Шифрин Авраам Исаакович

Четвертое измерение

ВСТУПЛЕНИЕ

Зимой 1955 года, в сибирской тайге, на нарах тюремного барака зоны № 04 Тайшетского Озерного политического лагеря сидела группа людей в оборванных черных ватных куртках с многозначными номерами на груди и спине.

Вряд ли кто-либо из знакомых (и даже родных!) мог бы сразу узнать среди этих истощенных людей с обритыми головами американского генерала Стенли Дубика, во время второй мировой войны четыре года возглавлявшего разведку США против немцев в Польше (он был похищен оперативной группой НКГБ СССР в Вене в 1947 году); или немецкого генерала Сарториуса — начальника-контрразведки в Париже, выкраденного в 1948 году из Западного Берлина; советского генерала авиации Гуревича; инженера Гормана из Новосибирска, у которого в деле стояло коротко — «шпион Гватемалы», переводчика Гинзбурга, еврея, осужденного на 25 лет за «украинский национализм» (он скрывался в немецких лагерях от расстрела, выдавая себя за украинца).

Был вместе с нами и Николай Богоминский, пожилой человек со странной судьбой: он начинал революцию в Сибири, именем его до сих пор названа одна из улиц Челябинска, а сам он сидел уже лет 8 как шпион. В шпионы же попал потому, что в 1923 году, увидев кровавый террор коммунистов, уехал с семьей в Китай. Но во время второй мировой войны он стал опять ярым поборником России, полностью поверив в искренность обещаний и гарантий, даваемых всем, кто хотел ехать обратное СССР. Агитаторы из советского посольства рассказывали об изменении всех порядков в стране, о демократизации режима, и люди, стосковавшиеся по родным местам, верили, потому что хотели верить. И ехали. В тюрьмы.

Шла спокойная беседа, отнюдь не на лагерные темы. Пили присланное немцу маршалом Кессельрингом кофе, его аромат смешивался с запахами прогнивших нар и полов, вымокших на работе портянок и валенок. Кофе настраивало на воспоминания о жизни по ту сторону колючей проволоки.

Говорил Богоминский:

— Расскажу я вам что-нибудь веселое... Остались в Китае у меня друзья, просили: «Приедешь, оглядишься и напишешь, ехать ли нам. Может, это все неправда, что нам обещают?» Ну, понял я все сразу, и даже до приезда: помню еще, когда сажали на пароход, заставили всех собак потопить... Поселили меня в Челябинске. Голод. Серое все кругом. Меняли вещи на хлеб. И, конечно, поняли уже, что писать обо всем этом нельзя: и без того сажают приезжих ни за что, ни про что... А друзья в каждом письме спрашивают: «Приезжать ли? хорошо ли там?» Что ответишь? Молчу. Но вот повестка в КГБ. Попрощался дома, все — понимаю. А там так ласково:

— Как живете? Закуривайте! — и, с кем переписываетесь?

— Так, — говорю, — почти ни с кем.

— А почему? — спрашивают. — Вот, например, такие-то пишут вам?

— Да, — говорю.

— Так что же вы не отвечаете им? Неудобно, Николай Иванович, нельзя же так! Люди спрашивают, интересуются, наверное, вами, жизнью вашей? Так ведь? — Вижу, все они знают.

— Так вот, — говорят, — просим вас, отвечайте друзьям.

— Хорошо, отвечу, — что еще скажешь?! — Можно, — говорю, — идти мне?

— Нет, уж вы сядьте здесь и напишите ответ друзьям, а то еще опять забудете. И вы уж прямо на все их вопросы ответьте — интересуются ведь люди! А вы молчите! — И все это с улыбочкой, наслаждаются моим замешательством.

Сел я к столу, сижу перед листом бумаги и думаю: «Ну, вот, попал. А теперь и друзей втащу в этот ужас. Но ведь если я откажусь, они меня посадят, а людям этим в Китай напишут от моего имени, что захотят. И никого я не спасу... Что делать?» И вдруг как озарило меня, и начал я писать: «Дорогие мои друзья! Я долго не отвечал — хотел получше осмотреться, а теперь с уверенностью говорю: приезжайте! И послушайтесь меня: пусть и родители ваши едут, и Катенька с мужем — обязательно. Здесь хорошо!» Ну, а дальше чепуху всякую. Кончил письмо и рад, как никогда в жизни: родители-то друзей моих мертвы, а дочке всего два годика. Поймут!

Отдал письмо кагебистам, прочли они и похвалили: вот, давно бы так! И расстались мы с миром.

— Но посадить вас все же не забыли? — пробурчал Гинзбург.

— Не без того. Но это уж своим чередом. Сей час на свободе как-то неприлично и быть.

— Предпочитаю неприличие, — выдавил Гуревич.

— Успокойтесь, друзья, вас еще никто не собирается выпускать сегодня, поверьте мне. И вообще, я слышал, что из всех «параш» самая верная, хотя ей почему-то никто не хочет верить, что досидим мы «до звонка» — по 25 лет, как нам дали.

Фраза эта прозвучала с верхних нар, и произнес ее доктор Гефен — «сионистский шпион», «агент мирового империализма», как значилось в его личном деле. Реальная его вина была в том, что будучи жителем России, он уехал в 1923 году в Палестину, а в 1938 году приехал в СССР как «левый сионист» просить помощи у коммунистов, которым он, по простоте душевной, верил. С тех пор его и держат в лагерях, добавляя каждое пятилетие еще пять лет — «пятилетки», как он их шутливо называет.

— Миша, — обратился он к Гуревичу, — если не секрет, расскажи, за что советских генералов-то сажают?

Последовала долгая пауза. Наконец, Гуревич глухо пробормотал:

— Мне тяжело говорить. И не хочется. Возьми у меня в тумбочке тетрадку — там жалоба. Почитай вслух. — И уперся головой в руки, сложенные на палке, без которой он не мог ходить.

Все с интересом ждали чтения. От меня, работавшего в системе Министерства вооружения СССР, присутствующие знали, что Гуревич был арестован в 1951 году вместе с группой подчиненных ему высших офицеров ВВС СССР за «экономическую диверсию и шпионаж», но подробностей никто из нас не знал: когда я был арестован (в 1953 году), об этом в Министерстве молчали. Появилась тетрадь, и Гефен начал тихо читать.

— Всю свою жизнь я провел в рядах Красной Армии, начиная с гражданской войны, где получил первые два ордена «Красного Знамени»; не миновал я и Испании, где мне было присвоено звание «Героя Советского Союза»...

Гуревич прервал чтение:

— Ты лучше эти биографические данные опусти. Вот отсюда читай, — и он пролистал тетрадь дальше.

— В 1946 году я возглавлял Главное управление вооружения ВВС СССР, и военная разведка поставила меня в известность о том, что в США строят институт для исследования возможности полета самолета со сверхзвуковой скоростью. По том доложили, что испытания там начаты. Я сказал об этом Булганину, который в то время был одним из трех первых заместителей Сталина и ведал вопросами обороны. Он выслушал меня и ответил: «С жиру они бесятся, эти американцы, — ты же знаешь, что наши ученые утверждают полную невозможность сверхзвукового полета!» Я подождал до следующего сообщения, в котором говорилось, что идут испытания в аэродинамической трубе специальной конструкции, и на очередном совещании у Сталина в присутствии Булганина, но не предупредив его, доложил всю обстановку. Сталин долго молчал, а потом спросил у Булганина, что тот думает по этому вопросу. Булганин раздраженно отвечал, что нами доказана абсурдность подобных опытов, поскольку при переходе за звуковой барьер самолет сгорит. Сталин повернулся ко мне и я, хотя и знал, что из этого кабинета легко попасть на расстрел, сказал, что мы должны начать испытания, «так как нельзя отставать от США». Гефен прервал чтение:

— А что, действительно, «балабус» вас там нагайкой драл?

— Нагайкой не видел, — сдержанно ответил Гуревич, — но как выползал из его кабинета Димитрий Устинов — теперешний министр вооружения, — а он его сапогом в зад бил, это видел. Устинов ползет, быстро ползет, и хрипит от ужаса, а «хозяин» его молча сапогом пинает. Я в приемной был. Это я навсегда запомнил. Потом я Устинова в своей машине нашел и домой отвозил. Спрашиваю его: за что это он? — За то, что задержали испытания скорострельной пушки, — говорит. Ну, продолжай, — и Гуревич, запыхтев махорочной «козьей ножкой», опять уперся лбом в руки.

— Сталин неожиданно быстро решил: «На это деньги есть. Возьми. Сколько надо?» Я ответил, что заказы пойдут через фирмы нейтральных стран, так как нам стратегические материалы Запад не продает, и надо будет покупать в валюте через Швецию, Норвегию, а поэтому не меньше 100 миллионов уйдет на первый этап испытания. Сталин велел составить смету, и мы ушли. Булганин при выходе со мной не разговаривал. Смета была утверждена на 120 миллионов долларов, и мы начали строить здание Института зазвуковых скоростей. Тут я опять имел столкновение с Булганиным, так как он без моего ведома снял со строительства один из строительных батальонов солдат: для работы на своей даче. Я отозвал этот батальон. Булганин ничего мне не сказал. Но я понимал, что обстановка накалена. К 1949 году мы получили через Швецию все заказанное и смонтировали аэродинамическую трубу по чертежам, вывезенным нашей разведкой из США. Сведений об опытах в Америке больше не поступало, и Булганин меня этим упрекал при каждой встрече. Но Институт зазвуковых скоростей начал работать. На этот момент сумма затрат превысила смету на 80 млн. долларов. И вот тут-то Булганин созвал ученый совет и поставил вопрос о реальности полета с зазвуковой скоростью. Ученый совет вынес определение: «Полет с переходом через звуковой барьер невозможен». Спустя несколько дней на совещании у Сталина — когда меня не было — Булганин доложил о заседании ученого совета и о перерасходе сметы. Как мне рассказал мой заместитель, Сталин, помолчав, спросил: «А что, этот Гуревич еще работает в Управлении вооружения авиации?» — и, не дав Булганину ответить, перешел к другому вопросу. Булганин же понял этот вопрос как указание к действию. В ту же ночь я был арестован. А вслед за мной арестовали почти всех, кто работал в Институте. Нам было предъявлено обвинение в «сознательном подрыве экономической мощи СССР путем растраты золотого фонда на ненужные и научно не обоснованные эксперименты по заданию американской разведки». Институт зазвуковых скоростей был закрыт. И хотя сейчас уже доказано, что полет со сверхзвуковой скоростью возможен, — я все же в тюрьме. А советская авиация безнадежно отстала от американской.

— Хватит, дальше ненужные подробности, — прервал Гуревич. — Все теперь ясно?

Слушавшие молчали. Возвращая тетрадь, Гефен грустно пошутил:

— А ты знаешь, Миша, кто велел Булганину тебя арестовать?

— Кто? — недоверчиво проворчал Гуревич, понимая, что его ждет шутка.

— Конечно, американцы! Они увидели, что ты хочешь их догнать, и приказали Булганину посадить тебя!

Все засмеялись. Даже Гуревич улыбнулся в усы. Было поздно, и мы начали разбредаться по нарам. Приближался час вечерней «поверки» и отбоя, всем надо было быть на местах, иначе могли увести на ночь в карцер.

Лежа на матраце, на котором до меня отлежали свои сроки целые поколения, и от которого остались лишь ветхие клочья, я вспоминал...

Была весна 1953 года, умер Сталин... В тюрьме сидели еврейские врачи-«вредители». В стране свирепствовали распоясавшиеся юдофобы. На митингах и собраниях, на заводах и в учреждениях выступали ораторы из горкомов партии, призывая расправляться с «еврейскими космополитами»; на улицах били людей с еврейской внешностью; на заборах мелом писали «Бей жидов!», а в метро и пригородных электричках можно было видеть нищих с табличкой на груди: «От жидов не беру» — им подавали охотней и больше — учет конъюнктуры! Все знакомые при встрече спрашивали меня: «Еще работаешь?» Большинство евреев было с работы уволено. Больные отказывались принимать лекарства, выписанные врачами-евреями. В Киеве был погром. Все ждали массовой высылки евреев в Биробиджан — милиция составляла списки. В этот момент «под занавес» арестовали и меня. Сначала пришли за моим начальником отдела, Рабиновичем. Он выбросился в окно с пятого этажа. После этого пришла моя очередь «осмотреть Лубянку изнутри», как шутили тогда в Москве.

Арестовали меня с шумом: на улице, выскочив из двух легковых машин, с пистолетами, под любопытными взглядами случайных пешеходов (вечером они будут рассказывать своим знакомым: «При мне шпиона арестовали — типичный еврей!») затолкали в машину.

Мало кто из евреев не понимал в то время, что его могут в любой момент арестовать и обвинить в том, чего он никогда не совершал, а я, к тому же, был убежденный сионист, что, с точки зрения советской власти, — уже преступление. Но все же арест — всегда неожиданность...

Начались и мои «злоключенья заключенья» — говоря словами поэта.

Глава I

У моих конвоиров дрожали руки с пистолетами.

— Оружие, где пистолет? — скороговоркой бормотали они, держа меня за руки и обыскивая на ходу. По должности мне полагалось личное оружие, и эти «храбрецы» дрожали за свои шкуры.

Пистолет был отобран, и один из кагебистов сказал мне:

— Вы не волнуйтесь, все сейчас выясним. Несмотря на полное отсутствие комизма в данной ситуации, я не удержался:

— Кто из нас больше волнуется? Вы на свои дрожащие руки посмотрите.

Никто мне не ответил. Машина наша с задернутыми шторами быстро шла от Устьинского моста, где я был задержан, к площади Дзержинского. Вот мы уже в тени мрачного здания, о котором москвичи говорят: «где Госстрах, не знаю, а где Госужас, знаю»... ворота открываются без сигнала (охрана явно знает номера оперативных машин) и, держа под руки, меня вводят в комнату — приемную внутренней тюрьмы КГБ СССР. Потертые столы, стулья, тумбочка с графином, на полу — ковровая дорожка. Через эту комнату прошли сотни, тысяч, даже миллионы людей, и надзиратели действуют с автоматизмом и быстротой удивительной: меня раздели догола, человек в чине подполковника проверил у меня зубы (не выворачиваются ли), заглянул в горло и во все другие отверстия тела (не спрятано ли что-нибудь). Потом дали хлопчатобумажный костюм (был июнь и стояла жара), типа спецовки, и легкие шлепанцы, а когда я оделся, вывели в коридор и посадили в «бокс» — нечто вроде шкафа в стене, шкаф со скамейкой и «глазком». С этого момента «одноглазый циклоп дверей» стал моим спутником на многие годы. Но я был еще в самом начале пути...

Очень скоро за мной пришли: двое надзирателей взяли меня молча под руки, еще один пошел впереди и один — сзади. Офицер, шедший впереди, все время щелкал пальцами, и я никак не мог понять, для чего он это делает. Но вот на повороте коридора на щелчок отозвался другой щелчок, и меня сразу поставили лицом вплотную к стене, а мимо провели другого заключенного — видеть друг друга нельзя.

Поднявшись по лестнице «стертых ступеней», уже описанной Солженицыным, мы подошли к лифту, специальному, тюремному. В нем было два отделения: вначале впустили меня и поставили в нечто вроде металлического шкафа, а потом вошла охрана и открыла в моем шкафу «глазок», чтобы меня видеть. При выходе из лифта мы попали в типичный московский министерский коридор, тянущийся на добрую сотню метров и устланный мягкими ковровыми дорожками. По коридору сновали люди в штатском, не обращая внимания на нашу более чем странную процессию — здесь этому не удивлялись... Когда меня вводили в дверь, я успел прочесть табличку «Заместитель министра», но фамилию не понял. Приемная была громадной. Навстречу нам вышел из-за стола человек в форме капитана КГБ, взял из рук сопровождающих меня людей какой-то лист бумаги и, подойдя к столу с внутренним коммутатором, нажал кнопку. Через несколько минут, прошедших в молчании, в приемную вошли четыре человека в штатском и, посмотрев на меня, прошли в кабинет, на котором была табличка с фамилией «Кабулов». Эту фамилию я знал. Берия окружил себя людьми, вызванными им с Кавказа и славившимися своей жестокостью; один из них был и Кабулян (Кабулов).

На пульте загорелся какой-то сигнал, и меня ввели в кабинет. Это был не кабинет, а зал. Вдоль правой стены тянулся громадный стол заседаний, слева шел ряд больших окон с металлической сеткой между стеклами, а в глубине мерцал полировкой огромный (даже для этого зала) письменный стол. В кабинете никого не было. Меня подвели к столу, остановив примерно за три метра до него, и усадили на вращающийся табурет. На столу у Кабулова было пусто. Лишь стоял один ярко-красный телефон: явно кремлевская «вертушка» — эти аппараты работали на высоких частотах, и разговор нельзя было подслушать; ими пользовались лишь для правительственной связи. Рядом со столом на тумбочке стояло еще несколько телефонных аппаратов. На стене висел громадный, до потолка, портрет Берии, а рядом с ним была дверь. Из нее-то и вышел, вернее, выбежал, выкатился коротенький толстый человечек в штатском. Он подбежал ко мне, остановился, усмехаясь, злобно смотрел несколько секунд и вдруг заорал с явным армянским акцентом:

— Ты знаэшь, кто я! — и, не ожидая ответа, продолжал, все повышая голос. — Я все знаю! Знаю, что ты шпион, работал на американцев и на жидов, потому что ты жид! Ну, отвечай! В морду дам!

Но не дал. Я ответил, что о шпионаже ничего не знаю. И опять полилась базарная брань. Человек этот явно не понимал, что чин генерал-полковника и должность его никак не соответствуют его манерам. Он кричал, я старался молчать. Через 10—15 минут Кабулов закричал, обращаясь уже к присутствующим:

— Увэдите его! Он еще попросится ко мне, но нэ попадет больше! Слышишь ты, шпион сионистский, на коленях будэшь ко мне проситься, но нэ увидишь меня!

Он оказался почти пророком: спустя несколько месяцев его расстреляли, как и многих его предшественников. Но до этого я еще раз увидел его.

Меня увели. Лифт. Но теперь уже не бокс в приемной. Меня подвели к железным дверям с «глазком» на узкой лестничной площадке, и сопровождающая охрана нажала на какие-то кнопки сигнализации. В ответ над дверьми загорелись две лампочки, кто-то посмотрел изнутри в «глазок», и дверь открылась. В молчании меня провели по широкому коридору, устланному мягкой дорожкой (лишь впоследствии я узнал, что дорожки эти в тюрьмах отнюдь не для уюта — по ним охрана неслышно подкрадывается к дверям камер и подслушивает). По стенам шли металлические двери с закрытыми «глазками». Дневной свет. Тишина. Совсем не похоже на тюрьму. Но это была знаменитая, особая тюрьма — Лубянка. Меня подвели к камере № 163 и впустили, мягко щелкнув замком. Я сделал шаг и остановился в удивлении: я ожидал одиночной камеры, а на металлической, застланной одеялом койке сидел человек. Но человек этот, видимо, был удивлен еще больше меня. Я сразу заметил, что это, без сомнения, интеллигент... ему было лет 60, одет он был в обтрепанный, но когда-то бывший хорошим костюм. Он сидел около тумбочки, на которой стояла миска и лежала вытертая пыжиковая шапка — мечта московской интеллигенции. Человек поднялся и, запинаясь, спросил:

— Вы иностранец?..

— Нет, — ответил я. — Здравствуйте. Меня зовут... — и я отрекомендовался.

Незнакомец, все еще глядя на меня непонимающим и тревожным взглядом, спросил:

— Когда вас арестовали?

— Меня еще не арестовали, — сказал я. — Меня задержали два-три часа назад около Устьинского моста.

— Как?.. Около Устьинского?.. Два часа?..

Мой сокамерник явно ничего не понимал.

— Два часа или два года назад? — спросил он возбужденно.

— Да нет же, два часа, — пытался я объяснить по возможности спокойней.

— Не может быть! Вы были два часа назад на улице? Свободным? не верю!

— Дело ваше. Но это так, — отвечал я. — Но по чему это так удивляет вас? Что тут особенного?

— Но ведь я два года!.. здесь, в этой камере! И я два года не видел никого, кроме следователя!

Настала моя очередь удивляться.

— Два года? И вы не знаете, что произошло за два года в стране и в мире?

— Конечно, не знаю! Почему они кинули вас ко мне? Говорите быстрей новости! Это ошибка, вас сейчас заберут!

— Главное — умер Сталин!

На меня смотрели оцепенелые, бессмысленные глаза: незнакомец грохнулся на пол в обмороке. Я поднял его на кровать, брызнул водой в лицо, и он пришел в себя.

— Вы говорите правду? — и он... залился потоком слез.

Опять настал мой черед оцепенеть от удивления.

— Что вы плачете? Почему не радуетесь? — тряс я его за плечо.

— Это была моя последняя надежда... Я ведь дважды лауреат Сталинской премии, киносценарист, Маклярский... Я думал написать ему, когда попаду в лагерь. Ведь меня арестовали лишь за то, что в 1925 году я напечатал в Одессе в еврейской газете сионистское стихотворение...

Сдерживаемая при аресте и допросе у Кабулова нервозность прорвалась, — я не мог смотреть, как плачет этот человек при вести, которая была моей главной радостью.

— Вы идиот! Для вас это спасение — вас выпустят именно потому, что он подох! — заорал я во весь голос.

Открылась дверь, в проеме стояли три надзирателя. «Тихо, кричать нельзя» — и дверь бесшумно закрылась.

Я начал быстро ходить по маленькому квадрату камеры. На койке всхлипывал Маклярский. А меня беспокоили мысли о родных и о том, что их ждет после моего ареста, о моих друзьях и их судьбе. Сейчас, конечно, идут обыски у меня и у всех, имеющих отношение ко мне. Потом их уволят с работы. Потом... Мысли обгоняли одна другую, путались.

Всхлипывания Маклярского прекратились, и он начал оправдываться:

— Вы вот накричали на меня. Я уже привык теперь. А ведь я не раз бывал у Сталина, и он меня хорошо знал. Он мои фильмы любил. Особенно ему нравились «Подвиг разведчика» и «Секретная миссия».

— Вот и сидите теперь здесь, трубадур подвигов КГБ! — опять взорвался я.

Как противен был он мне, сыну человека, умершего после 10 лет тюрьмы, мне, уже в 1948 году понявшему, что значит для евреев создание государства Израиль!

Маклярский сидел согнувшись, обняв голову руками:

— Вы вот еще полны огня и жизни. Посмотрю я на вас, когда посидите, как я, годика два под следствием. Еще не понимаете вы, что для вас жизнь кончилась... Они будут тянуть из вас жилы. Медленно, не спеша. У них столько времени... Они не спешат... Они будут играть с вами, как кошка с мышонком. Они не спешат... За ними сила, власть, время. А для вас время потянется бесконечной сменой вынесенных по утрам параш... Они не спешат... Вы еще поймете меня...

И сломленный человек замер, покачиваясь на койке. В этот момент я еще не понимал, для чего я брошен к нему в камеру. Во мне еще, действительно, кипела жизнь и было не до размышлений о причинах поведения тех, кто меня задержал: я думал о тех, кто остался на свободе и мог действовать — ведь Москва, улицы, жизнь были рядом! А тут сидел седой, сгорбленный человек, размазывал по щетине лица слезы и повторял одно и то же: «У них много времени... Они не спешат...»

Наступил вечер. Открылась дверь, вошли надзиратели: поверка. После пересчета меня вывели и поместили в другую камеру.

Утро началось с того, что я услышал бой кремлевских курантов, и с торжественного выноса «параши». Потом была «прогулка». Тут я узнал еще одну новость. Прогулочные дворики тюрьмы расположены на плоской крыше здания. Баллюстрады крыши скрывают от жителей Москвы конвой с автоматами и арестованных, выпускаемых во «дворики» (каждый в 10-15м^2), отделенные друг от друга заборами; а конвой расположен так, что видит всех заключенных сверху. На эту «прогулку» поднимают в ящике лифта, разделенного пополам металлической перегородкой с неизбежным «глазком». И, как обычно, два конвоира ведут под руки, еще один идет впереди, один — сзади.

День прошел в напряженном ожидании. Лишь перед закатом летнего дня меня повели опять наверх. Но на этот раз не к Кабулову. В кабинете было человек шесть. Они начали с издевательств. Делая вид, что говорят между собой, они начали перебирать мою жизнь, нарочито искажая факты.

— Ты знаешь, он ведь дезертиром был во время войны?

— Да, да, но он еще и «самострел»!

— А ты знаешь, что еще в институте он диплом получил только за взятку? А какого высокого мнения о себе!

— Но ведь что интересно: о том, что его жена спала со всеми его приятелями — не знает!

Они явно старались довести меня до бешенства, и когда им это удалось, были откровенно рады.

— Теперь, давай поговорим о делах: сколько шпионских донесений ты передал сионистам и американцам, работая в Министерстве?

Издевательства и бессмысленные повторяющиеся вопросы сыпались градом. Следователи мои менялись — я был один. Шел час за часом, одни уходили, другие приходили: я попал в «мельницу» — так называется эта форма допроса «на измор». Продолжалось это трое суток. Меня не били. Но не кормили и не давали спать. После трех суток меня повели под руки — но тут мне это явно было нужно, так как я уже пошатывался; сквозь окна видна была пустынная Москва, на улице серело — предрассветный час... В этот час так хорошо спится... Но я уже даже не хотел спать, я не сознавал, что хочу спать, ощущения были притуплены.

Меня опять ввели в кабинет Кабулова. Около его стола сидел высокий седой человек с сухим интеллигентным лицом. Он сидел сбоку стола, в неподвижной позе, сросшись с высокой спинкой кресла.

— Я — Владзимирский, начальник следственного управления Министерства госбезопасности. Учтите, что мы только начинаем с вами. И поймите, что нам известно все, что вы передавали иностранным разведкам. Но я хочу, чтобы вы сами рассказали это. И тогда мы решим, как поступать дальше.

В открывшуюся дверь из внутренних личных комнат вошел Кабулов.

— Ну, говорит уже? — безлично обратился он.

— Нет, товарищ генерал, — отвечал полковник Медведев, один из допрашивавших меня и назвавших свою фамилию.

— Ты что молчишь? Ты сильней нас быть хочэшь? — Кабулов стоял прямо передо мной. — Ты это так рэшил: они нэ знают. Да? Всэ знаим! Всэ! Я знаю, почему ты молчишь — мы тебя рано взяли!

Не знаю, зачем, но я сказал:

— Это уж не моя вина.

В ответ разразилась буря.

— Ах, ты еще шутить можешь?! Я тэбе покажу шутки! — и с потоком нецензурной брани Кабулов подбежал к столу, схватил блокнот, что-то написал, протянул листок полковнику Медведеву и, обращаясь ко мне, заорал. — Сгниешь, кровью будэшь плакать — ко мне проситься! Но больше — нэт, нэ увидишь!

На сей раз он был прав. Но я-то этого тогда не знал. Я лишь понимал, что в силах этих людей заставить меня плакать кровавыми слезами.

Конвой во главе с полковником Медведевым вывел меня во двор. Вынесли мои вещи, и мы сели в легковую машину; на глаза мне надели черную повязку, и машина двинулась. Куда же мы едем? Утренний свет сочился под повязку, но я не видел улиц. Скрежет ворот, машина остановилась, повязка снята. Это была Лефортовская «военно-политическая особая тюрьма НКВД СССР» — так значилось на бланке квитанции, выданной мне за личные вещи. Корпус этой тюрьмы имеет странную форму: центральное здание — квадрат с внутренним двором. Но к середине одного из зданий квадрата пристроены еще три корпуса, расходящиеся веером из одной точки.

А пять этажей этой громадной тюрьмы сквозные от пола до потолка, и вдоль камер на этажах идут подвесные металлические трапы, а между этажами натянуты тонкие металлические сетки, чтобы нельзя было прыгнуть с высоты и покончить с собой, — конвой за это отвечает!

Но я не попал в эти корпуса; лишь потом мне довелось увидеть все это. После того, как полковник Медведев отдал дежурному записку Кабулова, меня опять переодели в костюм типа спецовки, и местные надзиратели повели по бесконечным коридорам; мы то и дело спускались по лестницам, и я понимал, что идем мы уже под землей. Но вот мы дошли до площадки, откуда лестница вела круто вниз, спустились по ней, и я сразу ощутил холод и сырость. Какой-то старшина принял меня и со своими надзирателями повел из дежурной комнаты вниз, в узкий коридор, где стояли часовые в зимних тулупах. Открыли одну из дверей и втолкнули меня в темноту. Дверь захлопнулась, и я постарался оглядеться: камера в ширину была не более полутора метров, это был какой-то колодец, а не камера. Сходство с колодцем усугублялось еще и тем, что на полу была вода, она хлюпала под ногами — вода с грязью. Света почти не было: лишь через «глазок» сочился слабый отсвет коридора. Не было ни кровати, ни нар, лишь в углу в стены вделана доска, образующая треугольник: чтобы сидеть, надо было прижиматься к стенам. А они были покрыты слизью, сочились влагой. Очень скоро я ощутил промозглый холод этого подвала с карцерами. Уже потом я узнал, что там были проведены трубы, по которым шел аммиак для понижения температуры...

В каждом месте человек должен освоиться. Вот я и начал «обживать» свой угол. Когда стало холодно, попробовал делать гимнастику, но руки упирались в стены; пришлось лишь поднимать их вверх и приседать; я быстро устал, но почти не согрелся. На стене я сделал отметку ногтем на плесени: первый день. В слабом луче света внимательно осмотрел стены, когда зрение привыкло к сумраку. Но все это не могло заглушить беспокойства за маму, сестру, семью. Я хорошо знал, как КГБ легко может их запутать при допросах, а потом арестовать и осудить за «ложные» показания... Внутреннее напряжение явно преобладало над внешними ощущениями. Потом я попробовал вызвать какое-либо начальство. Это оказалось чрезвычайно просто: часовой на мою просьбу ответил звонком по внутреннему телефону дежурному: «Заключенный № 3 вызывает начальника» — и вновь воцарилась тишина. Через 10-15 минут послышались шаги, дверь отворилась, и ко мне в грязь шагнул высокий офицер в начищенных сапогах.

— Я вас слушаю?

Я ответил, что хочу видеть документ, на основании которого арестован, что еще не видел ордера на арест.

— Доложу, — отвечал посетитель.

Это был полковник, начальник тюрьмы «Лефортово». Я вызывал его каждый день, и беседа наша была всегда одинакова:

— Где ордер на арест?

— Доложу.

Самое нелепое то, что он действительно письменно докладывал в КГБ СССР и подшивал в мое тюремное дело копии писем — я их случайно увидел спустя шесть лет, уже в сибирской тайге.

За месяц меня раза три вызывали наверх, в следственный корпус. Там ждал меня полковник Медведев и с ним всегда 3-4 человека. Медведев преувеличенно любезно справлялся о моем здоровье и, не теряя времени, спрашивал:

— Ну, как, говорить будешь?

— Мне не о чем говорить.

— Ну, тогда ведите его в карцер, а то согреется здесь, — говорил он конвою. И добавлял, когда меня выводили: — У нас есть время, Шифрин, мы не спешим. Ты еще это поймешь.

И потом я не раз убеждался, что в этом он был прав: они не спешат и издеваются над человеком без помехи, спокойно, всласть. Медведев всегда говорил при вызовах:

— Знаешь, в камере есть постель, простыни, одеяло, там тепло.

Сутки текли монотонно. Утро я отмечал не пробуждением (спал я стоя, иногда падал), а кружкой воды и куском хлеба. Хлеб этот я делил на три части, очень аккуратно, а крошки осторожно снимал и клал в верхний кармашек куртки (для чего его так элегантно пришили к карцерному костюму, наверно, никто не знает). Когда хлеб кончался, я доставал эти подсохшие за день крошки и клал их в рот по одной.

Так шли дни: в голоде, в преодолении холода — мне даже казалось, что я согреваю карцер своим телом, — и в потоке мыслей, горьких и беспокойных, с нервами, напряженными до предела. Примерно на двадцатые сутки я увидел на стене (целыми днями я стоял спиной к «глазку» и смотрел на стену, мысленно дорисовывая узоры плесени) нечто вроде движения: плесень начала складываться в рисунки. Я решил, что устали глаза, отвел их, закрыл. Но когда открыл, то повторилось виденное. Страшная усталость, сонливость и подавленное состояние не давали ясности мышлению; лишь мелькало где-то: галлюцинация. Потом подумал: ведь раньше должны быть, кажется, слуховые галлюцинации? Я закрывая глаза, засыпал, падал, поворачивался к другим стенам: галлюцинация продолжалась. Не помню, как долго рисунки были бесформенными и одноцветными, но вот сознание отметило в рисунках цвет. Постепенно рисунки усложнялись, виделись машины, толпа, отдельные лица, потом крушение поезда, кровь, искаженные лица...

Я понял, что схожу с ума и надо что-то срочно делать — это осознавалось ясно. Я вызвал врача. Пришла пожилая женщина в белом халате. Выслушала меня, сказала, чтобы я поменьше думал и ушла. И вдруг меня осенило: а что если специально сводят с ума? И я начал искать, откуда могут проецировать эти туманные картины. И нашел. Я снял куртку и начал ею закрывать пространство. На уровне головы это не помогало, но когда я поднял куртку вверх на вытянутых руках, картины исчезли: проекция шла откуда-то из-под потолка! Я страшно обрадовался и успокоился. Потом подошел к двери, вызвал начальника тюрьмы и спокойно сказал:

— Прекратите это глупое телевидение, я нашел дырки.

Больше мне «галлюцинаций» не устраивали.

К концу месяца я сильно ослаб и часто падал с треугольной угловой скамейки. Дни шли как в тумане, очень сильно знобило: дрожь била тело без перерыва, автоматически, — отвратительное ощущение. Где-то в сознании мелькало: надо что-то делать. А что?..

Примерно на 25-е сутки меня снова повели в спец. корпус. Опять те же вопросы. Но вдруг вместо «уведите его, а то он согреется», полковник Медведев заявил:

— Я вижу, что мы вас не сломали, и отказываюсь от карцера. Я переведу вас в нормальную камеру с кроватью, одеялом, матрацем; вы выспитесь и потом, я уверен, мы поговорим по-другому, так как теперь вы просто озлоблены.

И, вызвав конвой, при мне отдал распоряжение о переводе из карцера в нормальную камеру. Трудно объяснить, что почувствовал я в тот момент. Думаю, что ощущение было более острым, чем спустя 10 лет при освобождении... Меня провели в какой-то коридор с «боксами», отдали мою одежду, и я лихорадочно переоделся в костюм, отдал солдату карцерную одежду, вынул из кармана пачку папирос и хотел закурить. Но в этот момент открылась дверь, и дежурный офицер, стоявший с конвоем, равнодушно произнес: «Раздевайтесь», — а в руках у надзирателя я увидел свой карцерный комбинезон.

— То есть, как это раздеваться? — пытался возражать я. Но тут была хорошо отлаженная машина: меня заставили раздеться, натянуть влажные карцерные тряпки и увели в подвал. И мой карцер показался мне в десять раз страшнее после того, как я «почти» ушел из него.

Так эти садисты добили меня. После этого я уже не помню дней и ночей — все шло как в тумане. Смутно сознавал, что здесь и умру.

На 29-е сутки открылась дверь, и в ней стоял не выводной офицер, а начальник тюрьмы; меня повели в баню, пустили в горячий душ. Я сел на пол и блаженно погрузился в тепло. Тогда я ничего не понимал и не знал, почему извлекли меня из, карцера и перевели в камеру. Лишь много месяцев спустя я узнал, что в этот день были арестованы Берия, Кабулов, Владзимирский, Меркулов и другие главари КГБ СССР. Очевидно, начальник тюрьмы, зная, что я сижу по личной записке Кабулова, решил самолично выпустить меня из карцера: а вдруг вообще надо будет выпустить, а он уже почти без сознания?

Повезло. «Еврейское счастье»... Но ведь, действительно, повезло!

Глава II

Примерно месяц меня не вызывали. Лишь потом я узнал, что это был период расстрелов и арестов в аппарате КГБ, когда Хрущев и Булганин расправлялись с Берией и ставили в КГБ своих людей. Но это ничего не изменило в моей личной судьбе. Началось опять следствие. И никаких перемен я, не знавший о громадных для страны событиях, — не увидел. Следователи были новые и чином пониже — майоры, капитаны, но методы их были на той же «высоте». Увидев, что я настаиваю на своем, они спокойно перешли к ночным допросам: меня приводили из камеры в 10 часов вечера, когда заключенным разрешается лечь в постель, и следователи (по 3-4 человека) всю ночь задавали мне издевательские вопросы. Иногда заставляли по десятку раз рассказывать биографию и мелочно придирались, если я в чем-нибудь несущественном ошибался. Иногда они просто читали что-то свое, а я сидел. Но спать не давали ни минуты. А в шесть часов утра, когда заключенные должны встать с коек, и спать нельзя, меня отправляли в камеру и там, стоило мне только прикрыть глаза, открывалась «кормушка» (металлическая форточка в дверях для передачи пищи) и зычный голос надзирателя орал: «Не спать!»

После месяца такой бессонницы я впал в состояние прострации и уже мало что сознавал. Иногда я засыпал сидя, падал; меня обливали водой. Но это все было почти вне сознания. Очевидно, это тогда меня и спасло.

Неожиданно эти допросы прекратились, и опять длительное время меня никто не трогал, а потом какой-то следователь процессуально закончил дело в несколько дней и дал мне прочесть этот том, состоящий из моих допросов. Правда, были там и другие листы: допросы моих близких. Это было как свидание... Я долго сидел над листами, глядя на родные подписи. Из материалов дела было ясно, что никаких доказательств против меня нет. Но я прекрасно понимал, что конец дела — это получение тюремного срока. У меня уже был опыт: арест ни в чем не повинного отца, в 1937 году и воспоминание о бесчисленных арестах 1937, 1938 и 1948 годов... Я знал, что КГБ при аресте почти никогда не освобождает, действуя по принципу: «был бы человек, а статья найдется». Мне уже потом, в лагере, рассказывал один человек, что когда его били во время следствия, он сказал: «Я же еще подследственный, меня суд может оправдать...» Тогда следователь подвел его к окну и, показав на толпу, снующую внизу на площади, сказал: «Вот эти — подследственные, а ты уже осужденный».

После окончания следствия меня перевели в одиночную камеру Бутырской тюрьмы. За несколько дней до суда я получил обвинительное заключение. На папиросной бумаге (неразборчивый шестой экземпляр) было написано, что следствием и агентурными данными доказано, что я, «пробравшись» на работу юрисконсульта в систему Министерства вооружения СССР, на протяжении ряда лет занимался шпионажем в пользу США и Израиля. Что именно я делал и какие сведения передавал, — сказано не было.

Через несколько дней меня повезли в суд. Это оказался военный трибунал Московского военного округа. Привели меня в какой-то небольшой кабинет, вошли три офицера — суд. Пришел еще один с моим делом. И трибунал объявил о начале слушания дела: скороговоркой, без церемоний — все понимали, что это проформа. Монотонность суда была нарушена лишь один раз: при моем заявлении о том, что какой-то текст допроса искажен и что я во время следствия еще генералам Кабулову и Владзимирскому говорил об этой ошибке, — председатель прервал меня окриком: «Нечего тут ссылаться на расстрелянных врагов народа!» Я сел. От удивления у меня, наверное, было такое лицо, что растерявшийся председатель трибунала понял, какую оплошность допустил, и заявил: «Это все несущественно, судоговорение продолжается». Но я уже ничего не слушал и блаженно улыбался — и эти пошли к дьяволу в лапы! Хороший мартиролог: Ягода — 1936 г., Ежов — 1940 г., а теперь и Берия!

В таком состоянии я был и во время перерыва — суд ушел в совещательную комнату. Все же я не ожидал смертного приговора. Но произнесено было четко: приговорить к высшей мере социальной защиты — расстрелу.

Какая садистская формулировка — «социальная защита»! Они от нас защищаются!

Меня увезли, и в Бутырках отвели в корпус смертников. Мне повезло — я пробыл там очень мало, лишь несколько дней. А люди там в ожидании исполнения приговора или замены его сидят месяцами... И каждый вечер за кем-то приходят: или берут на расстрел, или объявляют о замене приговора и уводят в другой корпус. Происходит это так: корпус смертников — проходной коридор с 20-ю камерами. И если после 10 часов вечера, после отбоя, кто-то открывает дверь коридора, все камеры замирают в ожидании: за кем? Шаги идут и останавливаются около какой-то камеры. И тут все превращаются в слух... Чью-то дверь открывают и, если объявляют о замене, то все спокойно, но если берут на расстрел, то, как правило, слышна борьба, сопение, рычание, иногда стук падения тела и хрип, когда в рот всовывают резиновую «грушу», чтобы заглушить крик. И тогда все камеры начинают неистовствовать: бьют в двери, орут, матерятся — общая истерика овладевает большинством перенапрягшихся, измученных людей. Какой-то сосед через стенку от меня обычно подтягивался на решетку окна и дико кричал: «Я живой, гады! Я еще живой! Живо-о-ой!» И тогда надзиратели открывают «кормушки» и обливают людей из пожарных шлангов водой. Шум стихает. Ночь. До следующего вечера можно спать.

Камеры смертников — не одиночные. Со мной сидел некий Гриша. Парень лет 25, приехавший по доброй воле из Англии. Туда он попал ребенком: увезла сестра в Германию, когда гнали на принудительные работы. Гриша подрос и попал в банду контрабандистов, а потом к перевозчикам опиума. Говорил он мне, что жил весело и разгульно. Но вот однажды они попали в засаду интерполиции в Англии, при погоне он скрылся в посольство СССР, и его в тот же день отправили в Россию каким-то советским пароходом. А здесь — посадили и заявили: «Ты английский шпион, нас не обманешь».

Так и попал он в камеру смертников. С интервалом в несколько дней нам обоим заменили приговор. В один из вечеров надзиратели остановились у нашей двери, и сердца наши дали перебой. Но открылась не дверь, а «кормушка», и надзиратель спросил: «Кто здесь на «ш»? Таков установленный кем-то и чем-то оправданный дурацкий порядок: надзиратель называет лишь первую букву, а ты уже должен сказать фамилию, имя, отчество, год рождения и статью со сроком. Я ответил. И ко мне протянулась рука с листом бумаги: «Прочти и распишись». Автоматически пробежал я текст, где сообщалось, что расстрел заменен на 25 лет заключения в лагерях строгого режима и после этого положены 5 лет ссылки на север и 5 лет поражения в гражданских правах: «5 по ногам и 5 по рогам» — как сказали потом в лагерях.

Я расписался, дверь открылась, и меня повели по бесчисленным переходам и лестницам; я мало соображал в тот момент и с Гришей попрощался как во сне. Подвели меня к двери, открыли ее и втолкнули в громадную камеру: зарябило в глазах — ведь столько месяцев я был без людей! Меня окружили, кто-то принес кружку с водой. Говорить я еще не мог, но меня и не заставляли: все здесь были 25-летники и все пришли из камер смертников; все понимали, каково из одиночки следствия и напряженного ожидания последних дней попасть в толпу полусотни людей.

Мне показали место на железной койке, и вскоре я спал — «отбой», говорить нельзя.

Глава III

Утром состоялось мое знакомство с новыми людьми, и состав их оказался до дикости странным: американский генерал Дубик, член японской императорской фамилии Каноя; герой Советского Союза, летчик, жену которого пытался изнасиловать Берия, — его обвинили в том, что он «думал» улететь за границу; юноша-латыш, вывезенный ребенком в Германию, приехавший как турист навестить своих родных в Латвии, — его обвинили в шпионаже; немецкий военный врач, работавший в концлагере; глухонемой, обвиненный в «антисоветской агитации» (он увидел на улице афишу о повышении цен и выразительно показал своему спутнику жестом, что дела плохи: ребром ладони провел по горлу и смачно сплюнул); колхозник из Рязани, избивший вора-председателя колхоза, — «террорист» (в камере он не уставал удивляться: тут и хлеба дают полкило, и сахару ложку! Да ежели бы у нас в колхозе такое узнали — все бы сюда гуртом пошли!)

И у всех — приговор к расстрелу и замена его на 25 лет особых лагерей, — хотя жизнь и поступки этих людей были совершенно несоизмеримы.

Воспоминания и разговора не прекращались целый день. В тюрьме была библиотека, и я накинулся на книги, так как все эти месяцы не видел вообще печатного слова. Дни шли с безотчетной и пугающей быстротой.

Однажды вечером, как всегда, перед самым отбоем, открылась дверь и к нам втолкнули человека. Он ошарашенно встал в дверях в помятом, но явно хорошо сшитом костюме, покачнулся и грохнулся на пол — в обморок. Подняли его, уложили на койку, сбрызнули водой. Он пришел в себя и, не вставая, начал причитать: «Если бы вы знали, какой они дали мне срок! Если бы вы знали... какой срок...» Все удивленно столпились вокруг новичка, с интересом ожидая продолжения — неужели начали давать по 50 лет? Ожидать-то всего можно.

— Какой же срок-то? — не выдержал кто-то.

— Пятнадцать лет... — простонал лежащий.

И камера грохнула хохотом! Наверно, Бутырская тюрьма много лет не слышала такого дружного взрыва смеха. Открылась «кормушка».

— Что случилось? — кричал надзиратель. Но его не слышали, смеялись. Кто-то ему объяснил, и он тоже начал улыбаться, глядя в камеру. Как не смеяться — только 15 лет!

А ошарашенный новоприбывший сидел уже на койке и совершенно непонимающе смотрел по сторонам: чего смеются? целых 15 лет!

Наконец, камера начала успокаиваться, и старик Воронов — большевик, сидевший уже около 30 лет, начавший свою «карьеру» еще при царизме в этой же Бутырской тюрьме, недавно справивший свое 58-летие в нашей камере №58 и осужденный по статье 58 УК РСФСР на 25 лет — подойдя к озиравшемуся, сказал:

— Иди, дружок, на парашу — с таким «детским» сроком лежать не стоит, отсидишь и там. Тебя сюда по ошибке привели, скоро уведут.

И тут я впервые подумал: все понятия сдвинуты, все относительно — «четвертое измерение»! Не надо искать его далеко, математики правы: оно рядом! Оно — здесь.

Помню рассказ нашего сокамерника, довольно известного московского дирижера, посаженного за непочтительные высказывания о Сталине, сделанные им на общественной кухне.

«Квартира наша на Солянке, в центре, рядом с Медицинской академией. Когда-то, при царе-батюшке, жил в ней, наверно, буржуй: в ней было 15 комнат и одна большая — но одна! — кухня. И, увы, одна уборная. И вот, буржуя выслали, а в квартиру вселили 15 семейств тружеников — каждому по комнате! Но кухня одна. И уборная одна... А теперь уже в каждой семье подрастает по третьему поколению, да и первое, и второе поколения в свое время частью развелось и опять переженилось. Соответственно, делили и комнаты, благо они были большие: некоторые поделили пополам, некоторые — натрое, а кое-кто догадался построить еще и «антресоли» — нечто вроде второго этажа в комнате... высокие потолки раньше у буржуев были! И таким образом в квартире нашей живет сейчас, чтобы не соврать, 40 семейств. На кухне коптят 40 керосинок на 40 тумбочках — для столов места давно нет, а в двух коридорах, идущих под углом, висят на стенках корыта, детские ванночки, велосипеды. Все это иногда с грохотом летит на голову подгулявшему жильцу, пробирающемуся ночью к своей двери. А по утрам привычная картина: очередь у сортира. Стоят наши интеллигенты и пролетарии в дружественном единении: кто газетку читает, кто новостями обменивается. Мимо пробегают другие жильцы и по пути спрашивают:

— Вы последняя, Мария Петровна?

— Да-да, Семен Поликарпович.

— Так я за вами уж буду, — и бежит дальше, на кухню, там у него что-то подгорает на сковородке, и соседка кричит во все горло: «Интеллигенция, развели тут вонь своим жареньем!»

И вот, после долгих совещаний и споров решила наша квартира: построим вторую уборную! И построили. Уборная наша была опять-таки большая, так сказать «антисоветская», в ней хоть живи. Вот и разделили ее пополам, и получились два смежных чуланчика с фанерной перегородкой: одно удовольствие сидеть и слушать, как сосед или соседка за стенкой кряхтит! Но это еще не все. Строил нам это дело какой-то народный умелец, сосед по дому (он с нас и взял подешевле). И вот, он почему-то решил два унитаза в двух соседних уборных накрыть одной доской для сиденья, эту длинную доску он пропустил через фанерную перегородку. Все было бы ничего, но прорезь в стенке он сделал неточно, и доска качалась, наподобие качелей. Качалась-то чуть-чуть, но вы себе представьте: сидите это вы и вдруг там, в соседней уборной, кто-то плюх на доску — и вы подпрыгиваете! Однажды и у меня казус получился: плюхнулся я вот таким образом, а за стенкой соседка как завизжит диким голосом — прищемила себе что-то...»

Отсмеявшись, камера наша принялась успокаиваться, укладываться. Дубик подошел к длинному столу и побрызгал водой свой «сад» — луковочку в смоченной ватке, она уже дала росток. Еще одна ночь. Счастлив тот, кто мог спать в тюрьме по ночам...

Однажды днем в камеру привели седого невысокого старика в зеленом военном кителе. Мы даже не сразу поняли, в чем дело; но через пять минут все стояли вокруг и с жадным недоумением рассматривали его лицо: перед нами стоял... Сталин. То же лицо, те же оспинки, даже те же длинные руки, почти до колен. Но это оказался «всего» первый секретарь ЦК Армении — Цатуров (Цатурян) Григорий Артемович. Сидел он уже лет 14, и сейчас его привозили в Москву из Казахстанских спецлагерей для допросов по делу Берии — они с Берией когда-то вместе начинали партийную карьеру. Цатуров очень надеялся, что «теперь-то!» его освободят. Но его лишь допросили и отправили назад.

Как-то утром меня взяли из камеры и после тщательного обыска перевели в камеру, где собирался этап. Вскоре вслед за мной появился Цатуров, латыш... привели и незнакомых людей. Один из них был в явно заграничном костюме и советской старой солдатской шинели. Что за люди? Когда начали опрашивать по фамилиям, то этот человек оказался американцем, жителем Гавайских островов, а выкрали его «по ошибке» из Парижа. Посадили нас после еще одного «шмона» в воронок и повезли по Москве. Из заднего окошка можно видеть город, и все мы жадно тянулись к этой щелке в иной мир. Рядом со мной оказался какой-то молодой немец. Бог весть как занесенный в Россию, он удивленно спрашивал меня:

— Какой это город? Какой это город?

— Да Москва же это!

— Москва? Вы точно знаете?

— Конечно, точно, я москвич.

Немец долго смотрел на Садовое кольцо, а потом, вздохнув, недоуменно сказал:

— Но ведь это большая деревня, а не город, — и отвернулся от окошка.

Привезли нас не на вокзал, а в тупичок на окраине города, около железнодорожных путей. Там уже стоял «вагон-зак» — этакое восьмое чудо света — внешне нормальный вагон, а внутри — камеры. Погрузили нас, затолкав по 20 человек в камеры-купе. В камере три этажа: внизу сидит человек ГО, наверху лежат по пять человек на этаже. Потом вагон подогнали к вокзалу и прицепили к поезду. Услышали мы, как объявили посадку, как зашумели люди, идущие мимо нашей тюрьмы на колесах. И двинулись. Куда? Этого никто не знал. Даже направление неизвестно.

Глава IV

Этап. Много этапов видела злосчастная Россия. Я попал в легкий и сравнительно недалекий, так как для многих и Колыма — до которой было 20 тыс. км. — не была концом: еще и оттуда везли на оленях и собаках в глухомань. Этот путь я знал понаслышке, его прошел мой отец, Исаак Шифрин, еще в 1937—1947 гг. Прошел совершенно ни за что: после его смерти нашу семью известили официальной короткой бумажкой о его полной реабилитации. Так мой отец попал, как шутили тогда, в «ранний репрессанс». Ну, а я, начав в «поздний репрессанс», дожил в лагерях до «позднего реабилитанса» 1956 года. Хотя он меня не освободил.

А пока стучат колеса, конвой ведет проверку по делам; в папке подшито обвинительное заключение КГБ и приговор суда; а иногда и без суда — заочное решение «тройки» — ОСО (особого совещания) об отправке в лагеря. Мы пытаемся как-то разместиться на нарах, и я с любопытством оглядываю попутчиков. Тут явно есть и «блатные» — воры, бандиты; это — на лицах. Я тоже, очевидно, вызываю любопытство. Дело в том, что в тюрьму я попал в легком, светлом костюме и перед этапом потребовал привезти мои теплые вещи. КГБ «позаботился», и перед самым выездом мне передали целый чемодан вещей. Специально издеваясь надо мной, кагебешники привезли самые дорогие и броские импортные вещи: осеннее (но не зимнее) пальто, шапку обезьяньего меха, два хороших костюма, годных не для этапа, а для дипломатического приема, полдюжины шелковых рубашек и полдюжины галстуков, пушистый купальный халат... Одетый в новые, дорогие вещи, я, конечно, очень выделялся среди этой оборванной массы людей, закутанной, в основном, в рваные ватные бушлаты. Тогда я еще не понимал, что кагебешники сделали все это обдуманно: среди воров есть обычай «проигрывать» в карты человека, имеющего хорошие вещи. «Проигравший» вор режет владельца вещей (и не подозревающего, что он — объект чьей-то игры) и отдает снятые с трупа вещи выигравшему. Вот на Меня уже и посматривали... Но я лишь начинал свой путь «по кочкам» и незнание охраняло меня от волнений.

— Ты, мужик, ты откуда? — обратился ко мне лежащий также на вторых нарах молодой парень с грубым и страшно изрезанным лицом — вся кожа была в шрамах.

— Из Москвы, — коротко и дружелюбно ответил я, не отказываясь от разговора.

Посыпались вопросы... Узнав, что я меньше года как арестован, воры изумились.

— Так ты же совсем свежий! За что они тебя взяли после того, как «усатый» (то есть Сталин) сыграл в ящик?

Пришлось начать объяснять политическое положение в стране, и почему я с ним не согласен; неизбежно было и коснуться государства Израиль и почему хочется туда ехать. Говорил я серьезно, старался объяснять очень простыми фразами и видел, что с каждой минутой мои слушатели становились все внимательнее.

— Так ты фашист, что ли? — вдруг выпалил один из молодых воров.

Пришлось прочесть еще одну «вводную лекцию» о том, что такое фашизм.

— Ты, мужик, не обижайся. У нас если «фраер», значит, кличка «мужик». А сейчас мужики в лагерях все фашисты — ведь они против власти воевали, с Власовым.

Я объяснил им, что не все же власовцы, и спросил:

— А ты за власть?

— Меня власть не касается. Я при всякой власти воровать буду, — спокойно парировал парень с искалеченным лицом, кличка которого, как оказалось, и была «Резаный».

— Но ведь ты учти хотя бы то, что тебя жизнь привела к воровству. Наверно, ты и воровать начал потому, что тебя государство не накормило, — пытался я приспособиться к мышлению этого человека.

Беседа наша продолжалась, вопросы сыпались один за другим, мы проговорили большую часть ночи и заснули, многое поняв друг в друге. Очевидно, именно то, что я старался говорить серьезно с этими искареженными жизнью людьми, заставило их задуматься над чем-то — мы, явно не были враждебны друг другу. И опять-таки, я еще не понимал, какую службу сослужила мне эта странная дружба, завязавшаяся в тюрьме на колесах. Засыпая, я думал:

— Веду политический разговор под стук колес тюремного вагона с блатными. Четвертое измерение!..

Но утром «кирпичи» опять начали сыпать вопросы, и мы продолжали разговор под удивленными взглядами Цатурова и других политзаключенных, не понимавших, насколько мне интересна беседа с людьми другой планеты. Я сразу увидел у этих политически неграмотных парней острое и верное восприятие двух несовместимых понятий: Запад-Восток, и то, что они понимали — «наши» (коммунисты) всегда этих «лопухов» (Запад) обставят, те и оглянуться не успеют!

Приходилось только удивляться верности многих суждений. Характерно и то, что если в начале упоминание об Израиле вызывало шуточки, то потом их очень заинтересовала история страны и краткое объяснение пути евреев в диаспоре: — так вот они почему торгуют — им, значит, боялись оружие давать! — резюмировал один из слушателей.

А жизнь в вагоне шла по многолетним канонам: дважды в день по одному пускали в уборную, дважды в день давали по кружке воды. Продукты нам выдали еще в тюрьме: черный хлеб и селедка. Вагон отапливался, и в набитых камерах было нестерпимо жарко; все разделись, и от грязной одежды была страшная вонь.

Мы ехали уже двое суток на восток. В Челябинске нас выгрузили. Большой старинный промышленный город. В «воронках» отвезли в пересыльную тюрьму, где в общем зале я впервые увидел сортировку: всех построили, и какой-то тюремный старшина, проходя по рядам и не спрашивая ни фамилий, ни статей Уголовного Кодекса, командовал: «вправо!» — «влево!» — «туда!» — «сюда!».

Нас, «политиков» и воров, впустили в одну камеру, где уже было человек 100 на нарах в три этажа. Кто-то потеснился, кого-то подвинули, и мы кое-как разместились — ведь неизвестно, когда повезут дальше; бывает, что в пересыльной тюрьме ждут этапа месяцами. Разобраться в людях, собранных здесь, было трудно: все лица, обросшие щетиной, все головы бритые, все грязные, обтрепанные — лишь по глазам можно отличить человека, а это вначале очень трудно. Но потом я понял: в лагерях это необходимо; лишь там я понял, почему собака смотрит в глаза и ее не обманешь.

Мы, политзаключенные, устроились вместе на нижних нарах для «фраеров», так как наверху теплей и там, как правило, собрались «люди» — воры. Наверху сидела большая группа ворья, игравшая в карты, и Цатуров начал мне объяснять, что я под угрозой «проигрыша». В это время я увидел, что в углу нар сидит, сжавшись в комок, пожилой человек с бородкой клинышком, явно интеллигентного типа — я обрати на него внимание потому, что он сидел почти голый... Очевидно, человека этого раздели воры. Мы подошли к нему, и предположение бывалого Цатурова оказалось верным. А человек этот был академиком, биологом из Ленинграда — с ним расправился известный черносотенец «академик» Лысенко, обвинив в «вейсманизме-морганизме».

И вот, сидел на нарах этот голый старик, уничтоженный гангстером от науки и обобранный блатными.

— Кто раздел вас? — страшно разозлился я.

— Да вот эти, с верхних нар, — показал он на играющих в карты.

Цатуров в своем полувоенном кителе шагнул к группе воров и начал им что-то говорить, но в ответ послышался хохот и крики:

— Ты, педераст сталинский, не мешай людям!

Когда подошел я, Цатуров остановил меня:

— Вы же видите, это бесполезно. Они и вас разденут.

Но я уже потерял чувство осторожности и вместе с еще каким-то нашим политзаключенным полез наверх, к ворам. Нас встретило недоуменное молчание — мы были на «чужой» территории. Но у меня тут оказались «друзья».

— Ты чего, Абрагим, играть к нам? — осклабился мне навстречу Резаный.

— Не играть, а говорить вот о том голом старике! Ведь этого человека власть придавила, а кто-то тут доканать его решил: что он будет голый делать на этапе?

— Да ты не кричи. Не я же его проиграл. И чего он тебе нужен? Знакомый, что ли?

— Нет, не знакомый. Но ведь это человек, которого весь мир знает, а тут его, как падаль, раздели !

— Весь мир, говоришь? — раздался голос из круга играющих. На меня смотрели выпученные глаза громадного парня, сидевшего в одной морской тельняшке. — А Трумэн его знает?

Я был совершенно ошарашен вопросом, но с жаром ответил:

— Конечно, знает! Его весь мир знает. Этот ученый на весь мир известен!

Пучеглазый смотрел на меня, явно колеблясь. Но тут вступился Резаный:

— Этому мужику можно верить. Он с нами ехал, и в этих делах все до точки знает.

— Ты учти, — пучеглазый взял из рук соседа услужливо зажженную папиросу, — я ведь Пахан-Колыма Стропило, а не фраер, и если ты мне соврал, то поминай папу-маму. Говоришь, на трумэновской фене ботает, и Трумен его знает?

— Знает, конечно, — настаивал я, видя, что почему-то в Трумена уперся вопрос о штанах академика.

— Волоки «цепи» назад, — спокойно произнес Стропило, обращаясь к кому-то из окружавших его. И, как из-под земли, около голого старика оказались его вещи: костюм, валенки и кожаное пальто — мечта вора. Видя, что на нас никто больше не обращает внимания, мы спустились вниз, и там уже я узнал, что Стропило — один из известнейших «мегерамов» — воровских руководителей — и что он питает особое пристрастие к Трумену; во время одной из лагерных забастовок он даже вывесил над зоной черный флаг с надписью «Трумен» и за это его «дисквалифицировали» — дали ему еще 25 лет по статье 58 УК РСФСР, то есть он стал не вором, а политзаключенным, «мужиком», но его по-прежнему «уважают» и он «ходит в законе» среди воров (то есть, участвует во всех их сходках, ему не «дали по ушам» — не изгнали из их почетного сословия). Да-да, я не оговорился, для этих людей это было почетное сословие, и вор с гордостью рекомендовался: «Я — в законе!» Между ворами и «суками» — ворами, сотрудничающими хоть в чем-то с властями — шла непримиримая резня, поэтому их сортировали и рассаживали по разным камерам...

Но вся эта наука была еще у меня впереди. И часть ее мне преподал в этой камере тот зэк, который неожиданно присоединился ко мне, когда я говорил с ворами о раздетом академике. Из разговора с ним я узнал, что он был арестован за то, что еще учась в институте, написал антисталинский роман. С удивлением и радостью смотрел я на этого истощенного, остриженного наголо человека, одетого в затасканную лагерную одежду: вот ведь какие люди ходят по этой земле рабов! Я-то хорошо понимал, что прямая, антисоветская книга во времена Сталина — это героизм.

— Меня зовут Аркадий Белинков, — отрекомендовался мой новый знакомый.

Наш разговор продолжался несколько часов и оставил у меня ощущение свежего ветра в мире затхлого ужаса... Уже спустя много лет я узнал, что Белинкову удалось бежать из СССР и написать в США изумительно острые публицистические статьи, за которые западный мир должен быть ему благодарен.

Неожиданно открылась дверь, и начали вызывать «на этап с вещами». Вызвали и меня с Цатуровым. С верхних нар слез совершенно голый вор, также вызванный на этап, и когда открыли дверь, он привязал себе к половому органу веревку, пропустил ее между ног за спину, перекинул через плечо и, согнувшись под мнимой тяжестью, вышел в коридор под хохот конвоя.

— Ты почему голый, и что за веревка привязана к...? — спросил начальник конвоя.

— Проигрался я, гражданин начальник. А вызывают с вещами. Вот я и привязал вещи, несу...

Хохот колыхал толпу оборванных людей и солдат, нас окружавших.

— Уведите его в карцер, — скомандовал офицер, и нас повели к «воронкам».

Опять «шмон», опять тюрьма на колесах, опять черный хлеб и селедка, опять не знаем, куда едем: такое ощущение, что ты тюк с поклажей, и тебя везут со склада на склад.

Резаный опять ехал с нами в вагоне и оказывал мне знаки внимания: присылал из другой камеры махорку, сахар. Я был искренне тронут.

Но вот позади уже три тысячи километров, и нас опять выгружают: на сей раз это Новосибирск, университетский город... Из окошка воронка вижу длинную центральную улицу, а потом тряска по боковым переулкам — и мы во дворе пересылки другого типа: это что-то вроде лагеря с бараками. Загнали нас в большую комнату — зал, где на стенах и потолке я увидел тысячи надписей: проезжая через пересылку, родные и друзья пытались оставить след... Я начал читать и был потрясен: тут были и слезы жены, пишущей мужу, и сообщения о предательстве товарища, тут были надписи на всех языках мира — от английского до японского... Тут мать сообщала сыну, что приговорена к пожизненной каторге; тут были крики, брошенные в ночь лагерей, в надежде на случай проезда близкого человека, тоже едущего в страшный путь. Стены этой камеры систематически белят, но люди, едущие по скорбному пути, пишут все вновь и вновь...

Мне этот «почтовый ящик» в дальнейшем тоже сослужил службу.

Отвели нас в одну из камер барака, а потом разрешили выйти в уборную. Она стоит отдельного описания. Я помню, как Ремарк писал о страшном унижении общей уборной. Но в России этого не понимают: уборные открытые, многоместные есть и в городах. Меня удивила не уборная (человек на сто), но — крысы... Я даже не знал, что есть такие жуткие твари на свете. Они ходили по уборной: громадные, с кошку величиной, отъевшиеся, измазанные в кале, мерзкие... Ведь у людей не было ни палки, ни камня, и крысы чувствовали их беспомощность: если кто-то бил ногой эту мерзость, то она впивалась зубами в ботинок. Неплохо было бы показать эту уборную западным «левым», любезно беседующим с коммунистами. Эта уборная для меня — символ того, что не видят туристы за кулисами роскоши Большого театра и Грановитой палаты Кремля, того, что стоит за округлыми фразами советских дипломатов.

Мы недолго пробыли в Новосибирске: опять застучали колеса. Но запомнился эпизод при посадке: конвой решил позабавиться и натравить на меня каких-то воров и сук:

— Что глядите? Это ж жид! — мило подбодряли они этот сброд.

И опять положение спас Резаный.

— Ты, начальник, брось: это не жид, это израильтян!

Я был потрясен:  «лекция» пошла впрок.

Глава V

В третий раз нас выгрузили в Омске, и это был, как ни странно, конечный пункт моего пути: я-то ждал Колымы или Камчатки! Слава Богу!

Привели нас в лагерную зону накануне наступающего 1954 года. «Воронок» остановился около громадных деревянных ворот, по бокам которых стояли две вышки с солдатами и пулеметами. Ворота имели еще шлагбаумы из толстенных бревен. Как я узнал впоследствии, это делалось для защиты ворот от пролома автомашиной: такие случаи в истории побегов из лагеря уже были. Вышел офицер, группа солдат, конвой передал наши документы, и мои первые лагерные ворота открылись.

В лагерях шутят: этап впускают в широко открытые ворота, но выпускают всегда в узкую дверь...

Надзиратели и офицер стали у ворот и скомандовали: «первая пошла!» Мои более опытные товарищи прошли строем — 5 человек; «вторая пошла!» — и опять от нашей группы отделилось 5 человек, ушедших в пасть ворот.

В лагерях считают не единицами, а пятерками, так как в колонне заключенных водят по пять человек в ряду. Когда пятерка проходила в ворота, надзиратель ставил карандашом на доске черточку-отметку. Да, на доске, так как бумаги нет, а доску после использования стругают и пишут на ней вновь и вновь. После того, как все вошли, надзиратели и офицеры сверили свой счет по доскам и, убедившись, что количество совпадает, закрыли ворота.

Вот он, лагерь. Один из тех, о которых в стране говорят лишь шепотом и лишь со своими близкими, — иначе сам там будешь!

Передо мной был ряд бревенчатых бараков, заваленных снегом, из печных труб поднимались к небу столбы дыма. По тропинкам и дорожкам, протоптанным в снегу, деловито сновали чуть согнутые, будто стараясь казаться меньше ростом, люди в черных полупальто, стеганых (из ваты) «бушлатах», как их здесь называли (в «свободной» части страны — «стеганка» или просто «ватник»). И впервые я увидел номера: у каждого на левой стороне груди, на ноге чуть повыше колена, сзади на спине и впереди на шапке, над лбом, был номер, — черные цифры, в пять сантиметров высотой, отпечатанные на белой полосе материала, нашитой на одежду. А сходство людей между собой довершали шапки: из серого грубого материала, с опущенными вниз длинными ушами и клинообразные в верхней части — «шапка домиком».

Мы стояли у ворот, а поодаль столпились заключенные — к нам не подпускали: мы еще не прошли здешнего шмона. Характерно, что конвой нигде не доверяет предыдущему конвою: в тюрьме при выходе обыскали, при посадке в вагон — опять обыск, выходишь из вагона — обыск, подвезли к пересылке — обыск, выпускают на этап — обыск, принимает конвой — обыск, идут люди на работу — обыск, возвращаются с этим же конвоем — обыск при входе в лагерь. Вначале это поражает и страшно раздражает, так как каждый раз грязные руки роются в твоих вещах, выворачивают твои карманы, мерзко ощупывают твое тело. И попробуй только сказать слово: тут же тебя разденут прямо на морозе догола и обыщут с тройной тщательностью. Особенно придирчиво обыскивают блатных: боятся ножей. И, действительно, воры провозят ножи, пряча их умно и с выдумкой. Прячут в стволе костыля у инвалида, в двойных стенках деревянных чемоданов. Видел я однажды, как вынули нож, аккуратно забинтованный в тряпки, из... заднего прохода. Поэтому я уже не удивлялся, когда воров обыскивали особо тщательно. Но как-то на этапе конвой придрался к какому-то одетому в рваный бушлат пожилому человеку:

— Эй, ты, мужик, раздевайся догола!

Послышались возражения, но конвой кричал:

— Давай, давай, скидывай все — я что, не вижу, у тебя на руке вона какая штука выколота! Верно, мегерам с Колымы! Скидавай все!

И действительно: на руке заключенного видна была цветная татуировка. К нему подошли еще надзиратели, и он был раздет догола: вокруг всего тела была вытатуирована обвившаяся цветная змея. Надзиратели и блатные в восторге обменивались мнениями. Подошел офицер, вынул дело голого арестанта и, посмотрев, коротко бросил: «одевайтесь!» — этот татуированный оборванец был Кузнецов — адмирал советского военного флота, кажется, дважды Герой Советского Союза. Блатной...

Для обыска нас повели в отдельно стоящий в углу зоны барак, отгороженный забором от остальной части лагеря: БУР — барак усиленного режима, а в просторечьи — карцер, или «кондей», «трюм». Туда сажают провинившихся: на день, два, или на месяц — на 300 граммов хлеба и воду. Внутри барак разделен на камеры: «маленькая тюрьма в большой тюрьме». После обыска меня, Цатурова, какого-то блатного с нестриженной копной волос (хиппи, как видите, ничего не изобрели, перестав стричь волосы!) и какого-то казаха-инженера отделили почему-то от всей группы и посадили в камеру. Мы начали возмущаться, требовать начальство, но ничто не помогло: мы остались в новогодний вечер в крохотной камере, без надежды увидеть новых людей и лагерь. При раздаче ужина кто-то кинул нам в «кормушку» пакет: десяток печений и несколько кусочков сахара — какая-то добрая товарищеская душа поздравляла нас с Новым Годом! И мы решили: надо отметить его наступление! Для этого мы оставили в кружках, не выпив, принесенный нам на ужин желудевый кофе и печенье, которое прислали нам неизвестные друзья. Часов, чтобы узнать о наступлении полуночи, у нас не было — все личные вещи забираются, а ценные конфискуются в пользу главного грабителя — государства. Мы подозвали часового, стоящего в коридоре, и попросили его:

— Скажите нам, когда будет 12 ночи.

— А зачем? — подозрительно спросил он.

— Хотим встретить Новый Год.

— Что?.. — удивление солдата было неописуемо. — Какой это еще вам Новый Год? — и он захлопнул форточку кормушки.

Мы переглянулись — делать было нечего. Но мы не ложились: всех так или иначе одолевали воспоминания, мы разговаривали, молчали, опять говорили, и вдруг услышали рев гудка, — нам помог какой-то завод, звавший рабочих на ночную смену. Мы подняли чашки с холодной бурдой и шумно выразили свою радость: Валька «Лохматый» выматерился и добавил: «Чтоб им, гадам, уже передохнуть!». Казах что-то весело сказал на своем языке и перевел это нам как пожелание радости. Надежд на встречу будущего года в Иерусалиме явно не было, и поэтому я ограничился кратким «Лехаим!», а Цатуров что-то сказал по-армянски. Дружба народов была налицо.

На наш шум открылась кормушка.

— Вы что делаете? — непонимающе смотрели глаза солдата.

— Новый Год встречаем, — отвечали мы.

— А пьете что?

— Коньяк, конечно, — сострил кто-то и показал солдату остаток коричневой жидкости на дне кружки.

— Солдат, видя, что у нас в руках печенье, — а оно в карцере не полагается, — поверил и, смачно выругавшись, добавил:

— Что же вы, гады, меня не позвали?

— Мы же просили тебя сказать, когда будет 12 часов, а ты отказался, — весело сказал Валька, и солдат, еще раз выматерившись, ушел, удивленный пронырливостью арестантов: это надо же — коньяк достали в карцер!

Так мы вплыли в 1954 год.

А утром нас выпустили в зону. Было очень морозно — не меньше 40° ниже нуля, но зэки были уже на тропинках: кто-то бежал в столовую, кто-то спешил в свободный день сделать какие-то дела. Меня отвели в барак, и сразу же я был окружен толпой любопытных: «свежий» приехал! Вопросы сыпались градом — ведь многие люди сидели еще с 1937 года, но большинство, как я сразу увидел, было «набора 1948 года». Сразу нашлись москвичи, и разговор, перескакивая с темы на тему, шел до полудня, когда нас кто-то позвал обедать. Мы вышли на улицу толпой человек в пятьдесят и шли гурьбой, разговаривая. Вокруг меня были интеллигентные лица, и я ожил от атмосферы дружелюбия. Вдруг один из шедших сказал мне:

— Не оглядывайся, посмотри краем глаза: на ступеньках штабного барака стоит начальник лагеря, майор. И он явно не понимает, кто ты, ведь ты еще в штатской «вольной» одежде и слишком она хороша — он принял тебя за какое-то начальство, неизвестно как попавшее в лагерь и беседующее без него с зэками. Ты только погляди, как он взволнованно расспрашивает надзирателя, показывая в нашу сторону! Слушай, разыграй его, представься инспектором!

К нам уже бежал надзиратель, посланный майором. Растолкав заключенных, он подошел ко мне и, взяв под козырек, осторожно спросил:

— Вы кто такой будете?..

Стоящий рядом зэк небрежно бросил:

— Да вот, беседуют тут с нами.

Растерявшийся надзиратель попросил:

— Вас начальник лагеря просит подойти.

Я, конечно, не желал начинать свою лагерную карьеру с розыгрыша начальника лагеря и пошел с надзирателем. Навстречу мне со ступенек сходил майор с недоумевающим лицом — уж очень я выделялся в своей одежде.

— Вы, извините, откуда? — осторожно спросил майор.

— Прибыл со вчерашним этапом из Москвы, — ответил я. И лицо офицера преобразилось: на нем была злоба и ярость.

— Почему этот зэк раздет? — закричал он на надзирателя. — Я тебе покажу, как пускать раздетого зэка в зону!

На языке этого майора я был «раздетым», поскольку на мне не было лагерной формы и номеров. Надзиратель подбежал ко мне, схватил меня за руку и потащил к какому-то бараку; на сей раз без слова «извиняюсь». В бараке этом был склад, и меня в пять минут одели в ватник и шапку «домиком», повели в комнату штаба, выдали лоскуты белого материала, проштамповали на них мою новую «фамилию» — № С-720 — и я вышел на улицу.

— Ну, вот, теперь я вижу не мальчика, а мужа, — перефразировал Пушкина один из новых знакомых, ожидавший моего превращения в полноценного зэка. И мы пошли в столовую. Это был длинный барак, уставленный поперек грязными столами и общими скамейками без спинок. У окна раздачи повар отметил меня по списку «этап» и дал мне железную миску горячей баланды. Мы сели за стол, и я убедился, что этот суп-вода ни чем не отличается от тюремного. Таким же было и второе блюдо: серая каша из мелкой, безвкусной крупы без масла — ее именуют в лагерях «кирза» — это дежурное блюдо. Такую крупу в магазинах не продают, говорят, что ее привозят из Китая. После еды разговор продолжался до вечера и тут объявили: «Кино, ребята!» Такое происшествие тогда бывало один-два раза в году. Все быстро оделись и побежали к бараку-столовой — «хавать культуру», как выразился мой спутник, бывший редактор одного из крупных московских журналов.

В дверях столовой зэки образовали толпу и пробку из тел; в лагере было около четырех тысяч человек, и все хотели попасть вперед. Мы вошли в толпу, и нас понесло...

Мы стояли, стиснутые в толпе, и мой спутник говорил о культурном прошлом России, говорил, до чего может дойти человек, загнанный в эти вонючие зоны. Вдруг он начал читать Брюсова:

Итак, это сон, моя маленькая,

Итак, это сон, моя милая:

Двоим нам приснившийся сон...

— Вот ведь каких людей удалось большевикам обмануть, — помолчав после изумительного стихотворения, сказал мой новый знакомый. — Как, наверно, горько было умирать Блоку и Брюсову, разочаровавшись в революции...

А на экране уже улыбались и плясали счастливые колхозники, и я вспоминал: «Если бы в нашем колхозе знали, что в тюрьме кажинный день хлеб да сахар дают — все бы сюда пришли сами!»

Мы вышли после кино на морозный воздух и услышали, как на вышках солдат передавал пост другому солдату:

— Пост охраны врагов народа сдал!

— Пост охраны врагов народа принял!

Мы вошли в барак: лязгнули засовы, закрылись замки, снаружи молотками постучали надзиратели по решеткам на окнах, и мой первый, особый день в лагере, как я считал, был окончен.

Но не тут-то было! Не успели мы как следует заснуть, как загремели засовы и ввалилась толпа надзирателей: «Вставай! поверка!» Значит, где-то у них не сошелся счет. И безропотные, привыкшие уже ко всему люди, выстроились посреди барака, а солдаты начали отсчитывать пятерки, перегоняя людей из одной половины барака в другую. Но и это, наконец, кончилось. Мы опять легли, и я скоро уснул.

Проснулся я от света и шума: кто-то топал сапогами по проходу и орал. Я поднялся на нарах и сел, еще ничего не понимая. И тут же ко мне подскочил надзиратель, узбек или казах:

— Ты кому не спишь? — орал он. — Ты кому ждешь? Ты Эйзенхауэру ждешь, ты Эйзенхауэру не спишь?! Собирайся в карцер!

И поволокли раба Божия в тот карцер, из которого я утром вышел... Забыли меня предупредить новые знакомые, что надзиратели ночью специально с шумом врываются в бараки, и если кто-то поднимается с нар, его хватают и ведут в карцер: ведь тот, кто не спит, может быть, готовит побег...

Начался мой лагерный опыт.

Глава VI

Эта камера карцера была большой и набитой людьми: не меньше 20 человек лежало вповалку на трехэтажных нарах. Я влез наверх, кто-то молча подвинулся, я лег на новое место в третий раз за сутки. Единственное спасение — сон. В лагере отсутствие сна — сумасшествие, болезни, смерть. Надо уметь отключиться, уйти в спасительную бездну, в провал сна. Так я и делал — инстинктивно я чувствовал, что не надо думать, надо спать.

Утро началось с грохота ключа по металлу двери: «подъем!» — и в полутьме на нарах показались серые лица моих новых сожителей. Рядом со мной сел, протирая глаза, высокий худощавый юноша с сильно удлиненным лицом и широко разлетевшимися бровями на скуластом лице с высоченным лбом.

— Геннадий Черепов, — отрекомендовался он. — Слышал, что приехали, но чего они ночью вас притащили?

Я объяснил.

— А вы как сюда залетели? — в свою очередь, поинтересовался я.

— Стихи писал.

— А это что, грех здесь?

— Смотря какие стихи...

— Прочтите, если не секрет.

Гена начал читать что-то о вышках и собаках — это было слабо и, как ни странно, звучало надуманно. Я так и сказал ему. Но он явно не поверил моему мнению, и пришлось ему на память прочесть кое-что из Киплинга, Брюсова, чтобы он увидел разницу.

— Спасибо, — сказал он задумчиво и заковылял по камере, сильно хромая.

«Боже мой, — думал я, — читаю в этом аду Киплинга!»

Ко мне подсел какой-то аскетически худой, крестьянского типа человек.

— Ты яврей?

— Да.

Вопрос был задан серьезно, без насмешек или подвоха.

— А свое Священное Писание ты знаешь?

— Читал, да.

— Читал — это мало, — уверенно сказал этот странный человек. Мы разговорились. Оказалось, что тут же на нарах были его единоверцы — христиане-староверы. Все они были не в лагерной одежде и без номеров: за отказ от формы и номеров их здесь и держали уже два месяца на хлебе и воде. Меня сразу поразила начитанность этих людей в текстах Библии — они знали ее наизусть! Но знание это было искаженным и устремленным в оспаривание и установление обычаев.

В это время нам принесли кипяток и хлеб. Мы поели и кое-кто уже начал устраиваться, чтобы дополнительно поспать, но открылась дверь, и надзиратель заорал: «Выходить!». Всю нашу группу повели через зону к длинному бараку столовой; никто ничего не понимал. Зона была пустой: всех увели на работу, строить деревообделочный комбинат. Но в столовой были заключенные: человек пятьдесят стояли в углу, отделенные рядом надзирателей; туда провели и нас. В громадном помещении горели лишь две-три небольшие электролампочки, и в их свете я видел стоящего на обеденном столе майора в овчинном полушубке, высоких сапогах и с плеткой, толстой плеткой в руке.

— Это майор Рыбаков, начальник наш, — пробормотал Гена.

Я сразу узнал в майоре того, кто вчера принял меня за приезжее начальство. Но теперь этот человек дышал властью.

— Давай, начинай поверку, — громко сказал Рыбаков какому-то надзирателю, и тот начал по бланкам картотеки вызывать нас. Каждый вызываемый выходил вперед через строй солдат, а Рыбаков орал;

— Ты больной? Ты здоровей меня! На работу его, гада!

Оказывается, эти заключенные были освобождены от работы врачом, а майор проводил теперь дополнительный «медосмотр»...

Очередь дошла до меня.

— А ты чего уже в кондее? — удивленно спросил меня со своей высоты Рыбаков, очевидно, узнав.

Я объяснил.

— Ну, вот, будет тебе наука — ночью спать, а не сидеть. На работу его!

И меня повели к группе «осмотренных» больных.

— А это еще кто там в углу? — гремел в пустом помещении бас майора.

— Это попы, идти не хотят, — отозвался из угла голос надзирателя.

— Гони их сюда, мать-перемать! — дико заорал Рыбаков, колотя плеткой по сапогу.

Надзиратели подтащили к столу, на котором стоял майор, этих злосчастных мучеников.

— Ну, что, так и не переоделись? И номеров нет? Да я вас в карцере сгною! На работу их! Сейчас же! Снять шапки!

— На работу для сатаны мы не пойдем, — спокойно и громко произнес старик-старовер. — Для сатаны мы не работаем. И шапки перед тобой не снимем. Мы только Богу кланяемся.

Я думал, что с начальником лагеря будет припадок — так он орал и матерился. А группа староверов стояла в упрямом молчании.

— В карцер их! На полгода! — бесновался тепло одетый и сытый здоровяк, возвышаясь своей тушей над этими полуголыми скелетами.

— В карцер мы ради Господа нашего пойдем, — спокойно сказал тот же старик.

И вся группа пошла мимо майора: проходя, каждый из них крестил его наотмашь издали рукой и внятно говорил: «Сгинь, сатана!»

А в ответ матерился майор и его свита надзирателей. Это была потрясающая картина: спокойно идущие люди не от мира сего, с одинаковым крестом и твердым «сгинь, сатана!» — и захлебывающийся в истерической матерщине представитель власти «рабочих и крестьян».

Увели сектантов — повели нас. Но до работы не довели: не оказалось конвоиров... И я вспомнил старый анекдот: человек попал после смерти в ад, и его спрашивают: куда пойдешь, в американский или в советский ад? — Конечно, говорит, в американский, советский мне и на земле осатанел. — Ну, и дурак, — говорят черти. — Почему? — спрашивает. — А потому, что в американском ты свои 1000 лет будешь гореть без перерыва, а в советском — то смолы не подвезут, то дров нет, то сковородку украли...

Среди «перекомиссованных» Рыбаковым больных был высокий парень с живым интеллигентным лицом и до невозможности истощенным телом. По двум-трем его замечаниям я увидел, что он эрудирован, и заговорил с ним; через пять минут мы уже чувствовали себя старыми друзьями, вспоминая Москву. Звали его Виктор. Человек этот обладал громадным запасом живучести и юмора. Судьба его была более чем оригинальна: отец его — американский еврей — приехал в Россию в 1918 году, чтобы участвовать в революции, воевал в рядах Красной Армии, женился и остался на всю жизнь в СССР, вернее «до конца жизни», так как в 1938 году его арестовали, и он умер на Колыме, в тюрьме. А Виктор в 1941 году был взят в армию и попал к немцам в плен: был ранен и подобран на поле боя. Он прошел через весь ужас Маутхаузена и все же выжил. А когда американцы освободили их, он решил поехать в Россию, так как там была мама и сестра. По приезде его целый год держали в специальном «проверочном лагере» — той же тюрьме — допрашивали, а потом осудили за «добровольную сдачу врагу». Чувствуя, очевидно, что дело его явно «слабое», следователь добавил ему еще «антисоветскую агитацию»: в разговоре с товарищами он называл Дину Дурбин, фильмы которой тогда славились, лучшей киноактрисой мира, а это, по советскому кодексу, квалифицировалось как «восхваление буржуазной идеологии» и «весило» от 10 до 25 лет лагерей.

Все это Виктор рассказал мне с улыбкой, не напрашиваясь на сочувствие; судьбы наши были немного сходны — у обоих сидели уже отцы — и мы с каждой минутой чувствовали себя все ближе друг другу, так как и взгляды наши на литературу, поэзию, искусство тоже совпадали. А о вопросах политических мы не говорили: во-первых, тут и так все было ясно, а во-вторых, в политлагерях того времени это, в общем-то, не было принято — были другие заботы. И среди них главная: как выжить? Ведь от постоянного недоедания и двенадцатичасовой работы люди входили в состояние безразличия и понимали ясно лишь одно: надо экономить силы. Была даже поговорка: «день канта — год жизни».

В этот период не были разрешены посылки, за работу ничего не платили, нам было разрешено лишь два письма в год, в лагерях свирепствовал произвол администрации, которая расстреливала людей ни за что, ни про что. Надзиратели, выводя заключенных в лес на работу, развлекались: «Эй, ты, пойди принеси дров для костра!» — посылали они новичка за линию, отгороженную деревянными флажками — «запретная зона». И человек шел: ведь его посылает конвой. Но как только он заходил за черту запретзоны, часовой в него стрелял, а потом еще получал за это «предупреждение побега» десять дней отпуска...

Доведенные до безумия голодом (кто не выполнил норму, хлеба не получал), ожесточенные взаимной враждой зэки не были опасны администрации. Но все же, власти ввели еще одно звено надзора и принуждения — бригадиров. Из среды заключенных отбирались для этой «работы» люди без морали и совести, готовые продать и убить кого угодно — лишь бы выжить! Эти бригадиры жили отдельно, в «кабинках», а не в бараках, их подкармливали отдельно, и они были опасней надзирателей, так как от них не укрывался ни один твой шаг. Но и над ними был старший — комендант зоны, свой же заключенный, имевший власть убить безнаказанно кого угодно...

Все это рассказал мне Виктор, пока мы сидели в бараке, забытые надзирателями. Я был ему очень благодарен за передачу «опыта», понимая, что без знания деталей и особенностей этого «быта» я в «четвертом измерении» не проживу и месяца.

— Вот у меня сейчас положение дикое, — говорил Виктор. — Взял я тут у одного книгу английскую, я ведь язык знаю еще от отца, — а у меня ее забрал надзиратель. Теперь дилемма: за книгой надо идти на вахту, к надзирателям, а за прогулку на вахту меня, уж точно, ночью зарежут... Сейчас пойду с хозяином книги к «мегераму» — что он скажет...

И Виктор ушел. Я остался один и думал: вот я за миллион километров от нормальной жизни, в совершенно особых условиях, но и здесь человек проявляется все так же — один готов печь хлеб, другой хочет быть только начальником, и все держится на кулаке и обмане. Какое страшное сходство с жизнью страны в целом: как гротескное отражение страшного пейзажа в грязной луже.

Ко мне подошел молодой еще человек с типично еврейскими чертами лица.

— Моисей, — представился он. — Я тут «дневалю» в бараке и слышал ваш разговор с Виктором. Я сам из Западной Белоруссии, только в 1940 году мы попали под власть России: они нам «протяну ли руку помощи», а мы «протянули ноги» — так у нас говорили. Виктор все правильно говорил: тут все враждуют друг с другом и все вместе очень «любят» нас с вами...

— А что, антисемитизм открытый? — спросил я.

— Как сказать... Мы тут самые слабые, а поэтому нас легче бить. А здесь уважают только кулак.

— И правильно делают: кулак нужен и нам! — незаметно подошел человек лет тридцати пяти с изможденным лицом и горящими глазами. — Меня зовут Алик. Я немножко не из этой страны. — Подошедший говорил с явным иностранным акцентом. — Но я еврей, как и вы. И все же, мы разные. Я из Америки. А ты, — он повернулся к Моисею, — ты раввин из Белоруссии и тебя учили сгибать спину. А меня учили бить противника. У меня с детства, — обратился он ко мне, — был неспокойный характер, и пошел я, наконец, добровольно в армию, стал американским офицером. И я не понимаю, почему вы здесь терпите унижения?! Вот он, — Алик показал на Моисея, — он здесь у нас «старший еврей», мы его любим и уважаем за спокойный ум раввинской школы. Но до конца я его понять не могу! Ведь все они тут только тогда будут нас уважать, когда мы проявим силу: они другого языка не понимают.

— Ну, а я не советую лезть на кулаки, — возразил Моисей. — Их много, нас мало.

— Но нас никогда не может стать так же много, как их! И, значит, всегда унижаться?!

До ареста я любил читать Библию, которая была у меня в русском переводе. Я любил эту Книгу как нашу историю. И там я всегда видел, что великие наши люди советовали при решении вопросов, связанных с жизнью нации в целом, не смотреть на количество народа, а опираться на его духовную мощь: так было с Моисеем, так говорила Дебора, так советовали наши пророки и полководец Иешуа Навин.

И сейчас я не мог понять, почему этот вероучитель — ведь Моисей был учеником ешивы до прихода советских войск в Западную Белоруссию — говорит не то, что есть в Библии.

Мы вышли вместе с Аликом: он пошел проводить меня. По дороге, в узком проходе барака мы столкнулись с каким-то нагло прущим вперед здоровяком. Алик шел впереди меня, и встречный, что-то рявкнув, хотел силой отодвинуть его в сторону. В одно мгновение Алик ударил его снизу в подбородок, и тот брякнулся без сознания на пол.

— Идем, — сказал Алик и повел меня дальше. — Я так всегда поступаю. Меня боятся те, кто знает, что я неплохой боксер. Но упаси Бог самому упасть...

Я шел сзади этого нового знакомого и думал: сколько еще «уроков» у меня впереди?

Почти сразу после возвращения в барак я увидел, что в зону входят зэки, возвращающиеся с работы: ворота были открыты, и офицеры с надзирателями стояли по бокам с деревянными досками, делая на них отметки.

— Первая пошла! Вторая пошла! — орал один из них.

Входя в зону, каждый вел себя по-разному: одни бежали куда-то по делам, в санчасть (а вдруг удастся получить освобождение на завтра?), другие — кого-то повидать до закрытия бараков на ночь; но большая часть шла медленно, словно в трансе от усталости, лица обмотаны грязными и промерзшими тряпками, глаза без выражения.

В бараке стоял гул голосов и была нестерпимая вонь от разматываемых портянок, от мокрых валенок, от грязных и потных тел.

Еще предстоял ужин, и люди не раздевались до конца: все ждали, когда наш барак позовут в столовую — сразу все бригады там не вмещались. Но вот и долгожданное «выходи в столовую!» — и мы идем туда, где утром была «комиссовка». Ужин — кусок селедки, хлеб и немного разваренной скользкой каши, не имеющей никакого вкуса. Но это вкусно! В лагере все вкусно! Остатков в мисках нет, а у помойки ходят вечером и утром какие-то жалкие оборванные тени и ищут селедочные головки. Это — смертники. Если человек в лагере пошел на помойку, то его ждет могила.

Когда мы возвращались из столовой, за вахту несколько санитаров вытягивали сани с трупами людей, умерших за день в больнице. Шедший со мною Виктор посоветовал:

— Посмотри, зрелище, достойное увековечения...

Сани остановились у вахты. Трупы лежали на морозе голые, с бирками на ногах — номер, не фамилия. Из домика вахты вышел дежурный надзиратель.

— Ну, чаво так поздно? — заворчал он, потом повернулся и ушел, а через минуту вышел снова, держа в руке железный стержень, раскаленный в печке — ведь лежит он там все время, ждет! — и этим вертелом прожег по очереди каждый труп: а вдруг притворяется и хочет, выйдя голым в сорокаградусный мороз, убежать!

Глава VII

Ночь прошла сравнительно спокойно; в карцер меня не забрали. Утром в 5 часов нас подняли и повели в столовую, а оттуда побригадно начали заводить в узкий коридор из колючей проволоки. Этот коридор шел от ворот вахты, примерно, на 100-150 метров в зону: там выстраивали бригады перед выводом на работу.

Утро еще не наступило, было темно, и лишь заборы, вышки, вахта сверкали в свете прожекторов, а толпа была в полутьме, глухо ворочаясь, полускрытая начавшимся снегопадом. Я стоял в раздумьи и вначале не понял, что происходит: в густо стиснутой человеческой массе шло какое-то порывистое конвульсивное движение, сопровождаемое глухой матерщиной и стонами.

— Режут! — вдруг понял я. И это, действительно, шла резня. Жуткая, почти молчаливая, безжалостная, дикая...

Я прижался к проволоке забора, стараясь что-либо понять; несколько раз на меня случайно натыкались какие-то сцепившиеся группы; все время кто-то падал на снег; кто-то рядом со мной старался пролезть под колючую проволоку, разрывая одежду и тело. Все происходящее было так дико и непонятно, что я не ощущал реальной опасности для самого себя; так же, как до первого ранения на фронте я не понимал, что могу быть убитым.

Сколько длилась поножовщина, не знаю, но помню, что страшно мне стало от знакомого треска пулеметов: с вышек начали стрелять по зоне.

Толпа, наконец, легла на снег, и нас осветили с вышек прожекторами. В мегафон прозвучал голос Рыбакова: «Всем лежать на местах, поднявшихся застрелю!». И в зону вбежало несколько сот солдат: на первых, кто попал им под руку, надели наручники и, побросав в «воронки», увезли — это жертвы для суда — ведь был «бунт». А нас отпустили по баракам — надо же и трупы убрать. Во всем нужен порядок...

А к десяти утра, как ни в чем не бывало, повели нас на работу. Но все, конечно, были взбудоражены: все расспрашивали о товарищах, выясняли, кто убит, кого увезли.

Виктор повел меня и еще несколько человек в какой-то сарай около бетонного завода. Наш лагерь строил громадную теплоэлектроцентраль. В этом сарае, — объяснил он, — сегодня нас искать не будут, надзиратели заняты и поэтому надо хорошо отдохнуть. Он начал разбирать завал каких-то досок, лежащих в углу грудой, почти до потолка. Очень скоро в досках открылась щель, а потом дыра, в которую мы заползли. Внутри оказалась пустота, рассчитанная человек на десять. В дыре этой было тепло: вдоль стены шла труба отопления, — полный комфорт! Улегшись рядышком, мы тихо беседовали об утренней резне. Подлинным вдохновителем нее был оперуполномоченный КГБ, не подчинявшийся даже начальнику лагеря. Этот «опер» ведет простейшую игру: вызывает кого-то из влиятельных, но глупых украинских националистов и говорит: «Чего вы, дураки, ждете? На вас же русаки ножи приготовили», а потом ту же фразу — русским: «Вы что ждете, чтобы вас украинцы перерезали?» И так ведет, пока не добьется резни; все продумано: сначала сами себя порежут, а потом охрана на законном основании («бунт», режут!) постреляет. Тогда «опер» с радостью рапортует, сколько трупов вынесли за зону.

Кто-то перевел разговор на другую тему: как тяжело в лагере без женщин. Оказалось, что всего два-три года назад мужские и женские лагеря (а также лагеря политические и блатные) были вместе. Но «знатоки» того периода начали рассказывать об ужасах драк за женщин, о случаях насилия и разврата... Даже слушать это было отвратительно и страшно. И я понял, что КГБ совершил большую ошибку: разъединение с женщинами высвободило мужчин для мыслей о своей судьбе, тогда как жизнь вместе с ними создавала иллюзию «нормального» существования.

Виктор рассказал о знаменитой певице Руслановой, сидевшей в лагерях за ссору с Берией, после которой он установил у нее в кровати диктофон, записавший ночные проклятия в адрес советской власти. Русланова, как рассказал Виктор, вела себя с удивительным достоинством: и если она пела в лагере, то только для своих товарищей заключенных. Когда же входило лагерное начальство, она петь прекращала.

Кто-то заворчал: «Эти гады ведут себя с достоинством, попадая в лагерь, а на свободе они этой же власти задницу лижут. И не только они — Запад тоже не лучше: все эти западные дипломаты, обнимающиеся с нашими убийцами, еще доиграются, что будут здесь с нами; я тогда сам пойду в надзиратели, и пусть не ждут пощады!»

— Хватит нервы портить, — шутливо сказал Виктор, — давайте лучше поимпровизируем на тему: «Советская власть освободила Гавайские острова». Ну, кто первый? начинай буриме!

Я задумался над последними фразами о западной демократии, которая действительно идет к страшным испытаниям, позволяя коммунистической демагогии проникать все глубже в свободные страны.

Тут до меня дошел смысл того, что говорил Виктор: «Гавайские острова переименованы в Красногавайские острова, столица островов из Гонолулу переименовывается в Сталинолулу», — голосом диктора радио захлебывался он.

Опять мои мысли ушли от голосов лежавших рядом людей: думалось о том, как прав был Достоевский, когда в «Братьях Карамазовых» говорил о том, что люди не умеют распоряжаться своей свободной волей и только и мечтают, кому бы ее отдать! — партии, религии, вождю... И вот результат — власть в руках негодяев. Ведь мерзавцы так легко объединяются и находят друг друга, а люди порядочные ужасно разъединены.

— Подхожу я к пароходу и вижу, — говорил опять Виктор — выгружают свежую партию сотрудников КГБ. Спрашиваю: зачем их так много? Отвечают: пробовали посылать на Красногавайские острова марксистскую литературу — не помогло. Привезли авторов. Иду по улице, вижу — обезьяны в очереди стоят за бананами. И одна другой говорит: «Где это вы, Обезьяна Ивановна, такой настоящий обезьяний мех себе достали?»

Хохот покрывал импровизацию Виктора. «Что за неистощимый запас жизни у этого человека?» — думал я.

День был на исходе, и мы осторожно вылезли из укрытия. Оставшись наедине с Витей, я начал исподволь расспрашивать его, какие он видел за четыре года в лагере побеги?

Услышанное было малообнадеживающим: как правило, КГБ знал о побеге еще до его совершения, а ушедших почти всегда привозили в лагерь. И если их брали не в городе, а в тайге, то убивали, а трупы клали на два-три дня у вахты, чтобы все их видели при выходе на работу и при возвращении. Но год назад был побег удачный. Пять человек сделали фальшивую торцовую стенку товарного вагона с ручками на внутренней стороне и, разгрузив вагон с кирпичами, поставили внутрь эту стенку и сами стали за нее, держась руками за внутренние ручки. Пришли надзиратели, посмотрели внутрь вагона, увидели, что он пустой, и паровоз вывез его за зону, на железную дорогу. И ребята ушли. Когда же вечером уводили заключенных с работы, то не досчитались одной «пятерки» и решили, что ошиблись в счете. Но ночью в зоне тоже не хватило «пятерки». Тут уже заволновалось начальство, но лишь к утру установили: побег! Таким образом, у ушедших были почти сутки спокойной поездки, и они ушли.

Я внимательно слушал. Жить здесь я не собирался.

На разводе следующего дня я попал на работу по расчистке дороги от льда и к полудню был уже не в силах поднять лом. И в это время увидел рядом с собой насмешливое и злобное лицо в лагерной шапке:

— Что, жидовская сволочь, учишься работать в первый раз в жизни?

Не думая ни о чем, я ударил мерзавца ломом по голове, и он упал. Ко мне подбежали какие-то заключенные, и один из них сказал:

— Ты лучше уходи в барак; ты же коменданта грохнул — беги, пока тебя его «шестерки» не зарезали.

Я ничего еще не соображал, и меня увели. Через несколько минут пришел кто-то из работавших со мной:

— Ну, браток, ты его не добил, только оглушил. Теперь тебе точно хана.

Я и сам понимал это, но не знал, что делать. Однако перед съемом с работы я узнал спасительную новость: какие-то враги коменданта, давно за ним охотившиеся, улучили момент, когда тот вошел в уборную, и, кинувшись с топором, зарубили его. Так пришло для меня неожиданное избавление.

Глава VIII

Утром вся толпа на разводе гудела, но теперь не от возбуждения резни и драки. Из уст в уста передавалась потрясающая новость: на вахту вызвали одного заключенного и объявили ему, что он освобождается!

Черно-серая масса зэков в коридоре из колючей проволоки оживленно и недоверчиво обсуждала новость: это был первый за многие годы случай освобождения из лагеря в связи с пересмотром дела и реабилитацией. До этого «освобождали» следующим образом: когда кончался тюремный срок, то увозили по этапу в «воронке» и «вагон-заке» под конвоем с собаками и пулеметами в глухую тайгу Сибири или в пески Казахстана, в ссылку на определенный срок или просто на поселение, то есть бессрочно; а на месте ссылки ты должен был жить под гласным надзором спецкомендатуры КГБ, без паспорта, отмечая свой «волчий билет» еженедельно. И если не пришел на отметку — это побег, новый тюремный срок.

Вот почему так удивленно шумели эти люди. Освобождался пожилой человек, сапожник. Но это был сапожник из Кремля: он шил обувь для членов правительства, кому-то не угодил, поругался с начальником своей мастерской, напился пьяным и обругал матом кого-то из «высокой клиентуры» — вполне достаточно, чтобы послать его на 25 лет в лагеря. Но не то было важно, что освобождали ни в чем не повинного человека — всех удивляло, что есть сам факт освобождения! — люди здесь давно привыкли к тому, что сидят ни за что: произвол властей и КГБ был явлением привычным и естественным.

Но освобождение — освобождением, а развод — разводом. Привели нас в строительную зону, и попал я на рытье котлована. В России почему-то все земляные работы ведутся зимой, когда земля замерзает на много метров вглубь.

И вот нам выдали ломики, кайла, железные клинья, молоты и показали, где долбить мерзлоту. Ломик отскакивал от земли, как от железа. Опытные зэки уже собирали по зоне дрова, стараясь украсть сухие доски и бревна, так как специальных дров не было; зажглись костры на том месте, где полагалось копать: земля чуть оттаивала, ее выдалбливали, а в яме опять разжигали костер. Но кое-кто делал и другое: в землю вбивали металлические клинья, соединяли их с электропроводом и, без ведома начальства, подключали эту «электроземляную» сеть к силовой электросети зоны. Земля, когда сквозь нее шел ток, прогревалась; такие «прогревалки» оставляли тайно на всю ночь, и можно себе представить, сколько электроэнергии уходило на это...

Пока горели костры, мы забирались в построенные зэками временные сарайчики, в которых стояли печи, сделанные из цельных железных бочек и раскаленные докрасна тем же строевым тесом. Там люди курили, сушили одежду, грелись, так как на улице было все время около 40° ниже нуля.

Правда, курить всегда было нечего, и жадные глаза сопровождали каждую затяжку махорочной козьей ножки. Никто никогда не курил один: если только счастливец имел «закрутку» махорки, то не успевал он зажечь ее, как рядом раздавалось: «Первый просил!». «Второй просил!» — и жалкую сигарету из махорки досасывали, обжигая пальцы.

На работе я оказался рядом с молодым еще человеком, черты лица которого были явно изменены голодом — все в этом лице было заострено или вдавлено. Мы постепенно разговорились и познакомились.

— Гриша Березкин, еврейский поэт, уцелевший, — отрекомендовался он.

Я попытался выяснить судьбу еврейских писателей и поэтов, — их уничтожили без суда и следствия, и среди них были Перец Маркиш, Бергельсон... Но Гриша с ними не встречался.

Во время перекура у меня появился еще один знакомый. «Гриф», — коротко отрекомендовался он. Этот еврей был вывезен из Польши, когда СССР и Гитлер поделили ее; потом я встречал еще сотни и сотни евреев из Польши...

Ко мне подошел Виктор.

— Мы здесь на этой долбежке котлована загнемся, это ясно. Давай попробуем попасть в бригаду монтажа электростанции?

— А как это делается? — удивленно спросил я.

— Вообще-то запрещен всякий переход из бригад. Но я слышал, что ищут специалистов-электриков. Вот и надо им внушить, что мы те, в ком они остро нуждаются.

— Но я в этом деле ничего не понимаю.

— Ничего. Говорить буду я, у меня в запасе есть несколько терминов, вроде «шинный мост», — сверкал на меня Виктор улыбкой во весь рот. — Идем!

Мы пришли к какому-то бараку, где, по словам Виктора, сидел главный инженер, и, постучав, вошли в дверь прокуренного кабинета.

— Мы — электрики, работавшие на монтаже, — без предисловия начал Виктор, обращаясь к какому-то штатскому человеку, сидевшему за столом. — Если вам нужны люди, то запишите нас.

Инженер начал задавать Виктору вопросы, с которыми тот неплохо справлялся, но в это время без стука открылась дверь и ввалилась целая группа офицеров КГБ и надзирателей. Во главе группы шел генерал, начальник всего Управления лагерей.

Мы с Виктором уступили им дорогу и хотели под шум встречи и рукопожатий уйти, но вдруг генерал забасил:

— Почему здесь зэки? Почему у вас зэки по зоне без бригады ходят? — орал он, обращаясь к начальнику нашего лагеря, майору Рыбакову. — Вы что здесь делаете? — кричал генерал уже в нашу сторону.

Я знал, что Виктор, волнуясь, заикается, и поэтому ответил первый:

— Мы пришли по поводу набора людей на электромонтажные работы.

— То есть как это «пришли»? Кто это разрешил ходить самим? — генерал был явно чем-то раздражен и хотел на ком-то сорвать зло. И тут я увидел, что лицо у Виктора преобразилось: передо мной стоял какой-то дегенерат с тупым, бессмысленным лицом:

— А мы не знали, гражданин старший надзиратель... — произнес он, глядя на генерала.

В комнате на секунду воцарилось гробовое молчание, все оцепенели: назвать генерала надзирателем!

— То есть как это... Ты что сказал? — генерал тоже явно растерялся. — Это я — надзиратель?..

Сцена была настолько комична, что стоящие сзади надзиратели и офицеры уже готовы были начать хохотать в кулак; штатский инженер откровенно улыбался.

— А я что, понимаю, что ли? — лицо Виктора становилось все глупее, он так играл «дурака», что любой, не знающий его, поверил бы, что тут стоит деревенский простак. — Я знаю: раз шинель — значит, надзиратель...

— Да ты, дурак, не видишь, что ли?! — генерал бил себя по золотым погонам рукой. — Ты что, генерала не видел, в армии не служил?!

— Не... — отвечал бывший лейтенант Виктор Мэр. — Я в этом не понимаю. Я знаю: если погоны — значит, надзиратель; если погоны золотые — наверно, старший...

С генералом чуть не случился апоплексический удар; он орал, бесновался, топал ногами. Офицеры и надзиратели, не выдержав, смеялись, инженер хохотал.

— В карцер их! На полгода! Я вам покажу!! — генерал захлебывался от злости.

На нас кинулись надзиратели: смех-смехом, но команда дана. И поволокли нас с Витей к вахте, кинули в «воронок», и скоро мы были в жилой зоне. По дороге надзиратели не могли удержаться и, держась за животы от смеха, повторяли: «— ...Это ж придумать: генерала — надзирателем обозвать!»

Вначале я тоже смеялся, а потом сказал:

— Твой «шинный мост» и милая шутка нам боком выйдут.

Но Виктор был непробиваем: он от души наслаждался удачной шуткой и смеялся теперь, как ребенок; сердиться на него было невозможно.

Нас привели в карцер; надзиратели рассказали дежурным солдатам о выходке Виктора, и под новый взрыв хохота нас завели в камеру.

Благодаря тому, что шутка с генералом стала широко известна всем офицерам и надзирателям, к нам отнеслись не совсем обычно: разрешили один матрац на двоих, не забрали телогреек — в карцере теплых вещей не полагается. А примерно через 15 дней пришел офицер, начальник режима лагеря, пошутил, хохотнул в нашу сторону и нашу просьбу о враче удовлетворил:

— Если дадут в санчасти освобождение, идите в барак.

Это была явная «амнистия». Не теряя времени, мы пошли в барак санчасти, где и была больница. Для проформы доктор Гефен — такой же заключенный, как и мы, — осмотрел нас, проставил повышенную температуру; мы уже хотели уходить, но вошел начальник санчасти, молодой и неопытный врач — офицер, присланный сюда на практику. Вместе с ним вошел какой-то блатной:

— Начальник, больной я, положи в больничку... — гундосил он.

— Да что у тебя болит?

— Так я ж говорю — ложку я проглотил.

— Врешь ты, нельзя ложку проглотить.

— Да проглотил же я ее, начальник...

— Никогда не поверю, врешь ты! — отмахнулся врач.

Но парень уже озирался по сторонам: увидев на столе самопишущую ручку, он подошел, взял ее и, не успел врач ахнуть, как тот проглотил ручку... Врач ошарашенно смотрел на этого человека, не зная еще, что здесь это довольно обычный прием блатных, стремящихся любой ценой попасть в центральную больницу, где можно достать морфий...

— Направьте его срочно на операцию, — обратился врач к Гефену.

А в комнату уже входил следующий «больной» блатной.

— Доктор, «посади на крест», — что на нормальном языке означает «дай освобождение».

— Ты что, болен, что ли? — осторожно спросил военврач.

— Ну, да, болен. Живот болит. — И здоровенный вор приоткрыл бушлат: за поясом у него был заткнут топор...

Мы быстро вышли: подальше от греха!

Глава IX

Мы с Виктором решили выйти на работу: надо было «легализовать» освобождение из БУРа. В бараке нас вечером встретили шутками и объятиями.

— А он, мятежный, ищет БУРа, как будто в БУРе есть покой, — перефразировал Лермонтова Олег Бедарев, московский журналист и поэт. Один из зэков, обнимая Виктора, говорил:

— Хочешь, я тебя порадую новой эпиграммой?

— Конечно, давай!

— Траур из черных и алых лент,

Умерли Сталин и Готвальд Климент…

В трауре лица стальные —

Когда же умрут остальные?»

Барак хохотал. Эпиграмма, действительно, была хороша.

Утром был страшный мороз – за 40 º Виктор сидел на нарах, пришивая к тоненькой лагерной куртке воротник от свитера – хоть горло защитить! Кто-то, увидя это, бросил:

— Все равно отберут на «шмоне».

— Ну, авось проскочу: «пролетариату нечего терять, кроме своих цепей», — отшучивался Виктор.

Тесная толпа, из 4-5 тысяч зэков сбилась в, коридоре из колючей проволоки; над людьми стояло облако изморози от дыхания. Прожектора резали темноту на клинья, за забором лаяли собаки конвоя.

Но вот открылись ворота, начался «шмон», и пошли обысканные пятерки к конвою за ворота.

Виктор шел впереди меня, и я видел, как надзиратель ухватил рукой подшитый к воротнику ошейник свитера: «Это еще что? Не знаешь, что ли, что «вольная» одежда не положена?!»

— Да это только ворот от свитера, — оправдывался Виктор.

— Я те дам ворот, раздевайсь!

И беднягу раздели на диком холоде: все накопленное в бараке и припасенное в путь тепло было потеряно.

За воротами стояли группы конвоя с овчарками и пулеметами на санках. Их офицер тоже вел счет принимаемых «пятерок» и, отсчитав 200 человек, отправлял очередную колонну через громадное поле к строительной зоне теплоцентрали и нефтеперегонного завода.

От ворот вахты жилой зоны лагеря до стройки был сделан широкий, освещенный сильными электролампами коридор из колючей проволоки, и по нему шли колонны заключенных с интервалом примерно в 100 метров. Впереди, сзади и по бокам заключенных шли солдаты с автоматами, пулеметами и собаками; перед началом пути старший конвоя произносил предупреждение, «молитву», как это называли арестанты:

— Слушай, колонна! В пути следования идти, не выходя из строя, пятерками. Руки держать сзади. С конвоем не разговаривать. При нарушении правил, при выходе из строя применяем оружие. Шаг вправо, шаг влево, прыжок — расцениваем как побег, стреляем без предупреждения. Колонна, марш!

Мы идем, подняв воротник, спрятав руки в рукава куртки, согнувшись, стараясь стать меньше и не отдавать себя на растерзание режущему ветру. Лица у нас закрыты носовыми платками полотенцами, просто тряпками, шаг убыстренный почти бег: все стремятся быстрей добраться до строительной зоны, где есть спасительные обогревалки и тес... По дороге мы в двух местах пересекаем шоссе — улица города. Там всегда стоят вольные люди и смотрят такими глазами... Многие из них бывшие арестанты, оставленные тут на вечное поселение. Вот и сейчас какая-то женщина, подойдя поближе, бросила в нашу колонну  буханку черного хлеба. Кто-то ее подхватил, начал ломать, раздавая людям, так как конвой сразу кинулся отнимать… А на женщину конвоир натравил собаку и та порвала на ней куртку: такую же, как у нас, ватную телогрейку. Крик женщины, лай собак, матерщина конвоя и заключенных сливались в общий рев. Прибежал начальник конвоя, увели женщину, повели нас. Ничего особенного, обычное происшествие: это бывает часто.

В один из таких дней, тянувшихся однообразной чередой осиленных суток, я решился и начал с Виктором осторожный разговор, выясняя его отношение к побегу. Он понял меня с полунамека и отвечал, что сам давно об этом думал, но боится начинать, так как нужны верные люди, а стукачей слишком много и риск предательства очень велик.

Я попробовал разубедить его, и мы решили искать людей и подумать о месте возможного подкопа за зону. Место я уже присмотрел, но пока молчал: ведь людей еще не было, и делать подкоп надо было весной, а не зимой.

К вечеру мы обычно уставали до изнеможения. Но все же, придя в жилую зону и отогревшись, мы оживали и вечером читали, спорили, шутили, писали письма, которые потом пытались отправить через вольнонаемных шоферов, хотя это и грозило карцером.

Однажды и я послал такое письмо: запрос в адресный стол. Через 15-20 дней меня вызвали к оперуполномоченному. В кабинете спиной к окну сидел какой-то офицер.

— Ну, что, Шифрин, начинаешь «левые» письма писать? — с издевкой спросил он.

— Не знаю, о чем вы говорите, — отвечал я.

— А вот адрес ты запрашивал. Так ведь?

Я не знал, что отвечать: перехватили мое письмо или ответ адресного стола? Если мое письмо, то молчи - не молчи — карцер готов. Но если ответ, то это надо поспорить.

Офицер сидел, держа в руках на столе какую-то бумагу — это было не мое письмо.

— Адресный стол отвечает не на «левое» письмо, а на мой запрос, посланный еще с пути, через почту пересыльной тюрьмы.

Офицер разозлился: ход не удался.

— А что это за человек такой?

— Мой знакомый.

Офицер поднял тонкий листок папиросной бумаги и, держа его тыльной стороной ко мне, начал читать, на ярком фоне света из окна я увидел на бланке написанным чернилами адрес и прочел его, переворачивая в уме буквы, — остальной текст меня не интересовал.

— Но я тебе все равно адрес не скажу, иди! — грубо и резко броска офицер.

Я пошел к дверям, но не удержался и, выходя, повернулся:

— Адрес, присланный мне, я уже знаю: Герцена, 45 квартира 5.

На меня смотрели ничего не понимающие выпученные глаза сидящего. Он даже не ответил.

Выйдя, я думал: вот так складывается у охраны мнение, что «зэк все может». Я уже слышал, как два солдата говорили между собой на вышке после передачи «поста по охране врагов народа».

— Так ты гляди в оба!

— А что особенного: я на вышке, у меня автомат и пулемет, а они внизу, за пять метров!

— Это тебе поначалу все так просто, ты еще зеленый. Вот постоишь тут — насмотришься. Эти гады с места вверх на три метра прыгают и на десять вперед!

Наверное, этот солдат видел арестанта, сделавшего себе маленькую катапульту и тренировавшегося с ней, готовясь к побегу. А мой офицер теперь будет говорить: «Это не люди, а черти! Ну, как он мог узнать?..»

Но в лагере нашем не я один думал о побеге; люди эти не знали меня, я не знал их. Днем, во время работы, двое заключенных захватили зазевавшегося шофера грузовой машины, связали его и, уложив с кляпом во рту под штабель досок, прорвали машиной проволочный забор и уехали под градом пуль! Но, увы, их догнали... Вечером у ворот вахты мы шли, снимая шапки под матерщину конвоя: два окровавленных трупа лежали напоказ.

Тяга из зоны была так велика, что и это зрелище не остановило. Спустя несколько недель в нашей колонне был совершен беспримерный по выдумке и спокойствию побег.

Когда колонна пересекала наискось шоссе города, то по этому же шоссе шли вольнонаемные люди, и один наш зэк сделал то, до чего и мы могли бы додуматься: он вынул из-за пазухи штатскую шапку, надел ее, сорвал номера и, выждав секунду, когда конвоир отвернулся, вышел из ряда заключенных и смело пошел назад, навстречу конвою, шедшему сзади. Солдаты обругали его, посчитав, что какой-то «вольняшка» слишком близко подошел к колонне: ведь в телогрейках ходили все кругом. Лишь у ворот, через 20-30 минут, при пересчете была поднята тревога: побег!

Потом и Виктор принял косвенное участие в побеге: к нему подошел один заблатненный парень и попросил отвлечь на несколько минут внимание часового, стоящего на вышке забора. Виктор влез на крышу, на второй этаж недостроенного дома, стоящего почти напротив вышки, и начал... танцевать. Часовой на вышке явно заинтересовался. Виктор уморительно прыгал и делал самые неожиданные жесты и «па» — часовой уже хохотал в восторге от представления.

Я стоял внизу и видел, как блатной, по просьбе которого делал все это Виктор, поднес к проволочной ограде две длинных и широких доски. Выждав момент, когда часовой вытирал слезы смеха, парень с отчаянной смелостью поставил одну доску как трап на проволоку и доски забора и, взяв в руки вторую доску, пошел вверх. Все это происходило днем, в двадцати пяти метрах от пулемета и автомата часового... Добравшись по качающейся доске до забора, арестант спустил за запретзону вторую доску и побежал по ней вниз!

А часовой вошел в азарт от выступления Виктора: хохотал и бил ногами по ограде своей будки на вышке. Еще через несколько минут Виктор прекратил свои прыжки и быстро ушел с крыши: в любую минуту часовой мог увидеть доски и тогда, конечно, понял бы, для чего Виктор развлекал его...

Мы с Витей побежали в обогревалку и через несколько минут услышали стрельбу и сигнал сирены: побег! Все в порядке.

На душе было взволнованно и радостно: ведь мы тоже готовились, хотя пока только внутренне, к побегу.

Поздно вечером пришел к нам «воспитатель» — да, да, была и такая должность в лагерях... И начал нам читать лекцию о том, как хорошо живется в СССР. Его никто не слушал, кто-то крикнул: «А когда нам здесь станет лучше жить?»

Офицер начал говорить, что надо хорошо работать, выполнять указания начальства и тогда — совершенно всерьез пообещал он (это не была шутка, мои наивные читатели на далеком и еще неопытном Западе) — «тогда мы вас будем хоронить не нагишом, а в белье». Никто этому не поверил: трупы всегда вывозили голыми.

Когда воспитатель ушел, я подумал: на воротах лагеря висит громадный плакат: «Честный труд ведет к свободе!» и это лишь перевод того лозунга, который был в гитлеровских концлагерях — «Arbeit macht frei»... Как не понимают сами офицеры ужаса этого сопоставления?!

Глава X

Со дня на день росла наша группа для будущего побега, нужно было продумывать детали предстоящей работы, план выноса одежды из жилой зоны в рабочую и многое другое.

Кроме Виктора и меня, в нашей группе был Семен Кон — офицер, еврей, избивший своего командира за антисемистскую выходку и поэтому осужденный как террорист; друзья Виктора — Бондарь и Цыганков и поляк — офицер Станислав Янковский. Кроме того, я пригласил молодого украинца, силача, партизана Димитрия Плюту.

Место, которое я облюбовал, было в десяти метрах от забора, за ним, на свободе, была заброшенная нефтебаза, а дальше — городская улица рабочей окраины Омска. У нас в зоне в этом месте проходила траншея не менее пяти метров глубиной, в ней уже были уложены какие-то трубы. В одном месте на траншею положили штабеля досок, они закрывали ее сверху от просмотра на целых 20 метров. Прокопать надо было 30-35 метров под запретзонами и шоссейной дорогой.

Землю от подкопа можно было оставлять в траншее под досками. Сложно было достать инструмент, свет, воздух. Но мы решили идти в открытую: вся наша группа сидела около траншеи с лопатами, взятыми в бригаде, а двое посменно работали. Проходящим товарищам и надзирателям мы говорили, что нас поставили засыпать траншею; это мы тоже делали, чтобы создать видимость работы.

Но однажды утром ко мне подошли Бондарь и Цыганков: «Абрагим, спешное дело. Мы сейчас уходим. Не спрашивай, как, место только для двоих».

Обнялись мы, и ушли они. Может, на свободу, может быть, на смерть?

Вечером на съеме двоих не досчитались. Пересчитали. Двоих нет. Дали тревогу. В зоне по картотекам установили: нет Бондаря и Цыганкова. Я рассказал ребятам, в чем дело, и мы, конечно, решили продолжать сами, впятером.

Через две недели, когда у нас работа была почти окончена: прекратился в подкопе гул от проходящих над головой автомашин, а значит, мы под нефтебазой, — меня до рассвета разбудил парень, которого я до этого знал только по внешности и по имени — Костя. Он кончал срок и работал ночным электриком в рабочей зоне без конвоя.

— Абрагим тебе привет, выйди ко мне.

Я оделся и вышел во двор.

— От кого привет?

— Привет от Бондаря и Цыганкова.

Я опешил и молча ждал. Электрик продолжал:

— Ночью иду я по зоне среди больших ящиков с механизмами около столовой, знаешь? И вдруг две тени, мимо меня. А у меня фонарик был, я на них — свет, а они на меня — с ножами. Я сразу сообразил, кто это, и уж сам не знаю, почему, успел сказать: «Я от Абрагима!» Это Бондарь был и Цыганков. Им уйти не удалось, они «заначились», спрятались в какой-то трубе и сейчас голодные и простуженные. Просили они тебя «калики» (медикаменты) достать и пожрать принести. Что принесешь, положи под первый от столовой яшик с механизмами.

И электрик ушел. А я остался в раздумьи. Ведь теперь на мне ответственность, страшная ответственность: надо кормить ребят; и если они попадут в руки КГБ, то подозрение прежде всего ляжет на меня. И уходить мне теперь нельзя, пока не уйдут они. А уйти они могут не раньше, чем через две-три недели: в таких случаях конвой вокруг стройзоны не снимают ночью примерно в течение месяца, а то и двух.

И ребятам всем говорить нельзя; я решил сказать Плюте и Виктору и с ними вместе носить еду в стройзону. Это было очень трудно, так как КГБ хотел пресечь возможный перенос продуктов беглецам, и на утреннем шмоне у нас уже специально искали хлеб или иные продукты.

Целый месяц мы изощрялись и ежедневно носили еду ребятам; приходилось отдавать им часть обеда, получаемого в стройзоне, — кашу. А беглецы, к этому времени, переселились: они очень аккуратно оторвали две доски в том ящике, под которым мы ставили пищу, влезли в него и закрыли доски; ящики эти были громадные, по 4-5 метров в высоту и столько же в ширину; в них были привезены части электротурбин для ТЭЦ, которую мы строили. О том, что ребята там, мы узнали очень просто: принося еду, мы садились около ящика втроем, закуривали, начинали разговор и, когда видели, что никого нет рядом, ставили еду глубоко под днище ящика, стоявшего на подложенных бревнах; в один из таких приходов ребята и окликнули нас.

Мы ходили, как потерянные, не зная, как найти выход из положения: ребят бросать было нельзя, а медлить с побегом было тоже опасно. А тут еще начальство лагеря почему-то начало ко мне придираться: дважды меня почти ни за что сажали в карцер и, наконец, перевели в специальную штрафную бригаду, ходившую в стройзону под особым конвоем. Что-то явно надо было предпринимать. Но что?..

Мысль о выходе из создавшегося положения с побегом зрела у меня постепенно, неосознанно, но решение выкристаллизовалось в несколько минут. Правда, оно больше походило на приключенческий киносценарий, но вся наша жизнь была страшным сценарием.

В лагере уже многие месяцы ходил слух — «параша» — что КГБ заслал во все лагеря своих крупных сотрудников для выяснения настроений заключенных: ведь к этому времени поговаривали о 90-40 миллионах арестантов, и цифры эти выглядели реально. И вот, КГБ, якобы, хотел проверить настроения этой массы. Но эти сотрудники, как говорили, приезжали без ведома лагерного начальства и их считали обычными политзаключенными. Собрав нужные сведения, эти секретные агенты уезжали также тайно — этап увозил их в Москву. А в нашей штрафной бригаде были два явных мелких стукача: одного я проследил — он шептал что-то надзирателю за углом барака в стройзоне, а второй тоже выдавал себя своим поведением. Оперуполномоченный хотел видеть своих людей и для этого придумал еженедельный вызов всей нашей штрафной бригады: нас вызывали к нему поодиночке в кабинет, находившийся в стройзоне: каждый был по пяти минут. Что говорили стукачи, мы не знаем, а я по опыту убедился, что процедура очень упрощена и сводится к тому, чтобы продержать тебя пять минут.

— Ну, ты знаешь, зачем я тебя вызвал? — говорил капитан Кузнецов, когда я входил и останавливался у порога: к столу подходить запрещалось — нас боялись.

— Не знаю.

— Знаешь.

— Не знаю.

— Врешь, знаешь! Я ведь о тебе все знаю! Все знаю!

— Ну, это дело ваше.

— Да, мое. Вот я и знаю все твои мысли, знаю, с кем и о чем говоришь! Ну, отвечай!

— Мне нечего говорить.

— Ты еще заговоришь у меня!

Такой запугивающий и, в общем-то, бессодержательный разговор шел пять минут, потом капитан смотрел на часы и говорил:

— Иди пока!

И вот, однажды мы сидели с Витей и Семеном, пришедшими навестить меня, когда мы всей бригадой ожидали вызова к оперуполномоченному. Мы сидели и говорили все о том же: как помочь Бондарю и Цыганкову, как развязать себе руки для собственного побега?

И вдруг весь план возник у меня в голове: вначале основная идея, а потом и детали. Несколько минут я сидел, ошеломленный простотой и привлекательностью идеи, а потом рассказал ее друзьям. Оба с сомнением покачали головами.

— Ты только в кондей попадешь с этим блефом, — сказал Семен.

План был прост: я выдаю себя за офицера КГБ, находящегося здесь с секретным заданием (оперуполномоченный ведь тоже знает об этих слухах), и сообщаю, куда бежали Бондарь и Цыганков. Если мне поверят, то охрану стройзоны снимут, и ребята уйдут. Надо «только», чтобы мне поверили.

В этот момент настала моя очередь, и я пошел. По дороге к дверям барака я уже знал: план этот надо выполнить!

Рывком открыв дверь, я свободным шагом пошел к столу офицера. Он, недоумевая, поднялся, но я жестом остановил его и сказал быстро и четко:

— Надеюсь, что вы поймете меня без лишних слов. Мне надоело видеть вашу ежедневную мышиную возню с поисками Бондаря и Цыганкова в стройзоне. Эти бандиты уже в Харькове, живут где-то в районе центрального рынка. Времени у меня для беседы нет, да и не знаю я больше ничего. У меня задачи посерьезнее, чем ваши дела о «промотании портянок». Мои сведения передайте подполковнику Ролику. Но ни в коем случае не ставьте в известность о нашей встрече администрацию лагеря. Все понятно? Мне надо идти.

Офицер примерно с половины моей речи стоял и смотрел на меня вначале с удивлением, а к концу — с восторгом.

— Я не знаю вашего имени и звания, но я хочу сказать, что и раньше я гордился работой органов, в которых служу, но теперь... теперь только я понимаю, как работает наше КГБ! — капитан почти захлебывался.

— Хватит. Я спешу. — И я пошел к двери.

— Один вопрос! Как они ушли?

На это у меня был ответ:

— Ваша вахта для вольнонаемных имеет место под окном надзирателя, где легко можно пройти без пропуска, если согнуться. Вот они и ушли, зайдя в хвост очереди уходящих за зону вольных сотрудников.

— Да ведь я же говорил товарищу Ролику об этой возможности! — радостно прокричал капитан Кузнецов.

Действительно, уйти этим путем можно было. Но нужно было, чтобы тебя не продали идущие впереди вольнонаемные... А это было почти исключено. Но в глазах КГБ — все предатели, и они в такой способ побега могут поверить. Мне явно повезло — теперь у меня был союзник: наши взгляды с Кузнецовым на вариант побега совпадали!

— Мне не нужно ваше мнение, — прервал я капитана, — у меня нет времени.

— Но я должен вам сказать, дорогой товарищ, что вы сегодня не только помогли нам, но и себя спасли, подумать только! Я ведь сегодня дал команду Русину и Уличбеку затеять с вами драку и постараться убить. Так хорошо, что я теперь знаю и могу отменить это указание!

— Ни в коем случае! Вы же меня продадите! — я уже тоже кричал.

— А как же быть?

Подумав, я сказал:

— Не отменяйте команды. Но если этих людей принесут полумертвыми в санчасть, не затевайте большого следствия.

— Конечно, конечно, — обрадовался Кузнецов. Я уже шел к двери, но офицер опять остановил меня:

— Может быть, вы что-нибудь еще узнаете о беглецах — сообщите тогда нам!

— Нет, конечно! Я и так жалею, что пришел к вам сегодня: еще не дай Бог чем-нибудь выдадите меня! Больше встреч у нас не будет.

— Но ведь товарищ Ролик захочет вас увидеть?

— Скажите ему, что я запрещаю вызывать меня и не хочу контактов, так как не желаю провала своей работы — она не менее серьезна, чем ваша.

— Да, да. Я понимаю! Но вы можете опустить донесение в ящик, куда кладут статьи для стенгазеты: это наш ящик, и почту оттуда несут только ко мне.

— Ни в коем случае! Забудьте обо мне! — и я вышел.

До ребят, сидевших на бревнах, я дошел по инерции, но там я сел в изнеможении, дрожь била меня. Друзья поняли, что я сделал то, что хотел.

— Ну, когда в кондей? — спросил Семен.

— Увидим, — пробормотал я и закрутил «козью ножку» дрожащими пальцами. Там, в кабинете, я был решителен и внешне спокоен, а тут вдруг сдал...

Из барака быстро вышел капитан Кузнецов и пошел к вахте. «Этот дурак не мог посидеть хотя бы еще с одним заключенным», — подумал я. Но было ясно, что оперуполномоченный поверил мне!

Мы ушли в сторону, и я рассказал всю беседу друзьям. Через два часа был съем с работы, и мы увидели, что у вахты вольнонаемных рабочих стоит группа офицеров во главе с начальником оперативного Управления лагерей «Камышлага» — подполковником Роликом: они что-то вымеряли, осматривали окно... Нам было все ясно: «рыбка клюнула» на приманку. Мы подошли к ящику, где сидели — прямо посреди зоны! — Бондарь и Цыганков, и рассказали им все; предупредили, чтобы они смотрели, когда снимут конвой с зоны, и, попрощавшись, ушли.

А на следующее утро, во время развода на работу, дежурный офицер придрался ко мне: «Почему у тебя номер на спине запачкан и неясный? В карцер его, на двое суток!» — и меня увели. Уже по дороге в БУР я подумал, что это может быть сделано просто для того, чтобы устроить мне встречу с Роликом: я понимал, что он захочет увидеть меня. И как «редкую птицу», и потому, что может не поверить до конца мнению капитана Кузнецова. Я понимал, что эта встреча будет куда более ответственной: Ролик очень умен — мне об этом не раз говорил.

Меня привели и посадили не в общую камеру, а в одиночку: понятно было, что это неспроста. Я напряженно думал. И действительно, через 20-30 минут за мной пришел какой-то старшина-надзиратель и молча повел меня в конец карцерного коридора. Открылась дверь, и меня впустили в маленький кабинет. За столом, как я и ожидал, сидел подполковник Ролик, а сбоку пристроился капитан Кузнецов. Я вошел и молча сел. Лицо у меня было злым и раздраженным — это было нетрудно. Я молчал. Молчали и хозяева. Наконец, Ролик не выдержал и начал примирительным тоном:

— Перестаньте сердиться, Вы на моем месте тоже захотели бы этой встречи.

— Может быть, захотел. Но не делал бы того, что мне запретили! — парировал я.

— Поймите, как мне это важно.

— Мне важней мои дела. И я дурак, что решил помочь вам! Теперь вы провалите меня: это идиотское задержание из-за номера только вызовет подозрения. И посадили меня не в общую камеру, а в одиночку! И старшина ваш уже знает обо мне! Учтите, подполковник: мой провал дорого обойдется мне. Но меня будет оправдывать желание помочь вам, а вас ничто не оправдает, и я вам не завидую!

Я настолько вошел в роль, что сердился уже всерьез!

Ролик сидел молча. Потом закурил, подвинул мне портсигар и задумчиво сказал:

— Поймите, что и мы не встречались еще с вот такой ситуацией. И у нас своя работа — лагерь. И надо взять этих бандитов. Помогите нам, если узнаете еще что-либо. Я ведь знаю, что к вам с большим уважением относится вся эта публика, и вам, может быть, что-либо станет известно.

— Хорошо. Но я требую, чтобы вы ни в коем случае не искали встречи со мной. Я сам найду способ уведомить вас. И теперь пусть меня отведут в общую камеру и не трогают эти двое суток, — которые я отсижу по вашей милости голодным.

Ролик улыбался:

— Я понимаю, как тяжело вам.

— Не волнуйтесь за меня, — и я улыбнулся в ответ.

Войдя в камеру, я улегся на нары среди ничего не подозревавших заключенных и погрузился в какое-то оцепенение: я понимал, что бой выигран. Но как еще уйдут ребята?..

Через двое суток я вышел в зону и попал сразу на развод. Тут же мне Виктор и Семен радостно сообщили: Бондарь и Цыганков благополучно ушли!

Теперь наша очередь. Уходить мы решили утром воскресного дня, так как работали без выходных, а в воскресенье меньше смогут собрать надзирателей для погони: у них-то выходной.

Штатскую одежду мы вынесли еще заранее и спрятали в стройзоне: выносили все по частям, распарывая и потом сшивая. Подкоп был готов; оставалось выбить «пробку» — сделать вертикальный ход вверх.

В утро побега мы тянули жребий: мы с Виктором получили последние номера. Переодевшись в старом складе и надев сверху лагерную одежду, мы пробрались к нашей траншее, открыли замаскированную дыру подкопа, первым полез Плюта: этот силач должен был быстро прокопать «пробку». За ним пролезли еще трое — отгребать землю. Минут через двадцать из дыры раздался глухой голос:

— Мы пошли по одному!

Началось... Сердца глухо бились. Мы сидели молча. Еще несколько минут — полез Станислав, Семен, за ним я, замыкал Виктор.

Лихорадочно прополз я до конца подземного хода, где мы с Виктором, работая, не раз шутили: «сюда бы на ночь загонять ежей-антисоветчиков, чтобы рыли для нас!» Но вот полез наверх Семен: теперь через 10-15 минут лезу и я... В голове крутились обрывки мыслей, бешено колотилось сердце.

— Hу, Витя, я пошел.

И я полез... Наверху был яркий солнечный день и, когда я резко высунулся из подземной дырки, то первое, что я увидел — голый зад... За три метра от нашего лаза сидел, сняв штаны, какой-то надзиратель, и его глаза смотрели на меня не менее ошарашенно, чем мои на него! Терять было уже нечего, и я выскочил на поверхность земли, чтобы оглушить и обезвредить эту случайную трагическую помеху. А надзиратель, вереща от ужаса и на ходу подтягивая штаны, уже бежал к воротам нефтебазы и догнать его я не смог. Он бежал к вахте лагеря и кричал часовому на вышке:

— Стреляй! Побег!

Я подбежал к дырке и крикнул Виктору о случившемся: с вышек уже стреляли, и ко мне уже бежала толпа надзирателей... Все для меня было кончено. Странно, но меня даже не ударили. Ошарашенные случившимся и не зная еще, что часть людей ушла, надзиратели стояли, оживленно переговариваясь и слушая рассказ солдата, которого я спугнул в его импровизированной уборной. Потом меня посадили в «воронок» и увезли в следственный изолятор. Все это, да и последующее следствие я воспринимал апатично: напряжение последних месяцев перешло в спад... Следствие вел какой-то незнакомый мне майор. Ни Ролик, ни Кузнецов не появлялись. Я их понимал. Но и мне выдавать их ошибку и провал тоже смысла не было. Я старался молчать. Говорил, что позвали меня в побег в последний день, а кто рыл подкоп, я не знаю. Через месяц мне объявили постановление: «за организацию и попытку побега отправить на год в строгий тюремный политизолятор». Я и это воспринял как нечто, меня не касающееся: общая подавленность перешла к этому времени в безразличие. То, что по этому делу идет Виктор, не успевший вылезти из подкопа, и то, что охрана задержала в городе Станислава, меня не очень волновало — все шло мимо меня: тяжело было расставаться с мечтой о свободе...

Глава XI

За несколько дней до этапа в закрытый политизолятор меня, Виктора и Станислава соединили в одну камеру. И Виктор вдохнул в меня бодрость: он умел шутить, этот человек! И, наверно, многих в лагере спасали от петли его смех и шутки. С товарищами мне стало как-то проще и понятней, что нельзя так трагично воспринимать первый провал, к тому же, случайный.

Мы понимали, что в любой момент нас могут разъединить, и договорились, что во время этапа каждый будет оставлять на стене этапных камер —  ведь через эти «почтовые отделения» идут все — определенный знак. Долго думали, и Витя предложил: будем писать слово «CAMEL» — название американских сигарет; до этого вряд ли другой додумается. Увидев этот знак, мы будем знать, что едем одной дорогой. Ведь при этапе тебе ни когда не объявляют место назначения — это секрет.

Первого увезли Станислава, потом Витю, и наконец, меня: кончилось уже лето, увозили меня 1 октября 1954 года, опять — в никуда.

«Воронки», вагонзаки и тюрьмы сменяли друг друга с одним общим впечатлением угнетения и унижения. Запомнился лишь Новосибирск: здесь заставили ночью в тюрьме мыться холодной водой — санитарные нормы! — продержали двое суток в громадной, пустой и холодной камере и потом выдали паек — хлеб и селедку — на семь дней. Ну, решил я, еду во Владивосток, на Колыму, по следам папы... Утешало то, что пока в этапных камерах я везде видел на стене призывное слово друзей, едущих впереди: «CAMEL».

Думала ли американская фирма, выпускающая эти сигареты, что слово с сигаретной коробки, где мерно шагает нарисованный верблюд, будет условным знаком политзаключенных в далекой России...

Меня вывели на этап в Новосибирске ночью, одного усадили в «воронок», конвой грубо втолкнул меня, и сразу послышалось «родное»: «Эй, ты, жидовская сволочь! Долго ты нас своим жидам продавал?». Я понял, что конвой поинтересовался моим обвинительным заключением или приговором. Что было говорить? Я смолчал. Но отъевшийся и осатаневший на своей паразитической работе старшина конвоя не унимался: «Всех вас, жидов, повесить надо, наш хлеб жрете и нас же продаете! Живете паразитами на нашей шее! Вот я тебя, гада, пристрелил бы и веселый бы ходил!» — матерщина и грязные оскорбления лились из вонючей пасти пьяного конвоира, и я чувствовал, что сейчас не выдержу и сорвусь... Видя, что меня не проймешь, старшина начал листать раскрытое дело, выискивать женские имена: мамы, сестры — и выкрикивать их, обливая грязной похабщиной. Я не мог даже ударить эту образину — он стоял за решеткой, прижавшись к ней лицом; и я просто плюнул в его орущую пасть. Что тут было!

Захлебнувшись бессильной ненавистью и хрипя матерные ругательства, этот пьяный вытащил пистолет и выстрелил в камеру. Но машина шла по выбоинам российского асфальта, и пуля ушла в сторону. Другие конвоиры кинулись на старшину и отняли у него пистолет — ведь застрелив меня в камере, они все отвечали бы потом, как за убийство.

Всю дорогу до вокзала пьяный скот грязно ругался и повторял: «Вот, ты только выйдешь из «воронка», я тебя все равно пристрелю при «попытке к бегству!» Я понимал, что он это сделает. И сделает безнаказанно: на дворе ночь, иди, доказывай потом, когда будешь трупом.

Но судьба меня миловала: на станции наш «воронок» встречал какой-то офицер, и пьяный старшина стушевался; лишь при посадке в вагон он проявил себя, сказав начальнику конвоя вагона, что я буйствовал в дороге, и меня надо сразу посадить в карцер, в наручниках. Меня и посадили в карцер, но это оказалось такое же зарешеченное купе, отличавшееся от общей камеры тем, что оно было не на 20 человек, а на двоих, и мне здесь явно было лучше. Через некоторое время ко мне посадили еще одного человека. Поезд еще не пришел, вагон наш стоял на запасном пути, и в нем не было света. Мой новый спутник поздоровался со мной. Судя по голосу, это был пожилой человек. Мы легко разговорились. Он тоже ехал в какую-то закрытую тюрьму, как и я. У меня в тот вечер было свое личное маленькое торжество: день рождения. Когда я уезжал из лагеря, то из нашей «синагоги» друзья, зная, что я этот день встречу в пути, принесли мне в дорогу несколько печений и конфет из чудом полученных домашних посылок. Вот я и вынул эти лакомства, рассказал своему случайному спутнику, по какому случаю «пир», и мы начали есть, продолжая разговор. Сосед мой оказался по убеждениям чем-то вроде монархиста-социалиста, как он себя величал. И когда я попросил его разъяснить мне, в чем состоит программа его лично или его партии, если она есть, — он начал многословно и путанно говорить про будущую «Великую Россию» без большевиков и без... жидов.

«Приехали к той же пристани...» — подумал я. Но мне было интересно, что еще скажет этот полоумный, и я слушал. А он продолжал, отвечая на мой вопрос:

— Все зло России — в жидах. Это они дали нам большевизм, это они и сейчас нас угнетают, это из-за них мы с вами сидим здесь. А они — в Кремле!

И я вспомнил: морозный день зимы 1941 года, меня привезли раненого после зимних подмосковных боев; в автобусе, который везет нас со станции в госпиталь, рядом со мной сидит какой-то молодой простой парень, тоже солдат и, оглядываясь по сторонам на дома большого города, говорит: «Вот, ведь жиды, живут тут, в Кремле, а мы за них воюем! Ты хоть одного из них на фронте видел?!»

Что было ответить этим двум людям, видевшим зло только в евреях? Тогда, в Москве, я просто сказал: «Я — еврей». А здесь, в темноте, я спросил:

— Почему вы так уверены, что окружены евреями? Вы можете их узнавать безошибочно?

— Конечно: Я еврея через стенку чувствую, я его, вонючего, в броне танка увижу!

Мой собеседник захлебнулся, проглотив свои зубы, не знаю, все ли, но крови и крика было много. Я еще раза два хорошо приложил его, когда он вылезал в открытую надзирателем дверь. Вдогонку я ему сказал:

— Теперь-то уж ты научишься еврея узнавать и в темноте!

Стучали колеса поезда, везущего меня куда-то вдаль: ехать семь суток. Это — или до Вены или до Владивостока... Но нет, до Вены куда дальше, чем до Луны.

Ко мне начали на станциях сажать еще людей. Сначала посадили двоих парней, севших за грабеж продовольственного магазина: они украли хлеб, масло, колбасу... «Несчастная страна», — думал я, глядя на этих преступников, пошедших на воровство из-за голода. Потом сели несколько матерых блатных. В камере, рассчитанной на двоих, уже было шесть человек.

Но вдруг меня вызвали и высадили в Семипалатинске, в Северном Казахстане. Я был очень удивлен: ехали мы всего двое суток — зачем же мне дали паек на семь дней? Потом знающие арестанты объяснили: тем, кто замешан в побеге, почти всегда дают паек на срок более длинный, считают, что если ты хочешь бежать из вагона, то, зная, что впереди семь дней, будешь два-три дня осматриваться, а тут-то тебя и высадят. Это называется «оперативный паек».

Глава XII

Семипалатинск. Город, в тюрьме которого сидел Достоевский. Уж не туда ли меня везут по ночным вымершим улицам? «Воронок» остановился. При выходе вижу над воротами тюрьмы табличка: «Улица имени Достоевского» — сомнения нет: это та самая тюрьма!

Сразу видно, что тюрьма очень старая: красные кирпичи изъедены временем, штукатурка обвалилась, стены потрясающей толщины. Но честь-то какая: тюрьма Достоевского!

Ввели меня в приемную комнату. Все здесь — рутина: заспанный офицер, страшная вонь от смеси запахов дезинфекционной хлорной извести и квашеной капусты, заспанный надзиратель, привычная и надоевшая процедура обыска. Вещи у меня все отобраны: «вы идете в санизолятор, потом получите свои книги и положенные вещи». Ничего не поделаешь, иду. Привели в жутко холодную камеру с металлическими нарами: стойки железные, а вместо досок натянуты полосы железа шириной в 5 см и с промежутками между полосами тоже в 5 см. Лежать на этом нельзя, сидеть — и то долго невозможно! В камере есть люди, знакомимся. Один из них — среднего роста, с явно еврейским типом лица и до непонятности худым телом — Володя Бернштейн. На лице его «штамп» — блатной. И точно — кличка его «Арматура» (это — из-за хронической худобы). Разговорились. Умный парень, веселый и злой. Как-то «не идет» ему быть в блатных. Но ведь — факт. В тюрьме все упрощено, и чувствуешь, когда и что можно спросить.

— Как ты в «люди» вышел? — серьезно спрашиваю, не из простого любопытства.

Задумался, сжался как-то весь и начал цедить сквозь зубы:

— Ты, может, не поверишь, отец мой — большой партиец во Владивостоке. И семья у меня вполне была денежная. Воровать я пошел не из-за хлеба. Нет. Меня вранье замучило. Отец врал матери, мать — отцу, оба — мне. Я уже в 14 лет видел, что отец и мать ни в черта, ни в Бога, ни в коммунизм не верят. А во что верят? — в деньги! Свой партбилет отец называл «хлебной книжкой». Ну, а мне денег не давали, говорили «испортишься». Вот я и решил доказать им, что и без них проживу, и пошел к ворам — тут хоть без вранья!

— А как ты к политзаключенным попал?

— Это просто. Надоело мне таскаться по воровским штрафнякам: книг нет, говорить не с кем, решил перейти к «политикам». Взял лист бумаги, написал антисоветскую листовку и повесил ее в дверях кабинета «кума». Мне и дали 25 за антисоветскую агитацию.

— Агитировал, значит, оперуполномоченного? — засмеялся я.

— Выходит, так! — с улыбкой отозвался Володя. Кто-то из ребят предложил потребовать перевода из этого «санизолятора», где можно было только заболеть, куда-нибудь в другую камеру. Постучали в дверь, солдат никого позвать не захотел, но не тут-то было! Мы подняли такой стук, что и мертвый проснулся бы. Акустика тюрем не рассчитана на буйство: если из камеры бить по металлическим дверям, то в коридоре можно оглохнуть или сойти с ума от грохота. Пришел дежурный офицер. Оказалось, что он не кадровик, а недавно демобилизовавшийся офицер пехоты: говорить с ним было легче. Он понял нас, но объяснил, что перевести не сможет. А матрацы и одеяла пришлет. Вскоре появились матрацы и одеяла — страшная рвань. Но и это хорошо. Постелили мы матрацы, легли и... тут же очутились на железных полосах. Дело в том, что матрацные мешки были набиты не ватой или деревянной стружкой, как обычно в лагерях, а обрезками грубой кожи — отходами местного кожевенного комбината. Эти кусочки проваливались между полосами железа, и матрац «исчезал». Со скандалами и шумом мы промучались в этой холодной и сырой камере неделю и, наконец, нас перевели в «нормальные» камеры. Я попал в камеру, где сидел латыш Ян Тормавис и мой товарищ Станислав. Она была крохотная, всю ее занимали нары. Около двери оставался примерно метр площади, где стояла тумбочка для хранения кружек и хлеба и извечный спутник русских тюрем — «параша» — металлическое ведро с крышкой, «персональная уборная». Окно было высоко над потолком, крошечное и закрытое «намордником» — щитом, предохраняющим от возможности видеть, что делается во дворе.

В этот же день был обход камер начальником. Это был капитан, маленького роста, усики ежиком и пропитой хрипящий басок. Я спросил у него:

— Скажите, пожалуйста, в какой камере вашей тюрьмы сидел Достоевский?

— Из какого лаготделения прибыл этот Достоевский? — прохрипел в ответ капитан.

Больше спрашивать было не о чем... От Станислава я узнал, что Виктор тут же, в тюрьме, и на стене уборной, где мы выливали параши по утрам, я написал наш пароль — «CAMEL» — прибыл третий!

Скоро через эту же уборную мы установили связь с Витей: записку писали на внутренней стороне бумаги «козьей ножки», и этот «окурок» я бросал в уборной на грязный пол, в угол. Так же писал мне и Витя. Но эти записки через некоторое время перестали поступать... А еще через некоторое время меня вызвал к себе какой-то офицер и сказал, что он не из тюремной администрации; задал несколько пустых вопросов, а потом спросил:

— С кем у вас тут нелегальная переписка в тюрьме?

— Ни с кем, — не моргнув глазом, ответил я. Офицер вынул из папки десяток перехваченных записок и подал мне:

— Какие ваши, какие вам?

Я начал просмотр, внимательно читая недошедшие до меня письма Вити и пропуская свои.

— Тут мне все незнакомо, — сказал я, возвращая пачку.

— Я не ожидал от вас иного ответа, — спокойно сказал офицер, — но вы поберегитесь: у вас в камере «наседка».

«Наседка» — это доносчик... Офицер отправил меня в камеру... для раздумья. Провокация его слова или правда? Если он сказал правду, то почему? Долго я думал, но ничего в поведении офицера не понял, посоветоваться было не с кем: хотя я вполне доверял Станиславу, но для проверки такого сообщения надо было молчать. Проверять так уж проверять! В тот же день, когда Станислав уснул, я сказал Торманису, что мои письма пропадают и я придумал новый метод, объяснил, какой. На следующий день я послал записку новым методом, и она дошла. В этот же день Торманис попросился на прием к врачу. А следующая моя записка не дошла. Все стало ясно, и можно было рассказать Станиславу. Посоветовавшись, мы решили не бить подлеца, а молча показали Торманису на дверь. Он понял, постучал и попросил надзирателя о переводе — его тут же забрали, чего обычно не бывает. На всех обходах дежурных офицеров мы со Станиславом просили о переводе к нам Виктора, но администрация тюрьмы этого не хотела. Но все же мы добились своего и сделали это очень просто:

— Зачем вам наши бесконечные просьбы и лишние неприятности? — спросил я у начальника тюрьмы на обходе. — Вам от перевода к нам этого человека ни жарко, ни холодно, он же остается в тюрьме. А надоедать мы будем без конца. И жалобы на вас писать. А вам отвечать придется. А мы опять писать будем. И вам это все равно надоест.

Капитан ушел молча, а через час Виктора перевели к нам.

Приход Вити означал, во-первых, повышение настроения у всех троих — этот человек был неиссякаем в шутках и в умении видеть смешное в чем угодно; кроме того, он был прекрасным мимом и изображал в лицах кого угодно; во-вторых, я решил не тратить времени даром и начать учить английский язык.

Перейдя к нам, Витя рассказал, что он был в большой камере на 12 человек; там подобрались сплошные «бегуны» с опытом и говорят о возможности побега отсюда. План прост: есть в камере угол, не просматриваемый из «глазка» надзирателем; в этом месте хотят ночью пробить потолок, выйти на чердак, оттуда — на крышу и прыгать со второго этажа на улицу города через забор тюрьмы, расположенный примерно в двух метрах от здания. Предложение было заманчивым. Но мы многого не знали: есть ли окна с чердака на крышу? Не огорожена ли крыша? Не слишком ли крутая — можно ли по ней сделать разбег перед прыжком? Не зная этого, нельзя было ничего решать. И нельзя было сразу проситься в ту камеру: это было бы уже чересчур... Решено было пока сидеть тихо, ждать зимы: ведь прыгать надо в снег. Я начал учить английский язык. Бумага была, а Виктор оказался прекрасным педагогом.

А кругом нас кипела подспудно и явно арестантская жизнь: мы переписывались с соседями и знали, что в тюрьме этой около 200 политзаключенных, что есть еще оставшиеся здесь воры и их противники — «суки» (до нашего приезда эта тюрьма была штрафным изолятором для уголовников, в нелегальных письмах мы договаривались о необходимости изменения внутреннего режима тюрьмы: мы не могли примириться с грубостью и хамством надзирателей, привыкших к «блатным»; хотели исправить питание — на кухне здорово воровали, и мы голодали. Надо было добиться права покупки, дополнительно к пайку, хотя бы хлеба и сахара.

Мой знакомый по первому дню в этой тюрьме Володя Арматура-Бернштейн сидел в другом конце нашего коридора и забавлялся, как мог. Когда ему надоедала монотонная жизнь камерных будней, он выкидывал какой-нибудь номер, о котором потом долго говорили со смехом. Так, однажды, попав за что-то в карцер, он обратился к надзирателю с вежливой просьбой:

— Принесите мне «Капитал» Карла Маркса.

Надзиратель опешил:

— Не крути мне мозги, Арматура!

Но от Володи не так-то легко было отделаться: он лег на спину около двери и начал «делать велосипед» — стучать ногами в металл. От таких ударов грохот нестерпимый, и вскоре надзиратель не выдержал — принесли Володьке «Капитал».

Тогда он уселся под самой дверью камеры и начал читать страницу за страницей вслух, громким голосом, так что вся тюрьма слушала и покатывалась от хохота. Прибежал дежурный офицер:

— Бернштейн, прекрати!

— То есть, как это прекратить? Я читаю великие истины нашего великого вождя, товарища Карла Маркса, а вы требуете, чтобы я замолчал?! Кто же из нас антисоветчик?!

— Володя, прекрати: я тебя из карцера выпущу.

—  Это другое дело: тогда товарищ Маркс не обидится — хоть чем-то людям помог!

Была уже зима; мы очень мерзли на получасовых прогулках, на которые выходили ежедневно. Прогулка была во дворе, разделенном каменными стенами на дворики-клетки; а поверх стены по трапу ходил часовой и следил, чтобы мы не переговаривались с соседними камерами — боязнь сговора! — и не перебрасывали записок. На прогулку нас водил надзиратель с явно незлым лицом, не придиравшийся к нам и вежливо отвечавший на вопросы. Со мной у него завязались более тесные отношения. У меня очень болели и мерзли ноги, раненные еще на фронте и «доведенные до нормы» в воде стоячего карцера. Поэтому врач разрешил давать мне на прогулку валенки. Этот солдат приносил мне перед прогулкой валенки, и вскоре я заметил, что он приносит их согретыми. Я от души поблагодарил его за человеческую заботу. И с тех пор мы начали перебрасываться отдельными незначительными фразами, — а это надзирателям запрещено. Постепенно доверие его ко мне росло, и он даже начал спрашивать, кто за что сидит, и искренно удивлялся:

— Такие есть хорошие тут люди! Вижу ведь, что ни за что сидят; но раньше-то я не знал, какие дела у вас!

Дружба эта между нами укреплялась, но я и не предполагал, какое развитие она получит.

Наша тройка начала просить о переводе в камеру, где раньше сидел Витя: мы узнали, что там есть места, и это дало нам повод говорить с капитаном. Мотивировали мы свое желание тем, что очень устали от жизни в крохотной каморке и хотим иметь возможность ходить по камере. Нас перевели. Эта камера была большой: не менее 40 м^2. В ней было человек 12. Публика была разношерстной. Был тут «боксер-борец», как он представился, Федоров, циркач. Был тут «Васек» — очень странный и скрытный бродяга, о котором Витя хорошо сказал: «Он, со своей хитростью, себя перехитрить хочет». Понравились мне два студента — Сергей и Марк — сидевшие за чепуху, за какие-то анекдоты, но в лагерях очень посерьезневшие и окрепшие духом. Приятны были два друга — альпинисты, пытавшиеся уйти за границу. Хорошее впечатление производил молодой моряк, хотевший в Батуми проплыть морем вплавь в Турцию и снесенный назад течением.

Нас встретили радостно: все только и говорили о побеге! И уже знали, что мы перешли к ним с этой целью.

К тому времени наши споры с администрацией о режиме, еде и покупке хлеба зашли в тупик. Эти офицеры и солдаты привыкли управлять уголовниками и не могли понять, что имеют дело с более организованной публикой. Было решено: если начальник тюрьмы не примет решения в нашу пользу, объявляем голодовку. Ход событий был ускорен тем, что в санизоляторе повесился один из наших заключенных. Повесился он как-то неудачно: сломал позвоночник, страшно кричал, когда его вынимали из петли, хрипел, когда его несли ночью по коридору мимо наших камер...

И мы взорвались! Спонтанно, не сговариваюсь, начали дико бить в двери скамейками, кружками, ногами! Крик и вопль стоял такой, что, наверное, за три квартала от тюрьмы было слышно. Все «кормушки» были выбиты, офицеры и надзиратели метались по коридорам, что-то крича и умоляя, но их голосов не было слышно. Наконец, прибежал вызванный начальник тюрьмы. Он пытался говорить, подбегая к «кормушкам», но с ним не хотели разговаривать: продолжалась вакханалия дикого стука и криков. Лишь к утру мы выдохлись. И через «кормушки» сговорились: голодовка! И не говорить ни с кем до приезда какого-нибудь крупного начальства. Мы легли по своим нарам. Утром в открытые кормушки раздалось:

— Возьмите хлеб!

Никто не встал. Хлеб унесли. Пришел дежурный офицер:

— Почему не берете хлеб?

Молчание.

К полудню появился начальник тюрьмы. Меня уполномочили сказать ему о наших требованиях.

Когда он дошел до нашей камеры, натолкнувшись везде на гробовое молчание, он уже был в панике:

— Что, и здесь молчат? Да вы что, с ума посходили? Век такого не видел! — на него было жалко смотреть. Этот человек всю жизнь ругался с уголовниками, и его наше молчание пугало больше всего.

Мы помолчали несколько минут, а потом я, лежа на нарах, сказал:

— Капитан, мы долго убеждали вас быть более понятливым. Теперь мы с вами говорить не будем: вызывайте прокурора Семипалатинской области или срочно сами меняйте режим; мы требуем вежливости, переписку, посылки от родных, покупку продуктов, замену матрацев — все это вы знаете из прежних разговоров.

— Я вам покажу требования! Я вам всем еще по 25 припаяю! — взорвался маленький, небритый и невыспавшийся капитан. — Вешаются тут, двери ломают, мне день рождения справить не дали! — обида звучала в голосе этого дурака, и мы, не вы держав, расхохотались.

Капитан выбежал из камеры, и в тюрьме воцарилась непривычная тишина ожидания...

Прошли сутки. Нам регулярно приносили еду, мы молча отказывались ее принимать.

Прошло трое суток. Никто не приходил к нам. На четвертые сутки начальник тюрьмы не выдержал и пришел:

— Вы не собираетесь кончать эту глупую затею?

Никто ему не ответил.

— Я спрашиваю?!

Молчание. Лежим, глядя в потолок.

Потоптавшись по камере, капитан ушел. Вечером на пятые сутки он пришел и коротко сказал:

— Все распоряжения по режиму и питанию я отдал. Кончайте голодовку.

Мы, конечно, с радостью прекратили вынужденное самоиздевательство: ведь мы и так были истощены строгим режимом тюрьмы, без свежего воздуха, на голодном пайке; эти пять суток были тяжелыми.

С этого дня воцарился новый порядок: надзиратели и офицеры с предупредительностью горничных и официантов выполняли любую просьбу — даже на рынок ходили!

Появились у нас газеты, книги из библиотеки, во все камеры выдали ватные матрацы. Тюрьма торжествовала победу.

Мы тогда еще не знали, почему так быстро сдался капитан. Лишь спустя несколько месяцев мы узнали, что в этот период по всему Союзу, во всех лагерях прошли восстания... Я лично тогда думал, что капитан просто не хотел вначале сообщать о голодовке начальству, надеясь ее сорвать, а когда увидел, что мы держимся, то испугался нагоняя за несвоевременное сообщение о «бунте» и почел за благо уступить. Может быть, и это сыграло роль в рассуждениях нашего злосчастного начальника тюрьмы, который, наверно, по ночам проклинал тот час, когда к нему прислали этих политзаключенных! В довершение ко всему, над ним все смеялись: его авторитет был навсегда подорван, и режима в тюрьме просто не было!

Однажды, спустя примерно две недели после нашей маленькой победы, открылась дверь камеры, и надзиратель объявил:

— Двое из камеры — к начальнику тюрьмы!

Мы переглянулись: это было ново. Никогда еще и нигде в тюрьмах и лагерях не вызывались представители. Наоборот: считалось, что всякое представительство — бунт. Желание разъединить людей — главное желание советских властей, и поэтому всюду ищут зачинщика, и всегда требуют: говори только за себя! А тут вдруг: представители от камеры! Послали меня и Виктора.

Привел нас надзиратель в административный корпус и ввел в кабинет начальника тюрьмы: там уже было человек 20 заключенных из разных камер. Мы шумно здоровались с теми, кого знали, знакомились с незнакомыми и известными нам лишь по фамилиям, а надзиратели приводили все новых «делегатов»!

Наконец, вошел капитан и, подойдя к столу, обратился к нам примерно с такой речью:

— Вот вас прислали ко мне для чего? Исправляться. А вы что делаете? Бунтуете! Что мне теперь делать с вами?!

— Это что у нас, профсоюзное собрание? — выкрикнул кто-то.

— Вот, и говорить мне не даете! — взбеленился капитан. — Дела на вас новые завести надо! Как вас еще исправишь!

— Конечно, «Историей КПСС», особенно «Кратким курсом», нас не перевоспитаешь, — спокойно и задумчиво произнес Виктор. Все уже откровенно хохотали.

— Да вы что, смеяться сюда пришли! — орал капитан. — Молчать! Я вас за делом позвал!

— Капитан, есть деловое предложение, — начал я, и товарищи замолчали, ожидая новой шутки, но я говорил серьезно. — Вот нас по разным причинам не любило начальство лагерей и постаралось от нас избавиться: написали на каждого из нас постановление с маркой «беглец», «бунтарь» и отправили к вам, в закрытую тюрьму. И у вас сейчас есть только один способ избавиться от нас: напишите, что мы уже исправились, и нас можно досрочно отправить обратно в лагеря.

Все собравшиеся в кабинете смеялись и одобрительно шумели.

— Что вы меня учите врать! — кричал капитан. — Я врать не буду!

— Ну, и будете с нами мучиться, — спокойно добавил я и сел.

Собрание явно не удалось. Нас развели по камерам, и долго еще гудела тюрьма, обсуждая необычное происшествие. Но мы были неправы, думая, что это собрание ни к чему не привело: скоро мы узнали, что моя мысль запала в голову капитана.

Глава ХIII

После этого собрания жизнь в камере пошла спокойно. Требовать было нечего, разве только свободы...

По вечерам, когда стихала брань выдохшихся воров и сук, из какого-нибудь окна кричали:

— Витяня! Заделай песню! Эту, как ее, компаньерос!

И Витя подтягивался на скошенный подоконник: вся тюрьма замирала, слушая... У Вити был неплохой голос, а здесь это вообще было находкой.

Так странно и грустно было слушать в этой мрачной камере чудесные мелодии, с которыми связано так много... Виктор пел подолгу, его не отпускали. «Давай, Витяня! — орали блатные. — Давай!».

Как-то днем пришел с обходом капитан и сказал: «Воры к вам просятся. Говорят, что они без денег, и хотят, чтобы я рассадил их по одному к вам в камеры. Согласны?» Мы обещали подумать. Многие были против. Но некоторые из нас говорили, что глупо отталкивать голодных людей, не стоит их оскорблять, пусть лучше они будут с нами, чем с КГБ. И решено было принять по одному блатному в каждую камеру.

Открылась дверь, и к нам вошел громила почти двухметрового роста. «Володя-Стропило», — отрекомендовался он. Стропило — это самое большое бревно, на котором держится крыша; эту кличку обычно дают силачам и рослым ворам. Володя быстро обжился у нас. Мы старались давать ему читать, так как читать он умел. Но в остальном ум его был чист и незапятнан. Читать ему давали что-нибудь с приключениями и убийствами — знакомое. Дал я ему однажды книгу о франко-прусской войне, где пойманного предателя режут французы: медленно отрезают ему голову над тазом, чтобы пол не запачкать... Прочел он книгу, спрашиваю:

— Ну как? Жутко было, когда убивали этого шпиона?

Зевнул Вовка, скрутил «козью ножку» и спокойно ответил:

— Подумаешь, одного заделали! — и я понял, как наивно говорить так с человеком, который сам резал людей, «сук», десятками. Володя явно тосковал у нас: в карты играть не с кем, поматериться всласть тоже не обстановка.

Но в это время вдруг нашему начальнику тюрьмы опять попала вожжа под хвост: нам запретили передавать продукты из камеры в камеру. А ведь деньги были не у всех, и поэтому важно было иметь возможность поделиться хлебом с товарищами. Как раз в этот период наша камера была богатой: мы покупали хлеб. Надо сказать, что хлеба не было и на свободе: везде за ним стояли страшные очереди. Но для нас, по спецзаказу, хлеб брали с пекарни, и администрация тюрьмы, надзиратели тоже брали себе хлеб из той же машины: эти подробности мне рассказал тот надзиратель, с которым я подружился. И вот, нам надо было доказать капитану, что мы все равно передадим хлеб и продукты, куда захотим. За это дело взялся Володя. У всех нас он собрал носки, распустил их на нитки и умело сплел тонкую и прочную веревку длиной метров 6-7. Эта веревка предназначалась для переброски пакета с продуктами из одного окна тюрьмы в другое, вдоль стены. Операция происходила так: веревка сматывалась кольцами, как лассо, и на один конец ее привязывался пакет с продуктами. Потом Володя подтягивался к окну, просовывал руку с пакетом сквозь решетку и кричал: «Держи коня!» — и называл номер камеры. Соседняя камера или нижняя, или через окно от нее, высовывала палку от щетки или просто руку и сообщала: «Готово!» Тогда Володя кидал пакет, кидал, не видя, куда, но все же попадал почти всегда точно. Но иногда пакет падал вниз, во двор, его подтягивали, и кидали до тех пор, пока он не достигал цели. Так «конь» начал ходить по камерам, и воры — специалисты по этому делу — передавали продукты в любой конец тюрьмы. Увидя, что его приказ бессилен, капитан велел надзирателям отбирать, ловить «коня». Началась охота. Надзиратели дежурили около камер и врывались, пытаясь отнять веревку. Но делали они это неохотно, для проформы. Зато, дежуря внизу, они входили в азарт и старались схватить пакет, если кто-то промахивался и «конь» падал на землю.

Как-то Володя потерял за два дня трех «коней», и был очень зол.

— Вот я им покажу! — бормотал он, плетя новую бечевку. — Я им покажу, я их накормлю!

Дело в том, что надзиратели, хватая «коня», обычно кричали: — Спасибо за хороший завтрак!

Я обратил внимание, что Володя плетет «коня» очень небрежно, лишь в две нитки. Но я молчал — ему видней. Закончив плести, под вечер, Вовка объявил: «Затыкай носы!» — снял штаны и сделал в пакет из плотной бумаги то, что полагается делать в уборной... Потом он привязал этот пакет к бечевке и, влезая на окно, громко заорал: «Держи коня!» Выждав для верности несколько минут, он кинул пакет, не целясь, внизу его схватили жадные руки, нитка оборвалась, и торжествующий Володька спрыгнул с окна.

— Спасибо, — кричали снизу надзиратели, еще не развернув пакет.

— Кушайте на здоровье! — хохотал Володька и мы вместе с ним.

Минуты через две со двора раздалась дикая ругань, матерщина: развернули...

— Ну, как? — Володька уже опять был на окне. — Понравилось? Еще хотите? Могу еще пакетик устроить, отборного!

Ругань надзирателей снизу была лучшим доказательством успеха.

Но с этого дня надзиратели уже обозлились, и охота за «конями» стала более серьезной и упорной: нам приходилось туго.

— Ну, я им заделаю! — бормотал Володя и плел очередного «коня».

Уже все носки были на исходе... А коня он плел непомерно толстого, крепкого — канатик, а не бечевка.

— Ты зачем это такой плетешь? — поинтересовался кто-то.

— Сейчас увидишь! — хмыкал Володя.

И мы увидели... В конец каната Володя вдел большие четыре крючка, наподобие рыболовных; он сделал их из найденных где-то гвоздей, и хорошо заточил концы. Около этих крючков он привязал небольшой пакетик, чтобы не подумали опять, что это кал, — и вечером после долгих вызовов и криков «держи коня!» — кинул, сознательно промахнувшись.

Внизу надзиратель торжествующе схватился за веревку, а Володя быстро начал тащить крепкий канатик вверх, и крючки впились в руки надзирателя: мы это поняли по крику боли, раздавшемуся за окном.

— Ну, как, конокрад! Будешь еще коней красть? — зло и радостно кричал Вовка, подтягивая веревку вверх. Надзиратель, попавший на крючки, истошно орал, кто-то во дворе матерился. Наконец, веревка ослабла, ее отрезали внизу.

Через час к нам в камеру вошел начальник тюрьмы с целой свитой офицеров и надзирателей.

— Вы что мои лучшие кадры калечите? — капитан был явно вне себя.

— А вы прекратите ненужный спор: мы раньше передавали продукты из камеры в камеру, и все было спокойно, — парировали мы.

— Я вам покажу, как мною командовать! Забрать его в карцер! — кричал он, показывая пальцем на Володю.

— Никто в карцер не пойдет. Если примените силу, то мы всей тюрьмой вам такое сделаем, что с вас погоны полетят! — кричали мы.

Капитан отступил. И со следующего дня мы свободно передавали табак и продукты из камеры в камеру, как будто и не было спора и ругани...

План побега тем временем становился реальней с каждым днем, так как мое знакомство и чисто человеческие отношения с надзирателем перешли в совершенно иную стадию. Однажды я заметил, что он взволнован и расстроен, спросил, в чем дело. Он замялся, но на следующий день нашел возможность рассказать мне, что его брат, служивший в Восточной Германии в каком-то советском учреждении, попытался перейти на Запад, был арестован, и теперь он не знает, что с ним... Ситуация была странная и неожиданная: если это провокация, как решил кое-кто у нас в камере, то все ясно: оперуполномоченный хочет нас дешево «купить», но если это всерьез... Я лично верил этому простому парню, чувствовавшему себя здесь не на месте. Глаза у него были честными, а глазам надо верить — это лучше любого паспорта. И я решил позондировать почву: в последующие дни я прямо говорил этому человеку, что нам тяжело здесь, что мы хотели бы сделать то, что пытался сделать его брат, но мы в тюрьме и ищем способа уйти отсюда. Парень слушал, не прерывая, а я давал ему время привыкнуть к подобным темам. Наконец, я прямо спросил его: знает ли он, как можно выйти из этой тюрьмы? Он ответил, что не знает. Это было хорошо: подосланный КГБ человек сказал бы, что знает. Разговоры эти велись месяца два, медленно, по нескольку слов в день, когда мы гуляли, и надзиратель этот стоял на стене прогулочных двориков. Наклонившись ко мне, он тихо говорил или слушал меня, а товарищи мои затевали в противоположном углу какой-нибудь громкий спор и делали вид, что они на нас не обращают внимания. Но настал день, когда эта и без того фантастическая история с вовлечением надзирателя в подготовку побега перешла всякие реальные границы: придя утром к нашей камере и подавая мне в «кормушку» валенки, парень прошептал:

— Мой брат прибыл в Семипалатинск с этапом сегодня ночью...

Я оцепенел. События явно убыстрялись и развивались как в киносценарии. Ребята в камере настаивали, что все это подтасовка «опера» и нас тянут в ловушку. Но этот простой парень не был великим актером, а я только что видел его потрясенное лицо и испуганные глаза, глаза человека, попавшего в беду. Через несколько минут он пришел за нами и повел на прогулку. Тут он мне тихо рассказал, что ночью его вызвали быть в конвое, принимать арестантов с поезда. Ни он, ни брат не подали вида, что знают друг друга. Этап этот они отвезли в пересыльный лагерь, тут же, при тюрьме. Парень смотрел на меня с мольбой:

— Посоветуй, что делать!

Я сказал ему, чтобы он «забыл» взять валенки после прогулки и пришел за ними через час, тогда я скажу ему, что об этом думаю.

Когда мы вернулись в камеру, я рассказал все товарищам, и решено было просить его помочь нам с побегом, посоветовать организовать побег брату и всем вместе уходить за границу.

Стоя у кормушки, я коротко и четко сказал этому человеку, что мы собираемся бежать и возьмем его с братом. Надо, чтобы он вывел брата из лагеря, как бы на допрос в административный корпус, так как все равно через несколько дней начальство узнает, что один брат сидит, а другой его охраняет, и тогда будет все кончено: брата отправят дальше, а его уволят с работы. Выведя брата, он должен увезти его в какой-нибудь знакомый казахский аул, к друзьям и дать нам этот адрес: мы туда доберемся после побега. Нам нужен хороший стальной нож, план чердака тюрьмы и надо знать, какой наклон у крыши и что за забором, куда мы будем прыгать. Все это я попросил его написать и передать нам с ножом и планом в валенке завтра. Парень выслушал меня внимательно, но смотрел совершенно ошарашенно. Когда он ушел, я подумал, что он и сейчас еле-еле воспринимает то, что ему говоришь, — а если бы мы его постепенно не готовили предыдущие месяцы?

На следующий день мы получили от нашего друга план чердака и слуховых окон, угол наклона крыши и хороший нож! Фантазия превращалась в реальность. И надзиратель не постеснялся все подробно описать своей рукой: это снимало подозрения в предательстве. Тут же он писал, что брата своего попробует завтра вывести из лагеря и сообщал адрес, где они будут ждать нас. Сплошная удача: у нас будет, где остановиться в первые дни, что очень важно.

В эту же ночь мы начали работу: в тот угол камеры, который не просматривался надзирателем, перенесли тумбочку, на нее влез самый сильный из нас — Володя Стропило — и начал аккуратно резать сначала штукатурку, а потом доски потолка. Дело шло медленно, люди менялись, доски были очень толстыми, работать, вытянув руки вверх, было очень трудно. К середине ночи мы поняли, что работа эта не на один день... Встал очень серьезный вопрос: как закрыть отверстие в потолке? И опять нас выручил наш блатной! Стропило оторвал кусок простыни, густо забелил его зубным порошком, разведенным водой, высушил, подогнал цвет материала к цвету штукатурки потолка, наклеил этот кусок материала на дырку и замазал швы тем же раствором зубного порошка. Все мы остались без зубного порошка, но отличить место пролома на потолке мог только тот, кто знал его: сказывался опыт бесчисленных побегов, опыт целых поколений лагерников и арестантов России...

Днем у нас в камере было необычно тихо; даже шебутной, беспокойный Васек-мужичок из колхоза, пристреливший из берданки председателя, и тот спал. Ночью продолжалась работа. И опять днем мы набирались сил. Вечером при поверке перед отбоем дежурный офицер, тот самый, что благоволил к нам, так как на работу в тюрьму попал из армии и, как все нормальные люди, явно недолюбливал КГБ, сказал:

— Беспокойный день сегодня. Малолетка тут в карцере рот себе зашил по углам, так я его спрашиваю: ты зачем это сделал? А он отвечает: начальник, а зачем мне большой рот, если пайка 300 грамм. Вот ведь... А еще у нас тут побег из лагеря.

И ушел, поняв, что сказал лишнее.

Значит, ушел наш приятель, и брата увел! Хорошо! — чужая удача вдохновляет, окрыляет!

Ночью мы прорезали первую доску до конца. За следующие две ночи был сделан и второй прорез, кусок дерева толщиной примерно в 6 см был вынут. Все торжествовали. Приближался час нашей попытки. Но тут стоявший наверху сказал тихо: «Что-то тут есть еще...» Мы замерли, глядя вверх, на руки, исследующие пролом в потолке. Через несколько минут, спрыгнув вниз, наш товарищ сказал: «Хана! Там решетка...» Случилось то, чего мы не ожидали: по потолку тюрьмы сверху была уложена толстая металлическая решетка. А ее ножом не возьмешь...

Мы долго не заделывали в ту ночь дырку: каждый хотел пощупать решетку, обсуждались варианты, один другого фантастичнее... Под утро прорез заделали и легли спать. Состояние у всех было подавленное, никто не хотел расставаться с планом такого реального побега, все лежали и думали...

Все понимали: надо доставать ножовку по металлу, без нее ничего не сделать. А пока нет пилки — ждать. Настроение в камере резко упало. Сразу стал виден весь ужас нашего существования: железные нары, на которых мы лежали настолько вплотную, что ночью надо было переворачиваться всем вместе; грязь нашей камеры, где арестанты сидели уже столетия; полумрак этого каземата, где самый веселый человек терял бодрость: запах кислой капусты, хлорной извести и испражнений, впитавшийся в кирпичи за эти бесчисленные годы...

Но как-то надо было жить. И вот, по вечерам мы с Витей начали читать друг другу стихи, которые сохранились в памяти с прошлых времен. Тут были Блок, Брюсов, Уитмен, Есенин, Гумилев, Ахматова, Гейне, Перец Маркиш... — мы выскребали из памяти все, что там было. И вскоре этим заинтересовались наши сокамерники. К сожалению, знатоков настоящей поэзии не было, но люди слушали с живым интересом, и кое-кто начал записывать стихи для того, чтобы тоже выучить их наизусть. Особенно большим успехом пользовались стихи, выражавшие волю к жизни и победе: «Победа» Гумилева, «Ассаргадон» Брюсова...

Вот в эти дни мы и решили: начнем писать вспоминаемые стихи в тетрадь. И начали. Заполнили одну тетрадь. Начали вторую, потом — третью. Тетради эти просили уже из других камер: наша работа имела успех и доставляла людям большое удовольствие. Нас исправляли, дополняли стихи, рисовали иллюстрации к темам. Так странно звучали в этом ужасе древней тюрьмы чудесные строчки нашего с Витей товарища по Омским лагерям, Олега Бедарева:

«Панта рей!» —

это особенно слышится ночью,

Когда огни фонарей

встают, как в строке многоточье...

Будто прошлое вновь о любви говорит —

В окна тянет руку незримую...

Уплывает прошедшее в волнах зари,

Как корабль, увозящий любимую.

Ты стоишь и былому кричишь: воротись!

Ничего не вернется из Прошлого Дальних Морей...

Оглянись! С новым утром и Солнцем встречается Жизнь!

Панта рей!

Даже тот, кто не знал, что «панта рей» в переводе с греческого означает «все течет», читал это с подъемом, внутренне воспринимая стихи, как призыв к жизни.

Иногда мы и развлекались. Однажды пришел начальник тюрьмы и кто-то «завелся» с ним из-за какого-то пустяка. Капитан быстро перешел на крик. И ему в лицо было брошено: «Паразит!»

Лицо начальника налилось кровью, сравнялось по цвету с его носом алкоголика.

— Как ты смеешь меня называть паразитом! — орал он. — В карцере сгною!

А к этому времени у нас в камере был уже второй блатной — Володя Арматура. И он, конечно, не мог пропустить случай поиздеваться над тупым офицером.

— А почему вы обижаетесь? — невинно и удивленно вступил он в разговор. — Разве вы не знаете, что сам товарищ Карл Маркс так вас называет?

— То есть как это, Маркс?! Я тебе покажу, Маркс! Начитался тут, грамотным стал, — бушевал офицер.

— Ну, это вы зря, гражданин капитан, — примирительно уговаривал Володя. — Я ведь вам говорю о всемирно известном труде товарища Маркса, о его «Капитале». Ведь там, когда говорится о построении общества, о базисе и надстройке — помните, еще товарищ Сталин об этом тоже говорил?

Капитан явно начал слушать, так как имена Маркса и Сталина его гипнотизировали, и он, как и все граждане этой несчастной страны, боялся попасть впросак.

— Ну, так вот, вы, конечно, помните, что в «Капитале» у товарища Маркса на странице 376 сказано, что на базисе пролетарского общества будет надстройка? Помните?

Ну, как сказать «не помню»... И пробормотал капитан:

— Ну, помню, ну, и что из того?

— Вот я и говорю: вы же помните, как можно не знать трудов нашего великого гения и вождя человечества товарища Карла Маркса! Вот, а помните, сказано, что в надстройке этой будут карательные органы: суды, тюрьмы? Ну, помните?

— Ну, помню, ну, и что? — непонимающе защищался начальник тюрьмы.

— А то, что наш великий товарищ Маркс там прямо говорит, это на странице 376, том 10, — Володя явно говорил выдуманные цифры. — «Суд и тюрьма — это паразитическая надстройка, которую мы должны будем терпеть». Таким образом, это сам товарищ Карл Маркс, наш вождь и учитель, назвал вас паразитом. Уж обижайтесь или нет, но это он вас так назвал...

Вся камера хохотала, смеялись в кулак и надзиратели, стоя за спиной у капитана. Попыхтел наш капитан, покряхтел, выматерился и ушел. Что ему еще, бедному, было делать! Ведь Карл Маркс...

Глава XIV

У моих читателей может сложиться впечатление, что в тюрьме и лагере люди только смеются. Я не хотел бы этого. Наш бард Галич сегодня в Москве поет:

«До сих пор в глазах — снега наст,

До сих пор в ушах — шмона гам...»

И я помню, и, наверно, никогда не забуду трупы на вахте и истощенных моих товарищей: на медосмотрах «врач» — представитель КГБ в белом халате, — не осматривал людей, а щупал зады проходящих голых полутрупов. Если ягодицы еще имели мясо, — работать! Если ягодицы висят мешочком кожи и торчит копчик «хвостиком», — тогда на время в нерабочий лагерь. Но я думаю, что наши тюремные будни — с тоской глаз, устремленных в потолок по ночам, и безнадежностью дней — еще ярче подчеркнуты попытками уйти в смех от желания повеситься.

И вот еще одна такая страница.

В нашу тюрьму привезли арестанток, женщин. Ничего не может быть страшнее этих несчастных среди вони и ругани, среди грубости и грязи тюрем и пересылок...

Сидели они на нашем втором этаже в дальнем откосе бокового коридора, и мы их, конечно, никогда не видели. Но слышали их голоса, когда утром надзиратели проводили их, униженных мужским надзором, в уборную. Порядок в тюрьмах таков, что по утрам поочередно выводят камеры в уборные и там, заодно, выливают парашу и умываются. Уборная эта грязна неописуемо, и, входя в нее, задерживаешь дыхание. Идут туда строем по два человека в ряд, дежурные по камере несут впереди парашу. Торжественное шествие...

Мы, когда шли по коридору, всегда старались переговариваться с товарищами в других камерах: слышимость там отличная. Женщины тоже обычно здоровались со своими невидимыми поклонниками, а страждущие и изнывающие кавалеры, столпившись в камерах у дверей, кричали наперебой приветствия. Выглядело это смешно и грустно. Но если люди находили в этом какую-то отдушину, то следовало с этим мириться. В числе горячих поклонников прелестей наших соседок был и Володя Стропило. Чтобы увидеть объект своих мечтаний, он сделал приспособление для открывания «глазка», и раза два думал, что он что-то или кого-то увидел — восторгу его не было границ.

Страсти поклонников разгорались день ото дня. И Володя уже имел среди воровок одну, которая отзывалась специально на его крики и вопли и отвечала не менее бурными выражениями любви и преданности. Но страсть эта была крепко «оплатонена» железными дверьми и замками, и опасений все эти крики у надзирателей не вызвали: они лишь подшучивали над «кавалерами». Но есть древняя мудрость, говорящая о том, что ни один архитектор не может придумать такую тюрьму, из которой не сможет убежать тот, кто посажен туда навечно: все равно он что-то придумает! И наш Володя, имевший вторую кличку — «Амур» — устремленный лишь к одной цели, придумал! Однажды он заявил нам: «Я подниму одну из досок пола, устрою там тайник и спрячусь, когда всю камеру поведут в баню. Женщин впустят к нам мыть полы, и тогда я вылезу! И — порядок!»

Действительно, женщин впускали по двое для генеральной уборки в камеры мужчин, когда мы уходили в баню. Но устроить тайник... И сбить надзирателей со счета... Ведь нас ведут в баню строем, пересчитав. И уйти от пересчета нельзя. Недаром один из лагерных анекдотов рассказывает, что мать пишет сыну в лагерь: «Пропадешь ты там, сыночек!» А сын отвечает: «Нет, мама, здесь пропасть трудно — четыре раза в день пересчитывают».

С громадным трудом Володя прочистил швы между досками пола и чуть ли не зубами вынимал гвозди из досок: усилия, достойные лучшего применения!

Работал он не меньше недели, и за это время его знакомство с «предметом страсти небывалой» углубилось: он знал уже ее имя. А звали ее... Венерка. Я не шучу: это была ее воровская кличка. А Володю нашего, эту громадину, олицетворенного Стропило, она звала «Пупсик», и надо было видеть, как он откликался на эту неподходящую кличку и ворковал, стоя у «глазка», когда Венерка с парашей шествовала в уборную...

Вдохновленный ее утренним приветствием, Володя шел в тот угол, где он ковырял доску и, сопя, работал до седьмого пота. И вот доска поддалась! Громадное усилие всегда ведет к успеху. Но разочарование Володи было безмерно, когда он увидел, что под доской нет пространства; углубление сделать было нельзя — доска лежала на цементе.

Несколько дней Стропило лежал угрюмо на нарах или мерил камеру из угла в угол: отсутствие цели его явно угнетало. Но это длилось недолго: побуждаемый призывом Венерки и своим стремлением к встрече, Володя придумал новый вариант. Он был совершенно неисполним, но Стропило настаивал. Он хотел остаться в камере, забравшись на полку, висевшую на крючьях на стене, и там накрыться простыней. Дело в том, что в этот период один из нас получил от родных деньги, и мы могли еженедельно покупать хлеб. В камере было человек 14 и брали мы около 30 буханок хлеба. Буханки складывались на полке и накрывались простыней. Вот Володя и решил, что он устроится на полке, мы накроем его простыней, а надзиратель, привыкший к тому, что там лежит хлеб, не станет смотреть и проверять, что под простыней. Казалось бы, все просто. Но полка-то была не шире двух ладоней! Как может такая громадина, как Стропило, там поместиться? И как он там удержится? Но Володя доказал нам: влез на полку, стал там на одно колено (с нашей, конечно, поддержкой), а потом согнулся и уперся локтями в полку. В таком изогнутом и напряженном состоянии, опираясь лишь на одно колено и почти вися в воздухе, человек не мог продержаться и минуты. Но Володя, напрягшись, удерживал положение несколько минут и лишь потом упал на ожидавшие его руки. После этого он начал тренироваться в поисках более удобной позы. Подготовка длилась дней десять и, наконец, Володя назначил: следующая баня.

Венерка была предупреждена и ответила, что придет в нашу камеру. Теперь уже и нам было интересно увидеть: удастся ли? Ведь подобного еще никто не проделывал. А это было положительным фактором: новое обычно удается. О романе Стропило и Венерки знала уже вся тюрьма и, конечно, все надзиратели.

Наступил назначенный день, Володин The Day. Мы знали, что днем нас поведут в баню, и договорились: когда соседняя камера будет мыться, мы усадим Володю на полку, а когда придут за нами, то несколько человек начнут путать и смешить надзирателей, часть побежит по коридору вперед, не ожидая команды, а кое-кто вернется с дороги за якобы забытым мылом. Все было так и сделано, и в баню мы попали без пересчета, Володя остался на полке...

Мы раздевались, слушая, мы начали мыться, еще не веря в успех. Но явно была удача! Лишь через 15-20 минут послышался дикий хохот, шум, оживленные голоса многих людей, и в открывшуюся дверь бани надзиратели ввели гордого Стропило, явного победителя!

Он хохотал и торжествовал. Надзиратели тоже смеялись: уж очень неожиданна была проделка. А произошло следующее: старший надзиратель, как обычно, вошел в камеру после нашего ухода и, убедившись что никого нет, вышел, привел Венерку (она сделала так, что была ее очередь) и впустил в нашу камеру. Когда Володя услышал звук вторично открываемой двери, то он свалился чуть не на голову ошарашенной женщине: она ведь не знала, где он спрятался. А надзиратель тем временем думал: почему это в камере № 12 еще так много хлеба? Ведь хлеб им покупали уже почти неделю назад... И он вновь открыл двери камеры. По его словам, он чуть не умер от испуга, увидев Стропило и Венерку, и кинулся оттаскивать Стропило. Но не тут-то было! Пришлось бежать ему за помощью к другим надзирателям, и эти несколько минут были использованы счастливыми любовниками...

Триумф Володи был безмерен. Он уже в сотый раз рассказывал, как было дело. И он был по-своему прав: этого не удавалось сделать ни в одной тюрьме СССР. Но шум и крики распоясавшегося полуграмотного вора были утомительны. И поэтому мы были рады, когда нам вдруг объявили: этап! Куда, почему — этих вопросов не задают. В неизвестность, как всегда...

Повезли нас не всех. Лишь 50 человек вывели во двор тюрьмы и погрузили в «воронки». Поезд шел в сторону Новосибирска. Но его остановили, отцепив «вагонзак» на какой-то небольшой станции, поставили на запасной путь и про нас, вроде бы, забыли. В камерах было по 20 человек, лежали мы в тесноте, без свежего воздуха, с выходом в уборную лишь два раза в день, на «диете» — черствый хлеб и селедка. А за стеной вагона был станционный домик, и там какой-то скучающий железнодорожник ставил изо дня в день на полную громкость любимую граммофонную пластинку с русской народной песней о том, как прохожий человек застрелился, и теперь могила его, на развилине дорог, заросла травой... Веселая песня!

Станция эта называлась Рубцовск, и стояли мы там из-за расчистки снежного заноса на железной дороге, идущей вглубь Северного Казахстана, в Усть-Каменогорск, город, где добывают в шахтах уран и свинец. Но мы не знали об этом и слушали музыку. И... подружились с охраной вагона. Это были не кадровые надзиратели, а простые солдаты, служащие в армии, и не их вина была в том, что послали их охранять нас. Среди них было несколько явно приятных парней, а офицер их покровительственно не мешал оказывать нам мелкие услуги: выпустить лишний раз в уборную, принести из магазина какую-нибудь еду. Общение началось с обычных вопросов: «За что сидишь?» Посыпались ответы, иногда шуточные:

— Колхозную корову проституткой назвал!

— А ты за что?

— Да ни за что!

— А срок у тебя какой?

— 25 лет.

— Ну, это ты врешь: кто сидит ни за что, тому по 10 лет дают, — отвечал опытный надзиратель.

Но вот они натолкнулись на человека, сидевшего за то, что он говорил на работе о преступности действий Берии. Солдат удивленно спросил:

— Так ведь его же признали врагом народа, Берию этого, и расстреляли. Чего же тебя не вы пустили?

— Вот и я говорю, почему? — ответил арестант.

— Я им пишу в жалобах: ведь я был прав, Берия врагом был! А они мне отвечают: ты оскорблял члена правительства в лице Берии и потому осужден правильно!

— Ну и ну... — удивился солдат.

И пошел в свое купе. Вернувшись, он сказал:

— Я думал, ты брешешь. Дело твое глядел. Верно все говоришь. Но как же они так могут?

И тогда заговорил весь вагон: начались истории одна другой страшней — о бесправии и ложных доносах, об арестах ни в чем не повинных людей, о мучении семейств, оставшихся дома, об арестах членов семей «врагов народа». Солдаты стояли и слушали молча. Это был впечатляющий разговор. Среди нас был мальчик не старше 19 лет, сын бывшего советского министра Александрова, расстрелянного Сталиным; и он, и мать, и пятилетняя сестра мучаются в лагерях, и в делах их нет ни срока наказания, ни статьи обвинения, а лишь слова «член семьи врага народа» — и сиди до смерти... Был в вагоне и татарин, который рассказал нам подробности того, как в 1944 году, по указанию Сталина, всех татар, живущих в Крыму, в одну ночь погрузили в товарные вагоны для скота и вывезли без еды, без воды, без остановок в Сибирь, на вечное поселение. Как ночью солдаты окружили их города, поселки и деревни, выводили полуголых людей к машинам, под крики плачущих детей, как стреляли на месте в тех, кто не подчинялся; как убили тогда мать и брата Героя Советского Союза, в то время воевавшего на фронте. Как выгрузили их в голой степи и сказали: тут будете жить, копайте себе землянки. Но прежде всего вырыли могилы: в каждом вагоне были трупы...

— За что же вас вывозили? — прервал кто-то из солдат.

— Сказали, что татары были против советской власти.

— Но против власти могут идти отдельные люди, а не нация! — возражал солдат.

— Ты это не мне, а Кремлю докажи, — парировал татарин. — Я-то сижу, а мне тогда всего 9 лет было, когда вывозили, что я понимал в советской власти?

Послышались крики:

— Не только татар вывозили тогда! Чеченцев увезли в Казахстан, ингушей всех тоже вывезли в Сибирь, и там они перемерли!

— А их за что? — спрашивали солдаты.

— Тоже за то, что, якобы, были настроены против власти, — объясняли мы.

— Неужели ни за что, просто так вывозили? — ошарашенно спрашивали солдаты.

Наш разговор на темы истории был прерван вмешательством современности: вошел солдат и сказал, что в сторону Барнаула идут эшелоны солдат и танки — там восстание чеченцев, они режут русских!

— Русских или советскую власть? — спрашивали мы.

— Никто ничего толком не знает, — отвечали возбужденные солдаты, — но Барнаул оцеплен войсками, в городе стрельба.

На следующий день в Рубцовске уже были беженцы из Барнаула, и солдаты нам рассказали подробности.

В городе были постоянные драки между ссыльными чеченцами — горячим горским народом — и русскими, которых чеченцы (сосланные, по их мнению, русской властью) не любят. Очень часты были убийства: убивали, в основном, милиционеров. Как правило, делали это ножом: чеченцы привыкли к кинжалам!..

И вот, несколько дней назад началась драка, вечером, в кинотеатре, где кто-то кого-то оскорбил. Драка была массовая. Кто-то из чеченцев побежал в расположенные рядом казармы строительного батальона чеченцев, и те кинулись помогать землякам. Драка разрасталась. А когда появилась милиция, начали бить милицию. Подожгли отделение милиции. На помощь милиционерам пришла рота КГБ: чеченцы ножами перерезали ее, сами неся страшные потери. Получив в руки автоматы, чеченцы кинулись стрелять в сотрудников КГБ и краевого комитета партии: к утру город был в руках восставших, и очевидно, мало кому из руководства удалось спастись. Сейчас в городе идет бой: вызванные войска с танками очищают улицы от отрядов чеченцев, но те отчаянно сопротивляются.

Новости возбудили нас до предела. Да и солдаты нервничали. Очевидно, вспомнило о нас и начальство: не к месту тут вагон с политзаключенными. И вечером мы двинулись. Опять застучали колеса и понесли нас в неизвестность.

Глава XV

При выходе из вагонзака мы увидели скромную надпись на небольшом вокзальном здании: «г. Усть-Каменогорск». Этот городок состоял из старинных домиков и стандартных уродливых шлакоблочных двухэтажных бараков.

Интересно, что именно в этот город привезли и Достоевского из Семипалатинска, отбывать каторгу. Нас доставили в описанную им каторжную тюрьму-крепость, с громадным внутренним двором и двумя большими зданиями: тюрьмой в три этажа и длинным строением, где была теперь администрация, женские камеры и камеры для «малолеток».

«Воронки» разгрузили, и нас начали вызывать партиями по пять человек. Мы решили, что идет опрос, знакомство, и терпеливо ждали. Но когда я с очередной пятеркой вошел в комнату, мне надели наручники и подвели к стулу, около которого стоял... парикмахер. Дело в том, что, поломав режим в Семипалатинске, мы перестали там стричься. А это — серьезное нарушение режима: ведь при побеге отсутствие волос выдает беглеца. И вот, начальник тюрьмы решил начать со стрижки. Мы пытались сопротивляться, но это было бесполезно, а на руках у нас были браслеты наручников, автоматически затягивающиеся при каждом усилии.

Попали мы в камеры злые, поняв, что режим здесь в десять раз строже, чем в Семипалатинске; надзиратели были грубы (по примеру своего начальника). Нам не давали сделать лишнего шага. О передачах чего-либо в другие камеры нечего было и думать. Все это нас нервировало, и сразу начались переговоры через стены: будем ломать режим!

Правда, если говорить честно, камеры здесь были больше и лучше, чем в Семипалатинске: окна больше, двор большой, было просторнее. Но причины для недовольства не замедлили явиться: еда была здесь ужасной, надзиратели грубили, матрацы нам дали грязные и с какой-то трухой — спать пришлось на голых нарах. К нам попал теперь не Володя Стропило, а какой-то воришка-карманник, китаец. Смешно выговаривая русские слова, он шутил: «На одну ладошку лягу, другой прикроюсь, благо доски-то пуховые». А о еде он говорил просто со стоицизмом: «Я ко всякой еде привык: и к хорошей, и к плохой, и когда ее нету...»

Потекли наши будни, полные горечи, голода и безнадежности. Но вот начались избиения. То в одной, то в другой камере за малейшую провинность забирали в карцер и беспощадно избивали.

Давно уже заключенные в лагерях отстаивали свои скромные человеческие права. Бить — это был предел! Теперь уже повод к бунту искали все камеры. «Повезло» нашей. Как-то перед вечером в камере напротив, через коридор, начался шум, какая-то возня, а потом крики. Кто-то из наших ребят ложкой выдавил стекло глазка и увидел, что из противоположной камеры надзиратели вытаскивают заключенного и избивают его. Смотрящий в глазок дико заорал: «Перестань бить, гад!» — и начал колотить в дверь кулаками. Кое-кто из наших ребят подбежал и тоже начал бить в дверь. Кто-то уже передавал через стенку в соседние камеры: «Начинайте! Здесь бьют человека!» И началось...

Такого дикого шума я еще не слышал: тюрьма была наполнена блатными, а они готовы поддержать любой «шумок», и старались в полную силу.

Под нашими ударами толстенные двери ходили ходуном. А когда мы начали бить в двери скамейками (дубовыми скамьями по 2 метра в длину), то от этого тарана сразу вылетели «кормушки» и скоро начали трещать двери. От рева и грохота было такое ощущение, что тюрьма шатается.

К нашей кормушке то и дело подбегали надзиратели и майор. Но с ними никто не говорил: били еще сильней.

И вскоре двери поддались, а потом и открылись. Мы хорошо понимали, что солдаты имеют право стрелять в камеры, если мы ломаем двери, но остановить людей уже было нельзя. Когда наша сломанная дверь приоткрылась, то мы увидели, что и дверь противоположной камеры выломана. Взглянув в коридор, мы увидели целый ряд дверей, висящих на петлях. А грохот продолжался: кто-то еще доламывал двери. При попытке выйти в коридор, мы обнаружили, что надзиратели удрали и стоят с автоматами в торцах коридора. При нашем появлении они начали стрелять вдоль коридора. Выйти было явно невозможно, да и не нужно. В дверях противоположной камеры стояли блатные, старожилы этой тюрьмы. Они сказали, что здесь побои — нормальное явление, и что надзиратели вернули к ним в камеру того, кого они били.

— А где он, этот избитый? — спросили мы. Вышел вперед невзрачный паренек.

— За что тебя в карцер брали? — спросили от нас.

— Да за карты, — промямлил он.

— Ты, дурак, не вздумай это сказать, когда начнется следствие. Скажи, что просил улучшить еду. Понял? — наставляли из нашей камеры.

— А сильно тебя избили? — спросил я.

— Да нет.

— Синяки есть?

— Да нет.

— Помогите сделать ему синяки, — посоветовали от нас. — Ведь видите, что мы натворили: двери повыбивали, начальство понаедет, следствие будет, сроки нам захотят добавить. Надо, чтобы были следы побоев.

— Это мы можем, — отозвалась противоположная камера.

И там начали бить этого злосчастного... Подтащили его к железным парам и начали тыкать головой. Он уже был в крови и орал диким голосом. Наконец, его отпустили и не велели мыться. Похоже было, что все камеры выломали двери: начало стихать. Через усилитель в окно коридора раздался голос майора:

— Прекратите бунт! Я вас всех постреляю!

Ему ответили диким ревом сотен глоток.

— Что вы хотите? Почему бунтуете? Тюрьма хором орала:

— Давай сюда областного прокурора! Не хотим с тобой говорить!

Наступил вечер, спустилась ночь, камеры стояли с дверьми настежь, охрана была вне тюрьмы. Кто-то поднялся на решетку окна и увидел, что за крепостной стеной толпа народа, и тюрьма оцеплена солдатами. Дело явно перерастало задуманный объем: мы рисковали попасть под трибунал и получить еще по 25 лет. Но упускать случай было нельзя, и один из наших ребят начал речь, обращенную к жителям города. Из толпы раздались голоса:

— Да ты не объясняй, за что сидите, мы сами все сидели и теперь на поселении и в ссылке!

Другие кричали:

— Молодцы! Бейте их!

Ночь мы провели почти без сна, готовые к неожиданностям. Но все было спокойно. Утром во дворе тюрьмы появилась пожарная машина, и начальник тюрьмы с рупором в руках объявил:

— Заключенные! Сдайте тюрьму!

А мы и не знали, что попали в разряд «захватчиков» тюрьмы! Выждав время, майор в сопровождении целой свиты офицеров и солдат, вошел в тюрьму, и вся эта группа пришла к нам в камеру, как к зачинщикам.

— Ну, вот, я привел вам прокурора, — объявил, входя в камеру, майор.

Рядом с ним стоял какой-то не очень внушительного вида человек в штатском, чувствовалось, что ему явно не по себе.

— Так вот вам прокурор, и можете говорить, что хотите. Кто будет говорить? — продолжал начальник тюрьмы.

— Давай, Авраам, говори! Вот у нас тут юрист есть, пусть он и скажет, — раздались голоса.

— Предъявите документы, — обратился я к человеку в штатском.

— Это еще что! — заорал майор. — Какие еще документы! Как ты смеешь у прокурора документы требовать!

— Без предъявления документов говорить мы ни с кем не будем, — ответил я, — а кроме того, я уверен, что этот человек не прокурор области, а самозванец.

Говоря, я глядел на человека в штатском и видел, что ему явно неуютно от всех этих вопросов. Сомнений не было — это не прокурор, нас хотели обмануть. Увидя растерянность самозваного прокурора, вся камера начала смеяться, и наши «гости» поспешили ретироваться. После этого появился старшина, ведающий одеждой и инвентарем и, качая головой, вынес от нас обломки длинной скамейки, которую мы разбили о дверь. Воцарилась тишина. Никто не появлялся до следующего дня. Мы сидели по камерам, не принимая еды и  отвечая на все вопросы:

— Ждем областного прокурора!

На третий день в нашу камеру вошел начальник тюрьмы и рядом с ним, в форме прокуратуры, шел какой-то старший советник юстиции — типичный прокурорский работник; тут спрашивать документы было нечего.

— Ну, в чем дело? Что за бунт? Для чего меня вызвали? — резко обратился к нам прокурор.

Отвечать надо было мне, хотя попадать в главари этого дела совсем не хотелось. Но никого другого для такой серьезной беседы не было.

— Вызывали вас мы. А бунта нет. Есть вынужденное сопротивление: нас бьют, сажают в карцер, морят голодом, спим мы, как скотина, на голых досках. А когда мы потребовали пригласить вас сюда, то вот этот майор привел нам какого-то самозванца и выдал его за прокурора области.

— Это как так? Кого сюда вместо меня приводили? Когда? — прокурор зло глядел на майора.

Гроза явно меняла курс и шла на начальника тюрьмы. Он до того растерялся, что вызывал сейчас уже не злобу, а жалость.

— Я не знаю... — мямлил он.

Прокурор прекрасно видел, что я ему не соврал, и обрушился на майора:

— Я вам покажу, как водить сюда кого-то вместо меня! Заключенные имеют право видеть прокурора! Сами вызвали осложнение, а теперь кричите про бунт!

И обратившись к нам, заявил:

— Все незаконные действия будут устранены. Все вам положенное будете получать. Обещаю.

И вся группа ушла.

В тот же день началось небывалое: нам принесли новенькие матрацы и даже простыни; потом явился повар и спросил, что мы хотим кушать на обед!

Надзиратели ходили тихо и говорили шепотом, очевидно, видя в этом проявление требуемой нами вежливости.

И не было никаких репрессий в связи с бунтом и выломанными дверьми.

Положение в нашей тюрьме изменилось в корне, режим был сломан. Но нас ждала все же одна приятная неожиданность: сменили майора. На его место пришел какой-то капитан, очень неглупый человек. Поняв, что с политзаключенными лучше не ссориться, он ввел много обновлений: разрешил дольше гулять, не ограничивая переписку.

А на Новый год вообще случилось нечто неправдоподобное: нам устроили елку! Из города ссыльные принесли подарки — еду. И наш новый начальник тюрьмы открыл камеры и устроил общий ужин! Мы не могли надивится и ничего не понимали: такого еще не было в истории советских тюрем. Ведь это специзолятор, мы с номерами, мы нарушители лагерного режима. В чем же дело? Тогда мы еще не знали, что это связано было с возобновившимися во всей стране бунтами в лагерях политзаключенных и переполохом кагебешников, столкнувшихся с такой неожиданностью.

Глава XVI

Вдруг отказали ноги. Встал утром — и не могу ходить: болят мышцы, сделаю пять шагов — и сажусь. Ничего не могу понять. И тюремный врач тоже не знает, в чем дело. Попросил я о встрече с одним из кремлевских врачей, сидевшим с 1952 года: ту группу, которую объявили «отравителями», освободили (за исключением тех, кто уже умер...), а он остался сидеть. Мне разрешили встречу, привели в санчасть. Этого пожилого еврея, высокого худого человека с умным и очень добрым лицом, я раньше не видел, и фамилии его не знал. Осмотр занял пять минут.

— У вас облитерирующий эндартериит, — сказал он коротко.

— А как это понять без латыни?

— Артерии ваши почему-то спазматически сжались. Кровь не доходит до тканей. Причины врачам неизвестны. Может быть, это следствие ранений, курения или нервного потрясения. Вы были дважды ранены, курите, а насчет нервов — и не спрашиваю. Болезнь опасная, кончается часто гангреной и ампутацией.

В камеру я ушел в подавленном настроении. Врач посоветовал мне не курить и не охлаждать ноги. Первое было легко, так как я, видя унижения товарищей из-за махорки, которую доставать было очень трудно, курить уже перестал. Но не охлаждать ноги... А как же работа, тайга, этапы? И как быть с мечтой о побеге, о свободе?

Зима шла на спад. До конца срока в специзоляторе нам с Витей было еще далеко. Но нас вызвали на этап. И в этапной камере были почти все, кто присутствовал «делегатами» на знаменитом «профсоюзном собрании» у начальника семипалатинской тюрьмы после голодовки. Перед выездом нам зачитали постановление о досрочной отправке в лагерь «в связи с хорошей дисциплиной, показанной в тюрьме». Значит, послушался все-таки моего делового совета наш капитан в Семипалатинске.

Поездка до Новосибирска прошла неспокойно: конвой был груб, а мы избалованы слабым режимом. Началась ругань, стычки, конвой прекратил пускать людей в уборную. Какой-то заключенный в виде протеста помочился через решетку в коридор, где стоит конвой, его попытались вытащить из камеры, а он не давался, так как понимал, что его хотят избить. И тут кто-то подал команду: «Качай вагон!»

Такого я еще не видел и о таком не слышал: все заключенные начали одновременно кидаться то вправо, то влево и раскачивать вагон из стороны в сторону во время движения поезда. Мы качали вагон с отчаянием смертников. Конвой метался по коридору, орал, матерился — умирать-то и им не хочется! И наконец, сдался.

— Делайте, что хотите, — орал офицер, — только прекратите раскачку!

Конечно, мы прекратили эту игру со смертью, и дальше все шло тихо и мирно; конвой даже взял у ворья какой-то костюм и принес им бутылку водки: мир был заключен!

В вагоне с нами оказался один новый человек. Это был еврей из Вильнюса, который рассказал нам, как восторженно они встречали советские войска в 1940 году; он сам пошел в офицерскую школу, чтобы служить в «своей» армии. В 1941 участвовал в первых боях, был ранен и взят в плен. Чудом уцелев в лагере, он вернулся в Россию и был сразу арестован.

— Почему это тебя, еврея, не убили? Это подозрительно! Ты шпион! — настаивали в проверочном лагере КГБ.

И началось мучительное следствие.

— Попался мне следователь-садист. Бил он меня нещадно. Приведут меня на допрос, он мне сразу наручники наденет, начинает бить и приговаривает:

— Когда заговоришь, жидовская ты морда? Когда расскажешь, как Родине изменил?

А иногда харкнет на паркет, разбежится и проедется на своем плевке. Эдакое животное... А я отвечаю:

— В плен я попал раненый, и Родине не изменял.

Но следователя это не устраивало:

— А что с того, что раненый. Надо было во фрицев стрелять!

— Но я был без оружия.

— Надо было зубами им горло грызть, а не сдаваться!

Что на это ответишь?!

И придумал я. В камере — не пожалел пайки хлеба — вылепил пистолет. Потом сжег кусок резинки от подметки и закоптил его до черноты, хорошо получилось. Взял я это «оружие» на допрос. Когда мой герой, грызущий немцев зубами, вышел из-за стола, где у него была кнопка вызова конвоя, и пошел ко мне с наручниками, я вынул свою игрушку, наставил на него и твердо сказал: «Руки вверх!» Поднял он руки, как миленький, стоит.

— На колени, — говорю.

Встал он на колени, дрожит, челюсть отвалилась, слова сказать не может.

— Ну, — говорю, — для начала поцелуй пол, а потом уже будешь мне горло зубами грызть.

Целует он пол свой заплеванный и молит:

— Не стреляй, дети у меня...

— Теперь, — говорю, — понял, что такое под оружием быть?

— Понял я, понял, не убивай только...

Вижу я, что каждую секунду кто-нибудь может войти, и тогда меня, точно, пристрелят. Размахнулся и швырнул этот хлебный пистолет мимо головы следователя, об стенку. Рассыпался мой пистолет на крошки, следователь все понял, молча встал, конвой вызвал и велел меня увести. Потом он следствие за три дня кончил и послал меня в трибунал за «четвертаком»...

В вагоне говорили о сведениях, полученных ребятами на пересылке: в лагерях Воркуты и Норильска, Казахстана и Колымы были крупные восстания! Об этом говорили упорно, и не было оснований не верить. Рассказывали, что лагеря держались по несколько месяцев, остановив подачу угля, золота, урана, молибдена, свинца. К ним приезжали члены правительства, и лагеря поставили им ряд условий и требований. Мелкие условия приняли: сняли номера, установили маленькую зарплату, разрешили переписку. А коренные изменения и освобождение невинных людей игнорировали. Лагеря возобновили забастовку, и восстания были потоплены в крови: Воркуту расстреляли, Кингир раздавили танками, Норильск бомбили...

На одной из пересылок присоединился к нам молодой немец Зигмунд Ольснер. Мы быстро, по-лагерному подружились: ему было интересно многое из моей жизни, мне — из его. Решили начать практиковаться в английском языке и, чтобы не было скучно, рассказывать друг другу о своих детских и взрослых годах.

Мне было очень интересно слушать рассказ моего сверстника о его детстве в Германии: это звучало как рассказ о другой планете. Так добрались мы до военных лет. Оба служили в армии, оба были офицерами. И вот, Зигмунд рассказывает мне:

— Уже в конце войны столкнулись мы со случаями мародерства советских войск. Помню: выбили мы вас из городишка Гольдап в Восточной Пруссии и увидели там такое... Мебель из домов выброшена со вторых, третьих этажей, на паркете нагажено, гардины оборваны.

— А я ведь тоже был в Гольдапе...

— Так мы там рядом были?

— Очевидно, так. Но я там в боях не был.

— А я был. Командовал танковой ротой, мы заходили к вам с тыла, окружали. И помню я. когда дорогу перерезали, какой-то мародер-русский угонял в кузове американского грузового «студебекера» нашу немецкую легковую машину.

— Машина была голубая? — спрашиваю.

— Не помню точно, но кажется, — удивленно ответил Зигмунд.

— А ты стрелял по этой машине? — продолжал я.

— Еще бы! Я по этому мерзавцу бью и никак его укокошить не могу!

— И, наконец, попал ты в легковую машину в кузове?

— Точно! Но откуда ты знаешь? — Зигмунд все еще не мог понять. И действительно, такое бывает только в романах.

Это я тот мародер, который угонял машину. Был я в Гольдапе по делам, увидел на улице прекрасный голубой «опель-адмирал», но кто-то снял с него резину. Погрузил я машину в грузовик и поехал к себе в часть, а по дороге вижу: какие-то танки выходят справа, из-за леска. Я никак не думал, что это немцы. Но когда стрелять начали, понял... Разворачиваться было поздно: уж тут-то наверняка бы попали — и я дал газ, виляя по дороге. Когда меня тряхнуло, то думал, что конец, но потом увидел, что разнесло мой «опель»...

Мы от души смеялись! Сидели два бывших врага в советском концлагере и вспоминали, шутя, как один стрелял в другого.

Глава XVII

Нас выгрузили. Да-да, нас выгружали, мы были багажом, конвой передавал нас под расписку — своей воли у нас не было.

Когда мы ехали, то почему-то были уверены, что везут нас на Колыму. А попали в Тайшет, в знаменитый «Озерлаг», где, кстати, нет озер... Это место было известно тем, что там уже легли в могилу многие миллионы арестантов, и его называли поэтому «трассой смерти». Еще в 1946 году советская власть решила построить дорогу от центральной Дальневосточной магистрали в сторону Бодайбо, на реку Лену, к золотым приискам. И вот, на станции Тайшет — маленькой точке за тысячу верст от Иркутска — начали выгружать арестантов и гнать их в тайгу... Это была интернациональная трасса: под каждой шпалой лежали десятки и сотни мертвецов; тут жили и умирали русские и немцы, японцы и корейцы, украинцы и прибалты. И, конечно, евреи — без них тоже ничто не обходится...

И вот, мы в Тайшете. «Воронки» привезли нас в лагерь. Это пересылка. Здесь их две. Эта — № 025 — расположена прямо у центральной железной дороги, по которой проходят поезда «Владивосток—Москва». В зоне не больше тысячи человек, десяток бревенчатых длинных бараков. То, что рядом шли поезда, волновало нас: как уехать?.. Понимая, что пробудем здесь считаные дни, мы с Виктором ходили вдоль заборов и изучали, искали возможность побега. Но «дырок» не было. И мы понимали, что надо искать какой-то новый вариант побега. Но времени не было: мы — на пересылке.

Однажды у нашего забора остановился состав «теплушек» — товарных вагонов; из него высыпали люди, в основном, женщины и дети. Кое-кто из заключенных влез на крыши бараков, и вдруг раздались радостные и возбужденные крики:

— Коля! Маша! Сережа! Катенька!

Кричали из-за забора, кричали с крыш. Вскоре мы узнали, в чем дело: у нас в зоне было много «маньчжурцев» и русских «китайцев» — эмигрантов, живших всю жизнь в Маньчжурии и в Китае. Их советские власти, когда наши войска вошли в Китай, арестовывали и вывозили из Китая.

— Как к вам пройти? — надрывались люди за забором.

— К нам нельзя, мы в лагере! Это тюрьма! — отвечали с крыш.

— Какая тюрьма? У вас на заборе метровыми буквами написано «НЕФТЕБАЗА»!

— Какая нефтебаза? — недоумевали в зоне.

Оказывается, тюремное начальство нашло выход из положения: лагерь-то был виден из окон проходящих пассажирских поездов, и надо было как-то скрыть его. Вот и написали «НЕФТЕБАЗА».

За забором уже плакали женщины. А с вышек — закрытых со стороны железной дороги поднятым в этих местах забором — стреляли в воздух.

— Прекратить разговоры! Сойти с крыш! — орали надзиратели, бегая по зоне.

Произошло явно непредусмотренное...

Вскоре эшелон увезли, и в лагере воцарилась гнетущая тишина.

Этим вечером нашу группу неожиданно перевели на другую пересылку, в лагерь № 601, лежащий в глубине поселка Тайшет; это был особый лагерь. Рядом с этой зоной была администрация всей тюремной трассы Озерлага, и поэтому режим там был необычный: порядочные люди там чувствовали себя не на месте, а негодяи, предатели вели себя нагло. Мы сразу почувствовали обстановку. Нас поместили в барак с трехэтажными нарами, где вповалку ютилось человек четыреста. Скоро среди бушлатов и серых лиц я отличил одно, привлекавшее интеллигентностью и дышавшее спокойствием. Это был коренастый мужчина, среднего роста. Мы познакомились, его звали Аарон Ярхо. Вскоре я понял, откуда у него эта размеренность движений: он сидел уже с 1946 года. История его оказалась интересной и грустной. Когда окончилась война, он, в чине генерала, был начальником химической службы Украинского фронта, стояли они где-то в Венгрии. Тщательно все подготовив, он бежал на Запад, чтобы уехать в Палестину, и добрался до Италии. Но его настигли в Неаполе, оглушили вечером на улице, а очнулся он уже в московской тюрьме. Приговорили к расстрелу, и в камере смертников он просидел долго... За несколько дней, проведенных на этой пересылке, мы с Ярхо сблизились, его рассказы я слушал с большим вниманием и интересом.

— Тут неподалеку есть городок Ангарск и там с 1946 года строится громадный комбинат искусственного бензина. Механизмы этого комбината я сам демонтировал в Германии в 1945 и 1946 годах, когда еще работал в армии. И вот теперь мне пришлось побывать там на монтаже. Правда, я приехал уже несколько в ином качестве... Долбил я там мерзлоту в котлованах и смотрел — до чего довели комбинат. Думаю, что при сознательном вредительстве нельзя так успешно мешать работе, как это делается у нас из-за безалаберности и безответственности. За восемь лет работы строительство еще не окончено, и бензина нет. Отдельные узлы комбината начали работать, но там вечные аварии: несколько раз город заливали полуфабрикатом продукции...

— Ну, а вы все эти годы на какой работе, Аарон Евсеевич? — спрашивал я.

— Запомните, друг мой, одно золотое правило: в лагерях порядочный человек может работать только на общих работах. Все, кто лезет здесь в начальство, за легким хлебом, так или иначе, попадает в лапы опера и работает на КГБ. Пока что я копал землю, валил в тайге лес, клал рельсы. И вам советую делать то же.

«Архипелаг ГУЛАГ» — это страна неожиданностей и никакой логикой не оправданных решений: нас посадили в поезд, провезли всего 40 км и впустили в зону, где собирался этап, отправляемый в лагеря Московской области! Почему? Зачем? Какие могут быть вопросы! Мы радовались и заранее готовили планы побега, который намного легче осуществить в средней полосе России.

Этот лагерь был рассчитан всего на 400 человек — тут жили огородники, они выращивали овощи для сотрудников охраны лагерей. А набили нас сюда не меньше трех тысяч. Люди ютились в страшной тесноте, но никто не жаловался: точно было известно, что этап или под Москву, или в Вологду.

В этой зоне у меня произошла встреча, намного более серьезная, чем все предыдущие и последующие. Подошел ко мне незнакомый человек: аскетическое лицо, аккуратная одежда, спокойствие в глазах и голосе; ему было около 50 лет, но он был бодр, казалось, что он здесь, как бы, гость, захочет — уйдет.

— Меня зовут Каганов, — сказал он просто. — Я кое-что знаю о вас, и хотел бы предложить то, что необходимо вам.

— Слушаю вас, — отвечал я, еще ничего не понимая.

— Я хочу познакомить вас с вопросами, пока вам неизвестными и необычными. Для этого я прочту вам ряд лекций. Мы начнем, если хотите, завтра с утра и будем встречаться ежедневно на два часа. Кроме того, я хочу помочь вам изучить иврит: это вам еще пригодится. Хотите ли вы?

— Конечно. Но все это звучит несколько странно...

— Дальше будет еще более странно. Но потом вам станет яснее. Итак — до завтра.

И этот необычный, спокойный человек куда-то ушел.

На следующий день мы устроились с ним за каким-то полуразрушенным бараком, и я открыл тетрадь.

— Нет, писать ничего не надо, — сказал Каганов. — Если вам нужно то, что я буду говорить, если я не ошибся в этом, то вы все запомните и так. А если я ошибся и зря говорю с вами, то записи не помогут. Закройте тетрадь.

Я послушался, хотя это звучало неубедительно. Каганов говорил со мной 14 дней. Я слушал его всего 28 часов. Это был вводный курс лекций по парапсихологии и теософии. Внимание мое росло ото дня ко дню: я буквально впитывал то, что говорил этот человек. А говорил он сдержанно, даже суховато, без эмоций. Лекции были крайне насыщенными и сжатыми, как пружины: каждая тема должна была еще развернуться в моем сознании.

Кроме того, Каганов дал мне таблицу спряжений глаголов и местоимений на иврит. Но к этому я тогда проявил значительно меньше внимания, и потом все годы в лагере каялся: больше я подобных знатоков иврита так и не встретил.

У Каганова же я старался взять все, что можно, по вопросам теософии.

Наша набитая людьми зона кишела настолько разными человеческими типами, что это казалось даже непонятным: тут были люди всех рас и национальностей. Рядом со мной спал какой-то маленький человечек, который оказался министром высшего образования Персии. Зачем его похитили из Ирана? Наверно, и в КГБ не знали... А вот в углу рассказывает на ломаном русском языке американец:

— Они мне в Вене подсыпали какую-то гадость в вино. И проснулся я уже в камере тюрьмы. Где я — не знаю. Открывают дверь, ведут куда-то. Лампы горят в коридорах — значит, ночь. Люди в штатском, на вопросы не отвечают, ведут под руки. Открыли двери, впустили меня в камеру...

— Ты обожди, я окончу, — прервал его какой-то зэк, — ведь я там был. Никогда не забуду, как тебя привели! Вот, значит, открыли дверь у нас ночью и впускают этого фраера: костюм с иголочки, морда как вопросительный знак. Стоит он в дверях камеры, озирается, а мы головы с коек подняли, тоже смотрим. Вот он и говорит по-английски: «Где я, в какой стране?» А у нас никто по-английски не говорит, молчим. Тогда он то же самое по-французски. Молчим. Не понимаем. Он тогда по-немецки. Опять молчим. Не знаем, чего он от нас хочет. Кто-то ему говорит: «Ты что, по-русски не знаешь?» А он как охнет: «Любианка!» — и на пол, без сознания. Ну, и смеялись мы!

В другом углу собрались наркоманы: им принес какой-то бесконвойник бутылочку «лошадиного морфия», и они спорят о цене и о том, хороший ли морфий. Но никто не решается первый сделать укол: часто бывало, что тут же наступает смерть.

— Ах вы, наркоманы деревянные, — кричит долговязый парень, дрожащими руками вынимая из голенища сапога медицинскую иголку, а из кармана глазную пипетку — это его шприц. Надев иглу на пипетку, он закручивает резину и набирает полный «шприц». Потом этой грязной иглой мастерски колет себя в вену и, закрыв глаза, начинает закручивать резину — вводить жидкость в кровь. Все кругом напряженно ждут: будет «приход» или «откинет копыта»? «Приход» есть: лицо парня становится блаженным. И все начинают той же иглой колоть себе морфий.

Сидя на нарах, с закрытыми глазами, молятся сектанты. Это — адвентисты седьмого дня, люди начитанные, следящие за периодической литературой. С их руководителем — Владимиром Шелковым — я уже познакомился. Чудесный это человек: седобородый интеллигент, умница, всегда с ясной улыбкой, весел, спокоен. Сидит он уже третий раз, хотя воистину ни в чем, кроме преданности Богу, не виновен. И каждый раз его приговаривали к расстрелу, а потом заменяли приговор.

На 15-й день моего знакомства с Кагановым началась посадка в вагоны. И нас разлучили. Я стоял рядом с Кагановым на ветру, у вахты, и потерянно говорил:

— Что же теперь будет? Я еще толком ничего не знаю, а вы уезжаете. Где взять людей, книги?

Совершенно спокойно, как будто расставаясь со мной до вечера, этот замечательный человек сказал:

— Помните, что ваша мысль не менее, а более действенна, чем руки. Думайте. Думайте в этом, указанном вам направлении. И придут к вам и люди, и книги. Устремляйте свое сознание — это поможет.

Мне казалось, что он меня просто утешает туманными фразами; я был расстроен и зол — нас, целую группу, на этап не брали.

Тогда я еще не знал, какая глубина и конкретная реальность — в словах Каганова. Теперь — знаю.

Глава XVIII

Те, кто не был взят на этап, обратились к администрации с резким требованием отправить нас вместе со всеми. Это был явно неверный шаг. Но нас не брали — терять нам было нечего. Мы пошумели у начальника лагеря, и неожиданно нас вызвали на посадку и сдачу вещей.

Перед этапом идет грандиозный шмон с раздеванием. Но вещи почти не смотрят: их забирают в отдельный вагон, чтобы арестанты не провезли с собой ножи и не прорезали пол теплушки. Ведь большие этапы не возят в вагонзаках, их не хватает. Есть товарные вагоны для скота, в них ставят нары внутри, а на крыши — будки для солдат. По карнизам крыш протягивают гирлянды электроламп, вешают лампы и под вагонами, на случай попытки побега через пол; для этой же цели сзади поезда, за колесами последнего вагона укрепляют «кошку» — частую борону крючьев. Если арестант прорежет пол и прыгнет на шпалы, то эта «кошка» подберет его, и он умрет страшной смертью.

Подвели нас к такому составу после шмона и погрузили в вагон: 70 человек. Это было почти вдвое больше нормы. В остальных вагонах тоже орали возмущенные люди: в вагоне не было места ни на нарах, ни на полу у двери, дышать было нечем, мы сидели, сжатые до предела, но довольные — все же едем!

Эшелон двинулся лишь вечером, и под нами застучали стыки рельсов. Качка усыпляет, и мы начали дремать. Неожиданно на остановке открылись двери нашего вагона, и мы увидели целую группу солдат с автоматами: — Выходи! — и солдаты, вскочив в вагон, начали просто выбрасывать на землю тех, кто сидел у дверей. Мы не успели ничего понять, как очутились на полотне железной дороги, а вагон был закрыт. Нас окружало кольцо автоматчиков, стволы глядели на нас. Прозвучал гудок паровоза, и наш этапный эшелон стал медленно удаляться... Вскоре лишь цепь ярких огней извивалась, уходя от нас.

— По пять становись! — прозвучала команда. Но у нас шел оживленный разговор, и выполнили мы свою команду: сели на землю:

— Встать! Вперед! — орал конвой.

— Начальник! Мы никуда отсюда не пойдем и издеваться над собой не позволим!

— Постреляю, гады, на месте! Встать!

— Стреляй, потом тебя расстреляют! Люди были злы и полны решимости. Начальник конвоя куда-то убежал, очевидно, звонить. Солдаты стояли вокруг нас молча, с автоматами наготове.

Сопротивление наше было явно бесполезным, но, раздраженные обманом, мы хотели обсудить свое положение. Нас было мало, мы были в руках абсолютного произвола, но сдаваться не позволяло чувство человеческого достоинства, и все держались хорошо.

Пришел офицер, начальник конвоя.

— Ну, вот, звонил я начальству, — начал он вежливо, — и мне велели отвести вас на ДОК; мы в Чуне, здесь большой деревообделочный комбинат.

— Мы никуда не пойдем.

— Что же вы здесь сидеть будете? Замерзнете ночью, сами попроситесь!

— Ты еще нас не знаешь, начальник, — отвечали ему.

Мы просидели всю ночь. Было холодно, голод и жажда давали себя знать. Утром нам привезли еду. Мы ее не приняли, взяли только воду. Кончился первый день голодовки. Мы сидели плотной группой, сцепившись руками, так как ночью была сделана попытка растащить нас. Вторая ночь была тяжелей: мы очень мерзли. Прошел еще день. Ясно было, что нас решили взять измором. На третий день появилось начальство: какие-то полковники, майоры.

— Мне не понятна причина голодовки, — обратился к нам полковник, человек маленького роста, с резким, злым лицом — типичный фашист. Кто-то рядом сказал:

— Это Евстигнеев, хозяин трассы, начальник Озерлага.

Из нашей толпы наперебой начали объяснять, как нас обманули и сняли с этапа.

— Но ведь это наше право — отправлять на этап, — с садистской улыбкой спокойно ответил Евстигнеев. — Все, что могу предложить, если хотите, — это не Чуну, где вы сидите, а другой лагерь. Поедете?

— Ладно. Давай, поедем, — зазвучали голоса: все были рады почетному отступлению.

Через полчаса паровоз подтолкнул к нам вагонзак, и мы вошли в камеры. А когда принесли еду, то и совсем ожили. Колеса уже стучали, мы ехали куда-то вглубь трассы.

Но знатоки Озерлага на второй день начали беспокоиться: уж очень далеко нас везли; в глубине, под Братском, были только штрафные спецлагеря. Кто-то предложил не выходить из вагона, но мнения разделились: некоторые предлагали больше не сопротивляться, так как это совершенно бесполезно. А у меня от ночного холода опухли ноги, я не мог надеть обувь. Офицер конвоя, глядя на меня, лишь качал головой. Это был еще совсем юноша, только что окончивший офицерское училище и попавший вот на эту работу...

На станции Анзеба, откуда таежная дорога ведет к спец. штрафным лагерям 0-307 и 0-308, нас выгрузили, и тут все неожиданно опять решили: никуда не пойдем!

Принявший нас конвой был сам виноват: они били нас прикладами и явно провоцировали на сопротивление, во время которого нас можно было бы безнаказанно перестрелять.

Мы опять сели, сцепились руками и потребовали вызова начальства. Начальник вагонзака неожиданно встал на нашу сторону.

— Я протестую против издевательства над людьми! — обратился этот офицер к конвою лагеря. — Вызывайте свое начальство, а я тоже позвоню в Тайшет.

И он ушел.

Через несколько часов подошла дрезина, и к нам вышел подполковник Белый — начальник оперативного отдела Озерлага.

— В чем дело? — на нас смотрели хмурые злобные глаза. Этот коренастый упитанный человек был не один: рядом с ним стоял мальчик 9-10 лет, очевидно, его сын. Мы начали объяснять, что над нами ни за что ни про что издеваются и завезли в штрафную зону без всякого обвинения.

— Есть обвинение. Вы бунтовщики. И место вам — в земле. Скажите спасибо, что мы еще нянчимся с вами! Конвой! Обставить их запрет-знаками и кто сделает шаг за знак — стрелять! И собак приведите!

— Подлец! — орали из нашей группы. — Сына постесняйся, ведь ребенок рядом! Палач!

Но подполковник уже влезал в дрезину. Мы остались на произвол конвоя. Солдаты принесли палки с таблицами на конце: «Запретзона» и вбили их вплотную к нашим ногам. Привели специально обученных собак и поставили их так, что лающие псы были в десятках сантиметров от наших лиц, — это очень нервировало и возбуждало. К концу первых суток нашего сидения сменили солдат. Вновь пришедшие были настроены мягче: они разрешили нам отходить на несколько метров в уборную. Ночь мы просидели в отсвете костров, разведенных солдатами: тепло нам от этого не было. На третьи сутки мы так ослабли, что нам уже все было безразлично. Выбрав момент, когда мы дремали, конвой, конечно, по приказу начальства, кинулся на нас с собаками и начал растаскивать людей в стороны: на тех, кого оттащили, сразу надевали наручники. Драка, естественно, кончилась «победой» конвоя. В то время, когда нас начали сажать в подошедшие грузовики, пришел офицер из вагонзака и, договорившись с нашим конвоем, забрал меня с собой. Подведя меня к вагону, он сказал: «Я хочу вас отвезти в лагерную больницу». Не могу передать, как я был благодарен этому юноше: ноги очень болели, и я почти не мог ходить.

Ехал я с «комфортом» — один в купе. На станции Вихоревка меня передали конвою больницы. «Воронок» подвез меня к обычному лагерю, обнесенному колючей проволокой, с вышками и пулеметами. Но в бараках были больничные отделения, на нарах лежали полутрупы. Я попал в хирургическое отделение, где было наиболее чисто, и даже имелась послеоперационная палата. Во время обхода я познакомился с ведущим хирургом. Это был тоже политзаключенный, молодой украинец из Львова, доктор Манюх. Вечером он позвал меня к себе в кабинет под видом осмотра, а фактически — поговорить, расспросить: ведь я был еще «свежий». Манюх рассказал, что сидит за участие в национальном движении за самостоятельность Украины, что взяли его, едва он успел окончить мединститут. Грустно улыбаясь, он говорил:

— Привезли меня в эту больницу и сразу поставили хирургом. Я им говорю, что рано мне еще делать самостоятельные операции. А начальник больницы смеется: режь, — говорит, — у нас тут до тебя дантист резал, и то ничего! И начал я «резать»... В день по три резекции желудка делал. Как делал — это другой вопрос. Ну, а теперь я — специалист. Меня самолетом в Иркутск возят — начальство оперировать. Насобачился. И он налил нам обоим немного спирта:

— Давай выпьем за хорошие надежды! Хотя их и нет...

Мы долго еще сидели, разговаривая.

— Знаешь, как лекарства тут покупают: дают мне сумму денег и говорят: ты составь на эту сумму список медикаментов. Но смотри, чтобы тебе хватило: выписывай недорогие, но побольше... Вот и понимай!

В последующие дни я познакомился с другими врачами-арестантами. Среди них были очень приятные люди: Конский, спокойно делавший великое дело помощи больным; Зубчинский, самоотверженно работавший с туберкулезниками; Болдурис — день и ночь сидевший в лаборатории. В кабинете Зубчинского, человека очень сдержанного, хотя и доброжелательного, я увидел странную картину: на фоне жуткого кровавого заката — изогнутые искореженные черные стволы обгорелых деревьев стояли в болотной тине...

Картина оставляла незабываемое впечатление. Оказалось, что это работа самого Николая Александровича. Мы разговорились. Он хорошо знал поэзию, что сразу привлекло меня. До сих пор я еще ни с кем не говорил о Каганове и о том новом философском миропонимании, которое он дал мне. Но тут я почувствовал, что стоит говорить об этом. Зубчинский спокойно отозвался:

— Я знаком с этими вопросами. Читал о них. Сам я родом из Харбина, жил там в Китае с родителями. Вот и вывезли меня сюда в тюрьму за что-то. А эти вопросы интересовали меня давно. Я дам вам кое-что почитать на эту тему.

И вот, совершенно неожиданно, в глуши сибирской тайги, у меня в руках оказалась «Тайная Доктрина» Блаватской. Я читал, глотая страницы. И даже не подумал, как быстро сбылись предсказания Каганова.

Месяц, который я провел в больнице, прошел очень быстро. Как сквозь туман — настолько я был поглощен чтением — я помню появление у нас в корпусе женщины-врача, по кличке «Домино»: сидя у постели умирающих, она напевала модную тогда песенку «Домино». Она пришла, так как привезли из какого-то воровского штрафного лагеря парня со страшно распухшей ногой: он сделал себе «мастырку». «Мастырка» — это членовредительство, но медленное. Например, берут нитку и пропускают ее между зубами, смачивают слюной, потом прокалывают кожу ноги и вдевают эту нитку с иголкой под кожу; через несколько часов это место страшно опухает, и человека срочно вынуждены везти в больницу.

Воры делают это лишь для того, чтобы попасть в больницу: покурить, уколоться морфием, выпить чаю — он ведь в лагере запрещен, а блатные пьют его, заваривая пачку на кружку воды и получая «чифирь» — густую жидкость, вызывающую возбуждение нервной системы.

Парень этот сделал «мастырку», но не успел вынуть нитку: нога распухла, как бревно. На его горе, «Домино», принимая его, обнаружила членовредительство. Манюх разрезал опухоль, вынул нитку, но у парня уже началась гангрена. Пришла «Домино».

— Готовь операцию, отрежь ему ногу, — обратилась она к хирургу.

Но когда все было готово для операции, вдруг приказала:

— Подождем до утра, не оперируй.

И ушла.

А парень метался и орал от боли. И чернота шла вверх по ноге... Мы сказали Манюху. Он позвонил «Домино».

— Ничего! Потерпит до утра, — был ответ.

А утром гангрена уже пошла через бедро вверх. На вторые сутки парень скончался в страшных мучениях.

Глава XIX

Через месяц меня включили в этап. Но до этого я все же успел прочесть у Зубчинского ряд книг по вопросам теософии. Мы ехали опять на ст. Чуна, в лагерь № 04. В Чуне от маленького станционного домика нас повели через таежные вырубки и строящийся небольшой поселок. Этот лагерь не отличался от других, разве только был более ветхим... Скоро я увидел, что это нечто вроде резервуара, откуда черпали людей для громадного лагеря, расположенного неподалеку, для ДОКа — деревообделочного комбината, где работало много тысяч человек. В зоне были люди, поправляющиеся после болезни и занятые «легкой» работой — разгрузкой вагонов для ДОКа. Меня встретили знакомые: врач Гефен, Виктор и многие друзья; я уже перестал чувствовать себя в лагере новичком, хотя, по сравнению с другими, был здесь еще немного. Ведь люди исчисляли свои сроки с 1948 и даже с 1945 года, то есть сидели уже по 10 лет. Был здесь и человек, кончавший 25-летний срок... Это был старый коммунист, соратник Ленина, еврей Баумштейн. Меня познакомили с ним. Он лежал в бараке, уже не вставая, от истощения у него была хроническая пелагра. Сухонький легкий скелет, обтянутый бледной шелушащейся кожей, привстал мне навстречу и подал невесомую руку. Говорить ему было тяжело, и мы, посидев недолго, ушли. Наш разговор касался общих мест.

— Ну, как там, на воле? — спрашивал беззубый рот.

Я хотел спросить его мнение о событиях наших дней, но жаль было мучить человека.

— Все по-прежнему. «Временные затруднения» тянутся почти 40 лет.

Этот еле живой человек все еще считался опасным — его везли в Красноярскую тайгу, в ссылку.

Был тут парень, знакомый мне по Омску, который не производил на меня приятного впечатления, но был явно интересен своим внутренним миром: Геннадий Черепов, бывший студент, сын известного советского генерала. С товарищами, тоже детьми крупных военных, он создал террористическую организацию: из отцовских пистолетов они убили секретаря областного комитета партии в Свердловске. А в лагере этот высокий, нервный юноша с громадными серыми глазами и бровями вразлет на скуластом лице попал в русскую националистическую группу, которая боролась с «украинским засильем». Думаю и даже уверен, что группу эту создал КГБ, чтобы разжигать национальную вражду в лагерях. Но Гена, конечно, был искренен. В драке с украинцами ему повредили позвоночник: он сильно хромал. Этот человек увлекся теперь философией, и наше с ним знакомство развивалось: он давал мне читать Канта, Гегеля и даже Ницше (это было запрещено). Постепенно наши беседы становились глубже и искренней и, наконец, я кое-что рассказал ему, дав возможность самому додумать остальное — о понятиях Кармы и реинкарнации. Сказанное мною Гена воспринял, как откровение. Да это и было откровением для незнающего. Серьезно мыслящий человек не может пройти мимо этих понятий, меняющих весь взгляд на философию и мышление.

Но на этом наше знакомство не остановилось: поскольку Гена сам писал стихи, я читал ему Брюсова, Блока, Гумилева. Геннадий сидел, не дыша. Он не знал этих поэтов: в школьных программах СССР их нет.

С Геной Череповым приходил ко мне Валька «Лохматый» — Рикушин, тоже известный мне еще по Омску. Бывший беспризорник, живший на кучах отбросов угля, под мостами, он с детства научился воровать. Сначала — на рынках. А потом его «специальностью» стало сбрасывать на ходу с товарного поезда контейнеры. Паровозная бригада показывала ему и его товарищам, что лучше сбросить; они проделывали «работу», прыгали с притормозившего состава, разбивали упавший контейнер, продавали бывшие там товары, а деньги делили с железнодорожниками: ведь в СССР все вынуждены воровать, всем не хватает на жизнь. Ворует продавец в магазине и директор треста; воруют генералы и руководители военных институтов; я сам, работая в системе Министерства вооружения, помогал некоторым из них вырваться из «объятий» прокуратуры, где на них были заведены дела о хищении денежных средств и материалов. А Валька воровал потому, что просто хотел есть. Начались аресты, тюрьмы. Сейчас ему было 19 лет. К нам, в лагерь политзаключенных, он попал за то, что в подземном карцере вскрыл себе вену и кровью написал на стене: «Смерть коммунистам!» Вся жизнь этого юноши прошла в борьбе за элементарное существование: на свободе он хотел добыть хлеб, в лагере ходил с двумя ножами, чтобы сохранить жизнь. Вечные драки с «политическими противниками» — «суками» — не раз ставили Вальку в безвыходное положение, и тогда он убивал. А однажды его «заловили» и так изрезали, что потом врачи «сшивали» его больше полугода. В драке этой ему ножами изрезали голову, и теперь у него кожа там сплошными рубцами, так что его нельзя стричь наголо (как стригут каждые 10 дней всех нас). Отсюда и кличка — «Лохматый». Этот бывший вор теперь дружен с Геннадием, ходит за ним, как тень. Читает философские книги. Начал писать стихи. Но есть и еще кое-что, связывающее этих людей: оба морфинисты, оба курят «план», гашиш... Геннадий начал колоться, когда ему перебили позвоночник. Ну, а для Вальки это естественно: как избежать подобного, если вся жизнь «по кочкам»?

Был в зоне и Зигмунд. Мы тепло встретились. Через дня два он сказал мне:

— Я хочу познакомить тебя с одним человеком. Это генерал Рейха Сарториус, большая фигуpa. И не только по чину: он умен, работал всю жизнь в контрразведке.

Вечером мы пошли «на чашку кофе» к генералу. Прежде всего поражали глаза этого невысокого, худощавого и, в общем-то, незаметного человека: они буквально пронизывали тебя.

Нас, действительно, ждало кофе, настоящее, не желудевое: генерал иногда получал посылки от Красного Креста, а иногда и от друзей из Германии — его не забывали.

— Я ведал не разведкой, а контрразведкой в Париже, — рассказывал генерал. — Жил, забыв о Рейхе: у меня была фирма «Мороженое», и за многие годы жизни во Франции я «офранцузился». Поэтому, когда я столкнулся с действиями гестаповцев, они мне показались дикими, хотя я, конечно, знал о них. Я, может быть, долго этого и не увидел бы, но у меня работал человек, жена которого оказалась еврейкой, она попала в руки французской полиции и в лагерь для депортации. Прибежал ко мне этот человек со слезами на глазах, — пришлось ехать выручать его жену. Ведь в это время я уже был лицом официальным. Приехали мы в лагерь, в пригороде Парижа. Списков никаких, найти женщину эту трудно. Пришлось нам ходить по баракам. Ходили два дня, нашли ее, увезли. Но после этих поисков неделю я не мог есть. Такое я увидел... Говорю потом как-то при встрече Гиммлеру, в Берлине: «Как это ты допускаешь такое? Ведь это позор для нас!» А он отвечает: «Ты там ближе, хочешь — вмешайся»...

Вот генерал и послал своего адъютанта, чтобы тот как следует «почистил» лагеря: тех, кто связан с «маки», оставил, а непричастных к партизанской деятельности — отпустил. Отдав приказ, он забыл об этом. Шли годы. В 1945 году пришлось ему бежать от союзных войск. Добрался он почти до Испании, но в море их задержал английский крейсер. После прибытия в Англию ему объявили, что он заочно был приговорен к смерти. Но его судили снова, поскольку приговор не был приведен в исполнение при его задержании. Судили — и оправдали: не нашли в его действиях преступлений против человечности, а свою работу военного контрразведчика он и не отрицал. Тогда Франция потребовала его выдачи для суда во Франции. Понимая, что французы его не пощадят, он ехал туда не с легким сердцем. Но в камеру его тюрьмы неожиданно пришла делегация евреев парижской общины. Эти люди сказали, что хотят назначить ему своих адвокатов.

— Почему? — спросил он их.

— У евреев хорошая память, — отвечали они. — Во время войны по вашему указанию освободили из лагерей несколько тысяч евреев. Теперь мы хотим уплатить наш долг.

Процесс был сенсационным: евреи защищали немецкого генерала! И суд оправдал его.

Считая, что теперь пора и отдохнуть, он поехал в Германию. По дороге его украла русская опергруппа КГБ и вывезла в СССР. После допросов на Лубянке ему объявили: «приговорен Особым Совещанием к пожизненной каторге. «Исправили» ошибку англичан и французов, даже суда не потребовалось. И вот, с 1948 года он в советских концлагерях, повидал Воркуту, Инту, теперь — здесь.

Слушать этого человека, и говорить с ним было интересно: во всем чувствовался недюжинный ум и проницательность. И поражало отчетливое понимание ситуации и социологических отношений в СССР. Этот человек не только хорошо говорил по-русски, но и знал об антагонизме между карательными органами: прокуратурой, милицией и КГБ; знал, что такое комсомол и каковы взаимоотношения между администрацией и рабочими на заводах...

Рядом с генералом на нарах лежал старик Гинзбург — «украинский националист», целыми днями переводивший Бялика и Маркиша с еврейского на русский. Эта пара была дружна. Они часами беседовали по-немецки: генерал всегда умел найти в собеседнике что-то интересное для себя.

Новый Год неожиданно принес поразительную новость: объявили об амнистии «власовцам» — людям, воевавшим против советской власти, и всем пособникам немцев. Но сделано это было странно и глупо: тех, кто «с оружием в руках» шли на фронте против Советской армии, освобождали полностью, а тем, кто «пособничал» немцам — был старостой, бургомистром, переводчиком — срок снижался наполовину: с 25 до 12 с половиной лет. Никто из нас не мог понять, кто и как выдумал эту нелепость. Но факт налицо: за вахту уходили власовцы, а Гинзбург оставался в лагере...

— А знаете, Гинзбург, есть идея: я вам дам официальную справку, что вы служили солдатом у меня в батальоне, — шутил Зигмунд, — а генерал засвидетельствует! И отпустят вас.

Но Гинзбургу было не до шуток: амнистии бывают не часто, а 12 лет и шесть месяцев для человека в 60 лет — то же, что пожизненно...

В лагере царило оживление: каждый день освобождали людей, и это вселяло какую-то надежду.

И вдруг объявили: всем немцам срочно собраться с вещами и явиться к вахте! Новость вызвала недоумение и ажиотаж: неужели этих людей отпустят на Запад? Ведь они — живые свидетели преступлений советской власти против военнопленных, люди из сегодняшних красных концлагерей!

А немцы уже потянулись к воротам. Мы пошли прощаться. Какой-то парень читал отъезжающим стихи:

— Ты запомни навек,

как кингирские трупы

под танками

Проложили дорогу на вахту тебе!

Мы обнялись с Зигмундом: судьба свела врагов, подружила их и разводила в стороны. Немцы вели себя в лагерях достойно: мы прощались с ними по-товарищески. А вот и генерал.

— Шалом вам, евреи! Желаю стать израильтянами!

— Спасибо за самое лучшее пожелание! Ворота вахты распахнулись и закрылись: к по езду уходило несколько сотен человек, а на трассе в могилах оставались сотни тысяч их товарищей.

На следующей день бесконвойники рассказали, что всех немцев с трассы свезли в Вихоревку, куда были поданы два пассажирских состава — прощай, «телятники»! — и около станции была поставлена трибуна. Немцев построили около поездов, а на трибуну вышел начальник Озерлага полковник Евстигнеев и начал прощальную речь, в которой предлагал «забыть обиды» и приглашал дружить с Россией. Не дав ему кончить, вскочил на ступеньку вагона немецкий генерал и обратился к товарищам:

— Друзья мои! — и все отвернулись от трибуны и стали лицом к своему товарищу.

— Не забывать я зову вас, а помнить, что остаются здесь сотни тысяч трупов, умерших от голода, расстрелянных товарищей наших. Почтим же их память, попрощаемся с ними, — и он снял шапку.

Вся толпа обнажила головы. Ничего не оставалось делать и Евстигнееву: снял он чекистскую фуражку — дипломатия превыше всего!

Уехали немцы, а вскоре начали приходить от них письма: Мюнхен, Бонн... Неужели есть на свете эти города?.. Неужели есть в мире что-то, кроме тайги, грязи, бараков, вышек?..

Ведь «жизнь» у нас продолжалась: мы ходили на работу в тайгу пилить лес, валить деревья для ДОКа, и конвой был так же жесток, и есть хотелось — недоедание мучало постоянно. И конвой, русский конвой, издевался над соотечественниками, как не могли бы, наверное, издеваться никакие завоеватели. Я помню случай, когда в тайге за какую-то провинность эти люди-звери раздели и привязали голого заключенного к дереву: на растерзание мошке. А таежная мошка, «гнус» — это исчадие ада. Величина мошки — не больше 1-1,5 мм, но стоит ей сесть на тело, как она в долю секунды прожигает отверстие в коже и пьет кровь. И раздавить ее уже бесполезно: яд пошел в кровь, место укуса опухает, болит. Работать при мошке без сетки-накомарника нельзя: на голову надеваешь мешок, в котором перед лицом вделана сетка из ниток. И вот, на съедение этой мошке, этим кровавым ядовитым тиграм, был отдан человек... Вначале он кричал, матерился. Жутко было смотреть на него, беспомощного. Потом замолк. Оказалось, что это был парень из воров; среди этих людей шло явное совещание. Очевидно, они хотели отомстить за товарища. И отомстили... Во время съема, конца работы, заключенные стоят толпой. И конвой стоит группой, распределяя, кому где идти с колонной. В этот момент из нашей толпы просвистел топор и раскроил череп начальника конвоя; он упал замертво. Виновный? Нет виновного: ведь стоит тысяча человек, попробуй узнать, кто это сделал...

Правда, КГБ все же часто бывал слишком хорошо осведомлен о многом. Все знали, что среди нас есть «стукачи», предатели. За десять лет в лагерях я убедился, что редко стукачу удавалось продержаться нераскрытым два-три месяца: на чем-то обязательно попадался. И тогда его убивали. А когда за убийство была введена смертная казнь, его «прикладывали»: поднимали за руки и ноги и опускали с силой задом и спиной на землю, на бетон. После этого человек жил... в больницах, дотягивал год, два до смерти.

Глава XX

События явно развивались: к нам то и дело приезжало какое-то высокое начальство в штатском. С ними почти всегда был Евстигнеев, начальник Озерлага. Шли весенние «параши» — будет комиссия, будут освобождать... Меня, как юриста, многие спрашивали: возможен ли такой приезд комиссии для пересмотра наших дел? Я отвечал, что считаю это нелогичным и нереальным: ведь для пересмотра дел надо доставить миллионы томов из архивов КГБ и начинать следствие заново. А где свидетели? А как быть с самооговорами? Ведь известно, как много людей под пытками наговорили на себя Бог весть что! Никакая, самая объективная следственная комиссия не может найти истину, спрятанную под ворохом ложных дел и бесчисленных бумаг. Но одновременно, — говорил я, — чего не бывает в «стране чудес»? Ведь в СССР никто никогда не знает, в какую сторону через минуту сумасшедший кинет валенок...

Меня в это время перевели на деревообделочный комбинат, где я сразу попал в дружескую среду. Был тут Абрам Эльбаум, которого судьба забросила сюда из Харбина. Этот пожилой скромный еврей, всю жизнь работавший дантистом, никак не ожидал ареста. Но когда советские войска вошли в Китай, то его сочли почему-то врагом и отправили на 25 лет в Сибирь. Его жена и двое детей — юноши лет по 17 — приехали вслед за отцом и теперь ютились в грязной комнатке, тут же, за тюремной зоной. Ребята работали как вольнонаемные у нас на ДОКе, и отец познакомил меня с ними. По просьбе отца мы устроили для них нечто вроде ежедневных бесед, в которых они знакомились с еврейской историей. Так мы подружились. Работа на ДОКе была самой разнообразной, и мне пришлось побывать на многих участках: от лесоповала и погрузочных работ до сушильного цеха и... переплетной мастерской. Во время ночных дежурств в сушилке я работал над изготовлением поддельных документов, необходимых для побега, который мы решили готовить.

Вместе с нами собирался бежать Семен Кон и еще, конечно, Виктор, который тоже был на ДОКе. План наш был оригинален: открыть нагруженный вагон, влезть в него и, заново закрыв, опломбировать. С запасом продуктов и воды мы могли уехать далеко и сравнительно спокойно, так как опломбированные вагоны в пути не вскрывают.

Для снятия оттиска с пломбы сыновья Эль-баума принесли мне зубоврачебный воск. Но еще стояли холода, и на морозе он становился хрупким. С воском в банке горячей воды я пошел ночью снимать оттиск с пломбы нагруженного вагона, а ребята отвлекали солдат. Но после того, как я сделал слепок, меня все же заметила охрана, и я увидел солдат, бегущих ко мне с криком и матом:

— Ты что, гад, около вагона трешься?!

Пломбу-оттиск ломать было жалко. Я держал его в руке, в кармане, и готов был уничтожить улику, если не будет выхода. Но пока я играл дурачка:

— Да вы что? Чего вам мерещится? — и я совал им в нос банку с горячей водой. — Я чифирь иду варить. Если хотите, пошли вместе. Нужны мне ваши вагоны! Что там, чай, что ли?!

Моя банка с горячей водой вызвала недоумение: от нее шел пар. Но все же один из солдат решил:

— Ведем его на вахту — там разберутся!

И меня повели. Я шел, преувеличенно хромая и повторяя как бы про себя:

— Чего мне сдались вагоны ваши? Иду себе чай варить и не думаю, что мимо вагонов иду...

По дороге нам навстречу шел офицер из конвоя.

— Что случилось? — спросил он у солдат.

— Да вот, вроде бы, около вагонов что-то делал... — неуверенно доложил один из моих конвоиров.

Офицер видел мою хромающую походку, в руке я держал по-прежнему банку с горячей водой — мое оправдание — и, когда я ему объяснил, что шел из сушилки, где грел воду, он выматерил солдат и заорал на меня:

— Марш на работу! Я тебе покажу, как чаи распивать! — и выбил из руки банку.

Я не заставил себя просить и быстро убрался восвояси: оттиск пломбы был цел!

К этому побегу мы готовились тщательно и ждали весны: зимой ехать холодно. А пока на ДОКе у меня завязывались все новые знакомства и связи.

Одним из таких новых знакомых был инженер Лева Бернштейн. Этот худощавый, белобрысый и незаметный еврей из Москвы так успешно защитил в 1939 году диплом в Институте гидротехники, что ему сразу засчитали его за докторскую диссертацию — случай редчайший. Его дипломная работа — проект гидростанции на приливах и отливах океана — сразу был принят к исполнению, и вчерашний студент стал начальником стройки на Севере, под Мурманском. Этот ученый и энтузиаст за три года до второй мировой войны успел кое-что построить, несмотря на все препятствия, чинимые ему советской бюрократией. Но началась война, и его призвали в армию: строить оборонные укрепления. А стройку гидростанции бросили на произвол судьбы. Войну Лева закончил офицером, с орденами, почетом и без особых мыслей о неполадках советского режима — это был полностью ассимилированный еврей, чисто советский тип. После войны он выехал по заданию командования в Северную Германию для осмотра и демонтажа военно-морских баз и на обратном пути встретился в поезде с американским инженером, тоже специалистом по гидростанциям на приливно-отливных волнах. Разговорились два специалиста, обменялись адресами и расстались. Лева не обещал американцу писать и объяснил, что подобная переписка грозит ему арестом. А адрес американца записал осторожно: в список научной литературы — ведь времена были тяжелые. Но в Москве Леву арестовали: американский шпион!

Ведь встреча с американцем была, и адрес американца в перечне книг все-таки нашли. Что нужно еще? Дали 25 лет и послали Леву строить Норильск. Бернштейн был инженером до глубины души и вложил часть своего таланта в этот страшный город Заполярья: как прораб, он строил дома и шахты, административные здания и клубы. Но его испытания еще не кончились: он был арестован после восстания 1954 года как один из главарей бунта и «организатор побега в США на льдине». Это звучит шуткой, но так записали в новом приговоре, по которому он получил еще 25 лет тюремного срока. И вот теперь он строил в Чуне ДОК: по его проекту ДОК рос и становился первоклассным предприятием. Мы, шутя, называли Леву «главным строителем сортиров», хотя понимали, что он талантливый инженер. Таких работяг, как Лева, нельзя «научить» даже двумя сроками по 25 лет: они работают всегда на совесть. Забегая вперед, могу сказать, что Лева Бернштейн сейчас освободился и заканчивает строительство гидростанции под Мурманском, прерванное войной и арестом всего на 25 лет.

Очень подружился я с французом Максом Сантером, попавшим в СССР по ошибке: КГБ принял его и его кузена за советских дезертиров в Париже. Дело в том, что он с кузеном знали русский язык, так как их тетя была русской графиней, и после конца войны решили лучше познакомиться с русскими военными в Париже. А для этого надели форму советских офицеров, и пошли в компанию пьянствовавших вояк. Там агенты КГБ их чем-то опоили, и проснулись они уже на Лубянке, в Москве. Выяснив ошибку, кагебисты выматерили их и... послали на Инту, в шахты Заполярья, где свирепствовала резня между ворами и «суками». Так кузен Сантера погиб во время какого-то «шумка». А Макс после 9 лет шахт попал в Тайшет. Это был обаятельный человек, невысокого роста, очень пропорционально сложенный, с выразительным лицом. Его выручал талант художника: местная политчасть давала ему писать плакаты для зоны и картины для офицерских квартир: извечные темы «Трех охотников», «Запорожцы пишут письмо султану» (Макс называл — «Запорожцы подписываются на заем») или «Девятый вал» Айвазовского. Макс был тонким знатоком поэзии и мы с ним часами сидели за крепким чаем, к которому он пристрастился в Заполярье, и говорили о стихах, о литературе. С ночных дежурств в сушилке ДОКа я приносил ворованные из офицерских «парников» овощи (их зэки выращивали для охраны) и по утрам мы с Максом, Витей, Семеном и Левой устраивали пир — у нас была «французская кухня». Надо не забывать, что жили мы, как всегда, впроголодь.

В разговорах о поэзии часто принимал участие и Гена Черепов; его стихи становились все более зрелыми. Приведу одно из них:

Братьям

«Сколько вас проклятых,

названных грешными?»

Но где я их встречал? Скажи, сестра иль брат?

В каком созвездии, в какой иной эпохе?

Я помню явственно: вот так же шли в закат

Слепцы, паяцы, скоморохи...

Спал, грезя, океан. В него втекала кровь.

Как муха, по краям вечерней раны неба

Ползла толпа людей, запродавших любовь,

Без веры, без пути... ты был там или не был?

Позднее Брейгеля чудовищная кисть

Весь ужас этих толп и лиц запечатлела.

Они шли в Ночь. Потом... в провал оборвались.

И грезил океан. И кровь следов алела.

Мрак рану зализал; закрыл глазницы дня.

Я вышел в холод звезд; склонился над провалом

И стоны душ ловил, и слушал шум огня

В аккордах звездного хорала.

Безумцы! На Земле им был не нужен Бог...

Что Бог с Его простой наукой о смиреньи,

Когда в сердцах витал звенящий зов тревог,

Кровь леденил наркоз таинственных учений.

Я заглянул в провал. Сверкнул огнями ад.

Давно, давно в веках звучат и гаснут вздохи.

Я помню явственно: вот так же шли в закат

Слепцы, паяцы, скоморохи...

Было на ДОКе в то время около четырех тысяч человек и, конечно, я не в силах писать обо всех моих знакомых. Но кое о ком все же стоит вспомнить. Например, о старообрядцах с Урала. Это была удивительная история.

Открылись ворота: с новым этапом вошло человек тридцать — в посконных домотканных рубахах и портах, в лаптях, с окладистыми бородами. Откуда вы такие? — удивились мы. И услышали историю о том, как в 1920 году крестьяне целой деревни Южного Урала, увидев зверства советской власти, ушли со скотом, семенами, утварью в леса Северного Урала. Устроились они в глубокой тайге, расчистили землю, построились, посеялись и зажили в тишине труда и веры в Бога — это были старообрядцы. И лишь в 1955 году патрульный вертолет обнаружил их деревню, где они жили. 35 лет без властей и налогов, в блаженном неведении творящихся кругом ужасов. Конечно, сразу поналетели к ним представители властей: налоги надо собрать, молодых в армию забрать. А деревня на дыбы: не пойдем в солдаты! Тогда прилетели туда с солдатами внутренних войск КГБ. А солдаты эти специально ввозятся из среднеазиатских республик в центр России, где их никто не понимает и все для них чужие. Покрутили эти «эфиопы», как рассказывали старообрядцы, молодых и старых, увезли. Судили, дали старикам по 25 лет, а молодых взяли в армию. Приобщили, так сказать, к цивилизации...

В лагерях собраны люди на диво разных судеб. Вспоминается такое: Михаил Пильняк, еврей, попал в плен к немцам как русский солдат — его ранило в бою под Брестом, было ему тогда 19 лет.

Из плена он бежал и добрался до Франции, где три года был в партизанском отряде. Перебросили его в Англию, воевал с немцами в Африке. А когда кончилась война, через Иностранный легион Франции попал во Вьетнам, потом в Корею и в плен к ... китайцам, вторгшимся в 1950 году в Корею. А китайцы его отдали русским. Так сделал он почти кругосветное путешествие и успокоился в сибирских лагерях...

Я уже упоминал, что месяца два работал переплетчиком в бухгалтерии ДОКа. Сидел я в отдельной комнате, но иногда часами делал подбора документов и в общей комнате, где были вольнонаемные сотрудники бухгалтерии, и среди них были женщины. По инструкции им было запрещено со мной разговаривать. Но как утерпеть: ведь любопытно, что это такое — политзаключенный... И конечно, завязались у нас разговоры, где частенько темы были более, чем крамольные: женщины жаловались, что нет продуктов, одежды, что мужья пьют и бьют их... Однажды во время работы к нам в комнату вошел один из офицеров зоны лагеря. Я знал этого капитана, это был типичный садист, прославившийся избиениями беззащитных людей: он любил приходить в карцер к избитому и бил уже людей, сидевших в наручниках. Войдя в комнату, капитан этот внимательно посмотрел на меня, очевидно, ожидая, что я встану, как это полагается по рабскому уставу лагерей. Но я не встал: ведь я был на работе. Глаза у офицера стали, как ножи, но он промолчал. Выяснив, что ему было нужно, он ушел, и одна из женщин, обратившись ко мне, сказала:

— Какой это хороший человек!

Я опешил:

— Хороший?!

— Да, очень хороший, — подтвердила она.

— Не знаю, почему он хорош вам, но у нас, в жилой зоне лагеря, это садист и мучитель людей, — резко проговорил я.

— Не может быть! — заахали женщины. — Он же такой чудесный семьянин, не пьет, всегда со всеми вежливый, всем дорогу уступает, детей так любит!

Я работал и думал: «Вот, он слывет хорошим семьянином, этот садист и зверь. И сколько их таких ходит по бедной этой земле: тюремщиков, любящих детей...»

И ведь Хрущев, а до него Сталин так любили фотографироваться с детьми! А в памяти вспыхнула картина. Новосибирская пересылка и танцующая с дикими воплями и истерическими слезами цыганка. У нее отняли детей и бросили ее в тюрьму за то, что она не хотела перейти от кочевой жизни к оседлой, в колхоз. И вот она, тоскуя о своих детях, сошла с ума. Но до этого никому нет дела: здесь пересылка, этапы... А дети ее плачут в неприютном детском доме — есть такие спецдетдома для детей преступников.

Пришел Виктор, мы пошли обедать: я рассказал ему о садисте-семьянине. Лицо Виктора как-то даже осунулось: «Ты знаешь, я сам бросил бы атомную бомбу на страну нашу, на себя, на родных! Сколько можно мучить людей! Пусть лучше начнут сначала! Ведь нельзя этот режим улучшить, исправить! Только сжечь! Мне даже и сны такие снятся. Вот, вчера ночью видел, что стою с группой офицеров в кабинете у Эйзенхауэра, и он говорит: Кто согласен бросить на них бомбу? И я сразу шагнул вперед. Ведь если это рассказать на Западе, подумают, что мы сумасшедшие. А ведь мы правы! Этого не исправить!»

Глава XXI

Известную на весь мир «комиссию», приехавшую к нам из Москвы в мае 1956 года для пересмотра дел заключенных, мы ждали, как я уже говорил, давно. Ждали годы.

Обстановка, в которой мы встретили комиссию, была будничной: мы работали, за малейший отказ от работы или «нарушение режима» (не так ответил надзирателю) — карцер.

Вот и я сидел перед комиссией весной этого года в карцере — уж и не помню, за что. Землянка карцерная была холодной и сырой, паек штрафной — 300 граммов хлеба и вода (тогда еще не давали щи на вторые сутки, как это стало примерно с 1960 года). Доходишь в карцере до состояния, хорошо охарактеризованного блатными: «тонкий, звонкий и прозрачный».

Сидел я один. А через стенку «доходил» Володя Бернштейн, «Арматура» — ему уже худеть было некуда: сидел он больше месяца. Володя не только голодал, но и скучал. А скучающий блатной может такое придумать... Вот, Марченко писал о пуговицах, которые пришивают на груди, по коже. Это — цветочки. И когда сидит такой и узоры вышивает по коже, а на крик надзирателя: «Ты что делаешь?!» — отвечает: «Отвяжись, паскуда! Не видишь — портняжничаю...» — не надо удивляться. Но Арматура был классом выше, он пуговицы не пришивал, он любил сотворить что-нибудь оригинальное. И вот, нарвался на Володю наш оперуполномоченный лагеря. Услышал «Арматура» его голос в карцере и начал звать к себе в камеру. А тот не идет. Володя его матом. Тот отвечает в том же духе: меня, дескать, этим не удивишь. Но все же велел открыть дверь и вошел к Бернштейну. Володя встретил его активной бранью:

— Вы что, суки, заморить меня решили? Чего зря держите?

А опер в ответ не менее агрессивно:

— Тебя, гада, давно пора похоронить, а не кормить!

— Сам ты, падаль, подохнешь раньше меня! За тобой давно топор ходит: десять лет лишних живешь! — парирует Володя.

Перебранка разгорелась всерьез. И тут опер, сгоряча, выкрикнул: «Педераст, козел!» — а это самое страшное в лагере оскорбление, нет ничего презреннее пассивного педераста («козла»). Что было дальше, я, и не видя, понял легко: Бернштейн выхватил лезвие безопасной бритвы, вскрыл себе вену, зажал ее и, отпустив, пустил струю крови в лицо оперуполномоченному. «Науку» эту блатные освоили давно: режутся они артистически. Вскрывают не только вены: режут живот, и делают это так искусно, что оставляют слой, удерживающий кишки. И почти всегда у них есть лезвие, вернее, половинка лезвия безопасной бритвы. Однажды этот Бернштейн выиграл пари у начальника режима в Семипалатинском политизоляторе. Тот придрался к нам: почему бритые лица? Где взяли бритву? Ведь в тюрьме не бреют: стригут ручной машинкой щетину на лице раз в 10 дней, и остается та же щетина, чуть поменьше. А тут — свежевыбритые лица! Володя ему отвечает:

— А мы пальцем, начальник!

Тот разозлился и говорит:

— Отдайте бритву, иначе сам буду шмонать камеру сутки, но найду!

«Арматура» в ответ:

— Давай, начальник, поспорим. Я буду голый стоять, и бритва будет со мной, а ты ее не найдешь. Хочешь?

— Давай!

И вот, мы стоим в углу камеры, а Бернштейн в другом углу разделся, достал из кармана обломок лезвия, показал его офицеру и велел ему отвернуться минуты на две. Тот послушно встал к Володе спиной, лицом к нам. «Арматура» обернул бритву в плотную бумагу, густо обмотал нитками, чтобы закрыть лезвие, привязал к этому маленькому пакетику нитку, сделал на ней петлю, надел ее на зуб и проглотил бритву. Теперь она у него в пищеводе, висит на нитке.

— Давай, начальник, шмонай! — и начался обыск.

Офицер смотрел и уши, и нос, раздвинул пальцы рук и ног, заглянул в задний проход и в рот — нигде ничего нет. Почти час он сопел, обыскивая Володю, но так ничего и не нашел.

— Ты скажи, где она, и я разрешу вашей камере бриться, — сдался офицер.

— Нет, начальник, так дело не пойдет! Ты сам подумай! — торжествовал Бернштейн.

Но все это было давно. А сейчас у меня за стенкой дико матерился оперуполномоченный; дело в том, что Володя облил ему кровью не только лицо, но и белый китель! А китель-то один! Лицо помыть можно: лагерное начальство привыкло к тому, что их обливают и мочой, и кровью. Но китель-то белый! И опер неистовствовал:

— Сгною тебя тут. К высшей мере тебя приговорим!

— Ты меня, начальник, «вышкой» не пугай: я уже трижды под расстрелом был, — спокойно отвечал Володя.

— Мы тебя к другой высшей мере приговорим: к лишению гражданства, вышлем тебя из СССР! — выпалил опер.

— Чего?.. — Володя явно недоумевал.

— Да, да, вот увидишь! Добьюсь, что тебя вышлют, лишат гражданства! — оперуполномоченный явно видел замешательство на лице Володи, и в его голосе слышалось торжество.

Хлопнула дверь, в коридоре стало тихо. Через несколько минут послышался стук в мою стенку:

— Абрагим! — так меня искаженно звали вместо Авраама, потому что в деле у меня было первое время записано: «Ибрагим».

— Что, Вовка? — отозвался я.

— Иди вниз, поговорим.

У нас под нарами в стене, разъединяющей камеры, была сделана терпеливыми зэками дырка — передавать махорку, «подогрев» — еду. Я влез под нары и услышал тревожный голос:

— Этот «мусор» правду говорил?

— Да, правду. Есть такая статья в кодексе.

— Ну и ну! А чего же по ней не приговаривают, — оживленно спрашивал Володя.

— Да, был один такой случай. Троцкого по ней приговорили к лишению гражданства и выслали. Но больше случаев не было, и вряд ли будут.

— Это я понимаю! Это он «туфту двинул», не верю я! Но мне это знать надо. Ну, «расход по своим». — И Володя прекратил «юридическую консультацию».

Через несколько минут он подозвал надзирателя:

— Слушай, мусор, я тебе по-доброму говорю: позвони и вызови начальника Управления лагерей, Евстигнеева, вызови сюда! Не то я такое сотворю!

— Иди ты!.. — и надзиратель разразился семи этажной матерщиной. — Евстигнеева захотел! Пойдет к тебе Евстигнеев! Вот, еще месяц добавят за то, что ты капитана кровью облил!

— Я тебе сказал, что вызовешь, значит, вызовешь! — твердо сказал Володя и начал «велосипед» — метод, о котором я уже рассказывал. Коридор тут был маленький и, конечно, надзирателю пришлось туго от дикого стука ногами в металлическую обивку двери. Но и мне было нелегко. Разница в том, что надзиратель, очевидно, вышел на улицу, а я не мог этого сделать. Володя колотил ногами, наверное, час и понял, что номер не прошел. Когда он замолк, пришел дежурный и с издевкой спросил: «Поработал? Можешь отдыхать!» — и грубо захохотал. И тут Володя взорвался: «Гляди, дежурняк, и докладывай!» — и я услышал какой-то стук, вроде бы молотком бьют. Как выяснилось через три минуты из диалога между Бернштейном и надзирателем, у Володи в камере были три гвоздя и камень. Одним гвоздем он прибил ногу к полу, вторым — мошонку полового члена к доске нар, а третьим — прибил левую руку к стене.

— Ну, теперь зови Евстигнеева, падла, — глухо прозвучал голос Володи: ведь он испытывал страшную боль.

Но дежурный уже говорил по телефону со штабом: «Бернштейн тут себя гвоздями распял, зовет товарища Евстигнеева!»

И вот, через полчаса пришло высокое начальство посмотреть на редкий случай: не каждый день увидишь и в лагерях распятого человека, да еще сделавшего это собственноручно!

Зашумели властные голоса, затопали в коридоре ноги: шла целая группа. Открылась соседняя дверь — к Бернштейну. И вдруг, после бодрого: «Здравствуй, Бернштейн!» — я услышал... всхлипывание, голос плачущего человека! Это было невозможно! Володя — плачет?! В это я поверить не мог! Звук был ясный, громкий. Но, оказывается, я еще не знал, на что способен «Арматура».

— Ты что, Володя? — зазвучал опять начальственно-покровительственный голос Евстигнеева, начальника «трассы смерти». — Вот, сам себе наделал, и сам плачешь!

— Да я... Да он... Ведь пропаду я там... — и за стенкой начались уже не всхлипывания, а рыдания!

— Чего? Где пропадешь? — не понимал Евстигнеев и офицеры, стоявшие толпой.

— Да за границей же... Ведь он сказал, что лишат меня гражданства... а-ао... — Володька рыдал искренне и горько.

— Ничего не понимаю! Кто сказал, какого гражданства? — Евстигнеев недоумевал.

— Так вот, этот, — указывал Володька на стоящего тут же оперуполномоченного. — Он мне сказал, что меня приговорят к высшей мере, к высылке к буржуям, заграницу! А что я там делать буду, я же там с голоду помру в буржуйском обществе! Не хочу я к капиталистам ехать! Вот поэтому я себя и прибил гвоздями! Не поеду-у-у! Не высылайте меня! — У Володьки была просто истерика.

— А Евстигнеев?

Раздался его начальственный баритон:

— Кто тебе сказал такую чушь? Этот вот, оперуполномоченный? Вы что, действительно, сказали ему такое? — обратился он к капитану.

— Да, я... Ведь он меня кровью облил... — голос капитана звучал неуверенно.

— Какое право вы имеете брать на себя функции суда и Верховного Совета?! — уже орал Евстигнеев на капитана. — Арестую вас домашним арестом с вычетом зарплаты на десять суток и поставлю вопрос о снижении в чине! Слышишь, Бернштейн? Никто тебя не вышлет! Будешь жить в СССР. Не волнуйся. Это не по закону. Он тебе соврал. Быстро вынуть гвозди! — командовал он пришедшему фельдшеру. — Забрать Бернштейна в санчасть, вылечить! — И опять отеческим тоном: — Ты, Володя, не беспокойся. Ты видишь, я офицера наказал. А тебя мы не вышлем, будешь всегда в СССР, не волнуйся.

И вдруг я услышал голос Бернштейна, но совершенно другой, не плачущий, а с издевательской интонацией:

— Ну, ладно, ладно, гады, хватит! Пошутил я над вами всласть. Масла у вас в голове нет: если б меня из этой паршивой страны выслали заграницу, то я за вас век бы Бога молил! Идите отсюда к... такой-то матери!

На минуту воцарилась гробовая тишина.

— Шесть месяцев карцера, — сухо прозвучал голос Евстигнеева, и затопали сапоги по коридору.

А в камере Бернштейна фельдшер кряхтел, выдирая гвозди из живого тела и досок.

Все это время я сидел в страшном напряжении. И теперь думал: ну, можно ли поверить в реальность подобного?! на что был бы способен такой человек, если бы его силы, волю и устремление направить в ином направлении?!

А когда я вышел через несколько дней в зону ДОКа, в ночной смене произошел довольно обычный случай: расправа с предателем. Правда, сделали это особым способом, так сказать, с использованием техники. На ДОКе были пилорамы, распускавшие бревна на пять-шесть досок. Делалось это так: на тележках укреплялось бревно и подводилось к вертикальным полотнам электропил, которые врезались в древесину. Тележки автоматически двигали бревно, подавая по сантиметру вперед на каждый взмах пил. Вот к этому бревну и привязали предателя-лагерника, пойманного с доносом, и пустили его под пилы. Крик несчастного не был слышен: пилы ревут неистово — кричи не кричи, никто не услышит... Подобные происшествия в то время уже не были часты. Но и не привлекали большого внимания.

А на следующую ночь вспыхнул ДОК: горело здание пилорам, самое дорогое в смысле стоимости оборудования. Администрация взбесилась: теперь им будет нагоняй! И начали без разбора сажать в карцер. Снова попал я. А когда вышел в зону, то отправили меня назад, в лагпункт 04. Это было хорошо: там уже находились мои друзья — и те, вместе с которыми я уже провел несколько лет, и недавно встреченные мною в лагере — Макс Сантер, Виктор, Семен Кон. Там же был и Золя Кац. Он сидел уже третий срок: в этот раз у него отобрали еврейские книги и пластинки с песнями, полученными от туристов из Израиля. Этот уже немолодой человек с оторванной на фронте ногой и больной циррозом печени, был бодр и полон жизни — откуда брались силы! А в Одессе его ждали жена и дочка, никак не могущие привыкнуть к тому, что Золя большую часть своей жизни проводит в тюрьме: он уже отсидел два раза по десять лет и теперь опять получил семь лет спецлагерей. Тут же был и старик Гинзбург, который читал мне по вечерам «Гойю» Фейхтвангера в подлиннике. Застал я там и генерала Гуревича. Но он уже не вставал с постели. С большим трудом нам удалось добиться, чтобы его забрали в барак санчасти. Мы ходили навещать его, но он уже не всегда узнавал друзей. Однажды я пришел и увидел, что его место пусто. «Он уже в 'хитром домике'», — сообщили мне его соседи по палате.

«Хитрый домик» — это крошечный бревенчатый сруб, типа сарая. Стоял он почти посреди зоны. Когда-то там была печка, на которой заключенным разрешалось готовить себе пищу из личных продуктов. Но эту «вольность» упразднили, а помещение превратили в преддверие к мертвецкой: туда относили безнадежных больных, умирать. Гуревича я застал в этом нетопленом полутемном сарае; лежал он на матраце, уже сгнившем от испражнений тех, кто умер на нем прежде. Матрац лежал на полу, на куче соломы. Никто не дежурил около больного — он уже приговорен к смерти...

Мы приходили к бывшему советскому генералу, бывшему Герою Советского Союза, бывшему человеку, а ныне — з/к Гуревичу, умиравшему на вонючем матраце, на куче гнилой соломы, приносили ему воду и еду. Но он не ел и не пил. На третий день Гуревич умер; с биркой на голой ноге его вывезли за зону. На вахте, как и полагается, надзиратель проткнул его раскаленным прутом, и человек, отдавший всю свою жизнь и способности советской России, «освободился» из лагеря — в общую могилу.

А через две недели приехали из Москвы родственники Гуревича — он был реабилитирован! Труп Гуревича эксгумировали, одели в генеральский мундир, уложили в свинцовый гроб и увезли в Москву: еще одна посмертная реабилитация!

Познакомился я еще с одним человеком, привлекшим меня своим внутренним обаянием и неподдельной душевностью — французским евреем Анри-Хейнцем Гевюрцем. Он служил во французской армии и все военные годы провел на разведывательной работе против гитлеровцев. А после войны был послан в Вену и оттуда его выкрали сотрудники опергруппы КГБ. В Москве ему объявили, что он приговорен к пожизненной каторге — коротко и ясно! И вот, отсидев уже 8 лет, Гевюрц неожиданно был вызван на вахту спеца, где он сидел, и ему объявили: переводитесь на бесконвойное содержание. Анри решил: хотят пристрелить, как только выйду за вахту. Но нет: привели в бесконвойную зону и выдали посылку и письмо от отца. Отец сообщал, что беседовал с Булганиным и Хрущевым, когда те были в Швейцарии, и что на ходатайстве о помиловании Хрущев написал резолюцию — «освободить». Теперь стало все яснее. Но прошло уже четыре месяца, а освобождения все не было... И теперь вот перевели его в нашу зону, под конвой. «Страна чудес», — шутил Анри. Это был высоченный стройный человек со смуглым и серьезным лицом. В лагерях он уже научился говорить по-русски и освоил новую профессию: стал токарем по металлу. От его товарищей, прекрасно к нему относившихся, я знал, что Анри весь срок провел в лагерях безупречно; а ведь он был на «трассе смерти» в самые страшные годы, когда в зонах бывало что угодно: не только продавали и убивали за пайку хлеба — но и ели убитых людей.

Вечерами мы собирались у кого-нибудь на нарах, и шли бесконечные разговоры. Мы часто расспрашивали Анри о его прошлой жизни, и все, что он говорил, звучало какой-то нереальной выдумкой. Ну, как можно в царстве Евстигнеева, где воры «от скуки» прибивают себя к нарам гвоздями, верить в то, что где-то есть залитый огнями Париж?! И хотя сидели перед нами два парижанина — Анри и Макс — но рассказы их выглядели, как описание приключений на Марсе. Пожалуй, даже Марс был реальней, чем Париж: ночами он сверкал на небе и становился с каждым днем все ярче, красней, больше — приближалось противостояние Марса и Земли... А этому, как говорили, всегда сопутствует война. Мы тоже ждали ее.

Глава XXII

Весенним утром к нам в барак неожиданно вошел полковник Евстигнеев в сопровождении большой группы офицеров своего Управления.

— Ну, опять скажете: Евстигнеев весеннюю «парашу» принес. Но это факт — Комиссия Верховного Совета СССР по пересмотру ваших дел прибыла и скоро начнет работу.

Все замерли: ожидаемое приходит неожиданно. Я слушал и хотел понять: где же подвох, откуда ждать обмана?

— А кого освобождать будут? — прозвучал неуверенный вопрос.

— Всех, кого сочтут невиновными, — коротко отвечал Евстигнеев.

— И нас, украинских повстанцев, тоже? — спросил стоящий рядом со мной полковник Украинской Повстанческой армии Михаил Куций, участник героической борьбы на Западной Украине против советской оккупации до 1953 года.

— Я лично предпочел бы, чтобы винтовка была только в моих руках, а не в ваших. Но это — дело Комиссии.

Ответы Евстигнеева звучали уверенно, и было понятно, что Комиссия существует.

— Но как же Комиссия будет проверять, кто виновен, а кто нет? Ведь у нас там в делах такое понаворочено, такое на себя наговорили под пытками?!

— Это дело Комиссии, у нее есть инструкции, и она будет руководствоваться социалистическим правосознанием.

Ответ и формулировка полковника были туманны. Но именно это и вселяло надежду: «социалистическое правосознание» — это та резина, которую можно тянуть, куда угодно. В 1937 году под этой формулой расстреливали сотни тысяч и миллионы посылали в лагеря. Может быть, теперь потянут в другую сторону? Чего не бывает в сумасшедшем доме?!

Офицеры ушли. Люди в зоне полезли на бараки: вдали, в тупике железной дороги виднелся отдельно стоящий вагон, в котором приехала Комиссия. Зона гудела от разговоров и споров. Я на все расспросы отвечал: завтра увидим, что это за сюрприз.

На следующий день всю зону не вывели на работу и вечером объявили список: 60 человек утром — на Комиссию.

Все мы ломали голову: как можно пересмотреть за день дела 60 человек? Ведь у каждого по два-три тома бумаг обвинения, десятки допрошенных свидетелей, сотни документов. Как это будет делаться?

Действительность превзошла все наши ожидания: утром ушли 60 зэков, а к пяти часам вернулись в зону за вещами 60 свободных, полностью реабилитированных граждан СССР, которые могли ехать в любой конец страны на «бесконвойку»!

— Как это было? — сыпался на пришедших один и тот же вопрос.

И все отвечали примерно одно:

— Вызвали меня, спросили фамилию, статью, срок и задали вопрос — виновным себя признаешь? Я ответил — нет! Велели мне выйти в коридор и подождать. Сказали, если будет один звонок, вернись. Если позвоним два раза, иди в зону — тебе отказано. Вот услышал один звонок. Вхожу и слышу от председателя: «Комиссия тебя признала невиновным и реабилитированным. Ты свободен. Можешь идти».

— А кто же там, в Комиссии?

— Человек десять, почти все в штатском, себя они не называют.

На следующий день было вызвано 80 человек, на третий — 100. Комиссия явно понимала, что она может просидеть здесь год, если будет освобождать так медленно. На «пересмотр» дела тратилось две-три минуты. И вскоре стало ясно: у нас работает «расширенная тройка», то самое ОСО — Особое Совещание — посылавшее раньше людей миллионами без суда в лагеря и теперь получившее задание раскассировать эти лагеря: мы поверили, что политические лагеря ликвидируются. В это время и от немцев, уехавших на Запад, стали поступать письма и газеты: весь мир кричал о сенсации — СССР распускает политлагеря, ежедневно по всей стране освобождаются десятки тысяч политзаключенных!

Кто-то в правительстве на сей раз очень умно решил: не объявлять нигде официально об освобождении политзаключенных. Эти демагоги знали, что им в мире не верят, и решили, что «тайный» роспуск лагерей произведет больший эффект. И ведь не ошиблись! Весь мир, не ожидая конца трагикомедии, кричал по радио и в газетах: Хрущев распускает и ликвидирует политлагеря в СССР!

А Комиссия вдруг приостановила работу. В лагерях волновались. Но после трехдневного перерыва загремели репродукторы в зоне: «Внимание, граждане заключенные! Всем лицам, осужденным Особым Совещанием, вне зависимости от статьи и срока наказания, собрать вещи и явиться на вахту лагеря. Вы реабилитированы и освобождены».

Вот это номер! Одним махом сотни тысяч людей вышли на свободу. Чего там чикаться с комиссией, дурацкой процедурой вызовов: сами загнали вас сюда, сами и выпускаем, мы-то знаем, что сажали людей ни за что!

В зоне делалось что-то невообразимое: люди бегали с вещами, чемоданами, мешками, суетились, кричали, обнимались, плакали. Витя мой тоже попадал в число освобождаемых — он сидел по решению ОСО. Через полчаса, когда мы повели Виктора к вахте, там собралась уже громадная толпа: офицеры со списками не успевали пропускать людей за ворота. Часа через два в зоне стало тихо и почти пусто: половина лагеря, ушла на свободу.

После этого Комиссия продолжала работу в том же темпе, что и в первый день: по 60 человек. Но уже начали возвращаться в зону те, кого не освободили... Почему? Никто не знал. Просто: два звонка и иди обратно.

Мы старались понять логику Комиссии, но это было нелегко: иногда оставляли людей, сидевших явно ни за что. Убийцы, гитлеровские палачи, в основном, оставались, но часть из них все же уходила на свободу. То же и с украинскими националистами: в основном, их не освобождали, но все же были и тут случаи ухода за зону. Уехал, например, Дмитро Лебедь — один из руководителей ОУН, но остались Горбовий, Слипий, Сорока, Дужий, Долишный — герои движения за освобождение Украины.

Не освобождали пока иностранцев. Не был освобожден пока никто из обвинявшихся в шпионаже. Вызывали по алфавиту, кое-кого пропускали. Моя фамилия начинается на «Ш», и ребята шутили: «Терпи, если бы вызывали на расстрел, ты был бы в выгоде!»

Неожиданно всех иностранцев: англичан, американцев, турок, французов, иранцев, японцев (но не «своих» — поляков, венгров, румын) вывезли на лагпункт № 601, в Тайшет. Там, как говорили, работает специальная комиссия для иностранно-подданных.

Мы распрощались с Анри и Максом, с другими друзьями, попавшими сюда со всех краев света, до Гаваев в Австралии включительно.

Оставшиеся в зоне люди теряли всякое ощущение власти КГБ и режима: у нас уже отросли длинные волосы, мы носили свою одежду, получали и отправляли письма без счета и цензуры, нам передавали письма и бандероли из-за границы. Вольница! Администрация и надзиратели попросту заискивали перед заключенными: кто знает, может быть, завтра этот вот выйдет, наденет генеральскую форму, а может — ножом пырнет?

Наступала Пасха, и мы с Золей Кацем решили, что надо как-то ухитриться и испечь мацу. Мы с ним чувствовали, что нас не освободят: у него срок только начался, а я сижу за «шпионаж» — куда там! Но настроение было весеннее, и Пасху хотелось встретить, хоть как-то соблюдая древний обычай.

Золя достал где-то муки, и мы договорились, чтобы нам разрешили воспользоваться плитой в сушилке. Когда разводили тесто, то Золя загляделся, а я добавил слишком много воды... Тесто уже для мацы не годилось. Пришлось искать еще муки. А ведь в СССР муку и вольным гражданам хорошо если два раза в году продают («дают»), а тут — лагерь... Но деловая сметка и оперативность Золи спасли положение, и он показал мне, как замешивать мацу по всем правилам. А приспособление для наката дырочек я сделал из колесика от будильника и колол очень старательно. Пекли мы, обливаясь потом, у раскаленного железного листа. Получилось килограмма три совсем неплохой мацы. Мы раздали ее нашим евреям, и около килограмма удалось даже послать ребятам на ДОК.

Людей в зоне становилось все меньше. Но вот настала и моя очередь: Комиссия. Утром нашу группу вывели за зону, выстроили в очередь у дверей административного барака и по одному начали вызывать. Все входившие не задерживались больше трех минут и ждали решения еще две-три минуты. В этот период уже многим отказывали.

Моя фамилия... Вхожу в большую комнату, где за столом, сгрудившись, сидят человек восемь в штатском: молодые, пожилые, одна совсем старая женщина. В лагере был слух, что она сама сидела и реабилитирована.

— Фамилия, имя, отчество, статья, срок... — вопросы сыплются градом, как на этапе.

— Расскажите о своем преступлении, — звучит голос одного из людей за столом. Я стою у дверей.

— Мне нечего рассказывать: все написано в протоколах моих допросов, — отвечаю так специально, чтобы знать, чем они располагают.

— У нас нет ваших допросов. Мы хотим от вас услышать.

— Значит, то, что я и предполагал: дел наших нет.

— Но ведь мой рассказ будет длинным, а вы вызываете на две минуты.

— Ничего, говорите.

И я рассказал свою историю. Меня никто не прерывал. Говорил я не меньше десяти минут.

— Идите и ждите решения, — сказал кто-то из-за стола, и я вышел.

Прошло много времени: не меньше четверти часа. «Чего они с тобой возятся?» — удивлялись в очереди. Я и сам удивлялся. Но вот меня позвали опять:

— Комиссия не принимает решения по вашему делу. Изложите письменно все, что вы рассказали, и передайте нам.

Так кончилось мое первое свидание с Комиссией Верховного Совета СССР, с новомодным ОСО КГБ СССР.

Я, конечно, написал все, что считал нужным, и на следующий день передал с теми, кто шел на Комиссию. Но ответа не получил. Комиссия поработала еще несколько дней и уехала, не вызвав очень многих.

Лагерь волновался, администрация успокаивала: они приедут назад. Но мы понимали, что такие случаи бывают не чаще, чем раз в полстолетия.

Через несколько дней нас перевели на ДОК: ведь кому-то и работать надо! Но прошли недели две и нас, человек десять, вызвали на этап. Неожиданно нас привезли в Тайшет, на лагпункт № 601, и я с радостью обнял Анри, Макса и других: они еще были здесь. А мы-то уже мысленно проводили этих людей в Европу! В лагере были одни иностранцы, работала Комиссия, но другая, не та, что у нас на ДОКе. Мы жили с ребятами, радовались отъезду каждого и не спрашивали, зачем нас привезли: тут было очень приятно, пока рядом были товарищи. Вечера проходили в интересных беседах с теми, кого вряд ли уже увидишь в жизни — ищи его в Америке или в Австралии! Ведь заграница для гражданина СССР значительно дальше Луны. В зоне было оживленно. Кто-то попросил у администрации музыкальные инструменты, и вечерами под вышками с пулеметами звучал целый маленький джаз-оркестр. Среди нас, не иностранцев, был один из серьезных и интеллигентных членов ОУН — организации украинских националистов — Михаил. Он иногда рассказывал нам о своем бурном прошлом. Человек этот сидел уже не впервые. В 1950 году его взяли раненого в бою под городом Станиславом и вылечили — хотели получить показания. Но, убедившись в его нежелании выдавать товарищей, приговорили к смерти. В Станиславе смертников держали в одной камере, было их там десять человек. Камера была на втором этаже городской тюрьмы, и боковая стена ее выходила к ограде тюрьмы. Начали думать о побеге: терять нечего... Нашли на дворе тюрьмы стальной гвоздь и решили следующее: вынем кирпичи из стены, сделаем отверстие, оторвем доску от пола, и просунув ее в пролом, как трамплин, прыгнем через стену тюрьмы.

План был почти фантастическим: стена толстая, кладка старинная, в «глазок» надзиратель смотрит каждые несколько минут, вынутые кирпичи девать некуда. Но всё же нашли выход: кирпичи ломали и, встав на плечи друг другу, опускали крошки в маленькое вентиляционное отверстие. Всю работу делали днем, отвлекая часового у дверей вопросами. Как только открывался «глазок», стоящий у дверей подходил вплотную и задавал какой-либо вопрос или вступал в разговор, прося чего-либо. Знали, что вышка всего в десяти метрах от места пролома, и часовой будет стрелять почти в упор. Но всё же работали. В камере были семеро украинцев, два еврея и один немец. За месяц работы немца, украинца и еврея забрали для исполнения приговора...

Каждый раз работу прекращали: боялись, что товарищ не выдержит и предаст, надеясь на помилование. Но никто не был подлецом. Когда дошли до последнего слоя кирпичей, то решили выбить его одним ударом. Оторвав доску пола, сделали из нее таран и вывалили кирпичи: тут же вставили доску в пролом, закрепив ее конец под балкой пола, и первый кинулся через смертельную пропасть! Сделано это было всё в сумерках и первые два прыгали еще даже без выстрелов. Но потом застучал пулемет. И всё же прыгали... Трое были убиты, остальные ушли. Михаил после этого еще три года воевал в партизанских отрядах и вновь был арестован, когда временно смертная казнь была отменена. Этот крепко сбитый, спокойный человек внушал чувство уважения и доверия. После одного из разговоров мы побеседовали с ним наедине и решили, что будем пробовать бежать вместе.

Неожиданно нас стали вызывать в Комиссию вместе с иностранцами. Часть из нашей группы освободили, но и Мише, и мне отказали. Процедура была упрощена до крайности, вызов продолжался не более двух минут. А зона пустела... Осталось нас не больше двух десятков человек. Уехал Сантер. Я дал ему адрес мамы в Москве и уже получил письмо о том, что они познакомились. Вечерами мы лежали с Анри вдвоем в секции барака и допоздна говорили: ведь он ехал во Францию, а оттуда — в Израиль...

В этот период я получил от Виктора из Москвы чудесный подарок: статью Евтеева-Вольского о Хатхе-Йоге.

Дни эти совпали с отъездом Анри. Наступил уже вечер, мы легли спать, долго говорили, лежа рядом, и начали дремать. «Кто здесь Хевюрцов? — раздался хриплый голос в дверях барака. — Выходи на вахту с вещами!» Анри Гевюрц быстро собрал свои несложные вещи, надел прекрасный костюм, присланный отцом из Швейцарии, сверху — замшевую куртку, и в этом виде, больше подходящем для хорошего отеля, чем для лагерной зоны в Сибири, пошел к вахте. Я довел его до двери, где стоял советский офицер конвоя в грязной шинели и кирзовых сапогах. Его взгляд на Анри, полный зависти и ненависти, я никогда не забуду: тут стояли два мира — «Запад есть Запад, Восток есть Восток». Последнее, как я тогда думал, быстрое объятие, поцелуй, и Анри исчез в проеме вахты. Еще разлука. Сколько их впереди?

А через несколько дней нас, оставшихся, вернули этапом на ДОК. Приближалась осень — лето в Сибири короткое — вечера были холодными, краснела листва в тайге, в холодном небе сверкал Марс, налитый кровью. На душе было очень невесело.

Глава ХХIII

В эти дни мы узнали о Синайской кампании в Израиле. Невозможно передать, какой гордостью и радостью наполнились души наши. Это была хорошая гордость, гордость за тех новых Маккавеев, которые выросли в чудесной стране, куда мы так стремились. Прежде всего бросалось в глаза, что нееврейская часть лагерной публики встретила эту новость одобрительным недоумением:

— Вот это евреи! — говорили интеллигентные люди;

— Ну и жиды! — восклицали юдофобы. Интересно и то, что солдаты и офицеры охраны ничем не отличались в этом вопросе от наших зэков: они также с удивленным одобрением говорили о победе израильтян.

Думаю, что разгадка этой реакции, не совсем понятной для психологии Запада, проста: в России испокон веков привыкли уважать силу кулака. Отсюда и уважение к тем, кто смог хорошо ударить. Даже если этот удар по тебе.

А наши евреи в зоне имели, конечно, полсотни оттенков мнений: по числу человек. Но мнения эти разделялись все же на две основные группы: одобрение и порицание.

Одобрение мне нравилось со всеми оттенками. Но порицание Израиля исходило лишь из трусости: как бы чего не вышло... А вдруг на Израиль наложат санкции? А вдруг Америка отвернется от Израиля? А вдруг это до конца обозлит арабов? Противна была эта психология рабов, еще бредущих по пустыне и обреченных своей трусостью на вымирание в пустыне — наша Тора недаром дала этот символический образ, не стареющий в веках. Лишь тот выйдет из пустыни в страну обета, кто выйдет из духовной пустыни внутреннего рабства!

Но Марс висел красным шариком над горизонтом, пророча войну. И события в Израиле переплелись с напряжением Будапешта: советские танки кромсали несчастную страну. А весь цивилизованный мир предал беззащитных. Пятно этого позора навеки будет лежать на тех, кто не понимает, что нельзя потакать бандитам, даже если они создали не просто шайку, а правительство, и грабят не дома, а целые государства.

С бессильной болью мы наблюдали из нашей клетки, опутанной колючей проволокой, за ужасом, творившимся в Венгрии. Эльбаум слушал иностранное радио, и мы знали все подробности. Эльбаум был освобожден Комиссией и остался как вольнонаемный работать на ДОКе. Мы знали, что даже советские войска не выдерживали ужаса расправы и переходили на сторону повстанцев Венгрии, хотевших лишь свободы своей страны. А Запад смотрел и молчанием санкционировал беспрецедентный факт открытых массовых убийств.

Наше напряжение в эти дни дошло до апогея: мы верили, что Запад, США вступятся за безоружных героев Будапешта.

И как горько нам было видеть холодное предательство политиканов! Думаю, что их еще ждет какая-то историческая расплата за это равнодушие. Характерно, что не прошло и года, еще не сгнили трупы венгерцев, раздавленных танками, а люди типа Рокуэла Кента, Сартра, Рассела уже целовались с Хрущевым... Как же недальновидны эти «сливки западной цивилизации», претендующие на роль духовных руководителей человечества!

Я вспоминаю, как тяжело умирал советский генерал Герой Советского Союза Гуревич. Когда он еще был в сознании, он горько, прошептал: «Ведь я этим мерзавцам всю жизнь честно служил...»

До самого часа смерти не хотел этот человек признаться, что вся его жизнь — ошибка. Но вот сказал всё же.

Настанет еще день раскаяния и для тех, кто попустительствует бандитам, правящим сегодня в России. Но боюсь, что это будет запоздалое раскаяние.

Я пишу об этом потому, что это не только мои мысли: так думали тогда и думают сейчас в России все люди, вышедшие из духовного рабства — в лагерях и вне лагерей. Но мои друзья еще мучаются в СССР, и я обязан сказать эти горькие слова недальновидным политикам Запада.

Огромная трагедия и героизм Венгрии вызвали у всех нас громадный подъем, а после того, как пожар был залит кровью, мы впали в состояние депрессии. На душе было скверно. Как будто ты сам в чем-то виноват.

А лагерные будни текли сами по себе: ежеутренний развод на работу, норма, пайка хлеба, письма из дома…

Из этого состояния нас вывела сирена тревоги: побег! Да еще какой!

Из соседней зоны десять человек ушли в тайгу, закидав конвой на лесоповале самодельными гранатами — тол привезли из шахт Колымы, — забрав оружие и перестреляв офицеров.

Стало стыдно: чего мы-то ждем? И наша маленькая группа начала деятельную подготовку к побегу с вагоном. С громадным трудом мы достали специальные закрутки для дверей, отлили из свинца пломбу — форму я сохранил! — заготовили одежду, документы, еду. Всё это легко пишется, а где достать одежду, еду?.. Как сделать документы?.. Скучно сейчас описывать эти подробности; тогда же на это тратилось столько энергии, что можно было бы паровоз вокруг земного шара протолкать.

Уходить мы должны были при содействии Эльбаума. В нашей группе был Семен Кон, украинец Михаил и литовец Ян.

Конвой отвлек Эльбаум: бутылка водки делает в России чудеса! Мы быстро открыли вагон, трое влезли внутрь, а Ян, как самый сильный, остался снаружи, сделал новую проволочную закрутку, поставил новую пломбу — всё это делалось в бешеном темпе! А мы тем временем пролезли в вагоне к окошку, отвинтили задвижки, открыли окно, втащили в него Яна, окончившего работу. Потом изнутри мы закрыли окно и, мокрые от напряжения и работы, замерли в темноте ночи.

Каждый из нас хорошо знал, что беглецов при обнаружении, как правило, стреляют на месте. И трупы потом лежали несколько дней напоказ у вахты лагеря. Но — если будешь об этом думать, то и делать ничего нельзя.

Мы просидели до утра. Вагон не убирали. Весь день мы были в страшном напряжении. Вагон стоял. Весь состав стоял. Потом мы услышали голоса людей, ходивших вдоль состава, и с ужасом поняли из разговоров и ругани, что при погрузке допущена путаница — уложены в вагоны не те детали домов и надо разгружать и заново загружать вагоны...

Теперь перед нами была задача: выйти из вагона незамеченными и уйти в жилую зону без подозрения со стороны конвоя. Как только стемнело, мы осторожно открыли окно, убедились, что конвоя нет у эшелона — охранять нечего, будут разгружать — и выбрались из вагона. Опять неудача!

В зону мы вернулись измученными и разбитыми физически и морально.

В следующую ночь мы пытались снова проникнуть в вагон, но на сей раз это было менее удобное место, и какой-то солдат, заметив нас, поднял тревогу. После этого были сделаны еще три неудачные попытки. Мы измотались до предела, и известие об этапе я встретил даже с облегчением.

Нас, группу человек в двадцать, перебросили на лагпункт № 038, на лесоповал. Тайна лагерных этапов — воистину тайна! Думаю, что и сама администрация подчас не знает, для чего она возит заключенных с места на место, из одного конца страны в другой.

Этот наш маленький этап на полсотню километров был пустяком. Но ведь я уже видел много раз, как идет этап (тысяча человек!) с Воркуты на Колыму, например, и в то же самое время с Колымы идут встречные этапы на Воркуту. А это 20 тысяч километров! Непрестанно идет тасовка заключенных. И кроме того, еще внутренние пертурбации: то разъединяют воров с политзаключенными, то начинают отделять воров от «сук» и прочей «шерсти» — разных воровских сект. Был период, когда соединяли мужчин и женщин. Потом разъединили. Потом начали тасовку политзаключенных; раньше подбирали лагеря по статьям: «болтуны» (это — антисоветская агитация), шпионы, религиозные. Потом начали соединять по величине срока. Потом срочно начали отделять иностранцев. Не закончили с этим, начали группировать по количеству судимостей. Сумасшедший дом... Таскают зэков, как кошка котят, когда не знает, куда лучше их спрятать.

И все эти бесчисленные этапы ведут лишь к одному: опытный старый «зэк» всегда знает новости о всех лагерях страны и обо всех событиях в стране. Пожить неделю на Горьковской или Новосибирской пересылке — значит, собрать ценную информацию со всей страны. Да и в лагере: пять-шесть тысяч человек, почти ежедневно идут письма со всех концов страны — это получше советских газет, где ничего никогда не узнаешь. Недаром в одном из анекдотов, которыми так богата несчастная Русь, рассказывается, как на военном параде в Москве обмениваются мнениями Чингисхан и Наполеон. Монгол сказал:

— Мне бы эти танки и ракеты — весь мир был бы моим!

А Наполеон ответил:

— А мне — газету «Правда», и мир никогда не узнал бы о моем поражении под Ватерлоо.

На л/п № 038 я познакомился с некоторыми новыми для меня людьми. Мое внимание привлек молодой еще, не более 22-х лет, человек с громадными синими глазами и высоким лбом. Лицо его было полно симпатии и простоты. Нас познакомили. «Евген Грицяк, — отрекомендовался он, — с Воркуты. Хотя сейчас — из Владимира, был там года два». Сказал он это так просто, как будто вернулся из обыкновенной тюрьмы. Но я-то знал, что такое Владимирский политизолятор. Правда, некоторые из ребят добивались отправки туда: там была уникальная на весь Советский Союз библиотека. В тюрьму эту свозили все конфискованные по России на обысках книги. И давали их беспрепятственно читать политзаключенным! Правда, в 1962 году это прекратилось: догадался кто-то наверху, какую глупость делают.

Об этой библиотеке во Владимирской тюрьме ходил по всем лагерям страны один интересный слух: будто там провела всю свою жизнь еврейская героиня Фаня Каплан, стрелявшая в Ленина. Упорно ходили слухи, что Ленин приказал ее не расстреливать, потому что она была беременна. И в тюрьме у нее родилась дочь. Теперь Каплан, якобы, умерла, а ее дочка, хоть и имеет право выходить из тюрьмы, остается там и работает библиотекарем. Я видел многих «очевидцев», даже говоривших с ней. Но недаром у юристов есть поговорка: «врет, как очевидец». Журнал «Коммунист» в 1958 году поместил воспоминания старого большевика, первого коменданта Кремля, который спокойно рассказал, уничтожив сентиментальную ложь КГБ, что Каплан в ту же ночь после выстрела судил трибунал, приговорил к смерти, и он лично расстрелял ее.

Евген оказался интересным человеком. Он юношей, почти мальчиком, попал в украинское националистическое движение и был за это арестован. На Воркуте, работая в шахте, он попал на «Центральную», где вспыхнуло в 1953 г. восстание за права человека, попираемые администрацией и законом беззакония. Остановились одна за другой все шахты громадного угольного бассейна. Выбрали повстанческий комитет и выработали ряд условий: пересмотреть дела, освободить невинных, снять номера с одежды, разрешить переписку, разрешить посылки, свидания, выдавать зарплату за работу — ведь этого всего не было.

И через неделю прилетели к ним на Воркуту Хрущев, Микоян, прокурор СССР, министр внутренних дел и целая свита каких-то генералов.

Вошли они в зону, зэков «товарищами» называют, удивляются, что так плохо живут, сулят золотые горы — немедленное «исправление допущенных ошибок» и просят: «вернитесь в шахты, стране нужен уголь. Мы все сделаем, что в наших силах». Но ничего конкретного даже не обещают.

Забастовочный комитет, состоявший из «Фан Фанычей» — советской интеллигенции — растаял: «сам» товарищ Хрущев руку жмет! И объявили о прекращении забастовки.

Вот тут-то на помост вскочил молодой, ясноглазый парень — Евген Грицяк — и убедил людей, что это неверное решение, что надо бороться до фактической победы и узаконения выдвинутых требований. Евген был выбран руководителем нового стачечного комитета и вел забастовку три месяца. Номера были сняты, ввели зарплату, разрешили свидания, переписку, посылки и обещали пересмотр дел. Победа! Но некоторые шахты отказались окончить забастовку, требуя главного: немедленного пересмотра дел. И тут-то Хрущев показал свое лицо: эти лагеря расстреляли из минометов, бомбили с воздуха, проутюжили танками — живыми не выпускали. Евгена арестовали, судили, дали еще 25 лет за «контрреволюционный саботаж» и отправили во Владимирский политизолятор. Этот человек увлекся вопросами философии и много читал в тюрьме. У нас нашлись общие темы для беседы, и скоро мы стали настоящими друзьями, так как вопросы теософии и парапсихологии, вопросы индусской философии были нам одинаково близки.

В это время в наш лагерь с этапом приехал Валентин Рикушин. Этот парень по-прежнему пытался протестовать против произвола администрации лагерей, делая это по-своему: попадая в карцер, он вскрывал себе вену и кровью писал на стене лозунги: «Долой советских палачей!», «Долой коммунистов!». Каждый раз за подобный лозунг он получал еще 25 лет. Теперь у него набралось около 200 лет тюрьмы. Представьте себе только на минутку этого юношу, борющегося во тьме карцеров, без свидетелей, без надежды, что о тебе узнают! Но борющегося, не сдающегося!

За это время Валентин посерьезнел, увлекся чтением. Тут, в зоне, он по-прежнему дружил с Геной Череповым, и вместе они приходили ко мне: говорить о поэзии. У меня к этому времени в записях собрались интересные вещи, которые в СССР достать можно было лишь с трудом: Гумилев, Саша Черный, Гиппиус, Ахматова, — тогда это всё было под запретом. Еще будучи в Омске, я встретился ненадолго в зоне с Львом — сыном Гумилева и Ахматовой — и от него тоже получил стихи его отца, великолепного поэта.

Уже в то время я стал изучать иврит. Начал писать дневник на... иврит: буквы были древнееврейские, а слова русские. Каждую запись я озаглавливал русской надписью: «Урок №... Спряжения глаголов и имена существительные» или что-нибудь в этом роде. И на обысках эта тетрадь проходила: ведь понять-то было нельзя, а заголовки были самые безобидные.

Время, остававшееся от физической работы, многие из нас старались заполнить серьезными занятиями и для этого доставали через родных книги. В зоне поэтому можно было найти очень интересную литературу, и мы не были в стороне от новейших течений в философии, от последних открытий в области физики, археологии и других наук. Помню, как потрясли нас Кумранские пещеры с рукописями Библии!

А рядом, тут же за забором, в соседнем лагере для «сук» и «шерсти» шла своя страшная и даже для нас непонятная жизнь: ежедневная резня, массовый гомосексуализм, грабеж слабых. Нашего врача часто вызывали в соседнюю зону: то кто-то засыпал глаза битым стеклом, то растолок сахар в пудру и вдохнул, чтобы начался туберкулез, то чернилами глаза залил.

А однажды с этапом в ту зону попал случайно вор и его узнали враги, «суки». Мы видели через колючую проволоку, как озверелая толпа сначала била его, а потом пыталась сжечь на костре. Несчастный кричал нам: «Мужики! Передайте людям, что я вором помер!» Вся эта вакханалия шла под аккомпанемент стрельбы в воздух с вышек. Потом надзиратели забрали этого вора и унесли, но вряд ли он выжил.

Глава ХXIV

Зона, куда мы попали, была штрафной. По сути дела, были две зоны: в громадной «блатной» зоне был двор, и нам отгородили кусок этого участка, примерно 70 х 70 м. Администрация полагала, что мы в полной изоляции, так как «суки и шерсть» в зоне за забором нас не поддержат ни в чем. Так оно и было. У нас было лишь два барака и кухня. Жили в страшной тесноте, хотя было нас всего человек четыреста. Если в хорошую погоду люди выходили из бараков, то все пространство было заполнено.

И тут же, в этом кипящем котле воровской мути, сидели люди, отдавшие всю жизнь делу борьбы за свободу своего народа: доктор Владимир Горбовий, кардинал Иосиф Слипий, доктор Карл Рарс и подобные им люди.

Владимир Горбовий, украинский националист, видный юрист и друг Степана Бандеры, рассказывал мне о том, как в период 1939-1945 гг. украинцы дрались с немцами и немцы бросали их в концлагеря. На руках многих его друзей был вытатуирован номер Аушвица. А ведь советским гражданам все годы красная пропаганда преподносила украинских националистов как врагов во время войны и пособников немцев. С этим стоит сравнить и другую ложь коммунистов: «Сионисты всегда сотрудничали с фашистами. Владимир Жаботинский был другом Муссолини и Гитлера». Воистину, дельцы из КПСС хорошо изучили Геббельса, который утверждал что ложь должна быть большой и тогда ей поверят.

Когда этих украинцев освободили советские войска, то КГБ сразу отправило их в советские концлагеря.

Прерывая последовательность моего изложения, должен сказать, что в СССР Горбовий отсидел все 25 лет — «полную катушку», которой я так удачно избежал.

Спокойствие, сердечность, вежливость этого человека вызывала уважение друзей. А стойкость его восхищала нас и, наверное, сбивала с ног врагов: каждый год его увозили этапом в Киев и Львов, где КГБ возил его по Украине, убеждал, что украинцы счастливы при советской власти, и уговаривал подписать отказ от убеждений, обещая спокойную жизнь и профессорскую кафедру; КГБ привозил и семью Горбового, надеясь, что слезы жены и детей сломят его. Ежегодно Горбовий возвращался из этой поездки обратно в лагерь.

А кардинал украинской церкви Иосиф Слипий даже в своей арестантской одежде выглядел величественно. Его манера держаться заставляла даже солдат охраны быть с ним вежливыми. Этот спокойный, высококультурный человек сидел в советских лагерях уже второе десятилетие, был очень болен. Но его любознательность и доброжелательность привлекали к нему хороших людей. Я помню, как он читал нам нечто вроде лекций по вопросам религиозной философии, а сам слушал лекции еврейского профессора атомной физики — Юрия Меклера.

А Карл Янович Рарс — бывший член латвийского правительства, очень пожилой человек, был общим любимцем интеллигентной части лагерного населения; мы часто слушали его рассказы о международной политике предвоенных лет.

Со мной приехал на штрафняк и Гена Черепов. Этот парень рос как поэт, но его губил морфий, он стал его рабом... А стихи его становились всё образней и ярче. Вот, например:

Свобода действия. Иной свободы нет.

Как жаждущим вода, покой усталым снится.

Глаза слепы от слез, пусты пороховницы,

Кисть ослабевшая не держит пистолет.

Рабы сомнения, по бездорожью лет

Они бредут в себя, когда вокруг зарницы.

Не им среди племен дано остановиться,

Послав, как голубя, из рук открытых свет.

Прочтя пророчества, пройдя сквозь все потери,

В тюремных камерах духовно возмужав,

И ощутив в себе пульс мировых артерий,

Мы вышли к этих дней великим рубежам.

Еще рывок и — в бой! чтоб дописали перья

Последние стихи к последним мятежам!

Появился на штрафняке и Семен Кон, приехали еще ребята, известные мне как «бегуны». И мы начали думать о побеге. Наш барак стоял метрах в десяти от забора, за которым была тайга. Рядом была железная дорога. Надзиратели к нам днем в зону не входили, побаивались; лишь ночью они приходили большой группой и считали спящих. Продукты выдавались поварам на неделю. Через каждые две недели утром к блатным привозили кино, а потом в кино уводили нас и делали тщательный обыск с проверкой полов, подполья — искали подкоп. А наша секция в бараке стояла на склоне бугра, поэтому у нас подполье было высотой больше метра. Мы решили копать после кино, почти открыто, днем; землю складывать, не пряча, в подполье и за неделю сделать подкоп длиной метров 20 — чтобы выйти в лес за забором.

С громадным трудом достали лопату, прорезали люк под нарами, предложили переселиться в другие бараки и секции тем, кто боится, и сразу после очередного кино — начали. Работали попарно и очень энергично: нас было почти двадцать человек, через каждые полчаса работающие менялись. На пятый день подкоп вели уже за забором. Настроение у всех было оживленное, бодрое. На всякий случай один человек всё время дежурил у ворот (не исключена возможность попытки предательства), а другой — всё время сидел на крыше барака, смотрел в соседнюю зону и на вахту — не идут ли к нам случайно надзиратели.

И вдруг на шестой день с крыши спрыгнул наблюдатель и объявил страшную новость: к блатным привезли кино!

Как получилось, что фильм попал в зону вне очереди, мы не знаем. Но были уверены: когда все уйдут в кино, будет обыск. Мы решили сделать все, что от нас зависит: закрыть подкоп и скрыть свежую землю.

Срочно мы начали сметать в зоне сухую землю и, разровняв в подполье сырой грунт, засыпали его сверху слоем песка и мусора. Дырку в полу аккуратно закрыли и сделали рубцы вроде бы старыми. А отверстие подкопа заложили фанерным ящиком, доходящим до дна вертикального хода; ящик заполняли утрамбованной землей, чтобы нельзя было бы отличить это место от некопаной почвы. Делалось все это в лихорадочном темпе, до ухода в кино оставалось только два часа, в подполье было темно, мы были злы и подавлены срывом такой удачной работы. Для побега я сделал несколько хороших поддельных документов. Они были надежно спрятаны: в скамейке была выдолблена поперечная доска, там они и лежали, скрытые тайной задвижкой.

Едва мы кончили работу, пришли за нами — в кино! Я и еще несколько ребят заявили, что больны, и остались лежать в бараке: хотелось видеть, что будет происходить...

Солдаты разошлись по секциям. Сначала обыскивают постели, одежду. На доски нар, где лежали мы с Семеном, присел начальник режима лагеря, капитан. Это был человек лет 35 с испитым лицом алкоголика. Все знали, что он морфинист и курит гашиш. Иногда этот офицер приходил к нам в зону в состоянии наркотического опьянения и говорил:

— Пришел к вам отдохнуть... Бьют меня в той зоне... Вот вчера мочой с нар облили. А у вас тут хорошо, тут люди порядочные.

И он усаживался смотреть фотографии в иностранных журналах, отпуская иногда совершенно антисоветские замечания.

Как обычно, вежливо поздоровавшись, — он любил показать, что и он человек интеллигентный! — капитан начал листать какой-то журнал. А солдаты уже полезли в подполье. Минут через десять один из них вылез из подпола, отозвал капитана в сторону и сказал:

— Вроде бы, там земля свежая есть...

— Не мерещится тебе?

Поговорили они, видим, капитан надевает комбинезон: хочет сам лезть в подполье, смотреть. Значит — провал.

Вылез он почти сразу, снял комбинезон, что-то сказал солдатам, и один из них ушел, явно вызывать начальство. А капитан сел опять к нам на нары и говорит: неудача у вас, землю плохо спрятали; а дырка где?

— Какая дырка? — таращим мы на него невинные глаза. — О чем вы говорите?

— Да вы не шумите, — говорит, — ваше дело — бежать, мое — ловить. Я ведь на вас не в претензии. Хорошо, что мы нашли, а то беда бы мне: ведь и с работы погнать могут. А куда я денусь?

Появился оперуполномоченный и начальник лагеря с группой надзирателей. Нас из барака выгнали, полы подняли — всё стало ясно. Солдаты начали рыть лопатами землю — искать место начала подкопа. И, как ни смешно и ни странно, найти вход в подкоп так и не смогли!

В это время кончилось кино, пришли обратно ребята. Чтобы отвлечь надзорсостав, кое-кто начал придираться к солдатам: пропали при обыске вещи! Начались скандалы, вспыхнула драка. А солдаты в зону входят без оружия — боятся, что его отнимут. И драка повела к бегству офицеров и солдат из зоны. Но тут они, конечно, перепугались: решили, что мы хотим воспользоваться подкопом; они же не знали, что он не закончен.

Зону нашу оцепили с внешней стороны солдатами, а через полчаса прибыло на грузовиках подкрепление: батальон внутренних войск КГБ с оружием и танкетками. В одном месте танкетка повалила забор: там за зоной было пустое пространство. А солдаты с автоматами вошли через ворота в нашу зону, и по рупору нам было предложено выйти из зоны в пролом забора на поле: в противном случае «восстание подавим с оружием».

Мы вышли. При выходе на нас надевали наручники. А начальник лагеря сидел и смотрел; если бы он знал, что сидит на скамейке, в доске которой целая пачка поддельных документов!

Отвезли нас, кого куда: в следственный изолятор и на другие штрафняки. Я попал в БУР — до выяснения. В этих условиях мы услышали о разоблачении Сталина Хрущевым: ведь в камерах есть радио. Всеми овладело буйное возбуждение: люди хохотали, матерились, били в двери. А надзиратели и офицеры так растерялись, что только упрашивали: ну, потише, ну, хватит... Кто-то строил уже планы освобождения: теперь всех выпустят! Люди неисправимы...

Но действительно — событие было историческое. Не меньше, чем сама смерть Сталина. Нам, тем, кто думал, а не мечтал, было ясно, что Хрущев рвется к большой диктатуре и ему труп «бога» мешает; надо свалить вину за былое на предшественника: ясно было, что Хрущев ничем не лучше Сталина. Но и другое было понятно: страшная ошибка властей, — ведь когда убивают «бога», все перестают верить в его святость, а значит, и в святость того, кто занял его место. Когда в древнем Египте рабы убили фараона, то его сын, якобы, сказал: «Не то страшно, что рабы убили фараона, страшно, что рабы узнали, что фараона можно убить!»

А пока что ликованию нашему не было конца: «Давай, Никита! Пинай дохлого льва!»

В нашей камере был какой-то китаец, перешедший границу СССР. Он ничего не понимал, этот безграмотный бедолага, почти не знающий языка. Смотрел он на наше веселье с удивлением. Его интересовало получить пайку с довеском, а на обед вторую порцию каши — других устремлений у него не было.

Кто-то спросил у него, как обычно простые россияне свысока спрашивают китайца: «Ну, как, ходя, хорошо в тюрьме?».

И китаец совершенно серьезно сказал, что думал. В пятнадцатиметровой камере нас было 60 человек, и некоторые были вынуждены спать на цементе, под нарами, поэтому он ответил:

— Кому — нары — хорошо, кому — низам плохо.

Получилось, как видите, мудро: коммунары хорошо; коммунизм — плохо.

Мы долго смеялись этому «резюме».

Глава XXV

Неожиданно у меня резко осложнилась болезнь ног. С утра стала болеть левая нога, к вечеру она распухла, как бревно, боль усилилась. Товарищи пытались вызвать врача. «Какой врач?» — надзиратели только отмахивались. Но вечером друзья подняли такой крик и стук в двери камер, что пришел офицер. Увидев, в чем дело, пообещал отправить в больницу. Поздно вечером меня вынесли, положили в кузов грузовика на доски, туда же влезли три конвоира с автоматами и собакой. И повезли полутруп под охраной. Ехали мы по разбитой таежной дороге, перекатывало меня по доскам пола, швыряло и подбрасывало. Попал я в хирургическое отделение и провалялся там больше месяца со страшными болями. Всё это время ко мне заходил Зубчинский и приносил читать философскую и теософскую литературу.

А кругом шла обычная больничная жизнь: привозили арестантов с «мастырками» — членовредителей всех сортов, пострадавших в результате аварий и просто больных. Но только тех, кто был на грани смерти.

Кончилось мое пребывание в больнице скандалом: я ударил санитара, избивавшего беспомощного больного. Санитары-заключенные зачастую зверстовали не меньше надзирателей: власть развращает человека с садистскими наклонностями.

Через час после скандала мне объявили: завтра на этап. A у меня нога совершенно распухла, ходить не могу.

— Как же, — говорю, — ехать?

— Ничего не можем сделать — приказ оперуполномоченного.

Вызвал я «Домино». Пришла. Объяснил ей, что везут в тайгу, где врачей нет. Обещала помочь и ушла. А утром, на рассвете, пришли за мной надзиратели:

— Пошли!

— Не могу, — отвечаю, — идти.

— Ах, не можешь, так мы поможем! — и сбросили меня на пол.

Но я и подняться не мог. Тогда взяли меня за руки и ноги — а нога-то болит... — и понесли до вахты. Там бросили мне одежду, оделся я кое-как. Начали обыск, нагло отбирали себе то, что им нравилось.

— Ну, пошли, — командует старшина.

— Но я не могу, — пытаюсь я им объяснить.

В ответ — крик, матерщина: поезд-то скоро подойдет, и им надо успеть дойти до станции, а у них есть еще какая-то группа идущих на этап. С матом отправили они вперед колонну заключенных, а я сижу. Посовещались в сторонке, подходят ко мне:

— Ну, как, ты пойдешь?

— Не могу.

— Бери его, ребята!

И меня, опрокинув на землю, схватили за ноги и потащили волоком по земле к станции. При первом движении моя куртка задралась, спину обжигали и царапали камни дороги. Конвоиры, матерясь, тащили меня; беспомощность и отчаяние этого состояния непередаваемы.

Когда меня уже почти дотащили по пустынному шоссе до маленького станционного домика, то навстречу нам попались какие-то мужчина и женщина. Смутно помню, что они стояли, смотрели и плакали. А из рупора громкоговорителя лилась сладкая музыка рояля и симфонического оркестра — Шопен...

Я рассказываю об этом, мои западные читатели, не для того, чтобы вызвать у вас слезы жалости, нет. Я хочу показать вам «единство противоположностей», характерное для жизни этой несчастной страны, где вы, туристы, смотрите великолепный балет и слушаете хорошую музыку. И может быть, в это же время в далекой глухой тайге, эту музыку слышат политзаключенные: под нее их бьют, расстреливают или просто обыскивают...

Дотащив меня до сидящих у линии железной дороги заключенных, конвоиры с веселым криком «бей жида!» кинули меня к ним. Это были достойные представители «шерсти», один из них — с явным намерением продолжить издевательство — подполз ко мне и протянул руку; из последних сил я ударил его в лицо. Он ошарашенно отшатнулся. Не знаю, чем это кончилось бы, но подошел поезд, и нас начали грузить в вагоны. Ехал я всего 30 км, до ст. Анзеба, от которой тогда шла дорога к Падуну, на Братскую ГЭС. В «воронок» меня погрузили одного: дурной знак. Сесть на скамейку я не мог и лежал на полу в закрытой, душной коробке. Когда мы двинулись, то я почувствовал, что газ выхлопной трубы попадает ко мне. Душегубка! Это не было сделано специально: просто газ просачивался сквозь днище. Но для меня этого было достаточно: я потерял сознание. Очнулся я, лежа на земле, голова была облита водой, всё тело болело от ушибов. Надзиратели взяли меня опять за руки и ноги и, занеся через вахту лагеря, положили на землю, поставили рядом вещи и ушли: добирайся до барака, как знаешь.

Я огляделся, лежа: дорога от вахты уходила вверх на вырубленную сопку, вдали видны бараки. Лагерь был мне незнаком. Начал накрапывать дождик, была ранняя осень. Я лежал в ожидании чьей-либо помощи, сам я подняться не мог, нога очень болела.

Опять пришло легкое забытье. Очнулся я от голосов: кто-то осторожно поднимал меня на руки. И над собой я вдруг увидел плачущее лицо Теймура Шатирошвили — грузинского князя, человека, с которым уже встречался в других лагерях. Этот силач нес меня на руках, как ребенка, и что-то успокоительно приговаривал по-грузински; рядом шли еще какие-то зеки.

История этого Теймура, которого в лагерях все звали дружески Мишадзе, сама по себе очень интересна. Этот красавец и силач, из знатного кавказского рода, занимался у себя на родине террором против советской власти. Вся его жизнь прошла в налетах и побегах от погони. Но когда его поймали, то решили судить не как политического врага, а как бандита. Так было выгодней властям: спокойней представить террор бандитизмом. И Теймур, получив 25 лет, попал в блатные лагеря под Владивосток. Там в 1954 году он поднял лагерное восстание, встал во главе, захватил оружие и увел весь лагерь в тайгу. Захватив радиопередатчик лагеря, он передал в США призыв о помощи и сообщение о том, что заключенные подняли восстание. Дошел ли его призыв и кем был принят, неизвестно; но КГБ его точно приняло и послало войска и вертолеты в тайгу. Восстание, конечно, подавили, а Теймур получил — теперь уже как политзаключенный — еще 25 лет и приехал к нам в «Озерлаг».

Мы были с Теймуром вместе, когда у него произошло событие, потрясшее его и давшее новый смысл его жизни. В лагере у «шерсти» он случайно увидел грузинского мальчика и подозвал его к себе. Насколько Теймур был храбр и силен, настолько этот паренек был запуган и подавлен. Теймур принял в нем участие, одел его потеплее, накормил и начал расспрашивать. И когда они беседовали на непонятном для нас грузинском языке, вдруг Теймур вскочил и с диким криком закружился по бараку. Его схватили, что с таким силачом нелегко было сделать, усадили, напоили водой, и он сказал, что сейчас выяснил: этот мальчик — его сын.

18 лет назад он после очередного налета отлеживался, раненый, в горном ауле и там был у него роман с молодой девушкой. Но уезжая, он даже не подозревал, что она осталась беременной. А сейчас этот юноша ему рассказал, что он родом из этого аула и что мать ему назвала имя якобы убитого его отца — Теймур Шатирошвили.

Случай был совершенно особый. Правда, я уже видел отца, узнавшего на вышке солдата-сына; и все мы видели, как этот солдат застрелился, там же, на вышке.

Сын Теймура сидел тоже потрясенный и даже не радующийся. Установив все и убедившись, что это его сын, Теймур объявил администрации, что он сына от себя не отпустит: ведь тот должен был находиться в соседней зоне, за забором, у блатных. Юношу пытались увести в его зону, но Теймур выхватил припасенные два ножа и сказал, что зарежет надзирателя, если тот подойдет, а уж потом сына и себя; уступили, оставили парня с нами. И у Теймура появилась забота: воспитывать сына, учить его с азов. Юноша был малограмотным: голод привел его на свободе к мелкому воровству, а в блатном лагере было не до учебы. Мы дружили с Теймуром, и отношения наши всегда были искренними и теплыми.

Вот этот-то человек и увидел меня, лежащего у вахты под мелким осенним дождем, и принес меня в барак. Заботы товарищей — их тут оказалось много — оживили меня. Вскоре я уже знал, что попал на новый штрафняк, построенный недавно: зона № 307. Ребята сами вырубили лес на сопке и из этих бревен сложили бараки; на стенах еще была свежая смола.

Врача в лагере не было, и я лечился, как мог: мне поставили узкую лежанку за печкой, и я грел у раскаленных камней спину и ноги.

В зоне было не более тысячи человек и среди них много знакомых лиц: контингент штрафняка — это люди, которым трудно перебраться в общий лагерь. Но были и новые, а среди них приятные люди, недавно арестованные: Николай Богомяков, Юрий Овсянников, Борис Вайль, Пименов. Они рассказали нам, как воспринимались на свободе венгерские события: оказывается, и в России нашлись честные люди, не побоявшиеся выступить в защиту уничтожаемой Венгрии. А ведь в СССР каждое слово, открыто брошенное в лицо власти — героизм! Каждое выступление учило окружающих смелости и звало честных людей на этот же путь. Мы с восторгом слушали о студенческих волнениях, расспрашивали о мельчайших подробностях. Богомяков и Овсянников были интеллигентами, еще участвовавшими в свершении революции в России: по одному сроку они уже отсидели, а теперь их «на всякий случай» опять бросили в лагеря.

А Боря Вайль и Пименов были студентами, молодыми носителями идей чистоты и правды. Какой же озверелой и тупой должна быть власть, чтобы бросать в ужас тюрем и лагерей этих начинающих жизнь, ясноглазых, талантливых ребят: Пименов, например, получил ученую степень математика в университете еще до окончания курса. Были у нас и другие представители зарождающегося демократического направления умов:  Аркадий Суходольский и Давид Мазур. Они привлекали к себе умом, сердечностью, начитанностью. Марксистское воспитание давало себя знать: они были целиком на социалистических позициях. Но им, как и декабристам времен царизма, мерещился рай на земле, царство справедливости.

Для того, чтобы читающий эту книгу понял, что настроения этих юношей не были преходящими, забегая вперед, скажу: они и после освобождения боролись за свои идеи. Сегодня некоторые из них снова в тюрьме.

Дни шли монотонно, осень покрыла низкое небо свинцовыми тучами, лежал уже снежок; ребята работали на лесоповале: валили деревья на дне будущего Братского моря, которое в просторечье на всей трассе заключенные именовали «Братским кладбишем».

Ко мне в это время зачастил с визитами некий Котмышев. Он говорил, что сидит тоже за венгерские события, и пытался сблизиться с нашей компанией. Мне же, лежащему без движения, он оказывал множество услуг, без которых мне было трудно обойтись. И поэтому все мирились с его присутствием, хотя симпатии этот человек ни у кого не вызывал. Но отрицательное отношение наше было чисто интуитивным, а факты говорили в его пользу — спокойного, услужливого, молчаливого, внимательного слушателя.

Теймур с сыном был в зоне, и мы часто виделись. Котмышев сблизился и с Теймуром. И почему-то вскоре Теймур перестал бывать у меня.

Я не придал этому значения. С моего приезда прошло уже несколько месяцев, я начал вставать и как-то обнаружил, что в моем чемодане рылись. Воровства в зоне не было, случай настораживал. Однажды я вышел в соседний барак, шел я эти пятьдесят метров больше часа, ноги были еще слишком слабы. И в коридоре, увидев Теймура, я радостно его окликнул. Но в ответ на меня смотрели глаза врага и взбешенного зверя. Подойдя ко мне быстро и молча, этот силач схватил меня одной рукой, поднял в воздух — весил я немного — и, выхватив откуда-то нож, прорычал: «Прощайся с жизнью, гад!». Я буквально онемел от удивления: что с ним? С трудом я выдавил: «Что случилось?»

— Ты не знаешь?! — захлебывался этот горячий сын гор. — А кто оклеветал меня и сына?!

Для меня это было неожиданностью: всегда эти люди вызывали у меня только симпатию. Нож, занесенный надо мной, я как-то не воспринимал всерьез и постарался спокойно сказать:

— Теймур, если есть человек, которому надо было натравить тебя на меня, то воспользуйся моим советом: подумай, кому это выгодно. И тогда, может быть, станет ясно, кто спровоцировал твою вражду ко мне.

Резко отпустив меня, Теймур ушел. Как я вернулся к себе в барак, не помню.

А дня через два пришел ко мне Теймур, уселся на койке, обнял, поцеловал и сказал: «Прости, друг. Но вот, что было. Твой приятель Котмышев подружился со мной и, войдя в доверие, начал потихоньку восстанавливать меня против тебя, убеждать в твоей неискренности. А несколько недель назад он мне сказал, что ты распространил слух по зоне, что со мной не сын, что я держу рядом с собой педераста и использую его. У меня кровь бросилась в голову: ведь Котмышев все время около тебя, он-то знает, что ты говоришь! И я кинулся к тебе с ножом. Было это ночью, ты спал. Я стоял с ножом, готов был тут же зарезать тебя. Но вдруг, почему-то вспомнил твои рассказы о матери: как она всю жизнь мучается, как отца из тюрьмы ждала, как тебя теперь ждет. И ушел я. Мать спасла тебя. А когда ты мне тогда под ножом так сказал — ищи, кому выгодно, — я как на стену наскочил: кому выгодно, чтобы я тебя убил? И вот думал я, все эти дни думал и понял. А когда понял, поставил я этого Котмышева под нож, и все из него потекло, как на исповеди: он около тебя «опером» поставлен, в вещах твоих рылся, в бумагах, а потом «кум» велел ему натравить меня на тебя. И тогда этот гад от твоего имени выдал этот грязный слух и меня на тебя спустил.»

Мы все слушали Теймура встревоженно и напряженно.

— Где же сейчас Котмышев? — спросил кто-то; мысль эта была у всех.

— Не волнуйтесь, не стал я его резать. Вывел его на улицу, избил, а потом воткнул ему нож в задницу: беги к своему хозяину! Ох и рвал же он когти на вахту: на три метра впереди своего визга!

Мы облегченно вздохнули: ведь если бы Теймур убил этого негодяя, его могли бы расстрелять, так как смертная казнь опять была введена.

Спустя несколько дней к нам в зону попал каким-то ветром занесенный начальник санитарной службы всех лагерей трассы. Он осмотрел меня и дал указание: немедленно отправить на 601 лаготделение для комиссовки.

Это была удача. Колоссальная удача! Лагпункт № 601 находился в самом Тайшете, на трассе Москва—Владивосток, и попасть туда было почти невозможно; а «комиссовка» была мечтой всех: медицинская комиссия могла дать заключение, что арестанту нельзя больше находиться в условиях лагеря, поскольку он безнадежно болен, и тогда специальный суд мог решить: освободить досрочно в связи с заболеванием.

Через несколько дней я прощался со штрафняком и его обитателями. Всегда ощущаешь нечто вроде вины, оставляя друзей на штрафном режиме. Очень тронула меня забота ребят, укутавших меня в дорогу: был канун нового, 1959, года. А мегерам блатных нашей зоны — Костя Чиверов — принес мне свою фотографию, где он снят рядом со своими «телохранителями», на обороте была надпись: «Во встречу ТАМ верю, как в святость». Слово «ТАМ» обозначало свободный мир: блатные перековывались в «политиков».

Глава XXVI

В Тайшете на лагпункте № 601 я встретил много старых знакомых и увидел новичков; шли аресты, связанные с Венгрией, ехала горячая молодежь: студенты, рабочие, даже суворовцы — воспитанники офицерских училищ. Политлагеря пополнялись совсем новым контингентом: молодых ребят и девушек сажали уже не по ошибке — они действительно протестовали против расправы властей над злосчастной Венгрией.

Характерно, что волны арестов в СССР — которые никогда не прекращаются — периодически достигают высшей точки. И интервал между такими арестными «эпидемиями» почти всегда одинаков: примерно 10 лет. Давайте вспомним: 1919 год — военный коммунизм и первый кровавый разгул чекистов, уничтожавших «буржуев» и «врагов революции». 1929 год — аресты в деревне, жертвы принудительной коллективизации, возникновение первых крупных лагерей. 1938-1939 годы — руками Ежова Сталин расстрелял бывшего министра внутренних дел Ягоду, и началась знаменитая на весь мир волна «ежовщины»; тут уж миллионы зэков уехали погибать в тайгу и тундру, закладывать основы индустрии; с интеллигенцией было покончено, а заодно и со старыми большевиками. В 1948 году началось опять: в лагеря поехали миллионы людей, военнопленных, вернувшихся из Германии и повторно отправили «набор 1938 года», — тех, кто освободился в этом году, окончив первые десять лет. Теперь, в 1958 году, опять шли этапы.

Уже тогда я задумался: ведь люди, получившие в СССР по суду менее 10 лет, почти всегда в лагерях имеют «добавку»; их судят за лагерные нарушения и они сидят примерно те же 10 лет; а те, кто получает больше 10 лет, работают и имеют зачастую так называемые «зачеты» (их теперь отменили) и по зачетным дням освобождаются на несколько лет раньше, то есть тоже кончают десятилетний срок. Вот и получается, что для строительства своей индустрии, прокладки дорог в диких горах или тайге, для освоения новых угольных, золотоносных, металлургических районов, государство нуждается каждое десятилетие в новой волне людей — ведь добровольно на такую работу никто не поедет. А потом, когда район освоен, можно снимать заключенных и вербовать вольнонаемный персонал. Так было с Воркутой, Интой, Колымой, Казахстаном, Норильском, Братской и другими гидроэлектростанциями; и еще сотнями и тысячами строек, называемых печатью «комсомольскими, молодежными». Может быть, в этом грустная и грязная основа массовых арестов, проводимых каждое десятилетие?

Приезд мой в Тайшет был ознаменован смешным событием. Смешным — для лагеря, трагическим — для участников. За несколько лет до этого советский танкер «Туапсе» с грузом нелегального оружия был задержан в Японии. Команда его, воспользовавшись случаем, приняла предложения свободных стран и разъехалась по всему миру: в СССР они не вернулись. Этих моряков агенты советских посольств начали запугивать и уговаривать вернуться. Кое-кто согласился, так как в России были их семьи. А тех, кто не хотел, попросту выкрали и привезли насильно. В СССР тем временем подняли страшную газетную шумиху: «Империалисты Запада не разрешают нашим честным советским морякам вернуться на Родину! Наших граждан принуждают стать дезертирами, изменить своей стране!» Срочно был снят художественный кинофильм о судьбе танкера и героической борьбе моряков, рвущихся в СССР; фильм кончался трогательной сценой возвращения победителей домой, к родным...

Вот этот-то фильм привезли к нам в зону. А в зале сидела команда моряков танкера «Туапсе»: их всех осудили и послали в лагеря как завербованных шпионов и изменников родины — даже тех, кто вернулся добровольно. В зале стоял смех, шум, матерщина, проклятья...

Познакомился я с «новичком», сидевшим лишь несколько месяцев, но арестованным вторично. Это Феликс Красавин. До революции его отец носил фамилию Шейнеман, но став одним из первых командармов Советской власти, он счел нужным ассимилироваться в стране, которой он отдавал себя целиком; поэтому он поменял фамилию, переведя ее на русский язык. Через несколько лет Сталин расстрелял Шейнемана, а жену его, работавшую в то время в руководстве Высшей Партийной академии, арестовали и отправили в неизвестность.

А Феликс попал в интернат для детей, отнятых у арестованных родителей, и вытерпел все ужасы этого детства. Прошел он через Казахстан, куда вывезли детей, кончил всё же школу, и пытливый ум привел его к вопросам об окружающей жизни. Но вопросы требуют ответов, и Феликс читал. И старался доставать запрещенные книги; ведь в СССР каждый мало-мальски мыслящий человек понимает, что истину в официальных учебниках не найдешь. Кончились все поиски Феликса созданием полудетской антисоветской организации и, конечно, отправкой на десять лет в лагеря. Попав на Колыму — тогдашний центр политлагерей, — Феликс смог солидно пополнить свое образование, так как были и книги, и добровольные лекторы, излагавшие предметы без ограничений и искажений, неизбежных в советском институте. И из лагеря вышел взрослый человек, убежденный в своей правоте и готовый к новой борьбе. Феликс пошел на свободе по нелегкому пути: этот романтик ушел «в народ», понес простым рабочим то, что накопил за страшные годы познавания в лагерях, — он стал шахтером. И увидел, что никому его жертва не нужна: несколько лет потратил он на разъяснение политической и экономической обстановки, на создание какой-то думающей группы. Но окружавшие его люди хотели лишь водки: шла беспробудная пьянка, и весь заработок каторжного труда под землей шел на этот дурман... Экспансивные натуры срываются быстро; не выдержал и Феликс. Однажды, когда собралась вся смена шахты, он влез на возвышение и произнес откровенно антисоветскую речь, призывая этих людей очнуться. И опять неизбежно: арест и еще десятилетний срок. С Феликсом мы очень быстро сблизились, так как его заинтересовали мои — необычные для него — взгляды на философию религии, на теософию. Вскоре эта страстная натура целиком углубилась в познание этой стороны жизни человеческого духа. И одновременно с этим Феликс осознал свое еврейство.

Вскоре после моего приезда пришел еще один этап молодежи; к нам попали прекрасные ребята: Арнольд Тюрин с группой товарищей и Жак Селуаян.

Арнольд был инженером, только что окончившим институт; он вместе с друзьями — недавними студентами — выразил свое возмущение на собрании рабочих завода. Ареста они не ожидали. Но попав в тюрьму, не сломались, и теперь с любопытством озирались на новый для них быт лагеря.

А Жак оказался для всех нас находкой: этот милый темноволосый юноша был армянином из Франции, певцом-шансонье. История его жизни и ареста не совсем обычна и грустна. Во Франции его родители жили спокойно и хорошо. А Жак с детства попал на сцену: аккомпанируя себе на банджо или мандолине, он исполнял песни для взрослых. Мальчик с грустными глазами пользовался громадным успехом: песни о любви в исполнении ребенка звучали свежо и красиво. Были гастроли по Европе и Америке, пришла большая известность. Но тут умер отец, а к матери Жака зачастили сотрудники советского посольства, уговаривая: «Ваш сын должен быть на Родине, в Армении, в СССР. Там его ждет слава, карьера, почетное звание народного артиста; посмотрите, как счастлив Жак Дуалян — он на верху славы и почета, этот певец, вернувшийся из Франции в СССР!»

И мать согласилась. Откуда ей было знать, что знаменитый Дуалян уже просится назад... Жаку было 15 лет, когда они приехали в Ереван. Первым его впечатлением было недружелюбие и зависть, которыми их окружило местное население. А с матерью его, увидевшей очереди за элементарными продуктами и нищету страны, случился сердечный приступ, и она умерла. Жак остался один, его устроили подметать двор на ткацкой фабрике... Не зная ни русского, ни армянского языков, Жак буквально погибал от неустроенности жизни и просто от голода. Так длилось три года. Но после смерти Сталина началось оживление жизни страны. В 1955 году в Ереван приехал первый джаз-оркестр, разрешенный властями. Ведь до смерти Сталина любая джазовая музыка была запрещена как «буржуазная» и «разлагающая»; даже в интуристских ресторанах Москвы оркестры имели право исполнять только попурри из оперетт, вальсы и народные мелодии.

Жак увидел афишу, на которой был нарисован саксофон, и пошел на концерт. Зайдя в антракте за кулисы и найдя дирижера, Жак взял у кого-то банджо и, заиграв, начал петь. С этим оркестром он и уехал из Еревана в гастрольную поездку по России. Жизнь резко изменилась, появились деньги, была любимая работа. В Ереван он попал лишь через два года и, разбирал вещи, привезенные матерью из Франции, нашел выписку из своей метрики и французский паспорт. Россию он к тому времени уже достаточно посмотрел и твердо решил уехать назад, во Францию. Найдя документы, Жак написал во французское посольство и оттуда ответили: приезжайте к нам для беседы. Жак приехал в Москву, сел в такси и подъехал к зданию посольства. Когда он пошел к подъезду, его остановил милиционер, охраняющий здание, и спросил, в чем дело, куда он идет. Жак попытался объяснить, но русского языка он так и не знал, а поэтому милиционер растерялся, подумав, что остановил иностранца — этого они не делали. Но одежда Жака говорила за то, что он местный житель, и милиционер сделал еще одну неуверенную попытку. «Дайте паспорт», — попросил он. Если бы Жак вынул французские документы!.. Но он протянул свой русский паспорт. Милиционер посмотрел и, поняв, что перед ним бывший иноподданный, сказал: «Вам придется подождать, сейчас я закажу для вас пропуск в посольство». И, сняв трубку оперативного телефона, напрямую соединенного с КГБ, произнес: «Тут Жак Селуаян хочет войти в посольство». А Жака попросил: «Вы пройдите до угла, неудобно тут стоять, подождите там».

Отошел Жак, ждет. Через несколько минут рядом оказалась легковая машина, его спросили:

— Вы Жак Селуаян?

— Да, я.

Так Жак начал свой путь в Сибирь. Ему дали «всего» десять лет, как «пытавшемуся» изменить родине.

Но для нас его приезд был бесценным подарком: пел он так, что замирало сердце. И мог петь часами, импровизируя, модулируя — мягкость и сердечность его манеры исполнения покоряла всех.

— Жак, мы напишем благодарность кагебешникам, за то, что они тебя арестовали, — шутил я.

В этот период уже стало заметно, что администрация пытается постепенно усилить режим, восстановить свою власть, значительно поколебленную расстрелом Берии, разоблачениями Сталина, амнистией 1956 года. Ведь в 1956-1957 годах в жизнь лагеря не вмешивались: разрешали переписку — с цензурой, конечно, — не ограничивали получения посылок, давали свидания с приезжавшими родственниками; в лагерях появились продуктовые ларьки, и на руки нам выдавали заработанные деньги — кончился голод.

«Закручивать гайки», как говорят в лагерях, начали с создания «красноповязочников» («дружинников») и преследования тех, кто был против них: сажали в карцер за малейшее сопротивление этим внутренним предателям. Атмосфера в зоне была отвратительная: стукачи подняли голову.

Поэтому наша маленькая компания: Феликс, Жак, Арнольд и Геннадий Бешкарев — поэт, антисталинские стихи которого читала молодежь страны, — держались отдельно. Меня за это время осмотрела медкомиссия, признав безнадежно больным и подлежащим освобождению, актированию. Теперь я ждал результата рассмотрения этого дела в спецлагсуде.

Пока же были интересные встречи с вновь прибывающими. Вспоминаются беседы с педагогом Вернадским, до ареста работавшим в Казахстане. Он рассказывал, как около Семипалатинска проводят атомные испытания. Как во всех домах города дважды вылетали стекла, как его школу несколько раз срочно эвакуировали, поскольку радиация распространялась на весь район; как вывозят тысячи пораженных радиацией людей в больницы...

Встречал я тут и людей, совершивших побеги; среди них были и те, которые ушли из Омска, спрятавшись в багажнике легкового автомобиля начальника строительства. Арестованы они были через два гола после побега, когда завязали контакты со своими  семьями. Значит, метод поисков ограничен и, в основном, направлен на слежку за родственниками.

Второй случай был более интересен. Этот парень после побега приехал в какой-то колхоз под Оренбургом и пять лет работал там шофером. Потом за драку попал в тюрьму и отсидел три года с поддельными документами. КГБ, имея дактилоскопическую картотеку, не установил его подлинную личность, не узнал в нем бывшего двадцатипятилетника! Освободившись, он получил совершенно чистые документы и вернулся в тот же колхоз. И лишь спустя еще два года по пьянке рассказал о себе какому-то «другу», который его тут же продал.

И третий беглец, типичный неприспособленный к жизни интеллигент, которых в лагерях называли «Фан Фанычами», после побега попал в Барнаул, где на рынке какой-то вор распознал в нем лагерника. Этот жулик подарил ему ворованный паспорт. Приехав в Усть-Каменогорск, человек этот встал перед проблемой подделки давленной печати на своей фотокарточке, которую он приклеил на чужой паспорт. Смешно было слушать, как он покупал ножи и вилки, выпиливал из них буквы фирменных знаков и из этого составлял печать, хотя есть гораздо более простые методы, при которых такая печать делается за час.

Сделав грубую, откровенно поддельную печать, он пошел в милицию и там его прописали, не глядя.

После этого он поступил на работу директором клуба горняков; когда устраивали концерты, в клуб приезжали местные власти, в том числе и работники КГБ.

А снова попал он в тюрьму, проговорившись любовнице: она выдала его, когда приревновала к сопернице.

Все это говорило о возможности продержаться на свободе после побега.

Спецлагсуд отказал мне в освобождении «в связи с тяжестью совершенного преступления». Перед отправкой на штрафняк я написал Жаку жалобу по его делу и отправил ее по адресу: «Москва, Городской Совет, Отдел ассенизации и канализации». Удивленному французу я объяснил, что жалобы почти лишены смысла, никто, как правило, жалоб не читает: «А по такому адресу жалоба твоя с не совсем обычным делом может обратить на себя внимание и, если чиновник будет с чувством юмора, ее рассмотрят, и может быть, будет положительный результат». Друзья одобрительно смеялись и, хотя Жак был против, жалобу мы отправили.

Глава XXVII

Этап наш прибыл на лагпункт №014, где был создан новый штрафной лагерь: тут собрали примерно тех же людей, что были на предыдущих штрафняках, а поэтому я попал в более, чем знакомую среду.

Семен Кон работал здесь же, в зубоврачебном кабинете; он поселил меня в больничном бараке. Дня через два  Семен пришел ко мне со Станиславом Яунешансом — литовским националистом, моим старым и хорошим знакомым; они рассказали, что начат подкоп, и меня пригласили участвовать в побеге. Но, понимая, что я слаб и копать не смогу, просили изготовить поддельные документы.

Подкоп велся, казалось, неплохо; руководил им человек, имеющий опыт работы в шахте; в деле участвовали только прибалты, они заняли отдельную маленькую секцию в бараке —  их там было человек 25.

Копали из умывальника, ход был закрыт вставляющимся конусообразным ящиком с землей. Внизу была сделана комната, где собирались мешки с землей за рабочую неделю. А в воскресенье после обеда, когда в зоне тихо, ставилась охрана, открывался люк на чердак,  землю быстро переносили туда. На полу чердака для утепления был насыпан шлак; его отгребали, насыпали на доски сырую землю и сверху прикрывали ее слоем сухого шлака: земля под шлаком быстро сохла от идущего из барака тепла.

Подкоп был очень длинным: до запретзоны не меньше 40 метров, а надо было еще копать метров тридцать в обход собачника. Побег был рассчитан на начало лета. Работа усложнялась тем, что копали зимой, глубоко под мерзлотой, и нужно было пройти через два оврага. Ребята выдерживали в туннеле не более получаса; часто их вытаскивали за веревку, привязанную к ноге, так как люди, задыхаясь, теряли сознание. Меня в подкоп не пускали, я работал с документами и набирался сил. Достать бумагу, перья, резцы, тушь было очень тяжело; но все же мы их раздобыли. А в библиотеке забрали, как всегда, все тома Ленина и Маркса, чтобы снять с их переплетов красный коленкор, необходимый для обложек поддельных удостоверений КГБ. Работал я тщательно, и вскоре кое-что начало получаться. Фотографии мы тоже сделали: из групповых фото я вырезал квадрат с нужным лицом и обрабатывал его для удостоверения. Семен носил большие усы, но при побеге хотел их снять и поэтому на фото я их свел: лицо изменилось почти до неузнаваемости. Мастерская моя была в зубоврачебном кабинете, там же был тайник, куда прятали мы документы в нерабочие часы. Во время работы меня всегда кто-то охранял, чтобы не зашел вдруг надзиратель. Зона была очень спокойная, администрация старалась к нам не лезть.

Приближалась весна. Жизнь наша — помимо подкопа — шла своим чередом: люди работали на лесоповале, в зоне строили новые бараки. Подготовка к побегу сблизила нас с Семеном, с ребятами из Прибалтики, и дружба эта крепла со дня на день. В зоне был привезенный сектантами экземпляр Библии, и я — по очереди с другими — читал Вечную Книгу, поражаясь ее глубине и мудрости.

Из Москвы — маму и друзей — я просил присылать мне книги на темы, связанные с парапсихологией. И получал недоумевающие вопросы: зачем тебе это?! Чтобы подробно ответить им, я экспромтом дня за два написал большую статью. Листки с текстом лежали у меня на тумбочке около нар, — и кое-кто из друзей их читал. Потом я отправил эту статью в Москву и забыл о ней. Года через два я встретил этот текст ходящим анонимно по лагерям: оказывается, кто-то размножил его в лагерном «самиздате». Семен и другие ребята, связанные со мной по побегу, подшучивали над моими занятиями Библией и парапсихологией: в этом плане нас ничто не объединяло.

В самом конце работы с документами чуть не произошел провал: Семен, охранявший меня, чем-то занялся и прозевал приход надзирателей, пришедших с обыском в зубоврачебный кабинет. Когда они вошли в прихожую, он успел лишь сказать мне в соседнюю комнату на идиш: «Фаер!» (огонь).

В руке у меня было красное удостоверение КГБ; все, что я смог сделать, — это сунуть его под половик у своих ног: сзади уже стоял надзиратель.

— Что тут делаешь? — грубо спросил он.

— Письма пишу... — на столе у меня всегда для маскировки лежали письма и конверты.

— Иди, обыск тут будет, — сказал солдат, и я вышел в соседнюю комнату.

Семен, как хозяин кабинета, остался.

Издали я видел, как солдат обыскал стол, шкаф и, сев на стул, потянулся рукой вниз, чтобы поднять половик. Кабинет Семена был близко к запретзоне, и солдат хотел проверить пол: нет ли следов подъема досок для подкопа.

Одна нога солдата стояла на удостоверении КГБ и, подняв половик, он обнажил его красный уголок. Взгляды наши — мой и Семена — были на этом уголке. Но солдат искал подкоп, а не бумагу, и его взгляд исследовал швы между досками. Эти две минуты, что он смотрел вниз, тянулись для нас очень долго. Наконец, он бросил край половика, встал и вышел: Бог помиловал нас!

*

Наступила Пасха. В этот день обычно украинцы устраивают торжественный ужин. Но администрация, как правило, разгоняет собравшихся, а на сей раз никто не мешал. Меня на эту встречу тоже пригласили — обычно приглашали друзей, независимо от их вероисповедания — и я видел, что солдаты не мешали, а один из них даже предложил: «Хотите, фото сделаю?» — и, не дожидаясь ответа, сделал несколько снимков. А за празднично накрытым столом сидели принарядившиеся люди, и все выглядело вполне прилично, отнюдь не по-лагерному. Надо понять, что к этому вечеру готовятся много месяцев: собирают то, что удается купить за пределами зоны и получить в посылках; а одежду собирают по всему лагерю. Вот и получается короткий пир среди голодных и оборванных будней. Через несколько дней солдат принес несколько фотографий и отдал их ребятам. Фотография в лагере — редкость. И, конечно, их обладатели послали своим домашним эти карточки. Никто и не подумал, что все это ловко подстроено КГБ: вскоре провинциальные газеты Украины поместили это фото с подписью «Арестованные украинские националисты за ужином в лагере». Комментарии были не нужны: все видели довольные, улыбающиеся лица, приличную одежду и хорошо сервированный стол, уставленный едой.

Уже наступила весна, подкоп был окончен, и мы лишь ждали весенней грозы, которая смоет наши следы, собьет собак. А дни, как назло, стояли ясные, дождя не было. Мы все время боялись, что подкоп обнаружат при очередном обыске. Все нервничали, начинали ссориться по пустякам. Так прошел почти месяц: мы ходили, глядя на небо, ища туч. Но вот, наконец, собралась гроза, и к вечеру, когда пошел дождь, мы решили: идем! Был брошен жребий выхода, розданы документы и, забрав мешочки с едой, мы пошли по очереди в подкоп. А один из наших ребят зашел в барак блатных и сказал им, что вслед за нами могут идти и они: эти люди всегда готовы бежать и уходят, как правило, на недельку — выпить водки и, если повезет, найти женщину, а потом, при аресте, не огорчаются. Нам же было выгодно распылить внимание КГБ: если в побег уйдет дополнительная сотня людей, то потребуются солдаты и для их поиска.

Я спустился в люк впереди Семена и, втиснувшись в узкий ход, пополз, толкая впереди мешочек с едой. Полз я страшно долго: ход был тяжелый, с подъемами, спусками, поворотами. Наткнувшись на ноги того, кто был впереди, я замер в изнеможении. Уткнувшись носом в землю, я осторожно дышал, ожидая, когда прокопают отверстие вверх. Но время шло, дышать становилось все труднее, а выходить не начали. И вдруг тот, кто был впереди, сдавленно сказал:

— Иди назад, ползи назад!

— Почему? — недоумевал я.

— Иди назад! Потом объясню!

Я передал команду Семену, а он дальше, —  и началось обратное движение.

Когда все вышли на поверхность, выяснилось: выход оказался не там, где рассчитывали, а далеко в стороне; ход подкопа изогнулся дугой, и выход попал в запретзону, прямо под колючую проволоку, рядом с будкой собаки. «Удачнее» — не придумаешь!..

После короткого совещания добровольцы полезли еще раз посмотреть, но вернулись с сообщением: выходить можно только под верную пулю. В сторону специалиста, руководившего подкопом, старались не смотреть. Он сказал: «Идите по секциям; когда придут солдаты, я весь подкоп возьму на себя одного — все равно кому-то за него ехать в закрытую тюрьму. Все документы отдайте обратно Шифрину, он спрячет».

Мы понимали, что он прав, и, попрощавшись, разошлись: медлить было нельзя.

Уже рассветало, и вскоре в лагерь ворвались встревоженные солдаты и полуодетые офицеры: при обходе зоны патруль наткнулся на отверстие подкопа и решил, что в зоне уже никого нет...

А мы лежали на своих местах, на душе было тяжело и беспросветно: еще одна надежда рухнула!

Когда я проходил мимо раскопанного солдатами подкопа, около него сидел начальник режима с предыдущего штрафняка.

— Здравствуйте, Шифрин! — окликнул он меня. — Вот ведь загадали вы нам загадки!

— Какие? — непонимающе спросил я.

— Да вот: в прошлом деле мы землю нашли, а дырку — нет. Теперь — дырка есть, а земли нет. Где земля?

— Ну, этого я не знаю.

— Да я и не спрашиваю. Интересно просто, профессиональный, так сказать, интерес.

Начальство было явно встревожено: в зоне всю зиму шел подкоп, а оперуполномоченный этого не знал. Было принято решение о расформировании лагеря, и почти вся группа, участвовавшая в подкопе, попала в соседнюю зону: там строили летний пионерлагерь.

Увидев, что вся зона там перекопана, ребята днем открыто прокопали ход до запретзоны и ушли в тайгу: сразу 20 человек!

А мы, остальные, сидели в это время в следственном изоляторе, откуда нас отвезли в зону № 042 — тоже штрафную.

Тут было опять полно знакомых. Но часть людей привезли из Александровского Централа — закрытой тюрьмы под Иркутском. Один из них, пожилой человек, сидевший с 1948 года, рассказал мне, когда услышал о том, как в 1952 году по всей стране евреев переписывали для отправки в Биробиджан:

— Я-то это дело знаю с другого бока, так сказать. В 1951 году я был в спецлагере под Иркутском, и нас вдруг бросили строить железнодорожную ветку, отвод от центральной магистрали Владивосток—Москва. Строили мы спешно, в глухом месте, и ветка шла к Байкалу. Нам даже зачеты на этой работе давали. Довели рельсы до обрыва на скале, нависшей над озером. Там добрая сотня метров до воды, и скала отвесная. Спрашивали мы: зачем сюда ветка идет? — а нам отвечали, что это для рыбного флота, база тут будет. И лишь потом дошли до нас слухи — секреты-то начальство хранить не умеет — что приказали эту ветку построить, чтобы эшелоны с евреями в Байкал сбрасывать. Подох Сталин, а ветка и по сей день стоит, зарастает, гниет.

Дико и нереально звучал рассказ пожилого, утомленного человека. Оставшись один, я думал: а ведь, действительно, вполне возможно, что так бы и было. Был бы приказ — и его выполнили бы, даже не задумавшись, правильно ли поступают. Как поет Окуджава:

Иду себе, играю автоматом,

Как просто быть солдатом, солдатом...

Как просто быть ни в чем не виноватым

Совсем простым солдатом, солдатом.

*

Тут было опять полно знакомых. В нашей зоне собрались опять самые видные руководители украинского национального движения: Горбовий, вновь арестованный (после совсем недавнего освобождения) Лебедь, Сорока, Грицяк, Шухевич, Долишный, Дужий. Эти люди имели смелость в спорах о евреях открыто встать на нашу сторону, и я был с ними в хороших отношениях. Все они держались перед администрацией с достоинством, и этим подавали пример рядовым бойцам своего движения, которые далеко не всегда были на высоте (несмотря на то, что во главе этого освободительного движения стояли высокоинтеллигентные люди).

С Горбовим, Сорокой, Шухевичем, Дужим мы иногда подолгу беседовали о героическом сопротивлении, оказанном Украиной насильственной русификации. И я понял, что национальная идея переходит сейчас из западных областей Украины в восточные, а это больше всего и беспокоит советскую власть. Именно поэтому украинских руководителей часто возили в Киев и соблазняли всеми благами, обещая немедленную свободу, если они подпишут заранее подготовленную брошюру. Из одной такой поездки не вернулся Дужий — человек, отсидевший лет пятнадцать... Я был близко знаком с ним по штрафнякам, он помогал мне, так как работал кем-то вроде фельдшера. И было грустно узнать, что он все же подписал отказ от убеждений, за которые столько выстрадал вместе с женой, сидевшей где-то в Заполярье.

Юрий Шухевич был еще молод, но по тюрьмам и лагерям он шел уже больше 10 лет: его арестовали в возрасте 14 лет и послали в детский концлагерь (есть и такие лагеря в СССР). К взрослым он попал после того, как ему исполнилось 18 лет. Его никто не судил, срока тюремного не назначал, и на деле его вместо статьи кодекса стояли буквы: «ЧСВН» — «член семьи врага народа».

Так советская власть отправляла в лагеря и тюрьмы тысячи совершенно невинных людей. Так прошел через 20 лет лагерей сын расстрелянного Сталиным еврейского генерала Ионы Якира — Петр, который, как и Юра, вновь арестован в 1972 году.

Юра был весел и общителен: в детских лагерях он не имел возможности учиться и теперь пользовался любым случаем, чтобы от сидевшей в лагере интеллигенции почерпнуть знания, которых он жаждал: история, литература, философия, математика, поэзия — все эти лекции охотно читались для него взрослыми друзьями. А сам он вносил бодрость своей жизнерадостностью и всегда старался помочь слабым сделать норму работы. Хочу сразу рассказать о судьбе этого прекрасного человека: мы расстались с ним, когда в 1963 г. КГБ неожиданно перевел его из лагеря во Владимирскую тюрьму — самый строгий политизолятор. Поцелуй и объятие наспех: — «Увидимся в Израиле» и Юра скрылся в проеме вахты. Но вот я в Израиле, а судьба Юры — трагедия. После 20 лет заключения его освободили, но не дали вернуться на Украину. А в 1972 г. опять арестовали и осудили еще на 10 лет тюрьмы, без всякой вины. На свободе осталась его молодая жена и двое детей: советская власть сейчас «гуманна» и детей его в концлагерь пока не отправила.

Неожиданно к нам привезли... бериевцев. Эти негодяи сидели где-то в особом лагере, на смягченном режиме с невиданными привилегиями. И вдруг кто-то из Москвы распорядился: перебросить в обычные политлагеря. К нам в зону попал начальник личной канцелярии Берии — генерал Чернов и какие-то три грузинских генерала КГБ. В лагере все гудело, и новичков ждала расправа. Но администрация быстро это сообразила и перебросила их в Тайшет, на л/п № 601, где властвовали «красноповязочники». Мне пришлось потом видеть, как начальник лагеря, встречая Чернова, работавшего истопником в его кабинете, первый заискивающе здоровался, снимая шапку: а вдруг реабилитируют?..

Были в нашей зоне и блатные; среди них кое-кто интересный. Руководил ими Костя — мегерам, умевший держать в руках эту разнузданную толпу. Мы иногда беседовали с ним по душам — было в этом человеке что-то располагающее к нему — и он много рассказывал мне о своей жизни вора-«законника» и обычаях этой среды, где романтика переплетается с грязью и ужасом.

Мои отношения с блатными в этой зоне чуть не кончились роковым образом. Однажды Костя подошел ко мне с еще одним вором и коротко сказал: «Если хочешь, пойдем сейчас с нами, мы тебя берем при условии, что дашь нам документы. Никому говорить нельзя: проход лишь для троих. И идти сейчас».

Было 12 часов дня, солнце стояло над головой. Условий побега я не знал. Но неудачи до того натянули нервы, что я ответил, ничего не спрашивая: «Идем!»

Втроем мы вошли в барак, взяли из тайника документы и мою штатскую одежду, втроем вышли, ни с кем не прощаясь: закон побегов строг — доверенную тайну храни. Я только оставил в тайнике от документов записку для Семена — попрощался с ним.

Костя и его друг повели меня к вахте хозяйственной зоны. Это была часть общей зоны, выгороженная забором. Там были склады продуктов и дров, конюшни, пожарный инструмент.

Оказывается, надзиратель нуждался в людях: попилить себе дрова — и пропустил нас. Зайдя за кучу дров и сложенных на зиму саней, Костя достал из тайничка заранее припасенную простыню, выкрашенную в коричневый цвет и обсыпанную землей, ножницы, которыми режут колючую проволоку, и, кроме того, нож. Я сразу понял план побега. Мы отошли для охраны в сторону, а Костя, надев маскировочную простыню на спину, полез к запретзоне: на расстоянии 25 метров от него справа и слева были вышки с часовыми и пулеметами. Быстро прорезав первые наклонные ряды колючки, Костя продвинулся вперед и прорезал вертикальный забор из проволоки. Извиваясь, он медленно продвинулся вперед через вспаханную и разрыхленную полосу земли и начал резать ход в досках забора. Когда уже две гнилых снизу слеги были прорезаны, в зону въехал на лошади начальник неподалеку расположенного тюремного спецполитизолятора, по кличке «Гитлер». Этот человек с гитлеровскими усиками и выбитым блатными глазом на Гитлера был больше похож садизмом, чем внешностью; о его тюрьме № 410 говорили с содроганием. Увидев нас, он крикнул:

— Мне лошадь надо подковать! Где конюх?

Мой напарник ответил, что не знает, и «Гитлер» послал его искать конюха. Я стоял с пилой и делал вид, что вытаскиваю бревно, а сам громким шепотом окликал Костю: «Свинья! Свинья!» — так мы условились предупреждать об опасности.

Но Костя так был поглощен работой, что не слышал. Вернулся напарник, конюх занялся лошадью, а «Гитлер» стоял в двадцати шагах от нас. «Свинья!» — повторяли мы с двух сторон. Услышал! Обернувшись, он увидел «Гитлера» и сделал то, чего мы совсем не ожидали: встал в полный рост, повернулся к запретке в сторону лагеря, перепрыгнул ее и тут же с обеих вышек раздались выстрелы: человек в запретке!

«Гитлер», еще ничего не понимая, выбежал из-за дров, а Костя кинулся на него с ножом. «Гитлер», этот «храбрец», вскочил на дрова и, убегая от Кости, в одну секунду оказался на крыше сарая. А Костя, явно потеряв голову, лез за ним. Мы со вторым напарником обогнули дрова с другой стороны и уселись у ворот вахты. Когда в зону ворвались надзиратели, мы прошли к себе в барак и благодарили судьбу за то, что удалось скрыться. Костя нас, конечно, не выдал. И сколько чекисты ни допрашивали в зоне о том, кто еще был с Костей, нас не нашли.

Эта неудача меня доканала: опять началось обострение заболевания ног, и я попал в больницу.

Лежал я в хирургическом корпусе в состоянии крайней депрессии. Из нее меня вывел вновь прибывший человек. На соседнюю койку уложили избитого до черноты парня с перебитыми руками — гиганта с лицом типичного блатного.

— За что это тебя так? — спросил я, подавая ему пить.

— Да я опять «кума» даванул, — ответили мне разбитые губы с изуродованного побоями лица.

— Как это?

— Да просто. Я уж не первого. Ты, может, слышал, я Мишка-«Медведь». Я всех «кумов» душу. Как увижу, так и душу. Вот они меня, суки, заловили и руки попереломали. Но я выздоровлю! И еще одного придушу! Нет им, гадам, места на земле за страдания наши!

Я смотрел на этого единоборствующего с советской властью парня и думал: если бы люди так целеустремленно, как он, выступили бы против жандармов КГБ лишь один день, что от этой власти осталось бы?!

Глава XXVIII

Из больницы мы прибыли на станцию Чуна, на л/п № 04. Приближался 1960 год, была суровая зима: в декабре, как обычно, мороз целую неделю был 60º ниже нуля. Старые, гнилые бараки зоны не держали тепла, да и дров давали недостаточно, хотя крутом — тайга, а на деревообделочном комбинате гниют горы древесных отходов.

Здесь уже тоже чувствовалось усиление режима: КГБ медленно, но верно восстанавливал свою пошатнувшуюся власть. Делалось это постепенно: ограничили переписку, посылки. Объяснили при этом: у нас нехватка персонала, нет цензоров, потерпите. Ликвидировали ларек в зоне: временные трудности с подвозом продуктов, потерпите.

Ах, как привык терпеть этот несчастный народ! И надеяться...

*

После нас с одним из этапов приехало несколько человек из расформированных «шараг», или «золотых клеток», как называли в лагерях особые конструкторские бюро оборонной промышленности, где работали заключенные-специалисты. Еще до ареста я знал, что в Ленинграде есть такое ОКБ-16, конструировавшее советские линейные корабли. И вот, приехали два человека оттуда и один от Туполева, из авиационного бюро.

Инженеры из Ленинграда рассказали, что правительственным решением их бюро ликвидировано, так как решено линейные корабли в СССР не делать, а строить теперь мелкие корабли, подводный флот и торпедные катера.

Сотрудник Туполева приехал не из-за ликвидации работ. Нет, их ОКБ работало на полную мощность, но его отправили в лагерь из-за неладов с оперуполномоченным.

Теперь, после книги Солженицына, весь мир знает, что такое «золотая клетка», а тогда мы с интересом расспрашивали приезжих и удивлялись умению КГБ выжимать знания и использовать даже растоптанных им ученых.

По утрам мы с трудом вылезали из-под тряпок, именуемых одеялами: барак за ночь вымерзал. Иногда утром кто-нибудь, высунув нос из-под одеяла, кричал: «Братцы! Печку украли!» Но теплее от этих шуток не становилось.

Пока я был в больнице, ребят со штрафняка опять расформировали: часть их была тут, на 04, а Семена Кона отправили на тюремный спец, к «Гитлеру», в Вихоревку.

Перед моим выездом со штрафняка мы с Семеном сделали в моем чемодане аккуратную двойную стенку и запрессовали в ней все поддельные документы: выбрасывать было жалко, надеялись, что еще пригодятся.

И вот однажды в лагере начался не совсем обычный обыск: вызывали с личными вещами и чемоданами в комнаты вахты. А обыскивали какие-то приезжие кагебешники из Иркутска.

Когда подошла моя очередь, я увидел откровенно насмешливые лица:

— Ну, Шифрин, что у вас в чемодане?

— Смотрите.

— Посмотрим, посмотрим, — отвечали мне и, вытряхнув без обыска вещи, сразу начали простукивать дно и стенки. Сердце у меня дало перебой: ведь это — дополнительный срок. И закрытая тюрьма года на два.

— Ну, так что еще есть в чемодане? — издевались садисты.

Я сидел с безразличным лицом и напряженно думал: Семен меня выдать не мог — тут сомнений нет. Как же они узнали? Ведь сам-то я никому не говорил!

А оперативники уже достали заранее приготовленные молоток и стамеску.

— Так чемоданчик разломать придется, — обратились ко мне.

— Ломайте. Потом заплатите, — ответил я.

— Если не найдем того, что ищем, заплатим, обязательно заплатим. А что вы нам, Шифрин, заплатите, если мы тут что-то найдем?

И стамеской раскололи одну из стенок. Там ничего не было. Стамеска вошла в другую стенку; я старался не смотреть в ту сторону. Но услышал:

— И здесь ничего? Очень странно...

Я посмотрел и увидел, что стамеска прошла рядом с бумагами.

— Ну, так что же? Где у вас документы спрятаны, Шифрин? — обратился ко мне один из офицеров.

— Не знаю, о чем вы говорите, — отвечал я.

— Ну, тогда ломай чемодан на щепки, найдем! И стенка распалась под ударом молотка: оттуда посыпались аккуратно уложенные в целлофан красные удостоверения КГБ.

Жадные руки схватили выпавшие поддельные документы, разворачивали их, щупали, разглядывали. А я думал: «Чему вас, дураков, только учат: ведь захватали пальцами бумагу, и теперь мне никакая экспертиза не страшна; следы моих пальцев не найдут».

Все же я решил закрепить ошибку чекистов: с удивлением привстал, подошел к столу и, когда офицер с видом победителя крикнул: «Ведь его с такой книжкой встретишь, так только под козырек возьмешь!» — попросил:

— Дайте и мне посмотреть.

— Ах, он и не видел это! Ну-ну, посмотри! — и мне в руки дали одну из книжек.

Теперь я уже был совсем спокоен: если и найдут отпечатки моих пальцев, то я держал бумаги в руках после их обнаружения. В голове уже созрел план действий. Главное — уничтожить фотокарточки: с удостоверений заранее были сняты фотографии товарищей, и я хранил их отдельно. Лежали они в коробке из-под кофе, где тоже было второе донышко, а сверху лежали нитки и иголки.

Обрадованные находкой, офицеры оживленно беседовали, а я обдумывал, как вести себя.

— Ну, Шифрин, хорошие документы сделали!

— Это не мои документы, — отвечал я.

— А чемодан чей? — ехидно спросил офицер.

— Чемодан не мой, — отвечал я.

— То есть, как это? — поразился моей наглости оперуполномоченный.

— Очень просто: я купил этот чемодан на лагпункте № 042 несколько месяцев тому назад и не знал, что там спрятано.

— А кто продал чемодан? — глаза офицера злобно смотрели на меня.

— Какой-то грузин или армянин. Он освобождался и продал чемодан.

Я помнил, что на лагпункте 042 было несколько случаев освобождения каких-то кавказцев — удобнее ссылки не придумаешь.

— Как его фамилия?

— Не помню.

И сколько ни кричали оперативники, они от меня ничего другого не добились. Допрос шел весь день. Время уже было к вечеру, стемнело.

— Я есть хочу, — заявил я.

Посовещавшись, эти «опытные» люди отпустили меня на полчаса в столовую: ведь мы в лагере, убежать я не могу...

Но я думал не о побеге. Войдя в барак, я быстро вынул фотографии с печатями на уголках и бросил их в горящую печку. Потом нашел друзей, рассказал, что у меня обнаружили, и предупредил: меня сейчас, очевидно, посадят в следственный изолятор и надо сообщить ребятам на ДОК — я назвал фамилии — чтобы они подтвердили факт покупки мною чемодана на л/п 042 у какого-то освобождавшегося кавказца.

Сделав эти два очень важных для меня дела, я спокойно поужинал и вернулся к оперативникам. Там уже был составлен протокол обыска, я его подписал. Потом мне объявили постановление о водворении в следственный изолятор и увели в камеру.

Окно моей камеры выходило на женскую зону «мамок» — женщин, родивших в лагере детей. Целый день я слушал матерщину надзирателей за забором, переплетенную с писком и плачем детей. Этот ужас как-то гасил мое отчаяние: собственное положение казалось лучше, чем у этих несчастных.

А в соседнюю камеру привезли морфинистов. Их было человек двадцать. Из перебранки с надзирателями я понял, в чем дело. Эти люди были наркоманами еще до тюрьмы. Арестованные за различные уголовные преступления, при следствии они заявили о своей наркомании, и, по решению врачебной комиссии, признавшей их неизлечимыми, им было назначено официально ежедневно выдавать по три-пять граммов морфия в уколах. И вот, сейчас какой-то местный чекист отменил это предписание врачей и приказал: посадить наркоманов в камеру, лишить морфия — пусть отучатся!

Эти люди, развращенные многолетней привычкой, имели лишь одну цель — морфий! И в камере они буквально бесились: визжали, плакали, матерились, умоляли, рычали от бешенства, били в дверь.

Я думал, что сойду с ума от этого соседства. Через несколько дней — к морфинистам никто из начальства не приходил, несмотря на их вызовы — они отказались войти с прогулочного двора в камеру: зови врачей!

Вместо врачей пришла рота солдат. Этих несчастных начали дико избивать и тащить в камеру. Они сопротивлялись, драка была обоюдной, с рычанием и воем: люди эти обезумели. Зверски избитых, их покидали в камеру. Стоны и мат продолжались до следующего утра, а во время раздачи хлеба наркоманы объявили голодовку.

Ослабленные дракой, они не могли выдержать долгую голодовку, да и силы воли у них не было. На третий день эти несчастные подожгли себя: зажгли деревянные нары. Дым пошел в коридор и в соседние камеры, начался дикий крик, матерщина — в камерах сидело еще человек 200. Надзиратели метались по коридору, но открыть камеры боялись. Нам угрожала смерть от удушья или от огня. Лишь когда огонь заполыхал, камеры были открыты: нас встретили солдаты, принимавшие выбегавших людей в кольцо ощетинившихся автоматов и рычащих собак. Морфинисты же забаррикадировались изнутри и выходить из огня отказались. Пока дверь взломали, некоторые из них получили смертельные ожоги и тут же, во дворе, скончались. Следственный изолятор полыхал.

Вскоре прибыло начальство, и большинство из нас отправили в больницу. А наркоманам дали уколы морфия...

Мы попали в больницу № 038, о которой есть книга воспоминаний Дьякова, так что не стоит говорить подробно об этой страшной зоне, где доживали свои дни старики, просидевшие по двадцать лет, и люди, искалеченные лагерями.

Но тут я познакомился с очень приятными людьми, о которых хочется рассказать.

Первая встреча состоялась во дворе: я увидел, что какой-то старик, внешне напоминавший Дон-Кихота, убирает снег, расчищает дорожку, — я подошел помочь. Мы разговорились. Он оказался верующим, баптистом. Звали его Савелием Солодянкиным, и было ему уже 72 года. Сидел Савелий не впервые: его обвиняли в антисоветской агитации, поскольку он был убежден в том, что убийство — грех, и потому отрицал необходимость ношения оружия. Доброта и лучезарная чистота этого человека производили неотразимое впечатление. Даже солдаты, охранявшие нас, при нем становились добрее. Этот старик, убежденный в том, что жизни достоин только человек работающий, трудился без всякого принуждения, работал до изнеможения. Я не раз видел, как этот молчаливый старик, почти слепой — очки разбил следователь — работал на морозе так, что снимал телогрейку и пот выступал через рубашку. Все зарабатываемое Савелий распределял так: половину отсылал больной дочери, четвертую часть — своей религиозной общине. Из оставшейся четверти заработка (не более 7-8 рублей) он покупал себе немного сахара и хлеба, а остальное раздавал больным. Надзиратели шутили:

— Я сегодня Савелия обманул!

— Как?

— Сказал ему за час до съема, что уже пора, и надо работу кончать!

И действительно, этот человек работал, не разгибая спины.

Когда мы с ним познакомились, я предложил:

— Есть Библия, могу дать почитать.

Я знал, какая это была ценность: Библия была у меня переписана от руки почти полностью, — у нас ее безжалостно отбирали.

Савелий, услышав о Библии, весь засветился улыбкой и сказал, что вечером придет ко мне в барак. Пришел; одет в чистую рубашку, аккуратно причесан: чтение Вечной Книги — праздник!

Я протянул ему тетрадь. Но услышал:

— Читать-то я не могу, я и тебя-то неясно вижу, какой ты есть, голос твой вот запомнил. Уж ты почитай мне сам.

Не могу сказать, чтобы я очень был доволен этим предложением; у каждого есть свои дела, и я не собирался сидеть с Савелием. Но делать было нечего, я начал читать главу, которую он попросил. Читали мы пророка Исайю. И в одном месте Савелий меня остановил:

— Ты тут слово сказал, но там должно быть не это слово, — и он назвал верное.

Я, действительно, оговорился.

— Савелий, — говорю, — ты что же, наизусть текст знаешь?

— Конечно, — отвечает.

— Так зачем же тогда читать? — спрашиваю.

— Ну, это ведь радость — Писание слушать. Это ведь праздник. И мысли новые приходят, когда слушаешь.

С этого времени мы часто сидели с Савелием в свободное время — я читал ему тексты Библии, а он говорил иногда о своем понимании тех или иных мест. Часы эти до сих пор вспоминаются с радостью и думается: этот человек не поучал словами, не втолковывал свою правоту, не убеждал, но всей жизнью своей, каждым прожитым часом давал людям пример.

Савелий отнюдь не был трусом и оказался человеком до предела принципиальным. Как-то согнали нас слушать доклад приезжего чекиста о Ленине. Когда лектор начал награждать Ленина возвеличивающими эпитетами, все мы сидели, вынужденные слушать, и не думали возражать. Вдруг посреди зала возникла длинная фигура вставшего Савелия.

— Зачем же вы из простого человека делаете себе Бога? — спросил он тоном спокойного упрека. — Ведь есть в истории человечества много великих людей, не менее прославленных. Но что они все перед Творцом? Не делайте себе Бога из человека.

К Савелию, по команде офицеров, уже кинулись надзиратели, мы попытались его защитить, и вскоре все участники свалки были в карцерах. Я сидел в камере рядом с Савелием, и он говорил через дверь:

— Ну, чего восставать против них? Я сказал, что нужно было, и посидел бы тут один, а восставая, только озлобляешь человеков.

У меня было такое ощущение, что я рядом с настоящим праведником. Он все делал без позы.

А со мной в камеру попал некий Нестеров. С ним я уже встречался и слышал, что жил он раньше где-то в Европе. Но тут я узнал историю его жизни от него самого.

— Я уехал из России нелегально в 1922 году, не мог выдержать ужаса и разрухи, принесенных большевизмом. Попал я в Англию и вскоре нашел свое место в жизни. Я знал языки, стал киносценаристом, а впоследствии и компаньоном в фирме. Жил я хорошо, и к 1938 году уже откупил фирму. Много путешествовал, имел домик в Ницце, яхта была моторная на десять человек. Но мысли о России меня все же не покидали: я доставал московские газеты, старался понять, что там происходит. И как-то начинал верить, что большевизм переродился: судя по газетам, страна жила в едином порыве строительства и возрождения. Поехать посмотреть я не мог, опасался ареста. Но когда началась война с немцами, то вся моя душа была там, в России. И я начал посылать деньги для обороны страны. В ответ советское посольство присылало мне любезные письма. Несколько раз я посылал туда очень крупные чеки. Раз приехали ко мне из посольства, поблагодарили и начали расспрашивать: не нужно ли чем-нибудь помочь? Объяснили, что все обо мне знают, что я должен понять: давно уже мой поступок перестал быть преступлением, а теперешнее мое отношение к родной стране показывает, что я настоящий патриот. Много красивых слов я услышал. И видел, что говорят со мной интеллигентные русские люди, а не те откровенные убийцы, которых я помнил по первым годам революции. И я поверил... Поверил, что коммунизм совсем иной. Дал адрес сестры, ее нашли, и вскоре я начал получать письма от родных. Они писали, что война была тяжелым испытанием, но теперь страна возрождается, они рады своим успехам в работе, счастливы и огорчены только тем, что не видят меня.

Я отвечал. И вскоре получил от посольства предложение — война к этому времени уже кончилась — посетить родных в Москве, если я, конечно, хочу. Решился я. Накупил подарков целый железнодорожный контейнер — опись вещей была на пятьдесят страниц...

Несчастный замолчал, задумавшись. Передо мной был живой скелет. Ходил он на костылях, волоча перебитые и полупарализованные ноги. Глаза его были полны такого отчаяния и тоски, что слушая его, я впал в какое-то оцепенение.

— И приехал я, как турист приехал. В Москве меня прямо из аэропорта отвезли в тюрьму. А встречали такие лощеные, такие европейские... Избили меня на Лубянке: «Ты, гад, думал, что не помним тебя, изменника родины!». Дали они мне «полную катушку», — 25 лет — конфисковали все подарки, что привез, и попал я на Воркуту. Там я лес грузил на шахтах, работал, стоя по пояс в ледяной воде, ноги мне бревно повредило и от холодной воды их почти парализовало. Теперь вот доживаю тут: лечусь от ностальгии...

Несчастный человек замер, нахохлившись на тюремных нарах. Прочтите внимательно эту главу, больные ностальгией по России: пишу ее я для вас. Пишу, вспоминая моего товарища Нестерова, умершего на «трассе смерти» в Тайшете.

Глава XXIX

Наша больница была примерно в 30 км от ст. Чуна, где находился Деревообделочный комбинат трассы.

Совершенно неожиданно — и с точки зрения нормальной логики — по непонятной причине, всю больницу перевели в рабочую зону ДОКа: там для больницы выгородили два барака в углу.

В страшную тесноту перевезли стариков и калек; врачей почти не было, они остались на старом месте: больницу отдали блатным.

Шла зима 1960 года, рано выпал снег. Я думал, что с этими переездами, пожаром, больницей КГБ обо мне забыло. Чувствовал я себя окрепшим — все лето я в больнице добровольно колол дрова для хлебопекарни — и на ДОКе тоже начал работать.

О том, что я на ДОКе, узнал Гена Черепов; он был в нескольких километрах на л/п 04. Для того, чтобы увидеться, поговорить, прочесть мне свои новые стихи, он симулировал приступ аппендицита: ночью его привезли к нам и сделали операцию. Я ругал его за такой риск здоровьем, но он лишь смеялся и был страшно доволен. Конечно, я тоже был рад встрече. Увидеться он хотел еще и потому, что за последнее время добыл кое-что из Каббалы, и ему нужно было посоветоваться о теософском значении сефирот; в беседах он высказывал очень интересные и своеобразные мысли о «Каббале цифр» и ее взаимосвязи с именами двенадцати колен Израиля. В наших встречах и беседах принимал участие Феликс, который в этот период увлекся католицизмом: в зоне были два римских епископа — отец Владислав и отец Бронислав (поляки).

Эти люди были очень интересны и своеобразны. Некогда они преподавали в Риме и Сорбонне историю религии и догматическое право. Познакомившись и подружившись, мы вели очень интересные беседы; иногда они нам читали отдельные лекции по истории католических орденов.

Феликс в спорах был проникнут важностью момента и, как страстная натура, нетерпим до крайности. Когда он однажды накинулся на меня в какой-то религиозной отвлеченной беседе, то Юра Меклер тихо и с участием спросил его:

— Феликс, ты не хотел бы поработать в инквизиции?

Все мы рассмеялись, и Феликс снова обрел дружественное спокойствие. С нами часто бывал старый знакомый — Николай Иванович Богомяков. Этот умница, интеллигент до мозга костей, всегда был сдержан и внимателен, тактичен и заботлив к нам беспредельно. Приходил также Карл Фрусин, сидевший еще лишь первые годы. В прошлом инженер и альпинист он был любознателен и старался в лагере не терять даром времени, упорно изучая языки в свободное от изнурительной работы время.

В зоне было много интересных людей и событий, прибывали люди со всех концов страны, делились новостями.

Приехавшие из Омска рассказали, что там они строили металлическую телевизионную башню, и один заключенный влез на самый верх, продвинулся в подвешенной люльке на край металлической стрелы, далеко выдающейся от основной вышки, и на самом ее конце повесился. Снять труп было почти невозможно; заключенные отказывались, а надзиратели боялись. В городе узнали о происшествии, видели висящий труп, и толпы жителей молча собирались на улицах. Какой-то офицер дал команду стрелять по веревке, на которой висел труп. Толпа жителей и заключенные подняли дикий крик; стрельбу прекратили. Труп висел двое суток. Потом привезли блатных из соседнего лагеря: они взялись его снять за морфий и гашиш...

К нам в это время приехал . . . израильский гражданин Зигмунд Мангейм; внешне он был представителен и держался с подчеркнутым апломбом. Но нам, встретившим его чуть ли не с цветами только за то, что он из Израиля, он не понравился. Да и к Израилю этот человек, как оказалось, имел отношение более чем косвенное: приехал он в СССР из Чехословакии во время второй мировой войны; добился в 1958 году перехода из чешского в израильское подданство, но выехать не смог; был арестован накануне вылета из России. Все же об Израиле он кое-что знал, неизвестное нам, и мы, преодолевая неприязнь, говорили с ним, стараясь узнать все, что можно, о стране нашей мечты.

Были и внешние происшествия: из соседней зоны блатные совершили побег, захватив в жилой зоне водовозную машину. Беглецы влезли внутрь цистерны и, повалив забор, уехали под градом пуль. По тревоге был поднят весь гарнизон и оцеплены дороги, поставлены засады. Дня через два за зоной хоронили двух солдат: они сидели группами в засаде и постреляли друг друга, приняв за беглецов.

А за зоной подорвалась корова, принадлежавшая нашему начальнику режима: она зашла на минное поле, которым был окружен наш лагерь.

В эти дни освободился Жак — певец из Франции, наш любимец: жалоба, посланная в отдел ассенизации Моссовета, явно попала к человеку, обладавшему чувством юмора.

Наш безобидный шансонье уехал с блаженной улыбкой; меня же ребята, шутя, поругивали: зачем ты ему жалобу писал! Но и до сих пор Жак безуспешно добивается разрешения на выезд из СССР.

Увы, недолго пришлось мне пробыть среди друзей: неожиданно вечером меня «выдернули», выражаясь по-лагерному, посадили в карцер и ночью отправили в далекий рейс на север, в Вихоревку, в спецтюрьму, к знаменитому «Гитлеру», где я еще не бывал.

В Вихоревку — поселок неподалеку от Братской ГЭС — привезли меня днем. Глядя снаружи на тюрьму, я удивлялся: каким унылым можно сделать жилое здание!

На краю поселка, окруженный серым от времени бревенчатым забором и запретзоной со сторожевыми вышками, стоял одноэтажный, серый, приземистый параллелограмм из бетона. Потом мне уже рассказывали, как он строился: на слой вечной мерзлоты положили рядами рельсы и залили их бетоном — получился пол; потом вбили в землю рельсы вертикально и залили опалубку бетоном — получились стены; сверху положили такие же рельсы, только потоньше, от узкоколейки, и забетонировали потолок. Этот непробиваемый железобетонный склеп строился зимой, и для того, чтобы бетон лучше застывал, в него клали соль, поэтому теперь стены, пол и потолок были всегда сырыми.

Ввели меня в маленькую комнату дежурных надзирателей. С первых же слов полились грубые оскорбления, мат: я понял, что такова здесь процедура встречи нового человека — хотят сразу поставить на место. Я никогда без нужды в лагерях не грубил, и тут я постарался показать этим людям, что подобный тон со мною невозможен. Это ни к чему не привело. После грубого обыска с раздеванием догола мне выдали старые куртку и брюки из тонкой хлопчатобумажной ткани; оставили мне телогрейку и шапку, разрешили взять носовой платок, конверты, бумагу и карандаш — больше ничего не полагалось. «Не положено!» — страшное выражение, весьма распространенное в угнетенной России. Его можно услышать и в учреждении, и на заводе, и в школе: вся жизнь ограничена принуждением — «положено», «не положено»... Во всем знай свою «запретную зону». И большинство людей уже к этому привыкло, смирилось.

От комнаты надзирателей и вещевого склада, куда поставили мой чемодан, мы вышли в длинный узкий коридор, слабо освещенный электролампами и больше похожий на туннель. По обеим сторонам его видны были черные железные двери, перехваченные поперек металлическими полосами с висячими большими замками. В каждой двери, как и во всех тюрьмах, — отверстия для подсматривания из коридора — «глазки», закрытые со стороны коридора задвижками. Меня подвели к камере № 2, надзиратель открыл висячий замок, снял засов, потом открыл внутренний замок, врезанный в дверь. Залязгало железо, и массивная дверь отворилась. Я шагнул внутрь. Первое, что поразило меня — это сумрак в камере: на улице был еще яркий зимний день.

Сзади загрохотала дверь и зазвенел засов: я — «дома». Камера была примерно 15 м^2. В стене напротив двери было окно, а под ним сплошные нары на восемь человек, сделанные из толстых деревянных плах, перехваченных поперек металлическими обручами с промежутками в 30-40 см. Вторые, верхние нары были лишь по сторонам: на двух человек. В полутьме на нарах были видны серые, нахохлившиеся фигуры в ватных лагерных телогрейках. На полу в выбоинах блестел лед; окно было покрыто толстым слоем льда, а на стене, выходящей на улицу, виден был слой наледи, на потолке висели капли, по боковым влажным стенам стекала влага. Все это я увидел, стоя у дверей, опытный глаз лагерника сразу определил: хуже быть не может.

— Чего, Абрагим, лыбишься? — раздалось с нар; я и не заметил, что улыбнулся.

— А что еще остается: только смеяться, — отвечал я, подходя к нарам.

Здороваясь с людьми, я увидел, что кое-кого знаю. Тут было девять человек, я был добавлен десятым. Как потом оказалось, на нижних нарах восемь человек могли лежать лишь на боку, ночью нам приходилось переворачиваться одновременно. Накрывались мы каким-то дырявым, рваным тряпьем, именуемым одеялами. Сырой холод камеры пронизывал до костей. Печка выходила на две камеры и была огорожена решеткой (чтобы мы не могли разобрать кирпичи и бежать через дымоход), поэтому нельзя было и погреться около нее. Как я потом узнал, на день нам давали для каждой печки два полена, а полено — это четвертая часть расколотого бревна. Печка была еле теплая и камеру, конечно, не нагревала. Лишь наши тела грели воздух в этом железобетонном кубе. Через заросшее льдом маленькое зарешеченное оконце свет почти не попадал в камеру. Над дверью было узкое отверстие, и в него вставлена электролампочка не более 25 ватт: свет от нее желтым лучом еле проникал в камеру.

В камере были: Эдик Бурокас — молодой литовский националист, которого я знал и раньше как серьезного человека и хорошего товарища; молодой верующий — Василий, ставший христианином в лагерях, — на свободе он с беспризорного детства воровал. Его я тоже знал: помнил, что он парень тихий, спокойный. Сидел тут старик из «истинно-православных»; они отличались нетерпимостью. Инакомыслящим в спорах кричали: «У тебя, сатана, хвост в три метра!» Наш Захар не отличался в этом от своих единоверцев и относился к нам, как к чему-то постороннему. Еще один обитатель камеры — зубной техник Баранов, человек лет сорока, был грузен, туповат и зол на весь мир: у него был туберкулез в открытой форме, и он целый день харкал кровью. Был еще с нами Павел Кулик, украинец лет 25, сидевший как участник национального движения за самостоятельность своей страны. С ним были его товарищи: Владимир и Сергей. Их я раньше не встречал, но они производили приятное впечатление. Павлик был очень остроумен, его своеобразный мягкий украинский юмор скрасил нам много тяжелых часов этого каземата; а товарищи его были хоть и молоды, но полны спокойствия и серьезности, делающей их хорошими компаньонами для совместного долгого сидения в камере. Ведь где-то у О' Генри неплохо сказано: «Если хотите, чтобы произошло убийство, заприте двух людей в одну комнату и не давайте им оттуда выходить и расставаться в течение двух месяцев». Для нас же два месяца были едва заметным отрезком времени. Мне пришлось уже сидеть в камерах тюремных политизоляторов Семипалатинска и Усть-Каменогорска, и я знал, что О’Генри прав. Но нам надо было избежать не только убийства, но и ссор. Трудно передать, как это сложно, когда ты постоянно голоден, круглосуточно мерзнешь, почти лишен возможности общения с родными: можно было отправлять лишь одно письмо в месяц, но надежды, что и оно дойдет, почти не было, так как «Гитлер» лично цензуровал письма, и мог их просто выбросить, если его в них что-нибудь не устраивало.

Были еще в камере два бывших вора, которых ничто, кроме карт и курева, не интересовало: матерщина постоянно висела в воздухе при их картежных спорах. Табака, махорки у них, конечно, не было, и в промежутке между игрой они стояли у двери и нудно клянчили: «Начальничек, старшинка, дай покурить!». В ответ слышался мат дежурного, но изредка он кидал им недокуренную махорочную самокрутку, и поэтому они канючили у двери часами. Их поведение вызывало у всех отвращение.

Вот и попробуйте, когда двое матерятся целый день, один харкает кровью, другой то и дело усаживается на «парашу», — попробуйте тут не заворчать! Но если вы сделаете кому-либо замечание, то это или скандал, или затаенная обида, которая выльется через час в оскорбление, ведущее к скандалу. Так было во всех камерах, где ссоры и драки стали повседневным явлением.

А «Гитлеру» только это и нужно было: он рассаживал вместе самых неподходящих людей и в каждую камеру определял туберкулезника. Он добивался вражды в камерах, чтобы заключенные не могли объединиться против него. Ходили слухи, что и «Гитлер», и его начальник режима Буряк были на Тайшетской трассе долгое время в особой команде исполнителей смертных приговоров, но за какой-то проступок их разжаловали, и начальство, стремясь «сохранить кадры», определило их в эту спецтюрьму № 410. Жестокость и садизм их, казалось, не имели предела: за малейшую провинность они держали арестантов в карцерах, доводя их до такого голода, что несчастные не раз, прокусив себе вену, пили собственную кровь. В этих карцерах «Гитлер» и его достойный помощник любили избивать беззащитных людей коротким поленом-дубинкой.

Представьте себе, что в камеру, стены которой обросли инеем, к полуголому истощенному человеку входит коротконогий Буряк — длиннорукий упитанный силач в черном дубленом полушубке и валенках, с дубинкой в руке и молча начинает избивать его; вопли истязуемого несутся по всему тюремному корпусу; заключенные начинают бить в двери, материться, орать. Тогда этот представитель советской власти входит в общий коридор, подходит к «глазку», заглядывает в него и спокойно объявляет: «Тебе, Плюта, пять суток. И тебе, Сергеев, тоже пять — я вас научу не бить в двери». И все знают, что тот, кому объявлено наказание, так или иначе будет «выдернут» из камеры, от товарищей, под любым обманным предлогом, и брошен в мерзлый карцер без телогрейки на железобетонный пол. «Гитлер» и Буряк доводили людей до потери человеческого облика, до сумасшествия: каждый месяц два-три человека сходили с ума; часты были случаи попыток самоубийства, но в общей камере это было трудно сделать: товарищи вынимали из петли. Чтобы уехать со «спеца», люди шли на все, даже на получение дополнительного срока. Иногда можно было слышать: «Я решил, еду во Владимир, в тюрьму, там хоть не подохну!» — и при возвращении с прогулки человек кидался на «Гитлера» или Буряка, сбивал его с ног и бил; надзиратели оттаскивали смельчака, избивали его, а начальство, поднявшись с земли, спокойно говорило с «окающим» костромским акцентом: «Поедешь на три года в тюрьму»... Выезд во Владимир казался нам всем мечтой, но получать дополнительный срок не все хотели.

*

Над нами, мужчинами, издевались много, но все же вполовину меньше, чем над женщинами.

Тут же, в нашем дворе, за отдельным забором стоял тюремный корпус для женщин. С женщинами-политзаключенными справиться было легко; с воровками — «воровайками», как их называют в лагерях, — администрация считается, боится их: они могут откусить нос надзирателю, шутя, выцарапать глаза, не говоря уже о том, что почти ежедневно обливают своих надсмотрщиков мочой.

Но тут сидели наши молодые, неопытные девушки, попавшие за листовки или за участие в полудетских антисоветских организациях; сидели тут монашки и верующие сектантки: они не умели постоять за себя. И тут «Гитлер» с Буряком делали, что хотели... Насилие, измывательство любого рода было уделом этих несчастных. Было и садистское надругательство: монашек, например, гнали в баню в воскресенье, когда они не могут мыться в бане. Они отказывались, и тогда регочущие мерзавцы рвали с них одежду и тащили голых через двор в баню. Вопли истязуемых рвали нам сердца... Но стены были прочны, до негодяев нельзя было добраться.

И сегодня, когда вы читаете эти строки, там творится то же самое: стоит в Вихоревке спец. № 410, «Гитлер» по-прежнему его начальник, Буряк — начальник режима.

*

От ребят я узнал, что Семен раньше сидел тут же, но уже уехал. Расспрашивая, я выяснил, откуда КГБ узнал о документах в моем чемодане.

Оказывается, в камере у Семена сидел человек, струсивший во время одного нашего подкопа. Я тогда обругал его, так как вел он себя заносчиво и грубо. Этот парень начал в камере клеветать на меня. Семен избил его за это. И в порыве гнева сказал: «Шифрин на бомбе сидит, в стенке чемодана кучу поддельных документов для всех нас возит, а ты, падаль, о нем болтаешь!» Через недельку после этого и произошел тот осенний шмон... Теперь мне все было ясно.

Серьезно поговорив с ребятами в камере, мы решили спасаться, как можем, и поставили перед курящими ультиматум: или бросай курить, или уходи в другую камеру, к курящим. Кроме того, ввели запрет на разговоры в периоды между едой: это время было выделено для занятий. И начали цикл лекций: по истории и религии. На меня была возложена обязанность пересказывать по возможности близко к тексту содержание Библии, которую я уже неплохо знал. Темы других лекций поделили между собой Эдик и украинские ребята.

Такой «строгий режим» был «не по климату» двум ворам и Баранову: они через неделю стали требовать перевода в другую камеру.

— В чем дело? — спросил Буряк. Мы объяснили.

— Будете сидеть, как я посадил, — и садист ушел.

Но через месяц случилось неожиданное и еще невиданное здесь происшествие: днем отворилась дверь, и вошла женщина в прокурорском мундире, за ней толпились Буряк и надзиратели.

Мы оторопели. Но мне, как бывшему юристу, форма была знакома; поняв, что это прокурор по надзору за тюрьмами, я сказал:

— Милости просим, не пугайтесь, осмельтесь войти хоть на пять минут — мы-то здесь постоянно живем.

Я видел, что на лице у пожилой женщины неподдельный испуг: вид желтого полумрака обледеневшей камеры и серых людей-скелетов мог испугать кого угодно.

Прокурорша вошла, недоумевающе села на скамейку, и к ней подошел Баранов.

— У меня открытый туберкулез. Могу я тут сидеть? — прохрипел он.

— Он действительно болен? — спросила женщина у Буряка.

— Да, — спокойно подтвердил тот. — Мое дело — держать их, а не лечить.

Мы постарались показать лед на стенах и на полу, рассказать о нашей просьбе сидеть без курящих, об измывательствах над женщинами, об избиениях в карцерах, о произволе, царящем тут во всем.

Не дослушав до конца, прокурорша ушла. Все, конечно, осталось без изменений. Но, как ни смешно, от нас забрали курящих и взамен перевели, по нашей просьбе, Карла Фрусина, буквально погибавшего в камере с десятком бывших блатных, не изменивших своей сущности оттого, что они получили наименование политзаключенных.

Вторым перевели к нам Михаила Сороку. Мы еще просили перевести к нам кардинала Слипия или Владимира Горбового, но этого не сделали, а дали нам Вольта Митрейкина, обещавшего не курить.

С этого дня у нас воцарился «режим»: тишина весь день, полчаса перед сном для обмена мнениями, форточка открыта круглые сутки, утром — физзарядка и обтирание водой. Не легко было заставить себя раздеваться до пояса, малоприятно было спать под открытой форточкой — мы с Вольтом спали в середине, и клубы седого воздуха падали на нас. Вольт спал в шапке, завязанной под подбородком. Но свежий воздух спас нас. За весь год, проведенный в этой камере, у нас никто не заболел, не сошел с ума, не пытался покончить с собой.

И, конечно, у нас был «общий котел»: все продукты, изредка добываемые в ларьке или случайно проскакивавшие в посылках, были общими.

Я хочу побыстрее закончить эту тяжелую главу, но обязан рассказать еще кое-что.

Первое — это прогулка. Выпускали нас сразу всех в общий дворик, обнесенный колючей проволокой; там была открытая зловонная яма — уборная. Поперек ямы была брошена обледеневшая доска с перилами. Наша одежда в камере пропитывалась сыростью, и на морозе сразу замерзала, становясь негнущейся. Как мы умудрялись на холоде, в пургу, в 60° мороза совершать свои естественные отправления?.. Право, мне это сейчас кажется невозможным. До сих пор чувствую окостеневшие пальцы, мертвящий холод, несгибающуюся, ломающуюся одежду. И так же «гуляли» женщины. Вдумайтесь только в этот ужас!

Второе — это еда и баня. Готовили нам специально привезенные блатные. Они беспощадно воровали все, что было можно, и мы поручали гнилую соленую рыбу, «овощной» суп, из мутной воды без жиров, иногда в ней плавал кусочек мороженой картошки. Праздником был «винегрет»: квашеная мерзлая капуста с гнилой картошкой и свеклой.

А баня — раз в десять дней — была сущей каторгой: в комнату, размером не более 15 м^2, набивали по три камеры, по тридцать человек, и после трех-пяти минут начинался крик надзирателей: «Кончай мыться! Хватит! Освобождай для других!» Обжегшись кипятком, выбегали мы, с остатками мыла на теле, в холод ледяной камеры — предбанника, где толкались и мешали друг другу одеваться.

Однажды мы с Карлом были оставлены после прогулки поколоть дрова — на работу нас не водили, понимая, что любая работа — наслаждение по сравнению с сидением в ледяной камере. Истощенные и ослабшие, мы чуть не падали при каждом ударе топором по полену. Вдруг сзади я услышал голос Буряка:

— Что, тяжело?

— Да, нелегко, — отвечал я.

— Зато воздухом дышите, — произнес этот садист: он «расплачивался» так с нами за работу — давал лишний час подышать воздухом.

Дни мы проводили в занятиях: учили языки, читали. Карл умудрялся за три месяца изучать новый язык, он работал почти без перерывов с шести часов утра до десяти вечера, до отбоя. Можно было только дивиться его целеустремленности и воле. Я тоже старался читать и одновременно... растирал себе ноги. Они мерзли до оцепенения: растерев одну, я принимался за другую, и так целый день. Ночью тоже приходилось для этого несколько раз вставать: делал я это автоматически.

Были у нас и свои радости. Однажды, в марте, я подобрал на прогулке веточки какого-то дерева — они отскочили от веника. Мы поставили их в кружку с водой и следили, как налились почки растения, появились листочки. Листики были крошечные и абсолютно белые: солнца-то у нас в камере не было...

Но весна брала свое: в мае солнце растопило, наконец, лед на окне, и ежедневно почти час луч его скользил по камере от левой стены до правой. Мы поделили это время между собой и ложились на скамейку так, чтобы лицо было в солнечном блике. И каждый должен был держать в руках на груди кружку с веточками. Через неделю листики на них стали зелеными! Это было нашим маленьким праздником. Но ненадолго. Во время очередного «шмона» какой-то надзиратель злобно вышвырнул зеленые ветки — кусочек свободы — в коридор, и равнодушные сапоги растоптали их.

Глава XXX

Если говорить о тюрьмах СССР, обобщая события и стараясь понять цели наших тюремщиков, то можно сделать кое-какие выводы. Теперь мне легче: я вижу все прошедшее со стороны. Помогает мне и то, что пенитенциарную систему СССР я видел с «обеих сторон решетки»: работая в послевоенные годы следователем по борьбе с бандитизмом, я видел судьбы молодежи, шедшей на преступления, а попав в тюрьму, смог еще ближе войти в жизнь этой среды.

Я видел своими глазами специфику преступлений, совершенных в СССР в 1945-1953 годах из-за голода: воровали хлеб, мясо, резали коров. И удивляться этому нечего: даже крупные города центра страны снабжались плохо. Но они все-таки снабжались, тогда как в сотне километров от Москвы хлеб и сахар нельзя было достать ни в одном магазине. И тут же в закрытых «распределителях» партийные работники и кагебешники могли получить все, что угодно. Это, конечно, толкало людей на воровство: иного выхода у них не было. Кроме того, государство сознательно создавало, выдумывало преступления, которые, по сути дела и по психологии нормального государства, не были нарушением закона: появились бесчисленные «подзаконники» — Указы Президиума Верховного Совета СССР. Например, я видел, как людей судили и отправляли в тюрьму на 10-15 лет за... катушку ниток. В приговоре писали: «похитил 200 метров пошивочного материала» — звучит солидно.

Судили людей за «хищение социалистической собственности», когда они брали для растопки печек отходы, валявшиеся у деревообделочного завода, или уносили домой выброшенную подгнившую селедку; судили за то, что люди подбирали рассыпанный уголь у железной дороги. Это выглядело именно как сознательный «набор» на работу в места, куда люди, добровольно ехать не хотели. Но арестованным было не до рассуждений.

А в лагерях, пересылках и тюрьмах этих, еще ничего не понимающих, «фраеров» ждали прожженные воры: беспризорный молодняк времен войны, не знавший жизни без воровства. Эти люди быстро вводили новичков в тонкости и особенности лагерной жизни, и человек, попавший в тюрьму честным и, по сути дела, невиновным, вскоре становился законченным преступником и по окончании срока наказания вновь попадал в тюрьму — уже за действительно совершенное преступление.

Вспоминаю я и такой «широкий жест» советских властей: в 1953 году после смерти Сталина объявили амнистию блатным — одновременно выпустили на свободу сотни тысяч людей, умеющих только воровать. Этих людей не трудоустраивали, не давали им жилья, милиция даже не прописывала их в городах. И вот, на страну обрушился поток грабежей и краж. Невозможно было ездить в поездах, ходить по улицам, уходить из квартиры даже днем. Прохожих днем затаскивали в парадные и раздевали. Правительство вынуждено было пойти на крайние меры: по улицам патрулировали наряды войск и милиции, и войскам дано было право расстреливать на месте лиц, схваченных в момент совершения преступления.

Когда я попал в лагерь, то увидел, сколько сломанных, растоптанных людей в этих мертвых зонах!..

Ведь если у блатных новый и еще новый тюремный срок воспринимается, в конце концов, как переход в иной план жизни — лагерь становится домом родным, — то у политзаключенных — по-иному. Очень немногие из них выдерживали повторное испытание. Отбывая первый срок, люди сжимали себя в кулак: лишь бы выжить! А при втором аресте жизнь была явно кончена, надежд не было. И эти мученики шли ко дну, не сопротивляясь: умирали от голода, заболевали там, где другие еще выдерживали.

Вид этих добитых людей очень действовал на нас, многие впадали в панику, внутренне капитулировали. А ведь именно это и нужно КГБ — сломать человека. Тот, кто в ужасе и апатии, кто боится, не верит в себя — тот скорее становится стукачом, предает друзей.

Но КГБ шел дальше. Они вызывали родственников арестованных и говорили матерям и женам: «Вот, от вас зависит, как будет жить в лагере ваш родственник. Помогите нам здесь, вы же советский человек. А мы поможем ему в лагере: он не попадет на тяжелые работы, пошлем его туда, где с питанием получше».

И эти несчастные поддавались, из любви к близкому человеку шли на предательство...

В лагерях, в общем, середины не было: или человек ломался, или становился еще сильнее. И это не зависело от того, кем был человек до ареста: я видел сломленного, уничтоженного духовно, ко всему апатичного генерала Гуревича, умершего в лагере у меня на руках; но видел я и простого труженика Золю Каца, сидевшего трижды, инвалида второй мировой войны, изрезанного операциями — он твердо и с достоинством выдержал весь ужас каторги и трагедию разлуки с семьей.

*

Жизнь наша шла монотонно: все старались выжить, не потеряв человеческого облика. В этот период начали без суда и следствия возвращать в тюрьмы некоторых из тех, кто был освобожден комиссией в 1956 году.

Интересно вспомнить, что даже с такими людьми, как начальство нашей тюрьмы, бывали случаи, говорящие о каком-то слабом отблеске человечности, все-таки сохранившейся в этих озверевших душах.

Однажды меня уговорили дать в соседнюю камеру мою — уже знаменитую в то время по всей трассе — тетрадь со стихами, собиравшимися с 1954 года.

При передаче через раздатчика пищи ее отнял надзиратель. Это — конец. Мне было очень горько. И товарищам тоже. Дня через два, когда мы возвращались с прогулки, я увидел сидящего в своем кабинете — камере с открытой дверью — заместителя начальника тюрьмы, капитана Мешкова. Этот пьяница и матерщинник открыто курил гашиш и уже не стеснялся ничего: все знали, что он педераст.

— Я попробую забрать стихи, — сказал я ребятам и пошел к двери кабинета.

— Что надо, Шифрин?

— Вам отдали мою тетрадь стихов, взятую у меня.

— Да. Что хочешь?

— Эту тетрадь, эти стихи я собирал годами. Стихи я очень люблю. И прошу вас: не выбрасывайте их, положите в мои вещи в каптерке.

Офицер вынул из стола толстую подшивку тетрадей со стихами и начал ее листать, читая. Я молча стоял и ждал. Минут через пять он захлопнул тетрадь и сказал:

— Хорошо, не сожгу.

В этом ответе, в его голове мне послышалось что-то человеческое и — импульсивно — я начал говорить:

— Капитан, вы когда-нибудь вечером, перед уходом домой к семье, заглядывали в «глазок» камеры? Видели вы, как сидим мы в мертвом полусвете и холоде среди всего этого ужаса? Ведь нам надо как-то сохранить себя людьми. Поймите, как необходима эта тетрадь именно в камере, именно нам!

Я говорил горячо, я старался, чтобы меня понял человек. Воцарилось молчание. И он протянул мне тетрадь — без слов, молча.

Когда смотришь на наш осатаневший мир, то думаешь, что могут быть лишь две точки зрения на происходящее: или человечество — белая скатерть с черными пятнами; или — черная скатерть с белыми проблесками. Даже сейчас я уверен, что скатерть — белая: дружба и любовь, сердечное соучастие и улыбка — вот жизненная основа, не может ею быть чернота...

В начале весны, когда еще лежал снег (время, названное Пришвиным «весной света»), пришел как-то Сорока, помогавший при раздаче пищи, и сказал: «Есть верные сведения, что всю нашу тайшетскую трассу вывозят. Говорят, что везут в Потьму, в Дубровлаг».

Никто не поверил. Для чего? Есть ли места удобнее для произвола, чем наша трасса?!

Но слухи становились все упорнее и точнее: вывезли заключенных с деревообделочного комбината со станции Чуна, увозили лагеря из Вихоревки. Нас не трогали. Сердца бились, надежда шевелилась в душе: а вдруг спасемся, а вдруг увезут... Все понимали: еще одна зима здесь — и мы конченные люди, дальше не выдержать.

И вдруг во время очередной прогулки к нам подошел каптерщик и объявил: подготовить квитанции на вещи, завтра — этап!

Такого в лагерях я еще не видел, даже при массовом освобождении в 1956 году: ребята обнимались, целовались, хохотали, прыгали — откуда только силы взялись в этих шатких скелетах. Кто-то бил меня по плечу: «Ну, скептик!» Я тоже блаженно улыбался, все еще боясь поверить: уж столько раз меня в лагерях наказывала судьба...

«Гитлер», Буряк и надзиратели ходили мрачнее тучи: добыча уходила от них. Они понимали, что привезут другие жертвы, но обидно было смотреть на нашу радость.

На следующее утро мы услышали последнюю матерщину наших тюремщиков: уезжали мы так, будто ехали на свободу. И действительно, этот переезд был не меньшим событием, чем освобождение — мы уходили от смерти. Хорошо помню и сейчас, что через три года, освобождаясь из Потьмы, я не радовался так, как тогда, когда выезжал из этого тюремного спеца.

«Воронки» подвезли нас к спецэшелону, состоящему из 50-70 товарных «пульманов» для скота и трех «Столыпиных» — это для «привилегированной публики», для штрафняков, для нас. Набили людей по 20 человек в камеру: мы молчали — лишь бы уехать!

Тут же, при посадке, мы стали свидетелями случая, оставшегося в памяти: на соседнем пути выгружали из вагона блатных и один из них, проигравшийся в карты, выскочил из вагона голый, с дощечкой в руке. Он бежал по снегу босой и когда ноги коченели, клал дощечку на снег и становился на нее: русская смекалка в применении к лагерям.

Еду нам выдали на четверо суток. Эшелон начал набирать скорость: так я еще не ездил! От Тайшета до Потьмы — четыре тысячи километров — ехали почти без остановок, трое с половиной суток; это намного быстрее экспресса. Нам было понятно, почему эшелон так гонят: надо было по возможности сократить шансы на то, что это чудо XX века — скотские вагоны, набитые заключенными и обставленные вышками, прожекторами и пулеметами — сфотографируют иностранцы: большевики теперь гонятся за внешней благопристойностью, — галстуки носят, Шопена и Генделя по радио день и ночь транслируют...

В вагоне шли разговоры: к нам подсадили новичков, недавно прибывших из Москвы и Воркуты.

Ехала с нами Тина Бродецкая — подельница семьи Подольских, — и вторая семья поэта Пастернака: мать и дочь, арестованные после смерти неудачливого лауреата Нобелевской премии, растоптанного Хрущевым.

Подсадили к нам двух иностранцев: совсем молоденького венгра, вывезенного после венгерских событий вместе с несколькими тысячами повстанцев в тайгу на Северный Урал; другой оказался немцем, почти не говорящим по-русски. У нас в камере оказались ребята, владеющие немецким языком, и он разговорился. Это был испуганный на всю жизнь, подозрительный человек. Но услышав его рассказ, мы поняли, что у него есть на это основания.

— Жил я в Мюнхене, работал в гараже, по ремонту машин. И были там у нас люди, которые все время с хозяином спорили, доказывали ему, что в восточной зоне, у русских, порядки лучше.

Я от них понаслушался и стал верить, что на востоке рабочая власть. И вот однажды сидели мы вечером в локале, пиво пили, и начался разговор об оккупации, о Берлине, о коммунистах. А я подвыпил и начал доказывать, что у Ульбрихта порядки лучше, что там власть в руках рабочих. Подсели к нам какие-то двое — это я еще помню — начали меня так с интересом расспрашивать о власти на востоке, поддакивали и все вино подливали, сами и заказывали. Потом я ничего не помню. Проснулся я в тюремной камере: эти негодяи положили мне в карман вместо моих документов паспорт Восточного Берлина и передали советско-немецким пограничникам: «тут вот пришел от вас какой-то и на Запад просится». А разбираться не стали, отправили меня в лагеря... И вот я теперь здесь...

Немец почти плакал, рассказывая все это.

— Ну, вот, отправили они тебя, значит, на учебу сюда, — резюмировал кто-то из слушателей.

А сейчас, живя в свободном мире, я вижу, увы, так много людей, которых стоило бы тоже послать в советскую концлагерную школу!

С нами в купе были ребята с Воркуты, рассказавшие о страшном происшествии, бывшем за полгода до этого на Воркуте.

Женя Русинович, минчанин, сидевший в лагере и работавший на стройке, получил отказ в свидании с приехавшей женой. Решив обойти препятствие — ведь не ехать же обратно без встречи женщине, собравшей кое-как деньги и тащившейся три тысячи километров — Русинович договорился с женой через бесконвойника, и она спряталась ночью в зоне строительной площадки, где охрана стояла только днем.

Когда муж и жена разговаривали, сидя в подвале, туда ворвались надзиратели: доносчик предал Русиновича. Жену с издевательствами и оскорблениями повели на вахту: «Ах, ты, б... мы тебе покажем, как тут продаваться!» — и там остригли наголо, а волосы повесили на колючую проволоку запретзоны...

И Русинович, понятно, обезумел. Он пошел с топором на вахту, зарубил растерявшихся надзирателей, забрал автомат, вернулся в зону и расстрелял всех стукачей, которых знал. Потом пошел опять на вахту, где лежали лишь трупы, вышел на шоссе, остановил легковую автомашину: Ее хозяин начал кричать: «Ты как смеешь меня останавливать — я секретарь горкома КПСС!» — «Тебя-то мне и надо!» — отвечал Женя и, застрелив его, велел шоферу везти себя в соседний лагерь. Там он, подойдя к вахте, одной очередью пострелял ничего не подозревавших надзирателей и офицеров и поехал дальше — в соседний лагерь: вся Воркута — сплошные лагеря.

Эта вырвавшаяся из лагеря смерть, этот мститель, уже не боящийся смерти, ехал из лагеря в лагерь и убивал офицеров и надзирателей. Характерно, что когда слух о его рейде пошел по городу, то работники КГБ не бежали с оружием ему навстречу, а вскакивали в машины и удирали из города.

А Русинович все ехал по лагерям, набрав несколько автоматов и много дисков с патронами; его появление всегда было неожиданным: он выпускал несколько очередей по охране и уезжал дальше. Увидев, что против него подняли по тревоге дивизию внутренних войск КГБ — такая дивизия стоит в каждом городе СССР для подавления возможных восстаний, — Женя подъехал к большому учрежденческому зданию и, выгнав оттуда служащих, занял оборону на крыше. Он отстреливался двое суток и пустил себе в висок предпоследнюю пулю из автомата.

Бесконвойники, хоронившие Женю Русиновича, рассказывали, что тело его было страшно изуродовано: палачи били и топтали мертвеца.

Глава XXXI

Поезд остановился. За стенками вагонов матерился конвой, лаяли собаки, раздавались команды: мы приехали в Потьму, в Дубровлаг.

Лагеря в болотистых, осиновых лесах Мордовии были созданы, как мне потом рассказывали местные жители, еще в самом начале революции, примерно 50 лет тому назад. Но тогда это были отдельные лагпункты в глубине лесов. А сейчас от ст. Потьма на центральной железнодорожной магистрали Москва—Куйбышев, в 500 километрах от Москвы, начинается не обозначенная на картах СССР железная дорога, уходящая в гудящие под ветром лесные чащи до Саровской Обители, старинного христианского монастыря, о котором речь впереди.

С грохотом и лязгом отодвигались двери вагонов, крики «выходи!» показывали, что началась выгрузка; всех нас охватило нервное состояние. Что ждет на новых местах? Попадем мы в лагерь или опять на тюремный спец: что и здесь есть такое место, мы не сомневались.

Выгрузка шла в канун Пасхи; мы уезжали из Тайшета в апреле, и там была зима; здесь уже таял снег — это не Сибирь!

Но вот и нас начали вызывать по личным делам и выводить из вагона. Выпрыгивая в талые лужи с высоких ступенек вагона, мы попадали в яркую солнечную погоду и под стволы автоматов конвоя. Через строй солдат нас прогоняли к вытянувшейся вдоль полотна серой ленте арестантов. Попав к своим, я огляделся. Такого я еще не видел: по обе стороны вдоль железной дороги сплошной линией вытянулись и уходили вдаль черно-серые от старости и копоти заборы лагерей, обвитые колючей проволокой, обведенные перепаханными запретзонами, уставленные вышками с солдатами и пулеметами, обвешанные гирляндами электроламп и сотнями прожекторов. За этими заборами видны были крыши бараков, а рядом с нами, за забором возвышалось кирпичное тюремное здание с решетками и «намордниками» на окнах.

Эта черно-серая перспектива была таким страшным диссонансом с ярким солнцем весны и голубым небом! Поневоле думалось: как не совестно людям, с их грязными преступлениями против самих себя, с их клетками, лагерями и тюрьмами — в этой красоте вечной Природы...

Но не так просто мыслить отвлеченно в шуме, гаме и матерщине выгрузки и сортировки нескольких тысяч заключенных: уже вызывали по личным делам и обыскивали. Вызываемые арестанты брали вещи и подходили к обыскивающим их надзирателям; тут же стояла большая группа старших офицеров, среди которых были генералы и полковники. Мы пробрались поближе к ним, и одно из лиц привлекло мое внимание; после того, как я спросил у солдата фамилию этого офицера, мне стало все ясно: Ролик, начальник оперативного отдела Камышлага, обманутый мною для помощи побегу Бондаря и Цыганкова, был здесь заместителем начальника Дубровлага. Повезло... Ведь если он меня узнает, то никогда мне уже не выйти из тюремного спеца.

Сортировка продолжалась, и скоро прибывшим со штрафняка стало ясно: нас отделяют. Вызванный на обыск, я постарался попасть к крайнему надзирателю, подальше от Ролика; думаю, что он не обратил на меня внимания в серой гуще арестантов.

Сотни две наших ребят со спеца стояли в стороне; мы наблюдали, как погружают в местные тюремные вагоны и развозят прибывших с нами. В это время в одном из лагерей напротив нас открылись ворота, и конвой вывел группу заключенных-женщин: у каждой на руках был грудной младенец. «Мамки»... Те, кто мучается больше других; женщины, попавшие в тюрьму беременными и родившие в этом ужасе. До года ребенок воспитывается матерью, а потом его безжалостно отнимают и помещают в тюремный детский сад.

Женщины выходили из ворот под матерщину солдат и лай собак. Плакали дети и спотыкающиеся матери: каждая несла, кроме ребенка, еще узел со своими личными вещами.

Это зрелище было так потрясающе страшно, так угнетало, что мы уже не думали о себе. «Звери! Фашисты! Гады! Убийцы!» — неслось из рядов арестантов. Затрещали автоматные очереди, нас положили лицами в грязь и лужи тающего снега.

И в это время, в эту минуту, громкоговоритель торжественно объявил голосом московского диктора: «Сегодня запущена советская космическая ракета с человеком на борту. В Космосе — Гагарин!»

Вспомните, читатели этой книги, кто и в каких условиях услышал это сообщение Москвы, и сравните с тем, что рассказано здесь. Это не художественный домысел, все здесь — правда. И лишнее доказательство того, насколько правда страшнее вымысла, — мой следующий короткий диалог с офицером, стоявшим рядом со мной. Когда я поднялся, то сказал ему:

— Как вам, молодому еще парню, не стыдно стоять здесь с оружием против этих женщин с детьми?!

— Мы охраняем всех вас от гнева народа. Если бы не мы, советский народ растерзал бы вас, — ответило мне это чудовище, воспитанное на лжи.

Я опешил... Такого ответа я и в Сибири не слышал. Хороша, наверное, охрана на этой трассе!

С такими мыслями я очутился в тюремном дворике; нас разводили по камерам. Но это была лишь пересыльная тюрьма.

На следующий день к нам приехало какое-то начальство с генералом во главе и провело поверхностную сортировку: кто — в лагерь, кто — в спецтюрьму. В нашей камере был тот китаец, который прославился своей остротой, сказанной из-за плохого знания русского языка: «Коммунарам — хорошо, коммунизм — плохо». Вдруг он выступил вперед и сказал, обращаясь к офицеру:

— Ты — генерала?

— Да, я генерал, — отвечал удивленный охранник.

— Ты настоящая генерала? — настаивал китаец.

— Да, я настоящий генерал, — с улыбкой отвечал офицер.

— А ты человека из тюрьмы освободить можешь? — прозвучал неожиданный вопрос по-существу.

— Нет, не могу, — отвечал генерал.

— Тогда ты не генерал, ты — ванька, — и китаец, плюнув под ноги, равнодушно отошел.

Мы непочтительно хохотали, солдаты улыбались в кулак. Генерал со свитой молча вышел.

— У нас в Китае, — раздался голос насмешившего нас сокамерника, — когда русские пришли, мы всех солдат называли «товариса капитана». А теперь всех офицеров «ваньками» зовем.

Я с интересом выслушал эту сентенцию: ведь официальный курс был тогда еще на дружбу с Китаем, Хрущев заложил золотую доску «вечной дружбы народов-братьев» в фундамент нового здания китайского посольства. Русским девушкам, выходившим замуж за китайцев, выдавалось государственное специальное приданое. И вдруг такая откровенная тирада простого китайца. Ясно было, что это не просто личное мнение данного человека, что за этим стоит целое мировоззрение китайского народа.

Следующий день был этапным: я попал в группу, едущую в спецтюрьму.

Вагонзак застучал по рельсовым стыкам, и через два часа мы были выгружены. Всю дорогу тянулись леса, за решеткой окон — заборы лагерей и вышек.

Подвели нас к вахте, обыскали — в третий раз за день — и впустили в зону. Громадный квадрат был почти пуст: лишь справа в углу стояло приземистое длинное здание из кирпича, вытянувшееся, как обычный барак. Но решетки на окнах говорили: это наше новое пристанище, еще одна тюрьма, в которой предстояло бороться за жизнь и сохранение человеческого достоинства — второе было куда сложнее первого.

От вахты к тюремному зданию вела хорошо утоптанная дорога: много ног прошло по ней. Через весь тюремный корпус шел длинный узкий коридор с железными дверьми камер; коридор этот разделен на секции поперечными решетками: в случае восстания и захвата тюрьмы заключенными эти секции задвигались и люди, вырвавшись в коридор, все равно оставались в клетках.

Еще один обыск — внутренний надзор не доверяет внешней вахте — и нас развели по камерам, отобрав «пока» все вещи.

Войдя в камеру, мы удивились тому, что окно было нормальным, комнатным и большим, по сравнению с величиной камеры: она была 2,5 х 2,5 метра. Это пространство было занято нарами. Лишь у дверей оставалось 50 см прохода, где стояла тумбочка и извечная «параша».

Нам выдали истрепанные матрацы, рваные одеяла, и мы обосновались. Обмен мнениями привел к общему выводу: по сравнению с «Гитлером», мы попали в санаторий. Во-первых, здание тюрьмы не железобетонное, а кирпичное; во-вторых, нары сплошные деревянные, полы не из бетона, а из асфальта; в камере тепло — печка нагрета; окно — большое; за окном забор и рядом лес, а значит — воздух. «Жить можно, — резюмировали мы. — У «Гитлера» не подохли и с ума не посходили, — здесь тоже выживем!»

*

На следующий день при утреннем обходе тюрьмы пришел наш начальник — майор Ликин. Этот человек среднего роста с равнодушным лицом отдавал приказания элите надзирателей, не обращая внимания на нас:

— Исправьте «глазок» — можно видеть из камеры; решетка шатается — закрепить.

Оглядев нас, прибавил:

— Постричь их — волосы отросли.

На груди у него была колодка военных наград, я поглядел на нее и не выдержал:

— Мне стыдно, майор, что когда-то я носил такую же, как вы, медаль «За штурм Кенигсберга»!

На меня смотрели внимательные глаза, смотрели без злобы.

— Ваша фамилия?

Я ответил. И Ликин с надзирателями ушел.

— Ну, вот, получил для начала пятерик, — сказал кто-то из ребят, — и охота была связываться!

Я уже тоже внутренне ругал себя за несдержанность, но сделанного не вернешь. Однако события повернулись неожиданно. На следующее утро майор Ликин на обходе просто сказал:

— Посмотрел ваше личное дело. Действительно, мы были вместе с вами под Кенигсбергом. Но вы зря меня ругаете, я на работе, меня сюда направили из армии.

Между нами завязался разговор, в который вступила вся камера. Ликин расспрашивал нас о Сибири. Мы задавали вопросы о наших правах здесь. Узнали, что тюрьма работает: во второй, рабочей, половине зоны есть кирпичный завод с глиняным карьером.

После ухода Ликина мы поздравили друг друга: такой разговор — без злобы и оскорблений — с «Гитлером» или Буряком был невозможен.

Ликин начал явно покровительствовать нашей камере: отдал книги, карандаши, ручки, бумагу; разрешил взять кое-что из личных теплых вещей. Скоро мы убедились, что такие поблажки здесь не редкость: если в камере были интеллигентные люди, Ликин старался найти с ними общий язык и не злить.

На ежедневных прогулках мы начали знакомиться с теми, кто сидел в этой тюрьме до нас. Прогулочные дворики находились по обе стороны в торцах здания. Четыре тесных квадрата, оцепленных колючей проволокой, соприкасались: две уборные, разделенные внутренними стенками, объединяли их. Можно было полчаса разговаривать с соседями и выяснять условия, режим, просто знакомиться с людьми.

Очень скоро выяснилось, что состав заключенных смешанный: молодежь из нового «хрущевского» набора; блатные самых диких «мастей», вроде «реактивной метлы» — которым ни в одной зоне уже жить нельзя, везде зарежут, они «все заборы перескочили».

Очень быстро завязались интересные знакомства. Среди новой молодежи выделялись Володя Тельников, Игорь Авдеев и Борис Марьян. Тельников привлекал сердечностью, сквозившей в его улыбке и глазах. Этот высокий сероглазый парень был одним из первых русских демократов. Из той же среды был и Игорь Авдеев — изящный, спокойный юноша, с которым нас очень сблизила любовь к поэзии, — Игорь сам писал, и писал талантливо... А Марьян — студент-литератор из Кишинева — тоже сидел за протест против жандармского режима, царящего в стране, и тоже был поэтом. Этот черноглазый крепыш лишь недавно очутился в тюрьме и впитывал своей поэтической натурой ее «экзотику»: копировал блатных, старался войти с ними в контакт... Из старых знакомых увидел я тут на прогулках Вольта Митрейкина, Владимира Горбового и многих других «сибиряков».

Мы еще не работали: ждали, когда оттает глиняный карьер. Всем хотелось на работу: ведь работа — это воздух, а наши легкие так истосковались по струе свежего воздуха!

И однажды мне пришла в голову мысль. Посоветовавшись с сокамерниками и получив их согласие, я попытался ее осуществить. На очередном обходе камер Ликиным я обратился к нему с примерно таким предложением: мы хотели бы немного поработать, бесплатно... так что, если можно, я выпишу от родных из Москвы семена цветов, и мы сделаем клумбы под окнами камер.

Ликин подумал и согласился. Я тут же написал письмо маме, и он его забрал, чтобы лично бросить в почтовый ящик: обе стороны были довольны.

Вскоре пришел пакет с семенами. Но я написал в письме «семена цветов и овощей», а поэтому, начав работу, мы рассаживали овощи между цветами так, чтобы начальство подольше этого не заметило. Режим и условия жизни в Потьме были более сносными, чем в Сибири, но голодали мы почти постоянно, так как паек был очень урезан, а ларек практически отсутствовал: продавали махорку, спички, иногда немного сахара. Вот мы и решили поддержать себя овощами: лук, помидоры, огурцы, горох, салат были посажены в первую очередь.

Для работы нас выпускали с утра до обеда. В первые дни у нас кружилась голова — так мы отвыкли от чистого воздуха. Работали мы медленно, спешить было некуда: распланировали клумбы, дорожки, нарезали дерн. Но когда мы начали копать, то оцепенели: почти на глубине штыка лопаты мы наткнулись на полусгнившие человеческие кости и волосы, часто это были женские косы. Но устраивать панику и прекращать работу мы не хотели и поэтому, показав ребятам, следившим за нами через решетки, наши находки, мы отобрали их в сторону и захоронили отдельно, сделав над ними квадратный цветник могилы.

Впоследствии мы в Потьме привыкли к подобным находкам, а местное население, показывая нам искусственные лесопосадки, уходящие рядами вдаль на километры, рассказывало, что все это кладбища тех, кто был здесь до нас.

Глава ХХХII

Весна властно шла по лесам Мордовии: зазеленел лес, оттаяла земля. Последние дни работы в цветнике прошли очень удачно: Вольт получил от мамы, приехавшей из Москвы, Раджас-Йогу и я, стоя под окнами его камеры и делая вид, что работаю, ежедневно по два-три часа слушал через решетку медленное внятное чтение.

Но, увы, глиняный карьер оттаял, наступил день выхода на работу.

Увидев этот кирпичный завод, я вспомнил Египет и моих предков: методы здесь за три тысячи лет не продвинулись вперед ни на йоту. Мы копали лопатами глину и подвозили ее вручную тачками к яме, где она замешивалась с водой при помощи простейшего ворота, вращаемого лошадьми, ходящими по кругу. Из этой ямы мы выбирали глину лопатами опять в тачки и отвозили к столам под навесом, где вручную колотушками глина забивалась в формы и потом сырые кирпичи сушились на ветру, лежа рядами на стеллажах. Обжиг кирпичей вели в двух самодельных печках.

Работали нехотя, из-под палки. Лишь в конце месяца начальство начинало бегать: план невыполнен. И тогда блатным несли запрещенный в зоне чай — из него делают «чифирь» — и гашиш! За это они в два-три дня доводили норму до выработки. Чай и гашиш начальство добывало на обысках у заключенных общих зон и поэтому не очень жадничало: план сдачи кирпича был важней: ведь из этих кирпичей офицеры строили себе дома.

Популярный в лагерях напиток «чифирь» имеет свою историю. В страшные годы голода в Сибири и на Колыме царил авитаминоз: цынга была почти у всех, а витаминов для лечения не было. Я еще застал конец этого и помню, как люди глотали свои собственные зубы: они свободно вынимались из десен. И кто-то посоветовал: заваривать крепкий чай, в пропорции 50 г на поллитра воды. Практически это делается так: в кружке заваривают пачку чая и сливают темнокоричневую, почти черную жидкость. Это — «первак». Потом этот же чай заваривают опять в той же кружке и сливают «вторяк». Так получается кружка чая крепчайшей консистенции. Напиток этот горек и вяжет рот. Но несколько глотков жидкости сильно повышает тонус, расширяет сосуды: появляется почти такое же ощущение, как при опьянении. «Чифирь» содержит витамин «С» и помогает против цынги, но когда его пьют, то привыкание почти такое же, как к наркотикам. Он популярен не только у заключенных, его пьет и конвой, офицеры. Кто-то из зэков сочинил шуточный «Гимн чифиристов»:

По тайге мороз гуляет,

Пес конвойный где-то лает,

Вьется ноченька без сна,

Как колымская весна.

Ну-ка, милый землячок,

Завари-ка «первачок»,

По глоточку всем налей —

Сердцу станет веселей.

Ведь напиток наш «чифирь»

Чист, прозрачен, как эфир:

Кто не первый год сидит,

Это смело подтвердит.

Чифирь пили на Печоре,

Колыме и Беломоре,

И в Сиблаге, и в Карлаге,

И начальнички в ГУЛАГе.

И никто, брат, не видал,

Чтобы «дубаря» кто дал.

Так-то, милый землячок,

Подвари-ка «вторячок»!

Работа на кирпичном заводе была утомительной: все мы ослабли от долгого сидения в камерах без воздуха и физических упражнений. Но и после того, как мы втянулись в работу, она изнуряла, поскольку питание было очень плохим.

Возвращаясь вечером в камеры, мы долго лежали ничком, но потом все же принимались за занятия: у нас были учебники и нужные книги.

А ночью мы слушали... концерты соловьев. За забором тюрьмы был молодой лиственный лесок, посаженный, чтобы скрыть кладбища, и там ночами пели десятки, сотни соловьев. Эти певцы весны и любви всю ночь соревновались в руладах, а мы лежали без сна, думали...

А на нарах, а на нарах,

В явью явленных кошмарах

Каждый профиль запрокинут,

Каждый взгляд с высот низринут

В мир огромный, темный-темный...

Так писал об этом талантливый поэт Валентин Соколов, тоже прибывший к нам. Сидел он второй раз: неспокойная душа звала к борьбе.

Наша рутинная работа была нарушена особым происшествием: на глазах у нас двое ребят совершили побег «на рывок». Этот метод прост: бегут на глазах у конвоя, если есть шанс уйти в лес, вскочить в поезд, затеряться в толпе. Тут сговорились трое. Каждый вечер три человека выносили из рабочей зоны инструменты в склад за пределы лагеря, и их сопровождал лишь один надзиратель. Склад стоял метрах в пятидесяти от железнодорожного полотна, за которым почти сразу начинался лес, уходящий на сотни километров. Но один из троих был провокатором и предал товарищей. Выйдя за зону и дойдя до склада, двое ребят неожиданно бросились бежать, а третий, некий Аверин, лег на землю, а с вышек сразу открыли стрельбу из пулеметов заранее готовые и ждущие надзиратели. Мало того: по дороге «случайно» ехала закрытая машина «скорой помощи», из нее выскочили человек шесть офицеров с автоматами и тоже начали стрелять вслед храбрецам. Один был убит наповал, и труп притащили за ноги в зону, где мы стояли, сгрудившись молчаливой толпой. А второй — ушел! Под градом пуль трех пулеметов и шести автоматов. Но и его взяли в лесу спустя неделю: не так-то просто выйти из зоны, охраняемой КГБ. Я потом разговаривал с ним и услышал очень интересный рассказ. Сбившись вначале с верного направления, беглец пошел на север и через сутки вышел к асфальтированному шоссе, о котором никто из нас в Мордовии не слышал. Он лег в кустах, чтобы посмотреть, какое движение по этой дороге. Минуты через две мимо проехал патруль из трех солдат на мотоциклах, с пулеметами. Наблюдая дальше, он установил, что по шоссе такой патруль проезжает каждые десять минут. Спустя полчаса он увидел знакомые лица: шоссе было круговое. Все же он пересек полосу асфальта, но через час наткнулся на новое шоссе, и эта дорога была кольцевой, и ее контролировал конвой. Перейдя ее, беглец дошел до знаменитого на весь мир старинного русского монастыря, издревле славившегося святостью живших там подвижников: Саровской Обители. Но сейчас этот монастырь был обнесен запретзонами, вышками, освещен прожекторами. Арестант наш, конечно, постарался побыстрее оттуда уйти. Потом я расспрашивал местных жителей: что же там, в Саровской Обители? Все, что мне удалось узнать: зона эта охраняется специальным конвоем офицеров, не имеющим отношения к Дубровлагу, и туда никого не пускают. Специальные поезда, прибывающие на конечную станцию, обыскиваются на контрольном пункте, и в зону Обители их проводят не машинисты, а сами офицеры, они же и выводят состав. Тайна абсолютная.

Только в СССР и, может быть, еще в Китае возможно такое: неизвестные миру спецгорода, где десятки и сотни тысяч людей живут без права переписки. Это не заключенные, нет. Это — специалисты-ракетчики, сверхсекретные исследователи. И если есть такие города в пустынях Казахстана, на Урале, под Челябинском, на Воркуте, то что удивляться Саровской Обители, спрятанной в глухомани Мордовских лесов?! Что удивляться тому, что на островах Врангеля и Шмидта в Ледовитом океане, за полярным кругом живут и сейчас десятки тысяч похищенных из Европы людей, которым запрещено даже называть свое имя: у них клички! Упрощено все до предела: если имя начинается на букву «Ф», то к ней прибавляется «икс» и получается «Фикс» если «А», то «Акс», или «Алекс». И люди эти живут и работают на секретнейших объектах, отделенные запретзонами даже друг от друга. Велика сила надежды — все хотят выжить... Но умирают. Вот и попробуйте, люди Запада, найти своих «без вести пропавших» родственников; найти такого, как шведский дипломат Рауль Валенберг, которого в 1945 году советские агенты нагло увезли из Будапешта, или сотрудника и одного из руководителей Народно-Трудового Союза Александра Рудольфовича Трушновича: я слышал от человека, бывшего на этих островах и чудом вырвавшегося, что эти люди ходят там под кличками «Ракс» и «Акс»...

*

Была у нас еще одна попытка побега: из ямы, где замешивали глину, ребята начали подкоп, но кто-то из блатных выдал их — явно, за чай.

Так пришла осень, приближался Йом Кипур. Выйдя однажды на прогулку, я увидел новичков. Но смотреть на них было страшно: их лбы, лица и даже шеи были исколоты татуированными надписями: «Смерть коммунистам!», «Раб Хрущева», «Раб КПСС», «Раб СССР». Наколки были сделаны плохо, и буквы расплывались синевой по лицам...

— Что это? — оторопело спрашивали мы.

— А это теперь у нас в бытовых лагерях делают многие, — пояснил один из блатных, — иногда целыми лагерями накалываются.

Один из татуированных с явной завистью сказал, обращаясь к Эдику:

— Вот бы мне твою лысину — я такое наколол бы!

Несмотря на ужас всего этого, мы рассмеялись. Среди прибывших был парень, с гордостью показавший сделанную на груди татуировку ракеты с надписью «На СССР», а на спине — плахи с топором и надпись «Для коммунистов».

Но один из новичков был без наколок, звали его Гриша Молдавский. Родом он был из Кишинева, еврей, отец его был кантором синагоги. На мой вопрос, знает ли он Кол Нидрей — молитву Йом Кипура, — Гриша ответил утвердительно.

— Так ты спой, ведь сегодня Йом Кипур!

— Прямо тут?.. — удивился Гриша.

Да, обстановка была не синагогальная: ругались блатные, материлась охрана, кругом шумели.

— А ты не обращай внимания и пой как следует.

И Гриша запел... Раздались проникающие в душу звуки всемирно известной, своеобразной мелодии древней молитвы. Кто-то рядом с нами начал смеяться. Но мы оба стояли, закрыв глаза, у колючей проволоки, разделяющей наши дворики, и Гриша продолжал петь. Вначале он сбивался, но потом голос его окреп, и грустная мелодия покаяния понеслась над тюремными двориками. Шум постепенно затихал, все повернулись в нашу сторону; от тюремного здания подошли дежурные надзиратели: все слушали незнакомую надрывающую душу мелодию тысячелетней тоски изгнания.

Когда Гриша смолк, какой-то надзиратель спросил в наступившей тишине:

— Это чего он такое пел? — и добавил: — Хорошо пел!

Но не всегда прогулки проходили так тихо и спокойно: часто тут разыгрывались такие сцены, которые читателям могут показаться дикими и надуманными. Но в «четвертом измерении» бывает и не такое. Надо помнить, что с нами сидели воры, которые только недавно были переведены кагебешниками в разряд политзаключенных. Психика этих людей осталась без изменения. Прежде всего, им было скучно с «политиками», с «мужиками»: ни тебе в карты поиграть, ни тебе зарезать парочку «сук»... и ограбить никого нельзя, и поругаться всласть не с кем — «политики» все книжки читают. Вот и придумывали они приключения «на свой хобот»: то с надзирателем поругаются, благо он от них ничем внутренне не отличается; то вдруг начинают неорганизованный протест по малейшему пустяку. Например, один у нас на глазах во время прогулки начал иголкой с черной ниткой вышивать у себя на ноге слова «Раб СССР». Другой достал из каптерки висячий замок и умудрился, прорезав мошонку возле полового члена, вдеть туда дужку замка и, продев ее за колючую проволоку, закрыть замок.

Но все рекорды побил «Адмирал» — Николай Щербаков. О нем уже рассказывал в своей книге Анатолий Марченко, только не знаю, почему он пишет, что «Адмирал» отрезал себе одно ухо. Он при мне отрезал оба и бросил их в лицо начальству, предварительно сделав на них наколку: «Подарок XXII съезду КПСС». Причем, когда он резал левое ухо, то правой рукой сделал это мгновенно, а правое он отрезал так, что бритва пошла вкось, в шею; кровь била фонтаном во все стороны: он порезал крупные сосуды. Единственная помощь, оказанная этому несчастному, заключалась в том, что ему забинтовали голову, и лишь ночью, после того, как мы все обезумели от его крика и начали бить в двери, он получил снотворное. Спустя несколько месяцев, я спросил у Николая:

— Зачем ты все-таки это сделал?

И услышал в ответ:

— Вот кончу срок, выйду на свободу, и пусть тогда все видят, до чего нас в лагерях советская власть доводила, пусть понимают, что терпеть уже больше никаких сил не было!

Этот же «Адмирал», получивший кличку за то, что в дни советских праздников голосом радиодиктора читал на всю тюрьму пародийные «Приказы главнокомандующего и Адмирала ракетных войск» об уничтожении Советского Союза, — несколько раз вытворял такое, что мы только ахали. Однажды во время прогулки, выбрав момент, когда у калитки прогулочных двориков стояли оперуполномоченный и начальник режима, о чем-то беседовавшие с надзирателями, он пошел в уборную, прыгнул в полную выгребную яму и вылез оттуда весь в кале, кинулся к оперуполномоченному и — пока тот не успел сообразить, в чем дело, — крепко обнял его.

Такого дикого крика я не слышал никогда в жизни: злосчастный офицер — а он, надо сказать, заслужил это объятие — орал так, будто его резали. Он пытался высвободиться от Николая, и оба они упали, покатившись по земле. Офицеры и надзиратели кинулись на помощь, но, увидев, в чем дело, отшатнулись... А эти двое все катались по земле, и Николай хохотал во все горло. Неожиданно он отпустил свою жертву и кинулся на второго офицера. Тот бросился бежать, словно на него спустили бешеного льва. А «Адмирал» бежал за ним, срывая с себя куски кала и швыряя в спину убегающего. Мы катались со смеху. Загнав офицера на вахту, Николай кинулся на надзирателей, но и те пустились бежать врассыпную по зоне.

Крики, погоня, матерщина продолжались с полчаса. Наконец, надзиратели принесли вилы и начали ими загонять Николая в угол зоны. Увидев это, он побежал к колодцу, сел в бадью и прыгнул вниз. У колодезного сруба начались переговоры о сдаче. Наконец, Николай согласился вылезти, если ему принесут кружку чифиря. И надзиратель согласился, принес... После этого, вылезя из колодца, Коля пошел в рабочую зону, и его там мыли из пожарного шланга. Но и потом он не меньше месяца сидел в одиночке — пока не проветрился.

Глава XXXIII

Моя старенькая мама, выстрадавшая десять лет безвинного ареста папы, вырастившая нас с сестрой в тяжелейших условиях, теперь мучалась и переживала мой арест. Она ничего не знала, кроме разрешенных в письмах сообщений: жив, здоров.

Когда я был в Сибири, то ей не по силам была поездка на свидание. А сейчас она хотела приехать в Мордовию: от Москвы это десять часов езды.

Очень я не хотел подвергать маму издевательствам, связанным с получением свидания. Но она так просила в письмах, моя бедная страдалица! И сам я так хотел обнять ее: ведь уже восемь лет я был в лагерях и тюрьмах, не видя никого из близких (развод с женой был оформлен заочно сразу после моего ареста).

И мама приехала. Теперь ей предстояло пройти через все узаконенные унижения: упрашивать начальство тюрьмы, ждать очереди, быть обысканной и, наконец, увидеть меня: худого, с серо-желтым цветом лица, остриженной наголо головой, оборванного, небритого, явно больного. У меня в лагере отросла борода. Но я не хотел пугать маму еще и этим.

Пока она ходила за зоной с просьбами — ведь свидание могут и не дать! — я начал лихорадочную подготовку к встрече: достал у ребят приличный костюм и рубашку, а один из товарищей взялся меня побрить. Это процедура очень сложная: бритв нет, они запрещены, и приходится затачивать какой-нибудь кусочек случайно найденного металла — он ведь тоже строго запрещен в лагерях. Нашли мы... пряжку от брюк. Распрямили ее на камне и заточили настолько, что она брила. Но как... Достаточно сказать, что процедура бритья заняла у нас время до обеда — полдня.

Но вот мне сообщили, что свидание разрешено: три часа. Это после восьми лет разлуки!

Если бы майор Ликин, относившийся к нашей камере покровительственно, был на работе, то, может быть, маме разрешили бы побыть со мной дольше. Но, помимо Ликина, над нами властвовали еще офицеры — начальники отрядов. Среди них не было ни одного человеческого лица, а сейчас за Ликина остался такой садист, что и описать трудно. Этому желчному человеку мало было не отдать арестанту письма, бандероли или посылки. Он проделывал это более изощренно. Например, вызовет заключенного и говорит:

— Ну, нарушений режима у вас нет. Разрешаю получить продовольственную посылку из дома, пишите письмо.

Отправляется письмо. Приходит посылка, и офицер возвращает ее с весьма двусмысленной надписью: «Адресата нет. Передавать посылку некому». Родные, увидев такую надпись, пугаются: если передавать некому, то, наверное, умер... И вот летит письмо: «Дорогой! Что с тобой? Жив ли ты? Я получила назад посылку и надпись такая, что не знаю, жив ли...».

Вот тут-то садист — он же сам цензурует переписку — вызывает арестанта и передает ему письмо: «Садитесь, читайте». И когда несчастный, у которого рвется сердце от беспомощности и желания успокоить мать или жену, читает, мерзавец смотрит на него и улыбается. Подобных случаев было уже несколько.

А мама сейчас попала именно к этому негодяю. Мои самые худшие предположения сбылись: войдя в комнату свиданий, я застал плачущую, несчастную маму и, целуя ее, узнал, что отрядный офицер больше двух часов рассказывал ей про меня гадости.

— Ваш сын — отпетый преступник и никогда из тюрьмы не выйдет. Он организует в лагерях банды, совершает бесконечные попытки побега, руководит антисоветской и сионистской деятельностью, подбивая на это и других заключенных. За все это мы уже не раз сажали его в спецтюрьмы для осознания вины. Но он неисправим, и мы посадим его на дополнительный срок тюрьмы. Повлияйте на сына, заставьте его исправиться. Если не дадите мне обещания говорить об этом с сыном, то свидания я не дам.

И негодяй, убивающий беспомощную женщину, начал показывать ей мое «личное дело», где были подшиты бесчисленные карцерные и тюремные постановления о моих наказаниях.

— Видите, это документы, не слова. Показываю вам, чтобы вы приняли меры, повлияли на сына.

Постановления администрации лагерей при отправке в тюрьму или карцер, действительно, всегда пишутся в таком тоне, словно арестант совершил, Бог знает, какое преступление...

Садист добился своего: вместо личного разговора я вынужден был все три часа успокаивать бедную маму, объяснять ей, почему прав я, а не этот негодяй. В ответ она рыдала и без конца повторяла: «Не делай ничего против них... Веди себя хорошо... Ведь они сильней тебя...».

Мое сердце разрывалось, я готов был задушить этого садиста за мамины муки. Лишь к концу трехчасового срока — а он пролетел, как мгновение — мама чуточку успокоилась и начала ужасаться моему виду: «Ты же выглядишь, как мертвец!»

Это она говорила после того, как все лето я был на воздухе, загорел и окреп, а не сидел в бетонном каземате «Гитлера». Не дай ей Бог увидеть меня в тех условиях!

Кончилась наша короткая встреча. Конвой увел меня, и я увидел, уходя, что маму обыскивают... Не крик, а хрип и вопль рвался из сердца.

Так в последний раз я посмотрел на маму. Последний. Больше я ее не увидел. Напряжение этой последней встречи оказалось для нее каплей, переполнившей чашу страдания...

В камеру я вернулся подавленный, разбитый, внутренне измученный: как жить дальше?

До прихода ребят с работы я лежал неподвижно и бездумно на нарах: эта встреча сломала меня ощущением беспомощности, невозможности помочь родному, единственному человеку.

Но настало утро: развод, работа, товарищи — все это требовало действий, выводило из оцепенения. Надо было жить. Если это была жизнь...

— Ну, Шифрин, свидание было хорошее?! — прозвучал неожиданно у меня за спиной голос садиста-отрядника.

Резко обернувшись, я увидел Ликина и негодяя, лишившего меня возможности даже в эти жалкие три часа говорить с мамой о нашем, о личном.

Схватив его за грудь, я прохрипел:

— Задушу! Беги, гад, под пулеметы, — и отпущенный мерзавец, сломя голову, кинулся к вахте.

— Вы что, с ума сошли, — закричал на меня Ликин, — я от вас этого не ждал! Новый срок хотите?!

Постаравшись овладеть собой, я рассказал, почему я так взбешен, и что сделал его офицер с мамой, что наговорил ей, как прошло свидание.

— Я не могу поверить, чтобы он так издевался над вашей матерью, — сказал Ликин. — Сегодня же напишу ей письмо и расспрошу. Если вы говорите правду — накажу офицера, если это не правда — пойдете в карцер.

Ликин оказался на высоте: он, действительно, написал маме, расспросив ее и добавив от себя, что лично он ко мне никаких претензий не имеет, так как веду я себя всегда спокойно, пользуюсь уважением товарищей, много читаю, занимаюсь и замечаний в этом лагере не имею.

От мамы я получил об этом письмо, но сколько она — да и я — перемучились во время свидания и за тот месяц, пока шел обмен письмами!

А отрядник с тех пор старался обходить меня стороной. Но и сейчас он там, на спецстрогом № 10, где и теперь мучаются мои друзья, осужденные в 1970 и 1971 годах в Ленинграде, Риге, Кишиневе, Одессе, Ростове. Не о прошлом пишу я. Все описываемое происходит и сегодня. Только наивные люди думают, что советская власть исправляется и улучшается: до последних своих дней она будет в основе своей все той же — демагогической, безжалостной, беспринципной.

Лето 1960 года было в разгаре, рабочие будни шли своим чередом. После провала ребят, пытавшихся совершить подкоп из ямы, начальство провело сортировку людей по камерам, и мы попросили перевода в освободившуюся камеру. Дело в том, что камеры были не совсем одинаковыми в ширину: от 2,5 до 3 метров. И эти 50 см для нас были очень важны: возникала возможность ночью перевернуться, лечь на спину. Ликин перевел нас. Обживая новое помещение, мы сдвинули тумбочку при мытье полов и обнаружили под ней затертый и замазанный квадрат: шов был, вроде бы, старый. Опытным взглядом «кадровых» беглецов мы определили, что здесь пытались работать. Очевидно, это было давно, начальство об этом узнало, забило дырку и небрежно замазало шов люка.

После того, как пол был чисто вымыт, прорезь шва стала видна четко.

Прошло дней пять и вдруг утром объявили: «выходи с личными вещами во двор». Генеральный обыск. Здесь такое проделывали раз в два месяца. У нас в камере, под покровительством Ликина, скопилось много книг, и мне удалось забрать из каптерки запрещенную сейчас редкость, чудом провезенную мною через «шмоны» — Танах, Библию в русском переводе. Мы берегли и хранили эту книгу всей камерой. И вот, сейчас встал вопрос: оставить ее в камере среди прочих книг или вынести с вещами и пытаться, как уже было неоднократно, скрыть во время обыска.

Товарищи советовали оставить, я не хотел, думал взять с собой. Собираясь, мы спорили, и в конце концов, я подчинился общему мнению: отложил Библию. Вынесли мы на двор свернутые матрацы, внутри которых были наши нехитрые вещи, а надзор пошел обыскивать камеры. Развернули мы матрацы для проверки, и вдруг выпала Библия.

Ребята на меня рассердились:

— Зачем ты взял ее?

— Да не брал я ее, — отвечаю, — не знаю, как она попала в вещи, я ее сам отложил в сторону.

Мне явно не верили, хотя я говорил правду: она попала в вещи в спешке выхода. Говорю я об этом так подробно, потому что события развернулись для всех нас неожиданно, и ситуация стала угрожающей в течение последующих минут.

Мы увидели, что у окна нашей камеры проверяют землю щупами, и вскоре раздалось знакомое слово: «подкоп»!

Оказывается, тот люк, который мы увидели при мытье пола, был новым: ребята, сидевшие в камере до нас, прорезали асфальт пола и уже успели выкопать ход, идущий к запретзоне...

Вот теперь иди и доказывай, что ты не верблюд — разве КГБ поверит? Ведь им нужны виновные: на кого-то надо списать подкоп. А значит, мы, в лучшем случае, получим по два года закрытой тюрьмы, поедем во Владимир; а после «Гитлера» и этого «спеца» сил у нас уже осталось совсем немного.

Приехала дрезина, появилось большое начальство, все подходили к нашей группе и смотрели — вот они, «шахтеры»!

Когда пришел Ликин и осмотрел подкоп, мы подозвали его и сказали, что ему-то, наверно, ясно, что это не наша работа, и мы просим его вступиться, сказать, что нас перевели в эту камеру несколько дней тому назад.

Майор выслушал нас и сказал, что мы, очевидно, говорим правду, но встает вопрос о том, что уехавшие «хозяева» подкопа передали нам сведения о неоконченной работе и мы перешли в эту камеру специально. Час от часу не легче...

Все же было похоже, что Ликин поверил нам, хотя ничего конкретного не сказал.

Раскапывание подкопа, его засыпка камнями и стеклом продолжалась до вечера. Лишь перед отбоем нас отвели в другую камеру: все наши книги и записи оперативный отдел забрал на цензуру, Библия осталась с нами! Впуская в камеру, нас даже забыли обыскать. Вот и считай после этого, что с Книгой произошла случайность!

Следствие все же прошло удачно: подкоп нам не инкриминировали.

В нашей камере был установлен свой распорядок дня: только час перед отбоем разрешалось говорить на любые темы, остальное же время царила тишина, мы занимались, читали, думали.

В этот час перед сном мы любили посмеяться и часто слушали рассказы наших украинских товарищей, с юмором говоривших о тяжелой школе жизни в деревнях и в армии.

В России говорят, что если человек был на войне и в тюрьме, то ему надо для окончания образования еще пожить в колхозе.

Рассказы о тяготах жизни в деревне, о каторжном подневольном труде перемежались смехом: ведь эти несчастные пытались подшутить над своим начальством, над отъевшимися за счет колхозников председателями, секретарями, кладовщиками, бригадирами.

Например, когда председатель заставил перед приехавшим из районного центра начальством петь девочку, которая славилась своими частушками, она тут же экспромтом исполнила:

Я маленька колгоспница

Заробыла трудодень:

Мамо ходит без спидницы,

А татуня без спидень.

Ни коровы, ни свиньи —

Ридный Сталин на стини.

Конфуз был полный, но что с ребенка взять!

Слушая рассказы о службе в армии, где ребят этих заставляли участвовать в испытаниях новых видов оружия, я удивлялся, до какой бесцеремонности может доходить правительство.

Устраивали, например, взрывы атомной бомбы, а вокруг эпицентра были расположены окопы и укрытия из дерева, бетона, пластика; люди сидели там, как подопытные кролики.

Рассказывали, как отказывает оружие, как не стреляют пушки и не хотят лететь на учениях ракеты. Слушал я, вспоминая наше министерство, ведавшее оборонными заводами, где делалось оружие, думал о царившем там хаосе и беспорядке. И в те времена, когда я работал, отказывали пушки — у нас тогда был большой «полигон» в Корее, — склочничали между собой конструкторы, воровали на заводах кто что мог.

На нашем спеце был приехавший тоже из Тайшета римский кардинал, украинец Слипий. Этот скромный и спокойный человек страдал в лагерях уже второе десятилетие, был очень болен, но держался стойко и старался быть не обузой товарищам, а помогать им. Мы понимали, что такого вождя национализма, каким был Слипий, советская власть не выпустит: для украинцев он был чем-то вроде духовного знамени.

Но случилось чудо: за кардиналом Слипием приехали из Москвы какие-то чекисты и увезли его так срочно, что он едва успел попрощаться с друзьями. Мы не знали, куда его увезли. Но спустя дней десять к одному из наших ребят приехала на свидание жена и рассказала, что слышала, что кардинал Слипий в Риме.

Всех нас потряс отъезд кардинала: дуновение свободы донеслось из беспредельной дали.

Однако свои дела были не менее важны. Неожиданно распространился слух: к нам на спец едет комиссия, чтобы решить, кто останется еще на год, кто переводится на лагерный режим.

Лагерные «параши» сбываются: вскоре начались вызовы, и от ребят я услышал, что наши судьбы решает Ролик — мой старый знакомый. Стало ясно, что если он меня узнает, то не видать мне перевода со строгого режима.

С той нашей встречи в БУРе омских лагерей прошло семь лет, я постарел, борода у меня — вряд ли можно узнать человека при таких условиях. Но вот и вызов...

Вхожу в кабинет, здороваюсь, сажусь...

— Здравствуйте, Аврам Исаакович, — глаза Ролика смотрят пристально и с интересом: он явно узнал меня, но чувствую, что при других офицерах, сидящих здесь, не будет упоминать обстоятельств нашей первой встречи.

Молчу. Жду.

— Постарели вы, — произнес Ролик, рассматривая меня.

— И вас время не щадит, — отвечаю, глядя на него.

— Да, конечно. Ну, а внутренне вы как? Изменились или все тот же?

Вопрос Ролика понятен только мне.

— Даже лежачее бревно меняется. А я не лежал эти годы. Безусловно, изменился.

— Слышал я, что философией увлекаетесь, индуизмом, йогой?

— Да. Меня это интересует всерьез.

Воцарилось молчание.

— Ну, Шифрин, хотелось бы знать, увижу ли я от вас неприятности и сюрпризы, если переведу из тюрьмы в лагерь?

Опять вопрос понятен до конца только мне.

— Думаю, что нет. Многое передумано и нет прежних устремлений. Меня интересует другое.

Опять помолчали. Ролик сидел, думая.

— Хорошо. Я выпускаю вас в лагерь. Прошу вас помнить то, что вы сказали сейчас. До свидания.

— До свидания, — ответил я. Но свиданий больше не было. Это было прощание.

Кончился эпизод, который начался, как в приключенческом фильме, и выглядел неправдоподобно и надуманно.

Глава XXXIV

Советский Союз лез в Африку, Вьетнам, на Ближний Восток, рвался на Кубу и в Индонезию. Эти события нас, конечно, интересовали. Даже блатные реагировали на них по-своему. Прежде всего появились клички: «Лумумба», «Мобуту» — так называли самых уродливых; появились доходяги «У-ну», были и «Кастро».

Комиссия на спеце окончилась: почти всех выводили в лагеря. Но уже ехали на наши места новые...

Когда мою группу зимой 1961 года забирали на этап и подводили к вахте, я оглянулся на приземистый длинный тюремный корпус: было чувство какого-то дезертирства — ведь там оставались друзья.

Поезд ехал недолго. Нас высадили на лагпункте № 07. У ворот собрались свободные от работы зэки, и мы попали в объятия давних друзей. Обнимая Золю Каца, Семена, Бориса Хацкевича, я оглядывался на месте, слушая новости, отвечал на вопросы.

Зона была большой. Тут работали на деревообделочном комбинате тысячи арестантов, изготовляли мебель и деревянные ящики для радиоприемников и телевизоров. В этом лагере у меня было много знакомых по Сибири, и первые дни, пока еще новоприбывших не включили в рабочие бригады, я переходил из рук в руки, узнавая новости за время, проведенное в тюрьме. Скопление в зоне людей со всей страны дает возможность — если знаешь людей — за несколько дней познакомиться с событиями от Владивостока до Бреста.

Увидел я, что в лагере большая группа евреев: кое-кого я не знал. Была интересная молодежь.

Среди них привлекал внимание Вениамин Рафолович, молодой математик, одноделец Юры Меклера. Этот эрудированный человек был интересным собеседником, любил музыку, искусство, знал современную литературу. Вскоре после моего приезда он начал изучать иврит: ему переводил тексты молитв пожилой еврей — Лева, сидевший много лет, убитый горем человек. Настойчивость Вениамина была поразительной: через три-четыре месяца он свободно читал тексты на иврит. Хорошие отношения установились у меня с семьей Подольских, тут были отец и сын, о которых я уже упоминал. А в соседней зоне была мать — героиня Дора. Приятное впечатление сразу произвел минчанин-сионист Анатолий Рубин, сдержанный, не по возрасту серьезный человек. Сидел он за попытку распространения еврейской литературы и за попытку покушения на Хрущева. Анатолий познакомил меня с Эдиком Кузнецовым и Ильей Бакштейном, двумя однодельцами-новичками в лагере. Происшествие, приведшее их в лагерь, было знаменательным. Эти молодые москвичи со своими товарищами устроили поэтический клуб и проводили на площади Маяковского открытые вечера чтения стихов. Добившись того, что народ начал приходить туда в большом количестве, они сделали неожиданное: подсадили на постамент памятника Маяковскому Илью Бакштейна, и тот произнес резкую, прямую, открыто антисоветскую речь. Публика слушала, затаив дыхание, а ребята окружили говорящего и отгоняли милицию, рвавшуюся к оратору, но боявшуюся затевать драку в такой толпе.

Илья говорил долго и закончил под бурное одобрение собравшихся. Вся Москва говорила об этом чрезвычайном происшествии. Этот юноша дал пример смелости и невиданного до тех пор публичного антисоветского выступления. Словно отклик на это, одно время по Москве ходила песня знаменитого барда Булата Окуджавы «Бумажный солдатик», где рассказывалось, как пошел за нас в огонь Бумажный Солдатик, хотя и знал, что сгорит.

И, конечно, ребят арестовали. Эдик — крепыш с лицом как бы вырезанным из камня: решительность, честность и прямота сквозили в каждом жесте и слове этого парня. Лишь здесь, в лагере, он начал осознавать себя евреем и пришел к сионизму.

А Илюша Бакштейн внешне был совсем ребенок: худенький, чуть горбатенький — он десять лет пролежал в гипсе — с типично еврейским и добрым лицом, большущими задумчивыми и грустными глазами. Он ходил по зоне всегда задумавшись и жил в своем мире, совершенно не обращая внимания на то, что кругом заборы тюрьмы, стража: его интересовали друзья и философские построения, которыми он был занят. Но юноша был смел и решителен, когда это было нужно.

Приехали к нам из Ленинграда студенты-фашисты. Такие типы тоже есть в СССР. В один лагерь советские власти сажают и гитлеровских убийц, и сионистов; своих старых заслуженных большевиков и молодых фашистов; тут же бродят бывшие чекисты-бериевцы, ранее отправлявшие людей в эти же лагеря, а теперь не угодившие чем-то своим хозяевам — такое может быть только в СССР. Так вот, эти «фашистёнки» — как их презрительно называли — решили, что при наличии в зоне бывших гитлеровцев и достаточного количества антисемитов они легко устроят еврейский погром. Конечно, затея эта была обречена на провал: нашу небольшую общину лагерники уважали, и товарищи из русской, украинской и прибалтийской части арестантов встали бы рядом с нами против негодяев. Но все же у нас было собрано совещание и распределены роли, так как молодые фашисты активно готовились к «акции». Но Илюшу мы не пригласили: зачем тревожить человека, не могущего участвовать в физическом сопротивлении?! А он узнал от кого-то об очередном сборище фашистов, явился к ним один и заявил: «Вы, мерзавцы! Посмейте только устроить провокацию! Костей не соберете!»

Мне потом рассказывал один из очевидцев: «Мы просто опешили. Думали, что это вы подослали малыша этого...»

А Илья, произнеся свое грозное предупреждение, вышел и побрел по зоне, погруженный в отвлеченные рассуждения.

Всплывает у меня в памяти странное переплетение двух известных еврейских имен: великий артист Михоэлс и начальник следственного отдела генеральной прокуратуры СССР Шейнин.

Сопоставление этих имен неслучайно: судьбы этих двух людей связаны. В 1948 году я работал под руководством Шейнина. Этот человек был проницателен беспредельно: в вопросах криминальных преступлений он видел буквально сквозь стены; мы не раз были тому свидетелями.

Толстенький, невысокого роста, он любил сидеть в своем кабинете, подвернув под себя ноги, в большущем желто-розовой кожи кресле: так он вникал в самые запутанные дела, которыми были пропитаны стены этой комнаты.

И вот, однажды, зимой 1948 года, его вызвал Генеральный прокурор и приказал срочно выехать в Минск: убили, зверски убили Михоэлса, и сам Шейнин должен был искать убийц.

Вдумайтесь теперь, глядя со стороны и зная, что Михоэлс был убит по приказу Сталина и сделано это было хладнокровными специалистами из КГБ, — вдумайтесь в эту комедию: на расследование преступления был послан самый большой специалист страны и... еврей!

А убийцы из Кремля и Министерства госбезопасности наблюдали за ним. Но они просчитались: в три дня Шейнин нашел убийц и, арестовав их, увидел, что это... сотрудники всемогущего КГБ!

Прекратив расследование, он немедленно прилетел в Москву и доложил Генеральному прокурору Горшенину о результатах своей работы.

Горшенин забрал все материалы дела и сказал, что доложит ЦК.

Через три дня Шейнин неожиданно был снят с работы, а через день после увольнения его арестовали.

Но мы ничего тогда не понимали: ведь Шейнин не осмелился рассказать нам, куда привело его расследование.

Лишь в 1954 году, на Тайшетской пересылке, я встретил Шейнина и услышал от него всю правду об убийстве Михоэлса.

После смерти Сталина и расстрела Берии Шейнина освободили. А теперь, в 1960 году, в Дубровлаг приехал режиссер минского театра и рассказал, что на том месте, где кагебисты убили Михоэлса, у ограды сада на окраине Минска, всегда лежат цветы: артисты города установили негласную очередь и ежедневно кто-то носит живую зелень и цветы на место трагической гибели великого трагика.

В зону приехал Ефим Гольдберг, кумир наших ребят, по кличке «Пэр» — первый среди равных. Не всякому в лагерях дается такое имя. Этот уже пожилой человек, с постоянно доброй улыбкой и вниманием к чужим нуждам, был настоящим другом. А его знания в области точных наук помогали людям, занимавшимся в лагере самообразованием.

Постоянно встречался я с Давидом Мазуром; тут же был и его подельник Аркадий Суходольский.

Давид был из тех евреев, которые всегда, во всех странах, на протяжении всех веков изгнания, боролись за идею справедливости. Он участвовал в подпольной антисоветской организации того типа, который сейчас принято называть демократическим. Шутя, я говорил Давиду: «Вот, сделаешь ты русскому народу еще одну революцию. А он тебя об этом не просит. И через энное количество лет пошлет он тебя в новые лагеря и тюрьмы. Неужели тебе это не ясно?»

Но эти честные, прекрасные ребята были устремлены лишь к одному: каждый свободный час они посвящали чтению политической литературы или обсуждению политических вопросов.

Подружился я с хорошим, сердечным парнем из Киева — Александром Гузманом. Он всей душой стремился в Израиль и пытался уехать из СССР нелегально: будучи офицером в войсках, находящихся в Польше, он хотел перейти границу, но был арестован — его предали люди, с которыми он посоветовался. Александр был прекрасным спортсменом, и я часто любовался тем, как он делает легкоатлетические упражнения на самодельном турнике, стараясь не терять спортивной формы: — «Пригодится в Израиле!»

С ним, Вениамином, Илюшей и другими нашими ребятами мы часто беседовали об истории и религиозных проблемах Израиля, о сегодняшнем положении страны. Среди нас был старый сионист Зеев Ришаль, сидевший уже третий раз. Этот немолодой, но горячий человек был полон энергии и всегда поддерживал наши сионистские затеи, вроде совместного проведения празднования Пасхи или Рош Хашана.

Свободное от работы время я делил между занятиями — тут была индуистская литература, я вникал в Упанишады — и встречами с приятелями. Кроме того, я нашел полный текст Библии и изучал ее заново.

По вопросам философии мы часто беседовали с Евгеном Грицяком, Иваном Долишным, Костутисом Йокубинасом — литовцем, специализировавшемся на востоковедении. Иногда мы разговаривали с молодым моряком Станиславом Пономаренко, любителем японской истории и литературы; у него я нашел давно любимую мною книгу Лофкадио Хёрна «Сердце», из которой лучится подлинная Япония. Бывал я и у украинских националистов, узнавал их новости.

Но после атмосферы спецстрогого тюремного режима, где всякое подхалимство было исключено, — я был неприятно поражен тем, что здесь, в лагере, процветали приспособленцы и подлецы, служившие верой и правдой своим угнетателям. Негодяи и трусы были среди людей всех национальностей. Особенно отличались в этом отношении старые гитлеровские убийцы. Однажды, например, я услышал такой разговор:

— Ты, Васильич, за шо сидышь?

— Да ни за шо.

— А все ж?

— Говорят, будто я людив убивав.

— А ты убивав?

— Да ни. Я жидив убивав. А людей я не убивав.

Эти люди сидели с 1943-1945 гг., и маразм их не поддается описанию. Они так вжились в бесчисленные годы тюрьмы, что можно было вдруг услышать и такую сентенцию спокойно рассуждавшего арестанта:

— Конечно, срок сроку рознь. Теперь вот и по году дают. А я так думаю: десять лет — это ничего, это еще можно. Вот двадцать пять — это многовато...

Эти жандармы почти все ходили с красными повязками: сменили свастику.

Я вспоминал, что были времена, когда написать жалобу или просьбу о помиловании считалось позором. Теперь же были «короли», «чемпионы», писавшие жалобы чуть ли не ежедневно и униженно выпрашивавшие у начальства хорошие характеристики. Среди них, к нашему стыду, были и представители нашей маленькой общины: Геройский и Печорский, кланявшиеся каждому офицеру и солдату.

Приехавшие из Москвы молодые ученые-физики рассказывали нам то, что было понятно из общего состояния промышленности страны; везде был обман, очковтирательство и показуха. Помню рассказ о том, как приехала в один из институтов английская делегация атомщиков. А в институте стояла установка, смонтированная по украденным в Англии чертежам, но скрытая в кожухах другой конфигурации. Причем, достичь результатов англичан не удалось еще и вполовину.

Показали гостям «оригинальную установку советской конструкции» — внутрь-то не залезешь! — и сразу повели их в зал, к столам с приготовленным изысканным завтраком. Начались тосты и речи. И директор института вдруг спокойно заявляет:

— Коллектив наших ученых добился результатов... — и называет цифру достигнутых температур — в три раза выше реально полученной.

Англичане встали, поздравляют русских коллег и просят:

— Покажите нам фотографии этих потрясающих вспышек, мы еще такого не видели, мы от вас отстали!

— Принесите фотографии, — обращается директор к сотруднику, ведающему фотолабораторией.

Тот встал растерянный и недоумевающе смотрит на начальство: что нести, ведь нет таких снимков...

— Ах, я и забыл! Эти проклятые условия секретности! — восклицает директор. — Видите, растерялся человек: все уже закрыто охраной в сейфы.

— Ничего, ничего, — успокаивают англичане «огорченного» директора, — в другой раз.

А по возвращении в Англию делегация объявляет корреспондентам: «Россия обогнала нас, мы отстали от большевиков на пять лет».

Этот год в лагере был богат приездами больных ностальгией. Вначале привезли грузинского князя, вернувшегося из Парижа. Этого крупного радиоспециалиста выманили в Москву, заставили построить громадную глушительную установку против западных радиостанций, а потом отправили в лагеря: знающих такие секреты власти СССР не любят держать на свободе.

Потом приехало еще несколько человек. Среди них был один парень, влюбившийся во время туристской поездки и оставшийся в Швеции, а девушке он быстро надоел. И не нашел, умник, другого выхода: вернулся в Россию и поехал в концлагерь как «изменник Родины».

Все эти «возвращенцы» использовались КГБ для пропаганды: их заставляли выступать по радио и перед телеобъективом с клеветой на те страны, которые они покидали, — это вымогалось угрозами ареста. Но потом их все равно посылали в лагеря.

Один из этих ребят привлекал честным, открытым лицом. Он рассказал, что уехал, по сути дела, случайно: был в армии в Германии и, наслушавшись разговоров о «загранице», дезертировал на Запад, попросил политического убежища. Его отвезли в Англию. И простой шахтер, украинский деревенский хлопец, попал на прием к королеве: отвезли поблагодарить за предоставленное подданство. А королева подарила ему поездку по Европе. «Посмотрите, — сказала, — все страны, может быть, где-нибудь понравится больше, чем у нас».

Объездил он пять-шесть стран, вернулся и... соскучился по родным. Пошел в советское посольство, а там его начали уговаривать: «Вернись, народ тебя простит». Пошли письма от матери: «Сыночек, приезжай». Уже потом, в Москве, он узнал, что письма были подделаны, а мать о них и не знала.

И вернулся парень. Встретили его в московском аэропорту сотрудники КГБ. Он был уверен, что для начала посадят, следствие проведут. А его отвезли в шикарную интуристовскую гостиницу, поселили в номере, объявили, что будут давать ему ежедневно по 50 рублей на расходы.

— Почему? — спрашивает.

— Мы вас оставляем тут по делам и поэтому должны платить.

Ходит он по городу. КГБ — за ним. А в гостиницу то и дело иностранные корреспонденты приходят: как вас Родина встретила? — видят, что он на свободе, пишут об этом.

Так он с месяц прожил. Прекратили им корреспонденты интересоваться, тогда его и вызвали в КГБ, предложили выступить с клеветой на Англию. Он отказался, и сразу попал в камеру. Объявили: заочно приговорен военным трибуналом за измену Родине к расстрелу. Но через месяц заменили расстрел на 15 лет лагерей.

В 1962 году приехал к нам нашумевший негодяй и трус Голуб. Он остался в Германии во время туристической поездки, устроился работать по профессии — химиком. Жил припеваючи, но жена, попавшая в лапы КГБ, постоянно слала ему письма, уверяя, что ничего ему не будет, уговаривала вернуться. И вернулся. Сколько же этот трус вылил клеветы на пресс-конференциях в Москве! Уж так он старался оправдать «доверие партии»! Но когда затих шум, и корреспонденты отстали от него, поехал он к нам с пятнадцатилетним сроком. И через неделю после приезда уже так привычно поднимал руки и выворачивал карманы на обыске, что кто-то, глядя на него, брезгливо сказал: «Эта мразь каталась по жизненному бильярду и, наконец, попала в свою лузу: тут ему и место!»

Глава XXXV

В наши будни ворвалась новость: восстание в Новочеркасске! Люди, ехавшие по этапу в лагеря, сами говорили с арестованными из Новочеркасска и привозили нам свежие сообщения.

Произошло там, по рассказам, следующее: Хрущев довел страну до голода, в магазинах нельзя было купить масла, мяса, сахара и даже хлеба; и в это время новый «гений человечества» сильно повысил цены на основные продукты питания. А их и в магазинах-то нет...

И рабочие вместе со студентами новочеркасских, вузов стихийно вышли на мирную демонстрацию: толпы людей стали сходиться на центральную площадь, к зданию городского комитета КПСС.

Созвонились руководители области с Москвой или нет, никто не знал, но вряд ли они на свой страх и риск вызвали войска и дали команду стрелять в мирную толпу с детьми, которая кричала: «Хлеба, мяса! Не можем работать без еды!»

Вызванные солдаты и танки окружили беззащитных людей, и в рупор прозвучали слова офицера-танкиста: «Немедленно разойтись! В случае неподчинения имею приказ открыть огонь!»

А толпа, наэлектризованная тем, что люди, наконец, сошлись вместе (чего в СССР вообще не бывает, так как это строго наказуемо, это — бунт) и могут высказать то, что мучало годами, кричала: «Почему голодаем?! Давай продукты!»

Но услышав о приказе стрелять, женщины с детьми на руках кинулись к танкистам с криками: «В кого стрелять будете? В матерей своих и жен? Вы что, не русские?!»

Но офицер повторял: «Имею приказ стрелять! Разойдись!» И, действительно, по рации из обкома ему командовали партийные негодяи: «Огонь!»

И разрываемый противоречием ситуации, видя, что перед ним его кровные сограждане и не имея возможности не стрелять, он на глазах у толпы вынул пистолет и пустил себе пулю в висок.

Толпа замерла. И вновь взорвалась криками, обращенными к солдатам:

— Вы же наши! Вот, офицер ваш понял, что не виноваты мы! Хлеба ведь просим, для детей хлеба!

А в обкоме не растерялись: на случай бунта всегда есть верные части, привезенные из Казахстана или Узбекистана, они выполняют любую команду, это уже проверено. Солдаты, стоявшие за танками, были выдвинуты вперед и без колебаний дали залп.

Истошно закричали женщины и дети: они были впереди и первые пули попали в них. И толпа кинулась с голыми руками на автоматы! Не прошло и десяти минут, как рота стрелявших солдат была растерзана: люди впивались в убийц мертвой хваткой, грызли зубами, захватывали оружие. Присланное чекистами новое подразделение солдат было уже встречено огнем осатаневших людей и уничтожено. Толпа рвалась в бой, весь город поднялся, и в какой-нибудь час партийные бонзы и не успевшие скрыться работники КГБ были казнены восставшими.

Город попал во власть людей, не подготовленных к длительному сопротивлению. Все, что они сделали, это — разобрали рельсы железной дороги в нескольких десятках километров от города, чтобы не подошли бронепоезда и не подвезли солдат.

Тщетные надежды... Власти сначала опешили, но потом бросили на Новочеркасск специально тренированные карательные части внутренних войск особого назначения: для России — это солдаты из азиатских республик, для азиатской части страны — русские, украинцы, молдаване и др.

И восставших уничтожили. Они сопротивлялись: ведь у них были автоматы. Но скоро патроны иссякли, и на третий день город был сломлен. Начались повальные аресты...

А страна ничего не знала. Россия громадна. Лишь люди, сидевшие в поездах, остановленных на трассе, идущей через Новочеркасск, могли догадываться о чем-то, так как мимо них шли эшелоны с войсками. Выйдя через год из тюрьмы, я спрашивал у многих, что они знают о бунте в Новочеркасске — и почти никто о нем не знал.

И поэтому страна спала спокойно. Продолжались и наши будни. Возвращаясь ночью со второй смены, я стоял у барака и слушал нежнейшее воркование и посвист ласточек в гнездах под кровлей крыш: они что-то вспоминали во сне, им снился полет. А с вышек зло слепили прожектора, и часовые, щелкая затворами, передавали посты.

Зная, что я люблю поэзию, Валя Соколов начал часто бывать у меня и читать свои новые стихи. Он писал о жизни молодежи на свободе, о горьких лагерных буднях.

Вам наручники известны? Неизвестны?

Карцер — гроб сырой и тесный, очень тесный.

Знает каждый — сердцем честный —

карцер тесный...

Его тюрьма — это место, где «люди-черви в узком каменном стакане», где охранники «бьют и целят зубы выбить», где «начальник мощью чресл в кожу кресел, уверяю вас, не мало в жизни весил»... где арестант мечтает остаться «чистым, юным, перед идолом чугунным в грязь лицом не распластаться!»

Неожиданно мне объявили, что мой срок заключения уже не 25 лет, а «всего» 10. И я стал «малосрочником» — в России это «детский» срок. И сидеть мне осталось всего год... Но в лагере было полно людей, которым еще сидеть и сидеть, и они думали о побеге. И вот, была раскрыта попытка подкопа из барака, где была школа: копали из-под шкафа в комнате учителей. Нечего было особенно удивляться: делали подкоп молодые лагерники, и их явно кто-то предал.

Не успела замереть поднятая этим суета, как из рабочей зоны ночью пытались бежать, и среди арестованных там оказался Анатолий Рубин, помогавший беглецам: мы лишились хорошего парня.

А тут вдруг совсем необычное происшествие: крысы ушли из зоны... То, что это — дурная примета, все знают. Но что случится? Пожар? Землетрясение? Потоп?

Был конец зимы, мели метели, и было странно и страшно смотреть, как через запретзоны шли тысячи крыс, уходя по снегу из-под бараков и уборных.

Но с нами ничего не произошло: лишь подпочвенная вода, выступив на поверхность, залила подполья и ямы уборных. Это и почувствовали заранее мерзкие твари. Вскоре они вернулись.

Метели намели сугробы вдоль запретзон, вплотную к заборам, и опять не утерпели ребята: пятеро ночью прокопали тоннель в сугробах, прорезали забор и ушли. Но в работе они так закоченели, что не выдержали и зашли в какой-то дом погреться, а хозяева все поняли и тут же передали их охране, раскиданной по всей Мордовии. Ведь за каждого пойманного беглеца населению платят по 100 рублей и еще дают барана или овцу — как тут не соблазниться этим нищим, до сегодняшнего дня не знающим обуви и ходящим в лаптях!

А новички все прибывали: ехали студенты, рабочие, солдаты — контингент заключенных явно менялся. Но методы следствия — нет.

— Я следователю говорю: ничего я не скажу, и не ждите, — объясняет соседу, сидя на нарах, вновь прибывший. — А он в ответ: «У нас времени много, никуда ты от нас не уйдешь». И вот допрашивает, допрашивает, допрашивает — до посинения.

Как-то читает следователь мой дневник: взяли дома, при обыске. И говорит:

— Тут вот есть место, где написано о нашей стране, клевета написана о том, что государство с большой территорией, как правило, управляется деспотическим режимом. Тебя за одно это расстрелять надо!

— Так это же не я сказал, — объясняю, — это не мои слова, это Монтескье сказал, а не я!

— Монтескье, говоришь? Давай адрес этого Монтескье, где он живет?

Рассмеялся я и еще не понимаю, неужели он и вправду не знает, что Монтескье двести лет, как умер. А следователь видит, что я смеюсь, и говорит, небрежно так:

— Знаю, что не скажешь адреса. А он мне и не нужен: арестовали мы уже твоего Монтескье, он давно «раскололся»!

А рядом сухонький старичок рассказывает другому, доживающему свой век в лагерях:

— Приехали мы в Перловку, под Москвой такая станция дачная. Там у меня кум с кумой живут, квартиру получили. На новоселье мы со старухой ехали. Сошли с поезда, идем, а где эта улица не знаем. И вижу, идут какие-то люди, человек десять, тоже с поезда. Ну, думаю, местные, должны знать. И к ним. Тронул за рукав одного, такого высокого: где, мол, тут такая-то улица? — А он молчит и подбородок задрал, на меня не смотрит. Я его опять: гражданин, я же вежливо спрашиваю... А он и не глядит. Я его так-то раза три все спрашивал, и, наконец, он что-то мне не по-нашему громко так сказал и отвернулся. Я так и обмер: знаю ведь, что с иностранцами говорить не полагается, как бы греха не вышло... Старухе говорю: видала? А она уже меня клянет на чем свет стоит. Ругаемся мы так посередь улицы, а тут подходят какие-то трое и говорят, вежливо так говорят: «Можно вас на минуточку?» — «Что?» — говорю... а у самого ноги дрожат — ведь год-то 1950-й... А тут и машина подошла, меня — туда, и больше я ни старухи, ни свободы не видал: дали мне, рабу Божьему, 25 лет «за связь с иностранцами».

И вот, в этой «нормальной» обстановке советских концлагерей прозвучало, как выстрел: Солженицын — какой-то бывший политзаключенный — написал (и ему разрешили издать!) книгу о политлагерях. Она называется «Один день Ивана Денисовича».

Об этом прямо писали нам родные и друзья. Мы не верили.

Но книга пришла. Цензор вначале не хотел ее выдать, но мы добились. Очередь стояла около читающего, книгу читали и днем, и ночью.

Когда я прочел, я протер глаза и сказал:

— А лагеря еще есть? Ничего не понимаю...

И, действительно, это было верхом обмана и демагогического издевательства. Ведь «Иваны Денисовичи» ходили по зоне: вон он идет, Сережа, лагерный тихий сумасшедший, простой крестьянин, сидящий уже лет двадцать и рехнувшийся. Мало ли их тут?! И вдруг эта книга.

Когда нас везли из Сибири в Мордовию, по радио выступал с очередной речью Хрущев и в который уже раз заявлял, что политзаключенных в СССР нет, все выпущены, и тюрьмы в Москве разрушены. Голос его звучал под хохот, раздававшийся из всех камер. Надзиратели конвоя и офицер улыбались.

— Может, мне вас повыпускать, ведь нет вас всех, — сострил офицер.

А теперь на весь мир прозвучал «Иван Денисович»: конечно, в СССР покончено с политзаключенными, скажут в свободном мире, иначе не стали бы там печатать такую книгу.

Не знает еще Запад, на что способны эти люди: Геббельс — лишь жалкий ученик коммунистов.

Итак, мы читали «Один день Ивана Денисовича», читали сами о себе, сидя в тех лагерях, которые, якобы, ушли в прошлое.

— Да есть ли еще за забором советская власть? — шутили мы.

Но она была. Была. Хотя и психология людей постепенно менялась: ведь еще года два назад начальник конвоя не посмел бы пошутить: «может, вас и нет...»

В связи с книгой Солженицына мне запомнился один интересный разговор. Один из офицеров-отрядников, старавшийся заигрывать с заключенными, беседуя однажды с ними, сказал: «А у нас тоже было обсуждение этой книги, читали ее нам на совещании. Интересная книга. Но вот товарищ Швед, послушав ее, сказал: «А нам еще этого Ивана Денисовича привезут по этапу. Так что вы не очень-то...»

Швед был начальником режима, говорили, что он из разжалованных офицеров-бериевцев. Этот спокойный, уверенный в себе зверь и садист медленно ходил по зоне, свесив длинные руки вдоль короткого, упитанного туловища, и выискивал жертву: не отправив одного-двух человек в карцер, он с «работы» не уходил. Надо сказать, однако, что этот Швед оказался гораздо проницательнее, например, Эренбурга, надеявшегося на «оттепель»: вспомните, как сегодня преследуют Солженицына!

В эти смутные дни я получил из дома страшное известие: умерла мама. Приехав со свидания, она слегла от потрясения и больше уже не вставала, успокоилась еще одна страдалица...

Глава XXXVI

Работать меня, как и всех, послали на деревообделочный завод; я попал в цех лакировки готовых изделий. Помещение было наполнено вредными ядовитыми парами: у каждого на столе стояла открытая банка с ацетоном для ручной полировки футляров телевизоров. Тут же, в цехе, их покрывали лаком из распылителей.

После рабочего дня мы выходили из цеха с сине-зелеными лицами. Предельная зарплата составляла 25 рублей в месяц. Но я люблю тонкую работу с деревом, и начальство вскоре заметило, что товарищи носят мне на исправление свой брак: заделать царапину, подклеить отколовшийся фанерный шпон. И меня поставили на ремонт: оказалось, что в отдельном помещении стоят груды забракованных футляров. Работал я даже с удовольствием, так как в каждом случае надо было что-то придумывать. Кроме того, я мог резать что-то из красивого дерева и для себя, а это было всю жизнь моим «хобби». Несколько месяцев я работал над большой шестигранной шкатулкой из золотого цейлонского лимона, на крышке и боковых гранях которой были инкрустированы разными сортами дерева сцены из истории еврейского народа: храм Соломона, шатры в пустыне, скрижали Завета, рог-шофар, виноградная кисть и, конечно, семисвечник-менора.

Потом я долго работал, делая другую шкатулку, на крышке которой инкрустировал работу художника Линке «Молитва за умерших» — о Варшавском гетто.

Когда я принес сделанное Шведу для просмотра и обыска перед отправкой домой, то первую шкатулку он пропустил, не поняв, а вторую начал разглядывать с пристальностью собаки, почуявшей кошку.

— Щось це не те, — сквозь зубы бормотал Швед, глядя на картину. — Що це?

— Это картина Линке «Молитва за умерших», память жертв войны, — отвечал я.

— За жертвы, говоришь? — задумчиво повторил Швед, не отрывая взгляда от шкатулки.

Нутром он чувствовал чужое, враждебное, но не знал, к чему придраться. Я был уже уверен, что он конфискует работу. Не меньше получаса он мытарил меня вопросами, но все же разрешил отправить ее...

Кроме футляров для телевизоров и радио, мы делали и мебель. И это была доходная для начальства работа. Уж нечего говорить, что начальники бесплатно запасали мебель себе и всем своим родственникам, но они еще и воровали! Мебель списывалась в брак и целыми машинами, вагонами увозилась в неизвестном нам направлении. И это делали блюстители закона на глазах у «преступников», которых они должны были воспитывать в советском духе и исправлять!

Обман и воровство царили и в зоне, и на так называемой свободе. В этом году все газеты были полны сообщений: «Рязанская область перегнала американский штат Айова по производству мяса и молока!» Наградил Хрущев секретарей обкома и председателей колхозов званиями Героев Социалистического Труда, пышно отпраздновав победу.

А потом вдруг Хрущеву в Рязани чем-то не угодили, и мыльный пузырь лжи был проколот: следственная комиссия «установила» — как будто это можно было спрятать! — что Рязанская область погибает от голода, нет ни мяса, ни молока, ни хлеба. А данные о победах существовали только на бумаге.

Секретарь обкома, когда его пришли арестовывать, застрелился. Сняли звезды Героев и с остальных. Но ведь тут же навесили их на других обманщиков!

А у нас начальство придумывало все новые меры зажима: уже полагалось лишь одно письмо в месяц, не стало ларька, ввели специальную полосатую одежду каторжан, свидания и посылки разрешили лишь при отсутствии случаев нарушения режима: а что стоило придраться к беззащитному?!

Начали всячески преследовать верующих: Библию объявили антисоветской книгой, ее уничтожали, даже выписки из нее сжигали. Многие верующие придерживаются обрядов, связанных с питанием: например, не едят мясного. А поэтому они жили на присылаемых им сухих овощах. Но теперь посылки запретили. Тогда эти люди стали делать в зоне маленькие огородики: по два-три метра. С трудом выращенные овощи сушили и ими питались. Страшно было смотреть на эти ухищрения как-то поддержать жизнь. Но и это решили прекратить: ночью в зону въехал трактор и уничтожил все посаженные нами огороды и цветы. У голодных отняли последнюю опору.

Но верующие держались. На хлебе и воде. Эти люди такие, как Нахум Каганов и Илья Мацопа, жили рядом с нами, и так было не месяц, так жили они годами.

Были герои и другого плана: в больнице лежал Николай Бессонов, голодавший уже третий (!) год. Начал он свою голодовку во время следствия в КГБ. «Я не виноват», — повторял он своим палачам. Но его осудили, а он не прекратил голодовку. Через год его парализовало — он продолжал держаться. Каждый третий день на него надевали смирительную рубашку, стягивали веревками и грубо всовывали в нос шланг, вливая «питательную» жидкость: манную кашу на воде.

Вместе с непрекращающимся усилением строгости режима администрация ввела и «пряник»: в зону начал приезжать спецлагсуд и рассматривать дела о досрочном освобождении лиц, «не имеющих нарушений режима, отличившихся усердием на работе и отсидевших две трети срока».

Для слабых духом это стало приманкой, и открытые выступления против администрации резко сократились; соответственно, подняли головы стукачи, предатели и другие негодяи, прислуживавшие начальству. Атмосфера в лагерях становилась все тяжелей и несносней.

Однажды в спецлагсуд вызвали сидящих с нами грузин, их было трое, и мы не знали, за что сидят эти замкнутые неразговорчивые люди, в лицах которых было что-то зверское. Суд зачитал обвинительное заключение, и весь зал — заседание было открытое — ахнул: они похищали для Берии женщин. Все трое были полковниками КГБ, и такова была их «работа».

Судья, явно бывший не на стороне этих негодяев, спросил:

— Как же вы могли совершать такое преступление?

А в ответ мы услышали:

— Подумаешь! Ведь эти женщины уходили потом живыми, да еще с подарками. А тот, кто к Сталину возил — спросите их — живых из Кремля не вывозил.

Это было сказано с простотой человека, привыкшего к своему «делу»: так, мясник на бойне не слышит крика убиваемых. Эти люди еще хвалились: от нас живыми уезжали!

КГБ начало очередную тасовку заключенных: верующих отделяли в зону № 7-1. Я прощался, как с близкими друзьями, с разными людьми: баптистами (и среди них — с молодым их руководителем Здоровцом), адвентистами (их мучеником Шелковым), православными (отцом Михаилом), католиками (отцом Брониславом), иеговистами (их было больше всех), обнялись мы со стариком Мацопой, жившим рядом со мной на нарах.

Эти чудесные люди уходили спокойными и сосредоточенными: они глубоко верили, что Творец ведет их нужной дорогой, и страдания принимали, как благословение. Они не сопротивлялись надзору в вещах мирских, но твердо стояли на своем, если задевались их религиозные убеждения — тут они были непоколебимы.

Лагерь № 7-1 был расположен неподалеку от нас видны были его заборы. И когда там собрали всех верующих, я часто смотрел в их сторону, и мне порой казалось, что светлые лучи идут от этой зоны, наполненной святостью и молитвами.

А к нам подбавили блатнячков, они внесли в наш быт шум и — шутки.

Один из них, например, притворяясь дурачком, обычно прерывал принудительные нудные лекции политвоспитания; неожиданно встав, он невинным голосом спрашивал невпопад: «А на Марсе люди есть?» Лектор сбивался, зал смеялся.

Однажды я слышал, как блатной рассказывал своим товарищам о приключениях своего побега:

— Иду я по тайге, компаса нет. Вот я утром гляжу, откуда солнце встало, и иду в эту сторону.

Вдруг один из слушавших совершенно серьезно спрашивает:

— Как же по солнцу? А вдруг эта «балдоха» с другой стороны «выканает»?

Вот каков уровень знаний этих людей, перед которыми большевики не в меньшем ответе, чем перед всеми остальными.

*

Когда Анатолий Рубин попал в следственный изолятор за помощь беглецам, у меня осталась полученная им «левым» путем со свободы книга.

Передавая ее мне, он сказал: «Это чудесная вещь. Прочти». Книга была на английском языке. Автором ее был Леон Урис. Так в мои руки попал знаменитый теперь и в СССР «Экзодус».

Анатолий переплел эту книгу в обложку от рассказов Марка Твена: так обычно поступают в лагере — да и вне его — с запрещенными изданиями.

Прочтя первые страницы, я удивился: такая скучная и мало талантливая вещь. Чего Толик ее так переплетал?

Но вот кончились первые страницы, знакомящие нас с действующими лицами, и в действие включились израильтяне, организаторы подпольной иммиграции — «алия бэт».

Я уже не мог оторваться от книги, я читал всю ночь и не пошел на работу, рискуя карцером. Дойдя до заключительной сцены пасхального сейдера, проходящего под знаком гибели одной из самых очаровательных личностей, выведенных в книге, я был покорен, потрясен и понимал: эту книгу должны прочесть все евреи в нашей зоне. И не только евреи!

Но как это сделать? Ведь английским владеют лишь немногие. После работы я собрал всех ребят и, рассказав им об этой книге, предложил ежедневно переводить им с листа вслух. Все согласились, но уже второй-третий день показал несостоятельность этого плана: люди работали в разные смены, смены менялись, и товарищи мои не могли присутствовать каждый раз на чтении.

Ребята нервничали, я переводил по несколько раз одно и то же, и вскоре мы поняли, что дело так не пойдет.

Не могу, к сожалению, вспомнить, кто первый подал мысль о переводе книги!

До освобождения мне оставалось примерно пять месяцев. За этот срок я мог успеть перевести книгу, хотя и не владел языком в совершенстве. Но уж очень неподходящими были условия для перевода (а в книге было 600 страниц): ни рабочего места, ни бумаги, ни хороших словарей. И, наконец, работу надо было тщательно скрывать, потому что если бы кагебешники узнали о ней, то уж, конечно, дали бы мне еще семь лет (таков был срок по новому кодексу) и не забыли бы создать дело — «сионистскую подпольную группу», — то есть осудить еще и всех моих друзей.

Посоветовавшись с товарищами, я принялся за работу. Золя Кац и Саша Гузман были моими бессменными стражами: пока я, сидя в уголке, на верхних нарах, писал, они прогуливались около барака, чтобы надзиратели не застали меня врасплох.

Когда я уставал, иногда Саша писал под мою диктовку. Прямо из-под рук свежие листочки уходили от меня к читателям, первым всегда был Золя.

Работа шла довольно быстро: тетрадка к тетрадке вырастал перевод «Экзодуса».

Тут произошел эпизод, впервые показавший мне, как велико значение этой книги. Как-то ночью меня разбудил Феликс, бывший со мной в ссоре из-за религиозных вопросов. Выведя меня из барака, он неожиданно обнял меня, поцеловал и сказал: «Спасибо. Ко мне вернулось понятие нации. Я снова еврей. И сделал это «Экзодус»». В глазах у Феликса блестели слезы. Надо знать, что такое слезы сильного человека!

Мне легко было работать: ежедневно я видел горящие глаза товарищей, обсуждавших события очередной переведенной главы.

Книга была окончена в апреле 1963 года, и перед нами встала задача: как сохранить ее во время предмайского обыска?

Я еще не рассказывал, что дважды в году: перед 1 мая и 7 ноября — революционными праздниками коммунистов — в лагерях идут совсем особые обыски, «праздничные» шмоны. Об этом хорошо бы знать людям, выходящим на Западе в эти дни на «демонстрации солидарности», с красными флагами — символом рабства и демагогии для тех, кто живет в СССР.

Шмон происходит за два-три дня до «праздника» и начинается обычно утром. Неожиданно в зону входит человек пятьсот солдат с офицерами, сотрудниками КГБ и администрацией лагеря. Нам объявляют: разойдись по своим баракам! У дверей и окон ставят часовых, а солдаты, вооруженные металлическими заостренными прутьями-щупами, идут плечо к плечу по зоне и прощупывают каждый фут земли: если что-то закопать, то щуп найдет более мягкий слой раскопа, и тайник будет обнаружен.

Закончив прощупывание земли, солдаты лезут на крыши и чердаки бараков. Там они безжалостно ломают все подозрительные места, где могут быть тайники. Потом простукивают стенки бараков и ломают завалинки — земляные, обшитые досками внешние утепления бараков. Лишь после этого солдаты входят в бараки и обыскивают заключенных.

Шмон идет настолько радикальный, что еще не было случая, чтобы уцелело что-то спрятанное вне барака.

Значит, нашу кипу тетрадей высотой в сорок сантиметров надо спрятать в бараке. Но где? Вопрос осложняется еще и тем, что при этих обысках солдаты и офицеры забирают в бараках все рукописное — боятся листовок — даже письма, личные, даже тетради с математическими задачами, и те уносят. Потом, через месяца полтора, возвращают: вроде бы, процензурованное.

Обсуждая план сохранения перевода, ставшего достоянием нашей маленькой общины, мы решили: надо найти метод, еще не знакомый чекистам. И нашли! С Золей и Сашей мы все подготовили к ожидаемому обыску, и, когда солдаты входили в зону, опустили в ведро с водой лагерное, чуть рваное одеяло, чуть-чуть выжали его. В это одеяло по всей длине были с двух сторон подшиты карманы. Повесив его на веревку карманами внутрь, мы аккуратно заложили в низу обернутые в целлофан тетрадки перевода «Экзодуса» и тетради с выписками глав из Библии. Груз оттянул и распрямил одеяло, вода быстро скопилась внизу, оно обвисло, с него капало.

Мы ушли в барак: уже загоняли арестантов... Наконец, в барак пришли солдаты, обыскали постели и нас, забрали все рукописное и ушли.

Выбежав наружу, мы увидели мирно висящее одеяло с лужицами воды на земле: к нему никто даже не подошел. Победа была полной. Мы быстро вытащили тетради и унесли их в барак, к моим нарам, чтобы посмотреть, не подмокла ли бумага.

Но победа всегда делает людей неосмотрительными. А мне, старому лагернику, сделанная ошибка была непростительна вдвойне.

Буквально в тот момент, как мы развернули тетрадки и сложили их стопкой, за моей спиной раздалось:

— Как дела, Шифрин? — там стояли лагерный оперуполномоченный КГБ и два надзирателя.

Радуясь успеху, я забыл, что нахожусь в «особом списке», а к таким почти всегда приходят после общего обыска еще с дополнительным.

— Ну, что тут у тебя есть? — звучал, как сквозь вату, голос кагебиста. Он уже взял в руки верхнюю тетрадь. — Давайте, — обратился он к надзирателям, — посмотрите его нары, а я — книги и бумаги.

На душе стало пусто. Я отошел к соседним нарам и сел. Саша стоял, оцепенев, с полуоткрытым ртом, и не отрываясь, смотрел на тетради. Золя лихорадочно закуривал, Борис стоял бледный, как мел. Все мы понимали: группа для «дела» налицо, вещественные доказательства — «Экзодус» — в руках КГБ. Все кончено!

Но... офицер открыл тетрадь, от начала до конца исписанную чернилами, просмотрел наугад несколько листиков. И отложил тут же, на тумбочку, в сторону. Такая же процедура со второй тетрадью, с третьей, четвертой... Все тетради просмотрены, в некоторых прочитано больше, в иных — меньше. Царит гробовая тишина. Надзиратели уже окончили свой обыск и, покуривая, ждут, когда офицер кончит просматривать бумаги.

Последняя тетрадь положена на тумбочку: они опять лежат аккуратной стопкой, но не слева, а справа.

— А что за книги у тебя? — спрашивает опер.

— Смотрите, — говорю равнодушно. Листаются книги.

— Боги тут у тебя, черти, — неприязненно бормочет офицер и откладывает в сторону индусские Упанишады. — Не полагается это.

Я молчу.

— Ну, что за вещи еще у тебя?

— В каптерке чемодан.

— Идем, — и оперуполномоченный КГБ, забрав книжку советского издания — Упанишады — идет вперед с надзирателями.

Я тороплюсь за ними и, еще ничего не понимая, бормочу:

— Там, в чемодане, кое-какие бумаги, книги…

Ведь «Экзодус» остался на тумбочке! В каптерке у меня что-то изымают, но я не слежу за происходящим, я сам сую им в руки какие-то бумаги — ведь «Экзодус» цел!

В барак я вернулся сам не свой. Друзья меня встретили чуть ли не танцуя от радости и небывалой удачи. Впрочем, это было нечто большее, чем удача. Ведь все рукописное изымается. Это — закон. Мы долго обсуждали происшедшее и пришли к выводу, что в сознании чекиста произошел непроизвольный сдвиг: он видел вместо рукописного текста печатный. Почему? Не знаем. Но факт ведь налицо: рукопись он забрал бы. А она сыграла громадную роль в формировании мышления еврейской общественности России...

Глава XXXVII

Боясь за единственный экземпляр «Экзодуса» и решив, что его надо вывезти из лагеря, мы начали думать: как снять копию с 600 страниц текста.

Составив список друзей — евреев и неевреев, — мы увидели, что если распределить среди них текст, то на каждого придется примерно по двадцать страниц, а это можно переписать за один нерабочий день.

Так и было сделано: розданный утром текст был собран вечером, и у нас уже было два «Экзодуса». Только в новом экземпляре была сделана небольшая шифровка: названия мест написали на иврите русскими буквами. Но этот экземпляр книги, переписанный тридцатью почерками, был особенно опасен, как бесспорное доказательство наличия организованной группы. А в СССР для властей нет ничего страшнее организованной группы людей — в этом им всегда мерещится заговор.

Теперь дело было за «небольшим»: вывезти эту кипу тетрадей за зону. Ведь при освобождении у меня отнимут все записи и фотографии — так сказать, во избежание недоразумений.

Мы попытались передать тетради матери одного из наших друзей — она приехала на свидание. Безуспешно. И чуть не погибла рукопись. Что делать? Срок моего выезда приближался: оставалось две-три недели.

И я решил воспользоваться услугами человека не проверенного, но просто мне симпатичного. Это была ставка на интуицию, и поэтому «разумные» люди резко протестовали против этого плана. Я понимал их, но иного выхода не было. Понравившийся мне человек был простым рабочим на ДОКе, отличавшимся от нас тем, что он был вольнонаемным и жил за зоной. Он случайно рассказал мне, что собирается ехать по семейным делам в город за Москвой. Подготовив его несколькими беседами о дурацких лагерных правилах, я сказал, что написал историческую книгу и хочу вывезти и издать — жить-то нужно! Это было ему понятно: он тоже бился за существование. Дальше в разговоре мы пришли к тому, что вывезти книгу я не могу: вахта не пропустит. Как же быть?

— Может, ты взял бы ее с собой, а я заберу, когда приеду в Москву? — задал я «безобидный» вопрос.

Подумав, этот простой и сердечный человек ответил, с некоторым колебанием:

— Мне что. Я отвезу. Только ты меня не подведи: там ничего «такого» нет?

— Нет. Для тебя эта книга никакой опасности не представляет. Только опасно, что ты выполняешь просьбу арестанта в обход идиотского правила КГБ.

Я говорил правду: сионистская литература в руках русского человека — не криминал. Поэтому, уже находясь на свободе, я частенько складывал опасные для меня книги у русских или украинских друзей, а украинцы приносили свою литературу ко мне: меня ведь в украинском национализме никто не обвинит.

Товарищи в лагере резко протестовали против моего намерения отдать рукопись, но иного выхода не было.

До освобождения оставалось 15 дней; мы договорились с человеком, увозившим «Экзодус», что он по приезде в Москву, отдаст ее в руки моего друга и пошлет мне телеграмму: «Ждем приезда. Тетя Маня» — такой тети у меня не было. И я отдал рукопись.

Наступил следующий день; ночь эту я спал плохо... Теперь «Экзодус» должен быть уже в Москве. А вдруг... Друзья ходили с недовольными и осуждающими лицами... На душе скребли кошки. Прошло еще два дня. Телеграммы нет. Еще три дня. Телеграммы нет. До освобождения остались считанные дни, все ясно — телеграммы ждать не стоит. И освобождения, очевидно, тоже... Выведут на вахту, покажут документы, дадут расписаться в том, что освобожден, и тут же объявят новое постановление об аресте. Порядок нам этот был известен давно, не с одним человеком КГБ уже проделывал такие вещи.

Вся наша маленькая еврейская община была в напряжении. Все сознавали, что мой арест может вызвать у КГБ желание создать групповое еврейское дело: это они любят.

За два дня до освобождения за мной неожиданно пришли надзиратели: «Шифрин, с вещами на вахту!»

Все было ясно: везут в следственную тюрьму, иначе зачем увозить за два дня до освобождения? Друзья собрались, как на похороны. Я все же надел нормальный штатский костюм — до сих пор это мне было запрещено — и, окруженный друзьями, пошел к воротам, закрывшимся за мною десять лет тому назад.

Когда мы подходили к вахте, то увидели запомнившуюся мне символическую картину: Шведа, идущего вдоль запретной зоны лагеря и во весь голос поющего:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек!

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек!

Попробуйте придумать большую пародию, чем начальник режима концлагеря, поющий на обходе запретзоны о «вольно дышащем человеке»... Несмотря на наше подавленное состояние, мы дружно рассмеялись.

У ворот Золя накинул на плечи моего элегантного костюма свой лагерный бушлат. «Тебе, кажется, пригодится», — пробормотал он.

Мы начали прощаться: у вахты собралась большая толпа друзей, подходили и целовали меня люди, прошедшие со мной ту или иную часть страшного тюремного пути. Люди шли и шли: объятия, поцелуи, пожелания на всех языках... а с вахты уже кричали надзиратели: «Давай! Кончай прощаться!»

Еще какие-то последние слова, и слезы застлали толпу друзей у вахтенных ворот.

Комната дежурных. Обыск. Последний ли? Прощупывают все по швам. В швах трусиков у меня зашиты записки. Это очень серьезные письма: есть от украинцев, есть и от религиозных друзей, переславших их из соседней зоны вместе с последними приветами. Все сделано аккуратно, и при шмоне ничего не находят. Со злобой колют шилом и сверлят стенки небольшой шкатулки с инкрустированной менорой. Я молчу. Жду худшего. Почему вызвали за два дня до освобождения? Но на вахте нет офицеров. Меня ждет конвой: два солдата с автоматами и собакой. Не многовато ли для «свободного» человека?

На рабочем поезде, идущем здесь по трассе дважды в день, мы доехали до ст. Потьма, центральной магистрали, ведущей в Москву. И меня привели в тюрьму Дубровлага. Посадили в одиночку. Сомнений уже почти не было: я попал на новый тюремный срок, и теперь надо было думать, как вести себя на следствии. Как ни странно это покажется западному человеку, но наилучшая позиция в советском КГБ — это полное отрицание самых очевидных фактов: лишь в этом случае можно избежать нового осуждения. Так я про себя и решил: ничего не знаю, — коротко и ясно.

А вечером в мою камеру привели еще двух человек с трассы: оба с оконченным сроком. У всех троих завтра день освобождения. В чем же дело?

Развязка была проста: утром следующего дня нас освободили. Оказывается, какому-то чиновнику КГБ пришла в голову новая идея: отныне освобождать не из лагеря, а из центральной тюрьмы. Скольких переживаний стоило мне и моим друзьям это нововведение! Да еще попал я в первую партию, и никто не знал о новом порядке.

Выйдя за ворота тюрьмы с чемоданом философских книг, очень тяжелым, я остановился в раздумьи: до вокзала было с километр, а у меня болят ноги...

— Помочь, что ли? — раздалось у меня за спиной.

Обернувшись, я увидел тюремного надзирателя, вышедшего из ворот.

— Если можно, — неуверенно произнес я.

— Это можно. Рублик будет стоить, — и он взвалил себе на плечо чемодан.

Я шел рядом с носильщиком-надзирателем тюрьмы и думал: как все условно в нашем мире... Ведь еще вчера этот человек был хозяином моей жизни: от него зависело, дать ли мне воды, разрешить ли мне прогулку в вонючем дворике!

Расплатившись с «носильщиком», подобострастно меня поблагодарившим, я остался на перроне маленького, захолустного вокзальчика: от этого незаметного места начинается трасса, усеянная могилами; сюда едут со всех концов России матери, жены, дети политзаключенных. Страшное в своей обыденности место. Сразу за вокзалом был садик, домики с аккуратными занавесочками на окнах.

При оформлении документов за месяц до освобождения меня спросили:

— Куда поедете?

— В Москву, — отвечал я, хотя и знал, что это запрещено.

— Нельзя в Москву, — равнодушно промямлил офицер, — для вас Москва и все областные города закрыты. Выбирайте область на востоке.

— Киргизия, — ответил я, так как думал, что буду жить в горах, где-нибудь около Душанбе.

Ведь у меня было еще пять лет ссылки и пять лет поражения в правах: о Москве нечего было и мечтать.

Но теперь, стоя у железнодорожного полотна, я не сомневался ни минуты: будь что будет, но я еду в Москву. Увижу мамину могилу, узнаю об «Экзодусе», заберу его, если цел, а там видно будет. Конечно, я хотел увидеть родных, но боялся, что КГБ не даст мне времени на прогулки по Москве.

Связи с родными за все десять лет почти не было: лишь мама рисковала писать мне. Ведь связь с «врагом народа» — пятно на биографии, мало кто осмеливался на это.

Правда, года два тому назад я неожиданно получил телеграмму с поздравлением ко дню рождения, она была подписана моей бывшей женой и дочерью Ларочкой. Но не простая ли это вежливость и сочувствие к человеку в несчастьи?

На станции появлялся народ: освобождали еще людей. Пришли мои сокамерники, потом двое явно заблатненных и две женщины. Одна пожилая, другая — совсем девочка, но оказалось, что она проститутка, сидит второй срок, говорит о своей «профессии» свободно, не стесняясь. Обе из уголовного женского лагеря. Мы вошли в помещение, поговорили: оказалось, что всем по пути — до Москвы. Купили билеты, и я пошел в видневшийся вдали лес: ведь не ходил я по нему десять лет, а до поезда было еще часа четыре.

Шелест листьев — начало июня, начало лета — пенье птиц, тишина и покой... Так это было непривычно, что я ушел, мне было не по себе в этой обстановке. Написал ребятам в лагерь - надо было их успокоить.

Началось долгожданное движение домой. Невозможно передать мое состояние — попытайтесь его понять, дорогие читатели!

К Москве мы подъезжали на рассвете: последние часы я стоял в тамбуре вагона и как бы здоровался со знакомыми с детства дачными местностями Подмосковья.

Московский перрон. Казанский вокзал. Я прощаюсь с ребятами, специально даю всем уйти вперед, сдаю чемодан в камеру хранения и выхожу в одиночестве на площадь. Уже рассвело. Холодно, серо, пасмурно. Прохожих еще нет.

Задержался я для того, чтобы посмотреть, встречает ли меня КГБ? Проверить легко: иду влево, в переулок, поднимающийся в гору, там ночуют автобусы и, уйдя метров на сто вперед, я огибаю один из них: это дает мне возможность искоса посмотреть назад. Два человека идут вслед. Но может быть, это не за мной? Резко поворачиваюсь и иду на них: один сразу уходит в подъезд, а второй, нагнув голову, начинает прикуривать. Прохожу мимо с сильно бьющимся сердцем: внизу на углах переулка стоят еще двое. Один читает газету, а второй внимательно изучает афишу. Это в четыре часа утра!

Сомнений больше нет: меня встретили.

Сворачиваю влево, в Орликов переулок и иду к Садовому кольцу: мне нужно обдумать, как поступить. Ведь со мной письма, а в КГБ Москвы при обыске их, конечно, найдут, я подведу друзей. Что делать? Найти уборную, войти и уничтожить все? Но жаль. А вдруг это не арест? Может быть, они просто следят за мной? Но не велика ли честь: слежка с первого дня свободы?!

Начался дождик, мелкий, осенний. На душе скверно: гады проклятые! — убили папу, замучали маму, теперь добивают меня...

По широкой улице шел я один. За мной, почти не скрываясь, — четверо.

Навстречу показалось такси: перебежав дорогу, я вскочил в остановившуюся машину: «К вокзалу. Быстрее, пожалуйста!»

Шофер покосился на странного пассажира: бледное лицо с ассирийской бородкой чуть ли не, до пояса — она опять отросла — костюм с чужого плеча, голова бритая. Московскому шоферу объяснять не надо, он, очевидно, сразу многое понял.

А я смотрел назад: четверка моих спутников кинулась к вышедшей из-за угла автомашине, села в нее и уже нагоняла нас. Отцепиться от них было не так-то просто. Планы мои надо было менять. Я решил поехать к сестре: это официально признанная родня. Там я смогу, если доеду, все рассказать, что поручено мне товарищами, отдать письма и попросить узнать об «Экзодусе».

Мы подъехали к вокзалу, откуда я ушел полчаса назад. Отдав квитанцию, я попросил шофера принести чемодан: выходить из такси не хотелось.

Шофер, увидев мой фанерный чемодан, уже не сомневался.

— Сколько лет, как из Москвы? — спросил он, усаживаясь в машину.

— Десять, — коротко ответил я.

— Многовато. Значит, еще при Берии. Ну, теперь у нас другие дела: чекисты той силы не имеют, и на них есть закон.

Я слушал вполуха, глядя на серую «Волгу», едущую в пятидесяти метрах сзади.

— Уж куда там! Слабые чекисты! — вырвалось у меня. — Ты погляди, как они к нам прилипли!

— Кто прилип? — не понял шофер.

— Видишь сзади «Волгу»? Это КГБ меня встретило. С «почетным эскортом» идем!

— Ну, это чепуха! — авторитетно заявил шофер.

— Попробуй, отвяжись от этой «чепухи»!

— В момент! — и сделав неожиданный разворот, водитель ушел с центральной магистрали в лабиринт переулков Марьиной Рощи.

Но «Волга», конечно, не отставала: она теперь шла в десяти-пятнадцати метрах за нами, и если нам удавалось проскочить под закрывающийся светофор, ехала прямо на красный свет.

— Это — да... — бормотал шофер, все еще стараясь оторваться от преследования.

Наконец, он понял, что не в силах это сделать и, выехав на прямую магистраль, сказал:

— Кто бы рассказал — не поверил! Значит, они, сволочи, что хотят, то и делают. По-прежнему! А в газетах-то пишут: соцзаконность...

Мы подъехали к дому сестры, значит, это мне разрешено. О большем я пока не мечтал. Поднявшись по лестнице, я позвонил.

— Родной! Сумасшедший! Почему телеграмму не дал? Мы ведь ждали! — сестра обнимала и целовала меня. Из спальни уже выглядывал ее муж, вышла моя племянница.

— Честно говоря, я никак не думал, что меня ждут, — извинялся я, — ведь за десять лет я немножко потерял ориентировку во взаимоотношениях.

Говоря с родными, я прислушивался и все время ждал: вот-вот раздастся звонок, и войдут кагебешники.

— Ты поживешь у нас пару месяцев, отдохнешь, придешь в себя, — говорила сестра.

— Пару месяцев?! Хорошо, если пару часов! Ты, что, думаешь, КГБ даст мне здесь жить?!

— Да кто знает, что ты приехал? В Москве десять миллионов жителей! — смеялась сестра, сочувственно улыбались ее муж и дочка.

Ну, как я мог сказать им, что там, внизу, машина и четыре серых личности в надвинутых на лоб шляпах?! Зачем пугать и устраивать панику?

— Хорошо, — сдержался я. — Пусть твои слова попадут в голову Господу Богу. Но теперь я хочу сразу поехать на мамину могилу.

На улице я нашел взглядом мое сопровождение и сел в автобус, «Волга» пошла за мной.

Одно из моих предположений оправдалось: КГБ установил слежку, но не собирался меня арестовывать. Впоследствии оперативные группы кагебешников ездили за мной по стране все семь лет — до дня моего выезда в Израиль. Хочу надеяться, что хотя бы теперь оторвался от них.

Глава XXXVIII

После кладбища я решил поехать по нескольким старым адресам и заодно заехал к человеку, которому должны были передать «Экзодус».

Рукопись была ему передана. Я сразу предупредил, что за мной слежка и попросил перепрятать тетради более надежно. После этого я узнал, как мне найти моего мордовского благодетеля: хотелось все же понять, почему он не послал телеграмму?

И все выяснилось: его обворовали в поезде, и не было денег, а просить у моих друзей этот скромный человек постеснялся. Надо сказать, что мне его скромность стоила дорого!

Приехав вечером к сестре, я увидел такое скопление старых друзей и родных, что глазам своим не поверил: ведь все эти годы они мне не писали, и я был уверен, что давно всеми забыт.

Переходя из объятий в объятия, я добрался до моей бывшей жены, рядом с ней стояла невысокая девушка: само очарование и обаяние. Мать обняла ее за плечи: «Это Лара».

Дочка?! Такое превращение?.. Расцеловав обеих, я отстранил Ларочку и, рассматривая ее, как редкий цветок, повторял: «Неужели это Ларочка?!»

Трудно передать впечатления этого сумбурного вечера. Но одно я понял: Солженицын и его «Один день Ивана Денисовича» сделали «паблисити» политзаключенным, мы стали «модными». Меня наперебой приглашали в гости. Это же продолжалось и в последующие дни: многие люди искали знакомства со мной лишь потому, что среди интеллигенции повеяло духом «разрешенных вольностей». Ведь если Хрущев позволил печатать Солженицына, то нам уж просто полагается говорить об этом — примерно так можно выразить настроения либеральствующей публики Москвы, тех, кто ненавидел Сталина, но сидел до поры до времени тихо. Один такой человек, известный советский писатель, пригласив меня в гости и выпив бутылки две коньяка, кричал во весь голос: «Я их, гадов, чекистов, ненавижу! Я знаю, что у меня в мусоропроводе микрофоны установлены! — и вот, он, подбежав к люку, открыл его и закричал: — Сво-лочи-и-и!»

Все это было пустой бравадой — это было ясно. Но я был рад хотя бы тому, что меня и дочку — она от меня после первой встречи уже не отходила ни на шаг — окружало дружелюбие.

Мы много говорили с Ларой. И один штрих из ее детских лет живо напомнил мне мою молодость.

— Самый страшный день в моей жизни был, — сказала она, — когда я узнала, что я еврейка... Как проклята страна, где ребенок мучается от сознания своей надуманной неполноценности!

Встретился я в Москве и с теми, кто когда-то начинал здесь сионистскую работу, попал за это в тюрьму и сейчас, освободившись, не собирался складывать оружие: с Давидом Хавкиным, Тиной Бродецкой и другими.

Мои прогулки по Москве все время сопровождались «тихушниками» КГБ, и я никак не мог отвезти порученные товарищами по лагерю записки и повидать людей, встречи с которыми не должны были стать известными КГБ.

Уходить, скрываться от сопровождения я не хотел: ведь они тут же доложат, и это может вызвать «изгнание из рая»: официально я не имел права жить в Москве, и КГБ терпел меня, надеясь что-то установить слежкой.

И вот, однажды утром я решился: снял бороду. Выйдя из подъезда я пошел прямо на свой «конвой» — они даже внимания не обратили: их привычка к моей бороде была выше наблюдательности.

Убедившись, что за мной никого нет, я навестил всех, кого мне было нужно, отдал письма, передал устные поручения и поехал по адресу, данному мне в лагере, к человеку, занятому в том молодом подполье, которое сейчас известно под именем демократов.

Позвонив в скромный домик на окраине Москвы, я увидел в дверях заплаканную женщину.

— Вам кого?

— Я хотел бы видеть Анатолия.

— Анатолия нет.

— А когда он будет?

— Не знаю. Его полчаса назад арестовали.

Руки у меня опустились: отсюда начал свой путь новый арестант, он займет мое место на нарах в Мордовии.

Зайдя в дом, я рассказал матери Анатолия, кто я и, по возможности, успокоил ее.

Мои дела в Москве были окончены и, попрощавшись с родными и друзьями, я уехал. Рукопись «Экзодуса» я вез с собой, чтобы в тиши ссылки отпечатать ее на пишущей машинке.

Опять поезд увозил меня на восток. В глазах стояла Ларочка, плачущая и уже не представляющая нашу жизнь врозь. Я тоже был подавлен тем, что не могу взять ее с собой. Но я ехал в полную неизвестность: без денег — за этот месяц в Москве кончились мои десятилетние лагерные «накопления»; без документов — что значил мой «волчий паспорт»?! Я не знал, где буду жить и работать: моя профессия (юрист) была не из тех, в которых остро нуждаются пастухи горных кишлаков Киргизии.

Но я твердо верил, что когда человек не выбирает сам, а его ведет судьба — даже рукой чиновника, пославшего в ссылку — то все устроится само по себе.

По дороге я хотел заехать в Караганду — большой шахтерский центр Казахстана; там я должен был повидать одну старую женщину, недавно освободившуюся политзаключенную, с которой переписывался последнее время — это было знакомство, связанное с ее исключительными способностями ясновидения.

Поезд стучал на рельсовых стыках. В общем бесплацкартном вагоне было набито столько людей, что даже мне, привыкшему к вагонзакам, было не по себе от шума и спертого воздуха.

Ехало много молодежи, комсомольцев, они пели. И интересно, что пели они... лагерные песни, вроде «Ванинского порта», с тоской выговаривая:

От качки стонали зэка,

Обнявшись, как кровные братья,

И только порой с языка

Срывались глухие проклятья.

Со мной ехали и «тихушники» КГБ, им, наверно, было тоже любопытно слушать все это.

Я впитывал в себя впечатления: ведь я заново знакомился со страной и ее населением. Теперь-то я видел воочию, какие перемены происходят в психологии людей в связи с общим неверием и поверженностью кумиров. Ведь отцы этих юношей и девушек еще верили Сталину и его окружению. А теперь и Сталин, и Молотов, и Каганович, и Берия развенчаны, а, значит, — и все прочие мерились одной презрительной меркой: болтуны!

Передо мной было новое поколение, топчущее в грязь все, что осталось от отцов: революцию, ее заветы и лозунги — все им было «до лампочки», веры уже не было никому.

В этом было свое положительное. Но была и опасность: негодяи легко находят друг друга, они воспользуются апатичностью и безразличием этой лучшей части подрастающего поколения.

В связи с этим мне вспоминается фактор, на первый взгляд, незаметный, но чрезвычайно важный для оценки психологического состояния людей: анекдоты.

Во времена Сталина ни в одном анекдоте нельзя было услышать что-либо касающееся идеи революции или очерняющее имя Ленина. Но со времен Хрущева и до сегодняшнего дня развивается совершенно иная линия.

Основная тема нынешних анекдотов в России — втаптывание в грязь имени Ленина и самих идей, с ним связанных: Ленин в публичном доме; Ленин-пьяница или онанист — вот как рисуют образ «великого вождя» соленые народные шутки. Существует целая серия таких анекдотов, и рассказывают их, как правило, от имени самого Ленина, с его характерной картавостью.

Эта тенденция интересна именно тем, что показывает общее отношение к идеям революции 1917 года. Ведь даже героев гражданской войны, тех, кого всегда уважали, — теперь самозабвенно оплевывают в анекдотах: Чапаев — неисчерпаемая тема острот, его рисуют неграмотным, полуидиотом, думающем лишь о бутылке и бабе.

Мне кажется, что это очень симптоматично, когда так расправляются со своими бывшими кумирами, это — предел безверия.

Когда я еще был в лагере, то в 1957 году получил письмо от одного из освободившихся товарищей, он писал: «Ты не представляешь себе, как люди без стеснения ведут антисоветскую болтовню прямо на улицах, даже в лагерях такого не встречал!» Освободившись, я тоже столкнулся с этой метаморфозой: люди, при Сталине зажатые в тиски молчания, теперь стали болтать без удержу. Однажды еду я в такси, и шофер, притормозив, показывает на лозунг, висящий поперек улицы: «Мы взяли власть в свои руки всерьез и надолго» и подпись — Ленин.

— Видите? — спрашивает шофер.

— Вижу, — улыбнулся я.

— А понимаете, смысл-то в чем?

— Нет, — отвечаю.

— А в том, что если взяли власть надолго, то значит — не навсегда! — и со смехом поехал дальше.

За окном вагона расстилались степи целины с ее хрущевскими совхозами, и я вспоминал, как дети московских друзей рассказывали о своей поездке по «комсомольской путевке» на целину:

— Приехал целый эшелон молодежи. Ехали с песнями: чудилась впереди романтика, борьба с природой, приключения, победы.

Встретили нас в пыльном Акмолинске, который Хрущев переименовал в Целиноград. На совхозных грузовиках повезли по городу, и мы видели типичную «потемкинскую деревню»: вдоль улиц, состоявших сплошь из землянок, стояли новенькие свежевыкрашенные высокие заборы: они скрывали жуткие полуразвалившиеся землянки от того, кто ехал в легковой машине, но нам из кузовов грузовиков, сверху, все было видно. Оказывается, недавно здесь был Хрущев и для него построили эти заборы-ширмы.

Привезли нас в совхоз за триста километров от города. И первым делом председатель... отобрал у нас паспорта. «Чтоб не разбежались!» — сказал он вместо приветствия.

Поселили нас в наспех вырытых землянках: в длинных подземных бараках стояли сплошные нары для ночлега, одна землянка — юношам, другая — девушкам. Но в совхозе уже были еще «добровольцы»: сосланные из всех уголков Союза хулиганы, мелкие воришки, проститутки... Они встретили нас градом насмешек, и мы скоро поняли, какая «романтика борьбы и побед» нас тут ждет.

Все же вначале мы работали с азартом. Но вскоре увидели, что директор совхоза и бригадиры пьют, воруют, развратничают, — и весь наш пыл улетучился. Начали думать лишь о том, как бы удрать. Но не тут-то было: паспорта не отдают, а беглецов милиция ловит.

Ко всем бедам, этот год на целине был неурожайным: даже на семена недобрали. Ведь целина год дает урожай, а потом два-три года нет ничего — это мы быстро узнали от старожилов. И вот, в неурожайные годы снабжение резко ухудшается: и начался у нас форменный голод. Хлеба и мяса нет, овощей нет. Работать никто не хочет. Девушек наших директор и его помощники начали укладывать к себе в постель — за кусок хлеба, за ужин. А потом они и просто по рукам пошли — такая проституция началась, что и не описать!

За зиму мы так намучались, что ничего нам уже не было страшно: дождались очередной пьянки у директора, взломали железный шкаф с документами, забрали паспорта, угнали машину и добрались до Целинограда. А оттуда — в Москву.

*

Ехали мы уже четвертые сутки и, наконец, из бесконечной степи стал подниматься большой город — Караганда.

Меня встретил современный вокзал, я ехал по европейским улицам с пятиэтажными стандартными домами, которые в Москве презрительно называют «хрущобы», по созвучию со словом «трущобы» и фамилией Хрущева — инициатора этого строительства. Эти дома именуют еще «сборно-щелевыми», а уборную, совмещенную с крошечной ванной — «гаванна»...

Но все же, это был город с асфальтированными улицами и бульварами: я и этого не ожидал.

Навестив свою знакомую и договорившись о дальнейшей совместной работе, я собрался уезжать. Но, поехав за билетом, встретил бывшего лагерника, хорошего, парня, украинца, которому тоже не разрешили вернуться домой.

Выяснив мои планы, он увел меня к себе и объяснил:

— Ехать тебе никуда нельзя. Оставайся в Караганде. Я устрою, тебя здесь пропишут. Работаю я бухгалтером в строительном тресте и там нужен юрисконсульт: это для тебя работа.

— Да ты что, смеешься?! Ведь у меня «волчий паспорт», кто меня возьмет?

— Я-то знаю лучше тебя. Караганда — «столица» бывших арестантов. Здесь на многих постах те, кто сам прошел через политлагерь, а поэтому на прошлое не смотрят. Сам увидишь.

Ушел я в смятении: что делать? Попытаться устроить свою жизнь здесь? Я не хотел оставаться в этом пыльном городе, где с октября по май снежные бураны сменяют пыльные смерчи.

Но у моей знакомой меня ждало письмо от Ларочки. «Я не могу больше жить, как прежде, — писала она. — Хочу ехать туда, где ты. И если бы у тебя было пристанище, выехала бы немедленно».

Прочтя письмо, я показал его знакомой и услышал: «Это вам как указание к действию».

На следующий день я пошел к встреченному товарищу; судьба явно была на стороне Караганды: в тот же день меня оформили юрисконсультом строительного треста. И дали квартиру: обычно квартиру получают через год-два, но управляющий хотел «закрепить» меня, как он выразился. Тут же я написал Ларе: «Можешь ехать».

Послушавшись судьбы, я не ошибся: по работе установились хорошие отношения, кругом оказались интересные люди, с которыми можно было говорить откровенно.

Ларочка внесла своим приездом уют в доставшиеся мне голые стены; откуда-то появились шторы, мебель, ковер. Как мы жили вдвоем на мою зарплату в сто рублей — одна Лара ведает! Но постепенно все становилось на свои места: я начал вечерами на работе печатать «Экзодус»... Зарплата моя росла, так как вскоре меня сделали начальником юридического отдела — в Караганде и это оказалось возможным. Впрочем, я не составлял исключения: рядом с нами, например, был трест «Промстрой», и его управляющим работал некий Паладин, отсидевший 16 лет в политлагерях.

Но в командировку меня не пускали. Понадобилось как-то лететь в Москву, в Госарбитраж. А мне говорят — пошли заместителя. В первый раз я не обратил на это внимания. Но скоро понял, в чем дело: по городу меня не надо было сопровождать, а в поездку ведь за мной надо посылать кагебешников, «как бы чего не вышло» — так пусть лучше сидит в Караганде.

Через год, однако, я решил настоять на своем и, получив вызов в Московский арбитраж, воспользовался отсутствием управляющего, дал подписать командировку одному из начальников отдела — ко мне привыкли и доверяли — и улетел.

«Тихушники» появились около меня лишь на второй день — выяснили, значит, где я.

По возвращении управляющий устроил мне скандал, но я, выслушав его, сказал: «Мне надоело проигрывать дела в Москве. И я ведь знаю, что не могу поехать по указанию КГБ. Дайте мне еще раза два показать им, что я могу обойти это препятствие — и они сдадутся. И учтите, что этой поездкой я выиграл дело на 12 миллионов».

Управляющий, раньше довольно долго работавший в спецлагерях, улыбнулся и молчаливо согласился:

— Напишите приказ с объявлением вам выговора за самовольный вылет в командировку. И второй приказ — о премировании за выигрыш дела в арбитраже.

Так было преодолено и это препятствие: я начал ездить в Москву, а КГБ постепенно привык посылать свой «конвой» в эти поездки.

По работе у меня установился тесный контакт с судами и местной гражданской прокуратурой. От людей, работавших там, я узнал, что уголовные лагеря вокруг Караганды переполнены, страшно растет преступность среди молодежи: убийства, изнасилования, и притом, как правило, групповые. При мне велось дело более сорока юношей, изнасиловавших девушку: подлив ей в вино снотворное, они всю ночь носили безвольное тело из сквера в парк, потом в студенческое общежитие. И проделывали это студенты, был среди них сын секретаря райкома партии и сын директора педагогического института. Одним из «развлечений» молодежи стало еще и следующее: человек десять бегут вечером с шумом по тротуару и, налетев на одинокого пешехода, втыкают в него десяток заостренных, как стилеты, металлических спиц от зонтика. Человек падает, а молодежь с гиканьем и свистом бежит дальше.

В городе процветала тайная проституция. Караганда оказалась не такой нарядной, как я увидел у вокзала: на тридцать километров простирался город сплошных землянок с узкими щелями-ходами вместо улиц: «китай-город», как звали этот район, по размерам намного превосходивший тот «новый город», в котором жили мы. По вечерам туда боялась показываться даже вооруженная милиция.

Город этот создавали освобожденные заключенные, оставляемые в ссылке для работы в шахтах: квартир им не давали, они рыли землянки. Когда я побывал там, то понял, что Данте кое-что не дописал в своих кругах ада... Сквозь земляные полы в полутемных подвалах пробивались шахтные газы: ведь внизу шла добыча угля. Иногда подпочвенная вода образовывала в землянках болото, и там под досками ползали какие-то черви. В мусоре, в пыли, в улицах-щелях, разделявших землянки, играли оборванные, грязные дети. Что же удивляться, что эти ребята, подрастая и видя, что кто-то ходит прилично одетым, тоже хотели простейшего. Я сам видел на допросе в прокуратуре мальчугана, забравшегося в соседскую квартиру и укравшего плащ, свитер и штаны. Все это он в тот же вечер надел и пошел гулять в парк — ведь в этом и была цель кражи — и его, конечно, арестовали.

Страшно жалко было этих злосчастных детей, вращающихся в замкнутом порочном кругу по вине преступного государства.

Повидал я в этот период неподалеку от Караганды и развенчанного бандита, правую руку Сталина, бывшего генерального секретаря КПСС — Маленкова.

На открытом угольном разрезе в полупустыне вырос небольшой шахтерский поселок; для работы механизмов требовалась электроэнергия: построили теплоцентраль. Ее директором был назначен Маленков — это для него было ссылкой.

Пусть скажет спасибо, что у Хрущева не было сил расстреливать политических противников, как это много раз делал сам Маленков — по указанию Сталина.

Живет он в квартире двухэтажного домика, жена ходит в магазин, стоит в очереди.

А рабочие кругом любят рассказывать такой анекдот: «Пошла жена Маленкова в магазин, вернулась и говорит мужу: как тебя сняли, так в магазинах все исчезло — даже черной икры нет!»

Ведь эти власть имущие давно построили коммунизм — для себя: свои закрытые магазины, где все бесплатно, свои бесплатные дачи, машины, самолеты, курорты и путешествия.

Я думал: как мы ничтожны, что даем таким посредственностям управлять собой! Что дает им эта власть? Ведь они, отрываясь от народа и запираясь в Кремле, сразу заболевают манией преследования: в кино идут под охраной, едят лишь то, что приготовлено специальным личным поваром, присланным из КГБ. А кто гарантирует, что охрана, по команде того же КГБ, не убьет, а повар — не отравит?! Веселая жизнь! И все же, есть целая плеяда негодяев, которые стремятся к власти и идут к ней по трупам. Еще страшнее, что есть много подрастающих кандидатов в негодяи — я видел таких своими глазами. Мне пришлось однажды относить юридические документы на пленум областного комитета партии. В дверях, около офицеров КГБ, стояла цепочка молодых людей лет 25. Это были отборные инструктора обкома: в их глазах я видел стремление услужить и готовность разорвать — они были способны на все ради продвижения вверх по лестнице власти.

Второй раз я увидел этих же начинающих гестаповцев партии в Москве, в здании Совета Министров. Они шли, сопровождая кого-то из членов ЦК, и их лица были выразительней, чем целый кинофильм о советской власти: эти не упустят возможности, эти никому и ни во что не верят, эти знают, чего хотят, и готовы не принять власть, а вырвать ее с куском мяса из тела предыдущего босса.

Перепечатка «Экзодуса» была окончена, хотя я и был вынужден месяца на три прервать работу: из лагеря от Рубина я получил зашифрованное письмо, где было сказано: «Спрячь работу, в лагере допрашивают о тебе и «Экзодусе», берегись».

Переждав, я продолжал перепечатку, и теперь у меня было пять экземпляров книги; я сам их переплел.

Эта глава не полна, потому что в ней я не говорю о моих карагандинских друзьях — евреях и неевреях, — помогавших в первом печатании «Экзодуса» на пишущей машинке, а потом и на установке «Эра». Но как рассказать об этом, если друзья эти находятся еще в СССР?! Пусть же это анонимное упоминание об их славной и смелой работе послужит залогом того, что когда-нибудь можно будет с гордостью назвать их имена.

Хорошо, что книги молчат. Дело в том, что к этому времени мне дали новую, лучшую квартиру и, войдя в нее, я быстро обнаружил, что во все стены вмонтированы подслушивающие микрофоны: КГБ «позаботилось» о перемене квартиры.

Поехав в очередную командировку, я вместе с документами арбитража отвез четыре экземпляра «Экзодуса» и передал их в Москву, Ригу, Киев и Ленинград. «Экзодус» начал свой путь. Ребята быстро превращали каждый экземпляр в еще пять, а потом счет потерялся, так как не было в России сионистской книги, которая пользовалась бы таким успехом. Много раз я слышал: ««Экзодус» делает из еврея сиониста».

Мои личные дела тоже не стояли на месте: с помощью друзей удалось обменять паспорт на «чистый», и я мог закончить свое вынужденное пребывание в Казахстане. У Израиля я запросил  визу на въезд, но пока ее не получил: КГБ перехватывал письма.

Ларочка вышла замуж; ничто меня не связывало с Карагандой. Этот этап жизни был окончен, он продолжался три года.

Воспользовавшись переездом одного управляющего трестом на работу в Днепропетровск, я уехал с ним, как юрисконсульт.

Глава XXXIX

Атмосфера на Украине отличалась от благословенного Казахстана, как день от ночи.

Несмотря на то, что я приехал по официальному вызову, меня не хотели прописывать, тянули с оформлением на работу: недружелюбные лица в учреждении, хмурые, ненавидящие люди на улицах, в автобусах, в троллейбусах.

Мне это, как вновь прибывшему, было особенно заметно. Даже мой управляющий, украинец, человек, с которым мы были в очень хороших деловых отношениях, и тот соглашался с моей оценкой окружения на новом месте.

Я сразу почувствовал и руку КГБ. Начались вызовы и натравливания на меня сослуживцев. А кадровик вообще не скрывал недовольства. «От этого одного у меня хлопот в КГБ больше, чем от всего треста», — говорил он сотрудникам.

Однажды, поехав за город посмотреть окрестности, я был попросту задержан и доставлен под охраной в милицию: мне было объявлено, что я заехал в запретную военную зону, хотя был я только у реки.

Завязывая деловые отношения, я столкнулся с евреями, давно здесь работающими: все в один голос говорили, что я сделал глупость, уехав из Караганды.

Оценив обстановку и посоветовавшись с друзьями, я решил переехать в Одессу; так советовал и Давид Хавкин, мнение которого в то время было решающим не только в Москве, где он руководил всей сионистской работой.

Но, помня, как четко работает мое сопровождение КГБ и понимая, что с этим «хвостом» я в Одессе не смогу получить разрешения милиции на прописку, на право жить в городе, у границы, я принял необходимые меры. На работе я всем сказал, что еду жить в Ригу, отправил туда багаж, а сам вышел «погулять» в парк, уехал в соседний город, а оттуда улетел без «хвоста» в Одессу. Там я пошел к друзьям и посоветовался о возможности устроиться.

Уже ранее я решил, что не буду больше заниматься юридической работой. Всю жизнь я увлекался художественной резьбой по дереву, и мне посоветовали идти в трест, ведавший сувенирными изделиями, которые, как оказалось, никто тут из дерева не делал. Меня, действительно, приняли, собравшись организовать мастерскую деревянных сувениров. Доказательством моего умения послужили вещи моей работы: я их предусмотрительно взял с собой.

Получив с работы письмо в милицию и прописавшись, я пошел искать комнату. Ведь давая право прописки, квартиру не дают. Где же прописывать паспорт? Приходится искать человека, который согласен за деньги лишь прописать тебя: с этого момента ты живешь у него «на бумаге». А фактически снимаешь комнату где-то еще. Западный читатель спросит: зачем такие сложности? почему не прописаться у того, кто сдает комнату? Очень просто: никто не рискует впустить к себе человека, фактически прописанного — ведь в этом случае жилец получает законное право отнять у хозяина снятую комнату. Как будто, и закон разумный, призванный бороться со спекуляцией жильем. Но на деле это приводит к страшному жилищному кризису: люди боятся сдать комнату, а государство строит медленно и своевременно обеспечить людей квартирами не может. Страшнее квартирного вопроса, пожалуй, лишь арест: годами, а иногда и всю жизнь люди мучаются в невыносимых условиях — в подвалах, землянках; комната в обшей квартире с тремя-четырьмя соседями считается нормальным явлением, а владелец ее — счастливым человеком.

Перед тем, как выехать из Казахстана, я объехал всю эту республику, Узбекистан, Киргизию, Туркмению, Кавказ, Краснодарский край, Западную Украину, побывал в Алма-Ате, Ташкенте, Бухаре, Ашхабаде, Душанбе, Дербенте, Тбилиси, Краснодаре, Станиславе, Львове. С обстановкой в Москве я был знаком и до этого. Везде жилищный вопрос — первый и почти неразрешимый. Люди, получившие квартиру, боятся тронуться с места: переезд означает лишение жилья, а значит — опять мучения.

Начав жить в Одессе, я сразу же внутренне привязался к этому городу. Есть в нем что-то одновременно уютное и непровинциальное. И в одесситах есть какая-то симпатичность южан, скрашивающая даже их отрицательные стороны.

Город оказался переполненным еврейской молодежью: не так просто выгнать одессита из Одессы, даже не давая ему учиться в университете, и всячески мешая его продвижению по работе.

Вскоре я чувствовал себя в Одессе своим и по мере сил собирал маленький (вначале) кружок молодежи. Одним из первых постоянных посетителей стал Анатолий Альтман; уже после моего выезда в Израиль он был осужден на 12 лет тюрьмы. Не добившись официального разрешения на отъезд из России, он с Эдиком Кузнецовым и другими друзьями совершил отчаянную попытку улететь нелегально, захватив самолет в Ленинграде. И я лишь одобряю усилия этих людей, вынужденных незаконными действиями правительства прибегать к крайним мерам.

Одним из первых наших дел — помимо дальнейшего печатания «Экзодуса», — было распространение книг Владимира Жаботинского. Ведь он был одесситом, ходил по этим улицам, жил в шумных домах с проходными двориками, купался в этом же море. Но не поэтому был нам близок и дорог Жаботинский: его мысли и труды не старели! Мы читали его старые сионистские работы и удивлялись: ведь и сегодня каждая строчка била в цель, задевала нужные струны сердца, объясняла ситуацию.

К сожалению, и говоря об одесситах, я снова не могу называть многих людей, и поныне работающих там и добивающихся разрешения на выезд в Израиль. Однако кое-кто из ходивших под угрозой ареста, но не прекращавших работы, уже здесь: Галя Ладыженская, постоянно курсировавшая между Одессой, Москвой и Ригой с пачками сионистской литературы; Эмма Малис, несмотря на очень тяжелую домашнюю обстановку, всегда находившая время и силы для работы; три брата Хазины, пришедшие к сионизму и активно помогавшие другим на этом пути; полковник, инвалид войны, отбывший 15 лет в концлагерях Семен Крапивский; талантливый поэт Исай Авербух и вышедшая за него замуж Рут Александрович... — как приятно писать о них, уже вырвавшихся из ада!

И вот, грянули события Шестидневной войны, и никто не знал еще, что она будет всего шестидневной. А радио СССР с первых минут боев кричало о бомбежке городов Израиля и о танках египтян, идущих в атаку, вперед.

Но были у нас, в СССР, и люди, верившие в то, что Израилю — жить! И мы смеялись над плачущими. В ответ они кидались на нас с кулаками. Это тоже было хорошо — волноваться за Израиль может только тот, кто душою с ним.

По городу в первые дни войны ходили шумные группы арабских офицеров — учащихся военных школ СССР: они торжествовали победу и кричали о евреях, «сброшенных в море». Атмосфера была накалена до предела. И не было ничего удивительного в том, что вечером на Пушкинской улице вспыхнула драка между этими арабскими молодчиками и еврейской молодежью.

Арабы торжествовали, евреи были злы. И через пять минут арабов топтали ногами.

Интересно, что мимо дерущихся проезжали на мотоциклах милиционеры, и какой-то араб, рванувшись к ним, закричал: «Сионисты бьют арабов!» — но милиция не остановилась.

А радио СССР уже не передавало победных реляций.

Мы же систематически слушали передачи «Кол Исраэль» и уже знали: арабы разбиты. Давид победил Голиафа!

Еврейская Одесса праздновала победу: многие открыто поздравляли друг друга даже на улицах: счастье переполняло людей.

Кстати, в ряде случаев и русские, и украинцы чистосердечно поздравляли евреев, и делали это не только друзья (это-то неудивительно!), даже антисемиты говорили: «Ай да евреи! Вот это дали арабам! Теперь вместо «Бей жидов!» надо будет говорить «Бей по-жидовски!»

Следует понимать психологию этих людей, всю жизнь проживших под давлением силы и власти: они уважают только силу, других критериев для них нет. Думаю, что если бы в шесть дней победили арабы, они точно так же хвалили бы их силу и мощь.

Вспоминается интересное происшествие: в 1968 году в Одессе, по указанию обкома КПСС и Облоно провели соревнование между комсомольцами-учащимися. Двое победителей (юноша и девушка) должны были на первомайской демонстрации идти впереди колонны школьников и нести знамена настоящих боевых частей (армии и флота), защищавших во время второй мировой войны Одессу — город-герой. И победителями оказались еврейские юноша и девочка. Одели их в офицерскую форму и встали они со знаменами. Но колонны перед парадом осматривают. И осмотр вел секретарь обкома — Синица (о нем шутили: может ли птица съесть человека? — Может, если эта птица — Синица). Увидев два типично семитских лица под знаменами, он громко сказал заведующему Облоно:

— Что, никого, кроме жидов, не нашли?

Это слышали и победители соревнований, и многие школьники. Неудачливых «победителей» срочно увели, сняли с них офицерскую форму и нарядили в нее парня и девушку с «арийскими» лицами. А «развенчанные» вернулись в строй. И там начались разговоры, пересуды, шум... Но вот раздалась команда, и колонна пошла на площадь. С трибуны кричат:

— Да здравствуют советские школьники!

Молчание.

— Да здравствует наша партия!

Молчание.

Сколько с трибуны ни кричали — колонна прошла молча. Заведующего Облоно и руководителя обкома комсомола сняли с работы...

Я знаю случай искреннего выступления русской девушки против еврея, высказавшегося в те дни отрицательно об Израиле: она публично дала ему пощечину; это было на одном из заводов.

События в Израиле дали эмоциональный толчок: те, кто еще не был готов к выезду в Израиль, хотя бы просто заговорили об этой стране — равнодушия больше не было.

Говорили не только евреи. Помню разговор, как-то услышанный в автобусе — спорили громко:

— Да что ты мне говоришь! Евреи все лентяи, им бы только торговать!

— А ты в святые не лезь, — парировал другой голос. — Небось, и сам не прочь деньгу зашибить. А что евреи работать не хотят, так чего удивляться: считай две тыщи лет в чужих людях живут приживалами — на кого им стараться? Вот, немцы у нас работали пленные, так поглядишь на них и удивляешься: двигает лопатой, как в замедленной киносъемке. А почему? Не для себя работает! Чего ты мне поешь? Мы тоже хороши: и на себя работаем, в России живем, а лентяи какие? Нас бы на тысчонку лет в другую страну — поглядел бы я, как бы ты работал!

Помолчали. И вдруг кто-то добавил:

— А сейчас у них там, в Израиле, говорят, такое понастроили! И всего-то за 20 лет.

— Ну, этим жидам весь мир помогает! Чего им не строить!

И все в автобусе, не слушая друг друга, начали оживленно высказывать свои соображения об Израиле.

Осенью 1967 года в Одессе было совершено нечто вроде «киднепинга» — мы похитили израильтянина. И сделали это не из-за выкупа, а только для того, чтобы без помех расцеловать его. Наша маленькая, едва наметившаяся тогда сионистская группа, по субботам ходила в синагогу; большинство делало это не из религиозных соображений, а просто как демонстративный жест. Приходили мы со значками Израиля на пиджаках, с маген-Давидом, и нас сразу окружали: «Откуда вы? Из Израиля?» Всегда находились не верящие в то, что мы одесситы: как же вы не боитесь носить эти значки?!

Раввин синагоги Израиль Шварцблат был двулик и поддерживал дружеские отношения с некими Коганом и Габе Гринблатом — явными сотрудниками КГБ. Когда мы появлялись в синагоге, Коган и Гринблат все время смотрели на нас: боялись какого-нибудь происшествия. Однажды на Симхат Тора мы запели израильские песни, публика окружила нас и стала подпевать — тогда эти пособники КГБ кинулись на людей и силой растаскивали их.

Вот в такой обстановке мы увидели в синагоге израильского юношу: его провели в отделенный изгородью угол — общение с местной публикой иностранцам воспрещено.

Уйдя в соседний сквер, мы обсудили положение и решили: надо похитить дорогого гостя!

Тут же была написана по-английски записка с назначением места, где приезжий должен был нас ждать; с громадным трудом мы передали этот листок: сунули ему в карман, когда народ толпился, целуя вынесенную Тору.

Было нанято два такси. Посадив израильтянина в первую машину, мы проехали несколько кварталов (за нами шла машина КГБ), затем провели его пешком через проходной двор на параллельную улицу, где ждала вторая машина. Кагебешники могли только записать номер такси. В районе порта машину отпустили и провели гостя вниз по крутой лестнице — отсюда неизбежно видно было бы наблюдение. Все было в порядке и, введя еще ничего не понимающего человека в дом, мы без слов бросились обнимать и целовать его.

Несколько часов прошли в разговорах и расспросах об Израиле. А на прощание Хиллел Левин — так звали приезжего етудента — спел нам хасидскую песню «Вешуву баним лигвулам» — «Возвратятся сыновья в свои пределы»... Как мы ее слушали!

Жизнь зачастую больше похожа на киносценарий, чем подлинный фильм.

Приехав в Израиль, я обнял и расцеловал повзрослевшего Хиллела. Но остальные из тех, кто был тогда на этой встрече, еще в «большой зоне», еще не вырвались.

Интересно, что Хиллела Левина тогда три дня допрашивали в КГБ: «С кем виделся? Где была встреча?» — и выслали из СССР, так ничего и не добившись.

ЭПИЛОГ

Увы, еще не время говорить во всеуслышание о наших невидимых для КГБ дружеских связях с людьми, боровшимися и борющимися в этой злосчастной стране за судьбы своих народов: о русских, украинцах, прибалтах...

Но все же хочется, чтобы читатель понимал: наша дружба, начавшаяся в советских концлагерях, не порвалась на свободе.

К счастью, некоторые из тех, с кем вместе мы занимались самиздатом и делали то, что тогда было необходимо, — уже здесь, в свободном мире. А потому с радостью говорю о том, что Володя Тельников и Юрий Штейн и Борис Цукерман, Леонид Ригерман и Александр Есенин-Вольпин, Юлиус Телесин и Илья Зильберберг, Илюша Бакштейн и многие другие уже включились в работу помощи тем, кто остался в СССР, кто мучается в тюрьмах, спецпсихобольницах или ходит под ежедневной угрозой ареста. Некоторые из этих людей и в СССР были моими личными друзьями, и уже можно рассказать, как, встречаясь с Юрой Штейном в Москве и будучи сопровождаемы «тихушниками», мы все же сидели за столиком полупустого кафе, и мне передавался очередной номер подпольной «Информационной Хроники» или другие нелегальные материалы. А кагебисты смотрели со стороны. Помню, как на мое замечание:

— Ну, и осмелели же вы здесь, в Москве! — Юра ответил:

— Это только в Москве так можно, но «то, что можно Юпитеру — нельзя быку». Ты еще соблюдай осторожность.

Информация и опыт работы переходили из одной группы в другую, сведения для «Хроник» демократического движения и сионистского «Исхода» сообщались параллельно — дружба связывала людей, одинаково рискующих арестом. Конечно, во всех группах были и люди узких взглядов, требующие раздельной, чисто национальной работы. Но, к счастью, всегда побеждала тенденция к сближению, и Исай Авербух привозил в Одессу «Хронику» демократов, а Галя Ладыженская ездила от нас в Москву, нагруженная сведениями как для «Хроники», так и для «Исхода».

*

Когда я уезжал из СССР, одна простая и добрая соседка по дому, обычная русская женщина, подошла ко мне и сказала:

— Вот, едете вы в другую страну, далеко от нас жить будете. А запомните ли вы, как мы здесь маемся? Запомните ли, что мяса вот уже год как нет? А ведь нам мужей да детей кормить надо! Того нет, этого нет — и так всю жизнь... С работы ведь не домой идешь, а по очередям... набьешь «авоськи», чем достанется, и висишь на подножке автобуса. Ну, а дома тоже не сладко: муж пьет...

Слушал я эту несчастную женщину и видел всю ее жизнь. Ведь не сгущала она краски, а еще о многом умалчивала: о жизни в коммунальной квартире, о том, что негде купить вещи, чтобы одеть детей и себя, о том, как на работе понемногу повышают нормы и снижают оплату, о том, как дорожают продукты и вещи вместо обещанного снижения цен... Все это я знал и без нее — она и не повторяла того, что известно любому ребенку в СССР и чего еще не уяснили себе на свободном Западе многие люди, считающие себя умными и знающими. Я слушал эту женщину и думал: как все же хороши и непритязательны эти мученицы российские! Они тянут лямку повседневной каторги на работе и дома, где их, почти как правило, бьет муж, они воспитывают детей и чудом умудряются кормить семью на мизерную зарплату. И они добры — а это чудо. Чудо — сохранить доброту в этом аду. И я думал — спасение России — в ее женщинах. Их страданиями и тяготами искупается многое. От них родится новое поколение, которое спасет и себя, и их...

*

Я недавно из советских концлагерей, из «четвертого измерения». И совсем недавно из той страны, где царит насилие и произвол. Но я видел там чистых и светлых людей; вместе с движением евреев за человеческое достоинство и выезд на свою историческую родину возникло демократическое движение русских, в среде которого начинал свой путь и известный вам Эдик Кузнецов, пришедший потом к сионизму; добиваются своих прав татары, украинцы, народы Прибалтики... Много ясных голов и честных сердец есть в этой страшной стране.

*

Кончалось одесское лето 1970 года. На морском побережье собрались приехавшие к нам друзья. Здесь были евреи примерно из шести городов, и вместе с одесситами набралось до сотни человек.

В стране уже шли аресты: Ленинград, Рига, Кишинев... Но среди нас еще была Рут Александрович из Риги, впоследствии отсидевшая тюремный срок; Александр Волошин и Гальперин из Кишинева и многие другие, сидящие сейчас в тюрьмах и лагерях СССР.

При свете костра, собравшись в тесный круг, мы пели хором, глядя через море, в сторону Израиля, пели песни своего народа, пели громко!

За спиной у нас, прячась за песчаными буграми, дежурили «тихушники» КГБ. Но мы были объединены идеей, мы были уже в пути на родину, хотя бы в сердцах своих, и пели свой гимн «Надежда»:

Пока бьется сердце хоть одного еврея,

Не умерла надежда на возвращение домой.

Пожелайте же вернуться домой этим ждущим и идущим, этим устремленным; пожелайте свободной жизни всем народам России: ведь они никогда еще не видели свободы.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Человек, вырвавшийся из тюрьмы на волю, — счастлив. Так же счастлив тот, кто оказался после всей жизни в СССР — на Западе!

Но вот проходят первые дни и месяцы новой жизни в свободном мире. И после здравой оценки видишь то, что из СССР разглядеть невозможно: равнодушие благополучных людей к тому, что делается за колючей проволокой границ СССР.

Для тех, кто едет из СССР на Запад устраивать свою личную жизнь, — это не трагедия.

Но если ты помнишь, что на твоем месте, на твоих нарах, в тех камерах, где сидел ты, сейчас (сегодня!) мучаются голодные люди, осужденные на 10-15 лет тюрьмы без всякой вины, — тогда равнодушие свободного мира становится трагедией.

Мои друзья просили меня написать эту книгу. Я согласился с их мнением о том, что необходимы свидетельские показания очевидцев для людей, не знающих ужаса жизни в СССР. Но книгу эту на Западе печатать не хотят: нет издательств, нет переводчиков, желающих издать этот крик ужаса на языках мира, для предупреждения свободной части человечества о грозящей ему реальной опасности коммунистических убийц. Два года прошли со дня окончания книги до ее издания, но лишь на русском и украинском языках — хотя нужна она иностранцам, тем, кто «не ведает, что творит»!

А концлагеря и тюрьмы СССР наполняются новыми жертвами. Открывают новые концлагеря: в Солихарде, в Перми, в Казахстане. Царят старые порядки: голод, цынга и непосильная работа косят истощенных людей. Ежедневно трупы з/к везут к вахтам, дежурный солдат разбивает головы умерших молотком или прожигает их раскаленным в печи штырем, а потом их выбрасывают в тайге на съедение лисицам, медведям, соболям... Солдаты охраны ставят капканы, и есть меха, чтобы продавать на Запад: во всех столицах мира громадные магазины — «Русские меха».

За эти прошедшие два года в несчастной стране арестованы и брошены в ад лагерей еще сотни и тысячи людей, вся вина которых в том, что они думают не так, как правительство.

Они — эти новые жертвы коммунистических палачей — не сделали ничего против этого режима и страны: они только говорили, что не согласны с коммунистами.

Во всем цивилизованном мире это не преступление.

В СССР это самое страшное преступление — инакомыслие.

Я не могу перечислить всех новых жертв, но среди них есть мои друзья. Вторично арестованы: Юрий Шухевич — после 20 лет тюрем еще новые 10 лет лагерей; Петр Якир — после 20 лет тюрем новый арест; Владимир Буковский — третий арест за то, что он довел до сведения свободного мира факт: в СССР здоровых людей бросают бессрочно в сумасшедшие дома только за инакомыслие!

Арестованы вновь Виктор Хаустов и Ирина Белогородская — уже в 1973 году.

Арестованы сотни интеллектуалов Украины и среди них такие герои, как Валентин Мороз, Леонид Плющ, Вячеслав Чорновил, Иван Дзюба, Нина Караванска-Строкатова.

Правда, нужно сказать и о «милосердии» убийц: освобождены из тюрем после 25 лет Екатерина Зарицкая, Владимир Горбовий, Василий Пирус, Галина Дидык. Но муж Е. Зарицкой — мой друг Михаил Сорока — умер после 23 лет тюрем и лагерей. Умерли в лагерях в 1972 г. священник Б. Талантов и совсем молодой Ю. Галансков. А скольких безвестных умерших мы не знаем? Началась за последний год новая волна арестов среди евреев, добивающихся выезда на Родину, в Израиль. Героизм этих людей велик: открытые демонстрации в правительственных учреждениях, письма в свободный мир с разоблачением обмана, царящего в СССР, отказ от службы в армии убийц, растоптавших Венгрию, Польшу, Чехословакию и пытающихся уничтожить Израиль — это лишь скромный перечень дел этих людей, борющихся изо дня в день, людей, выгнанных с работы и учебы, людей, подвергающихся запугиванию, обыскам, арестам.

За это время в СССР правительство ввело рабский налог на людей, желающих выехать в другую страну: от 5 до 30 тысяч должны уплатить люди за свое образование.

Рабство в XX веке. А что делает против этого свободное человечество? Мир беседует с коммунистами, позволяет им бывать на Западе, торгует с ними — делает бизнес на крови растоптанных жертв.

Люди во всех республиках СССР — на Украине, в Белоруссии, на Кавказе, в Эстонии, Латвии, Литве, русские, татары, казахи, туркмены, узбеки, ингуши, чеченцы — все демонстрируют свою ненависть к коммунистам, все открыто высказались, устраивая демонстрации, издавая подпольно свои журналы и бюллетени о преследовании. Русские люди создали на территории СССР ряд антикоммунистических групп и организаций: арестованы за эти два года десятки членов Российско-Христианского Союза во главе с Огурцовым и Садо; арестована большая группа русских офицеров военно-морского флота СССР.

Честные сердцем люди этой страны идут против режима угнетения.

А озверевшие правители — пользуясь покровительственным молчанием Запада и недальновидных политиков — все с большей силой преследуют народ несчастной страны.

Вы, люди, именующие себя верующими и живущие в мире демократии, знаете ли вы, что в СССР сотни тысяч верующих сидят в тюрьмах и лагерях лишь за веру в Бога?

Как можете вы это допускать и спать и есть спокойно? Не хотите заниматься политикой? Но есть знаменитая фраза: «неучастие в политике не освобождает от ее последствий».

Сегодня, сейчас, в эту минуту, когда вы читаете эти строки, в лагерях СССР убивают людей.

Используйте же все средства для помощи погибающим!

Великий мыслитель древности Моисей Бен Маймун сказал:

«Если не я, то кто? И если не сейчас, то когда? И если я только сам для себя, то зачем я?».

1971-1973

Content

Шифрин Авраам Исаакович Четвертое измерение

ВСТУПЛЕНИЕ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава ХIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава ХХIII

Глава ХXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава ХХХII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

ЭПИЛОГ

ПОСЛЕСЛОВИЕ