал от жалости ко всему миру. Мама в шутку называла меня маленьким бодхисаттвой, а отца это… раздражало. Потом я понял: он боялся. Ни один из моих братьев не дожил до года, и если я уйду в монахи — придется брать наследника со стороны. Он сделал все, чтобы выбить из меня эту блажь, чтобы сделать меня воином, — и добился успеха. В шестнадцать лет я удрал, чтобы однажды не убить его. Жалость не исчезла — он просто загнал ее в меня глубоко, как гвоздь в стену. И как гвоздь выходит с другой стороны острием и бездумно ранит всех — так и жалость превратилась в ту свирепость, из-за которой Тэнкэном до сих пор восхищаются дураки. Я начал пить и однажды пьяным проболтался о своей детской выдумке: спуститься в ад, убить восьмерых демонов грома и уговорить Идзанами вернуться, чтобы люди перестали умирать. Там был Ато. Утром надо мной потешались, и я понял, что сказал лишнее и дал зарок не пить совсем. От этого становилось хуже — после Айдзу дошло до того, что я тратил на ароматические масла и смолы все свободные деньги. Меня за глаза дразнили гейшей, и только Кацура-сэнсэй знал, что мне всюду мерещится запах крови. Он понял: я схожу с ума. И отослал меня за границу. Там я встретил Бога, сошедшего в ад за Идзанами. И за мной.

— Вам повезло, — сказал инспектор.

У крови был металлический, горячий, довольно приятный запах, но такому человеку, как Тэнкэн, ставшему убийцей из-за несовершенства мира, он и вправду должен мешать. Самому инспектору он раньше тоже мешал, несколько по другим причинам. С возрастом это прошло.

— Можно сказать и так, — инженер улыбнулся небесам. — А можно и иначе. Видите ли, я потерпел поражение. Можно сразить восемь демонов — и узнать, что Идзанами не хочет уходить. Это было горько.

Инспектор кивнул. Это тоже было знакомо. За что-то имеет смысл убивать людей и демонов, а за что-то — уже нет.

— Кажется, меня ожидает еще одна горечь, — усмехнулся инженер. — Я хотел предложить вам то, что имею сам и чем дорожу больше всего. Но чувствую, это будет бесполезно.

— Мне больно вас огорчать, — с искренним сожалением сказал инспектор.

— Но ведь вы даже не знаете, что я предлагаю. Христианство — это совсем не то, что думает простонародье, одураченное чиновниками былых времен. Или… дело в законе?

— Я достаточно много видел, чтобы высоко оценить ваше учение. И дело не в законе, — инспектор потер распухающую челюсть. — Я вижу, вы искренне предлагаете мне самое лучшее, что у вас есть. Но взамен, кажется, нужно отдать единственное, что есть у меня.

— Но что есть у вас? Простите, если я обижу вас, но мне показалось — вы поступитесь всем, если потребует ситуация.

— Верно, — инспектор улыбнулся. — А вы — не можете как я. И не в последнюю очередь — из-за того, кого зовете своим господином.

Объяснять соседу, что именно эту невозможность он ценит едва ли не вровень со всем остальным, инженер не стал. Он слукавил немного, сказав «всем» вместо «почти всем» — а инспектор не стал спорить и даже подыграл. Видно, не хотел, чтобы инженер знал, где граница, за которую не ступит волк. Сайто ведь обдумывал возможность сделаться кёнси, и довольно ясно об этом сказал. И вместе с тем — отбросил ее. Не сразу, как инженер, не при одной только тени этой мысли, совсем по другим соображениям — но все же отбросил. Испугался, как он выразился, хотя не было в этом ничего, что инженер мог опознать как страх. Ну или как то, что обычно называется страхом. Испугался за свою и чужую свободу.

Платформа катилась под уклон, чуть подскакивая на стыках. Кругом теснились люди — солдаты, надсмотрщики, рабочие — те, кого примет и, не жуя, проглотит быстро растущий меняющийся Токио. Асахина помечтал о том, как вернется сегодня домой — и Аки порадуется, что он жив, погрустит над его ранами. Сменит повязки, они сядут ужинать — и завтра на работу он не пойдет по болезни, но валяться особенно много не будет, а лучше вызовет Ояму с бумагами и займется составлением докладной, а потом сделает для Сэйити и Каны воздушного змея. И нужно будет брать в долг на новый мундир — инженер начал перебирать в памяти знакомых, у которых можно разжиться деньгами. Интересно, как выглядит жена господина инспектора? Кто с этим уживется?

— Ваша супруга, должно быть, сама Каннон, — сказал он.

— Да нет. Она просто из хорошей семьи. И кое-какие вещи ей… несколько надоели. А со мной ей спокойно.

…Дорога петляла по ущелью, и сверху поезд казался игрушечным, а двигался — еле-еле. Если бы тот, кто следил за ним из леса на горе, был тем, за кого он себя выдавал эти долгие века, — он, конечно, тряхнул бы горы и обрушил на поезд обвал, снес железную дорогу селевым потоком, уничтожил и виновников, и свидетелей своего поражения.

Но он не мог тряхнуть горами. Не мог даже выдать себя за горного бога перед людьми — так его изуродовал тот, кого впустил через себя в мир негодяй Тэнкэн.

Ничего. Он умел ждать — он ждал во времена Минамото, Асикага, Токугава[120], — и момент всегда приходил. Потому что люди слабы, а главное — смертны.

Черно-белый дым паровоза тянулся к небу — слабы и смертны, но живы, покуда живы.

Примечания

1

Бакумацу — последние 16 лет правления сёгунов Токугава (1853–1869)

2

Синсэнгуми — особый отряд по поддержанию порядка в Киото в 1864–1868 гг. Название означает «Новое отборное ополчение». Первоначально отряд назывался «Росигуми» — «Ополчение странствующих рыцарей» — но из-за неблаговидного поведение прежнего руководства это название было запятнано, и отряд переименовали.

3

Ирори — открытый очаг в центре японского деревенского дома.

4

Тэнгу, досл. «небесный пес» — адаптированный японской культурой персонаж китайского фольклора, носатый лесной дух, владеющий магией огня.

5

Мибу-ро — сокращение от «Мибу-росигуми» (по месту расквартирования, району Киото Мибу). Игра слов: «ро» как прочтение слова «волк» и «ро» как «волна» в слове «ронин» содержат одинаковый фонетик.

6

Рокуро-куби — чудовище. Днем имеет облик обычного человека, а ночью голова покидает тело и летает в поисках добычи. Если украсть тело, голова не может найти его и какое-то время спустя умирает.

7

Сорок семь ронинов, они же Ронины из Ако — 47 самураев, которые после казни своего господина Асано Наганори не стали совершать ритуальное самоубийство вослед господину, а избрали участь ронинов с тем, чтобы отомстить чиновнику сёгуната Кире Кодзукэноскэ. Их осуждали и презирали, пока год спустя они не ворвались в дом Киры и не убили его, после чего сдались властям и по приговору суда покончили с собой. В японской культуре они стали символом преданного служения, поэтому Синсэнгуми изготовили свою форменную одежду, взяв ронинов из Ако за образец.

8

Энгава — галерея, огибающая с двух или трех сторон японский дом.

9

Харада Саноскэ — годы рождения и смерти неизвестны. Вел беспорядочную полукриминальную жизнь, пока не был принят в Синсэнгуми, где стал командиром звена. В отличие от прочих бойцов, мечников, Харада был копейщиком. Пропал без вести в 1867 году.

10

Яманами Кэйскэ (1835–1865) — вице-командир Синсэнгуми. Был приговорен к сэппуку за нарушение кодекса отряда в 1865 году.

11

Сайто Хадзимэ (1844–1915) — командир третьей десятки в Синсэнгуми, один из немногих членов отряда, переживших Реставрацию Мэйдзи.

12

Мацудайра Катамори (1836–1893) — князь провинции Айдзу, военный комендант Киото в описываемые годы.

13

Нагакура Синпати (1839–1915) — еще один из немногих ветеранов Синсэна, переживших Реставрацию. Оставил мемуары, которые лежат в основе большинства исторических и художественных реконструкций Синсэнгуми.

14

Рыцари возрождения — (японское название — «Исин Сиси», «Люди благородной цели») — нестойкое и пестрое объединение японских монархистов-националистов, политической целью которых было свержение сёгуната Токугава и изгнание иностранцев из Японии. Тёсю — провинция, знать которой находилась в наиболее острой оппозиции к сёгунату. Её название стало обобщением для всех оппозиционеров.

15

Хидзиката Тосидзо (1835–1869) — заместитель командира Синсэнгуми, известный как Синсэнгуми-но-они, «демон ополчения». Погиб в Хакодатэ, сражаясь против правительственных войск.

16

Ямадзаки Сусуму (1863–1868) — начальник разведки Синсэнгуми.

17

Момохики — узкие штаны, рабочая одежда крестьян и бедных горожан.

18

Инари — бог/богиня риса и благоденствия, покровительница старой столицы.

19

Окита Содзи, командир первой секции, лучший боец Синсэнгуми, уже в 15 лет был признан мастером меча и стал инструктором школы. Умер в 1868 году от туберкулеза.

20

Саннан — дружеское прозвище Яманами Кэйскэ, образованное от «китайского» прочтения фамилии Яманами.

21

Минамидза — театр Кабуки в Киото, действует по сей день.

22

Миябэ Тэйдзо (1820–1864) — ронин из клана Кумамото, отстаивавший идеи императорской раставрации путем политического террора.

Ёсида Тосимаро (1841–1864) — самурай из княжества Тёсю, единомышленник Миябэ.

23

Абэ-но Сэймэй (921 — 1005) — придворный гадатель при нескольких императорах, герой многочисленных легенд и художественных произведений.

24

Досл. «дейсвователь» — протагонист, исполнитель ведущей роли в театрах Но и Кабуки.

25

Кусака Гэндзуй (1840–1864) — самурай из княжества Тёсю, еще один видный борец за императорскую реставрацию.

26

То же, что и привычная нам гейша — но в Киото более принято именно это наименование.

27

Кацура Когоро, он же Кидо Коин, он же Кидо Такаёси — (1833–1877) — государственный деятель периода Бакумацу и Мэйдзи. Вместе с Окубо Тосимити и Сайго Такамори фактически создал новую Японию. В бытность свою мятежником прославился как «исчезающий Кацура» — за потрясающую способность просачиваться сквозь любые заслоны и избегать любых засад.

28

Хинакадзари — многоярусная полка, на которой рассаживают кукол во время праздника Хина-мацури. На самом верхнем ярусе сидят куклы, изображающие императора и императрицу, как правило — красивые и дорогие.

29

Мито — княжество на востоке Японии, родовой домен младшей ветви дома Токугава. Несмотря на принадлежность к Трем Великим Родам (госанкэ), из которых могли избираться сёгуны, князья Мито отличались радикально антисёгунскими настроениями.

30

Кодокан — «Зал широкого пути», академия, основанная в 1841 году Токугавой Нариаки для юных самураев клана Мито. Наряду с традиционными конфуцианскими дисциплинами — каллиграфией, музыкой, историей, изучением канонов и литературы, боевыми искусствами — там преподавали астрономию, медицину и математику.

31

Сяку — мера длины, примерно 30 см.

32

Сакамото Рёма (1835–1867) — ронин из провинции Тоса, один из лидеров мятежа против сёгунского режима. Много сделал для развития японского военно-морского флота. Был убит в 1867 году, как раз тогда, когда ему удалось заставить все стороны конфликта сесть за стол переговоров. В его смерти обвиняли сначала Сайто Хадзимэ.

Тоса — княжество на о. Сикоку, известное антисёгунскими настроениями.

33

Дзуйдзан, он же Такэси Ханпэйта (1829–1865) — радикальный роялист из княжества Тоса.

34

Кондо Исами (1834–1868) — сын фермера из Тама, усыновлен самурайской семьей. Руководитель фехтовальной школы Тэннэн-рисин-рю, командир Синсэнгуми. В 1968 году был схвачен и казнен сторонниками императора.

35

Фехтовальная школа, которую возглавлял Кондо. Из нее вышел «костяк» Синсэнгуми: Хидзиката, Окита, Харада, Яманами, Нагакура, Тодо, Сайто, Иноуэ.

36

Детское имя Кондо — Кацугоро, в уменьшительно-ласкательной форме Кат-тян.

37

Война Гэмпэй (1180–1185) — борьба за власть между кланами Тайра и Минамото.

Намбокутё (1336–1392) — период «двоецарствия» в Японии, когда во главе страны стояли одновременно «южная» (нан) и северная (хоку) династия.

38

Соевый сыр

39

Один из лидеров Исин Сиси провинции Тёсю, создатель первой внесословной армии. Фактически гражданская война 1868 года началась, когда Исин Сиси под его командованием при помощи корабельной артиллерии взяли город-крепость Хаги, до той поры считавшийся неприступным.

40

Каро — старейшины клана, в данном случае клана Мори.

41

Такамори Сайго (1827–1877) — в описываемое время представитель хана Сацума в Киото, глава сацумского отряда на службе сгуната. Впоследствии — один из ярчайших лидеров Реставрации Мэйдзи, впоследствии — военный министр нового правительства. В 1873 году разошелся со старыми товарищами во взглядах и ушел в отставку. В 1877 году в провинции Сацума вспыхнуло восстание против нового правительства, лидеры которого были в большинстве своем старыми друзьями и вассалами Такамори. Считая невозможным для себя их бросить, Такамори почти против воли возглавил это безнадежное дело. Раненый при осаде Кагосима, покончил с собой. Несмотря на то, что он был мятежником, уже в 1891 году ему посмертно вернули все регалии, наградили высоким придворным рангом и поставили памятник в парке Уэно.

42

Хитоцубаси Кэйки (1837–1913) — будущий пятнадцатый и последний сёгун династии Токугава, в описываемый момент — регент при сёгуне Иэмоти.

43

Симоносэки — порт, контролирующий пролив между островами Хонсю и Кюсю. В 1863 году из орудий порта радикалы княжества Тёсю обстреляли корабли США, Великобритании и Франции. В свою очередь, соединенный флот трех держав обстрелял Симоносэки и высадил десант.

44

Ии Наоскэ (1815–1860) — глава правительства при сёгуне Токугава Иэсада. Был убит радикалами из Мито, не простившими ему подписания неравноправных договоров с «варварами» и террора голов Ансэй.

45

О-мэцукэ — агент токугавской полиции

46

Нижнее белье.

47

Героиня «Повести о прекрасной Отикубо», японская Золушка.

48

Настоятель синтоистского храма.

49

Убасоку — человек, принявший более строгие буддийские обеты, но не ставший монахом.

50

Кайсяку — секундант при совершении харакири, отрубающий голову самоубийце, чтобы прекратить его мучения.

51

Площадка для поединков в кэндо

52

Сакума Сёдзан (1811–1864) — политик и мыслитель конца сёгуната, автор идеи «тоёдотоку сиёгэйдзюцу» — синтеза восточной этики и западных технлогий. Сторонник открытия страны, вестернизатор.

53

Дайко — телохранитель-двойник, подменявший господина в угрожающей ситуации.

54

Райко, иначе Минамото-но Ёримицу (948-1021) — полулегендарный исторический персонаж, поддерживавший порядок в Столице во времена императоров Рэйдзэй и Энъю. Его четверо преданных воинов вошли в легенду как «Небесная четверка» — их считали воплощением демонов-царей, охраняющих четыре стороны света.

55

Помада для укладки волос, в данном случае — самурайской прически-сакаяки.

56

Сун — мера длины, прмерно 3 см.

57

Ниими Нисики (1836–1863) — один из первоначальных командиров Синсэнгуми; приговорен к сэппуку за растраты и вымогательство.

58

Кумадзава Бандзан(1619–1691) — конфуцианский мыслитель неортодоксального толка. Одним из первых сформулировал идею прямого имперторского правления и ликвидации сёгуната, за что и был сослан.

Рай Санъё (1780–1832) — японский историк и мыслитель, с исторической точки зрения обосновывющий нелегитимность сёгуната в своем труде «Неофициальная история Японии».

59

Здесь и далее — цитаты из «Книги для чтения» Уильяма Холмса МакГаффи, выдержавшего более полутора столетий переизданий.

60

Хёроган — колобки из смеси гречневой и рисовой муки, замешанные на меду и сакэ, сваренные на пару и высушенные; походная еда.

61

Популярное тогда и сегодня садовое украшение: врытый в землю дном кверху глиняный или медный кувшин над плоской посудиной. Капая сквозь отверстия в дне кувшина, вода издает мелодчный звон.

62

Герой романа Такидзавы Бакина, юноша по имени Кэно, проник в дом своего врага под видом танцовщицы Асакэно. Он был так хорош собой, что свидетель его мести Кобунго даже после резни остался в уверенности, что перед ним девушка.

63

Агэ-я — дом свиданий. Люди с положением в обществе находили неудобным посещать веселые кварталы, и предпочитали вызывать девиц в агэ-я.

64

Когда звезды на закате

Смотрят на тебя с высоты,

Когда началось утро —

Думай, что Бог рядом.

Все, что ты делаешь и все, что говоришь,

Он видит и слышит.

Когда ты работаешь или играешь

Думай, что Господь рядом.

65

Идзанами и Идзанаги — боги японского пантеона, они же родоначальники человечества. Согласно легенде, Идзанами умерла, родив бога огня Кацугути. Идзанаги спустился за ней в царство мертвых, но, испугавшись ужасного вида умершей супруги, бежал. Оскорбленная Идзанами в отместку сделала людей смертными.

66

Статусный знак куртизанки высшего разряда.

67

Около двух литров.

68

Минамото-но Ёсицунэ (1159–1189) — полководец из клана Минамото, победивший войска клана Тайра в битвах при Итинотани и Данноура.

69

Люй Дунбинь, даосский святой.

70

Герой средневекового сборника «Удзи-сюи-моногатари», художник, который поджег свой дом, чтобы правильно нарисовать адский огонь. См. также рассказ Акутагавы «Муки ада».

71

Японцы верили, что прижигание активной точки под коленями помогает снимать усталость при ходьбе. Эту точку называли «санри» — «три версты». Ожоги прикрывали специальными повязками.

72

Кусуноки Масасигэ — (?-1336) — почитаемый в Японии полководец, один из самых деятельных участников Реставрации Кэмму (1333–1336). В 1335 г. генерал Асикага Такаудзи предал императора, чтобы стать сёгуном. Масасигэ остался верен императору. Войска Масасигэ проиграли бой армии Асикага. Масасигэ и его брат Масасуэ поклялись возродиться еще семь раз, чтобы убивать государевых врагов, и совершили самоубийство. В традиции — воплощение верности.

Кисо-но Ёсинака, иначе Минамото Ёсинака (1154–1184) — один из военачальников, возглавлявших армию в войне против дома Тайра, положившей начало правлению бакуфу (сёгунат) в Японии. Убит по приказу родича — Минамото Ёритомо. В традиции — воплощение дурного своеволия.

73

Окубо Тосимити (1830–1878) — один из лидеров Реставрации Мэйдзи, впоследствии — министр финансов и автор земельной реформы 1872–1881 гг., а также автор указа о запрещении ношения мечей и отмены официального деления на сословия. Затем — министр внутренних дел. 14 мая 1878 г. Окубо был убит — официально шестью самураями из Сацума, мстившими за Сайго Такамори (см.)

74

Тамадама — детская игрушка: похожая на молоток крестовина, к которой привязан просверленный шарик. Смысл игры в том, чтобы броском насаживать шарик на острые концы крестовины или укладывать на обушок в ритме считалочки.

75

Имеется в виду созданная Рёмой компания «Кайэнтай» и провинция Тёсю, откуда начался мятеж против сёгуната.

76

В ходе войны сторонников сёгуната с новым правительством часть армии сёгуната отступила в провинцию Айдзу, сохранившую верность Токугава. Кампания там была крайне жестокой и сопровождалась большими жертвами среди гражданского населения

77

На острове Эдзо, ныне Хоккайдо, располагался последний очаг сопротивления новому режиму («республика Эдзо»), возглавляемый Эномото Такэаки (впоследствии — командующим военно-морских сил Японии) и Тосидзо Хидзикатой. Хидзиката погиб на Хоккайдо от шальной пули.

78

«Нижний город», район ремесленников и торговцев в старом Токио.

79

Числа «четыре» и «семь» по-японски произносится как «си» и «сити», что созвучно слову «смерть», и оттого считается несчастливым. По возможности японцы избегают его или произносят другие формы — «йон» и «нана».

80

Японские счеты.

81

Богиня милосердия.

82

Свиток с картиной или каллиграфической надписью — традиционное украшение дома.

83

Кукла, изображающая божество буддийского пантеона, напоминает неваляшку с пустыми глазницами. Кукла считается чем-то вроде хранителя семьи или человека, в Новый Год принято загадывать желание и пририсовывать Даруме один глаз. В случае выполнения просьбы рисуют и второй глаз, если желание не исполнено, Даруму бросают в новогодний костер.

84

Цзи Юнь (1724–1805) — автор сборника рассказов о необычном «Заметки наблюдательного из травяной хижины».

85

Огюстен Кальме (1762–1757) — монах-бенедиктинец, автор «Трактата о явлении духов и вампиров».

86

Юань Мэй (1716–1797) — китайский поэт, художник и мистик.

87

Сайто повторяет слова из новогоднего обряда изгнания нечистой силы, в ходе которого разбрасываются красные бобы адзуки.

88

Шитые носки с отдельным большим пальцем, надеваемые под сандалии.

89

Сяку — 30,3 см, кэн — 6 сяку, 1,81 м. Кин — 600 г, кан — 3,75 кг.

90

Эта — каста неприкасаемых, живущих отдельно. До Реставрации Мэйдзи находились вне сословной системы и даже не считались людьми. Де-юре указ 1871 года уравнял их в правах с остальными сословиями, де-факто дискриминация продолжалась вплоть до недавнего времени.

91

Дзё — 3,03 м.

92

Коку — приблизительно 180 литров.

93

Хибати — жаровня.

94

Моммэ — 3,75 г.

95

То — около 18 литров.

96

Ёсивара — «веселый квартал» в Токио.

97

Онсэн — горячий источник.

98

Повелитель мертвых в китайском пантеоне (оригинальное произношение — Яньло)

99

Японская ванна. От европейской отличается тем, что в ней сидят, а не лежат.

100

Сун — 3,03 см.

101

«Защитный мешочек» — как правило, внутрь кладется записка с заклинание.

102

Комические интермедии театра Но. Дословно означает «обезьянье веселье».

103

Тонко нарезанная говядина, которую подают к столу сырой и лишь слегка приваривают в стоящем тут же котелке.

104

Бамбуковая флейта

105

Югэн — суть, скрытая красота — эстетическая концепция искусства Но.

106

Утики — кимоно на подкладке, надеваемое под верхнее, узорное кимоно — уваги. Хитоэ — легкая накидка без подкладки. Ути-бакама — широкие нижние брюки.

107

Каригину — охотничий костюм эпохи Хэйан, постепенно видозменившийся до официального платья.

108

«Ямагути» означает «рот горы», «вход в гору» — то есть, пещеру.

109

Ёсида Сёин (1830–1859) — самурай хана Тёсю, философ, военный теоретик, один из идеологов «нового монархизма». Основал частное учебное заведение «Сёка Сондзюку», из которого вышли многие известные впоследствии деятели антисёгунского движения. В 1859 году был казнен за участие в подготовке покушени на первого министра. «Если разум несправедлив, справедливость должна стать безумной», — один из лозунгов Сёина, а затем всего патриотического движения.

110

Бывший командир третьего звена.

111

Анонимная китаская повесть17-го века «Сыма Мао судит мертвецов».

112

Гайдзин — иностранец, дословно — «чужой человек».

113

Бунраку — кукольный театр. Каждая кукла управляется тремя кукловодами со скрытыми лицами.

114

4 июля 1868 года под Уэно войска монархистов разбили разрозненные части сторонников сёгуната.

115

Искусство связывания.

116

Принц Арима — трагико-романтический герой, сын императора Котоку. Был оклеветан и казнен своими врагами (658 г.). Символ невинной жертвы.

117

Легендарный герой, один из «Небесной четверки» Минамото-но Райко, прижизненный и посмертный хранитель Киото. По одной из легенд, отрубил руку демону-людоеду, обернувшемуся прекрасной дамой.

118

Самый большой колокол в Японии

119

Токугава Иэмицу (1604–1651) — третий сёгун династии Токугава; издал эдикт об окончательном закрытии Японии от иностранцев и запрещении христианства.

120

Перечислены династии сёгунов с 12 по 17 века.

Content

Александр Ян
Дело огня

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Две повести времен Бакумацу

1. Повесть о хромой лисе

2. Повесть о Запретных Вратах

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Одна повесть эпохи Мэйдзи

Глава 1 Тамадама

Глава 2 Горелый лес

Глава 3 Точка вспышки

Примечания