Акпер Акперов

Незримый поединок

Повесть и рассказы

Незримый поединок

Повесть

Пролог

Весь день за окном стояла какая-то сырая сумеречная мгла — ни дождь, ни туман, ни день, ни вечер. Лишь временами из окна купе было видно, как змеятся рельсы второго пути и как паровоз пламенем поддувала прожигает гущу холодных сумерек. Все это плывущее мимо однообразие привлекало, однако, внимание женщины с лицом, хорошо сохранившим зимнюю свежесть: пассажирка не отрывала глаз от окна.

Сидящий рядом со мной сосед грузный отставник, подпоясанный узорным военным ремнем, что-то читал, беззвучно шевеля толстыми губами. Его не привлекали ни пейзаж, ни стоявшая у окна женщина. Только на станциях, когда поезд с визгом замедлял ход и останавливался, он на минуту откладывал книгу, подходил к окну и с равнодушным безразличием смотрел на мерцавшие в вечерней тьме редкие станционные огни.

На какой-то остановке в дверь неуклюже просунулся деревянный чемодан, и в купе появился еще один пассажир. От него пахло сыростью и табаком. Это был мужчина лет тридцати, среднего роста, со строгим, обветренным лицом. Недорогое помятое пальто, которое либо село, либо куплено было не по росту, сидело на нем в обтяжку. Он сухо поздоровался.

— Вот свободная полка, — предложил отставник, показывая головой на вторую полку слева, — располагайтесь.

— Спасибо.

Вошедший неторопливо снял пальто и повесил его на крючок. Потом сильной, уверенной рукой задвинул деревянный чемодан на багажную полку. И как-то виновато вгляделся.

— Извините, — сказал он, — мне недалеко.

Пока новый пассажир устраивался, я внимательно наблюдал за отставным военным, который почему-то следил за каждым его движением.

— С возвращением вас, или как? — вдруг спросил отставник.

— Да как сказать! — улыбнулся тот.

Мой сосед так откровенно и беспеременно разглядывал вошедшего, что, казалось, будто он когда-то знал его.

— Понимаю, — сказал он, — у каждого из нас была такая волнующая неопределенность, когда начинали самостоятельную трудовую жизнь. Давайте знакомиться ближе: отслужившийся подполковник Довлатов, — он протянул большую короткопалую руку собеседнику и кивнул головой на нас. — А это инженер Нергиз-ханум и корреспондент товарищ Сарвар Садыхов. Вот едем и молчим. Скука. Все переговорили. Может быть, вы внесете свежую струю?

Вошедший доверчиво пожал нам руки. Отрекомендовался:

— Крановщик Джумшуд Пашаев.

— Ну как там жизнь? — спросил Довлатов с каким-то непонятным намеком.

— Ничего. Повезло напоследок, — ответил крановщик. — Настали другие времена, а главное… главное «хозяин» душа-человек.

— Мы с «хозяевами» еще в семнадцатом покончили, — сдвинул отставник брови, — а вы… Что ж, теперь заявитесь на стройку и там управляющего тоже «хозяином» называть будете?

— Я, гражданин подполковник, всего второй год на свободе. Это уж по старой привычке. Не все сразу забывается, — ответил Джумшуд, пряча глаза. Затем, видимо, стараясь уклониться от начатого разговора, он достал из кармана сигареты и вышел из купе.

Лицо у подполковника недовольно передернулось. Он мрачно посмотрел на дверь, которая, скользнув, скрыла Джумшуда от наших взоров. Я понял, что Довлатов и Пашаев встречались друг с другом раньше, и решил обратиться за разъяснением к подполковнику.

— Не знаю, заинтересовал ли ваш разговор Нергиз-ханум, но мне любопытно: почему вы, будучи старыми знакомыми, встретились так, словно видитесь впервые?

Довлатов принял мой вопрос спокойно и не торопился с ответом. Занятая разноской чая проводница в белом коротком халате, попросила Джумшуда зайти в купе, Нергиз-ханум пригласила его сесть рядом. Я не отрывал глаза от Довлатова, стараясь угадать течение его мыслей. Но тот, устремив в окно задумчивый взгляд, продолжал молчать.

— Я правильно вас понял? — допытывался я, чувствуя какую-то неловкость.

Снова молчание. Тяжело пыхтел на подъеме паровоз. Далеко позади остался полустанок. За окном плыла темнота.

И все же Довлатов заговорил.

— Мы с Джумшудом виделись единственный раз, — сказал он черство, — впрочем, это пустяки. Перед вами, товарищ Сарвар, человек, прошедший перековку… Рано или поздно так переродятся в нашей стране все преступники.

Нергиз-ханум подняла голову, улыбнулась, но с укором сказала:

— Что же это вы, товарищ подполковник, заставляете краснеть молодого человека? Разве нельзя было не повторять этих слов?

— Начальник прав, — ответил Джумшуд. — Что было, то было. Не надо об этом забывать. Но то, за что приходится теперь краснеть, осталось уже позади. Это факт.

— Ишь как говорит! — довольно улыбнулся Довлатов.

— Да, хорошо сказано. Очень искренне и точно, поддержал я.

В купе снова заглянула проводница.

— Пейте, пока горячий, — напомнила она о чае.

Мы потянулись к ручкам массивных подстаканников. Джумшуд, пригубив стакан, вытащил сигареты и, попросив разрешения у Нергиз-ханум, закурил.

— Хорошо сказано, говорите? — затянулся сигаретой Джумшуд. — К сожалению, это не совсем так. Одно дело хорошо сказать что-нибудь в разговоре. И совсем другое дело — написать об этом в газете или даже в книге. Ах, как хотелось бы научиться этому! Иногда просто грудь распирает, голова пухнет от мыслей, а слов мало. Впрочем, не то я совсем говорю. Слова есть и что писать знаю. А вот как это написать и верно ли написал, — судить об этим трудно. Сказать по правде, я уже раз брался за перо. Да показалось что не выходит. Бросил.

— А если попробуете снова? — спросил я, отодвигая стакан.

— Не знаю. Отважусь ли… У людей, подобных мне, при каждом воспоминании прошлое горьким комом подкатывает к горлу. И писать не можешь, и с собой справиться не легко…

— О чем же вы пытались писать? — спросил Довлатов.

— Ну, о себе, конечно. И вообще о людях.

Довлатов вскинул лохматые брови:

— Понимаю. Вы мне тогда, давно сказали как-то в разговоре: «Я же не напоминаю вам о вашей чекистской профессии, вам нет дела и до моей воровской». Да, это было давно. Лет десять назад. Хорошо, что сейчас вы думаете иначе, Пашаев. Я от души рад вашему перерождению. Я отлично вас понимаю…

— Да, так было, — улыбка тронула губы Джумшуда. — В то время вы ходили в майорах.

Довлатов оживился и хлопнул Джумшуда по плечу.

— Верно, все верно, дружище. А знаете, Пашаев, вот я сейчас подумал: расскажите-ка нам о себе. А мы с Нергиз-ханум попросим товарища Сарвара записать ваш рассказ.

— Хорошая мысль, — поддержала Нергиз-ханум.

Я заметил, что широкая улыбка не смогла скрыть душевного волнения, отразившегося в эту минуту на лице Джумшуда. Он встал с места и стащил с багажной полки свой чемодан. Пальцы, которыми он держал небольшой ключик от висячего замка, вздрагивали.

— Раз так, — смущенно заговорил Джумшуд, — то доверие за доверие…

Он вынул из чемодана большую пачку тетрадей и положил ее на столик передо мной.

— Я приехал. Сейчас сходить нужно… А это… это вам, — он показал на свои тетради. — Посмотрите, если будет время.

Джумшуд, не глядя на наши удивленные лица, торопливо пожал нам руки, снял с вешалки пальто и вышел из купе.

— А адрес?! — крикнул я через дверь. — Тетради ведь ваши у меня.

— Я найду вас! — донесся голос Джумшуда. — Я знаю, где вас найти.

Взяв в руки пачку школьных тетрадей, я вслух пробел на синей обложке: «Незримый поединок».

…Вскоре я уже лежал на своей верхней полке. За окном сонно вздыхал паровоз. Это был единственный звук, который я улавливал, листая одну за другой тетради Джумшуда.

Тетрадь первая

Восемнадцать лет назад, четырнадцатилетним мальчишкой я покинул родную деревушку. Провожал меня дед. Шел он рядом — тяжело и молча. Он часто спотыкался и мне казалось, что его грубая, сучковатая палка только мешала ему. Старик шел, каа слепой, почти наощупь и плакал скупыми, мелкими слезами. Стараясь скрыть их от меня, он часто откашливался и сморкался.

Мне тоже было нелегко. Я то и дело оглядывался назад, туда где под ослепительными лучами солнца грелись на выступе горы домики моей деревни. Там прошло мое детство. Там, на крыльце нашего домика все еще стояла моя пятилетняя сестренка Атлас. Издали она казалась совсем маленькой и круглой, как мячик.

Дед взял меня под руку и посадил у родника, недалеко от дороги. Потом, набив самосадом свою трубку с длинным мундштуком, хрипло заговорил:

— Ты сыночек, сильно не горюй, такое уж наше мужское дело: пусть град с неба на голову валится, пусть вьюга захватывает дух, а ты иди себе, иди и ищи! Ты меня понял? Запомни мои слова: каждому счастье с роду дано. Но найти его надо. В мое время это было трудно. Ой, как трудно — вспомнить страшно!.. Из голодных домов уходили. Погибали на чужбине. Сейчас совсем другое дело. Когда в наших горах мы с кулаками расправились, из села я первым послал твоего отца в школу. Потому-то твой отец и был в нашей деревне во всем первый: в армии в самой Москве отслужил, на агронома первым выучился и на фронт первым…

Дед замолчал, сильно затянулся трубкой. Лицо у него, и без того похудевшее в последнее время, осунулось еще больше.

— Ты уже немаленький, сынок, и поймешь что я тебе скажу, — снова заговорил он. — Трудно тебе уходить из дома, знаю я. Но ничего теперь не поделаешь… Плох я стал, сынок. Не выдержу долго. Помру, наверно. Об Атлас ты не думай. За нею бабка Зохра посмотрит. А ты уж большой. В твои годы молодежь работает. Надо и тебе выходить на свою дорогу… Война долго не протянется. Бог даст, и отец скоро вернется…

Дед всхлипнул и, сняв папаху, вытер ею лицо.

Мы поднялись. Старый молча передал мне небольшой узелок с едой и крепко прижал к груди. От него пахло хорошо знакомым запахом табака и еще чем-то родным и близким сердцу.

Я резко оторвался от дедовской груди и, сделав несколько шагов, оглянулся. Старик обеими руками черпал из родника воду и плескал мне вслед…

Вот и шоссе. Потрескавшийся грунт широкой, прямой дороги. Здесь теперь не часто встречались прохожие. Воина разогнала людей — на фронт, по городам. Иногда по обочинам дороги вспархивали куропатки, нарушая своим испуганным посвистом тяжелое, гнетущее безмолвие. На крутом повороте, где дорога сворачивала за холмы, я вновь обернулся и посмотрел на оставшиеся далеко позади родные горы. Всегда окутанная туманом вершина Кечилинской горы на этот раз отсвечивала ослепительным блеском первого снега.

…Прошло два года. Не случилось так, как думал дед — война продолжалась. Я ехал в полутемном прокуренном вагоне, набитом ранеными. Кругом человеческие страдания, тоска. И стоны нетерпеливые, короткие, как выстрелы. В вагоне вместе с ранеными ехало несколько женщин и стариков. Женщины вздрагивали от криков раненых и поджимали губы. Я сидел между ними — одинокий, незаметный и думал о своем. Привык уже молчать, перебирать в памяти день за днем и все думать, думать…

После своей далекой горной деревушки я попал в детский дом. Здесь было много ребят. Сотни. Никогда я не предполагал, что на свете так много детей. Их всех согнала сюда война. Помню, часто показывали нам фильмы о войне. Я их боялся. Каждый раз после таких картин просыпался по ночам, вспоминал отца, мать, сестру, дедушку. И тихонько их звал. Особенно тревожила меня тогда мысль об отце и почему-то об умершей матери.

В детском доме учеба давалась мне с трудом. Из товарищей мало кто старался помочь мне в этом. Я был предоставлен самому себе, хотя и жил в коллективе. Воспитатели вспомнили обо мне поздно, когда уже никто не мог на меня повлиять. И сразу же стали ругать. Поэтому, когда я убежал из детдома, меня охватило радостное чувство облегчения…

— Отчего ты, друг, такой грустный? — прервал мои размышления в вагоне солдат с тяжелой гипсовой рукой. — Далеко ли путь держишь?

— На завод еду. В детском доме был. А отец воюет, — нехотя ответил я.

Здоровой рукой он добродушно, по-отечески прижал мою голову к своему плечу. Потом, откинувшись назад, прикрыл глаза, и шепотом проговорил:

— Да и на заводе, сынок, люди тоже воюют, на фронт работают… Давай вздремнем, а? Здесь и на голову не моросит, и не стреляют.

…Напряженная, кипучая жизнь в большом городе не очаровала меня, хотя я и был деревенским парнем, которому все в городе должно быть интересно. И все же непродолжительные, хмурые осенние дни, проведенные в городе, вселили что-то новое в мою неокрепшую душу. Долго преследовавшие меня мысли как-то растворились. На смену им пришло какое-то странное, тупое безразличие к самому себе и к окружающему миру. Теперь я понимаю, что только война и это безразличие помогли мне скатиться в преступную среду, где ни у кого нет ничего святого…

[…][1] робьо, уже известен тот немудреный, коварный метод, с помощью которого отпетые ворюги и мошенники затягивают в свой мир неискушенных, неустойчивых ребят.

Вот как стряслась со мной эта беда.

На заводе меня определили в качестве ученика мастера по сборке автомобильных агрегатов. Верно говорил мне тогда, в вагоне, солдат: тут тоже была война, люди работали на фронт. Иногда рабочие по нескольку дней не выходили из заводских ворот.

Мастер, к которому меня прикрепили, оказался человеком малоразговорчивым, но добродушным. Он ко мне относился придирчиво. Любое поручение, выполненное мною самостоятельно, обязательно перепроверял и, словно, оправдываясь, говорил:

— Не дай господь, если в бою, в горячую минуту, подведет машина. Погибнут тогда наши воины.

Но, требуя во всем точности и аккуратности, мастер не позволял мне в то же время работать сверх нормы.

— Ты уж смотри, не надрывайся, — бормотал он под нос, не поднимая головы.

Этим, пожалуй, и ограничивалась вся его забота обо мне. Об остальном он никогда не спрашивал. Как я живу, где и с кем бываю — это его не касалось. Иногда мне казалось, что я был для него деталью какого-то механизма. Да и себя он, наверное, чувствовал такой же деталью — холодной, твердой, необходимой. Но деталью. Есть такие люди. И не только среди рабочих. Человек живет почти все время мыслями о себе. И не понимает своей связи с окружающими, своих обязанностей перед ними. Ох, как плохо, когда потерянный для семьи мальчишка оказывается рядом с таким равнодушным, замкнутым человеком!

Однако я все же почувствовал, что работа стала пробуждать во мне интерес, даже вселяла гордость. Но, к сожалению, это было недолго. Неожиданно я получил письмо из деревни. В нем сообщалось о смерти деда и о том, что сестренку Атлас забрали к себе дальние родственники из соседнего села. Это известие разом выбило меня из колеи и, может быть, предрешило весь мой дальнейший жизненный путь.

Жил со мной в рабочем общежитии Ишханов. По окончании работы он меньше всех задерживался на заводе. Разговаривал с другими мало, сторонился как-то людей. Зато часами мог сидеть на кровати и петь под гитару. Пел он чаще всего грустные, блатные песни. Иногда вообще не ночевал в общежитии.

Было странно, что первым заметил мое горе Ишханов. Как-то после работы он подошел ко мне и сел на край постели. Я ему рассказал о письме из деревни и вообще о себе. Мне нужно было это сделать — излить кому-нибудь душу. Я смотрел ему в глаза и видел в них боль. Я не имел права не верить этим глазам, да и не хотел.

— Ясно, что ни твой мастер, никто другой тебя не поймет, — говорил Ишханов. — Все эти трудяги выросли под маменькиной юбкой. Им не понять такую душу, как твоя. Да и мою. Мне в жизни было тоже не легче. А кто помог? Никто. Никому до меня не было дела. Но теперь я, братишка, на ногах крепко стою. Не свалишь! Так что можешь рассчитывать на меня. Понял?

Ишханов подошел к своей тумбочке и, достав оттуда продкарточку, сказал:

— Пойдем. Думай, не думай, а подкрепиться надо.

Я открыл свою тумбочку. Но моей продкарточки на месте не оказалось. Меня обдало жаром. Я снова обшарил тумбочку и даже постель, но напрасно.

— Что ты там копаешься? — спросил Ишханов.

Я объяснил.

— Не расстраивайся по пустякам. Я никогда не оставлю человека в беде. Не в моем это характере…

Он взял меня под руку и повел к выходу.

Да, тот проклятый день останется в моей памяти навсегда… «Никогда не оставлю человека в беде. Не в моем это характере», — разве я мог усомниться в искренности этих слов?

— Ты слушай меня, парень. Ни одного слова неправды я тебе не говорю, — убеждал меня на ходу Ишханов. — Мне в жизни куда труднее приходилось. Думаешь, я мог бы спасать свою шкуру, если бы не умел приспосабливаться к людям? Как бы не так…

Мы долго ходили по безлюдным, унылым улицам города. Ишханов все говорил и говорил. Правда, мне и тогда казалось, что заботы этого человека обо мне идут не от сердца, что он всегда чего-то не договаривает. Но мне было не до расспросов.

Наконец, пришли в какой-то домик. Встретили нас гостеприимно. Хозяин назвался рабочим нашего же завода. Пока хозяйка возилась на кухне, он скрутил себе цигарку, насыпав в бумажку табаку и еще какого-то неизвестного мне порошка. Жадно выкурив половину, он передав другую моему товарищу. После перекура языки у обоих развязались. Но я, как ни прислушивался к их разговору, ничего не мог уловить.

Хозяйка накрыла на стол. Я был удивлен, что война миновала эту небольшую, грязную комнату… Чего только тут не было! И икра, и колбасы, и консервы… Ешь — не хочу. После того, как со стола убрали уже вторую пустую бутылку из-под тутовки, хозяин, глядя на меня, сказал:

— Война! Вот приходится выкручиваться и соображать, чтобы хоть иногда повеселиться.

За все время пребывания у неизвестных мне людей хозяйка не проронила ни слова. Я так и подумал, что она, наверное, немая, но прошло немного времени с того дня и на встрече с этой женщиной в кабинете следователя я убедился в обратном. Она оказалась старой, многоопытной содержательницей воровских притонов.

После этого первого дня знакомства мы были в притоне у молчаливой хозяйки довольно частыми гостями.

Ишханов обрабатывал меня с терпеливостью охотника, выслеживающего вкусную дичь. Наконец, я стал жертвой одной из многих форм шантажа, применяемых уголовниками для запугивания случайно оступившихся в жизни юношей. Однажды, когда мы были у известного мне теперь барышника, между ним и Ишхановым состоялся разговор «начистоту».

Подали на стол харчо. Спиртного не оказалось. Предварительно накурившись дурману, Ишханов спросил: почему нет выпивки? И, не дожидаясь ответа хозяина, продолжал:

— Ты смотри у меня, скряга! Не думай, что я в тюрьме на баланде буду сидеть, а ты здесь золотые рыбки заводить станешь. Все равно, когда вырвусь, горло тебе перегрызу.

Не знаю, как далеко зашел бы этот разговор, если бы в дом барышника не ворвались два милиционера. Они с ходу наставили на меня и Ишханова пистолеты. Увидев своего товарища с поднятыми руками, я поднял свои. Торопливо проверив наши карманы, милиционеры вывели нас на улицу. Как и куда они нас вели, я не знаю. Но, очевидно, ни нам, ни им не захотелось идти вместе. Пройдя один квартал, Ишханов молча потянул меня за руку и мы бросились в боковую улицу, в темноту. Через несколько минут, отдышавшись, мы вдруг услышали далекий и уже безопасный милицейский свисток…

Вскоре однако мне пришлось еще ближе узнать Ишханова и его друзей. Это произошло на заседании суда, где на скамье подсудимых занимал место и я, как соучастник краж, совершенных Ишхановым.

Оказалось, что Ишханов был опытным квартирным вором. На суде мне стало известно, что на его совести был не только я. Он многим успел покалечить жизнь — вербовал себе помощников. Позднее я увидел и тех двух «работников милиции», от которых Ишханов «скрылся» вместе со мною. Я встретился с ними в одной тюремной камере, где они обставляли всех в «очко». Опытные, наглые аферисты меня «не узнали»…

Тетрадь вторая

В преступной среде нередко все делается сплеча, без головы. Такова одна из сторон уголовной, пагубной «романтики». Не один год я провел среди преступников, не одну сотню дней и ночей размышлял о своем прошлом. И с каждым новым воспоминанием все яснее и отчетливее видел убогость и пошлость этой «романтики». Думаешь, думаешь… как с луковицы, слой за слоем снимаешь с прошлого горечь своей жизни, а конца этим слоям все нет и нет…

К исходу войны в числе других заключенных я прибыл в одну из колоний Сибири. Нас было человек семьдесят-восемьдесят. Близилась осень. Дни стояли пасмурные, дождливые. Мы долго шли этапным порядком по большаку и промокли до нитки. Ноги от усталости одеревенели и едва слушались.

Нас завели в небольшое помещение с крошечными окнами, сложенное из бревен-кругляка. В окна и щели сквозило. Настроение у меня было отвратительное. Во всем мир чудилась какая-то отрешенность от мира, тоска, скука. Даже говор людей не оживлял обстановку.

Спусти несколько минут, к нам пришли работники колонии. Невысокого роста офицер бросил на нас беглый взгляд и на минуту спрятал свои глаза за опухшими веками. Он был очень подвижным человеком, хотя и казался внешне громоздким и неуклюжим. Он холодно заглядывал в глаза заключенным и цинично хихикал при этом. Подошел и ко мне.

— Ну, как, наладим жизнь? — спросил он.

Я промолчал тогда. Но и сегодня помню, как немая обида запротестовала во мне при этом вопросе. Уходя, офицер крутнулся на каблуках к одному из сотрудников:

— Пошлешь всех на повал леса. А кто какого «закона» будет придерживаться, это потом видно будет.

Мне эти намеки уже были понятны… Они, собственно, еще больше закрепляли меня за воровской средой, соединяли на долгие годы.

Мы, вновь прибывшие, влились в неорганизованную людскую толпу, в которой орудовала запуганная, развращенная волчьим законом уголовщины кучка молодежи. В свою очередь этой кучкой заправляли более зрелые преступники.

Большинство заключенных видело в своей участи претворенную волю советского закона, конец своей преступной деятельности. Поэтому многие заключенные даже объединялись в группы, чтобы противостоять террору кучки паразитов.

Отбывая наказание, мы долгие годы были предоставлены самим себе. Никого из начальников не беспокоило, что мы крайне нуждались в минимальной человеческой заботе, в сердечном участии и даже в воспитании.

…Небольшое деревянное строение. В один ряд двухъярусные деревянные нары. Над головой догорает фонарь «летучая мышь». На первой полке беззаботно храпит какой-то вихрастый паренек. Губы у него по-детски вздрагивают, парень что-то бормочет. Он еще совсем юн, этот преступник. Рядом лежит какой-то толстяк, весь поджался, рука настороженно держит пиджак: боится как бы его не вытащили из-под мата.

Близится утро. Но кое-кто еще не ложился. До меня доносится омерзительная брань. Слышны выкрики: «Суешь!». «Перебрал! Себе, фраер»[2]. «Себе — не вам, в обиду не дам». «Два туза, как десять, лет». «Шестери[3], станешь авторитетом». «Тюрьмы и смерти не миновать…».

Погасла «летучая мышь». Я закрыл глаза. Сердце сжалось от боли и тоски по чему-то светлому, хорошему.

Чувствую, что так жить больше нельзя, нужно что-то сделать. А что? Оказалось, что многого я просто не знал. Дни, проведенные в следственных тюрьмах, пересылках, были, что называется, цветиками. Теперь же я увидел ягодки. Я жил с матерыми «законниками», со сливками уголовщины.

…Шли дни. Однажды наша бригада, работавшая на повалке леса, была вызвана к начальнику колонии. Разговор был властный и требовательный: почему нет нормы?! Но вопрос так и повис в воздухе. Так и не стало известно, кто из членов бригады действительно валил вековые деревья, а кто весь день у костра грелся.

После ужина я подошел к бригадиру:

— Видно, каждый день будем вот так выслушивать нотации начальника. Надо же было сказать ему, кто работает, а кто злостный лодырь.

Страдальческая гримаса исказила лицо бригадира.

— Ты, парень, не с того конца берешь. Я всего лишь мелкий спекулянт. Не с моей головой протестовать против воровских порядков. В лесу законы тайги. А начальник, что он, пусть себе ругает. Авось надоест…

Не раздеваясь, я лег на нары. Вокруг привычная уже обстановка. Перед глазами все те же необтесанные доски, которыми покрыт барак. Сквозь окрики постовых слышу голос — далекий, приглушенный. Потом рядом, потом совсем близко, у самых нар:

— «Зверь» хочет с тобой потолковать.

Тот, кто сказал мне это, не дожидаясь ответа, направился в угол барака, где на нижних нарах сидел «Зверь». Я ощупал его взглядом и продолжал неподвижно лежать.

— Иди, — сказал мне сосед по нарам. — Лучше по-хорошему найти язык с этими… Свяжешься — беду наживешь. Защиты не жди.

Я пошел. Бесцеремонно уселся на нары «Зверя» и стал смотреть в окно, за которым царила темная, таежная ночь.

— Это мне нравится! — заговорил «Зверь», поглаживая свои темные пушистые усы. — На каком языке толковать будем?

— Какое это имеет значение, — безразлично ответил я.

— Все толки с этого и начинаются. Я должен знать, с кем имею дело — с мужиком или вором в законе, с майданщиком или мокрушником… Или просто с сукой[4]?! — выкрикнул он вдруг.

В глазах «Зверя» заполыхала ярость, но не настоящая. Это был всего лишь прием.

— Воровал я. С вором имеешь дело и… без всяких законов, — сказал я.

Но этого можно было и не говорить. «Зверь» и так понял, что я не простой, а из строптивых. Тогда он выбросил кулак. Прямо в лицо — резко и точно. От удара я скатился под нары.

— Вылезай! — сказал «Зверь» властным тоном. — Теперь будешь знать, как лезть своим рылом в чужую бадейку[5].

Кто-то, торопясь услужить «Зверю», вытащил меня за шиворот из-под нар и усадил на прежнее место. Теперь «Зверь» уже не сидел, а стоял на полу.

Яростно поднималась и опускалась его костлявая грудь.

— Запомни: Тимофей Пенчук, он же Цигейкин, он же и он же, слов на ветер не бросает. В его руках вся зона, понял? Ты воровал — это факт. Отчего же тут свои порядки вводишь? Ты — вор, у воров свои законы. Выбирай что слаще сам. Будешь с ними (он имел в виду начальство колонии) о тебе напишут в стенгазете. А за что гнуть спину? Срок отбывать все равно всем одним порядком. А раз так, лучше уж по-нашенски…

Голос его стал мягче, на лице появилось нечто вроде добродушия.

— В общем, я думаю мы договоримся с тобой, а? А пока топай к своим нарам.

Я, как и многие другие, струсил, но не сознался в этом. Потом пошло проще. Признав воровские порядки, я определил тем самым свое место в воровской среде.

С того дня прошло немало времени, пока во мне не проснулось, наконец, чувство человеческого достоинства, самолюбие. Я до конца разглядел глубину той пропасти, в которой оказался. Разглядел, полностью осознал и говорю теперь: «Пусть подражающие моему прошлому знают: преступная жизнь — это горе и страдание, это самообман и унижение, это жалкие немощные усилия против воли и могущества миллионов людей, против Советской власти…»

…После того разговора со «Зверем» ложные наслаждения и никчемный эгоизм закрутили меня каруселью. Отбыв третий срок наказания, приезжаю в один молодой город. Куда же было податься нашему брату после освобождения, да еще с тремя судимостями за спиной. Приезжаю, разумеется, без всякой специальности.

Иду к одному начальнику, ведающему стройкой. Признаться, мне искренне хотелось тогда позабыть все прошлое, начать другую жизнь. Ведь дело двигалось уже к тридцати. Годы все-таки! Думал: надо пожить, как все… Захотел стать строителем. Вот и являюсь к этому самому начальнику. С виду веселый дядя. Он был не один — с ним еще двое. Как я понял из разговора, они собирались провести где-то за городом выходной день.

— Мой «виллис» не подведет, — говорил начальник, — на пару дней хватит.

Наконец, он обратился ко мне.

— Вам что, молодой человек?

— Да ничего особенного, устроиться на работу хочу, решил жить как все.

— Что же до сих пор по-особенному жили что ли? — переспросил начальник стройки.

— Да. Я отбывал наказание, — не моргнув глазом, отвечаю.

— Вот как! Интересно. А что вам ответил кадровик?

— Говорит, что без специальности принять не может.

— Верно говорит. Без специальности дело плохое.

— Я могу работать разнорабочим.

— К сожалению, ничем помочь не могу.

— Мне надо работать, мне негде жить, — умоляюще вымолвил я.

— Понимаю, но — увы и ах! — не могу помочь.

Начальник замолчал. Присутствующие тоже молчали. Во мне заговорило старое. Почудилось, что предо мною все тот же «Зверь», который одним махом сделал из меня «вора в законе». Мне вдруг захотелось подойти к начальнику и грохнуть поленом по лысине. Я даже сделал шаг вперед, даже руку поднял, но сдержался. Резко повернувшись, толкнул двери и вышел.

Когда я завернул за угол конторы, увидел в тени тот самый «виллис», на котором должна была состояться прогулка. До сих пор не помню, как в моих руках очутился складной нож с шилом…

Теперь вы сами поймете, какое маленькое расстояние отделяло меня, трижды судимого за кражи, от нового преступления.

И это расстояние мне помогли мгновенно преодолеть. Я пошел по старой протоптанной тропинке уголовщины. Теперь мне было даже легче по ней идти. Я мстил начальнику, я мстил всем и… себе самому.

Тетрадь третья

После нескольких дней скитаний, как-то поздним вечером, я поднялся на третий этаж какого-то дома, постучал в какую-то дверь. За спиной раздался голос любопытной соседки:

— Вам кого, Насира Джамаловича? Он в ночной, будет в восемь часов утра, — и тут же захлопнула за собой дверь.

Я спокойно спустился вниз. Побродил по пустынным улицам города. Но вскоре снова вернулся к трехэтажному дому. Дошел до двери, куда час назад стучал. Поймал себя на том, что держу в руках отмычку.

Через минуту, закрыв за собой дверь, повернул выключатель, по-хозяйски осмотрел все комнаты. Зашел в ванную, сел и закурил. Передо мною на табурете лежала мягкая детская губка.

Покурил, возвращаюсь в комнату. Вижу — на столе распечатанный конверт и письмо. Из письма узнаю все о домочадцах. Как управдом по домовой книге. Жена Сона желает мужу скорейшего завершения монтажной работы, скучает, ждет его. Дети — Азад и Полад — тоже соскучились по отцу. Письмо прочитано и отложено.

Потом беру из бельевого отделения шкафа чистую майку, трусы и банное полотенце. Тут я вдруг начинаю думать, что не имею никакого права пользоваться всеми этими благами, как обычные честные люди. Моментально выключаю свет. Остальные блаженства приходят ко мне уже в темноте. Открываю душ, купаюсь, возвращаюсь в комнату. Человеческая жизнь! Хорошо! На полке в серванте стоит распечатанная бутылка коньяка и маленькая рюмка. По отпитой части коньяка видно, что хозяин не большой любитель спиртного. Здесь же в вазочке лежат две конфеты. В холодильнике нахожу масло, а в нижнем ящике серванта булочку.

Хозяйскую рюмку отодвигаю в сторону, наливаю себе почти полный стакан, выпиваю залпом и закусываю. Через минуту уже сплю в чистой постели непробудным сном…

Нет, я завидую людям, которые владеют собой в самых неожиданных обстоятельствах. Это настоящие люди! Насира Джамаловича можно смело отнести к ним.

С Насиром Джамаловичем мы сидим лицом к лицу в благоустроенном кабинете начальника милиции. Я сижу и молчу, как обвиняемый в ожидании приговора. Насир Джамалович обстоятельно рассказывает начальнику милиции о моей ночевке в его квартире, опуская правда некоторые подробности, которые касаются лично меня, моих бытовых нужд. Голос у Насира Джамаловича дрожит. Я чувствовал, что он вот-вот заплачет от боли за меня. Я знал, что вся моя преступная жизнь с беспощадной жестокостью давила сердце этого благородного человека. Но он был человек и поэтому он попросил начальника милиции прописать меня в его квартире и обещал сделать для меня все остальное, чтобы я ходил на работу и получал зарплату.

Терпеливо выслушав рассказ Насира Джамаловича о всех моих приключениях, начальник милиции бережно сдул пылинку с белых серебристых погон, запустил пальцы в густые, непослушные волосы и заговорил:

— Видите-ли, товарищ инженер, за порядки в нашем молодом городе отвечаю я. И, естественно, что поддержание порядка я не могу совместить с пропиской на местожительство рецидивиста. Плюс к этому я не могу закрыть глаза на его попытку обчистить вашу квартиру.

Как ни уговаривал Насир Джамалович начальника милиции отпустить меня, как ни просил, начальник свое обещание выполнил: он со мною поступил «как положено по закону»…

Опять я столкнулся лицом к лицу со старым. Термины были уже мне хорошо знакомы: я общественно опасен, состав преступления — налицо, улик для доказательства достаточно.

За мною захлопнулись тяжелые тюремные ворота. Помню, в то время мною владело какое-то странное безразличие ко всему происходящему со мною. Я принимал все это, как должное, как веление судьбы.

Времени было достаточно, чтобы подумать о том, что ждет меня впереди. И я уже заранее готовился к этому грядущему, чтобы не дать судьбе и людям подмять меня под себя. По всем своим данным я теперь имел право быть «в авторитете», т. е. иметь собственные «шестерки».

С этими мыслями я и прибыл в исправительно-трудовую колонию.

Нас было шестеро в приемной начальника колонии подполковника Бахтиярова. Ждать пришлось недолго. Пока мы сидели, несколько офицеров прошли в кабинет начальника, критически осмотрев себя в зеркало и поправив галстуки. Мы живо, как заведенные, поднимались с мест при появлении каждого из них. Офицеры, здоровались, говорили: «Садитесь».

Вскоре и нас вызвали в кабинет начальника колонии. Он ответил на наше приветствие и увлекся нашими личными делами. Воцарилась тишина. Присутствующие офицеры с любопытством рассматривали нас.

Знакомство было коротким. Начальник распределил нас по бригадам. Назвал начальников отрядов и представил их нам. Потом представил и других работников колонии. А когда представлял своего заместителя по политической части Романа Игнатьевича Лаврентьева, сказал, что он наш духовный отец и что мы всегда можем с ним поделиться и горем, и радостью.

При этих словах подполковник Лаврентьев весело окинул нас взглядом. Его темно-серые глаза под густыми каштановыми бровями заискрились веселыми огоньками. Затем он стал рассказывать о колонии, где нам предстояло отбывать наказание. И вдруг ни с того, ни с сего, обратился ко мне строго и озабоченно:

— Как видно, вы многое видели и прожили жизнь, достойную сожаления. Не думаете ли вы, что пора раскрыть глаза? Вы родились таким же, как и все, а вот взялись не за то, за что нужно браться. Умейте присматриваться к людям и вам многое откроется в новом свете, — глядя прямо в глаза мне и тщательно выговаривая каждое слово, он добавил: — Во всех случаях жизни мало одной уверенности в себе… Мало!

В голосе подполковника ощущалась та человечность, та мелодичная проникновенность интонаций, которая всегда находит отзвук в другом сердце. Подполковник говорил тихо, словно рассказывал сказку засыпающему ребенку. Однако минутами он строго хмурился и в его глазах появлялся какой-то далекий, холодный блеск. Но вскоре он уже улыбался и лицо его принимало при этом удивительно доброе выражение.

Я не мог смолчать, ибо это означало бы мое поражение с ходу и не могло не отразиться на моем «авторитете» среди воров.

— Если можно, без запугивания, — сказал я начальнику, — и не проявляйте обо мне излишних забот. Срок я получил и отбывать его буду так, как это меня устраивает.

Но это уже было моим незримым поражением, которое я осознал много позже.

— Я вам сочувствую, — спокойно ответил начальник.

Так закончилось мое первое знакомство с подполковником.

— А ну-ка, гости недорогие, берите свое барахло, — обратился к нам седоусый надзиратель.

Я задумчиво смотрел себе под ноги, едва сознавая происходящее. Голос надзирателя доносился откуда-то издалека.

— О чем задумались? — подошел ко мне начальник отряда старший лейтенант Дильбазов. — Берите свои вещи и пошли.

— Зачем же так неделикатно, — ответил я. — Это можно поручить и другому…

Молодой парнишка сделал попытку взяться за рукоять чехла, в котором находились мои вещи. Но старая, засаленная, тряпичная ручка оборвалась, и парень виновато остановился.

— Берите сами, — властным тоном проговорил старший лейтенант, глядя мне прямо в глаза.

— Можете не сомневаться, я знаю, что делаю. Впрочем, эту поклажу мне тоже не трудно поднять, — сказал я.

…Вхожу в общежитие отряда. Со мной из этапников никого нет. Их направили по другим корпусам. Сразу распалась компания! Купеческим взглядом обозреваю помещение и говорю его жильцам:

— А что, мужики, здесь не так уж плохо. Место вы мне уступите у окна… Как гостю, что ли.

Подхожу к одному здоровяку, уже немолодому и говорю:

— Давайте передвинем койки и здесь в углу поставим мою.

А тому хоть бы что. Тогда кто-то со стороны бросает:

— Ты особенно не хозяйничай, найдутся здесь, кому за тебя указывать.

— Я же вроде сказал, как гостю, — отвечаю я подчеркнуто брезгливо.

Теперь заговорил уже сам здоровяк:

— Ты, миленький, видать мало в гостях бывал, да и народную пословицу не слыхал. Знаешь, как говорят в народе: «Гость — это верблюд хозяина, где колени согнет, там и спать будет».

И в дальних и в ближних углах засмеялись. Это окончательно меня взбесило.

— Ржать разрешаю, — говорю я и направляюсь к двери, — но не забывайте: я не на один день прибыл в колонию, встретимся!

— Такие не задерживаются тут!

— Привет, керя!

Кто-то свистнул мне вслед…

Тетрадь четвертая

Немногие события в жизни запоминаются так, как материнские глаза. Или это только мне так кажется? Потому что я видел их недолго в своей жизни. Когда мне трудно, они всегда передо мной — милые материнские глаза! Но странно, вот так же, как материнские глаза, запомнилась мне моя встреча с простым, искренним человеком! Как это произошло? Слушайте.

В бригаде меня приняли плохо и я на следующий день не вышел на работу. Долго бродил по двору. Потом зашел в комнату игр какого-то отряда. Сел за столик, задумался, забыл обо всем. Вдруг рядом усаживается начальник отряда старший лейтенант Дильбазов и говорит:

— Сыграем?

Я опешил. Смотрю, нет, он садится поудобнее и расставляет фигурки. Сыграли партию. Он не проронил ни единого слова. Только когда отодвинул шахматную доску, сказал:

— Ну что же, победитель, партия за мной. Но надо взять свои вещи и вернуться в отряд. Я вам не советую с первого дня попадаться начальству на глаза этаким злобствующим нарушителем. Это не шахматы. Такой поединок никогда не закончится в вашу пользу.

Он без злобы, даже с какой-то сочувственной улыбкой посмотрел мне в глаза и добавил:

— Вечерком зайдите ко мне, а? Если, конечно, не возражаете…

Он резко встал и ушел.

«Вот это здорово, — подумал я, — да тут артачиться не так-то просто. Ну что ж, посмотрим, кто кого…»

В начале моего рассказа я не коснулся своего первого впечатления об этой колонии. Однако в сознании моем зародилось чувство, которого я раньше не замечал. Прошло более трех лет с того времени, но состояние это так отчетливо вырисовывается в памяти, будто это было вчера.

Когда я под свист и смех покинул общежитие второго отряда, на дворе стояли сумерки. Прошел по безлюдному двору в другой блок трехэтажного жилого корпуса. В прихожей, под табличкой «место курения» несколько заключенных, маячивших в дыму силуэтами, говорили о каких-то повязках. Я подошел к молодому круглолицему крепышу.

— Этапники здесь есть?

— Которые сегодня прибыли? — поправил меня парень.

— Да, из тех.

— Кажется, приводили таких…

— Ты тоже сегодня пожаловал? — обратился ко мне другой заключенный, с насупленным лицом.

Ответив на его вопрос презрительным молчанием, я направился в барак третьего отряда. Здесь было многолюдно. Бросалось в глаза то, что многие заключенные сидели за книгами. Это до того меня поразило, что я уже не знал с чего начать. Застрял в дверях и стою.

При ярком электрическом свете старательно выбеленные стены казались молочно-белыми. На стенах висели какие-то картины. Кровати и постели представляли собой единый ансамбль. На тумбочках аккуратными стопками высились книги. Недорогие шторы на окнах, накрахмаленные по-мужски щедро, топорщились, как простыни на морозе после стирки.

Я сделал несколько почти крадущихся шагов от порога к одному из заключенных с небрежной, косматой бородой:

— Пахан[6], где здесь этапники, которых сегодня пригнали? — спросил я.

— А шут их знает, еще дотемна тут одного бригадный водил.

Я вернулся к выходу. Навстречу мне шел давнишний знакомый — Расул. Покашливая, он тащил на себе старую кровать, на которой не было ни одного пружинного крючка и сетку поэтому прикрепили к бокам проволокой. Он явно обрадовался этой встрече.

— Ну, успел устроиться? — спросил он.

— Да нет, — ответил я, помогая втащить кровать в помещение, — не стал искать бригадира. Сегодня останусь с тобой, а завтра сами найдут…

Обстановка в колонии была для меня полна неожиданностей. Я сидел на кровати Расула растерянный и злой. Что-то не клеилось у меня, чего-то я не предусмотрел! Мысли наслаивались, терлись друг о друга, но я так и не получал ответа на мучительный вопрос: как быть?

Иногда поглядывал на Расула. Но лицо его было так по-детски наивно, доверчиво, что я просто терялся и даже перестал думать, что рядом сидит такой же преступник, как и я. Нет, я должен был сам во всем разобраться. Только сам!

Временами новая для меня обстановка отодвигалась в моем восприятии куда-то в сторону, и тогда я начинал думать только о далеком прошлом.

Когда моя мать, заболев воспалением легких, слегла, и для семьи наступили дни безнадежности, я часами смотрел на скорбно опущенную голову дедушки. Каждый день после школы я сидел рядом с ним на ковре, судорожно поджав под себя ноги. И чем дольше смотрел на безжизненные, высохшие руки матери, тем меньше ощущал боль в коленях. Я угадывал каким-то внутренним чутьем, что мать уходит от меня навсегда и я с сестрой останемся на свете с одним только дедушкой…

Память уносила меня все дальше. Вспомнил я и отца. С трудом, как во сне, представил себе его походку — твердую, уверенную, размашистую. Его звали просто: «Командир Мухтар». Только он один из всего селения служил в столичной дивизии. Вернулся из Красной Армии во всем суконном, носил широкий кожаный ремень и через плечо узкую портупею с белой блестящей пряжкой… Так рассказывал мне дед. Да, дед гордился отцом и его военной формой, с которой отец не расставался даже в Сельхозинституте…

Где-то близко загудел гудок. Все погрузилось в непроглядную тьму. При слабом свете вспыхнувшего фонарика я расстался со своими мыслями…

Я понял, что время работало не на меня, что таких, как я, здесь в колонии уже видели. И не раз. Но все же первые дни не прошли для меня даром. Я успел разузнать расположение колонии, присмотрелся к людям, обошел производственные цеха, высматривал, где можно пристроиться. Но утешиться, строго говоря, было нечем. Как-то раз после обеденного перерыва зашел в инструментальный цех, встретился с одним человеком, который назвал себя «Котом». Не зря говорят: «рыбак рыбака видит издалека». Тот тоже успел за сутки присмотреться ко мне.

Несколько человек работало за токарными станками. Невысокого роста мастер вертел в руках небольшую деталь, на которой были заметны следы резца, и что-то доказывал своему ученику-фрезеровщику. Увидев меня, мастер недовольно пробурчал:

— Пожаловал тоже…

У входа стоял за точильным станком заключенной лет тридцати, натянув до бровей старую ушанку. Он опирался на грубообтесанный костыль: правая лога у него была парализована. Оглядываясь, он прятал в рукаве бушлата резец, а к точильному станку подносил покрытый ржавчиной нож. Заключенный, заметив меня, подмигнул.

— Мастерить пришел, или учиться будешь? — спросил он.

— Да нет. Смотрю вот. И все. А может и учиться заставят… Не знаю.

— А ты как — горбом оправдал свое желание или совет актива за тебя похлопочет?

— Ты не трави меня, я из этапа. Понял?

— Закурим?

Мы вышли из цеха, устроились на досках у стены дома и закурили. Щедро грело осеннее солнце. Точильщик начал первым.

— Зовут меня «Котом», Костя Бесфамильный. Пусть они ищут себе фраеров, а я… Я поскитался, дружок, по тюрьмам и колониям — во, дай боже! Все видел и смерти в глаза смотрел не раз. Везде один черт. А тут еще хуже. Начальство из нашего брата комсомольцев слепить задумало.

— Как это комсомольцев? — спросил я.

— А вот, как хочешь, так и толкуй. Да что тут рассусоливать! Я где ни бывал, нигде не видал, чтобы заключенные красную повязку носили. То-то вот. Нет такого закона…

Теперь мне было понятно, с кем имею дело. Бесфамильный был из тех, кто не прочь всю жизнь кататься на чужой шее. Но тогда я и сам был недалек от Бесфамильного. Первая встреча с ним даже обрадовала меня. Я понял, что можно и здесь, в этой колонии найти «родственную» душу.

— А если я не хочу в комсомол идти, — спросил я «Кота», — за это что, наказывают?

— Гляжу, ты уже в штаны того… Тут комсомол не такой, как в школах. Здесь их общественниками зовут. Есть такие, которые не носят повязки. На таких косятся. Говорят, не хочешь носить повязку, значит ты против общественности идешь. А какое мне дело до общественности, спрашиваю. Общественность за меня срок отбывать будет?

— Ты кем работаешь? — спросил я.

— Я инвалидом числюсь, можно и не работать. Но отрядный у нас надоедливый; специальности вздумал обучать. А мне она нужна, как мертвому припарки.

«Кот» иронически усмехнулся и сбивчиво продолжал:

— Вчера я видел, как за тобой свистнули… Здесь один пропадешь, не дадут ходу. Да… Вчера в политчасть меня вызывали. Дело мое, приметил, лежало на столе. «Ну как, — говорят, — Бесфамильный, учиться будешь?». «Что, — говорю, — от меня, от калеки, хотите?». А они опять свое: «Грамотный калека найдет чем заняться. И про воровство забудет. Не нравится?». «Подумаю», — ответил я им, чтобы отвязались. Знаю я их, любят поговорить, не отделаешься. Медленно так, вполголоса, а будут пилить. Взвоешь. Обо всем тебе напомнят: что есть и чего нет на свете и сто раз повторят тебе: «Теперь, брат, человек без специальности никуда не годится». Вот она какая пропаганда! Нет, ты скажи, что мне, к примеру, даст специальность? На кой черт мне последнее здоровье терять? Коли посадили, по закону и кормить положено, и тряпье выдавать. Да на что мне сдалась их специальность? Все одинаково помрем, всем в последний раз чужой человек глаза нам закроет. Как за ворота, так и подамся в новые города, где еще не бывал. По целине, так сказать. А там… хоть трава не расти… Все равно приду сюда.

Я молча расстался с Бесфамильным.

Второй день пребывания в исправительно-трудовой колонии подходил к концу. И хотя это была в моей биографии не первая колония, но на душе было неспокойно. Чувствовал я себя тревожно, все чего-то ожидал.

Ненастный осенний вечер навевал уныние и тоску. Расплачивались развешанные цепочкой электрические лампочки. От индивидуальной кухни тянулись любители чая. Откуда-то несло чесноком. Своеобразная кипучая жизнь в колонии не замирала: в клубе-читальне проходил вечер вопросов и ответов; сквозь ярко освещенные окна доносились взрывы смеха, слышался спокойный голос заместителя начальника колонии Романа Игнатьевича Лаврентьева.

Трудовая колония жила своей обычной жизнью. Но жившие по волчьим законам уголовщины одиночки, скрывались от людских глаз в малообитаемых уголках колонии. Эта кучка отщепенцев теперь думала только о том, как противостоять интересам абсолютного большинства.

Я постоял немного у дверей кабинета старшего лейтенанта Дильбазова, пригласившего меня к себе к семи часам вечера, и тут же отошел в сторону.

Костя Бесфамильный, давно следивший за мной, заметил это.

— К отрядному думаешь зайти?

— Нет уж, не зайду!

— Пойдем со мной?

Бесфамильный без костыля ловко запрыгал на одной ноге по ступенькам. Я неторопливо шагал за ним. При выходе встретился с Расулом.

— Я шел к тебе, — обрадованно сказал Расул, — пойдем посмотрим ваш барак.

— А ты кто такой будешь? — спросил Костя у Расула.

— Мы старые знакомые. В следственной в одной камере сидели.

— Ты, «Кот», допроса не устраивай, — сказал я, стараясь придать властность своему тону. — Он шел ко мне и пойдет со мной.

— Он вор?

— Я же сказал, допроса не устраивай, — я слегка встряхнул за шиворот Костю. — Видать, ты себя за царя выдаешь. Со мной это не выйдет, если хочешь иметь хоть одну собственную ногу. А сейчас веди, куда хотел.

Вечная «истина» уголовной традиции — повиновение слабого сильному — усмирила Бесфамильного. Он тяжело запрыгал в сторону прачечной. Молча прошли через весь двор. Когда скрылись в неосвещенном углу, Костя остановился.

— Ты знаешь, куда мы идем? — И сам же ответил: — Там будут только воры. Ты знаешь, что будет если окажется…

Я понял, что нельзя теряться. Все складывалось так, как я хотел. Надо было пустить в ход все свое «мастерство», которое могло принести мне «авторитет» среди воров.

— Долго допрашивать будешь, урод? — я схватил Бесфамильного за горло: — Веди!

В небольшой, плохо освещенной комнатушке пахло потом. Собравшиеся безбожно дымили, но табачный запах мгновенно исчезал, точно высасывался телами уголовников. Недолгое молчание собравшихся прервал немолодой заключенный с перекошенной продолговатой физиономией.

— Играть будете, карты подать? Или по-своему толковать будете?

Я унаследовал от «Зверя» его взгляд и, обведя этим взглядом всех, заговорил:

— Ты, старик, не лезь не в свои дела. Ты помогаешь ворам, за это спасибо, остальное не твое собачье дело.

Взвесив обстановку, я решил, что именно сейчас присутствующие должны признать меня «вором в авторитете». «Как обернется дело завтра — трудно сказать, — подумал я. — Администрация может опередить… Учиться заставит, работать».

— Гляжу, не так уже много здесь нашего брата, — продолжал я, — за вычетом этого старого хрена, нас полдюжины и бублик. С такой братвой ноги вытянешь на казенных харчах. Я четвертый раз отбывать пришел.

В дальних бывал, везде «вором в законе» сидел. Нигде не встречал, чтобы на целую зону всего шесть воров было. Кого тут винить, если сами мы виноваты…

Один из присутствующих, коренастый, молодой парень с озорными глазами, насмешливо перебил меня:

— А ты откуда взялся такой, что нам уроки читаешь, мы сами потолковать можем, — он обвел черными глазами всех своих товарищей и, как бы ожидая поддержки, спросил у Бесфамильного: — Видать этому жеребцу на шее веревку узлом не затягивали?

Я поднялся с места и, не сказав ни единого слова, вытащил из кармана охотничий нож. Открыл лезвие и, подчеркивая свое бесстрашие, бросил его в кучу грязного белья. Потом в мгновение ока схватил парня за грудки и сильным ударом в живот свалил. Подобрав нож, сел на свое прежнее место и как ни в чем не бывало, сказал:

— Слушать будем одного. Меня будете звать «Черный». Расулу можно верить, свой парень. Тоже «вором в законе» будет.

Расул промолчал, только часто глотал слюну, чтобы смочить пересохшее горло.

Участники сходки, посмотрев друг на друга, потупились.

Авторитет на этот раз был завоеван.

Тетрадь пятая

После сходки, на которой мои расчеты оправдались, я направился к начальнику отряда. У него находились еще двое заключенных, которых я не знал.

— Я пришел, что надо? — спросил я грубо.

— Добрый вечер! Кажется, мы еще не успели поссориться, здороваться полагается. Бригадир сейчас покажет ваше место. Утром выйдете на работу в гараж. Определили вас учеником моториста, — как ни в чем не бывало ответил мне начальник отряда.

Я тут же повернулся к двери, но Дильбазов остановил меня и тепло спросил:

— С чего мы с вами начнем?

— Как с чего? — с возмущением вмешался в разговор заключенный с нарукавной повязкой. — Известно с чего. Соберем совет коллектива и до отбоя ему такую баню устроим, чтоб вся дурь из него с потом вышла. Не поможет — в штрафной изолятор послать, чтоб горячка прошла.

Начальник отряда не отрывал проницательного взгляда от лица бригадира Балаева, будто впервые видел глубокий шрам над его правым глазом.

Второй заключенный, по фамилии Леус, лениво усмехнулся.

— А что думает наш председатель?

Леус, сжав рукой и без того короткий подбородок, не спеша процедил:

— При чем тут горячка? Это зря. Перед нами человек. Давайте потолкуем практически: многих ли исправил штрафной изолятор?

Я презрительно посмотрел на заключенных.

— Больно уж много у вас советчиков, гражданин начальник. Покойной ночи!

Я повернулся, чтобы выйти, но Дильбазов снова остановил меня.

— Нож оставьте у меня, он вам не нужен, — сказал он.

Это было неожиданно. Поборов минутную растерянность, я ответил:

— На пушку берешь, начальник!

— У нас с вами много встреч впереди, — ответил старший лейтенант спокойно, — успеете еще притворяться. Положите нож на стол.

Я неожиданно потерял самообладание.

— Вон какие руки у тебя длинные, обыщи!

Я с ненавистью смотрел то на бригадира, то на председателя совета актива. Это было их рук дело, только их!

— Возьмите, гражданин отрядный, — я положил на стол охотничий нож. — Если я захочу, у меня будет другой. Но у вас со мной ничего не выйдет! Так и знайте.

— Покойной ночи, — попрощался Дильбазов с бригадиром Балаевым и Леусом.

После минутного молчания он обратился и ко мне:

— Вы свободны, гражданин Пашаев. Бригадир выделит вам место…

Я провел эту ночь, как уже прочно обосновавшийся на новом месте жилец. Настало время подъема. Это было уже третье утро в колонии. От вчерашней уверенности и следа не осталось. Почему, я и сам не знал. Что-то меня мучило. И вот я стал думать — о себе, о своем отношении к преступной жизни.

Когда в разгар войны я попал на завод, то подружился с тем человеком, о котором выше уже говорил, с Ишхановым. Годами он был старше меня на много, лет на пятнадцать. Я никогда не думал что можно дотронуться до чужого добра: а вот понадобилось всего несколько месяцев, чтобы я стал квартирщиком… И еще каким!

Сначала его отношение ко мне я понимал по-своему, думал, мало ли на свете добрых людей! Да иначе и понимать не мог. Ведь он в эти тяжелые полуголодные годы делился со мною последним куском. Часто рассказывал мне о своей тяжелой судьбе. Затягивал меня в свои тенета все больше и больше.

Проходит время и я начинаю понимать, с кем имею дело. Но тут заговорило ложное чувство «благодарности». Подкатил к горлу вопрос: чем я должен отплатить? И я особых приглашений на ждал. Даже сейчас тяжело вспомнить, как я впервые стал примечать, в какую квартиру легче проникнуть.

Говорят: «Дальше в лес — больше дров». Ежедневно меня трепала лихорадочная дрожь… Иногда на ум приходили отрезвляющие мысли: «…Стыдно, позорно, могут схватить, осудить». Страх, страх необычайный, необъяснимый. Но он заглушался нарочитым фатализмом, предопределенностью. «Ах, все равно жизнь пропащая, катись, пока катится. Где оборвется, там оборвется…».

Но проходили годы. И я уже по-другому стал думать о себе. «Раз ты, — рассуждал я, — воле других подчинялся, перед другими „добычу“ выкладывал, то почему теперь другие не должны выкладывать „добычу“ перед тобой? Пусть будет совсем наоборот». Ведь все воры служат одному неписанному закону: неведомая власть сильного над слабым, бывалого над новичком. И этой властью я в полной мере воспользовался.

А годы все шли и шли! Временами я стал оглядываться на прожитую жизнь. И задаваться вопросом: правильно ли я жил? Это мое душевное состояние, эти мои мысли были началом протеста человеческой совести против самоопустошения.

Я часто задумываюсь над вопросом: что предопределило мое исправление? Отрыв от прошлого? Мое личное желание? Неотступное стремление других исправить меня?

По моим подсчетам получается, что главное — это желание и стремление других перевоспитать меня. На меня действовал советский строй, новый уклад жизни, характеры людей, построивших социализм. Хотя я был запуган неписанными законами «кучки», а потом даже сам имел влияние на эту «кучку» воров, неотступное стремление советских людей исправить меня и оказалось той моторной лебедкой, которая стальным канатом вытянула меня из болота уголовщины…

За годы заключения я многим доставлял горечь. Но правда моей совести в том, что я стал сопоставлять жизнь ложную, эгоистичную, преступную, бесчеловечную с жизнью человеческой, прекрасной, полезной и нужной другим.

С начальником отряда мы встретились в гараже. Он вызвал меня в кабинет завгара. «Начинается, — подумал я. — Пойдут сейчас запугивания». Но этого не случилось.

Захожу. Он сидел за небольшим столиком, застланным листом тонкой грязной бумаги.

— Иди, — обращается он ко мне, — сбегай к начальнику картонажного цеха, попроси от моего имени лист картона. Видишь, наш завгар о таких вещах не вспоминает, пока окончательно не зарастет грязью.

И что вы думаете: я повиновался? Безропотно повернулся и пошел? Нет, я пустил в ход свои старые уловки.

— А я, гражданин начальник, новичок. Ни картонажного не знаю, ни его начальника, — ответил я, прикидываясь глуповатым.

— Язык до Киева доведет. Вам даже за зону выходить не придется.

«Ну, купил же, дьявол, — подумал я про себя, — с ходу хочет заставить угодничать». Но начальник не давал никаких поводов к неповиновению. Я вынужден был повернуться и выйти.

Как только я покинул начальника отряда, во мне заговорила гордость. Без особых головоломок нашел выход.

Смотрю, желторотый паренек вытирает машину. Подхожу к нему и говорю:

— Отрядный велел сбегать к начальнику картонажного цеха и попросить листочек картона, чтобы стол застелить.

Повезло. Желторотый молча положил на крыло машины засаленную тряпку и пошел.

Гляжу, он уже прибегает обратно, таща под мышкой рулон картона и, не мешкая, влетает в кабинет к начальнику. Прошло какое-то время. Я бесцельно слонялся от одной машины к другой. Вдруг слышу сзади:

— Отрядный нас с тобой вместе приглашает.

Посланца я узнал сразу. Мы с ним повстречались еще в первый вечер. Тогда между нами состоялся не совсем дружеский разговор.

Старший лейтенант Дильбазов пригласил нас сесть. Признаться, с этого дня между мною и начальником отряда началось психологическое состязание, причем, каждый из нас терпеливо надеялся на свою победу.

— По приказанию начальника колонии, — говорит мне Дильбазов, — вас зачислили учеником моториста. Учиться будете у заключенного Дурсунова Искендера. Дело он знает и по натуре спокойный. Правда, иногда любит делать ставку на кулак. Мы этого не одобряем. Он строго наказывается за это. Но заскоки бывают… Собственно, за это именно ему и пришлось дважды расплачиваться свободой.

Дурсунов, мой будущий мастер, попросив у старшего лейтенанта разрешение, закурил. В его замасленных грубых руках сигарета сразу потеряла свой первоначальный цвет. Пучок заметно поседевших усов придавал ему вид силача.

Дурсунов заговорил порывистым, грубым голосом:

— Вы, гражданин старший лейтенант, правы. По воле закона я повинуюсь вам и не обижаюсь, когда вы справедливо мне указываете. Пусть молодой человек (Дурсунов явно имел в виду меня) не удивляется, что мы (теперь он имел в виду себя) будем рассуждать откровенно. Гляжу на вас обоих и прикидываю в уме: они, наверное, ровесники, почему же один из них на фронте воевал, образование получил, да еще за трудную работу взялся, а другой… И в моей жизни — не буду таить — бывали грешки. До Советов родня в крайней бедности жила. И все же, как говорят, бог не обидел, все здоровыми были. Мне за пятый десяток перевалило, но ни одному молодому не уступлю. Когда первый трактор в наш район пригнали, я по этой профессии пошел. По вечерам буквы читать учился. Правда, когда писать приходится, посторонний едва ли разберется в моих каракулях. Но в своем деле инженеру не уступлю. В любом моторе разбираюсь. Все моторы МТС на моей шее держались. Когда пришлось с кулацкими сыновьями за землю драться, меня «Медведем» прозвали. И сейчас не обижаюсь. Вот натура у меня неладная. Когда вижу беспорядок, кишки переворачиваются.

Отрядный охотно, не отрывая глаз, слушал Дурсунова. Потом сказал:

— Вы, Дурсунов, так и ученика своего перепугаете.

— Не на пугливого напали, гражданин начальник, — заносчиво ответил я.

— Не в гонорах сейчас дело, — заметил Дурсунов. — Об учебе надо думать. И моя натура по-новому пошла, от кулака отказываться начал. До седин дожил, опомнился, что настоящий кулак — это коллектив.

Начальник отряда поднялся с места и обратился ко мне:

— Ну что ж, Пашаев, все решено, будете учиться мастерству. Желаю удачи.

Дурсунов поднялся с места вторым и, опустив свою тяжелую медвежью лапу на мое плечо, ласково сказал:

— Пошли, сынок. В трудовой колонии первое наказание — думай о своем будущем.

Пожалуй, этот разговор растопил в моем сердце обледеневшее недоверие к людям. Но конкретного результата из этого пока еще не вышло. Мотористом я не стал…

Когда мы с Дурсуновым вышли от начальника отряда, он остановился и протянул мне сигарету. Закурили. До моторного цеха шли молча.

…Посередине небольшого помещения стоял стенд. Наискосок к нему был прикреплен автомобильный двигатель. Вдоль стены, на широком низком верстаке лежали различные инструменты. По концам верстака были прикреплены тиски. Здесь всегда чувствовался плотный запах масла.

Дурсунов остановился у мотора и молча докурил сигарету. Потом бросил окурок под ноги. Тяжело растоптал его.

— Ты не обижайся. На своем веку без подручных я не работал. Когда людей в жизнь выпускал, за них потом краснеть не приходилось. Мало ли, что книжных знаний не имею! На ощупь, вслепую все внутренности мотора собрать сумею. У меня учеба не по-школьному. Я каждую чертовщину тебе понюхать дам. Когда сам рукой пощупаешь, что к чему разузнаешь, — все в голове уложится.

Дурсунов подошел к верстаку. Я молча приблизился.

— Ты хоть раз в жизни встречался с этими железками? Может, первый раз видишь? — спросил он.

— Не приходилось, — холодно признался я.

— Я тоже так полагал. Первое представление о нашем деле будешь иметь сегодня. Все, что видишь здесь, нужные для дела вещи. У хорошего хозяина всегда все в запасе бывает. В нашем деле без инструмента, как без рук. Мало ли что котелок соображает! Когда нет инструмента и руки не нужны. Пока запоминай, что перед глазами: вот торцовые, вот гаечные, вот накидные ключи, — видишь, разного размера? Вот ручник, отвертка, кусачки, плоскогубцы, дрель, райбер… У каждого своя профессия.

Дурсунов перечислял названия инструментов, перекладывая их с места на место. Потом подвел меня к стенду.

— Эту милую душу мотором называют, а по техническим законам двигателем кличут. Наши дела хирургическому делу родственны. К примеру, — цилиндры. Кто докажет, что это не сердце, а клапаны — не легкие? Они вдыхают и выдыхают.

Мастер показал как вдыхают и выдыхают. Потом, удовлетворенный собственным объяснением, перешел на другую сторону мотора.

— А ведь чем не по-человечески устроено? Подумай-ка.

Он положил руку на покрытый нагаром коллектор. И, видя, что я молчу, продолжал:

— Это устройство сбоку коллектором называют. Он в свою очередь двоякую функцию выполняет: рабочую смесь всасывает и отработанные газы выбрасывает. Серьезная вещь…

Moe молчание не злило мастера. Как всегда, так и сегодня, встреча с будущим учеником пробуждала у него интерес к работе, вызывала ощущение радости труда. Он, видимо, как это бывало уже не раз в его жизни, видел во мне будущего человека труда. И никого другого.

— Теперь его изуродованное нутро поглядеть надо, — сказал он.

Он заставил меня нагнуться и получше разглядеть то, на что сам смотрел пристально, вдумчиво, даже задержав дыхание.

Одной своей мускулистой рукой Дурсунов взялся за кожух маховика, а другой, освободив собачку, на полоборота повернул храповое колесо. Двигатель принял полугоризонтальное положение.

— По всему нутру мотора проходит коленчатый вал. Посмотри, все изуродовано сгибами. Замысловатый вал. Я бы никогда не придумал.

Мастер огрубевшей, замасленной рукой, постучал по передней части двигателя.

— Моторное мастерство дело нелегкое. По-моему, нет лучше профессии в рабочем деле. Сам подумай: перед тобой покрытая ржавчиной штука. Ты начинаешь разбирать по «косточкам», соображать головой, что к чему. Собственными ногтями подгоняешь все заново одно к другому и пускаешь в пробный ход. Сначала почихает, попыхтит, как будто выздоравливает, потом разойдется и дело пойдет. Вылечили! Душа от радости бушует. Недавно разрозненные железки перед тобой лежали, а вот уже дышит окаянный, как человеческая грудь… Кто не помолодеет, когда сам видит, чего добился своим трудом!..

Мгновенно мною овладела звериная разнузданность.

— Удовлетворяйтесь своим трудом, молодейте, старый «Медведь», — злобно процедил я сквозь зубы. — И без твоего моторного дела стареть не думаю.

С этими словами я повернулся и вышел.

Мастер тяжело вздохнул. Горькая обида потушила его только что жизнерадостные глаза. Он грустно посмотрел мне вслед и сплюнул…

Тетрадь шестая

He могу простить себе, да собственно говоря, до сих пор не могу и понять, почему я в то время был таким, за несколько месяцев надоел буквально всем. Наотрез отказывался от работы. Занимался картами, вымогательством, даже хулиганством. А потом вдруг понял, что волынка моя бесплодна.

Многие до первого суда общественности примыкают к нашему брату. Но как только один раз вытащат такого на середину, на общее собрание всей колонии или на совет актива, да как разрисуют, — смотришь, назавтра уже и не узнаешь человека. А там, чего доброго, шефство над тобой возьмут, воспитывать станут индивидуальными методами…

Первое время мне было трудно понять, как это при такой массе людей удается проследить каждый шаг отдельных заключенных. А потом, когда я сам уже включился в общественную работу, нашел ответ на этот вопрос. Я понял, что в массе людей, благодаря правильной целеустремленности абсолютного большинства коллектива, каждого человека можно видеть в отдельности, как рыбку в аквариуме.

А время шло. Как-то спустя года два после прибытия в эту колонию забрел я к начальнику поговорить по душам. Он очень любил подобные разговоры. Мне кажется, ничто другое не доставляло ему большего удовольствия, чем такие вот встречи с нарушителями…

Сижу, разговариваю. Спрашиваю, почему, мол, вы, гражданин начальник, столько возились со мною, но ни разу в штрафную не посадили, даже не напомнили, что можете наказать таким образом?

После короткого молчания, он с улыбкой спрашивает:

— А как бы вы сами ответили на этот вопрос?

— Никак. Мне раньше не приходилось думать о таких вещах. Бывало, нарушил — вытаскивают тебя к начальству, а он в свою очередь напомнит тебе о строгости существующих законов и положений. А потом говорит: «Отправьте, пусть посидит, горбатого могила исправит».

Потом я много раз вспоминал этот день и каждый раз старался восстановить в памяти все детали нашего разговора. Короче говоря, начальник прямо не ответил на мой вопрос. А косвенно, наводящими вопросами повел разговор так, что ответ и не потребовался.

— Много раз это с вами случалось? — спросил он.

— Сколько хотите, — ответил я, — не первый срок отбываю.

— И каждый раз вы все так же продолжали нарушать порядки и не работали?

— Я никогда не думал исправляться. Для человека дороже всего свобода. Если он смирился с самим фактом изоляции, то все остальное ерунда.

— Вот уже второй год вы не допускаете нарушений. Вы приступили к освоению смежной профессии. И все это произошло без изоляторов, верно?

— Что мне изоляторы? Я их повидал, дай боже. А тут меня в кольцо зажали, не в железное, от которого чувствуешь боль, а в человеческое, от которого ощущаешь тепло.

— Не надолго сохранится это тепло, если вы и впредь будете продолжать обособленную жизнь, ухватившись только за свою работу и не будете признавать коллектив, который, как вы говорите, согрел вашу душу.

— Да, тут большого ума не требуется, знаю, на что намекаете. Погодите, и это увидите. Я не хуже общественников буду выполнять общественные дела. Трудно за все сразу браться.

Начальник не успел задать следующий вопрос, зазвонил телефон. Когда трубка была снята, в ней заверещал чей-то детский голосок.

— Здравствуй, Тамилла-ханум, — ответил начальник в трубку. — Правильно, обещал, да вот дядя не пускает… — Начальник улыбался, но при этом смотрел на меня своими углубленными в телефонный разговор глазами. — Нет, дядя в кино идти не хочет… и кушать не хочет… Ох ты, сладкая редька моя, чем же ты угощать нас будешь? Нет, дядя ни девочек, ни мальчиков не любит и к ним в гости не ходит…

Начальник опустил трубку на рычаг аппарата. И тут же сказал:

— Верно, сразу за все не возьмешься… А теперь — до свидания. Вам пора на ужин.

Я вышел из кабинета, пошатываясь от неожиданно нахлынувшего вдруг на меня чувства радости.

…Все три судимости отбывал в дальних колониях. Третий раз был судим в колонии за ножевое ранение. Один раз освобождался по амнистии. Последний раз осужден «за попытку квартирной кражи». Подчиняться, особенно представителям заключенных, не любил. Не отказывал себе в дерзости при разговоре с представителями администрации. Старался взять верх, когда оказывался среди неустойчивых и молодых. Уклонялся от труда…

Скитания по тюрьмам и колониям оказались длинными. Все зрелые годы по существу не жил, а катился комом. Кто же во всем этом был виноват — я или люди? И я, и люди.

Да, конечно. За все сразу трудно сейчас браться. А приходится. Надо наверстывать упущенное. Ох, как много лет прожил я зря!..

Вскоре после прибытия в колонию, явившуюся для меня последним местом заключения, я сидел на своей кровати, медленно тасуя колоду самодельных карт, нарисованных с помощью трафаретных вырезок черным лаком. Подошел бригадир Балаев.

— Мастерству руки набиваешь?

— Может, сыграем? — проговорил я с нагловатой усмешкой.

— Человек не для того существует, чтобы свою жизнь в карты закладывать.

— Кто на твою жизнь играть станет, труженик!

Бригадир вышел, но тут же вернулся. Он взял с тумбочки мыльницу и лежавший на кровати треугольник полотенца. И как бы между прочим сообщил:

— В восемь часов вас приглашает замполит, наверное, и начальник отряда там будет. Разговор о вашем поведении состоится.

— Благодарю за информацию, — ответил я. — Скучно жить без визитов.

Старший лейтенант Дильбазов попеременно не отрывал глаз то от седины, покрывавшей виски Романа Игнатьевича, то от меня. А Лаврентьев слушал меня с таким увлечением, будто ему впервые пришлось внимать подобным сообщениям.

— Что же вам еще остается говорить, гражданин начальник? — разглагольствовал я. — Думаю, вы не станете отрицать, что в мире так заведено: все люди не могут быть добрыми. Да и не все ваши воспитатели являются добрыми. Если на земле не перевелись злые люди, преступления неизбежны. Я читал у Толстого, что люди делятся на злых и добрых. А вот попробуй-ка уничтожь всех злых на земле. Это не простая штука!

Роман Игнатьевич поднялся с места и в раздумье направился к книжному шкафу. Дотронувшись до ручки дверцы, вернулся к письменному столу и выдвинул боковой ящик.

— Так к какому же складу людей вы себя причисляете? — спросил он меня, продолжая свои поиски.

— Обо мне говорить не стоит.

— Пока нужно о вас говорить.

— Моя песенка спета, хоть я и не успел на свете пожить по-людски.

— И как вы думаете пожить по-людски?

Я промолчал.

Подполковник Лаврентьев вынул из стола книжку в серой обложке, нашел нужную страницу и обратился ко мне:

— За свою жизнь вы достаточно врали, надо полагать. И многих оклеветали. А к чему, не пойму.

— Кого я оклеветал, гражданин подполковник?

— Ну хотя бы Льва Толстого.

— То есть как?

— Вы только что, ссылаясь на него, разделили людей на добрых и злых, оправдывая тем самым свою преступную жизнь…

— Вы не убедите меня, что это не так.

— Я и убеждать вас не собираюсь, поскольку это на самом деле не так. А дам вам полезный совет — читать не между строк, а по строчкам. Читать не для того, чтобы прочесть, а чтобы понять. Но все же помогу восстановить в памяти слова Льва Николаевича Толстого о «добрых и злых».

Роман Игнатьевич откашлялся и начал: «Каждый человек носит в себе зачатки всех свойств людских и иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто совсем не похож на себя, оставаясь все между тем одним и самим собою».

Он без злобы пристально посмотрел мне в глаза и, не моргнув, спросил:

— А теперь скажите, пожалуйста, какие зачатки свойств людских остались у вас, тридцатилетнего мужчины, сына фронтовика?

Мне нечем было крыть. Но и молчать не хотелось:

— А вот закон говорит против того, чтобы достоинство заключенных оскорблять, — не совсем уверенно вильнул я в сторону.

— Это — так. Вам, строго соблюдающему на протяжении всей своей жизни советские законы, ваши права, как вижу, хорошо известны.

— Не подначивайте. Я, действительно, законы не соблюдал, но зато не один срок по дальним колониям скитался.

— И в этом случае советские гуманные акты не обошли вас. Вы освобождались то по амнистии, то по зачетам рабочих дней. Но, к сожалению, оказались неблагодарным человеком…

— Круто берете, гражданин начальник.

— Правильное замечание. Но ведь возьмут еще круче. Между мною и вами может что и сойдет, а вот в коллективе вас потрут как следует. Там не пожалеют.

— Пугаете?

— С чего вдруг? Вы и так запуганы, раз избегаете коллектива, боитесь труда.

— С комсомольцами не знался и знаться не буду, так что тут нет коллектива…

— Я понимаю. Вы членов секции общественного порядка имеете в виду. А где по вашему коллектив? Там где вы и ваши единомышленники? Нам многое известно. Я вам напомню: в первый день прибытия вы хотели себя показать прямо в общежитии. Но получили отпор. На следующий день нашли Бесфамильного. В тот же день приняли активное участие в воровской сходке и старались выдать себя за человека в «авторитете». Но щеголять долго охотничьим ножом вам не пришлось. Дальше, Вы не выполнили поручения начальника отряда, считая что это унизит ваше «я». Вы отказались от учебы, оскорбив пожилого человека… Как все это назвать? Давайте подумаем.

Роман Игнатьевич говорил медленно, словно вспоминая свое, давнее. Старший лейтенант Дильбазов, еле сдерживая улыбку, наблюдал за ним. Я ерзал на табуретке.

— А может, вы сами подумаете? Назовите-ка все это по-честному…

— Отвечать мне нет смысла, — заговорил я, — комсомольцем быть не желаю, специальности вашей не хочу. Делайте со мной, что хотите. Вор никогда не переродится, если он настоящий вор.

— Старо. Продекламируйте что-нибудь новое.

— Новое? — вспыхнул вдруг я, — ждите новое!..

Я быстро поднялся и вышел из кабинета. Переступив порог, я подумал: «Сейчас окликнут и запрут в изолятор». Но этого не случилось. Опасения были напрасными.

Толпа заключенных стояла в очереди у ларька. Слышался смех, шутки. Невысокого роста крепыш с красной повязкой «Секция общественного порядка» то и дело просительно напоминал: «Ребята, не мешайте продавщице работать». Кто-то, кивнув на крепыша, крикнул: «Отпустите ему бутылку шампанского, у него сегодня день рождения». Еще кто-то из середины поправил: «Лучше дайте ему бутылку фруктовой, которая два двадцать стоит. Он идейный…».

Я и «Кот» находились недалеко от очереди и ждали «добычи». Общественник с повязкой не сводил с нас глаз, будто учуял недоброе.

— Ишь принюхивается как пес! — локтем подтолкнул меня Бесфамильный, показывая на общественника, и добавил: — Курево придется «просить». «Мужики» так просто не дадут.

— Ну что же, «попросим», — ответил я и двинулся навстречу одному заключенному, отходившему от ларька с полными руками покупок.

— Мужик, дай пару пачек сигарет.

— Видишь, руки заняты, — ответил он добродушно, не поняв вопроса. — Лезь в правый карман, закуривай.

— Я говорю, пару пачек, — с наглой улыбкой повторил я, протягивая руку к пачкам папирос:

— Видать, аппетитом не страдаешь. Ишь какой…

Заключенный не успел закончить фразу, как уже катился от моего удара… С трудом сохраняя спокойствие, я нагнулся за рассыпавшимися пачками. И тут вдруг почувствовал, что мои руки кто-то спокойно и сильно отвел назад. Оглядываюсь: несколько заключенных обхватили меня со всех сторон. Вырываться было бесполезно. Я это понял сразу.

Когда подошел крепыш в повязке и сказал, чтобы мне отпустили руки, я выругался ему в лицо. Крепыш настойчиво потребовал, чтобы я извинился перед тем, кого ударил. Но едва меня отпустили, как я вновь замахнулся для удара. На этот раз меня зажал в своих тисках Дурсунов. Он вывернул руки так, что защемило лопатки.

— Пустите, гады! — закричал я. — Все равно я его прикончу.

— Да перестань петушиться, — строго заговорил Дурсунов. — На твоих плечах не голова, а тыква. Всех ты прикончить не успеешь, а себя позоришь совсем зря.

— Пусти, старый «Медведь», говорю по-доброму. — Продолжал я бесноваться.

— Ты, щенок, еще не дорос, чтобы меня по прозвищу называть. В молодости не одному кулацкому охвостью одним махом зубы в желудок вгонял. А с тобой что? Эх, жаль…

— Что вы с ним, болваном, нянчитесь, — раздался вдруг чей-то голос в толпе. — Берите за шиворот и тащите в штаб общественников. Будет тут всякая сволочь на людей налетать. Теперь это не выйдет…

— Тащите паразита!

— Всей общественностью судить будем!..

Я был беспомощен. Я был одинок. И сознавал это. Злоба хлестала во мне через край. Изо всех сил я старался вырваться из рук, но напрасно…

Бесфамильный куда-то исчез. Наверно, сообразил. Да и что он мог тут сделать? Толпа все прибывала. Негодующие возгласы звучали отовсюду. Я сделал последнее усилие вырваться.

— Воры! Наших бьют! — крикнул я отчаянно.

Толпа хохотала.

— Ну, взяли его! — скомандовал кто-то и несколько человек понесли меня на руках. Любители бесплатных представлений радовались.

Тетрадь седьмая

Меня привели в штаб секции общественного порядка. Вошли дежурный офицер и надзиратель. Председатель секции общественного порядка коротко доложил о случившемся.

— А вы с нарушителем беседовали? — спросил дежурный офицер.

— Еще не успел.

— Ну, поговорите, а я послушаю.

— Председатель секции общественного порядка заключенный Чапурян, — с подчеркнутой важностью представился он мне и ткнул разноцветным карандашом в общественника, дежурившего у магазина.

— Докладывай, что случилось?

Выслушав дежурного, Чапурян снова обратился ко мне:

— Да, опоздал, ахпер-джан[7]. У нас такие давно перевелись. Я тоже бывший вор. Но таких вещей себе не позволял. Такое до добра не доведет.

Я поднялся с места и пошел к выходу.

— Вернись! — крикнул Чапурян.

— Катись ты к… — процедил я сквозь зубы.

— Напрасно посылаешь, может, еще поговорить придется…

В разговор вмешался дежурный офицер:

— Значит, вам все дозволено: бить, оскорблять, нарушать порядок? Ну, нет!

Он отдал распоряжение надзирателю:

— Изолировать до прихода начальника колонии…

Меня вел надзиратель. Когда поровнялись с зданием управления колонии, я направился к парадному входу.

— Левей бери, спутал что ли? — остановился надзиратель.

— Я как-нибудь и сам знаю, где кабинет «хозяина».

— Мне не приказано вести к нему.

— Тогда я никуда не пойду. Я не сделаю ни шага, пока он сам не придет сюда.

Надзиратель начинает нетерпеливо уговаривать меня. Но я не из тех, кого легко уговорить.

— Отваливайся… пока я тебе шею не свернул. Сказал: не пойду и — баста! Пусть сам «хозяин» придет.

Откуда-то появились заключенные с красными повязками. Один из них приблизился вплотную, прислушался.

— Что вы его уговариваете, как девчонку, — сказал он вдруг. — Берите, гражданин надзиратель, его за руки, а мы за ноги — и порядок.

Подошли еще заключенные — кто откуда! Каждый по-своему давал оценку событию. Начался спор, пересуды. Наконец, решено было повести меня к начальнику.

— Может, так будет лучше, — сказал кто-то.

Входим в кабинет начальника. Он вопросительно смотрит на нас. Ему объясняют, что произошло.

— Вы можете идти, — обращается он к тем, кто рассказывал о моем поступке, и, опустив голову, начинает читать какую-то бумагу. Видимо, почерк писавшего бумагу был не совсем разборчив. Начальник подолгу останавливал взгляд на каком-то слове, щурился, возвращался к прочитанному.

Дочитав исписанный лист, начальник колонии отодвинул в сторону пачку папирос и стал тихо, медленно выстукивать на спичечной коробке какой-то мотив.

Признаться, меня это начинало раздражать. «Какого черта ломается, строит из себя Наполеона, — думал я. — Нужно говорить — говори. Измором меня не возьмешь!»

— Гражданин начальник, музыку я не люблю еще с детства.

Он удивленно вскинул брови. Точно вдруг вспомнил обо мне. Быстрым движением отбросил коробку и потянулся за папиросой. Но закуривать не стал. Кончиком измятой гильзы дотронулся до своих черных щетинистых усов, подул в нее, да так и отложил в сторону. И снова начался измор! Казалось, начальник забыл, что я сижу напротив и жду разговору…

— Что вы от меня хотите, гражданин начальник? — не выдержал, наконец, я.

Он опять промолчал. Лишь сделал едва заметное движение бровями. У меня не хватило выдержки продолжать этот поединок — нервы сдали. Вскочив со стула, я дико заорал:

— Сожгу все!! Резню устрою! Судите! Расстреляйте!! Что вы от меня хотите?!

Начальник поудобнее откинулся на спинку стула и заговорил спокойно и бесстрастно:

— Значит, что я от вас хочу? И вы об этом не знаете? И даже не догадываетесь?

Он облокотился на письменный стол, взял в руки тот листок, который в начале нашего разговора держал в руках. И вдруг, как бы вспомнив о чем-то очень важном, оживился.

— Пожалуй, вам сегодня везет, как никогда! Ничего я от вас теперь не хочу. Можете идти. Вас освободят от штрафного изолятора.

Я шел по двору, ничего не видя вокруг. «Что это? Почему он так? Почему не ругался? Не посадил?»… Но ни ярости, ни злобы во мне уже не было.

Всепоглощающая грусть, завладевшая мною, безжалостно терзала мою душу, гнала меня из одного угла колонии в другой.

Во дворе гаража стояла на четырех железных бочках рама с кабиной. Каким-то чудом в кабине сохранились баранка и истрепанное сидение, из которого торчали пружины. Я залез в кабину и долго сидел, припав к баранке грудью.

— Так, брат, далеко не уедешь, — неожиданно услышал я голос начальника отряда Дильбазова. — Сколько хочешь думай, все равно на том же самом месте будешь, только тоску на себя нагонишь.

Я вздрогнул. И, скрывая испуг, проговорил спокойно, даже не обернувшись:

— А в народе поют иначе: «Тише едешь — дальше будешь».

— Э-э, ответ твой, браток, с бородкой. Я сейчас расскажу тебе о событии, которому всего десяток дней от роду.

Дильбазов открыл кабину и забрался ко мне:

— А расселись вы по-барски. Подвиньтесь. Да, вы совсем недурно устроились! Здесь все располагает к мечтам.

Усевшись поудобнее, он вытащил из кармана пачку папирос.

— Закурите?

— Можно. Табачный дым согревает душу.

— Точно. Любой алкоголик говорит, что водку пьет с горя… Да, слушай теперь, о чем я тебе расскажу… Тебе не пришлось видеть того, что пришлось видеть нам, воевавшим в Отечественную войну, на фронтах, — начал он. — Кому не случалось порох нюхать, тому всегда смерть страшна. Такие люди не представляют себе, что умереть можно так же просто и спокойно, как уснуть. Смерть — штука не страшная. Тем паче, для солдата-героя, солдата-победителя. Но все это на поле боя, я имею в виду…

Меня рассмешила эта речь. Вернее, я хотел показать, что мне смешно.

— Вы, гражданин начальник, обещали совсем другое. Это что-то не то, у вашей сказки тоже бородка появилась.

— Помню, — продолжал старший лейтенант, — я вам обещал другое. Но для ясности с корней начал. Да, так вот по-настоящему страшное для солдата-победителя начинается не на фронте, а после победы. Знаете как оно называется? Душевным переживанием. Оно переходит в неизлечимый недуг и некоторых до самого гроба провожает.

— И охота же этим победителям всю жизнь своими страданиями жить!

— Конечно, если у человека одни только бесконечные переживания — это плохо. Человек может загнить как залежалый товар. Но ведь часто в жизни люди с огромным вдохновением, с чувством удовлетворения вспоминают о прожитом и тогда душевные страдания становятся сносными. Мало ли с чем они могут быть связаны? Впрочем, во всем виновата одна только война. Одни, например, оказываются в бесконечных скитаниях — всю жизнь без кола и двора, не видя родных. О таких еще и сегодня говорят: «Пропал без вести». Другие теряют своих любимых, третьи — лучшие годы жизни, четвертые — еще что-нибудь…

Я повернулся к Дильбазову, сердце у меня заколотилось от какой-то безотчетной, щемящей тревоги.

— Теперь послушай, что я тебе хотел рассказать, — продолжал Дильбазов. — Допустим, что объявится ваш отец или еще кто-нибудь из родных? Что им может доставить большую радость? Конечно, встреча с вами. И вдруг их постигает такое разочарование, такая неприятность. Оказывается, вас нет ни в списках живых, ни среди мертвых.

Я, через силу улыбнувшись, заговорил:

— Вы, гражданин начальник, как злая цыганка, что-то недоброе предсказываете. Не в ангелы ли меня превратить задумали? Почему же меня ни в живых, ни в мертвых?

— Не перебивайте меня. Иначе и быть не может. Такова уж участь каждого преступника. Есть ли у преступника свое имя? Нет. Он носит несколько фамилий, его зовут по кличкам, как собаку. И ничего наследственного не остается: ни фамилии, ни имени, ни отчества. По каким признакам вас родной отец искать должен? Вот у вас кличка «Черный», например.

Старший лейтенант, хотел что-то еще сказать, но я уж не мог сдержаться. Как ему удалось узнать мою воровскую кличку?

— Кто вам это сказал?!

— Не все ли равно? Разве это меняет суть дела?

Я выхватил нож…

— Говорите! Кто? Я все равно его убью.

Дильбазов отвел взгляд и сказал:

— Верно, если станете убийцей, кличка «Черный» больше вам подойдет.

Я выбросил нож. Обеими руками ухватился за баранку и стал биться головой о собственные руки.

— Все равно узнаю, кто эта шкура и перегрызу горло!

Дильбазов положил руку на мое вздрагивающее плечо.

— Самыми искусными истеричками бывают падшие женщины, а мужчине это не подходит… А что если кто-нибудь из ваших родных объявится?

И выпрыгнул из кабины. Раздался глухой стук дверцы…

— Что тут разные вопросы ему задавать? Пусть не выкручивается, а прямо отвечает: будет «завязывать»[8] воровские законы или нет?

Этого потребовали от меня на суде общественности колонии, который состоялся на следующий день. Я оглянулся на голос, донесшимся откуда-то из гущи собравшихся в читальне. «Надо ответить, надо ответить» — думал я лихорадочно. Но было уже поздно.

— Я, как член суда, буду говорить еще и как первый в твоем деле свидетель, — начал заключенный Дурсунов. — Ни председатель, ни народ против моих вопросов не пойдут. Вопросы я буду задавать сразу. А то я их забыть могу. Когда ты на них справедливо ответишь, тогда и нам виднее станет. Народ у нас понятливый в этих делах. Так вот, слушай, какие вопросы.

Дурсунов, стараясь придать больше солидности своей позе, с достоинством расположился за судейским столом и стал загибать пальцы:

— По приходу в колонию против коллектива пошел? Самовольно, чуть ли не с дракой себе место выбрать хотел? Воровскую сходку устраивал? От работы увиливал? Верно? Все верно? У других покупки отобрать хотел?

Я, не дав члену суда закончить свои вопросы и загнуть следующий палец, со злостью прервал его:

— Верно! Все верно. И тебя еще послал к… Счеты со мной сводишь, судильщик?!

Когда я презрительно отвернулся от членов суда, я увидел начальника колонии, который что-то записывал в блокнот. Здесь же сидели другие офицеры.

Из зала заседания у кого-то в публике вырвалось вдруг:

— Как следует ему мозги вправить надо!

— Все еще к «авторитетам» причислять себя будешь?1 Отвечай на вопросы, как полагается!!

Председатель товарищеского суда поднял руку и обратился к публике:

— Порядок соблюдать надо! Простой публике общественные судебные дела не совсем знакомы, а нам известно, какие порядки в таком судебном процессе существуют. Пока мы будем допрашивать свидетелей. А если кто из публики по собственной охоте захочет показания дать, мы их желание примем во внимание. Вы, гражданин подсудимый, по старым очкам новому итог подводите, — обратился он ко мне, усаживаясь за стол. — А это уже совсем без надобности. Я, как председательствующий, должен заметить, что вы совсем не тот, за кого себя выдаете. Никакое хамство не возвеличит теперь вас…

Председатель, важно перелистав лежащую перед ним тощую папку, вызвал следующего свидетеля.

— Теперь тут артачиться не к чему, — начал новый свидетель, невысокий крепыш с красной повязкой. — Дело ясное. Джумшуд с воровскими порядками хочет дружить. Но это еще полбеды. У него большой аппетит. Вот наш бригадный Расул, он с Джумшудом в следственной вместе был, сам может сказать, как Джумшуд из него вора сделать хотел. А Расулу даже на ум не приходили такие фантазии…

Когда крепыш указал на Расула, тот робко оглянулся на замполита, который сидел рядом с ним и улыбнулся.

— С другой стороны, — продолжал свидетель, — Расул с Джумшудом одновременно в нашу колонию прибыли. Расул скоро ученический срок по токарному делу округляет. А Джумшуд? Джумшуд курево у «мужиков» отбирать вздумал. Да еще как, силой. Мы тогда всей бригадой Расулу с Джумшудом дружить запретили…

Мои раздумья привели меня на виселицу совести. Но я старался не выдать своей подавленности. Оглядываясь по сторонам, пытался заметить кого-нибудь из «своих». Но в зале их почему-то не было.

— Кончай заседать! — раздался чей-то голос. — Пусть отвечает!

Председатель не придал значения реплике.

— Ваша причастность к воровской группе, — сказал он мне, — доказана. Ваши нарушения налицо, я их перечислять не буду. Теперь мы будем вас судить. И вот как: всей колонией администрацию просить будем, чтобы вас никуда не отправляли отсюда. Мы не потерпим позора, чтобы наш коллектив оказался бессильным. А теперь вы имеете последнее слово.

Я поднялся с места. Заговорил не сразу. «Неужели мне страшно? Отчего? Что сковало меня?» Не поворачивая головы к публике, смотрел куда-то в сторону, мимо судейского стола. Было невыносимо трудно произнести первое слово. «Сейчас все злорадно загудят. Позорище устроят. Куда лучше всю жизнь в наручниках, в одиночных находиться». Но это было не настоящее. Это было последней вспышкой глубокого, пустого самолюбия. Настоящее же вырвалось у меня непроизвольно:

— Мне нечего больше сказать, — отчетливо, громко произнес я. — Я виноват и хорошо это понял сейчас.

Затаив дыхание, с минуту помолчал и прислушался к залу. Мне не верилось. В зале стояла плотная тишина.

— А ты смелее! — раздался вдруг чей-то спокойный голос из дальнего угла.

Я оглянулся. Мои глаза встретились с глазами Леуса и Балаева. Те, улыбаясь, дружески кивали мне головой.

— По каким приметам, или к чему вы меня присудите, продолжал я твердым голосом, чувствуя однако, что не могу скрыть собственного отчаяния, — это меня вовсе не интересует. Это ваше дело… И ваше право. А вот другое меня волнует. Мне нужно просить прощения у дяди Искендера, у «Медведя». Пусть обижается, что я его опять по кличке называю. Все равно я прошу у него прощения! Он меня понять заставил, что я… что я…

Я замолчал и вновь с изумлением прислушался к залу. Там опять было тихо. Оглушительно звенела только тишина. Я осмелел и добавил:

— Он прощать умеет!

Дурсунов ответил мне потеплевшим взглядом.

Тетрадь восьмая

Видимо, заключенным, членам товарищеского суда, которые должны были вынести мне приговор, было нелегко. Теперь я понимаю хорошо, как это было тяжело: решать судьбу человека. Рубить с плеча куда проще… Время, которое я провел в ожидании решения товарищеского суда, тянулось в какой-то медлительной лихорадке. Я боялся, что люди, которых я еще недавно презирал и которые знали об этом, будут безжалостны.

Но мои опасения оказались излишними. Заключенные, решавшие мою судьбу, так или иначе прошли мой жизненный путь и хорошо знали изломанные судьбы человеческие. Заключенные сказали: коллектив верит, что Пашаев найдет в себе силу воли освободиться от пороков прошлого… Такое решение вынес товарищеский суд, такие слова произнес председатель…

А дальше все было просто. Леус и Балаев подхватили меня под руки и вывели из зала суда. Они наперебой убеждали меня, что совет коллектива и члены бригады и мысли не допускают, что я не смогу оправдать доверия.

Какое это емкое слово: доверие… Да, именно это слово вселило в меня тогда веру в людей и в самого себя…

Когда прогудел сигнал «отбой» я все еще продолжал курить, сидя на ступеньках у выхода. По стуку костыля догадался о приближении Бесфамильного. После события у магазина, между мною и Бесфамильным объяснений не было. Каждый по-своему запечатлел происходившее, не желая в дальнейшем вспоминать о нем. Я знал, что после товарищеского суда Бесфамильный с нетерпением ожидал момента для объяснения и вот он рядом со мной. Взгромоздился на ступеньки нарочито шумно и неуклюже.

— По-честному кончать со старым решил или повязку оденешь?

Я смолчал.

Бесфамильный, заглядывая мне в глаза, сказал:

— Ты не торопись. Не думай, что я уже совсем сдался. Без меня ты и сейчас дела большого не сделаешь. Особенно в этой зоне. Ты что же, обиделся, что там, у ларька я тебя бросил?! А что я мог сделать, когда на тебя навалилась целая толпа. Со мной сразу бы там расправились. Я же здесь не новенький…

— Брось баланду разводить, — сказал я. — Что ты меня упрашиваешь? Что уговариваешь? Отстань ты от меня. Не по пути мне теперь с тобой. Понял?

— А вдруг свои на объяснение вызовут? — спросил Бесфамильный, не поднимая головы.

— Заткнись!..

Я сорвался с места. Немного постоял в ожидании. В эту минуту я был зверем, готовым прыгнуть на свою жертву. Но Бесфамильный больше ничего не сказал.

— Прощай! — бросил я и быстро зашагал к общежитию.

Я вошел в помещение, стараясь не попасться никому на глаза. Ложиться не хотелось, хотя и чувствовал себя переутомленным. Даже мягкий, усыпляющий свет ночника не клонил ко сну. Долго сидел на кровати. Чем длиннее и глуше делалась зимняя ночь, тем сильнее меня охватывало состояние замкнутости, одиночества.

Но душевная слабость эта владела мною недолго. Скоро я уже осознавал со всей отчетливостью, что нет, я теперь уже не один. Да и как можно было чувствовать себя одиноким, если рядом лежали десятки друзей. Настоящих друзей, которым можно до конца и во всем довериться!

Я впервые заснул легко и безмятежно. Я знал: завтра все будет хорошо. Ах, как это важно для человека, если он знает, что завтра у него все будет хорошо!

В этот день серое, зимнее утро показалось мне необычным. Растворившись в утреннем рассвете, ночь унесла с собой все тяготы.

После утренней поверки, не дожидаясь развода, я направился в гараж, и первым здесь встретил начальника отряда. Мы поздоровались. Заговорил старший лейтенант Дильбазов.

— Укомплектовали курсы шоферов. На днях начнутся занятия. Может быть, пойдешь учиться?

Я не торопился с ответом. Старался заглянуть в глаза своему воспитателю. Но это не удавалось: он продолжал медленно заносить на разграфленную доску фамилии и цифры.

— Может быть, зря не захотели учиться на моториста? — продолжал начальник отряда, не поднимая головы и не переставая писать. — Мне самому больно по душе эта профессия…

Я молчал.

— Помогите, чего без толку стоите. Бездельник работающему больше в тягость, чем сама работа. — Теперь в обращении Дильбазова я чувствовал что-то свойское. — Возьмите тряпку и сотрите вторую колонку цифр. Видите, я скоро закончу первую.

Я старательно стер записи на второй колонке доски, и, как-то машинально, просто так оглянулся по сторонам. Но сейчас, когда я пишу эти строки, я отлично сознаю, что тогдашняя оглядка была не «просто так». Я еще помнил, что был вором… И искусный воспитатель понял меня точнее, чем я сам себя.

— Никогда о себе не надо думать половинчато, не видя и не оценивая всего пути, — сказал Дильбазов недовольным тоном, слегка вскинув брови. — Раз сделал в жизни хороший, правильный шаг, пускай и другие будут такие. Помогать и бояться, мол, вдруг кто-нибудь увидит, как бывший вор помогает начальству, значит, не надеяться на свою волю.

Дильбазов знал, что в трясину преступной среды люди очень часто проваливаются неожиданно для себя. А когда хотят выбраться, то не делают этого без оглядки. Но Дильбазов решил наступать. И, пожалуй, он был прав.

— Если вы что-нибудь забыли в воровской компании, — продолжал он, — можете туда вернуться. Но виновником считайте тогда уже одного себя. Если же совесть вам подсказала верный шаг, тогда уже не оглядывайтесь, смотрите прямо, без сожаления и не стыдитесь того, что с начальством водитесь…

Я продолжал молчать, не решаясь на откровенность. Старший лейтенант, отложив в сторону мел, достал из кармана папиросы и протянул мне коробку. Закурили.

— Правда, нас многие признают потерянными и черствыми людьми, — сказал, наконец, я. — Но это далеко не так. Я, конечно, не имею в виду вас. Наш брат уж не вовсе лишен человеческой совести. Если бы это было так, тогда о нашем исправлении и говорить нельзя было бы. Но мы, воры-уголовники, обладаем довольно неприглядным свойством — двойственностью: находимся в плену приманок воровского ремесла и в то же время довольно трезво судим о жизни, остаемся людьми. Иными словами, оторвавшись от стаи, часто оглядываемся назад. В моем прошлом, конечно, было немало волчьего. Так вот, гражданин начальник, — с тяжелым вздохом, но твердо и решительно продолжал я, — прошу вас, направьте меня на курсы шоферов, больно уж по душе мне шоферское дело.

— Что ж, давай на курсы, — просто ответил начальник отряда.

— Спасибо, гражданин старший лейтенант, — поблагодарил я Дильбазова и пошел прочь.

Идя, я поймал себя на том, что вот иду и улыбаюсь, верю в свое хорошее завтра…

Процесс духовного возрождения человека не похож на отсечение высохшей ветки от дерева — мгновенный треск и мертвое отпало от живого. У человека все сложнее. Становление нового, стремление к подлинно трудовой жизни возникает и крепнет у уголовников в борьбе со старыми, еще не совсем отжившими привычками прошлого, с рецидивами паразитизма. Поэтому в период морально-психологической ломки, то ли от сожаления или негодования по поводу потерянных лет жизни, то ли от жажды настоящей трудовой деятельности, но временами на человека находит настроение безнадежности, безвыходности. Я в процессе своего перерождения не миновал подобных душевных треволнении и колебаний.

У меня было достаточно времени подумать о прожитых годах. Колебания приводили меня порою в отчаяние. Я протестовал против своего прошлого. Иногда думал: «Есть ли смысл жить вообще?». Понятно, самоубийство — бессмысленность, но нельзя отрицать и того, что в решимости этой есть какая-то человеческая дерзость. Хорошо, что из подобных психологических кризисов я всегда выходил победителем. Впрочем, не только я сам успешно боролся с собою, мне и окружающие люди помогали побеждать…

Шли месяцы… Близился тот день, когда я должен был закончить школу и получить специальность шофера. Но с каждым днем во мне росла неуверенность за свое будущее. Меня неотступно преследовали мысли о том, что у меня нет будущего, что меня ждут все те же скитания и одиночество. Особенно мне запомнилась последняя встреча с начальником стройки, который в откровенно издевательской форме выразил свое недоверие ко мне и грубо отказался принять на работу. Теперь я все чаще думал, что всякие разговоры о чуткости и внимании к возвращающимся из колонии — это обычное утешение, к которому прибегает начальство. Я рассуждал: «Если мне отказали в приеме на работу чернорабочим, кто же мне доверит автомашину?»…

Однажды на уроке практических занятий, когда наш преподаватель предложил мне сесть в кабину и взяться за руль, я грубо ответил ему: «Мне, трижды судимому за воровство, все равно никто не доверит машину. Зачем же мне учиться?». Повернулся и пошел во двор жилого корпуса. Я отлично слышал, что мне несколько раз настойчиво предлагали вернуться назад. Но я даже не обернулся. До сих пор не могу понять, зачем все это сделал, кому хотел повредить!..

Перед закатом солнца я в одиночестве сидел на скамье во дворе. Многие из нашего отряда, стараясь не замечать меня, проходили мимо. Я понял: о моем демонстративном уходе с занятий знают все и, видимо, не хотят со мною связываться. Но случилось еще более неприятное. Прошел мимо меня и начальник отряда. И тоже ничего не сказал…

Я заметил, что вдали от родных мест при закате солнца грусть бывает у человека острее, чем когда-либо. Причем она особенно тягостна для того, кто провел свое детство в далеких горных деревнях.

В деревне, на закате свои прелести: где-то на горизонте раскаленное солнце, как украшенная на свадьбе невеста, прибирает свои золотистые пряди; вечерние сумерки, словно кубанка жениха, опускаются на скалистые вершины; вьющийся от домашних костров пригорелый дымок наполняет лощины; одиночным, отрывистым лаем собаки то тут, то там напоминают хозяевам, собравшимся на вечернюю еду, о своем существовании… Нет, в городе многие красоты природы, быта даже не замечаешь!

Итак, в этот вечер я грустил, вспоминал детство, но все же при виде начальника отряда приподнялся со скамейки. И с этой минуты все мои приятные воспоминания уступили место глубокой, тяжелой обиде за свою судьбу.

Всю ночь я проспал тревожным, тяжелым сном. Судорога сводила конечности, я нервно вздрагивал.

Утром на занятия не пошел. Каждую минуту ждал вызова к начальству. И вот, случилось то, чего я хотел сам, — начальник колонии потребовал меня к себе.

В полный голос ответив на мое приветствие, начальник предложил мне сесть поближе, а сам продолжал свой разговор с белобрысым худощавым майором, который крепко прижимал к груди какую-то папку, набитую торчащими пачками аккуратно скрепленных бумаг.

Наконец, майор вышел. Начальник, не сказав ни единого слова, порылся в ящике стола, извлек оттуда два почтовых сложенных вместе листка бумаги и положил их передо мною.

— Не торопитесь, — обратился он, направляясь к выходу, — читайте внимательно. Если будет звонок по-городскому, поднимите трубку и ответьте.

От неожиданности я растерялся. Развернул переданный начальником листки. Долго не мог сосредоточиться на незнакомом, слишком мелком, с завитушками почерке. Наконец стал читать:

«Я не задумывался над тем, имею ли я право обратиться к Вам с подобным вопросом. Но я больше не могу вынести моральной тяжести, которая уже в течение двух лет угнетает меня. Мне удалось через соответствующие органы установить, что в Вашей колонии отбывает наказание человек по имени Пашаев Джумшуд». — Я прочел свою фамилию и имя дважды. Это просто поразило меня. Кому я нужен? Что от меня хотят? Сделав над собой усилие, я продолжал читать. И в следующую же минуту радость узнавания охватила меня. «Как-то однажды утром я вернулся с работы и застал этого человека спящим в моей квартире, на моей постели». Так вот оно что!..

Зазвонил телефон. Я вскочил и снял трубку.

— Слушаю, — ответил я, стараясь подавить волнение.

— Здравствуй, папочка, — раздался вдруг детский голос.

Я понял, что это звонит дочь начальника. Однажды я уже был свидетелем разговора между начальником и дочерью.

— Здравствуй, девочка, — ответил я. — Твой папа вышел, он скоро вернется.

— Меня зовут Тамилла! — представилась она по телефону. — А это кто говорит? — она делала большое усилие, чтобы правильно выговаривать букву «р».

На какую-то долю секунды я почувствовал себя, как перед казнью. На лбу выступил холодный пот. Я не знал, что мне ответить. Но она настаивала на своем.

— А это кто говорит?

— Дядя Джумшуд говорит, — ответил я наконец.

Девочка еще о чем-то стала спрашивать, но я уже молчал.

— До свидания, дяденька! — Видимо, от долгого и безрезультатного ожидания ответной речи у девочки пропала охота говорить. Раздались короткие гудки и тут же приоткрылась дверь. Вошел начальник колонии. Я опустил трубку на рычаг и растерянно сказал:

— Вам звонила дочь.

— Спасибо. — Он занял свой стул за рабочим столом, предложил мне сесть на прежнее место и дочитать письмо.

«Я не беру на себя смелость, высказать что-либо о прошлом этого человека, — читал я дальше, — и мне вовсе неизвестен его настоящий образ жизни, но только высказав все, накопившееся в душе и связанное с моей единственной встречей с этим человеком, я, если не окажусь ему полезным, то, по крайней мере, навсегда освобожусь от той тяжести, которая камнем неисполненного долга лежит у меня на душе».

В конце он просил начальника колонии после освобождения направить меня на работу прямо к нему. «Правда, я не большой специалист по разгадыванию человеческих сердец, — писал он в конце своего письма, — но между тем во мне осталась неизгладимая вера в этого человека».

Письмо, как вы уже, наверное, догадались, было от Насира Джамаловича. Он сообщал свой адрес и просил начальника ответить ему.

Я протянул начальнику письмо.

— Оставьте его у себя, — сказал он.

Я поднялся, собираясь уходить, но он продолжал что-то писать и велел мне сесть. Ждать пришлось недолго, но эти считанные минуты мне показались часами. Я передумал тогда больше, чем за многие предыдущие месяцы и даже годы…

В эти минуты я по-настоящему презирал себя за все то гнусное, что копошилось в моих мыслях, когда я шел к этому человеку. Я впервые очутился перед судом собственной совести…

Наконец, начальник колонии оторвался от своего дела.

— Я боюсь, — сказал он мне доверительно, как товарищу по работе, — что в связи с загруженностью не смогу написать ответ этому товарищу. Может быть, напишите вы, а?

— Напишу, гражданин начальник, обязательно напишу.

— Вот и отлично. Кстати, я распорядился зачислить вас на курсы автокрановщиков без отрыва от производства. Думаю, что это вам пригодится. Ведь на строительство приглашают… До свидания! Вы свободны, если ко мне ничего не имеете…

Я вышел из кабинета начальника колонии. На душе у меня снова было легко, как у ребенка, еще не познавшего горечи ошибок. В приемной я присел за столик и попросил сигарету у заключенного, ожидавшего встречи с начальником. Я едва успел чиркнуть спичкой, как кто-то из сновавших в приемной недовольно предупредил меня:

— Здесь курить не полагается!

Когда я взглянул на того, кто сделал мне замечание, то увидел рядом с ним красивую, скромно одето девушку. Она сидела чуть поодаль. Лицо ее было бледным. Строгие, прямые, черные брови, казалось, охраняли покой ее устремленных в одну точку иссиня-черных глаз. Я забыл о сигарете, которую держал в руке. Что-то промелькнуло вдруг в моей памяти. Но что?! Девушку пригласили в кабинет. Мне показалось, что на какое-то время у меня перестало биться сердце… Когда девушка скрылась за дверью, не позволивший мне курить с той же ворчливостью, с какой сделал мне замечание, пробурчал:

— Вот что происходит в наше время. Приличной, замужней даме по кабинетам начальства ходить приходится.

— Но она не похожа на замужнюю, — вмешался я в разговор.

Заключенный пристально посмотрел на меня.

— Ты, сынок, на своем веку саженца не посадил и яблока не сорвал. Потому и трудно тебе судить о человеке. А о женском поле, тем более. Это сложная половина человечества. Наружность у них всегда обманчивая: смотришь, от роду красотой одарена, а заглянешь в душу, змея затаилась. По вопросу женского возраста я ломать голову вам не советую.

Трудно сказать, на сколько бы еще хватило рассуждений у этого эксперта по женскому полу, если бы в микрофоне, по селектору не прозвучал вдруг голос начальника колонии: «Пашаев Джумшуд, из второго отряда, зайдете ко мне». Услыхав свою фамилию, я вскочил с места. Уронил сигарету. От растерянности бросился в противоположную сторону. Но, опомнившись, вернулся. Громко постучал в дверь кабинета. Я едва успел сделать два шага от дверей к начальнику и поднять глаза на девушку, которую только что видел в приемной. Сразу же зазвучал голос начальника:

— Не распускайте нервы, Пашаев!

В одно мгновение я понял все. У девушки, которую я только что видел в приемной было мертвенно-бледное, заплаканное лицо.

— Атлас! Родная моя! — бросился я к ней, обнимая за вздрагивающие плечи. Она схватила мои руки и закрыла ими свои мокрые от слез глаза. Я целовал ее волосы и как в бреду повторял:

— Прости меня, прости меня…

Наверное, в эти минуты не меньше нас был счастлив и начальник колонии. Я остро почувствовал тогда, что удача других была для него высшим внутренним удовлетворением. Он с гордой улыбкой и даже задорно покачивая головой, обратился к нам:

— Ну, вот, поволновались, друзья, поплакали и хорошо. Давайте, если мне доверяете, помечтаем с вами о будущем.

Я впервые, после обращения начальника, услыхал голос взрослой своей сестры.

— Вы теперь самый дорогой для нас человек на свете, — сказала она начальнику, все сильнее прижимая мои руки к своим горячим щекам. — Вы вернули нас друг другу, мы доверяем вам во всем…

Начальник усадил меня. За все время нахождения в кабинете Атлас ни на минуту не выпускала мои руки из своих…

За час разговора в кабинете начальника передо мною как бы открылся целый мир человеческой доброты и счастья. Начальник принял в нашей судьбе по-настоящему отцовское участие. Он даже старался отвлечь меня и Атлас от воспоминаний прошлого, зная, что это могло доставить нам боль.

Наконец, мы решили как только истечет мой срок, а Атлас закончит медицинский техникум, вместе поехать в новостроящийся город, к Насиру Джамаловичу…

Тетрадь девятая

…Вечером бригадир отряда вызвал меня в комнату культпросветработы. Здесь находились все члены совета коллектива отряда и некоторые другие заключенные-общественники. Присутствовал и начальник отряда. Он просматривал какой-то журнал.

— Прошу внимания, — обратился к собравшимся председатель совета коллектива Леус, — заседание объявляю открытым. Прежде чем перейти к обсуждению основных вопросов, я должен кое о чем поставить вас в известность. Мы пригласили сюда не только членов совета коллектива, но и несколько наших общественников, чтобы подумать сообща о Джумшуде Пашаеве. О том, почему он демонстративно ушел с занятий по автоделу.

Большинство присутствующих так строго оглядело меня с ног до головы, что я подумал: наверное начальство с помощью коллектива решило избавиться от меня. Конечно, эта мысль была слишком произвольной… Моя последняя встреча с начальником колонии явно не совмещалась с моей подозрительностью.

— Так вот, — продолжал Леус, — в каком порядке мы будем обсуждать поставленный вопрос?

Леус обвел всех присутствующих сосредоточенным взглядом.

Заспорили о том, кого первым следует выслушать: меня, как нарушителя, или бригадира Балаева, который должен выступать моим обвинителем.

Наконец, один из производственников настоял, чтобы первым выслушали меня.

— Мы не первоклассника обсуждать собрались, — сказал он. — Перед нами взрослый человек, который может отвечать за свои поступки.

Я чувствовал себя как на сковородке.

Леус долго стучал карандашом, прежде чем среди собравшихся прекратился спор. Он несколько раз вопросительно посмотрел на начальника отряда, но старший лейтенант продолжал внимательнейшим образом разглядывать журнал. Тогда Леус обратился ко мне:

— Объясните совету отряда: почему демонстративно покинули занятие автошколы и еще грубили при этом преподавателю и товарищам по учебе? Здесь государство каждому заключенному няньку нанимать не будет. За свои поступки мы все отвечаем сами.

Я молчал. Присутствующие пытливо и выжидающе посматривали на меня Они хотели услышать от меня что-то такое, что направило бы обсуждение моего поступка по нужному руслу. Но я в эти минуты чувствовал себя дебютантом-канатоходцем, за которым следят тысячи глаз.

Наконец, проглотив застрявший в горле комок, я нашел в себе силы и сказал:

— Простите меня! Виноват я. Если поверите и поможете мне, то вам краснеть за меня больше не придется.

Начальник отряда пристально и мне показалось немного удивленно посмотрел на меня. Очевидно, не ожидал такой мгновенной прямоты и решительности.

Но не все поверили в мою искренность.

— Ишь как хвост поджал! — бросил кто-то.

— Понимает, что дело плохо… — недружелюбно заметил другой.

Бригадир Балаев поднялся с места и рассек ладонью воздух.

— Это не по-товарищески, — сказал он. — Перед нами наш же товарищ, он просит прощения и помощи. А вы что? Издеваетесь! Здесь начальник отряда. Он не даст мне соврать Я у начальника колонии дал слово взять Джумшуда Пашаева учеником к себе и без отрыва крановщиком сделать. Разве ему мы не должны сейчас помогать? Ну, ослаб человек, наглупил. Но ведь он же сам себя осуждает сейчас…

Балаев говорил так тепло, по-отцовски, что его в заключение поддержали уже все присутствующие.

Леус завершил обсуждение моего вопроса словами:

— Мы верим Джумшуду и помогать ему — наш долг!

У своих товарищей я просил прошения от всего сердца, не кривя душой. Я действительно, твердо решил навсегда порвать с прошлым. И наверно, потому с каждым днем все увереннее чувствовал себя полноправным человеком. И спать я стал не тяжелым, а крепким, безмятежным сном, причем и во сне продолжал думать о скором возвращении, о новой встрече с сестрой и самым дорогим мне сейчас человеком на свете, Насиром Джамаловичем.

Утром следующего дня я явился на занятия школы шоферов. Первым встретился с преподавателем по практической езде. Он, с хитроватой улыбкой взглянув на меня, сказал:

— Сегодня за руль. Смотри, не подкачай.

Как назло мне не повезло. Я был очень растерян, часто путал дорожные знаки, плохо отвечал на вопросы. Но, несмотря ни на что, я упорно стремился к своей цели. И наконец, почувствовал в себе такую сосредоточенность, такую силу воли, что даже в груди защемило.

— Гражданин преподаватель, — уверенно и твердо сказал я, — разрешите, пожалуйста, прокатиться еще один круг.

Коротконогий, широкоплечий наш инструктор, глубоко заложив руки в большие карманы комбинезона, сказал:

— А чего же? Тут и просить незачем. Садись!

Он шутливо погрозил пальцем зашумевшим было в кузове нескольким слушателям курсов, весело подмигнул мне и, кряхтя, протиснулся в кабину.

Я запустил мотор и плавно тронулся с места. Видя, что я слишком уже сосредоточен, напряжен, преподаватель сказал:

— Если внимательность у человека — признак мастерства, умения, то озабоченность — показатель неуверенности в своих знаниях. Держите руль ровно, спокойно, уверенно. Вы же отлично знаете машину. Она во всем вам подчиняется…

…В тот день, когда нам вручили водительские права, начальник колонии присутствовал на нашем собрании. Он поздравил всех с успешным окончанием учебы и сказал:

— Многие из вас, заключенных, с нетерпением ждут дня своего освобождения. Их волнение вполне оправданно и понятно. Но не забывайте, что в самостоятельную жизнь надо вступать людьми полноценными, умеющими быть полезными обществу. Вы получили водительские права. Это первый этап, готовьте и дальше себя к выходу в жизнь, наполненную радостным, созидательным трудом…

В день, когда начальник колонии передал мне письмо Насира Джамаловича, я об ответе своему покровителю еще не думал. Речь начальника колонии перед выпускниками школы шоферов полностью определила содержание моего ответа Насиру Джамаловичу. Начальник колонии сказал: «Вот заключенного Пашаева Джумшуда уже сейчас приглашают на работу на стройку. Я думаю, что будет неплохо, если он, Пашаев, приобретет еще и специальность крановщика».

Обычно томительная для меня обстановка в колонии теперь была озарена лучами надежды на скорое освобождение и на большое, радостное, по-настоящему человеческое будущее. Я иногда даже ловил себя на мысли о том, что стремлюсь в свой завтрашний день на каких-то крыльях.

Как-то раз в эту пору я зашел к старшему лейтенанту Дильбазову за тетрадкой. В кабинете у него находилось несколько заключенных. Увидев их, я решил зайти попозже, но, заметив меня, старший лейтенант настоял, чтобы я остался.

— Садитесь! — предложил он.

Я сел на край длинной скамейки. Но присутствие мое — это сразу стало заметно — кому-то пришлось не по вкусу.

— А ему нет дела до таких вопросов, — пробасил кто-то из заключенных. — Ведь он сам недавно поднял руку на общественника. Что же ему с нами сейчас обсуждать?

— Как это так мне нет дела? — спокойно спросил я. — К чему это я не должен иметь отношение?

Дильбазов, предупреждая назревавшую стычку, моментально поднялся и потребовал прекратить разговоры, а заключенному, упрекнувшему меня, сказал:

— Прежде чем что-нибудь сказать, вы всегда должны подумать, а главное — соблюдать хотя бы элементарную тактичность в отношениях с товарищами.

— Нет, гражданин начальник, пусть он объяснит до чего это мне дела нет? — снова спросил я.

— Тут нет никаких секретов, — заговорил с места Леус. — Об отрядных общественниках идет речь.

Начальник отряда снова поднялся и концом линейки постучал по матовому абажуру настольной лампы.

— Успокойтесь. Мы собрались сюда по поводу создания секции общественного порядка в нашем отряде. Пригласили передовых производственников. Вопрос стоит так: до каких пор члены секции общественного порядка колонии будут следить за тем, что делается в нашем отряде? Вот и вносится предложение поэтому: в составе совета коллектива отряда создать свою секцию общественного порядка. Я считаю предложение целесообразным. Тех, кто хочет состоять в секции, записывайтесь у Леуса. А завтра на совете коллектива кандидатуры эти будут обсуждаться в персональном порядке.

Старший лейтенант Дильбазов не сводил с меня глаз. Я был взволнован. Поднялся с места и срывающимся голосом сказал:

— Извините, гражданин начальник, может быть, у меня нескладно выйдет… Здесь я новичок… Но вся колония знает, что я покончил со своим прошлым раз и навсегда. Так вот, в общественных делах плестись в хвосте я не хочу… Поэтому прошу вас: запишите меня в секцию первым. Записывайте, товарищ Леус: Пашаев Джумшуд Мухтар оглы, бывший вор в законе по кличке «Черный»…

Я не знаю почему, но когда я все это сказал, в комнате стало вдруг так тихо, что я услышал даже биение собственного сердца. Неужели не все знали, что я вор в законе и кличка у меня «Черный»?

— Да, такие вот дела, — произнес, наконец, Леус записывая дословно все, что я сказал. — Кто следующий?

У витрины «Правды» столпились заключенные. Каждый старался протиснуться вперед. Тот, кто успел просмотреть страницу, с трудом мог выбраться из толпы. Его тут же засыпали вопросами. Впервые в газете, в центральном органе были напечатаны письма людей осужденных, совершивших преступления! Высказывались по этому поводу самые различные мнения. Одни говорили, что это приманка, но какая и для кого — ответить не могли. Другие просто не знали, что сказать и советовали прочесть обязательно дважды. Третьи считали, что письма осужденных в редакцию «Правды» — индивидуальные и коллективные — это новый шаг навстречу тем, кто раскаялся в своем прошлом.

— Видимо, теперь иначе будут встречать нашего брата на свободе. На работу принимать станут, с пропиской разрешат вопрос. Все! Теперь уже на нас не будут смотреть, как на волков… — запальчиво говорил кто-то в толпе. — И нам, братва, тоже кончать с грязью надо, иначе — могила.

В эти дни я усиленно занимался, чтобы поскорее овладеть профессией крановщика и начать ходить в девятый класс вечерней школы. У меня не оставалось времени для участия в собраниях, которые отнимали у нас нередко по нескольку часов.

Вечером после занятий я направился в библиотеку и долго выбирал книги. Возвратился в общежитие уже поздно. До сигнала «ко сну» оставались считанные минуты. Заключенные столпились у кровати Леуса и, перебивая друг друга, спорили о материалах, напечатанных в «Правде». Я подошел ближе и увидел Костю Бесфамильного, который с пеной у рта доказывал Леусу:

— Вам, безмозглым мужикам, не понять этой уловки. Статьи эти они придумали. Вот, мол, само государство вас за людей признает! Да разве я не знаю как все такие выдумки сочиняются. Отлично знаю! Не раз на свободе бывал, понасмотрелся.

— Чепуху городишь, — вмешался в разговор Дурсунов, опуская тяжелую руку на плечо Бесфамильного. — Мы в жизни многое видели, но у нас нет доказательств, чтобы не верить «Правде». Пишут, значит партия так говорит.

Любители споров запальчиво переговаривались. Бесфамильный же откровенно бранился. Видя, что в разгаре страстей многие просто издеваются над Бесфамильным, Леус старался сдержать их.

— Послушайте, здесь большого ума не требуется, чтобы верить в материалы, которые напечатаны в «Правде». Там везде указаны адреса заключенных, писавших письма в редакцию. Если уж вы, товарищ Бесфамильный, или как вас там еще зовут, не верите в подлинность писем, возьмите и напишите об этом сами, прямо в редакцию газеты.

Скоро нервы у Бесфамильного сдали. Он поднялся с места, опираясь на тумбочку, нагнулся за костылем и поспешно выбрался из толпы.

— Молчишь? Ну-ну… — сказал он, увидев меня.

— Молчать я не буду, «Кот»! — крикнул я. — Давно я тебя предупредил: береги единственную ногу!

Через пять минут после сигнала «отбой» стало тихо и темно. Лишь ночник мерцал над входом неровным, вполнакала светом.

В библиотеке я нашел на столе номер «Правды», в котором была напечатана большая статья, затрагивающая некоторые вопросы борьбы с уголовными преступлениями. В том же номере публиковались выступления заключенных, которые, осознав свои ошибки в прошлом, обещали вернуться на честный трудовой путь.

Взяв у библиотекаря «Поднятую целину», я прихватил незаметно со стола только что прочитанный номер «Правды». Когда вышел во двор, стыдливо улыбнулся и про себя подумал: «Пусть это будет последним пятном на моей совести».

Этот вечер я надолго запомнил. Материалы номера «Правды», взятого из библиотеки, не только взволновали, но и потрясли меня. Читая их, я думал, что теперь уже я, как и другие, мне подобные, смело найдем свое место в народе, в труде. Мысленно я покидал стены колонии, летал, ездил, ходил… И видел повсюду новый, непохожий на мои прежние представления мир людей. Да, я никогда больше не буду чужаком среди советских граждан!

Чем больше я размышлял в этот вечер о своем прошлом, настоящем и будущем, тем сильнее билось в груди мое сердце, тем все отчетливее я осознавал возвращение мне, советскому гражданину, потерянного человеческого достоинства и самолюбия.

В полумраке общежития, скудно озаряемого ночником, я долго прислушивался к тишине, стоявшей вокруг «Я отбываю последний срок наказания! Ничто уже не сможет теперь свернуть меня с той тропы, на которую я твердо ступил!». Долго не покидала меня мысль о Бесфамильном, о том, что я не буду теперь молчать в его присутствии. О предстоящем обсуждении материалов из «Правды» я знал и мне очень захотелось с трибуны этого собрания ответить своим, все еще державшимся за воровские законы, товарищам, и прежде всего — Бесфамильному. Полураздетым вышел я в коридор. Долго стоял у раскрытого окна и неотрывно смотрел на густое зарево, охватившее небосклон над большим, сверкавшим огнями приморским городом.

В летнем клубе все скамейки были заняты. Любители тайных сборищ старались не попадаться на глаза начальству, прятались в массе присутствующих. В президиуме собрания, кроме начальника колонии и заместителя по политчасти были гости из Управления, а также передовики производства. Собрание открыл подполковник Лаврентьев.

— Администрация колонии, — сказал он, — для обсуждения известной вам статьи, напечатанной в «Правде», не вела какой-либо специальной подготовки, не выделяла докладчиков. Предварительно во всех отрядах были проведены специальные беседы и громкие читки. Сегодня же нам хотелось бы в присутствии всего коллектива услышать мнения отдельных заключенных об этой статье. Кто желает высказаться, тех прошу записываться…

Роман Игнатьевич придвинул к себе листок бумаги и достал из кармана авторучку. Потом обвел глазами собрание и улыбнулся: над головами вскинулся целый лес рук.

Выступающие сразу стали говорить о необходимости укрепления дисциплины среди осужденных, о создании атмосферы нетерпимости по отношению к злостным носителям уголовных «традиций». Почти все предлагали написать от имени коллектива письмо в редакцию «Правды» и взять в нем на себя конкретные обязательства.

Записавшихся для выступлений было много. Но некоторые речи носили поверхностный характер, не были связаны с жизнью, колонии. Кроме того, выступавшие говорили и на отвлеченные темы. Поэтому скоро взял слово начальник колонии.

— Если мы с вами, — сказал он, — о материалах в «Правде» будем говорить, не касаясь нашей внутренней жизни и не упоминая о тех своих товарищах, которые вредят всему коллективу, — мы не достигнем желаемых результатов. Разве нет у нас таких, которые не прочь прожить весь свой срок в колонии, лежа на одном боку? Есть такие!

В толпе заключенных с красной повязкой на руке находился и я — следил за порядком. Когда начальник колонии сошел с трибуны, я, словно проснувшись после глубокого сна, поднял руку и неуверенно произнес:

— А можно мне сказать, гражданин начальник?

К трибуне я шел медленно, поправляя повязку на левой руке. Когда проходил мимо Бесфамильного, тот проворчал мне вслед: «Пошел докладывать, лягавый». Я не обернулся. Поднимаясь на трибуну, лицом к лицу столкнулся с Расулом и улыбнулся ему.

— Я, граждане, выступать буду не по форме, а по-своему, как умею, — начал я. — Моя совесть запятнана больше, чем у многих сидящих здесь. И мне стыдно перед многими. Взять хотя бы Расула. Вот он сидит. А мы в тюрьме вместе были и по прибытии в колонию я решил из него «вора в законе» сделать. Я знал, как это нужно делать. Все желторотые рукой бывалых затягиваются в воровские шайки. Но благодаря заботе честных товарищей и начальства Расул сегодня лучший производственник и хороший токарь. Сейчас, когда я шел к трибуне, мне вслед прорычал Бесфамильный: «Пошел, лягавый!» Вот он!

Я протянул руку и показал на Бесфамильного. По залу прокатилась волна оживления. Все захотели посмотреть на Бесфамильного в лицо.

— Бесфамильный, — продолжал я, — не станет отрицать, что в первый день нашей встречи я им был признан «авторитетом». Спасибо всем, кто помог мне опомниться, отказаться от мифа о воровском авторитете. Нет возврата к прошлому. Путь мой — в новое. Жизнь идет вокруг нас, граждане. Хорошая жизнь! Нельзя быть в стороне. Там, на свободе, нас ждут. Хотят с нами встречи…

Грянули аплодисменты. Но не обошлось и без свиста… Однако тех, кто свистел, сразу уняли. Откашлявшись, я простуженным голосом продолжал:

— Я по-своему толкую письма в «Правде». Нас многомиллионный народ предупреждает, чтобы под ногами у честных людей не путались, не мешали им спокойно жить. Из статьи в «Правде» нам не трудно сделать и свое собственное умозаключение. Если мы, пока еще не поздно, не опомнимся, не станем крепко на ноги, не зашагаем плечом к плечу с народом, то будем раздавлены.

Вновь раздался гром рукоплесканий…

В этот же вечер, хотя это и было сделано с большим опозданием, я написал письмо Насиру Джамаловичу. Сообщил ему, что я приеду к нему через годик и с родной сестрой.

Я сумел вырваться из трясины своего позорного прошлого. И по праву называю себя человеком, осознавшим свои ошибки. Работал я шофером на машине, которая обслуживала производственную зону. Учился на крановщика и в последнее время стал работать шофером-крановщиком. Дело свое полюбил всей душой. Принимал участие в общественной жизни отряда. В колонии окончил десятый класс.

Очень трудно передать волнение человека, который начинает познавать радость труда и к которому обращаются, как к трудовому человеку. Ах, если бы все люди чувствовали какой большой смысл заключен в этих словах: трудовой человек!

Каким бы наглым ни был тунеядец, он все равно понимает, что он ничтожен среди других, остальных, настоящих людей! Когда я начал работать шофером-крановщиком, мне казалось, что я даже вырос физически, стал высоким и стройным. Видимо, это оттого, что я теперь ходил с гордо поднятой головой. А ведь я долгие годы думал, что мои руки неспособны к труду. Но сейчас я вспоминаю об этом только с чувством омерзения к собственному прошлому. С каждым днем мои трудовые успехи приносили мне новые радости. Мне говорят, что там, в колонии, я стал водителем автомашины. Неверно это! Я стал водителем своей жизни. Этим водителем меня сделал мой труд. Нельзя жить для себя, если ты не живешь для других, если ты им не нужен…

Дочитав последнюю тетрадь, я вышел в коридор. В утренней, еще дремотной тишине деловито, как часы, постукивали на стыках колеса поезда. Безоблачное утро еще до первых лучей солнца пробудило бесконечную степь…

Я все еще находился под впечатлением прочитанного и почти вслух говорил далекому, невидимому герою повести:

«Тебе, друг, сегодня хорошо. Но помни, завтра будет лучше! Вчера мечтавший только о хорошем дне, сегодня ты, недавний правонарушитель, стал уже в один ряд со всеми, кто строит лучшее будущее.

Ты узнал на примере своей судьбы, что нет гуманизма благороднее, чем тот, когда люди во имя человечности спасают павшего и возвращают в жизнь.

Ты понял, что делает свет; проникающий в темные, обманутые души. Солнце, природа излучает этот свет? Нет, его излучает новый человек…»

Перелом

Рассказ

«Не чувствуешь любви к людям, сиди смирно… занимайся собой, вещами, чем хочешь, но только не людьми».

Л. Н. Толстой.

В просторном кабинете начальника подразделения было многолюдно: беседовали с вновь прибывшими в колонию.

Невольно обращала на себя внимание одна женщина лет сорока, невысокого роста, с неспокойными карими глазами. Всем своим обликом и неряшливой внешностью, то презрительной, то безразличной маской лица выражала она отвращение к этой официальной процедуре.

Майор Аббасов уже давно наблюдал за ней, а Болдырева, изредка бросая косые взгляды на нового начальника, тоже, видимо, изучала его. Аббасов же спокойно, не торопясь, перелистывал личные дела. Как бы сверяя данные анкет, он задавал знакомые уже осужденным вопросы и получал на них вялые, заученные ответы. Изредка он посматривал на женщин и, казалось, кое-что из интересующего его улавливал в интонациях их голосов.

Когда майор Аббасов назвал фамилию Болдыревой, она сделала шаг вперед, хотя этого и не требовалось, опустила скрещенные на груди руки и ответила, слегка переступая с ноги на ногу:

— Я.

На следующий же вопрос начальника она ответила скороговоркой, стараясь, очевидно, поскорее закончить беседу:

— Там все написано.

Начальник, не придав значения этому ее намерению, так же спокойно, но чуть заметно улыбаясь, спросил:

— За что же вас осудили?

— Известно за что, — ответила Болдырева не без гордости. Она даже выпрямилась, вскинула голову, решительно посмотрела в глаза начальнику и тут же отвернулась. Процедура эта ей явно надоела.

Ответы Болдыревой, в особенности последний, ни начальника, ни сотрудников подразделения не удивили. Но стоявшие рядом с Болдыревой женщины переглянулись. Аббасов понял, что сейчас с ней, пожалуй, бесполезно разговаривать. И все же решил задать еще один вопрос:

— Какую работу вы можете выполнять? Вы уже знаете, что у нас швейное производство?

— Пишите в любую бригаду, я все равно работать не буду. Лучше всего отправьте меня отсюда, — ответила Болдырева раздраженно.

Стоявшие у дверей женщины снова переглянулись.

Майор встал и представил вновь прибывшим в колонию работников подразделения, называя каждого по фамилии, имени и отчеству, а также по должности и званию.

— В подразделении, — продолжал затем майор, — имеются все возможности для того, чтобы каждый из вас мог честным трудом искупить свою вину, а главное — работать над собой, не отставать от жизни, трезво оценить свое прошлое и навсегда покончить с ним.

Гадир Керимович Аббасов говорил спокойно, кратко и ясно. Злобное выражение не сходило с лица Болдыревой. Колючие глаза ее расширились и смотрели куда-то в одну точку.

— Вот что еще хотелось сказать вам откровенно, — продолжал майор. — Вам предстоит совместная жизнь в большом коллективе. Нечего греха таить, найдутся в нем и такие, которые способны на гнусные поступки. Поэтому с выбором подруг не торопитесь. А вам, гражданка Болдырева, придется серьезно о себе подумать и запомнить раз и навсегда, что никуда мы вас из этого подразделения отправлять не будем. Вторая бригада, в которую вас зачислили, очень хорошая бригада, в этом вы скоро убедитесь.

Когда женщины покинули кабинет, из-за дверей донесся иронический возглас Болдыревой:

— Поняли, женщины? Вы в этом убедитесь…

Оставшись один, майор Аббасов достал из ящика письменного стола блокнот, открыл чистую страницу и записал: Болдырева Людмила Игнатьевна.

Коллектив бригады, в которую была зачислена Болдырева, встретил ее недружелюбно. В общежитии никто не предложил ей сесть и не спросил даже, кто она. Все были заняты своими личными делами. Да Болдырева и не рассчитывала на другую встречу. Она поставила свою растрепанную сумку на стол, стоящий посреди комнаты, вынула оттуда папироску и, не торопясь, прикурила, бросив спичку куда-то между кроватями. Потом так же неторопливо сняла с себя неопределенного цвета телогрейку, положила ее на табурет, села поверх и стала курить, жадно затягиваясь.

— Как дела-то? — обратилась она к присутствующим.

— Дела-то в УРЧе, — ответившая курносая блондинка имела в виду учетно-регистрационную часть. — А здесь, кстати, не курят…

— Дела-то у нас хорошие, — вмешалась в разговор маленькая женщина с веснушками. — Боюсь только, что вы их испортите.

— Пойдемте, я покажу, где получают постельные принадлежности. Кстати, и покурите там на воздухе.

— Смотрите, не закоптитесь, дамы! — дерзко бросила Болдырева, выходя из комнаты.

Наступил вечер. Мягкий электрический свет заливал чисто выбеленную комнату общежития второй бригады. Отражение от лампочки на графине, стоявшем в голубой тарелке на столе, было таким ослепительным, что порой, казалось, будто сама вода источает свет. Бесшумно горела газовая печь.

Занимались кому чем хотелось, но все в один голос тихонько тянули: «Ох рябина, рябинушка, сердцу подскажи…».

Болдырева лежала на кровати, укрывшись поверх одеяла телогрейкой, и думала о своем.

За сорок два года своей жизни она не первый раз переступала порог исправительно-трудовой колонии. В каких только краях ни побывала! Эта колония больше, чем другие, была ей противна: здесь она видела порядок, чувствовала кипучую, трудовую жизнь.

Как всегда начало рабочего дня было очень напряженным. Но по мере того, как решались текущие вопросы, в кабинете Аббасова становилось все меньше народу.

Когда остались только заместитель начальника подразделения по политчасти Севиль Ибрагимовна Гадимова и агитатор второй бригады Ольга Ермолова, в кабинет без стука вошла Мария Каспарова. Она прислонилась к двери, вздрогнула, и слезы вдруг хлынули из ее глаз.

— Гражданка Каспарова, — мягко сказал Аббасов, — возьмите себя в руки, скажите, что вас взволновало, или же идите к себе, успокойтесь, а потом зайдите.

— Я никуда не пойду, — ответила она, захлебываясь слезами. — Снимите меня с бригадирства. Я измучилась, смотрите, на кого стала похожа. Хватит посылать в нашу бригаду дармоедов…

— Перестаньте, — ответил майор твердо, — прекратите истерику и сядьте.

Майор умолк. Что-то вспоминал.

— Я вас накажу за невыполнение моего поручения, — продолжал он, — вам было поручено привести Болдыреву в бригаду, познакомить ее с людьми, рассказать о производственных успехах, о Нуриевой, Волковой и других производственницах. Пусть бы они сами поговорили с Болдыревой. А вы как поступили? Я спрашиваю: как вы выполнили мое приказание?

Каспарова продолжала навзрыд плакать.

Аббасов обернулся к своей заместительнице:

— Доложите, Севиль Ибрагимовна, что там стряслось…

Взметнулись, словно две стрелы, черные сросшиеся на переносице брови Гадимовой:

— Утром, во время завтрака Болдырева устроила скандал и оскорбила работниц столовой. После развода на работу ее нашли спящей в кровати. Когда ей сделали замечание, она ответила: «Пусть работают те, кому это привычно, я же работать не привыкла». Но все же ее привели в цех.

Гадир Керимович слушал, стараясь осмыслить все, что ему уже было известно о Болдыревой.

— Бригадир определила ее на глажку и упаковку, — продолжала Гадимова, — и сказала, что с завтрашнего дня она будет обучаться швейному делу. Болдырева возразила: «Я еще ни разу в жизни ничего себе не гладила, шить тоже не умею и вообще работать не собираюсь». Здесь-то у Каспаровой и не хватило выдержки: «Уходи, — говорит, — дармоед несчастный, не мозоль другим глаза». «Полегче, счастливая, можешь остаться без глаз», — пригрозила ей Болдырева и ушла из цеха. Я потому и попросила к вам агитатора Ермолову, хотим вместе посоветоваться, как быть.

Майор Аббасов поднялся, прошел по кабинету и остановился перед Каспаровой.

— Вот что я вам скажу, гражданка Каспарова, запомните мудрую старинную пословицу: «Если подружился с верблюжатником, то имей широкие ворота». Учтите, что человеческое сердце не крепость, которой можно овладеть штурмом, атакой. Чтобы привлечь чужое сердце к себе, нужны терпение, выдержка, предупредительность. Понятно?

— Понятно, — нерешительно ответила Каспарова.

После ухода Каспаровой воспитатели долго беседовали. Выяснилось еще одно обстоятельство: Болдырева неграмотная.

У входа в цех, а также перед библиотекой и столовой, где обычно собиралось много народа, регулярно вывешивались свежие номера «Окна сатиры».

Болдырева поровнялась с карикатурами у входа в столовую, но не обратила на них внимания, только заметила, что женщины, стоящие здесь, подталкивают одна-другую, пересмеиваются. А развеселила женщин карикатура с таким наименованием: «Знакомлю вас с гражданкой Болдыревой». Рисунок изображал неряшливую женщину с большой миской в руке, протянутой к раздаточному окну. Под рисунком был текст: «Когда я ем, я глух и нем, а работать мне зачем?..»

Стоявшая среди других перед «Окном сатиры» высокая худощавая блондинка, явно сочувствуя Болдыревой, обратилась к ней:

— Как же вы такую глупость допустили?

— Какую это глупость? — ответила та вопросом на вопрос.

— Разве вы не читали, что там про вас написано?!

— Пусть ученые читают! Им грамота нужна.

— Что же вы думаете теперь делать? — не отступала женщина.

— Да что ты пристала ко мне, тебе-то что от меня надо?

Тонкие пальцы блондинки коснулись руки Болдыревой. Женщина сказала ей:

— Вы зря горячитесь, я вам только добра желаю, Здесь есть школа. Я там преподаю. Я хочу, чтобы вы научились грамоте. От этого вам никогда вреда не будет. Одна польза.

Болдырева не отвечала. Она упорно смотрела куда-то в одну точку. Потом сказала:

— Зачем мне в таком возрасте грамота, я и без нее проживу.

— А вы все же подумайте. Даже в таком возрасте не помешало бы вам прочесть своими глазами, что там написано о вас.

Разговор этот заставил Болдыреву задуматься, хотя она и пыталась остаться равнодушной. Но она почувствовала себя уставшей от вежливых, сочувственных слов, от разумно налаженной, размеренной жизни, в которую ее втягивали все, начиная от бригадира и кончая начальником. А теперь еще эта! Она покосилась на собеседницу. Захотелось побыть одной.

В общежитии швея Тамара, не соблюдая знаков препинания и старательно, медленно выговаривая слова, читала: «Отступил я два шага назад, винтовку снял, а она ноги мне обхватила и сапоги целует… После этого иду обратно, не оглядываюсь, в руках дрожание, ноги подгибаются, и дитё, склизкое, голое, из рук падает»…

На этом месте Тамара остановилась, следующий абзац начинался с трудного слова.

— Читай, читай. Лучше быть не может. Вот чудеса! А давно ли ты ни одной буквы не знала? — сказала вдруг Тамаре грузная женщина, туго подвязавшая поясницу грубым шерстяным платком с длинными кистями.

Хотя Болдырева и слушала очень внимательно чтение рассказа, она ничего толком в нем не поняла. Она больше думала о другом, о своем прошлом. Годами она не вспоминала о нем, а сейчас прошлое будто встало перед ее глазами. Она почему-то увидела себя четырехлетней девочкой, играющей в куклы в углу комнаты, в которую вбежала утром, когда все спали… И вдруг она обнаруживает, что в комнате кроме нее никого нет, а сестра и мать лежат на полу, зарубленные белым офицером. О том, что было потом, Болдырева не помнила.

— Да что это со мной? Что хотят они от меня? Будто всю жизнь мою всколыхнули…

— Девушки, на бригадное собрание! — раздался вдруг рядом чей-то голос.

Болдырева даже обрадовалась этим словам.

Став на место председательствующего, перед узкой высокой тумбочкой, бригадир Мария Каспарова сказала:

— Вот что, девушки. В нашу бригаду прибыла новенькая и, как видите, с первого же дня опозорила наш коллектив. Что же теперь будем делать?

Швеи молчали. Каспарова, ища поддержки, посмотрела на лейтенанта Гадимову и агитатора Ермолову, но и те молчали.

— Пускай ее начальство в другую колонию отправит, мы и без нее обойдемся, — ответил кто-то с места.

— Я уже просила. Пускай отправят. Я нигде не пропаду, — с вызовом ответила Болдырева.

На собрании сразу стало шумно.

— Нет, не так, — вмешалась Каспарова. Я вот что скажу: начальство определило ее в нашу бригаду ученицей, пусть у нас и учится. Никуда отправлять ее не будем. Людмиле самой нужно опомниться. И без того она всю свою молодость прокаталась. Пусть, наконец, подумает о себе.

— Может, разрешите раньше мне сказать пару слов? — поднялась пожилая швея Курочкина, одна из лучших работниц цеха, и, не дожидаясь ответа, продолжала: — В наше время слово «преступник» позорное клеймо для советского человека, хотя я и сама не смогла избежать этого позора. Как говорится, конь о четырех ногах и тот спотыкается. Справедливости ради нужно сказать, что встретили мы Людмилу просто нехорошо. Все мы должны помочь ей стать на ноги, освоить профессию, чтобы она могла честным трудом прокормить свою семью. Наверно, она еще и мать? Человек перед нами…

Болдырева, все время сидевшая неподвижно, вдруг вздрогнула и наклонила голову.

Гадимова и Ермолова переглянулись.

— Правильно говорит Курочкина. Помочь человеку надо, — раздались со всех сторон голоса.

Но были и другие:

— Какая она мать? Разве это женщина?

— Ей бы квартиру обчистить, профессия у нее такая. А вы тут говорите: без ремесла она…

Швеи встретили это замечание дружным смехом.

— Я только в порядке обмена мнениями, — нарушила смех Севиль Ибрагимовна. — Тут многое говорилось совершенно правильно. А о том, какая мать Болдырева, — продолжала Гадимова, пристально глядя на Людмилу, — нам с вами пока судить рано. Теперь, пожалуй, надо послушать Болдыреву. Что она сама о себе думает.

— А что я скажу? — оглядела всех Болдырева влажными, широко открытыми глазами и процедила сквозь зубы: — На работу, так на работу…

В цехе стоял монотонный мягкий гул, время от времени прерываемый резковатым постукиванием пуговичных и петельных машин.

Седая женщина в очках, аккуратно завязанных на переносице, строго посмотрев на Болдыреву, сказала:

— Если вы не думаете, учиться, то не отнимайте у меня времени. Я занята, у меня много учеников. Поменьше бегайте курить, от вас ужасно несет табаком, это неприлично для женщины.

Болдырева села за машину, включила моторчик, нажала на педаль. Из-под лапки пополз узкий длинный лоскуток с кривой строчкой.

— Я же говорила вам, что из этого ничего не получится, — сказала Болдырева. Потом, помолчав немного, встала. — Покурим маленько. — С этими словами она вышла из цеха.

Шли дни. Профессия швеи давалась Болдыревой туго. Тяжело было сидеть часами за машиной, сосредоточиваться, напрягать зрение, тренировать себя на ловкость, быстроту, подчиняться ритму труда большого рабочего коллектива. Швейное дело было не только физически трудным занятием, работа подавляла Болдыреву, была для нее своего рода унижением, оскорблением «свободной личности». Первые неудачи, конечно, озлобили женщину. «Зачем взялась за это дело?», — упрекала она себя, но отказаться уже не могла. Иногда, присматриваясь к мастерицам из молодежной бригады, она ловила себя на том, что любуется их быстрой, точной, какой-то даже красивой работой и с горечью вспоминала свою молодость.

Порою сердце Людмилы охватывала вдруг непонятная взволнованность, желание работать, производить что-то нужное, полезное другим, но желание это быстро исчезало, притуплялось. Сила инерции, многолетней привычки — нести любую меру наказания, лишь бы не работать, не напрягаться — свила в ее душе прочное гнездо.

Выслушав доклад дежурного офицера, майор Аббасов приказал водворить Болдыреву в штрафной изолятор с выводом на работу. Не одну ночь провела за свою жизнь Болдырева в одиночках и штрафных изоляторах и давно уже считала это обычным для себя состоянием. Но сегодня, когда надзирательница захлопнула за собой тяжелую металлическую дверь изолятора, нервы у Болдыревой не выдержали. Она вдруг бросилась к смотровому окну и оглушительно крикнула: «Надзорочка!»

Но ни надзирательница, никто другой не откликнулся.

Обхватив руками голову, Болдырева в раздумье присела на нарах. Маленькая запыленная лампочка сквозь металлическую сетку скупо освещала изолятор. Изредка снаружи глухо доносился гудок какого-то парохода. Ночь в изоляторе напомнила Людмиле, как она впервые, еще девчонкой, очутилась в таком же мрачном помещении. Но тогда она была не одна, рядом на цементном полу сидел ее брат. Кирпичом, сброшенным с третьего этажа, разбил он голову рослому парню за то, что тот издевался над четырнадцатилетней сестренкой. С тех пор прошло более двадцати пяти лет, а она все помнила. Михаил говорил ей тогда такие слова: «Люда, ты не бойся, тебе ничего не будет, стукнул его я. Так и скажу: стукнул, потому что он, мерзавец, обижал тебя. Ты же у меня единственная, ни отца, ни матери. Я не мог позволить чтобы тебя обижали. Не плачь, сестренка, я не пропаду, найду дорогу в жизни и разыщу тебя».

— Где же сейчас мой Михаил?

Вспомнился 1939 год. Зима. Стужа. В руках — детеныш, ее сын Валерий, закутанный в лохмотья. Идти тяжело, холодно, продала все с себя: покупала хлеб; она доходит до дома младенца и отдает его рябой женщине в белом халате. С каким презрением смотрела няня на Людмилу: «Неужели не жаль крошку?..»

Болдырева поднялась с цементного пола изолятора а прижалась к холодной стенке.

После семнадцатилетней разлуки она получила письмо от Михаила. Его прочитала ей соседка по койке. От родного брата письмо! Но почему так тяжело вспоминать сейчас о нем?

«Я уже искупил вину перед Родиной, — писал Михаил, — я не просто отбыл наказание, позор прошлого смыл собственной кровью, вернулся с фронта без ноги. Я выполнил свой долг перед Родиной и тобой. Как твой брат, взял Валерика из детдома. Он теперь в морском училище. Умоляю тебя, Люда, положи конец бродяжнической жизни и возвращайся к нам. Если ты не послушаешь меня, раз и навсегда, до самой смерти, не вспоминай Валерика…»

— Да что это такое со мной? — прошептала Болдырева.

Мысли у нее путались. Поднявшись на цыпочки, женщина схватилась за холодные решетки и бессильно повисла на них.

В глубине ночи мерцали огоньки. Хриплым басом гудел пароход. Ему отозвался другой — пронзительный, отрывистый свист.

Майор Аббасов продолжал разговаривать по телефону. Кивком головы он ответил на приветствие Болдыревой и предложил сесть. Она села рядом с Гадимовой. Телефонный разговор был закончен, а майор все молчал.

В кабинетах начальников Людмила не любила задерживаться.

— Мне можно идти? — спросила она.

— Нет, — ответил майор. — Вы написали письма брату?

— Какому брату? У меня нет брага, — ответила она, пытаясь уклониться от дальнейшего разговора. Раздумья последних дней совсем ее растревожили.

— Что пишет вам сын? Много ли еще ему служить.

Болдырева вздрогнула. Откуда все это им известно? Ни в одной колонии никто, никогда не знал об этом.

— Вы, наверное, меня с кем-нибудь путаете, — ответила Людмила.

Майор встал, медленно зашагал по кабинету. Остановился перед ней. — Тут уж я ничего не понимаю. Почему вы так упорно отрицаете, что вы — мать? Это единственное, чем вы можете гордиться в жизни. Почему вы не хотите признаться, что у вас есть сын, ради которого вы должны жить, ибо в нем все ваше будущее, вы уже немолодая. Если отрицаете даже то, что вы мать, то едва ли вам можно верить в чем-либо, — закончил майор и спокойно сел за стол.

Людмила не выдержала, вскочила со стула, вцепилась обеими руками в воротник старого сатинового платья и одним рывком разорвала его на себе.

— Ведите на вышку![9] — закричала она истошным голосом. — Мне не нужны ваши нотации, мне все это надоело. В тюрьму так в тюрьму. Отправляйте!

Она еще долго кричала в кабинете начальника, но тот как будто даже не замечал ее.

Последние дни в колонии подорвали, потрясли Болдыреву. Ее мучила бессонница. После истерики она вдруг как-то обмякла. Безвольно прислонилась к стене. Кричать не хватало больше сил.

— Сядьте и успокойтесь, — сказал, наконец, майор все так же твердо, но дружелюбно. — Мы друг-друга, кажется, понимаем. Вы совершили кражу в швейном цехе и оскорбили бригадира, думая, что за это вас отправят отсюда. Но вы ошибаетесь. Никуда мы вас отсюда не отправим. Останетесь у нас. А ее невыход на работу, — продолжал он, уже обращаясь к Гадимовой, — нужно просто обсудить на совете коллектива и все.

Людмила впервые почувствовала, что потерпела поражение. Соединяя рукой концы порванного чуть ли не до подола платья, она еще раз посмотрела на начальника и вышла, бесшумно притворив за собой дверь.

Отгоняя цветным платочком вьющийся в золотистой полосе солнца табачный дым, Гадимова настаивала на своем, а ее собеседник, начальник производства капитан Мурадов, нервно покуривая папироску, не соглашался:

— Не знаю, почему вы хотите погубить передовую бригаду? Болдырева работать не хочет, вы это сами хорошо знаете. А она сидит на последней операции и всегда будет срывать выход продукции с агрегата. Что ж другие все время будут работать за нее? Вы знаете, что такое план?..

— Видимо, мы с вами не договоримся, — ответила с сожалением Гадимова. — Болдырева зачислена во вторую бригаду, где же ей, если не здесь, учиться? У нас не обычный план, разве вы этого не понимаете?

— Здравствуйте, товарищи, я вам не помешал? — в кабинет вошел майор Аббасов.

— Нет, нет, даже пришли вовремя. — Мурадов предложил ему свое место.

— Я у окна сяду, что-то голова болит, продолжайте разговор.

— В наших условиях, — говорила Гадимова, — выполнение плана можно считать успешным, если такие, как Болдырева, будут сломлены, поймут что к чему и начнут работать. В противном случае грош цена тем процентам, которые определяют размеры плана и перевыполнения которых вы добиваетесь.

— Наверно, капитан Мурадов просит вас убрать Болдыреву из второй бригады? — вмешался в разговор Гадир Керимович.

— Да, это мое мнение, — ответил капитан, выбивая ладонью сигарету из мундштука.

— Севиль Ибрагимовна, а вы расскажите Мурадову, как вела себя Болдырева на заседании совета коллектива.

— Он, наверное, в курсе дела.

— Откуда же ему знать об этом, ведь некогда, план!

— А что? Болдырева дала слово, что будет работать? — иронически откликнулся Мурадов, прикуривая сигарету.

— Нет, другое, может быть более важное. Она призналась перед всеми что кражу совершила с единственной целью — добиться отправления ее в другую колонию. А главное, я еще не успела доложить вам, товарищ начальник, — обратилась Гадимова к майору, — вчера Болдырева была у меня и буквально умоляла прочесть ей письмо от брата. Я ответила, что письмо адресовано мне, но обещала показать его в другой раз, вместе с карточкой сына, которую должны прислать. Вы посмотрели бы на нее в эту минуту, товарищ начальник. Болдырева едва не разрыдалась.

«Значит заговорила совесть? Проснулось материнское чувство? Неужели это победа?..» Майор Аббасов внимательно посмотрел на Севиль Ибрагимовну, на ее смолисто-черные стрелки бровей, из-под которых лучился свет карих, в золотинках глаз, на широкий, чуть выпуклый лоб. «Сто очков даст вперед этому Мурадову» — с удовольствием подумал в эту минуту майор.

— По-моему все ясно, — сказал Аббасов.

— Нет, начальник, — упрямо возразил Мурадов, — из Болдыревой человека не будет.

— Быть неуверенным — значит наполовину потерпеть поражение.

Мурадов пожал плечами, а потом нехотя кивнул головой.

— Позвольте, — продолжал Аббасов, — задать вам один вопрос: что вы находите общего между работой лечащего врача и нашей?

— Ну, знаете ли, с меня достаточно и одного диплома, того, который имею. Врачом не собираюсь быть, — ответил капитан, сдвинув густые брови и не скрывая обиды. — А вообще-то между двумя называемыми вами профессиями нет ничего общего.

— Вы неправы. Наше хозяйство — тоже больница, и даже стационарная, к нам поступают пациенты с уже установленным диагнозом — преступник. Но это диагноз общий, формальный, хотя и позволяет судить о многом. Преступники бывают разные. Следовательно, одним диагнозом, одним рецептом здесь не обойдешься. Так вот, мы можем приступить к лечению наших «больных» только после того, как получим ответы на вопросы по известной формуле: что, кто, где, когда, зачем, как, чем.

— И дальше, — продолжал майор, как бы взвешивая каждое слово, — когда мы правильно ответим на все эти вопросы и выясним, что же у этого преступника осталось человеческого, тогда составим примерный рецепт, вернее свою формулу: в каких условиях надо его содержать, в какой среде, в каком коллективе он должен находиться, каких мер придерживаться, чтобы скорее исцелить его от недуга. Как видите, сходство с врачебной практикой не маленькое.

— Короче говоря, товарищ капитан, — помолчав, сказал Аббасов и приподнялся, давая этим понять, что разговор на затронутую тему окончен, — наша больная Болдырева идет на поправку.

Наступили первые дни южного лета. Бездонное небо в жгучих солнечных лучах, воздух наполнен сухим обжигающим паром. Жаркие дни казались бесконечными. Поставленный на столе у лейтенанта Гадимовой вентилятор не давал прохлады. Севиль Ибрагимовна просматривала свежий номер стенной газеты. Редко она оставалась одна в кабинете, все время приходили люди. Вот и сейчас постучали в дверь. Вошло несколько женщин.

— Видимо, мы не обойдемся без вашей помощи, — начала Ермолова. — Я опять о Болдыревой. В кружке техминимума и в общеобразовательной школе занятия в один и тот же час. Это мешает ей учиться грамоте.

— Совет коллектива уже подобрал человека, который будет проходить с ней техминимум в индивидуальном порядке, — подсказала невысокая коренастая женщина.

— Еще мы хотим, — продолжала Ермолова, — чтобы кто-нибудь помогал ей готовить домашние задания. Ведь учеба ей так трудно дается.

— А в нашей бригаде такая есть, — перебила Каспарова.

— Вот это другое дело, — Севиль Ибрагимовна удовлетворенно кивнула головой. — Кого же вы отыскали?

Гадимова с благодарностью подумала в эту минуту об этих преданных коллективу людях. Ведь еще совсем недавно кое-кто из них ничем не отличался от своенравной Болдыревой!

Этот день Людмила Болдырева еще не раз вспомнит. Ей, прожившей без родительской ласки в детстве, без друга в юности, было оказано со стороны коллектива колонии столько внимания, было проявлено такое уважение! Болдыреву все это просто потрясло. Ничего похожего ей в жизни испытывать не приходилось.

А происходило все это вот как. Бригадир Каспарова проводила обычную «пятиминутку». Болдырева стояла рядом с другими. Все заметили, что она сегодня возбуждена. Каспарова, не говоря ни слова, подошла к ней, обняла ее и поцеловала:

— Принимаем в свою семью!

Все бросились к Людмиле — поздравляли, обнимали.

— Теперь давайте по-деловому Людмила сегодня, девочки, впервые выполнила норму. Но это еще не все, — произнесла бригадир, с лукавинкой поглядывая на именинницу. — В нашей-то бригаде все должны быть отличниками и передовиками… Что ты на это скажешь, Людмила?

— Ну что ж, работать, так работать! — весело ответила Болдырева.

— Девочки, торопитесь, — сказала Каспарова. — Сегодня у нас картина «Командир корабля». Болдырева, чтобы коса на голове была выложена, во!

Людмила возвращалась из кино подавленная. В общежитии сразу легла в постель Не спалось. Взяла из-под подушки маленькую книжечку с крупным шрифтом, бережно раскрыла ее и прочла несколько строк, очень невнимательно. Перед глазами все время стояли картины только что виденного. И уже во сне увидела на палубе корабля молодого стройного моряка. Людмила изо всех сил крикнула: «Валерик!» И проснулась.

Раскрыв глаза, Болдырева почувствовала, что вся дрожит, что сердце бьется часто и громко.

Майор Аббасов с улыбкой протянул распечатанный конверт Гадимовой.

— Вот возьмите, — сказал он, — самый дорогой сюрприз для Болдыревой. В субботу она работала по часовому графику и добилась неплохих успехов. Вам легче подойти к ней…

— Фотокарточка сына?! — воскликнула Севиль Ибрагимовна, протягивая руку к письму.

— Да.

— Спасибо, товарищ майор.

— За что же? Я радуюсь не меньше вас…

Севиль Ибрагимовна вошла в цех, отвечая по пути на приветствия заключенных, села рядом с Болдыревой.

Людмила этого не ожидала.

— Людмила Игнатьевна, — обратилась к ней Гадимова немного торжественно и протянула конверт: — Я свое обещание выполнила, поздравляю!

Болдырева дрожащими пальцами разорвала конверт и вынула оттуда фотокарточку высокого курчавого молодого человека в морском кителе с золотыми пуговицами.

Болдырева выронила конверт. А карточку прижала к груди. Она хотела что-то сказать, но только открывала рот, а слов не было слышно. Открытыми, влажными, растерянными глазами она смотрела то на одну, то на другую женщину. А те все улыбались и плотнее обступали ее со всех сторон.

Крупные прозрачные слезы вдруг стали падать на руки Болдыревой и на карточку, которую она в них зажала. С тех пор как Людмила помнила себя — это были ее первые слезы на людях.

Когда майор Аббасов пришел в цех второй бригады, он увидел, что женщины молча, как знатоки, рассматривают карточку и передают ее друг другу, переглядываясь.

Навстречу начальнику поднялись все. Майор подошел к Людмиле. Она мокрыми, покрасневшими глазами посмотрела на него. Ей, наверное, хотелось сказать ему что-то хорошее, но она только дотронулась до рукава френча и сразу же опустилась на стул. Ей опять что-то сдавило горло.

Чтобы не волновать больше Болдыреву своим присутствием, майор быстро пожал ей руку и вышел из цеха.

Людмила снова села за работу. Хотя пальцы у нее все еще продолжали дрожать, но из-под лапки швейной машины уже плавно выхолила мелкая ровная строчка…

Дорогой жизни

Рассказ

Людское счастье — это ведь не миф.

Не гнись,

Не лги,

Не падай на колени!

Самед Вургун.

Когда радостно на душе, кажется, что нет на свете неудач и страданий…

Когда-то Евгений был таким: летом, в год окончания десятилетки, он впервые покидал родной город. Он шел с гордо поднятой головой. Колеблющаяся от теплого ветра, любовно вышитая матерью рубашка казалась ему тесной.

Евгений был переполнен счастьем, ожиданием нового. Порою он даже забывал, что рядом с ним идут мать, отец, сестра, друзья. Он жадно оглядывал, будто прощаясь, каждый дом, каждый камень, каждое деревцо; старался навсегда запечатлеть в памяти ту небольшую зеленую улочку, по которой десять лет ходил в школу.

Только изредка, исподлобья, как бы невольно, Евгений перехватывал печальный взгляд Раисы. Она, по обыкновению, была хороша, только за дни экзаменов немного повзрослела.

…Когда вслед за протяжным, глухим гудком паровоза мерно застучали колеса поезда, на широком перроне дружно поднялись десятки рук провожающих.

Евгений, тесня у окна вагона попутчиков, все пытался не упускать из виду дымящуюся трубку отца и белый платочек в руке Раисы.

Как меняется человек! Как нравственно опустошается он, когда забывает все и всех на свете, даже самого себя…

Таким теперь все в колонии осужденных знали Евгения Мазурова.

В каких только кабинетах он ни побывал, перед кем ни стоял, где только о нем ни шел разговор, — всегда и неизменно такие разговоры завершались безвольной, безнадежной репликой Евгения: «Это судьба, так уж суждено. Не хочу, не буду работать. Поручайте другому». Скажет, пожмет плечами, отвернется и терпеливо ждет, когда его отпустят, позволят вернуться на свою койку.

Сложность положения Мазурова в колонии, его упорное нежелание взяться, как большинство других осужденных, за труд, чтобы сократить этим срок пребывания в заключении, были обусловлены, конечно, не «велениями судьбы», в чем так, старательно Мазуров пытался убедить начальство колонии, и даже не обычным для закоренелых преступников-рецидивистов презрительным отношением к труду. Мазуров уже имел профессию и неплохую, он был высокой квалификации токарем по металлу. Но о возвращении к когда-то любимому делу теперь уже не думал. Не давала уголовная среда, сила инерции и еще — боязнь того, что когда выйдешь из места заключения, никто уже не допустит тебя к станку. В прошлом с Мазуровым это уже было: не успел выйти на свободу как тут же оказывался в окружении друзей и сразу же вовлекался ими то в одно, то в другое уголовное дело, а там — арест, суд, колония. Евгений часто думал, что подмоченная репутация всегда будет в его биографии тем черным пятном, которое ему уже не смыть и которое навсегда пролегло между ним и заводом, станком. «Зачем мне здесь, в колонии работать? — часто размышлял он в одиночестве. — Только чтоб не есть даром хлеб? Зачем мне профессия? Она у меня есть. А куда мне с ней идти? Чтобы отовсюду гнали? „Ты вор, какой ты там токарь. Инструмент, деталь с завода стянуть вот и вся твоя профессия…“» О возвращении домой думать было страшно. «Раиса! Мать! Что я им принесу кроме стыда? Не стану я мешать Раисе жить. Не буду позорить мать… Сам виноват, сам и расплачиваться должен…»

Майора Везирова, опытного воспитателя, слова заключенного Мазурова «Это судьба, так уже суждено» преследовали неотступно. Он часто вспоминал о тех сложных характерах, которые он наблюдал у людей и с которыми ему приходилось сталкиваться за долгие годы работы в исправительно-трудовой колонии. Но чем больше он анализировал все стороны поведения Евгения Мазурова, тем все больше этот осужденный становился для него человеком-загадкой.

Мазурова нельзя было отнести к числу таких заключенных, которые в период ломки характера допускают по безволию те или иные нарушения и даже, по указке других, преступления и не подчиняются общему ритму жизни коллектива. Тем более нельзя было считать его так называемым «крепким орешком», разнузданно дерзким уголовником, не скрывающим своего презрения к труду, всеми средствами поддерживающим свой воровской «авторитет», свое профессионально-спесивое «я» среди других, находящихся в заключении преступников. Если Мазуров принимал участие в азартных играх или же совершал какие-либо другие нарушения, то всегда шел на это по своему личному желанию. К такого рода «самостоятельности» Мазурова майор относился доброжелательно, полагая, что лучше самому, не под диктовку более «сильного» заключенного совершить проступок, чем слепо исполнять чье-либо требование или желание. Подобную «самостоятельность» майор Везиров, имевший большой опыт воспитательской работы, называл «нейтрализацией» или «первоначальной стадией перерождения» сознания правонарушителя.

Итак, возникали вопросы: кто же такой Мазуров? какими целями живет? что заставляет его быть отрешенным от окружающих? к чему может привести подобная его замкнутость?

Майора Везирова, в своей многолетней практике воспитателя не раз пользовавшегося самыми неожиданными, даже парадоксальными приемами воздействия на уголовников, не покидали мысли о будущем Евгения. Размышления над причинами замкнутости внутреннего мира Мазурова порою доводили Везирова чуть ли не до отчаяния. Но при всем этом майор твердо был убежден, что Мазуров не является безнадежным, не поддающимся воздействию скептиком. Майор неустанно искал пути, думал об известных ему формах воздействия на человеческую психологию, доискивался, чем можно затронуть молчаливого, ушедшего в себя правонарушителя.

«Человек рождается в труде. Коллектив в процессе труда — превосходный воспитатель. Значит, сейчас нужно повернуть Мазурова лицом к коллективу», — решил Везиров.

Далеко за полночь. Тишина. Окна — настежь. Из-под синего абажура на середину массивного письменного стола начальника колонии льется мягкий ровный свет.

Но вот слышатся чьи-то твердые шаги. В кабинет входит майор Везиров. Он хочет выпить стакан крепкого чая, а его можно найти в такой поздний час только в кабинете начальника колонии.

Обхватив широкими ладонями горячий, с густой ароматной влагой стакан, майор сразу оживляется. Как это часто бывает в часы ночных дежурств, начальник и его заместитель ведут разговор о методах воспитания заключенных, о том, как лучше повлиять на психологию травмированных преступной жизнью людей. Майор Везиров вспоминает о заключенном Евгении Мазурове. Он излагает начальнику свое мнение о «нейтрализации».

Начальник, сразу же обнаруживая живой интерес к тому, что предлагает заместитель, садится рядом с ним.

— Я считаю, — говорит он, — ваши выводы верными. Видите ли, мы с вами стремимся повести таких, как Мазуров, по правильному руслу жизни, а уголовники-рецидивисты всеми силами стремятся привлечь их на свою сторону, использовать в своих преступных делах, сделать своими «подставниками»… Я продолжу вашу мысль о психологии людей, совершающих преступления. Чтобы стать преступником, не требуется никаких профессиональных знаний, достаточно только освободить себя от человеческой совести. А чтобы стать ценным, знающим человеком, нужно многое — высокий интеллект, специальность, трудовые навыки. Преступники, подобно боязливым пловцам, всегда предпочитают плыть по течению, ибо двигаться против течения гораздо труднее.

Начальник на минуту умолкает и прислушивается к бою больших, стенных часов, которые после второго удара продолжают свое мягкое, усыпляющее тикание. Потом собеседник майора продолжает:

— Стремясь докопаться до истины, до выяснения того, что именно толкает человека к преступлению, мы почти всегда убеждаемся, что в неудавшейся судьбе одного человека, в основном, повинен кто-то другой, — тот, кто завлек и проявил при этом величайший эгоизм — полное пренебрежение судьбой другого. Очевидно, понимание этого и приводит многих правонарушителей к решению порвать с преступной средой, лишить ее права на тебя, как человека, на твою судьбу, на твои физические и интеллектуальные силы. Вот видите, майор Везиров, я тоже пришел к вашей мысли о необходимости «нейтрализации», о своего рода «изъятии» пошатнувшегося, вовлеченного, в преступность человека из среды закоренелых, профессиональных рецидивистов. Итак, я сторонник вашей «теории нейтрализации», — закончил начальник. — Согласен с нею. Голосую двумя руками. Хочу теперь только одного: видеть результат ее применения в нашей воспитательной практике. Действуйте!

Вызванный к майору Везирову — уже в который раз! — заключенный Евгений Мазуров стоял и покорно ожидал у дверей кабинета. «О чем сегодня он будет со мной? Снова начнет уговаривать? — невесело думал Евгений. — Оставили бы меня в покое. Чего пристали?». Майор с кем-то долго беседовал. Из-за дверей то и дело доносились обрывки живого, часто сопровождаемого восклицаниями разговора.

Наконец, двери кабинета открылись. Везиров остался у себя один.

— Заходите, Мазуров! — услышал Евгений его глуховатый, но приветливый голос.

Мазуров, прикрыв за собой дверь, поздоровался.

— Садитесь, — сказал ему майор, ответив движением руки на приветствие.

Сразу же Везиров заметил, что Мазурову сегодня не по себе. Выражение лица было какое-то неуверенное, глаза беспокойно перебегали с одного предмета на другой. Везиров не сомневался, что душу Мазурова что-то растревожило. Уклоняясь от взгляда майора, Евгений, тем не менее, первым начал разговор:

— Вы, наверное, довольны теперь моим поведением, гражданин начальник. В карты не играю, с заключенными не ругаюсь, дежурю исправно, вот от работы только отказываюсь…

Майор не торопился с ответом. Он решил не давать сегодня Евгению возможности разводить свою «философию» о неизбежности судьбы, о плохом настроении.

— Я давно хотел у вас спросить, — обратился майор к Мазурову. — Знаете ли вы о том, что вы настоящий трус?

— Я? Трус? Почему же? Чего я испугался?

— Если вы отказываетесь от работы, лодырничаете на производстве, значит, вы обыкновенный, жалкий трус…

— Но, позвольте, гражданин начальник…

— Нет, не позволю. Сейчас вы слушайте меня. Вашу трусость видят все. Вы не только не хотите работать, вы избегаете коллектива. Вы отлично знаете, что коллектив ставит перед собой положительные, полезные цели и борется за них. А вы бороться вместе со всеми не хотите, боитесь, что уголовная шпана, ваши друзья по грабежу начнут вас травить. А вы всего этого дрейфите, вы трус, жалкий человек…

Неожиданно Мазуров ответил на все эти обвинения молчанием. А Везиров продолжал:

— Я проверил вашу карточку в библиотеке. Как видно, вы парень грамотный, хотя и врете, что имеете только трехклассное образование. Вы, оказывается, читаете Горького, Маяковского, Шолохова. А вот такой ложью, таким притворством себя опутали! Не понимаю я вас, Мазуров! Посмотрите на свои руки!

Майор поднялся и подошел к Евгению. Тот, растерявшись, пытался, было, спрятать исчерченные синей тушью руки и заложил их за спину.

Но майор манящим движением пальцев попросил все-таки Евгения показать ему свои руки.

— Здорово получается! — Везиров горько усмехнулся. — Посмотрите, какие слова вы выкололи себе на коже: «Боже, спаси меня от друзей, а от врагов сам спасусь». Вот это да! Значит друзей вам не нужно. Бог нужен…

На правой руке у Евгения была еще одна вписанная в кожу надпись: «Не забуду мать родную», но майор не стал сейчас ее комментировать, так как собирался кое-что сказать Мазурову по поводу этой надписи.

На левой руке у Евгения, повыше локтя, было нарисовано сердце, пронзенное двумя скрестившимися стрелами. Майор мысленно прочел дугообразную синюю надпись над ними: «За любовь — любовью, за измену — кровью».

— Так, значит, на любовь матери, Мазуров, вы ответили сыновней любовью? Хороша любовь, даже писем матери не пишете.

— Мне стыдно ей писать, — глухо проговорил вдруг Евгений.

— Еще бы! — согласился майор. — Кстати сказать, Мазуров, вы ничего не пишете другому близкому вам человеку, своей жене, которая, кажется, очень вас любит и вы ее, по-моему, тоже любите. Или нет?

Майор заметил, как на висках Евгения выступили крупинки пота. Сидя на стуле, он весь как-то неловко изогнулся, старался смотреть в пол. И вдруг, будто встрепенувшись, неожиданно выпрямился и заговорил:

— Я прошу вас, гражданин майор! Ну, вот, прошу, очень прошу, — Мазуров часто, порывисто задышал: — Не надо им… Ну что им… Ничего не пишите. Что же мне им сказать?.. Не пишите, гражданин начальник, пусть думают, что нет меня. Просто нет — и все…

Евгений не мог больше говорить. Будто туманом ему заволокло глаза, все кругом приобрело мутный, серый цвет.

Состояние заключенного передалось Везирову. Он часто соприкасался с человеческим горем, но сейчас почему-то ему стало невмоготу. Усилием воли подавив в себе волнение, майор молча расстался со своим собеседником.

Наутро Евгений пошел в механический цех. Разговор с Везировым глубоко взволновал его, заставил многое передумать ночью. Но все же принять решение вернуться к станку он не мог. Он еще не видел свое будущее другим. Не знал как дальше сложится жизнь. Войдя в цех, не глядя по сторонам, направился к стоящему в углу станку, за которым работал мастер цеха заключенный Мачаберидзе.

Высокий, седой, плечистый старик, Мачаберидзе тщательно вытер ветошью замасленные руки и бросил поверх очков на Мазурова недоуменный, вопросительный взгляд. «С чего бы это явился вдруг?» — раздраженно подумал он. И стал навертывать на конец шпинделя патрон.

Убедившись, что Мачаберидзе не настроен начинать разговор, Мазуров сам заговорил:

— Как называется эта чертовщина? — и показал рукой на станок.

Мачаберидзе спокойно нажал кнопку выключателя и, неторопливо вынимая из кармана комбинезона сигареты, ответил:

— Коль не собираешься жениться, нечего и невесту выбирать, так кажется говорят у русских?

— Может, угостите сигареткой?

Мастер пристально посмотрел прямо в глаза Мазурова и, протягивая ему пачку сигарет, серьезным тоном проговорил:

— Я, молодой человек, курю более четверти века и, должен сказать, что свои всегда крепче.

Усмехнувшись и покачав рукой, в которой была зажата сигарета, Евгений, не говоря ни слова, направился к дверям.

Мачаберидзе не ожидал такой выходки и не хотел ее, он намеревался серьезно поговорить с Мазуровым. Пристально, сердито мастер провожал взглядом уходившего. Вдруг, он будто вспомнив о чем-то важном, крикнул вслед Мазурову:

— Ты долго будешь волынить, саботажник?! Бригаду позоришь. Вот увидишь, я пойду сегодня к Везирову!

Евгений даже не обернулся.

Но демонстративно уходя из цеха, Евгений отнюдь не находился в таком воинственном настроении, как это могло показаться. Конечно, это было странно, неожиданно, но войдя сегодня в цех, он был охвачен точно таким же настроением, с каким входил там, далеко, у себя в родном городе, в механический цех вагоноремонтного завода. Да, у себя дома Мазуров всегда жил по утрам нетерпеливым ожиданием нового рабочего дня. Там была интересная, всегда требовавшая сноровки и мысли работа, были друзья, товарищи, огромный коллектив. Евгений мечтал стать прославленным токарем и, наверное, сделался бы им. Именно обо всем этом заключенный Мазуров вспомнил сейчас и его снова с непреодолимой силой потянуло в проходную вагоноремонтного завода. Однако и в эти минуты Мазуров продолжал жестоко обманывать себя. Он не верил в возможность возвращения на завод. Он видел в этом рискованный шаг, за которым последуют огорчения, переживания и, наверное, бегство из родного города…

Мачаберидзе ходить в кабинет к майору Везирову не пришлось. Майор сам показался на другом конце цеха. Шел он не спеша, как всегда задерживаясь, то у одного, то у другого станка и подолгу беседуя с заключенными.

Мачаберидзе не стал ожидать, взволнованно подошел к Везирову:

— Я очень прошу вас, гражданин майор, — сказал он, — уберите Мазурова из бригады. Сколько же можно терпеть, ну месяц, ну два. Пусть сидит себе в доме заключения. Не место ему в колонии.

Майор отвел Мачаберидзе в сторону от гудевших и пронзительно визжавших станков.

— Вот что, уважаемый, знаете ли вы, что Мазурову дороже всего в жизни? — спросил майор и сам себе ответил: — Конечно, не знаете. А надо бы знать. Вам надо было бы знать, что в Мазурове осталось человеческого…

— Гражданин майор, я не понимаю о чем вы говорите? Я прошу вас только об одном: распорядитесь, чтобы Мазурова перевели хотя бы в неработающую бригаду.

— Терпение, Давид Захарович, терпение! — сказал майор сдержанно и поучающе. — Легче всего перевести Мазурова в неработающую бригаду. И насколько труднее найти ключ к сердцу человека. Попробуйте-ка. Давайте искать этот ключ всем коллективом, сообща. А?

…Минуты ожидания Мазурова казались майору Везирову бесконечно долгими. Наконец-то!

— Входите, входите, Мазуров, — майор сделал несколько шагов навстречу Евгению и, стараясь не выдать своего волнения, протянул ему руку. — Поздравляю вас!

Евгений с недоумением посмотрел на шутливо-строгое выражение лица Везирова. И вдруг в нем возникло предчувствие какой-то радости. Он быстро высвободил ладонь из руки майора.

— Меня так просто никто не освободит, гражданин майор, с чем это вы меня поздравляете? — спросил Мазуров.

— Евгений, — майор положил руку на плечо Мазурова, — ты начинаешь трезво оценивать вещи. Сейчас, конечно, не может быть и речи о твоем освобождении. Ничем ты его пока не заслужил. Но…

Майор подошел к ящику письменного стола и вынул оттуда серый конверт. Мазуров сразу понял, в чем дело. К горлу подкатил комок, но он молча проглотил его.

— Садитесь, пожалуйста, Мазуров. Я хочу тебя обрадовать. Я получил письмо от твоей матери. Но здесь письмо и для тебя.

О чем только ни передумал Евгений за те короткие секунды, пока майор усаживался в кресло. Везиров протянул папиросную коробку Мазурову, потом вынул из разорванного конверта письмо Варвары Васильевны и начал читать вслух:

«Дорогой Женечка! Я получила письмо от твоего начальника. Ты жив, родной!

Я мать, я все прощу тебе, но простит ли тебя твоя совесть, ведь я извелась. Кто бы мог подумать, что второй раз судьба так жестоко обойдется с тобой, да и со мной. Я часто вспоминаю, как ты рос и как росли в моем сердце заботы и тревоги за твое будущее. Если бы ты знал, как нам трудно без тебя, если бы ты хоть на одну минуту подумал о нас, ты бы, наверно, такого никогда не сделал… Но я не жалуюсь и не прошу твоей жалости, в нашем роду Мазуровых все были крепкими людьми, позора никто до сих пор не знал. И все же мне кажется временами, что судьба не так жестоко ко мне отнеслась. Вот он передо мной, Славик! Он такой же пончик, глазастый, каким был ты, завтра ему исполняется пять месяцев. Вот и ты тоже стал отцом! Ты это понимаешь?

На второй день после твоего ареста Раиса перешла жить ко мне. Она мне, как родная дочь, на Славика прямо не надышится. С рождением Славика как-то на душе стало легче — я увидела прежнюю семью Мазуровых.

Женя, пойми меня! Не забудь, что Раиса связала свою судьбу с твоей, она мать и скоро Славик спросит ее: „А кто мой папа?“ Только пойми: то, что может простить мать сыну, не простит сын отцу. Об этом не забывай.

Подумай обо всем. Судьба рода Мазуровых в твоих руках. Ты теперь старший в семье, отца на той неделе мы похоронили. Не дождался он на этот раз тебя, вот и все. Мама».

Майор взглянул на Евгения и увидел, что у того между пальцами заплясала вдруг потухшая папироса. Везиров, не торопясь, сложил письмо и придвинул его Мазурову. Но Евгений не притронулся к конверту. Он резко встал со стула и выбежал из кабинета, даже не попрощавшись с майором.

Везиров нашел Евгения возле склада одежды. Складчика не было. Полуподвальное помещение было закрыто на замок. В каменном углублении сидел Мазуров. Как может сразу измениться лицо человека! Евгений уже не плакал, но все его лицо как будто заострилось, осунулось. Пухлые губы стали тонкими, вытянулись в линию, в глазах горело сухое пламя.

Он покорно зашагал за майором, и все время, пока они не вошли в кабинет, молчал.

— Я хочу знать всю правду о вас, и вы должны мне ее рассказать, Евгений.

— Что ж, рассказать надо. Нельзя больше играть в прятки, — и Евгений задумался.

— Впервые, — начал он, — я познакомился с Двойновым в своем родном городе, у проходной вагоноремонтного завода. Я работал токарем. Двойнов сказал мне тогда, что тоже хочет поступать на работу — электриком. «Что ж, поступай», сказал я. Он мне сразу как-то не понравился: глаза холодные, стеклянные, лицо продолговатое, как яйцо, и покрыто мелкими коричневыми пятнами. Видимо, поэтому уголовники и прозвали его «Гречухой».

Через несколько дней, возвращаясь с работы, я увидел его на остановке трамвая. Он очень обрадовался нашей встрече и тут же пригласил меня выпить с ним кружку пива. Разговаривал деликатно. Кто бы мог подумать, что он вор! Я спросил его, устроился ли он на работу. «Гречуха» ответил, что на нашем заводе ему не понравилось и что работать пойдет в трамвайный парк. Так мы расстались. Я о нем больше не вспоминал. Мало ли случайных встреч бывает в жизни? Но, оказывается, нет, «Гречуха» меня не упускал из виду.

Дней через десять он пришел к нам на завод и пригласил меня на семейное торжество. Сказал: «На именины жены». В ту пору я почти ни с кем не дружил, с работы приходил прямо домой: надо было заниматься, времени не хватало. «Гречуха» был лет на десять старше меня, и его приглашение мне польстило. Купил я подарок и пришел на именины. Всего на этом празднике нас было пятеро. Стол уставили холодными закусками, совсем не по-хозяйски. Мужчины разговаривали с женой Двойнова на каком-то странном, как я узнал потом, блатном языке. Мне сразу налили стакан водки, и я опьянел. Потом уже, позднее, мне стало известно, что в эту ночь устроители «семейного торжества» ограбили кассу нашего завода. Утром, когда я проснулся, у подъезда стояла машина и меня отвезли домой.

Майор Везиров закурил и снова угостил Евгения папиросой. Евгений торопливо, глубоко затянулся.

— Так вот, — продолжал он, — с того дня «Гречуха» меня уже не оставлял в покое. Я понимал, что надо кончать с этим. Но как — не знал. Отца дома не было, он уехал в командировку. С ним-то я мог поговорить по душам, с матерью почему-то не решался. За первым пиршеством последовали другие. Однажды просыпаюсь, смотрю: рядом «жена» Двойного. Потускневшие глаза, под ними синие полосы почти до самых ушей, все лицо в губной помаде и черной краске, стаявшей с ресниц… Аж потом прошибло от этой «именинницы»! — За все время рассказа Евгений впервые улыбнулся. — Я поспешно собрался, чтобы уйти и никогда больше туда не возвращаться, но не успел… Вошел «Гречуха» и еще кто-то. «Садись, — сказал он мне, вываливая из кармана кучу женских золотых украшений и денег. — Вот бери, сколько тебе угодно». И тогда я понял, с кем имею дело. «Мне денег не нужно», ответил я. «Кому они не нужны! — засмеялся „Гречуха“. — Ты теперь наш, никуда не денешься. Жорку и Димку арестовали, накрыли их, обвиняют в ограблении заводской кассы. Вот еще, чепуха, какая! Женька, да ты же живой свидетель, что они в тот вечер все были у меня, на дне рождения. Помнишь?» Я ничего не понимал, только тупо смотрел куда-то в сторону. «Конечно, — вмешалась в разговор „жена“ Двойного, потрепав меня за подбородок. — Разве мальчик фраер, разве не видит, что мы живем честно?» Она прищелкнула языком и зазвенела рассыпанными на столе украшениями.

Как я понял впоследствии, тогда еще никто из друзей Двойного арестован не был. Это была просто петля, которой «Гречуха» заарканил меня и втащил в клоаку воровской жизни. Стоит ли рассказывать дальше. Так, гражданин майор, я стал человеком без чести.

— Ну, хорошо, — прервал рассказ Евгения майор, — скажем, в первый раз ты струсил. Но почему же после этого ты ничему не научился?

Евгений ответил не сразу. Он глубоко вздохнул, потер ладони и, немного помолчав, продолжал:

— Когда я возвращался из колонии, то даже не предполагал, что Раиса встретит меня так тепло. Себя же я почему-то считал человеком пропащим. Но и домашние, и Раиса меня ни о чем не стали расспрашивать. Мне даже показалось, что я опять становлюсь человеком, и уже думал, как поступлю в паровозное депо, где Раиса теперь работала механиком. Мы стали в эти дни совсем близкими с Раисой… Но поступить в депо мне не пришлось. Я даже сходить туда не успел. Судьбе, видимо, было угодно, чтоб я оказался лицом к лицу с Димкой — одним из тех, которые, будто бы были тогда арестованы. «Ты что же это, бродяга, — сказал Димка. — Забыл о своем долге? Или воровской „закон“ для тебя не писан?..» Я сказал, что долг свой отдам. Буду выплачивать по 30 рублей в месяц, из тех трехсот, что проиграл еще до ареста. «Так не выйдет, гроши завтра на стол, — угрожающе заявил Димка. — „Гречухе“ нужны деньги и — разговор короткий. Будешь артачиться, пойдешь на скамью подсудимых за ограбление кассы вагоноремонтного завода. Ведь мы-то тогда погорели на другом деле. От нас никуда не уйдешь, запомни это». Утром Димка стоял уже у дверей нашего дома, и не один, а с какими-то тремя, которых я не знал. — «Пойдешь со мной, — сказал он мне, — а не пойдешь, пеняй на себя».

— Проклятый долг! И я пошел… Вот и все.

Мазуров замолчал и дрогнувшей рукой стал гасить в пепельнице папиросу. Потом он сказал:

— Гражданин майор, я прошу вас только об одном: не отвечайте сейчас на это письмо матери, не расстраивайте ее.

Майор согласно кивнул головой.

После рассказа майору о своем падении Евгений еще больше замкнулся в себя. Несколько дней не вставал с постели, ни с кем не разговаривал. Сосед по койке, хороший, приветливый паренек, с остриженной наголо головой, каждый раз спрашивал Евгения:

— Может, врача позвать?

Но Мазуров и ему не отвечал. Он поднимался с постели только глубокой ночью, когда все крепко спали, и, вытащив из-под подушки материнское письмо, на цыпочках подходил к окну, зажигал карманный фонарик и еще и еще раз перечитывал его. Хотя он уже знал это письмо наизусть, слово в слово, но все же перечитывал: глаза его должны был видеть эти крупные, о наклоном в правую сторону буквы, выведенные материнской рукой. «Род Мазуровых ничем себя не опозорил» — как бы слышал Евгений у себя за спиной материнский голос. — «Вот только ты, Евгений, лишил нас права смотреть людям в глаза…» Порой Мазурову становилось жутко, хотелось выброситься в это настежь открытое окно, чтобы больше никогда ни о чем не думать. Похороны отца… Славик… Раиса… все путалось в голове. Горе и надежда, боль и радость — все это будто враждовало друг с другом и требовало от него, Евгения, решительного шага.

На субботу было назначено общее собрание. Работа закончилась раньше и в общежитии стало шумно, обсуждали предстоящую меру — введение безналичного расчета. Он нужен был для того, чтобы заработанные осужденными деньги расходовались только в лавках колонии и не проигрывались в карты.

— Тяжелые времена настают, — вздохнул рыжебородый Никанор, — денег как своих ушей не увидим.

— Ну, уж, сказал! — ответил кто-то.

— Я за безналичный расчет голосовать не буду, — вмешался в разговор Колька Бегунов, известный карманный вор. — Пусть там всякая шваль руки поднимает, а мои, — и он показал свои узкие артистические пальцы, — к этому никак не приспособлены.

И хотя в массе своей заключенные благосклонно относились к нововведению, переубедить Кольку было невозможно. Человек в серой промасленной кепке, тот, кто защищал безналичный расчет, снова заговорил:

— Для нашей же пользы все это делается, как ты этого не понимаешь, в чужих штанах-то сам ходишь, свои в карты проиграл. А теперь игре этой — конец!

— Агитацию не разводи! — Пальцы у Кольки сжались в кулак, но замахнуться он так и не успел.

Рука Мазурова оказалась на руке Бегунова.

— Ты что же, бродяга, — схватился Бегунов, — не дашь человеку как следует растолковать про этот, как его, безнадежный расчет… — И Бегунов опустил руку.

Евгений заметно ослаб в последние дни, сдержать руку Бегунову ему стоило больших усилий. Разговаривать с ним он не хотел. «Какой смысл?» — думал он. Но Бегунов не унимался. На Евгения он давно косился. Мазуров в последнее время ни с кем не хотел знаться.

— Вы теперь с майором Везировым, как братья родные, водой не разольешь. Ссучился, бедолага. Ишь, безденежный расчет!

Этого уже Мазуров не мог вынести, он приподнялся с постели, спокойно застегнул куртку на все пуговицы, потом подошел вплотную к Бегунову и влепил ему увесистую пощечину. Бегунов был застигнут врасплох. Не ожидал, Евгений все же был «своим». Разъяренный Колька ударом ноги в живот повалил Евгения на пол. В общежитии поднялся шум, но сразу же смолк, едва появился майор Везиров.

Штрафной изолятор, в который приказом начальника за нарушение установленного порядка водворили Евгения Мазурова, был чуть выше и чуть шире конторского стола старого образца. И хотя изолятор выбелили еще неделю назад, стены не просыхали, по ним струилась влага. Казалось, она никогда оттуда не выветрится, а наоборот, с каждым днем ее будет все больше в этой плотно закупоренной комнатке с единственным маленьким окном.

Подташнивало, но настроение у Мазурова было хорошим. Впервые за долгое время он почувствовал свою внутреннюю правоту. «Зачем я тогда испугался Двойного, зачем жил в страхе перед ним? Чтобы Бегунов и такие же, как он, имели право всегда вмешиваться в мою жизнь, заставляли меня жить и думать, как им это нравится?! А жизнь-то какая? Пропади она пропадом! Нет, так больше не будет. Еще и Славкину жизнь губить? Чего захотели, мало им одного отца…»

Евгений постучал в железную дверку. Подошел сержант.

— Мне карандаш и бумагу, — попросил Мазуров.

— Нельзя.

— Мне майору Везирову надо пару слов написать.

— Надобно разрешение, самовольничать не могу.

— А вы спросите.

Евгений сидел на полу и писал: «Гражданин майор Везиров! Я знаю, что существующие правила не разрешают мне выйти из изолятора. Собрание начнется через полчаса, прочтите от моего имени эту записку, я теперь ничего не боюсь. Вот она: „Граждане, с этого дня, я, бывший вор, Мазуров, отрекаюсь от своего прошлого. Некоторые сейчас с презрением смотрят на меня, мне наплевать. Рано или поздно вы это тоже поймете, как понял это я. Уходите от воровства, не обманывайте себя, не держите своих родных в вечном страхе. Это не человеческая жизнь! Человек сам хозяин своей судьбы“».

О записке Мазурова узнала вся колония.

Ночью Евгения разбудил скрежет дверного затвора. Тонкая струйка света из карманного фонарика ворвалась в неосвещенную комнатушку. Он приподнялся и увидел перед собой Везирова.

Они вышли в коридор.

— Это вы писали? — спросил майор.

— Да, я… А вы что, не верите мне? — Мазуров чуть не заплакал. — Неужели и сейчас не верите?

— Я давно вам верю, Женя, но теперь вы не трус.

— Я им никогда не был, гражданин майор, я просто рано потерял совесть…

— Мы решили перевести вас в другую колонию, Женя, там вам будет спокойней.

Евгений вздрогнул.

— Меня? В другую колонию? Ни в коем случае. Я это твердо решил. Конечно, не все от меня зависит сейчас, но вы этого не должны делать. Я вас прошу, гражданин майор…

— Но там вам будет спокойнее, Женя, поймите.

— Я знаю, вы думаете, что Бегунов со мной захочет свести счеты. Уверяю вас, ему тоже надоела эта жизнь.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — и майор, попрощавшись с Евгением за руку, повернулся и пошел.

Мачаберидзе не верил своим глазам. Он то вскидывал на лоб, то снова опускал на нос очки: Мазуров с профессиональным знанием дела обращался со сложным токарным станком! Резец у него плавно, безукоризненно снимал стружку за стружкой.

— Вот это да, молодец! Классный токарь… — нарочито громко сказал кто-то, так, чтобы все услышали в цехе. — Где это ты так научился?

— Жизнь научила, а я ей изменил, — ответил с улыбкой Евгений. — Да, ничего, еще не поздно все поправить.

Вокруг Мазурова собрались станочники. Такой умелой и чистой работы они давно не видели. Поверхность детали, которую обработал Евгений, блестела, в нее можно было смотреть, как в зеркало.

Евгений ехал вторые сутки, но ни на минуту еще не заснул. Почти все это время он стоял, будто прикованный к окну. Еще находясь в колонии, Мазуров решил не возвращаться домой, а уехать куда-нибудь, где никто не будет знать о его прошлом. Потом списаться с домом, перевезти на новое место семью. В последнее время Мазуров почти не вылазил из цеха. Он страшно уставал, но не отходил от станка до тех пор, пока его, попросту говоря, не оттаскивали силой. Почему-то сейчас, в поезде ему вспомнился разговор с Везировым в коридоре штрафного изолятора, где он отбывал наказание за драку с Бегуновым. Евгений уже тогда понимал, что предложение майора перейти в другую колонию было продиктовано исключительно заботой о нем. Так оно в действительности и было. Бегунов снова ввязался в драку и на этот раз был даже не один. Евгений недосчитался передних зубов. Решимость Евгения безбоязненно покончить с прошлым необычайно подняла его в глазах других. Те, кто еще недавно с презрением смотрел на него, как на «отказчика от работы», на лодыря, — в тяжелый момент, когда он оказался подмятым Бегуновым и лежал на полу с окровавленным ртом, все разом пришли к нему на помощь. Бегунов даже растерялся, дышать перестал, когда его схватили десять пар могучих рук.

Спустя месяц Мазуров опять встретился с Бегуновым. В сумерки тот повел его к полуподвальному складскому помещению. «Снова начинается!» — подумал тогда Евгений, но все же решительно пошел за Бегуновым. Опасность, конечно, была огромная. И вдруг совершенно неожиданно, когда они один на один оказались в каменном углублении, Бегунов разрыдался.

— Прости меня, Женя, я совсем запутался, помоги! — упавшим голосом проговорил он.

— А ты не бойся, — ответил Евгений. — Уйдешь от них, нас будет двое, потом еще прибавится.

Коля покорно молчал.

Когда Мазуров уезжал, Бегунов незаметно от других подошел к Евгению. Видимо, страх в нем еще крепко сидел. Чтобы никто не услышал, он сказал Евгению на ухо:

— Жди меня на паровозоремонтном, кончаю волынку, жить хочу!

…Раздался звонок колокола. Евгений всполошился. Родная станция, родной завод, на которые жадно, с тоской смотрел, удалялись в сторону. Мазуров быстро схватил свой чемодан и на ходу спрыгнул с подножки вагона. «Будь что будет!» — подумал он.

По дороге к дому его нагнал Димка.

— А я только вчера вернулся, — сказал он, поравнявшись с Евгением.

— Надолго? — спросил Мазуров.

— Как знать…

— Ну, тогда проваливай, нам с тобой не по пути, — и Евгений быстро зашагал по знакомой дороге.

Слабо светило солнце. Роса долго не высыхала. На опавших листьях искрились прозрачнее капельки.

Первое утро в родном городе после вторичной долгой разлуки! Его никогда не забудет Мазуров.

…Евгений долго гладил короткие мягкие волосы Раисы и робко, как в первый раз, дотрагивался до ее свежевыглаженной скользкой спецовки. В глазах Раисы светилась тихая радость.

В этом коренастом мужчине, ее муже, Евгении, она видела великана, в его взгляде она улавливала смелость и решимость, каждое слово было добрым, душевным.

— Пусти, Женя, пусти, — говорила она, все сильнее прижимаясь своим хрупким телом к широкой груди Евгения. — Мне пора, я и так опаздываю в депо.

Но она сама удерживала его, руки ее цепко лежали на плечах Евгения. Все было как в первый вечер замужества. Но в какое-то мгновение Раиса отстранилась, схватила пальто и выбежала из комнаты.

— Раечка, Раиса!..

Евгений оторопел от счастья, все путалось у него в голове, все кружилось перед глазами.

— А ты, дяденька, не идешь на работу? — раздался вдруг за спиной Евгения голос Славика.

Евгений бросился к кроватке, стиснул сына в объятиях. Но Славик не унимался:

— Я с бабулей тоже не работаю, мы дом караулим.

Евгений пропустил мимо ушей слова Славика, пощекотал его голую пятку, и тот как шарик покатился в угол кроватки.

Но о своем вопросе Славик не забыл.

— Ты тоже будешь дом караулить? — С детским упрямством спросил он Евгения.

Евгёний вздрогнул, а Славик не отводил от него счастливых глаз.

— Да что ты так смотришь на меня, сокол мой ясный! И я буду работать. А как же? Зачем же мне дом караулить?

Улыбка сошла с лица Евгения. Слово «караулить» резануло слух. Гнетущее прошлое вспыхнуло перед глазами. Но Славик отгонял его, качаясь на широких ладонях отца.

В самые юные годы Евгений был хищно затянут в преступную среду и вскоре, как розовая ветка, которую окутали колючками, стал высыхать от паразитического образа жизни.

Но умелые руки садовника, советские люди вовремя переместили увядающую ветку в плодородную почву. Корни не были повреждены. Розовый цвет снова обрел жизнь.

Евгений был счастлив, и не мог не вспомнить с благодарностью тех, кто вернул ему это счастье. В нем возродилась воля, она крепла и звала его к делу.

Всю дорогу, от дома до ворот вагоноремонтного завода, мысленно шел рядом с ним майор Везиров. Из-под густых его бровей на Мазурова испытующе и ободряюще в то же время смотрели умные, строгие глаза. Чуть подальше шагал Давид Захарович Мачаберидзе, дружески кивая Евгению. Все, все ему желали удачи…

Когда Евгений оказался на территории завода и удары кузнечного молота, гудение токарных и фрезерных станков, покряхтывание подъемных кранов наполнили его уши гулом, он почувствовал себя так, как будто только вернулся из отпуска, и все дело стало только за тем, чтобы отметиться в табельной.

…Мазурову не пришлось долго стоять в приемной директора. Спустя несколько минут он сидел напротив него и с нетерпением ожидал, когда тот закончит телефонный разговор.

Евгений не отрывал глаз от большого рябого носа директора, который как-то отрывисто говорил в телефон; от всей его грузной фигуры веяло холодной несговорчивостью…

— Я вынужден отнять несколько минут вашего времени, — обратился Мазуров к директору, после того, как тот перестал возмущаться «упрямством» какого-то работника. — Лет пять тому назад я работал на этом заводе, но потом был арестован за серьезное преступление.

— Покороче, молодой человек, я не судья и нечего оправдываться передо мной, и так своих хлопот полно.

— Я прошу, чтобы вы вновь приняли меня на работу, я токарь и еще…

Директор поднялся, энергично вытянул вперед руку с растопыренными пальцами и этим жестом прервал Евгения.

— Понимаю, понимаю. Еще плюс ко всему вы перевоспитались и осознали свою вину. Еще скажете, что очень любите наш коллектив?! — Насмешливая улыбка ширилась на директорском лице.

— Я хотел сказать, что здесь работает и моя жена, — продолжал Евгений, но директор снова прервал его.

— Ты уж, браток, не за того меня принял, я сам умею петь, — многозначительно сказал он. — Вот так! — и директор приподнялся с кресла, подчеркивая этим, что разговор с Мазуровым окончен.

Но Евгений не тронулся с места. Он еще надеялся, что грозный начальник проявит хоть какую-нибудь заинтересованность в его судьбе. Но тот смотрел куда-то в сторону.

— Вот что я вам посоветую: — сказал он вдруг, резко повернув свое лицо к Евгению, — ехать, куда глаза глядят, здесь вас знают. Понятно?!

Разговаривать дальше было бесполезно. Тяжело было Мазурову оторвать себя от стула, но, превозмогая собственную усталость, он все же поднялся.

— Я, товарищ директор, вправе занять свое место за станком, как миллионы честных людей. — Директор поджал губы и ухмыльнулся. — Уезжать куда-либо не думаю. За совет спасибо. — И Евгений вышел.

Раиса понимала Евгения и верила ему не меньше, чем он верил сам себе. Как могла, Раиса пыталась облегчить его участь, но в эту минуту она была бессильна. Евгений рассказал о своей встрече с директором и, прикурив уже которую папиросу, нервно зашагал по комнате. В выражении его лица Раиса не заметила ни злобы, ни отчаяния. Однако же Евгений снова был неспокоен, а она всегда боялась, когда он бывал таким. Волновалась и Варвара Васильевна. Молча взяла она чайник и направилась к дверям, но, будто вспомнив о чем-то, вернулась с полпути.

— Да что ты разволновался, Женечка, не здесь так в другом месте найдется работа, — обратилась она к сыну. — И не возмущайся. Так оно и есть: опозориться гораздо легче, чем смыть с себя позор. А мало ли таких начальников, которым нужны одни только болты да гайки. Не до человека им. У них болты на уме…

Мать старалась улыбаться, но Евгений видел, что она снова страдает из-за него.

Евгений обнял мать, перехватив чайник свободной рукой.

— Ничего не говори мне, мама, я и так все понимаю.

— Ты, уж, пожалуйста, не расстраивай маму, — вмешалась в разговор Раиса. — Стань на место директора. Трудно все-таки ему решать такие вопросы. Люди ведь разные бывают. Директор не виноват…

— Но во всех случаях жизни, по-моему, люди должны оставаться людьми, — сказал Евгений.

— Однако, являясь людьми, как ты говоришь, Женечка, некоторые все же не перестают причинять другим много зла. К сожалению, у некоторых это входит в привычку.

Евгений никак не мог понять, почему Раиса взяла под защиту «своего» директора.

— Нет, нет, не согласен о тобой, — говорил он. — Разве это директор? Это какой-то костоправ…

Раиса расхохоталась.

— Глупенький ты мой, еще скажешь, что я не верю в тебя… — Ах! боже мой! — но ведь ты держишь в руках совершенно пустой чайник. Немедленно марш на кухню!

Когда Евгений вышел, Рая обратилась к Варваре Васильевне:

— Откуда же знать нашему директору, что у Жени прекрасная душа!..

Евгений очень устал за день. Все время он пересиливал себя, стараясь скрыть от матери и Раисы охватившее его волнение. К вечеру, утомившись, он рано лег, но так и не заснул до самого утра.

«Почему Раиса должна оправдывать явно несправедливый поступок директора? Если на родном заводе меня не приняли, то где же тогда примут? Может быть, директор прав — уехать, куда глаза, глядят?» Мысли перебивались, путались в голове…

Как всегда, Евгений и назавтра провожал Раису на работу. Всю дорогу они шли молча, только изредка обменивались взглядами. У проходной завода Евгений спросил:

— Сегодня в кино пойдем?

— Обязательно, только возьми билеты в «Красный Дон», ты еще не был в новом кинотеатре.

— Я возьму на первый сеанс, и мы со Славиком встретим тебя здесь, а то он опять заснет до кино.

— Лады! — сказала Раиса и побежала в проходную.

Евгений с любовью посмотрел ей вслед. Но захлопнулись железные ворота и сердце его снова дрогнуло. За этими воротами должна была начаться его новая жизнь… Должна была!

Евгений не успел сделать несколько шагов от проходной, как рядом, за спиной раздался голос Димки:

— Завалился, дружок?

Евгений не обернулся, но по голосу сразу узнал, что это Димка, и замедлил шаги.

— Что же ты насупился, как лягавый? Ишь, какой пижон, с галстуком, — сказал Димка, поравнявшись с Евгением. — Придется тебе напомнить о наших порядках.

Мазуров остановился, спокойно закурил и, не предлагая папиросы Димке, все еще держал в руке коробку.

Перед ним стоял мужчина лет тридцати пяти, худощавый, с холодными, безжизненными карими глазами, остро выступавшим худым подбородком. Потрепанная одежда придавала Димке вид опустившегося алкоголика.

«Прошли годы, — подумал Евгений, — а ты остался таким же наглым, каким я тебя знал».

— Что тебе от меня нужно? — спросил Мазуров.

— Урка[10]? — бросил в ответ Димка, загадочно моргнув глазом в сторону проходной.

— Не смей так выражаться, это моя жена, понял, моя жена! — снова повторил Евгений.

— На минуту допустим, что она твоя жена, — ехидно сказал Димка, — но это не меняет дела, не прикидывайся дурачком.

— Что ты от меня хочешь? — снова повторил вопрос Мазуроз.

— Ого, какой культурный стал, сразу видать, деловой человек, не то, что я.

Мазуров не дал Димке закончить мысль.

— Давай свернем в переулок, на нас смотрят.

Мазуров уже давно заметил, как мужчина лет сорока в черном пальто стоял у газетной витрины и не спускал с них глаз. Вот он отошел от витрины и медленными шагами направился к ним, постукивая мундштуком с папиросой о портсигар, и то и дело заглядывая в глаза Димке. Как бы перехватывая взгляд человека в черном пальто, Димка сказал:

— Пусть пялит зенки, наплевал я на всех. Тем паче — сейчас, когда я заручился липовой тухтой[11]. — Он нагло засмеялся и добавил: — Парень вернулся с Севера, работал по вербовке — ему все льготы! А ты, Женька, не кривляйся, как невинная девчонка. У урки-то твоей подруги есть? — и, выставив гнилые зубы, еще раз моргнул в сторону проходной.

Мазуров почувствовал страшную раздраженность. Казалось, вот-вот его пальцы вцепятся в горло Димки. Но рядом стоял человек в черном пальто.

— Разрешите прикурить, — обратился он к Мазурову.

Не успел незнакомец отойти, как Димка снова заговорил:

— Ну, что скажешь? Стол за мой счет, ты же знаешь, у меня ни кола, ни двора, а цеплять живых — дело твое…

— Как ты сказал?

— Цеплять, говорю, живых — за тобой, А за сармаком[12] дело не станет.

Евгений не промолвил ни слова. Он так пристально посмотрел в глаза Димки, что ясно увидел в них свое отражение. Ему стало даже неприятно. Мазуров постоял секунду-другую, потом просто, как ни в чем не бывало, плюнул Димке в лицо, неторопливо повернулся, и пошел своей дорогой.

После кино Евгений с женой и Славиком возвращались домой. Он отвечал на бесчисленные вопросы малыша, вместе с ним удивлялся и радовался самым незатейливым вещам, которые могут увлечь ребенка.

Все, что в душе согревало и волновало Евгения, мог ощутить так сильно только тот, кому пришлось пережить годы невольной разлуки.

Когда они проходили через центральный городской парк, Славик настоятельно потребовал, чтобы отец слепил для него из снега Деда Мороза.

Евгению и Раисе удалось уговорить сына оставить эту затею, зато ему разрешили играть в снежки. Славка был счастлив. Он бегал вокруг скамейки, на которой сидели отец с матерью и, хитро улыбаясь, забрасывал их сухими сыпучими комками снега.

Луна стояла высоко. Снег искрился на земле, на деревьях, на крышах домов.

Евгений положил руку на плечо Раисы.

Было хорошо, спокойно так сидеть, но Евгений вдруг отстранился от Раисы.

— Пошли, Раечка, — сказал он и, пропустив ее вперед со Славиком, сам остановился: прячась под тенью деревьев, к Раисе шел Димка.

— Я, мадам, может быть, и не в очень деликатной форме, но могу представить вам молодого человека, — обратился Димка к Раисе, показывая на подошедшего Евгения.

— По добру говорю, не становись поперек дороги, — спокойно сказал Евгений.

На этот раз Димка не собирался шутить. Он выхватил из-под бушлата большой нож с двусторонним лезвием.

Евгений знал, как поступают в таких случаях безоружные люди. Ударом ноги в живот он свалил Димку, выхватил нож из его руки и отбросил в сторону с такой силой, что тот вонзился в ствол дерева. Димка не успел опомниться, как его кулаки были прижаты за спиной сильными руками мужчины в черном пальто. Теперь уже Евгений не сомневался: из уголовного розыска.

— Оставьте его, Мазуров, — обратился человек в черном к разгоряченному Евгению. — Пусть успокоится.

Когда мужчина в черном, давая закурить арестованному, протянул ему открытый портсигар, Димка невольно вздрогнул. Внутри, на крышке портсигара лежала фотокарточка. Димка сразу узнал себя. Фотокарточка была та самая, которую перед побегом из колонии он подарил «Гречухе» — Двойнову.

Евгений третий раз перечитывал письмо заместителе начальника колонии по политико-воспитательной работе майора Везирова.

Каждое слово в письме напоминало Мазурову всю его сложную жизнь: периоды самообмана, заблуждений, душевного опустошения, время пробуждения и, наконец, активного противостояния всему уголовному прошлому. Процесс ломки был мучительным, сложным, но тем решительнее выскабливались, вытеснялись из души Мазурова плесень и грязь, скопившиеся за годы воровской жизни. Однако, очистив себя от скверны, Мазуров уже полностью, безраздельно принадлежал людям, дружно и радостно создающим общественные блага. Его руки, его ум стали принадлежать коллективу.

«Я рад, — писал майор Везиров, — что ты наконец-то поверил в себя, убедился, что твоя судьба в твоих руках… Не падай духом, один директор — это не народ, не страна и не Советская власть…»

Заметная сгорбленность, низкий рост и большая голова делали Петра Алексеевича некрасивым. Ему было пятьдесят лет, но он выглядел гораздо старше. Зато был подвижен, быстр и это привлекало.

Петр Алексеевич обладал и другим достоинством — умел выслушивать людей. Еще до войны, будучи молодым партийным работником на железнодорожном узле, он уже пользовался авторитетом. Пожилые рабочие при случае говорили: «Если батька узнает, разберет по косточкам».

В суровые годы сражений с фашистскими захватчиками он командовал партизанским отрядом. Основной костяк отряда составляли местные жители, знавшие Петра Алексеевича еще до войны.

Сейчас же после освобождения родного города от оккупантов Петр Алексеевич был избран председателем райсовета.

…Петр Алексеевич встретил директора вагоноремонтного завода Петухова как всегда по-дружески. Как-никак, оба сражались в одном партизанском отряде, вспомнить было что.

— Знаю, пора у тебя горячая, — обратился Петр Алексеевич к Петухову, — задерживать не буду. Металл подбросили?

Петухов утвердительно кивнул головой. Они закурили.

— Видишь ли, у меня на днях был необычный гость. Да, да, необычный… Не каждый находит в себе мужество заявить так, как он: «Я, — говорит, — отбыл наказание за серьезное преступление…»

Петухов насторожился. Он старался припомнить, где и когда уже слышал подобный разговор. Вспомнил, но промолчал.

— И вот, — продолжал Петр Алексеевич, — заходит ко мне молодой парень, пережил немало, «воры» крепко его потаскали. Парень и говорит: «Имею специальность — токарь, прошу помочь устроиться на работу». Я спрашиваю: «К кому-нибудь, обращались?» «Да, — говорит, — обращался, но мне отказали. Не верят, боятся. А у меня семья, ребенок и мать-старуха…»

Петр Алексеевич приподнялся, сделал несколько шагов по кабинету и снова сел, уже на диван.

— И, представь себе, стоящий человек… Я его спрашиваю: «Где же вы были? Кто вам отказал в приеме на работу?». «Не вспомню, — говорит, — фамилии директора, вот вы — Советская власть, вы и направьте меня ка работу, хочу работать и жить, как все честные люди…». Ну, я уж от него не отставал. «Как же, говорю, не помнишь фамилии директора?» А он улыбается, слова даже его вспомнил, директорские, значит. И повторяет их точь-в-точь. Вроде такие: «Ты уж, браток, не за того меня принял, я сам умею петь». Услыхал я эти слова и говорю тому парню: «Чего же тут гадать, директор этот и есть Петухов».

Петр Алексеевич, оголив крупные неровные зубы, рассмеялся.

— И фамилия того парня мне запомнилась, — продолжал председатель. — Постой, как там его? Ага, да, Мазуров, Мазуров его фамилия, — проговорил Петр Алексеевич и выжидающе посмотрел в глаза Петухову.

— Да, да, — и улыбаясь, и смущаясь, подтвердил Петухов. — Верно. Мазуров… Представь себе, был такой у меня.

Крученая стружка летела из-под резца, обнажая зеркальную поверхность болванки.

Евгений напряженно следил за работой станка.

Когда Петухов опустил свою увесистую руку на его плечо, он тревожно обернулся.

— А, товарищ Петухов! Здравствуйте! — узнав директора, обрадованно, громко, произнес Мазуров, стараясь перекричать грохот работающего станка.

Широко расставив ноги, то и дело покачиваясь из стороны в сторону, Петухов опытным взглядом старого станочника стал следить не только за самим станком, но и за всеми проделываемыми Мазуровым операциями.

— Ну, как старушка? — спросил он у Евгения, кивая головой на станок. — И я, брат, когда-то выжимал из него все мощности. — Петухов ловким движением руки остановил вдруг станок, но в ту же минуту так же легко и быстро переключил рычаг, и станок заработал снова.

Мазуров был растроган не столько простотой и общительностью Петухова, сколько его рабочей, профессиональной хваткой. Он его никогда себе таким не представлял. Евгений даже осмелел перед Петуховым, сразу почувствовал в нем собрата, однокашника.

— В любви, говорят, нет возраста, — сказал он директору. — Я стараюсь ухаживать за станком, как за молоденькой невестой.

— Эге, смотри-ка! — дружески погрозил пальцем Петухов. — Как бы Раиса Родионовна тебе кудри за невесту не повыдергала. — И крепко, по-приятельски пожав Мазурову руку, направился в глубь цеха.

Мазуров с минуту смотрел вслед Петухову: «Человек! Сколько в нем доброты и щедрости. А ведь с первого взгляда это и не почувствуешь…»

Евгений на заводе не отставал от своих товарищей. Сложные механические работы, отлично выполненные им, заставили мастеров цеха сразу же обратить на него внимание. Но не всегда Мазурову была приятна похвала, произносимая по его адресу. Некоторые уже немолодые рабочие, не прочь были вспомнить о его прошлом. «Тюремный мастер!» — как бы дружески, шутя, говорили они вполголоса, подходя к Евгению. И все же он не огорчался. Он работал! Он жил!..

Евгений очень остро ощущал необходимость пополнить свои знания. Все время его преследовала мысль о том, что он глупо, нелепо расстался с учебой. «Да, это была измена самому себе, своему пути в жизни!». Теперь он часто ловил себя на мысли о том, что вынашиваемая еще в детстве мечта сделать из стали «человека-автомат» снова овладела им.

И еще одно обстоятельство заставляло Евгения всерьез подумывать об учебе. Он все время чувствовал разрыв между тем, что знала Раиса и что знал он сам. Вопросы, которые казались ей самыми элементарными, представлялись ему порой сложными, неразрешимыми. Раиса никогда даже не намекала ему на это, а если и делала для него что-нибудь, то напоминала как бы между прочим, на ходу. «Я там книгу тебе принесла, обязательно прочитай»…

С наступлением весны пустая этажерка, стоявшая рядом с кроватью Евгения, вся снизу доверху заблистала корешками новых книг. На самой верхней полочке, на книгах лежала программа для поступающего в вуз.

Евгений и не помышлял, что ему когда-нибудь придется снова встретиться с теми, которые хотели уничтожить в нем все человеческое… Он не знал, что в то время, когда он горел желанием работать и учиться, крепкой мужской рукой налаживать пошатнувшееся в доме хозяйство, за ним, как волк за ягненком в горах, гнался по пятам «Гречуха» — Двойнов.

«Гречуха» чувствовал себя отставшим от стада зверем. Известие о провале Димки застало его врасплох: все надежды на то, что после приезда он начнет жить на всем готовом, не сбылись.

Начать «ходить на дело» с первого дня не так-то просто, рискованно — старые связи были потеряны, вовлекать новых людей в уголовную западню было нелегко. Люди вокруг трудились и наслаждались результатами своих усилий, отсеивалось от них на тропу преступности все меньше и меньше отщепенцев, паразитов. Черные дни наступили для человеческих отбросов, для профессиональных воров!

Однако Двойное все еще на что-то надеялся! Он даже начал встречаться со старыми знакомыми, которые когда-то кое в чем оказывали ему услуги. Это были либо трусы, опустившиеся, заспиртованные алкоголики, либо закоренелые бездельники, гомосексуалисты, всю жизнь лепетавшие холодными, посиневшими губами о своей извращенной, пламенной любви…

«Гречуха» неистово метался по городу и плутоватыми, ненасытными глазами жадно вглядывался в человеческие лица. При виде шприцев на аптечных витринах, он судорожно вздрагивал всем телом: не мог жить без морфия.

Однажды Двойнов остановился у витрины продмага. Он был не один. Женщина лет сорока, со старомодной сумочкой, с дешевыми, крикливыми кольцами на пальцах, закусив горящую сигарету жирно накрашенными губами, о чем-то скучно, гримасничая, разговаривала с ним.

Мазуров сначала их не заметил. Он стоял у той же витрины и разглядывал выставочные подарки.

— Вот он, кто заложил[13] Димку, — вдруг зашептала женщина, толкая локтем Двойнова.

Через огромное стекло спокойные глаза Евгения встретились с ледяным взглядом Двойнова. Евгений презрительно отвернулся от старого знакомого и не спеша влился в людской поток.

— В-о, как! — проговорил Двойнов, злобно глядя вслед Евгению. — Ну, шкура, теперь от меня не уйдешь.

После весеннего разлива широкая прозрачная река стремительно несла свои воды, без конца выбрасывая на берег гигантские веера пены.

Волны, то поднимая, то опуская лодку, перекатывались через весла. Когда лодка с шорохом врезалась в разноцветные мелкие береговые камешки, Евгении первым выпрыгнул на берег. Раиса быстро подала ему связку книг, корзину с продуктами. Они пошли поляной к опушке леса…

Почти одновременно с ними на другом берегу реки к своей лодке подошел «Гречуха» — Двойнов. Но не успел он перемахнуть своей тощей, с выпуклой грудью фигурой через борт лодки, как сзади кто-то его окликнул:

— «Гречуха!..» Здорово, рыбак!

Двойнов в недоумении обернулся. Оперся на весло и, придерживая лодку, старался разглядеть незнакомца.

— Я от Димки! — заговорил тот.

Что-то нехорошее почудилось вдруг Двойнову в пришельце. Дрожь пробежала по телу. Задергались на расслабленных руках исколотые иглами мышцы.

— Вы наверное с кем-нибудь меня спутали. Во-первых, я не рыбак, во-вторых, никакого Димку я не знаю. — Двойнов сильным рывком оттолкнул лодчонку от берега, и она закачалась на волне.

— Да что ты, «Гречуха», я от Димки-«Кота», погоди наставлять «дулы», лучше поговорим.

Услыхав слово «дулы», Двойнов немного успокоился.

Он миролюбиво протянул незнакомцу руку.

— Ну, выкладывай!

— «Мишка косолапый», майданчик, — ответил незнакомец, соединяя в пожатии свою руку с рукой Двоинова.

— Ну, потом… — повторил Двойнов с нетерпением.

Незнакомец закурил, протянул «Гречухе» папиросы.

— Я сидел в соседней камере, — сообщил он спокойным тоном. — Но ко мне пристроили суку. Я по морде видел, что он был человеком кумы[14]. Но я успел постукаться с Димкой и все узнал. Я ему дал знать, что скоро должен уходить, что за себя выдал следователю одного лопуха. И вот Димка через волчок бросил мне в коридор эту записку, по ней я тебя и нашел.

Незнакомец разул левую ногу и из задника ботинка вынул вчетверо сложенную бумажку.

— Нужно топать, больше задерживаться нельзя, скоро придут купальщики, — сказал Двойнов, прочитав записку.

— Куда торопиться?

— Что, не понимаешь? За ним же, за этой сукой. Я без письма узнал, кто Димку заложил…

Незнакомец насторожился, в его глазах появилась нерешительность.

— Но я никогда мокрушником не был, — произнес он твердым басом.

— Я и без тебя справлюсь. Мы больше не вернемся в город, оттуда же отдадим концы…

Незнакомец стоял в тягостном раздумье. Очевидно, колебался. Двойнов подтолкнул его и тот нерешительно направился к лодке.

— Не веслом ли собираешься, того? — «Косолапый» провел рукой по горлу, что означало: покончить с Мазуровым.

— Не беспокойся, — ответил Двойнов, показывая на финку и на пистолет в кармане. Упираясь веслами в разноцветные камешки, он со всей силой оттолкнул лодку от берега.

…Раиса говорила про один из законов физики и в связи с этим горячо доказывала что-то.

Евгений радовался ее упорству, он верил ей, знал, что ради него она пойдет на все. Точно так же он знал, что ради Раи ни перед чем не остановится. Жена стала для него всем на свете.

Двойнов появился неожиданно. Раиса даже испугалась, побледнела. Евгений молча заслонил ее собой.

Двойнова он увидел сразу. Евгений знал, он пришел отомстить. Он только старался разглядеть спутника Двойиова, который шел сзади, но сделать этого не смог. Либо тот хоронился, либо нервы у Евгения сдали. «С оружием», — мелькнула у него мысль, когда еще раз оглядывал «Гречуху».

— Возиться с тобой не стану! — заговорил первым Двойнов. — Наши законы тебе известны.

— Знаю, не пугай. Я готов, — Евгений сделал шаг вперед. — Знал я, что встретимся.

Евгений заметил, как кровь залила глаза Двойнова, «Гречуха» медленно вынимал правую руку из кармана. Евгений не успел сделать и одного шага, как здесь произошло что-то молниеносное. Спутник Двойнова вдруг метнулся к нему, коротким неотразимым движением схватил его правую руку и выкрутил за спину.

— Ты… ты… что, Косолапый? — успел только проговорить Двойнов, как горло его было перехвачено сзади, другой рукой напавшего.

Евгений медленно опустил руку, занесенную над головой Двойнова.

«Гречуха» шел под охраной двух работников милиции. Рядом усталой походкой шагал «Мишка Косолапый», в котором Евгений только теперь узнал работника уголовного розыска, встретившегося ему еще зимой, когда тот был в черном пальто.

«Вот она, романтика воровской жизни — шел и думал Евгений. — А ведь и „Гречуха“ мог стать человеком».

— Ты горяч, Женечка, успокойся. Боже мой, я и сама вся дрожу. Как все это произошло! — Рая шла рядом, держась за локоть Евгения. — Завтра первый экзамен в институте. Ты не забыл? О, чем ты сейчас думаешь?

Евгений ответил не сразу.

— Я думаю о судьбе человеческой. А к экзаменам, ты знаешь, я готов.

Примечания

1

Так в книге, по-видимому пропуск начала предложения. Проверено по djvu. — Примечание верстальщика.

2

Фраер — на блатном жаргоне, арго, так в уголовной среде называют новичка, неискушенного лопуха.

3

Шестери — по воровской субординации младший вор, находящийся в подчинении у старшего.

4

Мужик — на языке воров так именуется каждый труженик.

Майданщик — вор, оперирующий в поездах.

Мокрушник — убийца.

Сука — изменивший воровским традициям.

5

Бадейка — маленькая бадья или горшок.

6

Пахан — тот, кто много лет сидел в местах заключения.

7

Ахпер-джан (арм.) — браток.

8

Завязывать — отрешаться от старого, кончать с воровской практикой.

9

Вести на вышку, то есть вести на расстрел (блатной жаргон).

10

Урка — девка.

11

Тухта — подделанный, фиктивный документ.

12

Сармак — деньги.

13

Заложить — значит, выдать соучастника.

14

Кум — на преступном языке, оперативный работник милиции.

Content

Акпер Акперов
Незримый поединок
Повесть и рассказы

Незримый поединок Повесть

Пролог

Тетрадь первая

Тетрадь вторая

Тетрадь третья

Тетрадь четвертая

Тетрадь пятая

Тетрадь шестая

Тетрадь седьмая

Тетрадь восьмая

Тетрадь девятая

Перелом Рассказ

Дорогой жизни Рассказ

Примечания